Владимир Зарвин

ИДЯ СКВОЗЬ ОГОНЬ

Часть первая. ПОГОНЯ

Глава 1

Жарким июльским днем на дороге, ведущей из Кенигсберга в Ливонию, показались двое верховых. Ни одеждой, ни манерой поведения они не выделялись из множества других путников, странствующих по просторам Орденской Пруссии.

Небогатое, но добротно сшитое платье, грубовато сработанная сбруя и мечи в ножнах без украшений придавали им вид мелкопоместных рыцарей, направлявшихся ко двору своего сюзерена.

Но гордая осанка обоих могла служить предметом зависти для большинства окрестных нобилей, в условиях долгого мира утративших былую ловкость и отрастивших пивные животы. Взоры же путников, как и их речи, свидетельствовали об остром и подвижном складе ума.

Волосы одного из молодых людей и бородка, украшавшая его тонкое лицо, отливали медью, другой юноша, белокурый, с холодными светлыми глазами, был гладко выбрит и острижен по Орденской манере.

Появись два таких красавца при дворе какого-нибудь Властителя, к ним наверняка было бы приковано внимание всех местных дам. Но, похоже, отнюдь не любовные мысли занимали разум путников.

— Я рад, что наши Владыки сумели договориться, — произнес один из них, рыжеволосый, — Шведскому Королевству и Ордену давно уже следовало объединить усилия в борьбе с Унией и с Москвой. Жаль только, что сие произошло так поздно…

Как ни горько это сознавать, дорогу нашей дружбе открыла смерть моего отца. Будь он жив, едва ли мы ныне могли бы действовать сообща…

— К чему горевать о прошлом, Ральф? — откликнулся его белокурый спутник. — Нужно смотреть в грядущее. Главное, что вместе наши державы сумеют осуществить то, чего не смогли добиться порознь!

— Нужно лишь следовать единому замыслу, — кивнул, соглашаясь с ним, рыжеволосый нобиль, — тогда мы будем непобедимы. Пока я буду вбивать клин между Польшей и Литвой, вы, Брат Зигфрид, должны позаботиться о том, чтобы Московитам грозила опасность с юга.

Тогда они не посмеют отвести войска от южных границ и не смогут помешать вторжению с севера.

— Я уже позаботился о том, — улыбнулся уголками губ Зигфрид, — в ближайшие месяцы московитам будет не до отдыха. Но для полного успеха дела мне придется съездить на юг и подбросить дров в костры наших союзников!

— Только дров? — усмехнулся Ральф.

— И железа в придачу. За время последних набегов наши друзья израсходовали боевой запас и приуныли…

Моя задача — поднять их дух, а что обрадует татарина больше, чем связка стрел с бронебойными наконечниками?

— И вас не смущает, Зигфрид, что вы используете в борьбе с московитами нехристей? — полюбопытствовал Ральф.

«Враги моих врагов — мои друзья», — вспомнил древнее латинское изречение Зигфрид. — Разве имеет значение, во что верят татары, если они пускают кровь Москве?

Самый опасный недруг истинно христианскому миру — Московская Схизма, и для борьбы с ней хороши все средства. Пусть татары — трижды язычники или магометане, я буду использовать их против Руси!

— Что ж, может, сие и верно! — кивнул ему головой Ральф. — Но постарайтесь не задерживаться на юге. Через месяц ваша помощь мне будет нужна в окрестностях Самбора.

— Для исполнения моей миссии мне хватит и трех недель, — заверил союзника Зигфрид, — вы же поторопитесь с поездкой в Ливонию. Наши друзья уже отыскали человека, который сможет провести к побережью Балтиии шведские корабли.

— Сей человек надежен, ему можно доверять? — поднял на Зигфрида взгляд своих ястребиных глаз швед.

— Ему некуда отступать, как, впрочем, всем нам! — холодно усмехнулся немец. — Владыки Швеции и Ордена дали добро нашим планам и ждут от нас действий!

Сказать по правде, мне самому не верится, что мы наконец вступаем в битву со славянским зверем. Жаль, что Командор Руперт не дожил до сего дня. Он бы порадовался вместе с нами!

— Я слыхивал о Командоре Руперте, — задумчиво проронил, Ральф, — злые языки поговаривали, что он был слаб как мужчина…

— Он был силен как начальник разведки Ордена! — глаза Зигфрида вспыхнули гневом. — А как бойцу ему не было равного!

— Однако это не спасло его от смерти, — печально вздохнул швед, — ему отсек голову в поединке какой-то московит, боярин…

— Бутурлин! — окончил за него, скрипнув зубами, тевтонец. — Я никогда не забуду сие имя! Когда-то я поклялся, что рассчитаюсь с ним за смерть Брата Руперта, и я исполню свою клятву любой ценой!

— Как же вы намерены ему отомстить? — с интересом поднял светлую бровь Ральф. — Убьете в поединке?

— Нет, такой смерти он не заслуживает, — мечтательно прикрыл глаза веками Слуга Ордена, — лишь самая мучительная гибель московита удовлетворит мою жажду мщения!

Я встречусь с ним, рано или поздно. И, как подсказывает мне чутье, ждать мне осталось недолго…

Пусть же Бутурлин радуется своим последним дням. Ибо, когда мы сойдемся лицом к лицу, я распахну пред ним врата Ада!

Глава 2

Привстав на стременах, Дмитрий Бутурлин окинул взором окрестности. Сухая ковыльная степь, раскинувшаяся на многие версты вокруг, дышала зноем и отчуждением.

Казалось, человеческое существо было лишним в этом мире выгоревшей травы и растрескавшейся глины, полосы коей напоминали о том, что весной здесь журчали ручьи.

Жаркое солнце иссушило источники воды, и вместе с ней из степи ушла жизнь. Лишь не нуждающиеся во влаге насекомые торжествовали победу над сушью, наполняя заросли ковыля однообразным стрекотанием.

Дмитрий не в первый раз взбирался на холмы в надежде увидеть с них подобие человеческого жилья или стана. Но все было тщетно. На необъятной равнине он был единственным мыслящим существом, посмевшим бросить вызов Великой Степи…

…По весне, когда зажили раны боярина, Великий Князь Иван дал ему новую службу. С недавних пор южные пределы Московского Княжества стал тревожить набегами хан Валибей, снискавший славу дерзкого и безжалостного воителя.

Сам из рода Чингизидов, он не подчинялся ни Казанскому, ни Астраханскому Ханству и действовал без их поддержки, на свой страх и риск. Но покровители у него все же имелись.

Некая тайная сила проявляла заботу о том, чтобы набежчики Валибея не нуждались в боеприпасах. И этой силой не могли быть ни турки, ни татары.

Самым страшным оружием, от которого врагов не спасали щиты и доспехи, людям Валибея служили бронебойные стрелы. Выпущенные из тюркского лука, они пробивали с расстояния в сто шагов пластинчатый панцирь, не говоря уже о кольчуге.

Ковали эти стрелы не степные мастера. Хотя безвестный кузнец придал их наконечникам азиатские черты, сам металл, светлый и необычайно твердый, имел явно германское происхождение.

Дмитрию не раз приходилось иметь дело со смертоносными изделиями немецких оружейников, и он мог безошибочно отличить работу кенигсбергской кузницы от прочих поделок.

Едва в руки боярину попала одна из трофейных стрел степняков, он понял, что судьба уготовила ему встречу со старым, испытанным врагом.

Издыхающий Тевтонский Орден уже не мог сам наносить удары Руси, но всеми силами старался натравить на нее соседей. И, похоже, Братству Девы Марии было все равно, кому из врагов Московии посылать помощь.

Ненависть Ордена к московитам была так велика, что он готов был снабжать оружием даже силы, пребывавшие с католическим миром в состоянии войны.

Сия новость всерьез озадачила Бутурлина. По велению Князя, чтобы проекратить набеги, он должен был выследить посланника Ордена, привозящего зброю татарам, и положить конец его поставкам.

Задача была, не из легких. Для ее осуществления Дмитрию пришлось собрать отряд воинов, владеющих навыками кочевой жизни, и с ним отправиться на поиски тайных тевтонских троп.

Но три месяца, проведенные в степи, не принесли боярину успеха. Бутурлин дважды настигал злокозненного немца, но тому оба раза удавалось избежать расплаты. Татары дорожили своим поставщиком оружия и старательно оберегали его.

В первой же стычке с воинством Валибея, сопровождавшим тевтонский обоз, полегла треть московского отряда, во второй раз степняки сами заманили московитов в западню, выслав им навстречу ложный караван.

Увидев почти незащищенный обоз, идущий по равнине, Дмитрий сразу же учуял подвох, но, поскольку нигде поблизости не было места, где татары могли устроить засаду, решился напасть на врага.

Перебив обозную охрану, люди Бутурлина захватили караван без потерь, однако не нашли в нем оружия. Вместо стрел и мечей татары везли куда-то запасы питьевой воды и провизии.

Измотанные жаждой и голодом, московиты восприняли это как дар судьбы и радостно набросились на добычу. Напрасно Дмитрий увещевал своих дворян не есть и не пить ничего из татарского провианта.

Ратники не решались прекословить ему, глядя в глаза, но стоило боярину отвернуться, в сей же миг припадали к трофейному меху с водой или забрасывали в рот пригоршню найденного в обозе изюма.

Беда не заставила себя долго ждать. К вечеру отряд Бутурлина прекратил свое существование. Те из его людей, что еще не были мертвы, корчились на земле от невыносимой боли.

Предчувствие не обмануло боярина. И вода, и пища в караване были отравлены врагом. Так Дмитрий вновь остался один на один с безжалостной степью.

Здравый смысл твердил, что нужно повернуть назад, но совесть не позволяла боярину предстать пред Государем, не исполнив его наказа. Он не сумел обезвредить врага, потерял доверившихся ему людей…

…Дмитрию осталось лишь с честью умереть. Уже третьи сутки он в одиночестве ехал на восток, туда, где в туманных далях скрылось воинство Валибея. В сознании Бутурлина родился замысел, казавшийся ему самому безумным. Но именно это безумие дарило боярину надежду на встречу с тевтонским врагом.

Для осуществления сей задумки Дмитрий должен был угодить в плен к степнякам. Он знал, тевтонец не откажет себе в удовольствии лично расправиться с убийцей фон Велля, и когда он приблизится к пленнику, Бутурлин отплатит недругу за все его грехи.

Он еще не знал, как осуществить задуманное, но верил, что Господь не оставит его без подмоги. И лишь одна мысль терзала душу боярина, наполняя сердце неизъяснимой болью, — мысль об Эвелине…

…Тогда, в январе, они виделись в последний раз. К вечеру у Дмитрия открылась рана, нанесенная немецким мечом, и он вновь слег. А поутру Польский Король отправился в Краков и увез с собой княжну, не дав ей даже проститься с любимым.

Встреча на замковой стене, так много обещавшая им обоим, закончилась ничем. До степного похода Бутурлин еще верил в то, что им с Эвой удастся встретиться вновь, но события последних дней убили эту надежду…

…Сухим языком боярин провел по растрескавшимся губам. Его мучила жажда, но воды в походной фляге оставалось совсем мало, и Дмитрий решил приберечь ее до того часа, когда терпеть зной станет невмоготу.

Безжалостное солнце выжигало лучами степь, над горизонтом стояло зыбкое марево. Сердце Бутурлина екнуло в груди, когда в колеблющихся потоках раскаленного воздуха возникли три призрачных конных силуэта.

Вначале Дмитрию почудилось, что ему явились духи степи, но спустя мгновение он понял, что не грезит. Всадники, скачущие навстречу московиту, были сотканы из плоти и крови.

Вскоре они приблизились настолько, что боярин смог их как следует, рассмотреть. Оружие и сбруя верховых едва ли отличались от тех, коими пользовались все населяющие степь народы.

Плосковерхие шлемы-мисюры, круглые татарские щиты за спинами, и кривые сабли на поясах могли принадлежать любому из тюркских племен. Вполне по-татарски выглядели и короткие вычурно изогнутые луки, которые конники извлекли из саадаков, едва приметив Бутурлина.

Но пускать в боярина стрелы они не спешили. Одинокий всадник не внушал жителям степей, опасений, и они решили подойти к нему поближе.

В облике степняков было нечто, подсказывающее Дмитрию, что это не татары. И крымчаки-ногайцы, и их волжские собратья носили бороды, у этих же молодцов лица украшали лишь длинные вислые усы, спускавшиеся ниже подбородка. Они напоминали Бутурлину, о человеке, коего он за прошедшие полгода разлуки не раз вспоминал с теплотой.

И он не обманулся, в догадках. Осадив коней в десятке шагов от боярина, всадники остановились, пристально разглядывая его из-под своих нехитрых шлемов.

— Кто будешь?! — сурово обратился к Бутурлину средний всадник на речи, выдававшей в нем приднепровского казака. — Отвечай немедля!

— Сами кто будете? — вопросил их в ответ Дмитрий. — Не иначе как Вольные Люди?

Жители степи переглянулись между собой. Похоже, они не ждали встретить здесь человека, ведавшего, как именуют себя жители казачьей Украины.

— Мы-то Вольные Люди, — усмехнулся, помолчав, другой казак, — а ты что за, птица? Судя по говору, московит…

— Стольник Великого Московского Князя, боярин Бутурлин, — отчеканил Дмитрий. — Устроит такой ответ?

— Устроит, — погладил усы третий казак, к седлу коего была привешена огромная секира. — И что делает в сих краях посланник Москвы?

— Ищу двоих людей. Врага и друга. Друга, чтобы обнять, врага — чтобы покарать, за его злодеяния.

— Вот как! — крякнул с напускной веселостью казак, вступивший в разговор первым. — Ну, положим, врагов в степи отыскать не трудно, а вот друга…

— И кто, твой приятель, боярин? — усмехнулся здоровяк с секирой. — Быть может, мы его знаем?

— Может, и знаете, — в тон ему ответил Дмитрий, — слыхивали о Петре по прозвищу Газда?

— Ты знаком с Газдой? — подался вперед второй из казаков. — Хотелось бы знать, откуда…

— Долго рассказывать, — мотнул головой Бутурлин, — но уверен, что он тоже будет рад меня видеть.

— А ты, верно, ищешь его, чтобы обнять? — усомнился в словах Дмитрия первый казак. — В коем это веке московские бояре водили дружбу с Вольными Людьми?

— Сие легко проверить, — подмигнул ему здоровяк, с секирой, — боярин говорит, что знается с Газдой? Что ж, поглядим, знает ли Газда его!

Глава 3

С юных лет супруга Польского Государя Яна Альбрехта, Ядвига, заслуженно слыла красавицей. Природа наделила ее гордым взором и статью, достойными Королевы, безупречными чертами лица и молочной белизной кожи, еще более дивной оттого, что глаза и волосы Владычицы были темными.

С возрастом, красота Ядвиги стала блекнуть, но ни увядание молодости, ни груз державных забот не нарушили ее царственной осанки и не погасили во взгляде огня, заставлявшего, как и прежде, трепетать сердца заезжих менестрелей.

Не только внешность Королевы привлекала к ней внимание окружающих. Ядвига была от природы любознательна и легко постигала науки, коим в те времена обучали девушек из знатных семей.

В державных делах она разбиралась не хуже своего супруга, а клубки придворных интриг распутывала с искусством, которому завидовал сам глава Королевской Канцелярии, Князь Сапега.

Посему, отправляясь в поход против турок, Ян Альбрехт был уверен, что оставляет Королевство в надежных руках. Знал он, что жена не подведет его и в другом важном деле, порученном ей Польским Властелином перед отъездом на юг.

С января сего года в Краковском замке проживала дочь Князя Жигмонта Корибута, павшего в схватке с врагами, юная Эвелина. По истечении траурного срока Король рассчитывал выдать девушку замуж за одного из своих родственников.

Но княжну еще требовалось склонить к мысли о замужестве, и эту миссию монарх возложил на Королеву. Мудрость и такт супруги внушали Яну Альбрехту уверенность, что она справится с задачей.

Однако дать поручение было проще, чем исполнить его, и Ядвига поняла это в первой же беседе с княжной. Девушка была влюблена в московского боярина, спасшего ей жизнь, и грезила лишь о встрече с ним.

Попытки Владычицы отвлечь Эвелину от мыслей о московите ни к чему не приводили. Стоило Королеве заговорить с Эвой о грядущем браке или посоветовать ей обратить внимание на кого-нибудь из родичей Королевской Фамилии, княжна сникала.

Она становилась неразговорчивой, печальной и уходила от бесед о замужестве, ссылаясь на то, что ее траур по отцу еще не закончен. Но вечно так продолжаться не могло, это было ясно и Королеве, и княжне.

Так или иначе, им предстояло вернуться к теме грядущего Эвелины, и Владычица не торопила события, ожидая завершения срока жалобы. Оно должно было положить конец уверткам княжны, лишив ее аргумента, с помощью коего она избегала разговоров о браке.

Но окончание траура едва ли изменило настроения дочери Корибута. Когда Эвелина вновь предстала глазам Польской Владычицы, на ней было надето то же черное платье, в коем она полгода назад появилась при Краковском дворе.

— Сегодня вышел срок твоей жалобы, дитя, — с мягким укором произнесла Ядвига, — почему ты до сих пор в трауре?

— Простите, Государыня, — опустила взор княжна, — я привыкла к сему платью, и мне в нем…

— Удобно? — закончила за нее фразу Королева. — Есть смысл привыкать к добрым вещам, а от дурных привычек нужно избавляться. Нельзя все время жить прошлой болью, дитя, пора обратить свой взор в грядущее…

Когда ты, поймешь, что траурное платье не приросло к твоей плоти, для тебя наступит иная жизнь. И, поверь моему опыту, в ней будет много радостного и приятного…

Эвелина напряженно молчала, склонив голову перед своей госпожой, и Ядвига поняла, что время разговоров о замужестве еще не пришло.

— Я знаю, что тебя смущает на самом, деле, — тем не менее, решилась она продолжить беседу, — ты не можешь забыть московского боярина, спасшего твою жизнь. Тебе даже кажется, что ты его любишь…

Что ж, я не прошу вырывать его из сердца, да и не знаю, решишься ли ты на это сама в ближайшее время. Но советую, дитя, оглядеться по сторонам. В Кракове ныне собралось немало знатных юношей, каждый из которых способен составить тебе достойную партию в браке.

Законы Унии таковы, что вотчинные имения передаются лишь по мужской линии. После гибели твоего отца и брата Государь будет вынужден отдать владения Корибутов одному из Князей, связанных с вами кровными узами.

В свою очередь, Королевская Фамилия считает своим долгом устроить твое будущее, дав тебе достойного мужа. Однако ни Государь, ни я не хотим отдавать тебя замуж силой. Ты сама должна выбрать себе супруга по сердцу…

— Я уже выбрала, Государыня! — подняла глаза на Владычицу Эвелина. — Лишь один мужчина способен дать мне счастье в браке — Дмитрий Бутурлин! Почему я не могу соединить с ним свою жизнь?

— Потому что он проживает в иной державе и служит иному Властителю, — невозмутимо ответила Королева, — а еще потому, что Князь Жигмонт оставил тебе изрядное наследство в виде земельных владений. Если ты соединишься с московитом брачными узами, земли, купленные для тебя отцом, отойдут в его собственность.

Подумай сама, на что сие будет похоже, если один из уделов Унии станет принадлежать чужеземцу, к тому же, схизматику-московиту?

Едва ли Государь согласится с твоим выбором, да и я не смогу его поддержать, — вздохнула Королева, — уразумей, дитя, монархи радеют, в первую очередь, о благе державы, а уж потом о чувствах своих подданных!

— Государыня, если дело в моем наследстве, то я готова отречься от него в пользу сродной сестры, — ответила Владычице Эвелина, — я уже сказывала о том Государю!

— Это весьма благородно с твоей стороны, — кивнула Ядвига, — да только мы с Государем не готовы обречь тебя на прозябание в нищете!

— Дмитрий не нищий, — вступилась за возлюбленного княжна, — у него есть вотчина, терем…

— И ты, привыкшая к роскоши, сможешь жить в бревенчатом срубе? — губы Владычицы скривились, в болезненной гримасе. — Есть, пить из деревянной посуды? Опомнись, княжна, ты просто не ведаешь о том, что тебя ждет!

— Я готова ко всему! — бесстрашно воскликнула Эвелина. — Главное — быть рядом с любимым, а к деревянной посуде я уж как-нибудь привыкну…

— Довольно! — прервала ее, гневно сверкнув глазами, Королева. — Я вижу, ты большая мастерица прекословить!..

Впрочем, тебя можно понять, — вовремя спохватилась она, — раны твоей души еще не затянулись, а я невольно их разбередила…

Что ж, мы вернемся к сему разговору позднее, когда твое сердце излечится от скорби. А сейчас я бы хотела поговорить с тобой о других вещах. Скажи, как тебе живется при дворе? Все ли тебя, устраивает?

— Да, Государыня, — покорно кивнула Владычице, Эвелина, — ко мне, прекрасно относятся, я всем довольна…

— Тогда у тебя будет еще один повод для радости, — улыбнулась Ядвига, — сегодня из Варшавы возвращается моя дочь, и твоя подруга Эльжбета, о чем мне сообщил, незадолго до твоего прихода, гонец.

— Эльжбета возвращается в Краков? — просияла юная княжна. — Господи, как же я соскучилась по ней!

— Иди же, встречай ее, — обрадовалась возможности завершить неприятный разговор Владычица, — надеюсь, вам с Королевной будет о чем поговорить!

* * *

Она оказалась права. Эльжбета была единственным человеком, с коим юная княжна могла говорить по душам. С Королевной Эвелину связывали детская дружба и воспоминание о тех временах, когда монаршая чета приезжала в гости к ее родителям.

Изрядную часть владений Корибутов составляли леса, полные дичи, и Польский Государь большую часть времени охотился там с отцом Эвы на лосей и кабанов.

Королева же проводила досуг в общении с княгиней Корибут, в то время как их дочери обменивались мечтами о грядущем.

Несмотря на свой высокий титул, Эльжбета не была заносчива и никогда не смотрела на подругу свысока. Эва могла доверять ей свои детские тайны, зная, что принцесса не поднимет ее на смех и никому не расскажет о ее переживаниях.

Княжна также умела быть благодарной и свято хранила в душе откровения Королевны. Прошедшие годы не ослабили ни привязанности девушек друг к другу, ни чувства доверия, связывавшего их во времена детства.

Посему, узнав о возвращении Эльжбеты из Варшавы, Эвелина поспешила увидеться с ней. Подруги обнялись, как в прежние годы, и укрылись в парковой беседке, чтобы поведать друг другу обо всем, произошедшем с ними за месяцы расставания.

— Как же я ждала нашей встречи! — с радостной улыбкой сообщила Эвелине Королевна. — Представь, целых три месяца я жила в замке своей тети, где не было ни игр, ни забав, ни даже приличной охоты!

— Чем же ты тогда занималась? — полюбопытствовала у подруги Эвелина.

— Да так, всем понемногу! — поморщилась Эльжбета. — Ты же знаешь мою тетю Беату. Целый день ее слух услаждают сладкоголосые менестрели, поэты.

У меня до сих пор звучат в ушах их песнопения, звуки арф и лютней. И как тетя все это выдерживает, ума не приложу. Она даже устроила песенное состязание, этакий музыкальный турнир!

— И много там было достойных сказителей? — вопросила Эвелина.

— Достойных певцов как раз было немного, да и новых баллад тоже. Те, что я слышала, по большей части стары, как мир. Я их помню еще с детства. Тетушка живет воспоминаниями своей юности и ничего в жизни не хочет менять.

Балы при ее дворе тоже нечасты. Из-за подагры она хромает и не может без зависти смотреть, как танцуют другие. Вообще-то, она добрая женщина, искренне любит меня, но мне отчего-то душно в ее присутствии.

Я никак не могла дождаться, когда закончится мой визит вежливости и я смогу вернуться к тебе, в Краков! Но на сей раз тетя меня удивила, решив последовать за мной к королевскому двору, так что через неделю я вновь смогу лицезреть ее в столице!..

Ну да хватит о тете Беате! Давай поговорим о тебе. Сегодня вышел срок жалобы, почему же ты до сих пор носишь траур?

— А разве в моей жизни что-нибудь изменилось? — грустно улыбнулась княжна. — Отец погиб, возлюбленный далеко, от него нет вестей. Я не знаю, где он, что с ним…

А Государыня хочет, чтобы я выбрала себе мужа, из шляхетской знати. Как мне убедить ее, что мне не нужен никто, кроме Дмитрия!

— Что ж, тебе и впрямь нелегко! — сочувственно вздохнула Эльжбета. — Но и матушку я тоже могу понять. Она хочет устроить наилучшим образом, твою жизнь и не верит, что ты будешь счастлива с бедным боярином.

Сказать честно, мне и самой с трудом в это верится. Я бы еще поняла твои чувства, будь Дмитрий подобен красотой, юноше из Самбора, навещавшему тебя в конце зимы. Но как можно влюбиться в косолапого варвара с лицом, иссеченным оспой?

— Он — не косолапый варвар! — обиделась за Дмитрия, Эвелина. — Его стати и умению говорить могут позавидовать многие из отпрысков наших магнатов!

— Ты хочешь сказать, что слухи о нем — ложь, распускаемая врагами? Что на нем нет, следов оспы?

— Отчего же, есть, — вынужденно согласилась с подругой княжна, — но когда он смотрит мне в глаза, я их не вижу…

— Как так? — изумилась Эльжбета. — Он наводит на тебя морок?

— Нет, не наводит… — попыталась объяснить свои чувства подруге Эвелина. — Просто в нем есть то, чего нет в других. Он — истинный…

— Не понимаю, что ты хочешь сказать… — удрученно покачала головой Королевна. — Что значит «истинный»?

— Такой, какой есть, без притворства, желания казаться лучше, чем он на самом деле. Да ему это и не нужно. Он храбр, честен, благороден, как истинный рыцарь.

А еще он любит меня, а не мое приданое, в отличие, от сыновей наших магнатов. Скажи, согласился бы кто-нибудь из них взять меня в жены, если бы я лишилась титула и наследства?

Дмитрий мне никогда не солжет, не предаст, я знаю это. Посему я готова, жить с ним, в деревянном срубе под соломой или в пещере. Когда он подле, мне отрадно везде…

— Знаешь, я начинаю тебе завидовать, — по-доброму улыбнулась принцесса, — о подобной любви, можно лишь мечтать…

Боюсь, в моей жизни, такого чувства не будет. Да и к чему влюбляться, когда родители все равно выдадут меня замуж за того, за кого сочтут нужным!

Нынче мне прочат в женихи датского принца Вальдемара. Говорят, он умен и хорош собой, но мне бы не хотелось уезжать с ним в промозглую, сырую Данию. Там всю зиму с моря дует студеный ветер и небо темно от туч. Еще поговаривают, что Эльсинор — главный замок Датских Королей, — полон призраков, допекающих по ночам своим здравствующим потомкам.

А когда на море поднимается шторм и волны бьют в берег, замок вздрагивает и стонет, словно живое существо…

Нет, такое замужество не по мне! Куда лучше стать женой какого-нибудь итальянского принца. В Италии почти не бывает снега. Сладкие фрукты и вина, теплое море, цветы, горы, покрытые лесом…

Скажи, что может быть лучше?!

Кареглазая, темноволосая Эльжбета сама больше походила на итальянку, чем на польку, и Эве подумалось, что далекая южная страна и впрямь пришлась бы ее подруге по вкусу.

— Но если между тобой и принцем не будет любви, сможешь ли ты наслаждаться всеми этими красотами? — решилась она все же возразить Королевне. — Не знаю, как ты, я бы не смогла…

— Потому что ты истинно любишь своего московского медведя, — в глазах принцессы промелькнула затаенная грусть, — и, возможно, даже соединишься с ним…

Мне такая любовь не светит. Матушка меня наставляет, что королевская дочь должна думать о благе государства, а не о чувствах. А может, без любви и вправду легче?..

Но я все равно буду мечтать об Италии, ведь там так солнечно и тепло! А что хорошего в Эльсинорском замке, где завывают ветры, а по ночам из стены выходит дух прадедушки твоего мужа, чтобы пощекотать тебе пятки?

Дайте мне Италию, а без любви я уж как-нибудь проживу!

— Не говори так, ты гораздо лучше, чем хочешь казаться! — смутилась от ее слов Эвелина. — Я верю, и в твоей жизни будет большая любовь!

— Да будет так, ибо на малую любовь я не согласна! — рассмеялась Королевна. — Впрочем, мы можем опоздать к обеду, и Государыня-Матушка станет на нас сердиться. Ты же не откажешься разделить с нами трапезу в честь моего возвращения в Краков?

— Конечно же, не откажусь! — улыбнулась Эвелина.

— Тогда побежали! — предложила Эльжбета. — Помнишь, как мы в детстве бегали наперегонки? Спорим, что я тебя обгоню?

— Это мы, еще поглядим! — прониклась задором подруги дочь Корибута.

И, приподняв до щиколоток длинные подолы платьев, девушки понеслись через парк, к раскрытым воротам замка.

Глава 4

По улицам портового города Данцига шел, прихрамывая, долговязый, худой человек. Внешность его, если не считать высокого роста, была вполне заурядна.

Горбоносое лицо путника, с запавшими щеками и обрамленное рыжей бородой, без усов, вряд ли кто-нибудь решился бы назвать красивым.

Не украшали его также плешь на макушке и настороженный взгляд глубоко посаженных, серых глаз.

Добротная, неброская одежда, теплый бурый плащ, и высокие башмаки выдавали в путнике скандинава, однако едва ли могли поведать о его роде занятий. Так мог одеваться датский ремесленник, мореход или купец, каких тогда немало приезжало по делам в Данциг, и встречные прохожие равнодушно проходили мимо, не задерживая на нем взгляда.

Похоже, это устраивало датчанина, во всяком случае, он вел себя, как человек, не желающий привлекать к себе внимание других.

Но за ним шли люди, коих не могли обмануть ни скромное платье, ни хромота. Они точно знали, по чьим следам идут, и не оставляли путнику шанса ускользнуть от преследования.

Миновав городскую площадь, датчанин повернул на тихую, малолюдную улочку. Подойдя к дверям одного из домов, он достал из кошелька ключ и отпер им дверь.

— Бог в помощь, Харальд! — раздался у него за спиной незнакомый голос. — Привет тебе от Руперта фон Велля!

Обернувшись, скандинав увидел три рослые фигуры в дорожных плащах, появившиеся словно из-под земли. Две другие фигуры в плащах маячили с обеих сторон улицы, отрезая ему дорогу к бегству.

— Командор Руперт мертв… — процедил Долговязый сквозь зубы.

— Но дело его живо! — сообщил ему, улыбаясь, старший из незнакомцев, красивый молодой человек с рыжей бородкой. — И тебе предстоит продолжать его вместе с нами!

Долговязый потянулся рукой к поясу, на котором висел длинный нож, но рыжебородый и его спутники опередили его, схватившись за собственные мечи.

— Я хотел лишь спрятать ключ, — хрипло произнес датчанин. — Что вам нужно от меня, во имя Пресвятой Девы?

— Об этом мы поговорим у тебя дома, — кивнул ему незваный гость. — Примешь на постой. нашу скромную компанию?

— Что ж, проходите, — тяжко вздохнул Долговязый, — не каждый день ко мне приходят гости с того света!..

* * *

Датчанин Харальд Магнуссен когда-то был морским разбойником, с ордой таких же, как он, головорезов совершавшим набеги на богатые приморские города северной Германии.

Не брезговали пираты и торговыми судами, курсировавшими по Балтике между берегами Скандинавии и восточным Ливонским побережьем.

Вольным добытчикам было все равно, кого грабить — немецкую торговую Ганзу, Ливонский Орден или своих вчерашних соотечественников-датчан.

Так же безразличны были они к сословной и племенной принадлежности тех, кого принимали, в свои ряды. Разорившиеся рыцари, промышлявшие и на суше, разбоем, клейменые каторжники, воры и беглые холопы находили приют в рядах воинства, бороздившего в поисках добычи воды Северного и Балтийского морей.

Прежние громкие титулы здесь ничего не значили, как, впрочем, и рабские цепи. Ценились лишь отвага, смекалка и умение владеть оружием. При наличии этих трех качеств, любой бедняк мог стать не только бойцом, но даже командиром абордажного отряда. Вскоре, кроме датчан, в Братстве появилось немало шведов, немцев и поморских славян, бежавших от ливонского гнета.

База пиратов, как называли они свое главное место стоянки, располагалась на острове Готланд, вблизи основных морских путей, проходивших по Северному Морю. Со временем пиратское поселение на бесплодном Готланде разрослось до размеров небольшого городка, обнесенного земляными валами и частоколом.

Как во всяком городе, здесь появились ремесленники и торговцы, под защитой его стен выстроили свои лачуги рыбаки и корабельщики, чинившие потрепанные в битвах суда.

Многие из тех, кто бежал на Готланд от феодальных притеснений, привозили с собой жен и детей. Очень скоро над безлюдным некогда островом, где слышны были лишь крики чаек, зазвучали детский смех и песни женщин, провожающих мужей в походы.

Обзавелся на Готланде семьей и Харальд. У рослого славянина-помора из Ливонии была пригожая дочь, полюбившаяся Магнуссену с первого взгляда. Обычно прижимистый и бережливый, Харальд не стал на сей раз скупиться и бросил к ногам своей избранницы лучшее из того, что ему удалось добыть за годы грабежей и набегов.

Сундучок с серебряными украшениями и меховая накидка из черно-бурых лис, отнятые Харальдом у какой-то знатной госпожи, путешествовавшей морем, растрогали отца девушки, и он без колебаний вложил руку дочери в грубую ладонь пирата.

Впрочем, он бы и не смог поступить по-иному. Харальд, чей настырный и неуступчивый нрав, был на Готланде притчей во языцех, не оставил бы его в покое, пока не добился бы своего.

Что до самой девушки, то она пошла под венец без особой радости, но и без сожаления. Ее первый, искренне любимый жених, погиб во время волнений в Ливонии от рук немецких солдат. Магнуссен же был для нее просто одним из пиратов, слонявшихся по Готланду, не лучше, но и не хуже других.

Повенчал их в длинной бревенчатой избе, именуемой Домом Божьим, бродячий проповедник, попавший на остров вместе с корабельными мастерами и клятвенно заверивший пиратскую общину, что у него есть право отправлять церковную службу.

Разница в возрасте и отсутствие любви к Харальду не помешали юной красавице стать хорошей женой, а затем и матерью. Через год у них родился мальчик, коего Магнуссен в честь своего деда назвал Олафом, еще через три года — второй сын, малыш Строри.

Славянское имя супруги Гражина Харальд не любил, считая его неблагозвучным, и по-домашнему звал ее Хельгой. Она была достаточно умна, чтобы не обижаться, на подобные вещи, и последующие десять лет ничто не омрачало их семейной жизни.

За это время изменения произошли не только в их семье, но и в самой пиратской колонии. Во время набега был тяжело ранен и вскоре скончался один из ее отцов-основателей, бессменный последние четверть века вожак — седой Борк Ютланд.

Скорбь, охватившая островное поселение, была воистину всенародной. Ни одному князю, ни одному королю почести не оказывались столь искренне, как некоронованному правителю Готланда. Но островитяне не привыкли падать духом. Место Борка вскоре занял новый вождь — молодой и рьяный Клаус Штертебеккер.

Об этом парне на Готланде бродили противоречивые слухи, сходившиеся лишь на том, что его родиной был Кельн. Одни утверждали, что он — младший сын бедного рыцаря, лишенный права на наследство, другие — что выходец из купеческой семьи, разоренный предприимчивыми родственниками.

Поговаривали, что он монашествовал, но за какие-то проступки был изгнан из обители, служил солдатом, разбойничал на суше, пока земля не стала гореть у него под ногами.

Сплетничали даже, что прежде чем податься на Готланд, Штертебеккер со своим отрядом какое-то время служил Датской Короне, охраняя побережье Дании от чужих пиратов, и делясь добытым в походах золотом с Владыками Королевства.

Но слухи так и остались слухами. Храбрецов, смеющих открыто утверждать, что Клаус когда-то сам боролся с пиратами, на Готланде было, немного. Если таковые и находились, то Штертебеккер всегда мог укоротить им язык мечом в поединке чести. А по искусству владения им Клаусу на острове не было равного.

Поначалу Готланд не слишком радушно встретил Клауса и его дружину, но после первого набега с его участием понял, что сделал весьма ценное приобретение.

Безудержно храбрый в бою, он, при необходимости, умел быть осторожным, чуя опасность, умудрялся сам ускользать от нее и уводить из-под удара идущих с ним людей.

Благодаря осмотрительности и умению думать на несколько ходов вперед, двадцатипятилетний красавец быстро выдвинулся из числа командиров абордажных команд, войдя в совет старейшин Готланда наравне с пиратами, по возрасту годившимися ему в отцы.

Вскоре он стал правой рукой Борка Ютланда, советовавшегося с ним по многим вопросам, а затем и его зятем. Лишь однажды старый Борк, ослепленный близостью обильной добычи, не внял его предостережению и вышел в море, чтобы перехватить ганзейский ког с грузом вина и пряностей.

Как и предполагал Клаус, это была ловушка. Следом за когом шел военный корабль с бомбардами на борту. Первое же выпущенное им ядро снесло пиратскому паруснику грот-мачту, обломок которой вонзился Борку в глаз, дойдя почти до мозга.

О том, чтобы идти на абордаж, не могло быть и речи. Используя уцелевшие паруса, Штертебеккер чудом увел корабль тестя из-под обстрела и скрылся в спасительном тумане. Через два дня Борк, не приходя в себя, умер, а зять стал его преемником, унаследовав право старшинства в совете поселения.

Вот тут-то Клаус и показал, на что способен. Он достойно отплатил Ганзе за гибель тестя, обрушившись на порты и суда Торгового Союза серией дерзких, стремительных, как степной пожар, набегов.

В одно мгновение во всех портах Ганзы запылали склады с товаром, словно скирды сена, вспыхнули стоящие на рейде корабли. Пушечный парусник, погубивший старого Борка, — краса и гордость Ганзы, — взлетел на воздух тучей горящих досок, взорванный людьми Штертебеккера.

Вербуя своих сторонников, Клаус не скупился на средства, и в каждом портовом городе у него были осведомители, вовремя предупреждавшие пиратского вождя о засаде, а если было нужно, сами устраивавшие взрывы и поджоги.

Это позволяло Штертебеккеру действовать у Ганзы под носом, появляться словно из пустоты и так же стремительно исчезать, оставляя за собой лишь трупы да пепелища. Со стороны его лихость могла казаться проявлением безумия, но на самом деле за всеми деяниями Клауса стоял точный расчет.

Пораженная дерзостью пиратских рейдов, Ганза на какое-то время растерялась, с безмолвным ужасом ожидая нового удара. Но ее оцепенение было недолгим. Окрыленный успехами, Клаус утратил осторожность, и это стало началом его конца.

Придя в себя от потрясения, Ганза начала охоту за сторонниками Штертебеккера во всех портовых городах. Осведомители пиратского вождя были выловлены и перебиты, а единственный уцелевший, чтобы спасти свою жизнь, вынужденно отправил Клаусу ложные сведения о том, где и когда можно будет захватить ганзейское судно с ценным грузом.

Стоит ли говорить, что в месте, о котором говорилось в послании, корабль Клауса угодил в западню и был обстрелян сразу с двух парусников Торгового Союза? Харальд навсегда запомнил день, когда его посудина оказалась под перекрестным огнем вражеских орудий.

Тогда ливень стрел и град каменных ядер перебил добрую треть корабельной команды. Но бог все еще любил молодого пиратского вожака и помог ему ретироваться с поля боя. Клаус вернулся на Готланд залечивать раны, впервые без победы и добычи. Недобрым молчанием встретила его островная община.

Жители Готланда умели проигрывать, но на сей раз горечь поражения пала им на плечи слишком тяжким грузом и отняла способность трезво мыслить.

На общем собрании глав пиратских кланов Штертебеккера не ругал лишь ленивый. Прежние заслуги молодого пиратского вождя были мигом забыты, теперь ему припоминали лишь просчеты да старые обиды.

Потерять треть экипажа, сплошь набранного из лучших бойцов и мореходов, позволить ганзейским пушкарям изувечить флагманский парусник Общины — такая честь выпадала далеко не каждому капитану.

Клаус и сам успел понять, что перегнул палку со своей дерзостью, но отступать было поздно: никто бы не принял его покаяния, да и каяться было не перед кем. Те, кого он некогда отодвинул в тень, теперь жаждали лишить его власти, а если представится случай, то пустить по доске.

Над Штертебеккером нависла угроза разжалования, однако низложить его пираты не успели. В самый разгар судилища со сторожевой вышки острова тревожно завыл Большой Рог — вестник идущей с моря беды.

Высыпав из длинной избы, где они только что обвиняли Клауса во всех смертных грехах, предводители кланов увидели то, что никак не прибавило им веселья. От горизонта к острову шли цепью огромные серые корабли, над многими из которых хищными драконьими языками развевались ганзейские флаги.

Случилось то, что должно было, рано или поздно, произойти. Пока Штертебеккер громил суда и порты Торгового Союза, его вожди тоже не сидели сложа руки. Они собирали силы, дабы покарать дерзких островитян за набеги, и вот теперь для Готланда наступил час расплаты.

Ганза и раньше снаряжала карательные походы против острова, но всякий раз Клаус узнавал от своих осведомителей о планах врага, и жители Готланда успевали подготовиться к битве. Как правило, они сами выходили в море и, не давая противнику подойти к острову, первыми наносили удар.

Но теперь люди, оповещавшие Штертебеккера об опасности, были мертвы, и сообщить Клаусу о готовящемся нападении было некому. Впрочем, если бы даже ему были известны намерения врага, это бы мало что изменило.

Выступить против подошедшей к острову армады на трех парусниках, из коих один получил повреждения в недавней битве, было сущим безумием. Никто на Готланде не мог понять, откуда у союза приморских городов вдруг оказалось столько военных кораблей.

Когда вражеские суда подошли ближе, все разъяснилось само собой. Лишь над частью кораблей реяли стяги Ганзы. Мачты другой половины украшали белые вымпелы Ливонии со скрещенными кроваво-красными мечами. Не полагаясь лишь на собственные силы, Ганза вступила в союз с Ливонским орденом, давно уже точившим зубы на Готландскую вольницу.

Первым от потрясения опомнился Штертебеккер. Еще не затих рев Большого Рога, а он уже командовал подходящими пиратскими отрядами, строил их в боевые порядки, готовясь к битве. Сражаться с противником в море, пусть даже неравными силами, было поздно. Все, что могли сделать защитники Готланда, — это не дать врагу выйти на берег.

На расстоянии пушечного выстрела от берега суда встали на якорь. В считанные мгновения море почернело от спущенных на воду шлюпок. Только сейчас Клаус Штертебеккер понял, насколько недооценил врага.

Ливонские солдаты и наемники Ганзы хлынули на берег, словно саранча, сметая все на своем пути. На каждого вольного добытчика приходилось по четыре ливонца и не менее трех ганзейских солдат.

Началась жуткая бойня, которую ни один из хронистов не осмелился после назвать битвой. Готландцы стояли насмерть и бились с яростью одержимых, но уже ничто не могло их спасти.

Харальд, сражавшийся неподалеку от Штертебеккера, какое-то время видел, как над толпой дерущихся взмывает длинный меч пиратского вожака, обрушиваясь на чьи-то щиты и шлемы, вновь выныривает из месива злобно ревущих тел, увлекая за собой кровавый шлейф.

Но длилось это недолго. Словно море, прорвавшее дамбу, Ганзейская орда смяла строй защитников Готланда и по трупам устремилась вглубь острова. В одно мгновение Магнуссен был сбит с ног и погребен под грудой изрубленной, бьющейся в конвульсиях плоти.

Штертебеккер куда-то исчез, то ли его убили, то ли захватили в плен. Харальда охватил ужас. Готландцы проигрывали битву, и теперь мирная часть островного населения — женщины и дети, — должны были оказаться во власти пьяных от крови победителей. Нрав последних Харальду был доподлинно известен.

Жены и чада Готланда не были им нужны ни в качестве пленных, ни в качестве рабов. А это значило, что, надругавшись над ними и натешив похоть, наемники вырежут их всех.

Такой исход никоим образом не устраивал Харальда. Он был готов к проигрышу в битве, к потере имущества, но семью утратить не мог. Выбравшись из-под мертвецов, он устремился к своему дому в надежде спасти Хельгу и детей.

Бой догорал, распадаясь на множество мелких стычек и поединков. Немногие уцелевшие защитники Готланда под натиском врага отступали вглубь острова. Они знали, что обречены, и потому пытались захватить на тот свет как можно больше недругов и хоть немного продлить жизнь своей родне.

Смерть витала повсюду над еще недавно цветущим островом. Кто-то хрипел, пронзенный рогатиной, кто-то полз по песку, волоча вывалившиеся из разрубленного чрева внутренности.

Силача-островитянина, отбивавшегося от врагов огромной дубиной, захватчикам удалось опрокинуть навзничь, и теперь они его кромсали секирами и мечами.

Быстро сообразив, что под видом пирата ему не дойти до дома, Харальд пошел на хитрость. Нахлобучив оброненный кем-то из наемников шлем и подобрав с земли ливонский щит, он поспешил на выручку родным. Судьба Готландского Братства была решена, и теперь он сражался сам за себя.

В душе Магнуссена теплилась надежда, что Хельга и дети еще живы. В свое время он вырыл под домом глубокий погреб, словно чуя близкую беду, наполнил его съестными припасами и опустил в подвал бочонок с питьевой водой.

Крышка, закрывавшая вход в подземелье, была настолько плотно пригнана к доскам пола, что обнаружить ее могли лишь сам Харальд да его домочадцы. Поднять ее без особого крюка было невозможно, к тому же, в закрытом положении ляду удерживал крепкий засов, задвигающийся снизу.

Датчанин надеялся, что Хельга и дети успели скрыться в подземном убежище, взяв с собой все ценное, что было в доме.

Улучив момент, когда наемники, не найдя в доме хозяев, покинут его, он незаметно проберется в хижину и постучит о доски пола условным стуком. Жена его впустит в убежище, где они всем семейством переждут время набега. Если же Харальд застанет врагов, выламывающих дверь в подпол, он погибнет, защищая свою семью…

Но чаяниям пирата не суждено было сбыться. На подходе к дому Харальд понял, что опоздал. Над крышей его хижины вился черный дым, трещало жаркое пламя. Не найдя потайного люка, захватчики подожгли жилище датчанина в надежде выкурить затаившихся хозяев из схрона.

Когда в подпол повалил удушливый дым, Хельга сама отворила вход в подземелье, пытаясь спасти из горящего дома детей. Убийцы ждали ее во дворе. Харальду не хватило считанных мгновений, чтобы спасти любимую.

Внутри у него что-то словно оборвалось, когда он увидел мертвую Хельгу в луже крови. Долговязый ливонец, зарубивший ее, ухмылялся, вытирая окровавленный меч пучком травы. Другой немец заносил клинок над головами двух замерших от ужаса ребятишек.

Взревев от боли и ярости, Харальд с пяти шагов всадил топор ему в затылок. Услышав хруст входящего в кость железа, долговязый обернулся к датчанину, но это не спасло ему жизнь.

Пират уже держал в руках поднятую с земли рогатину. Не давая врагу опомниться, он сходу вонзил ее в брюхо ливонца. Наемник захрипел, словно издыхающий боров, и выронил из рук меч.

Впоследствии Харальда не раз преследовали во снах его выпученные глаза и полный крови рот, но в тот миг он жаждал лишь смерти твари, погубившей Хельгу.

Толкая перед собой насаженного на копье врага, датчанин загнал его в дверной проем хижины, оставив наедине с дымом и пламенем. В тот же миг сгоревшие стропила распались в прах, обрушив на врага пылающую кровлю.

Вместе с ней рухнуло все, служившее предметом гордости и смыслом бытия старого пирата. С Хельгой в нем умерла любовь, с домом сгорела мечта о мирной жизни, которую он едва успел обрести.

Но предаваться скорби Харальду не пришлось. Плач жмущихся к ногам детей вернул датчанина к действительности. Нужно было спасаться самому и спасать потомство, но на острове, превращенном в гигантскую бойню, спасения не было.

Опьяненные запахом крови, победители врывались в дома готландцев, убивая и калеча всех, кто попадался им на пути. Женщин и девушек насиловали прямо на земле, младенцам разбивали головы о стены или подбрасывали в воздух, чтобы налету разрубить мечом.

Предсмертные крики и стоны заглушал лишь бешеный рев пламени, пожирающего дома островитян. Все, что нельзя было унести с собой при грабеже, захватчики предавали огню.

Спастись можно было лишь в море, двигаясь в сторону, противоположную той, откуда пришли ганзейские корабли. На южном побережье Готланда селилось немало рыбацких семей, промышлявших сельдь на парусных челнах.

Сейчас рыбаки, скорее всего, были мертвы, но их суденышки, вытащенные на берег, могли оставаться у прибрежной полосы. Если хотя бы одно из них уцелело, Харальд сумеет выйти в море и оторваться от преследователей…

Но добраться до спасительных челнов было непросто. Для этого датчанину с сыновьями пришлось пересечь охваченный войной остров, пройти сквозь ад пылающих улиц и переулков.

Времени придумывать новую спасительную хитрость у Магнуссена не оставалось, и он воспользовался, старой. Дополнив свой наряд накидкой, снятой с убитого ливонца, пират подхватил левой рукой малыша Строри, правой взял за воротник, чтобы не потерять в сутолоке, Олафа, и поспешил к южной оконечности острова.

Каждый миг его могли разоблачить и прикончить вместе с детьми, посему он стремился скорее вырваться из разоренного врагом поселения.

К изумлению и радости датчанина, ему это удалось. Ни один из солдат, обманутых его маскировкой, не остановил Харальда на пути к морю. Хитрость с ливонской накидкой раскусил лишь Ганзейский стрелок, встретившийся беглецам у самого берега.

Треск пламени и стоны раненых остались далеко позади, когда Харальд приметил крепыша в цветастом кафтане, подносящего к плечу арбалет. Датчанин едва успел уклониться от летящей ему в лицо стрелы.

Граненый наконечник виретона рассек Харальду скулу и оторвал пол-уха, но это не могло остановить старого пирата. Прежде чем стрелок успел перезарядить оружие, Харальд подбежал к нему и широким махом меча срубил ганзейцу голову в широкополой железной капелине.

Утерев рукавом с лица кровь убитого солдата, датчанин огляделся по сторонам. У кромки берега на волне покачивались две лодки. Одна уже занималась огнем от брошенного в нее факела.

Другой факел догорал на песке, подле мертвого солдата, и Харальд с ужасом подумал о том, что, промедли он хоть немного, ему с сыновьями не было бы на чем выйти в море. К счастью беглецов, наемник не успел поджечь челн.

Датчанин мысленно воздал хвалу пресвятой Деве, узрев над уцелевшей лодкой поднятый парус. Одна из рыбачьих семей, подобно ему, попыталась спастись от врага в море, но не успела.

Прибой лениво перекатывал у берега тела крупного мужчины с засевшей в спине арбалетной стрелой и молодой женщины с перерезанным горлом.

Магнуссену повезло, что большинство ливонских и ганзейских солдат находилось сейчас на другой стороне острова. Захватчики не стали задерживаться на бедном добычей южном берегу Готланда, и это помогло пирату вырваться на свободу.

Не теряя даром времени, Харальд подбежал к уцелевшей лодке, перебросил через высокий борт малыша Строри и вместе с Олафом оттолкнул ее от берега. Он уже хотел вслед за старшим сыном взобраться на корму челна, но чувство близкой опасности заставило его обернуться.

В трех шагах от датчанина стоял тевтонский рыцарь. Именно тевтонский, поскольку вместо скрещенных алых мечей его плащ украшал жирный крест Братства Девы Марии.

Харальд мог поклясться, что за мгновение до того берег был безлюден, и нежданное появление крестоносца пробудило в его душе суеверный трепет. Рыцарь, видимо, учуял это, и по его холеному лицу пробежала насмешливая улыбка.

Но страшнее улыбки были его глаза. Холодные и злые, они, казалось, прожигали насквозь душу датчанина, добираясь до самых темных ее уголков, потайных страхов и желаний.

Поймав их взгляд, Магнуссен испытал чувство, будто за пазухой у него шевелится брошенная кем-то ядовитая змея. В мозгу промелькнула мысль о враге рода людского. Харальд слышал, что, отправляясь в мир за добычей, дьявол принимает порой сказочно прекрасный облик, но глаза выдают его.

Что-то подсказало Харальду, что перед ним — посланник ада, пришедший по его душу. Могущественный демон, не убоявшийся знака креста на собственном плаще. Рука пирата потянулась к рукояти заткнутого за пояс меча, но демон опередил его, обнажив собственный.

— Не успеешь, — холодно произнес он на чистейшей датской речи.

Харальд в ярости рванул из-за пояса клинок, но тевтонец ловким выпадом выбил оружие из его руки. В тот же миг в грудь датчанина уткнулось острие рыцарского меча.

Магнуссен замер, не в силах отвести глаз от гибельного лезвия, нацеленного ему в сердце. Время будто замедлило бег, потекло медленно, словно остывающая после разогрева смола.

— Что же ты остановился? — насмешливо вопросил демон. — Не хочешь дальше испытывать судьбу?

Тоскливый вой отчаяния вырвался из груди старого пирата. Он проиграл самую важную схватку своей жизни, и теперь ему оставалось лишь умереть.

Так чего он ждет? Не лучше ли погибнуть в бою, чем униженно ждать смерти под холодно-насмешливым взором сей адской твари?

Он рванулся навстречу вражескому клинку, но тевтонец неожиданно отступил назад, отняв от его груди меч.

— Тебе сегодня везет! — произнес посланник ада с пугающей ледяной улыбкой. — Уходи в море, пират, и увози своих зверенышей, пока я к тебе, добр! Но знай, вскоре я найду тебя и заставлю вернуть должок!..

При этих словах немца Харальд вздрогнул, как вздрагивал еще не раз, слыша их в кошмарном сне или припоминая наяву.

Именно так, по разумению датчанина, должен был вести себя вездесущий дьявол. Не дать погибнуть людской плоти, чтобы забрать у ее обладателя нечто более дорогое раз и навсегда.

Он мог пойти наперекор врагу, поднять меч и умереть в поединке. Но жизнь детей для Харальда была дороже спасения собственной души, и он принял решение продать душу бесу.

Никто не заставлял его подписывать договор кровью и осквернять христианские святыни, но сердце подсказывало старому пирату, что обратной дороги нет. Сделка состоялась.

Глава 5

— Знаешь, брат, а ведь мне мое чутье подсказывало, что мы встретимся вновь! — радостно сообщил Бутурлину Газда. — Пару дней назад ты мне являлся во сне, и мы с тобой пировали. Такие сны мне всегда предвещают грядущие события…

Старый Тур не раз говаривал, что я обладаю способностью наперед зреть. До самого Тура мне, правда, далече, но опасность я чую, да и встречу с другом тоже могу предвидеть…

А признайся, боярин, лихо я тебя встретил?!

— Да уж, воистину лихо! — усмехнулся Дмитрий. — Только к чему было рисковать жизнью? А если бы я обнажил клинок раньше, чем узнал тебя?

Газда и впрямь перегнул палку с лихостью. Когда Дмитрий, в сопровождении степняков, въехал в казачий стан, кто-то, подкравшись сзади, схватил его за плечи и повалил с коня наземь. Привычный к неожиданностям, боярин схватился за рукоять ножа, но тут же увидел над собой смеющиеся глаза друга…

— Ну, прости, не подумал! — виновато пожал плечами казак. — От радости голову потерял! Хотел, чтобы тебе наша встреча надолго запомнилась!

— Попробуй забыть такое! — тряхнул головой Бутурлин. — Любите же вы, казаки, рисковать без причин!

— Что правда, то правда! — согласился с другом Петр. — Только куда чаще нам приходится рисковать по делу…

Побратимы сидели у костра, над которым на самодельном вертеле подрумянивалась туша дикого козла. Казачий стан, в сердце коего они пребывали, состоял всего из десятка шатров, выгоревших на солнце и уже изрядно обветшалых.

Похоже, казаки, как и сам Бутурлин, давно кружили по степи в поисках добычи и, судя по их виду, без особого успеха. Одежда и доспехи Вольных Людей хранили следы недавних битв, а на лицах большинства из них проступала печать недовольства.

Вид у степняков был весьма разнообразным. Одни из них походили смуглостью на турок или татар-ногайцев, в других светлый цвет глаз и волос выдавал явных славян.

Еще более пестрым был казачий наряд. Польские жупаны сочетались в нем с турецкими кушаками и шароварами, а доспехи и оружие являли невероятную смесь восточных и западных образчиков кузнечного искусства.

Но кое-что в облике Вольных Людей выдавало носителей единой традиции. У каждого из них бритую голову украшала длинная прядь волос, именовавшаяся словом «чупер», а лицо — вислые усы, у самых старых из степняков достигавшие груди. В левом ухе у многих поблескивала медная или серебряная серьга.

Все они были заняты своими делами: кто чинил конскую сбрую, кто точил саблю или подлаживал круто изогнутый тюркский лук.

На Дмитрия казаки особого внимания не обращали. Лишь поначалу они разглядывали оружие и наряд московита, но едва Газда признал в нем друга, их любопытство улеглось.

Похоже, казачья вольница часто пополнялась пришлыми людьми, и гости у нее были нередким явлением. Но принимали, как братьев, здесь далеко не всех, и Дмитрию вскоре предстояло в этом, убедиться.

Через лагерь навстречу ему шел коренастый казак с выгоревшим на солнце чубом и серебряной серьгой в ухе. Его сопровождали несколько молодых соплеменников, смотревших на коренастого воина с немым уважением во взорах.

Подойдя к костру, процессия остановилась. Казак с выгоревшим чубом вышел вперед и важно подбоченился, вперив в Бутурлина насмешливый взгляд, прищуренных серых глаз.

— Ты, что ли, московский боярин? — обратился он к Дмитрию, явно не скрывая своего пренебрежения. — Ведомо ли тебе, что так просто за нашим столом не попируешь?

Сопровождающие его казаки закивали головами, одобряя слова своего вожака.

— Я должен покинуть ваш стан? — ответил вопросом на вопрос Бутурлин.

— Если хочешь остаться в нем, тебе придется пройти испытание, — расплылся в улыбке новый собеседник, — мы, казаки, не принимаем в гости бог весть кого. Если ты храбростью и удалью не обижен — милости просим в наш круг, ну, а если робок да немощен, — степь широка, ступай на все четыре стороны!

— Погоди, Щерба! — вступился за Дмитрия Газда. — Сей человек — мой побратим, а ты знаешь, что я не стану брататься с кем попало. Я ручаюсь за него, как за себя самого! Или тебе мало моего слова?!

— Не мало, брат, — помотал белесым чубом Щерба, — но мне хотелось бы самому поглядеть, на что способен твой побратим. Как смотришь, московит, на то, чтобы сразиться со мной?

— Можно и сразиться! — пожал плечами, поднявшись с земли, боярин. — На чем будем биться, на саблях или булавах?

— К чему нам, православным, христианскую кровь проливать? — хитро осклабился казак. — На кулачки выйдем да поглядим, что ты за боец!

— На кулачки, так на кулачки! — Дмитрий отвязал от пояса саблю и отдал ее Газде.

— Не пожалеешь ли потом, московит? — глаза Щербы вдруг стали холодными и злыми.

— Поглядим, — ответил сквозь сцепленные зубы Бутурлин.

Раздевшись по пояс, бойцы вышли в круг утоптанной земли, служивший казачьей вольнице местом общих собраний. Забросив свои дела, прочие степняки обступили их в ожидании зрелища.

Похоже, Щерба слыл здесь лучшим воином, и Дмитрий со всех сторон ловил взгляды, полные насмешки и презрения. Единственным взором друга был взор Газды, вставшего рядом с ним у края утоптанной земли.

— Начинайте! Начинайте! — взревело одновременно с десяток глоток.

Крутнувшись вокруг своей оси, Щерба ударил московита ногой в голову. Дмитрий пригнулся, и мощнейший удар каблуком ушел в пустоту. Казак обрушил на боярина град ударов кулаками, но Бутурлин вновь ускользнул от них, наградив противника крепким пинком под ребра.

Взревев от ярости, Щерба попытался подсечь московита по ногам, но тот подпрыгнул, пропуская под собой удар. Казак не сдавался. Он был большим мастером кулачного боя, имевшим в запасе еще много действенных приемов.

Но на сей раз ему попался соперник, коего нельзя было одолеть с ходу. Он то уклонялся от атак, словно угадывая замысел врага, то сам переходил в наступление, осыпая Щербу ударами сокрушительной силы.

Не уступая московиту в проворстве, казак увертывался от них с ловкостью ужа, спасающегося от вил, но одолеть Бутурлина он все же не мог.

Разгоряченные, тяжело дышащие бойцы остановились, осознав, что ни один из них не выйдет из этой схватки победителем. Дмитрию казалось, что противник уже не сможет остановиться и потребует продолжения боя с оружием, но Щерба был непредсказуем.

Злость в глазах казака нежданно сменилась весельем, и он громко, рассмеялся.

— А что, добрый боец! — воскликнул Щерба, обращаясь к соплеменникам. — Дерется, как истинный казак! Чего остолбенели, братцы? Несите мне и московиту мех с брагой! Мировую пить будем!

Ристалище огласилось одобрительными возгласами.

* * *

— У всякого казака есть прозвище, кое он передает потомкам, подобно тому, как вы, московиты, передаете по роду фамилию, — сообщил Щерба Бутурлину, протягивая ему мех с брагой, — прозвище отражает нрав человека, его славные или бесславные деяния.

Погляди на моего побратима, — кивнул он, в сторону молчаливого богатыря, чьи усы и чупер серебрились сединой, — как мыслишь, за что он получил прозвище Гуляй Секира?

Лесорубом он был в Полесье, на севере нашей земли. Мирно трудился, валил лес, дабы у окрестных сел не было недостатка в дровах. Пока до него не добрались, ляхи. Не знаю, чем им помешала семья Миколы, только истребили ее под корень шляхетные изверги.

Заперли в хате жену его с тремя детьми да подожгли. Микола тогда в чащобе трудился. Глядит, над лесом дым стелется как раз в той стороне, где была его пажить. Бросил он работу, прибегает домой, а дома больше нет, ни дома, ни семьи…

Хата пылает до неба, а вокруг ляхи. Смеются, зубы скалят. Весело им, разумеешь? Ну, Микола с ходу их всех и вырубил. Так махал секирой — только брызги летели!

Когда опомнился, оказалось, что он в одиночку десяток жолнежей посек в капусту. Правда, и сам пострадал немало. Ляхи ведь, увидев его, тоже за зброю схватились. Только где им до Миколки! Хорошо тогда его секира погуляла!

— Я и саблей владею… — смущенно произнес Микола, поглаживая седые усы. — Да только топор мне как-то привычнее. В умелых руках он опаснее любого клинка и в споре с саблей всегда побеждает!

— Верно, в умелых руках топор все, что пожелаешь, разрубит, — согласился с ним Щерба, — а опыта и умения тебе, брат, не занимать…

Но порой не деяния человека становятся причиной прозвища, а черта облика или вещь, коей он владеет. Вот, к примеру, другой мой приятель — Трохим, по прозвищу Щелепа. Знаешь, что такое Щелепа? Челюсть, по-нашему.

— Мне ее как-то в бою раздробили — признался худой, рыжеусый казак, сидевший напротив Бутурлина. — Никто не верил, что срастить можно, все мнили, что до скончания века я смогу есть одну полбу.

Но Тур, Царствие Небесное, мне челюсть так хитро подвязал, что обломки встали на место и вновь срослись. Месяц я и впрямь лишь жидкое варево сквозь соломину мог в себя вливать и отощал, как медведь за зиму. Зато после излечения ел все подряд.

Одна беда, зубы у меня теперь плохо сходятся, так что пищу откусывать несподручно. Да я и так приловчился… — впившись зубами в козлиную ногу, Щелепа проворно оторвал от нее кусок мяса.

— Так ты из-за сломанной челюсти прозвище получил? — поинтересовался у казака Бутурлин.

— Верно, из-за челюсти, — кивнул казак, — только вот не знаю, из-за какой. У меня ведь их две, одна во рту, другая — за поясом…

Видя изумление в глазах московита, степняк сунул руку за пазуху и извлек оттуда половинку лошадиной челюсти, сломанной ровно посередине.

— Как-то я шел по дороге и ненароком споткнулся о конскую щелепу, торчавшую из земли. В сердцах хотел забросить ее подальше, когда слышу голос. Говорит мне: «Отныне, Трохим, сия кость будет твоим оберегом. Храни ее и не теряй, ибо многие беды она от тебя отведет!»

Я огляделся по сторонам, не шутит ли кто со мной? Но вокруг — безлюдная степь. Ни куста, ни деревца, где бы могла живая душа укрыться. Мне и подумалось: не сам ли Господь Бог ко мне обратился?

С тех пор, как стал я ту челюсть за кушаком носить, она и впрямь не раз от верной смерти меня спасала. Погляди, московит, сколько на ней зарубок!

Сия выбоина — от пики, сия — от стрелы. Длинный след — это по ней сабля прошлась, а ямка скраю — то татарская пуля. Если бы басурман с меньшего расстояния бил, кость бы мою жизнь не уберегла. Но пулю на излете все же остановила…

А однажды она мне послужила оружием. Случилось это как раз после разгрома Подковы. Мы, казаки, тогда малыми силами пробивались в Дикую Степь, мимо польских разъездов.

Хуже всего было с провиантом, непросто было его добывать. Куда не подашься за едой — в город ли, в деревню, — на въезде тебя встречают польские ратники. А у них глаз наметан — по осанке да манере держаться вмиг узнавали казака!

Помнится, мне в тот раз выпал жребий идти в город за провизией. Взял я у братьев наши общие деньги да одежку, в коей мог сойти за мирного хлопа: залатанные шаровары, потертую свитку, шапку, на которую нельзя было глядеть без слез.

Натянул я ее глубоко, чтобы спрятать ненавистную ляхам стрижку, вынул из уха казачью серьгу и пошел на добычу, как простой бедняк. В город стражники меня пропустили, и харчи я прикупил без затруднений.

А вот на выходе из города сия хитрость дала осечку. Один из ляхов узрел в моем ухе прокол от серьги и пошел за мной следом. Догнал меня у самых городских ворот и сорвал с головы шапку.

А у меня под шапкой — казачий чупер! Что тут началось! Стражники, что у ворот, со всех сторон набежали. А при мне — ни сабли, ни ножа — я ведь все оружие братьям оставил, чтобы сойти в глазах ляхов за мирного селянина…

Обступили меня ироды, глумятся, зубоскалят. Ну, мыслю, повеселятся немного и зарубят. А воля — рядом, за городской стеной. Жалко было отдавать жизнь задаром. Тут я и вспомнил о своем обереге.

Выхватил я из-за кушака лошадиную челюсть и давай крушить ею стражников что есть силы. Человек пять или шесть поверг на землю, и пока они в себя приходили, вскочил на коня и вырвался за городские стены!..

— А коня где раздобыл? — полюбопытствовал боярин.

— У них же, у ляхов, и взял, — невозмутимо ответил Щелепа, — не пропадать же добру!

— Выходит, ты повторил подвиг Самсона, — вспомнил похождения библейского силача Дмитрий, — «подобрал он челюсть ослиную и перебил филистимлянам голени и бедра»!

— Нет, по бедрам и голеням я их не бил, — отрицательно покачал головой казак, — все больше, по зубам да по шеям. Хотя нет, одному я по ногам все же въехал. Вернее, промеж ног. Тому ретивому молодцу, что сорвал с меня шапку!..

Его товарищи, сидевшие у костра, покатились от хохота.

— Видишь, боярин, как у нас зарабатывают, прозвища! — обернулся к Бутурлину, отпив из меха браги, Щерба. — Иной раз привозят даже с чужбины.

Тур покойный добыл себе имя в италийских землях. Не знаю, как его туда занесла судьба, но он воевал на стороне франков против Германии. За высокий рост франки прозвали его Тур, что на их наречии означает «башня».

— Я-то думал, что причиной прозвища стал его голос, — искренне изумился словам казака Дмитрий, — густой, зычный, как у лесного тура…

— Мы все поначалу так считали, — кивнул ему казак, — пока Тур сам не открыл нам правду.

— Дивно, что ему пришлось побывать так далеко от дома. Я и помыслить не мог, что казаки участвовали в войнах Латинского Мира…

— А что тут дивного? — пожал плечами Щерба, — твой приятель, Газда, тоже проехал половину Латинских земель!..

— Не преувеличивай, брат! — вмешался в беседу Газда. — Италию да Германию я, верно, прошел, а вот Франкию да Гиспанию мне повидать не удалось…

— Как знать, может, еще и удастся! — хитро подмигнул ему Щерба. — Нам, казакам, от походов зарекаться нельзя, грех это!

— А чем ты заслужил свое прозвище? — обратился к казаку Бутурлин. — У тебя-то в зубах нет щербин.

— У меня, верно, нет, — усмехнулся новый знакомый, — зато у врагов, дравшихся со мной, остались! Сказать по правде, ты один из немногих, с кем я бился на равных. И сегодня ты не единожды мог размазать мне рожу кулаком, однако того не сделал. Может, скажешь, отчего?

— Отчего? — поднял на него взор Дмитрий. — Помнишь, ты говорил, что негоже нам, православным, христианскую кровь проливать? А я вот подумал, что и плоть христианскую нам калечить тоже ни к чему…

Я к вам хотел с просьбой обратиться, раз уж свел нас Господь. Не знаю, как вы к ней отнесетесь, но иного выхода у меня нет.

— Помнишь, — обернулся он к Гуляй Секире, — когда вы меня встретили в степи, я сказал, что ищу друга и врага. Первого — чтобы обнять, второго — чтобы покарать за его злодеяния!

— Что ж, было такое, — кивнул седоусый богатырь, — и что ты этим хочешь сказать?

— Друга я обнял, — кивнул в сторону Газды Бутурлин, — осталось найти и покарать врага!

— И кто твой враг? — насторожился Щерба. — Выкладывай, боярин, раз уж пируешь с нами!

Дмитрий поведал новым знакомым историю своей погони за посланником Тевтонского Братства, поставляющим бронебойные стрелы нукерам Валибея. И чем дальше заходил в своем повествовании Бутурлин, тем больше мрачнел Щерба и тем более неприветливыми становились взоры казаков.

— В опасное дело ты ввязался, боярин, — задумчиво произнес Щерба, выслушав рассказ московита, — и отступать тебе, верно, некуда. Только какой помощи ты ждешь от нас?

— Помогите мне выследить тевтонца, а остальное я сделаю сам!

— А если мы откажем тебе в помощи? — прищурился казак.

— Тогда я поступлю так, как решил еще до встречи с вами. Попаду в плен к татарам и открою им свое имя. Немец не откажет себе в удовольствии убить меня лично, а для этого он должен приблизиться ко мне.

А там уж я найду способ рассчитаться с ним за его темные дела!

— Ты мыслишь, татары тебе позволят расправиться с ним? — недоверчиво воззрился на него Щерба. — Дотянуться руками до немца ты сможешь лишь в том случае, если он пожелает сойтись с тобой в поединке. А это едва ли возможно. Судя по тому, что ты нам поведал, он не из тех, кто любит честный бой.

— Потому я и решился обратиться к вам за помощью. Вместе у нас больше шансов его изловить…

— Ты хочешь, московит, чтобы мы для тебя таскали каштаны из огня? — раздался чей-то насмешливый голос. — С чего это нам стараться для Москвы?

— Потому что стрелы, кои сегодня летят в московитов, завтра могут полететь в вас! — ответил, поднимаясь, Бутурлин. — Чужая боль может вскоре стать вашей болью!

— Когда станет, тогда и поговорим! — зазвучали со всех сторон возмущенные голоса. — Ныне нам нет проку воевать на твоей стороне!

— Дайте мне сказать, братья! — обратился к собранию Газда. — Помните нашего мертвого друга, Степана Ковригу?

— Помним, как же! — закивали чубами казаки. — Добрый товарищ был и воин хоть куда!..

— А помните, как он погиб? — обвел присутствующих горящими глазами Газда. — Ему вогнал в спину стрелу один из людей Валибея! Вы все дивились тому, что стрела пробила щит Степана, кольчугу и дошла до самого сердца!

Похоже, стрела была из тех, что поставляет Валибею тевтонец. Лишь немцы ныне куют наконечники, не боящиеся никакой брони.

Хотим мы того или нет, чужая боль уже стала нашей!

— Татарина, что убил Ковригу, мы самого истыкали стрелами, — хмуро заметил Щелепа, — так что кровь Степана не осталась не отмщенной!

— Верно, — согласился с ним Газда, — однако с немцем, виноватым в смерти нашего брата не меньше татарина, мы так и не рассчитались!

Над казацким станом воцарилось хмурое молчание. Большинство из присутствовавших здесь степняков признавали правоту Газды, но не испытывали желания влезать в чужую войну.

Видя это, Щерба вновь обратил взгляд на Бутурлина.

— Скажи, боярин, — обратился он к московиту с нежданным вопросом, — ты когда-нибудь видел Днепр?

— Приходилось… — кивнул Бутурлин, еще не понимая, куда клонит казак.

— Правда, что нет реки шире и красивее его?

— О красоте судить не берусь, но есть реки и шире, — не стал лукавить Дмитрий, — Волга превосходит Днепр шириной.

— Ну, разве что в низовьях…

— Да она и в верховьях не уступит Днепру в полноводности. Только к чему сии вопросы, Щерба?

По лицу казака пробежала тень недовольства.

— Видишь, тебе не оценить красоты моей великой реки… — произнес он с хмурой усмешкой. — Разные мы с тобой, боярин, и умом, и сердцем!..

— Верно, мы — разные, — не стал спорить с казаком Бутурлин, однако есть между нами и общее…

— Что же есть общее между нами? Вера одна, это так, еще речь схожа. А более ничего общего между нами и нет…

— Еще у нас есть общие враги, — возвысил голос Дмитрий, — и им не нужна, ни сильная Московия, ни сильная Украйна. Посему они всегда будут стараться вбить между нами клин и заставить нас, воевать друг с другом.

Но если мы хотим одолеть врагов, должны искать то, что нас объединяет, а не разъединяет. Ибо порознь мы — легкая добыча для всякого неприятеля, что хоть немного сплоченнее нас!..

Над местом казачьего собрания вновь повисла гнетущая тишина. Похоже, никто больше не хотел спорить с московитом, но и желания поддержать его Вольные Люди не испытывали.

Щерба тоже умолк, обдумывая все услышанное.

— Что ж, боярин, твои слова не лишены смысла, — наконец произнес он, — но путь, коим ты хочешь идти, нам не подходит.

И, как бы там ни было, его большую часть тебе придется пройти в одиночку!

Глава 6

— Господи, жара-то какая! — всплеснула руками Королевна Эльжбета. — Никогда бы не подумала, что буду скучать по зимним холодам!

— Зимой ты точно так же будешь тосковать по летнему зною, — улыбнулась в ответ Эвелина, — приободрись! В Италии ныне, должно быть, еще жарче!

— В Италии с моря дует свежий ветер, а здесь душно, как в пекле, прости меня, Господи!

Лето и впрямь выдалось засушливым и жарким, и от зноя нельзя было спастись даже в тени. Но ни зной, ни июльская духота не убавили у польско-литовской знати желания посещать Монарший Двор.

Со всех концов Унии к Краковскому Замку тянулись вереницы карет, украшенных гербами вельможных семейств. Сам замок не мог принять всех желающих засвидетельствовать почтение Королеве и Наследнику Престола, посему большая часть гостей останавливалась в гостиницах Кракова.

Лишь представители высшей знати могли рассчитывать на прием в замковых покоях, остальные же нобили довольствовались ночевкой на подступах к столице Ягеллонов.

Замковый холм и его окрестности, окруженные высокой оградой, служили знати местом гуляний. Здесь повсюду были разбиты шатры-беседки, укрывавшие от зноя томных красавиц и их кавалеров.

Проворные слуги доставляли под сень шатров фрукты, охлажденное вино и дивный напиток «лимонад», привезенный откуда-то из Европы.

Слух знати услаждали певцы и поэты, под звуки лютней дамы обсуждали события придворной жизни или, попросту говоря, сплетничали. Шляхтичи произносили возвышенные речи о долге перед Королем и отечеством, поносили безбожных турок, осмелившихся выступить против Польской Короны на юге.

Молодежь, не убоявшаяся жгучих лучей солнца, играла на лужайках в мяч, состязалась в фехтовании на мягких клинках, изготовленных из китового уса.

Все шутили, беззаботно смеялись, не думая о том, что где-то на южных рубежах Унии льется кровь, звучат предсмертные стоны и крики. Знать наслаждалась жизнью, и ей было не до страданий мира.

Конная стража, курсировавшая вдоль внешней стороны ограды, зорко следила за тем, чтобы никто из посторонних не мог приблизиться к месту гуляния вельмож и омрачить их праздник. Каждую карету, въезжавшую в ворота, лично встречал Канцлер Сапега в сопровождении почетного караула.

Прогуливаясь по стану пирующих нобилей, Королевна и княжна были вынуждены отвечать на приветствия, звучавшие со всех сторон. В конце концов это утомило Эльжбету, и она предложила Эве отдохнуть под сенью королевского шатра, куда слуги уже доставили все для приятного провождения досуга.

По пути к шатру им встретился черноволосый юнец, развлекавший девушек звукоподражанием. Парень то свистел птичьими голосами, то рычал медведем, и каждая его выходка сопровождалась взрывами радостного изумления толпы.

Когда Королевна и княжна проходили мимо, он оглушительно заревел зубром, и Эва невольно вздрогнула.

— Это Ежи, старший сын Князя Черногузского, — пояснила подруге, Эльжбета, — большой шутник и затейник. От него весь Двор без ума.

— От рева зубра? — изумилась Эвелина. — Не знаю, как другим, но мне такие чудачества не по вкусу…

— Ты еще не видела настоящие чудачества! — рассмеялась принцесса. — Пару месяцев назад ко двору моей тетушки приезжал некий пан Рарох из Мазовии.

Он так лихо отплясывал диковинный танец, подсмотренный им у украинских варваров, что ненароком отдавил ногу одной из фрейлин. Девушка закричала от боли, а мужчины схватились за мечи.

И знаешь, что сделал Рарох? Он подхватил на руки несчастную девицу и понес ее в покои придворного лекаря. А рыцарей, вставших у него на пути, разбросал, словно вепрь охотничьих собак!

— Ну и чем все закончилось? — улыбнулась Эвелина. — Ногу девушке хоть спасли?

— Обошлось без переломов, — ответила, Королевна, — лекарь приложил лед к ушибленному месту, и боль утихла. А Рарох вернулся в собрание знати и объявил, что примет вызов каждого, кто пожелает наказать его за сию провинность.

Но желающих не нашлось. Шляхтичи на своем опыте убедились, что случается с теми, кто заступил дорогу Рароху. Вот уж и впрямь чудак, однако благородства у него не отнять!

— Пожалуй, — согласилась Эвелина, — но я не завидую его избраннице. Нелегко жить с мужем, чей нрав подобен буре.

— Зато не скучно! — усмехнулась принцесса. — А от наших шляхтичей благородного безумия не дождешься. Жажда подвигов навеки угасла в их сердцах. Погляди: постные лица, томные взоры. Никто не горит желанием сражаться с неверными!

— Те рыцари, коих я знаю, иные! — воскликнула Эвелина. — И дядя Кшиштоф, и Флориан жаждут проявить себя в битвах с турками. Если они до сих пор, не на войне, то лишь потому, что такова воля Государя.

Я мыслю, Дмитрий тоже где-то воюет, исполняя повеление своего Владыки. Будь у него возможность, он непременно дал бы мне о себе знать!..

— Как же ты его любишь! — с оттенком зависти в голосе вздохнула Королевна. — Когда ты говоришь о боярине, у тебя глаза горят!

— А разве может быть по-другому? — спросила у подруги Эвелина.

Принцесса не ответила. Ее внимание уже привлекла игра, коей обучал знатных девиц датский посол, граф Христиан Розенкранц.

Молодой дипломат привез с собой в Краков немало развлекательных новинок и теперь знакомил польских красавиц с очередной забавой под названием кегли.

На травянистой лужайке был уложен дощатый желоб, в глубине которого слуги выставляли деревянные фигурки в виде войска янычар. Увенчанный чалмой идол в середине построения изображал Султана, а его сосед в высоком колпаке — Великого Визиря.

— Когда-то Англия исправно платила нам дань, — с легкой досадой говорил девушкам граф, — а теперь мы платим ей дань за придуманные англичанами развлечения!

— И каковы правила игры? — полюбопытствовала, подходя к собранию, Королевна.

— Они просты, как все гениальное, принцесса! — склонился пред ней в поклоне Розенкранц. — Нужно броском мяча сбить как можно больше фигурок, в конце желоба! Но мяч должен не падать сверху, а катиться по доскам настила…

— Это и впрямь нетрудно, — усмехнулась Эльжбета, — я готова попробовать хоть сейчас!

— Не торопитесь, моя госпожа! — поспешил упредить ее граф. — Видите на мяче особые выемки? Они сделаны для удобства держания, но при неосторожном броске могут повредить пальцы.

С вашего разрешения, принцесса, я бы хотел вам показать, как правильно бросать мяч…

— Позвольте это сделать мне, моя Королевна! — прервала датчанина рослая, золотоволосая княжна Радзивил. — Видит бог, я успела овладеть навыками игры!

— Что ж, княжна Барбара, сыграй, — разрешила ей Эльжбета, — а я погляжу, так ли увлекательна сия забава!

Выйдя вперед, Барбара взяла на ладонь деревянный мяч с выемками для пальцев, примерилась к броску и резким движением пустила свой снаряд вдоль желоба.

Прокатившись по краю настила, мяч сбил добрую треть деревянных янычар, разбросав их по сторонам.

— Так я поступлю с каждым, кто встанет на моем пути! — воскликнула Барбара, грозно сверкнув глазами. — Берегись, недруг!

Для всех присутствующих ее слова прозвучали как угроза туркам, но Эвелина догадалась, к кому они были обращены на самом деле. С первых дней пребывания при Дворе она знала, что у нее есть враг.

Отправляясь на войну, Король Ян Альбрехт велел принцу Казимиру остаться дома в качестве наместника. Таким способом Властитель Унии рассчитывал воспитать в сыне чувство ответственности за державные дела.

Но Королевичу было тесно в стенах Краковского Замка, и он большую часть времени проводил на охоте и турнирах, где сгонял свою досаду на родителя, отказавшегося взять его в поход.

Принц тяготился обязанностями разбирать тяжбы и жалобы знати, принимать послов союзных держав. Единственное, что вселяло в его сердце радость, — это общение с княжной Корибут.

Они были знакомы с детства; скромная, умная девушка внушала Королевичу чувство симпатии, помешать которой не могло даже его увлечение Барбарой Радзивил. Сочувствие к Эве, потерявшей родню, побуждало Казимира навещать княжну при дворе, скрашивая беседами ее досуг.

Но Барбара не желала терпеть соперничество за внимание принца и вскоре возненавидела Эвелину. Однажды, когда та после молитвы в часовне возвращалась в свои покои, ревнивица подстерегла ее у двери.

— Отвечай, кто тебе Королевич Казимир! — обрушилась она на княжну с нежданным вопросом.

— Как кто? — изумилась нелепости услышанного Эвелина. — Наследник престола, грядущий Государь…

— Вот именно! — оборвала ее в гневе Барбара. — И ты для него — всего лишь одна из подданных, не лучше других! Королевич — мой, и тебе его у меня не отнять!

— Я и не собираюсь, — пожала плечами Эва, уразумев, за что на нее напустилась дочь магната, — с Королевичем нас связывают лишь дружба да воспоминание о детстве.

Я не встану, княжна, между вами. Будьте счастливы с принцем, хотя, боюсь, ты со своей ревностью едва ли его осчастливишь…

Услышав эти слова, Барбара едва не задохнулась от злости. Спокойная рассудительность соперницы выводила ее из себя не меньше, чем доброе отношение к ней наследника престола.

Ревнивица решила всеми силами сделать жизнь Эвы при Дворе невыносимой. Для этого она раздала своим подругам длинные иглы и велела ими исподтишка колоть княжну.

Произошло это как раз в то время, когда Эльжбета гостила у тетки в Варшаве, и Эвелина осталась без защиты. Расскажи она обо всем Королеве, травля была бы прекращена, но гордый нрав не давал княжне опускаться до жалоб.

Когда очередная приспешница Барбары попыталась ее уколоть, Эва перехватила ее руку и, отняв орудие пытки, сказала, что воткнет иглу в глаз той, что осмелится повторить подобное.

Едва ли дочь Корибута была способна на такую жестокость, но угроза подействовала — подруги Барбары от нее отстали. Однако сама она не сложила оружия и продолжала при каждом удобном случае колоть княжну если не иглами, то словами.

Посему ее новую угрозу Эвелина не смогла оставить без ответа. Ко всеобщему удивлению, девушка вышла вперед и, взяв в руку увесистый шар, пустила его навстречу деревянному войску.

Если в силе она уступала наследнице магната, то в точности удара, явно ее превосходила. Брошенный Эвой мяч ударил в самый центр построения, сбив деревянного Султана и его Визиря и опрокинув, в свою очередь, остальных янычар.

— Сила — не всегда главное, — с улыбкой обернулась она к своей ненавистнице, — помни об этом, княжна!

Небесно-голубые глаза Барбары потемнели от злости, но она не посмела выказать свои чувства в присутствии Королевны.

* * *

— Не связывайся с сей злыдней, — произнесла Эльжбета, когда подруги укрылись под пологом королевского шатра, — она того не стоит. К чему думать о ней, когда тебе угрожает куда большая опасность!

— О какой опасности, ты говоришь? — насторожилась Эвелина.

— Ты знаешь, вчера в Краков приехала моя тетя Беата. Едва ли она явилась сюда, чтобы развеять скуку. Еще весной, когда я у нее гостила, она много расспрашивала меня о тебе.

— Обо мне? — удивилась княжна. — С чего бы это?

— Мои родители мечтают выдать тебя замуж за королевского родственника, а сын Тети Беаты, Томаш, подходит на эту роль, как никто.

— Малыш Томек? — изумилась Эва, вспомнив стеснительного пухлого мальчишку, с коим она в раннем детстве играла в прятки.

— Ну, теперь-то он не малыш, а красавец Князь и, к тому же, прославленный воин! — улыбнулась Королевна. — Многие девушки Унии грезят стать его невестой!

— Многие, но не я, — отрицательно покачала головой Эвелина, — ты ведь знаешь, мне не нужен никто, кроме Бутурлина…

— Знаю, знаю! — поморщилась Королевна. — Только Матушка считает по-иному. Она наверняка вызвала в Краков тетю Беату, чтобы обсудить твое замужество с моим кузеном.

— Что же делать? — подняла на нее опечаленные глаза княжна.

— Против всякого яда есть противоядие! — заговорщически подмигнула ей принцесса. — Признаться по правде, Томек тоже не обрадуется, узнав, что его хотят женить на тебе.

Он давно влюблен в дочь Воеводы Лещинского, Касю, а она любит его. Томек ждет удобного случая, чтобы открыться тете Беате. Только представь его изумление, когда он узнает, что ему нашли другую невесту!

— Но Воевода Лещинский — простой рыцарь, — не поверила словам подруги Эвелина, — неужели твои родители позволят Томашу взять в жены дочь нетитулованного шляхтича?

— А кто ему сможет запретить? — хмыкнула Эльжбета. — Он владетельный Князь, наследник Ордината и жениться может на ком угодно!

— Дивно… — горько вздохнула княжна. — Князю можно жениться на рыцарской дочери, а мне выйти замуж за боярина нельзя…

— Что поделаешь, Господь сотворил сей мир для мужчин! — вспомнила слышанные когда-то слова Эльжбета. — Но, управляя мужчинами, мы можем добиться счастья и для себя.

Нужно будет списаться с кузеном и сообщить ему о заговоре против его любви. Если он не захочет на тебе жениться, никакая сила не заставит его пойти под венец!

— Хорошо, чтобы так все и было… — немного успокоилась Эвелина.

— Так и будет, Эва! — обняла ее за плечи подруга. — Со мной не пропадешь! Лучше оставь свои тревоги и выпей лимонада.

Она позвонила в колокольчик, и молодой лакей, войдя в шатер, осведомился, чего желает Королевна.

— Налей нам с княжной, в кубки лимонада! — наказала ему Эльжбета. — Это воистину напиток ангелов. Сок лимона, немного мяты и лед, а сколько удовольствия! Хотелось бы узнать, в какой стране его только придумали!

— Сказывают, в Италии, вельможная Королевна, — с поклоном ответил, слуга.

— Так я, и думала! — широко улыбнулась принцесса. — Все прекрасное рождается именно там! Выпьем же, Эва, за то, чтобы ты вышла замуж по любви!

— За то, чтобы мы обе вышли замуж по любви! — подняла свой кубок Эвелина.

Глава 7

— Мой Король и отечество возлагают, Харальд, на тебя большие надежды! — потрепал датчанина по плечу Ральф. — Ведь ты не откажешься послужить Шведской Короне?

— И чего от меня хочет Корона? — криво улыбнулся бывший пират.

— На сей раз пускать на дно вражьи корабли не придется. Потрудишься лоцманом. Скажи, тебе приходилось высаживаться с моря в Померании?

— Приходилось, — кивнул шведу Харальд, — и не единожды. Там у моря довольно скверное дно. Подводные гряды, камни на мелководье…

— Потому мы и обратились к тебе за помощью! — развел в стороны ладони Ральф. — Ведь кто лучше тебя знает подходы к польским берегам?!

— Значит, ваш Король все-таки решил вступить в войну с Польшей… — шумно вздохнул датчанин. — И сколько кораблей я должен провести к польскому побережью?

— Три кога с наемниками, или тебя это не устраивает?

— Всего три? — недоверчиво воззрился на шведа Харальд. — Не мало ли будет для вторжения?

— Для начала достаточно, а там подтянутся и большие силы. Ты ведь сам разумеешь, что для войны нужен повод. И если такого повода нет, его нужно придумать.

Когда-то поляки силой отобрали приморские земли у одного вельможного рода. Теперь пришло время вернуть их законному владельцу…

— И кто сей владелец? — полюбопытствовал датчанин.

— Зачем тебе это знать? — улыбнулся швед. — Главное, что он согласен выступить против власти Ягеллонов. Сей храбрец захватит крепость в Померании и объявит войну Польской Короне.

Три сотни наемников, коих мы хотим отправить ему в помощь, составят силы, необходимые для удержания замка. Оттуда новый Князь направит посольство к Шведскому Двору с просьбой поддержать его претензии на земли предков.

Государь не откажет ему в помощи и выступит с войском против Польши. Одновременно с нами полякам нанесут удар Ливония и наш тайный союзник — Тевтонский Орден.

Поверь, Харальд, такого натиска Ягеллонам не сдержать, тем более, что большая часть их дружин воюет с турками на юге.

— Но на стороне Польши наверняка выступит союзная ей Литва, да и Московия едва ли останется в стороне, видя, что война приблизилась к ее границам, — возразил шведу Харальд, — скорее всего, нам придется воевать сразу с тремя недругами…

— Тут ты прав! — кивнул ему Ральф. — Но и мы не сидим без дела. Наши друзья делают все, чтобы вбить клин между Польшей и Литвой. А еще мы позаботились о том, чтобы у Москвы хватало собственных врагов, и ей было не до помощи соседям!

— Что ж, в уме вам не откажешь! — причмокнул языком, Харальд. — Но все же я не завидую молодцу, что первым выступит против Польской Короны. Если высадка шведов на берег Литвы по каким-то причинам сорвется, сей бедняк окажется один на один с разгневанной династией Ягеллы.

С трудом верится, что тебе удалось найти человека, способного так рисковать…

— Что же в том дивного? — надменно усмехнулся Ральф. — Когда о чем-то искренне просишь Господа, он посылает искомое. Нашли же мы тебя, когда нам понадобился опытный лоцман!

— Только я сомневаюсь, что вам в этом помог Господь, — тяжело вздохнул Харальд. — Куда легче поверить в помощь духа фон Велля, пожелавшего достать меня вашими руками из ада!

— Какая тебе разница, кто нам помог? — лукаво улыбнулся Ральф. — Главное то, что теперь ты вместе с нами, и мы заняты общим делом!

— Так, может, выпьем за наш успех? — предложил Харальд.

— С тобой? — глаза шведа широко раскрылись от изумления. — Нет, братец. Я не самоубийца, чтобы бражничать с человеком, отравившим за свою жизнь уйму народа!

— Вы и это обо мне знаете… — удрученно покачал головой Харальд.

— Мы знаем о тебе все, — поспешил уверить его посланник Шведской Короны, — так что не пытайся бежать. Ибо мы вновь найдем тебя, как нашел когда-то в Стокгольме фон Велль!..

* * *

В том, что люди, подобные фон Веллю, найдут его и на краю света, Харальд не сомневался. Но десять лет назад, удаляясь в лодке от охваченного войной Готланда, он тщился надеждой ускользнуть от тевтонского беса.

Однако дьявол не был бы собой, не обладай он способностью находить своих должников. Он отыскал датчанина спустя полгода, когда тот уже стал забывать об их встрече.

Едва ли эти полгода были лучшими в жизни старого пирата. Привычный к войне и разбою, он никак не мог себе найти место в мирной жизни. Ремесло кожевенника, коему учился в детстве, Магнуссен порядком подзабыл, да и для подмастерья был уже староват.

На жизнь почтенного горожанина ему не хватало средств, поскольку все накопленные им деньги и украшения уничтожил огонь во время пожара на Готланде.

Харальд скитался с детьми от города к городу в поисках заработка сначала в родной Дании, затем в Швеции. Холодная и пустынная Норвегия его мало привлекала: здесь на доход могли рассчитывать лишь рыбаки да китобои.

Но и другие скандинавские земли не баловали люд изобилием возможностей. Швеции, в основном, нужны были солдаты, Дании — моряки, готовые месяцами пропадать в море, вдали от родных берегов.

Ни то, ни другое не подходило Харальду, опасавшемуся оставлять без присмотра сыновей. Как ни старался датчанин, ему не удавалось пристроить своих чад в учение.

Младший, Строри, еще не вошел в тот возраст, когда мальчишек начинают обучать ремеслам, старшего, Олафа, никто не хотел брать в ученики по причине приобретенного им изъяна.

Восьмилетний мальчик, на глазах у которого ливонский солдат зарубил его мать, от потрясения потерял дар речи. Сколько ни водил его отец по знахарям, сколько ни заказывал в церквях молебны за исцеление, Олаф оставался нем, как рыба.

Возможно, немота не помешала бы ему стать бондарем или кузнецом, но какому мастеру нужен бессловесный, способный изъясняться лишь жестами ученик?

Будь у Харальда в Дании родня, он пристроил бы к ней в услужение своих чад, но единственная его родственница, старшая сестра, давно умерла, младшие братья, не имеющие ни кола, ни двора, разбрелись по свету кто в поисках заработка, кто — добычи…

…Не найдя пристанища на Родине, Харальд с детьми отправился в соседнюю Швецию. Там ему нежданно улыбнулась удача.

Эпоха феодального ополчения в Европе подходила к концу. Венценосные владыки и богатые городские республики создавали наемные армии, оснащенные самыми современными орудиями убийства. Надменные рыцари, еще недавно гонявшиеся на поле боя за личной славой, теперь становились капитанами отрядов копейщиков и стрелков, а наиболее толковые из них командовали артиллерией и гарнизонами крепостей.

Не отставала от соседей и Швеция, за какой-то десяток лет объединившая армии отдельных княжеств в единую грозную силу. Создание такого войска потребовало новых поборов с населения. Тяжким грузом легли на плечи крестьянства бесчисленные подати, самой важной из которых был продовольственный налог.

Со всей страны, из деревень и весей, тянулись к городам обозы, с зерном и сеном. Гуртовщики гнали на бойни стада скота, коему предстояло обратиться в провизию для королевской армии и флота.

Главным местом в Швеции, где требовались рабочие руки, стали бойни и выросшие при них цеха для разделки мяса. Стокгольмская бойня была крупнейшей в стране, посему именно там решил попытать счастья бывший пират.

Магнуссену повезло. Его умение владеть разделочным ножом и секирой пришлось по вкусу цеховой старшине, и вскоре он стал рубщиком у одного из богатейших столичных мясников.

В подчинении у хозяина бойни была дюжина наемных работников, многие из коих были моложе и сильнее Харальда. Однако мало кому удавалось превзойти его в выносливости и быстроте работы, а умению датчанина освежевать и разделать коровью тушу завидовали не только поденщики, но и многоопытные подмастерья.

Дела у Харальда шли в гору, он зарабатывал столько, что ему с детьми хватало на еду и съемное жилье. Экономный и бережливый, датчанин уже подумывал о том, чтобы купить какую-нибудь лачужку.

Он приобрел себе и сыновьям одежду городского покроя, сбрил усы, оставив лишь бороду, как было принято у шведов, и стал наведываться в местный собор слушать мессу.

На другом конце площади, напротив собора, располагалась харчевня, хозяйка которой, тридцатилетняя Ингрид, была вдовой. Зайдя к ней однажды пропустить кружку-другую пива, датчанин заметил, что миловидная вдовушка смотрит на него с интересом.

Трудно сказать, чем ей приглянулся длиннорукий рубщик мяса с водянистыми глазами и щетинистой, цвета медной проволоки, бородой. Но, как бы там ни было, эту ночь Харальд провел под крышей трактирщицы.

Он не рассчитывал, что их отношения продлятся, и искренне удивился, услышав от Ингрид, что она будет ждать его на следующий день.

Нельзя сказать, что Харальд был влюблен. В памяти его еще жил образ Хельги, не потускневший за полгода скитаний. Но жажда душевной теплоты и телесной близости сделали свое дело, и на следующий вечер он вновь распахнул потрепанные двери трактира.

Однако судьба уготовила датчанину встречу, отнюдь не доставившую ему радости. Рыжий косоглазый верзила, пировавший этим вечером с друзьями в заведении Ингрид, служил подмастерьем у одного из стокгольмских мясников, вечно споривших с хозяином Харальда за место королевского поставщика.

Соперничество богатейших хозяев мясных лавок нередко приводило к тому, что тот или иной из них вызывал конкурента на состязание. Последний раз они поспорили о том, чей работник быстрее освежует и разделает бычью тушу, предназначенную для королевского пира.

Проигравший спор должен был устроить за свой счет банкет для всей мясницкой гильдии и отдать победителю в качестве уплаты за проигрыш кошель золотых.

Хозяин Харальда выставил на состязание его, пригрозив, что в случае поражения вычтет проигранную сумму из жалования, мясник-соперник — того самого верзилу, слывшего большим умельцем в своем деле.

Искусство работы топором, привитое пиратской жизнью, выручило датчанина и на сей раз. Он справился с заданием быстрее конкурента и получил в награду от хозяина золотую монету.

Еще тогда в глазах осрамленного верзилы он заметил мстительный злой огонь, не суливший Харальду при встрече ничего хорошего. Но, как выяснилось, датчанин обставил Рыжего не только в рубке мяса.

Конкурент Харальда без малого год обивал порог дома Ингрид, добиваясь ее благосклонности, а она отдала предпочтение залетному бродяге, не обладающему даже статусом горожанина.

Как обычно бывает, нашлись доброжелатели, сообщившие Рыжему, что у него появился счастливый соперник, и, войдя в харчевню, Харальд увидел там поджидающую его компанию.

Несмотря на свой рост и силу, Рыжий не решился прийти сюда в одиночку. С ним было двое его дружков-подмастерьев, бросавших на датчанина исподлобья колючие, волчьи взгляды.

Встретившись взором с противником, Харальд понял, что право на близость с Ингрид ему придется добывать кулаками. Кабаньи глаза подмастерья пылали такой злобой, что, казалось, еще миг — и он бросится на датчанина, сметая все на своем пути.

Харальд приготовился к побоищу, но, вопреки его ожиданиям, драка не состоялась. Высосав из кружек свое пиво, компания Рыжего покинула заведение Ингрид с таким видом, словно не имеет претензий к счастливцу.

Датчанина это не обрадовало. Ему был хорошо известен, нрав городских подмастерьев. Когда кто-либо из этой братии собирался набить рожу своему ненавистнику, то вызывал его на бой прилюдно, с помпезностью, коей мог позавидовать иной рыцарь.

И то, что троица врагов ушла из харчевни, не привлекая к себе внимания, значило одно: подмастерья готовятся встретить его по пути домой. Харальд не испытывал перед ними страха, но был уверен, что на сей раз ему следует ждать не честной драки, а удара ножом в спину.

Посему, отужинав, он не вернулся в свою хибарку, а решил заночевать у Ингрид. Добрая женщина, давшая ему приют, первым делом предупредила датчанина об опасности, грозящей ему со стороны Рыжего и его дружков.

Харальд улыбнулся в ответ, уверив подругу, что умеет быть осторожным, и, забыв о подстерегающей за дверями опасности, увлек ее на ложе. Он привык в одиночку справляться с невзгодами и не желал вмешивать полюбившую его женщину в свои дела. Но смерть уже шла по пятам бывшего пирата, и спустя неделю он встретился с ней лицом к лицу…

…В тот день работы было особо много, и разделку туш рубщики мяса заканчивали поздно вечером, при свете факелов. Когда хозяин бойни, устало махнув рукой, отпустил их по домам, вечерние сумерки уже сменила непроглядная тьма.

В права вступал декабрь — самый холодный в Швеции месяц года, время пронизывающих ветров и долгих, тоскливых ночей.

Харальд не любил эту безотрадную пору. Ее хорошо было пережидать в натопленном доме, у весело потрескивающего в печи огня, но горе тому, кого декабрьская ночь застанет под открытым небом!

К путникам, лишенным огня и крова, она была беспощадна, датчанин знал это, как никто другой.

Покинув затхлое помещение бойни, Харальд тут же оказался во власти пурги, бросающей в лицо пригоршни колючего, сухого снега. Закаленный северными ветрами, он невольно поежился, набрасывая на голову теплый шерстяной капюшон, — студеный вихрь пробирал до костей.

Бойня, где выпало трудиться датчанину, располагалась в предместье, и, чтобы заночевать у Ингрид, ему нужно было пройти полгорода.

Превозмогая порывы ветра и стужу, он двинулся в путь. Вьюга пронзительно выла в ушах, вдали ей вторили то ли волки, то ли одичавшие собаки. Неистовый вихрь гнал по небу стада неповоротливых туч, то и дело заслонявших бледный, едва различимый месяц.

Иногда сквозь вой метели до Харальда долетали странные звуки, смутно напоминавшие звон оружия и лязг доспехов, но тут же уносились вдаль, подхваченные ветром. Казалось, в небесах кипела битва меж ангельской ратью и полчищами демонов, вознамерившихся прорваться в рай.

Миновав полосу открытой земли, Харальд вступил под сень городских ворот, зубчатые башни которых сливались с непроглядной чернотой вьюжного неба. На счастье путника, дубовые створы оказались не заперты, стража держала ворота открытыми, ожидая возвращения работников, трудившихся в предместьях Стокгольма.

За городской стеной ветер немного стих, утратив силу в лабиринте узких улочек и проходов, но было по-прежнему холодно. Зябко поежившись, Харальд вновь вспомнил о горячем ужине и дешевом, но крепком вине, коим его потчевала Ингрид.

Эта простодушная, милая женщина стала для бывшего пирата настоящим подарком судьбы. Не прошло и недели со дня их знакомства, а она настояла на том, чтобы Харальд переехал к ней вместе с детьми.

Долго упрашивать его не пришлось. Он и сам видел, что так будет лучше для них обоих: и сыновья будут под присмотром, и самой Ингрид помощь двух смышленых мальчишек в хозяйстве не будет лишней. Да и деньги, которые Харальд отдавал одной скупой карге за пользование ее лачугой, он теперь мог приносить в семью…

…Да, именно в семью. Датчанин поймал себя на мысли, что он именно так называет свой союз с полюбившей его женщиной. Харальд сам не мог понять, почему Ингрид предпочла его прочим завсегдатаям харчевни, среди которых было немало состоятельных бюргеров. Но ей запал в сердце бедный скиталец с двумя детьми в довесок, и она, похоже, не жалела о своем выборе.

Ингрид оказалась заботливой женой, и Харальд впервые за долгие годы почувствовал себя дома. За сорок прожитых лет его впервые любили.

Хельга, кою он боготворил, никогда не испытывала к нему любви, она лишь позволяла ему любить себя. Ныне же он был на седьмом небе от счастья. В зачерствевшей душе датчанина стало просыпаться чувство, которое он сам почитал для себя давно утраченным.

Оно согревало его в метель и делало малочувствительным к порывам зимнего вихря, вселяло уверенность в завтрашнем дне. Харальд знал, что не покинет теперь Стокгольм, северный город, подаривший ему столько тепла…

…Но тепло обладает расслабляющей способностью и заставляет забывать об опасности. Забыл о ней и Харальд, но опасность не забыла о нем.

Узкая, извилистая улочка, ведущая к дому Ингрид, не внушала бывшему пирату опасений. Она выглядела мирно и уютно. Здесь почти не были слышны завывания ветра, а масляные фонари над дверями домов слегка покачивали слюдяными головами, словно приветствуя позднего гостя.

Улыбаясь своим мыслям, Харальд ступил на изъеденную рытвинами мостовую и двинулся вдоль редких, тускло горящих фонарей и скрытых за дубовыми ставнями окон.

Он дошел до середины улицы, прежде чем понял, что здесь его поджидает смерть. От одной из стен отделилась рослая фигура и торопливо двинулась навстречу датчанину.

Ширина ее плеч и косолапая походка не оставляли сомнений в том, что это — Рыжий. Ухмыляясь, он остановился в трех шагах от Харальда и вынул из ножен широкий мясницкий тесак.

В тот же миг за спиной у датчанина загремели шаги, и из переулка, отрезая Харальду путь к отступлению, выбежали дружки верзилы.

У одного из них в руках тускло блестел разделочный топорик, у другого — длинный нож. Годы войн и пиратства научили датчанина трезво оценивать степень опасности, и он мгновенно понял, насколько невелик его шанс остаться в живых.

Будь у Харальда меч или хотя бы тесак, как у Рыжего, он отбился бы от врагов, но городские законы запрещали тем, кто не имел статуса горожан, владеть оружием длиннее поясного ножа.

Датчанин носил за голенищем нож, острый, как бритва, но, увы, недостаточно длинный, чтобы на равных противостоять клинкам подмастерьев.

Сопя, как рассерженный вепрь, Рыжий рванулся в атаку. Помощи Харальду было ждать неоткуда, да он ее и не ждал. Проскользнув под гибельным лезвием тесака, датчанин сходу вогнал клинок в брюхо неприятеля и, продолжая движение, потянул нож за собой.

Верзила осознал, что с ним случилось, лишь тогда, когда на ноги ему выпали внутренности. Взвыв нежданно тонким голосом, он попытался удержать их руками, но силы его покинули, и он упокоился в луже собственной крови.

Второй подмастерье не понял урока и повторил попытку убить Харальда с тем же результатом. На сей раз датчанин не стал уклоняться от его удара, а сработал на опережение. Отбив ножом выпад противника, он перерезал ему сухожилия руки, сжимавшей оружие, и, прежде чем враг отпрянул назад, вогнал клинок ему в горло.

Клокоча распоротым кадыком, подмастерье повалился навзничь и забился в судорогах. Последний из врагов метнул в Харальда топорик, от которого тот сумел увернуться, и бросился наутек.

Отпустить его датчанин не мог. Подмастерье едва ли оценит его великодушие и приведет сюда стражу, а за убийство двух горожан, полагалась смертная казнь.

Перехватив нож за клинок, Харальд с размаху метнул его в спину убегающего врага. Совершив в воздухе полуоборот, нож вошел ему чуть ниже левой лопатки. Словно споткнувшись, подмастерье рухнул на мостовую, обдав ее хлынувшей из горла кровью.

На счастье датчанина, свидетелем его битвы был лишь бледный месяц, выглянувший на мгновение в разрывы туч. Нужно было как можно скорее покинуть это проклятое место и бежать на другой конец города, дабы никто не заподозрил его в убийстве подмастерьев.

Склонившись над трупом, Харальд освободил нож, вытер об одежду убитого и хотел спрятать за голенище.

— Хорошая, работа! — раздался у него за спиной насмешливый голос, от звука которого внутренности старого пирата свело могильным холодом. — Считай, плаху ты уже заслужил!

Стремительно обернувшись, Харальд едва не налетел на острие меча, выставленного перед собой рослой, закутанной в плащ фигурой. Из-под надвинутого на лоб капюшона холодно горели неумолимые глаза, врезавшиеся в память датчанина со времен Готландского побоища.

На миг Харальд испытал жгучее желание метнуть нож в сердце своего преследователя. Но, встретившись с ним взглядом, понял — не успеет.

— Отдай мне нож, — произнес тевтонец, — рукоятью вперед, попытаешься меня убить — умрешь сам!

Острие меча уперлось Харальду в ямку под кадыком. Он знал: одно неверное движение, и тевтонец проткнет его с той легкостью, с коей он сам отправил на тот свет своих незадачливых убийц.

Рука датчанина против воли повернула в пальцах нож и протянула его врагу.

— Что тебе от меня нужно? — сдавленно произнес Харальд.

— Угостить старого друга вином, — ухмыльнулся, пряча под плащом оружие, тевтонец, — а заодно потолковать с тобой о вещах, кои нам обоим небезынтересны!..

Глава 8

Восточный ветер донес до слуха Дмитрия лошадиное ржание. С тех пор, как, покинув казачий стан, боярин шел навстречу солнцу, ему порой чудилось, что он слышит вдали конский топот и лязг оружия. Но всякий раз оказывалось, что c ним играют злую шутку затяжное ожидание и усталость.

Однако на сей раз московит не обманулся. Заслышав голос другой лошади, его жеребец насторожил уши и ответил призывным ржанием.

Стегнув коня плетью, Дмитрий взлетел на ближайший холм, чтобы обозреть окрестности, и тут же увидел всадника, глядящего на него с вершины соседнего холма.

Сомнений не было: на сей раз Бутурлин встретил татарина, одного из дозорных кочевой орды. Но даже если бы Дмитрий не был в этом уверен, степняк поспешил его убедить.

Вскинув лук, он выпустил в московита стрелу. Боярин успел прикрыться щитом, и стрела впилась в него с сухим хрустом, пробив насквозь слои кожи и древесины.

Сердце Дмитрия учащенно забилось, когда он увидел торчащий из щита наконечник. Граненый, узкобедрый, он был откован из того же светлого металла, что и прочее оружие, поставляемое тевтонцем воинству Валибея.

Издевательски помахав рукой московиту, степняк развернул коня и поскакал прочь. Дмитрий дал жеребцу шпоры и устремился вдогонку. Он знал, что враг завлекает его в западню, но после того как боярин узрел немецкую стрелу, у него не оставалось иного выхода, как следовать за неприятелем.

Долго гнаться ему не пришлось. Конь Дмитрия был выносливее вороной лошадки противника, и вскоре боярин его настиг. Обернувшись в седле, кочевник дважды выстрелил в московита.

От первой стрелы Дмитрий ушел, пригнувшись в седле, вторая пробила московский щит, чудом не пригвоздив к нему руку боярина. Не дожидаясь, когда враг достанет из колчана третью стрелу, Бутурлин обнажил саблю и ринулся в бой.

Но супостат не уступал ему ни в силе, ни в проворстве. Отбив щитом саблю московита, он выхватил из ножен собственный клинок и обрушил на Дмитрия град быстрых, как молния, ударов.

Прорубиться сквозь его оборону было непросто. Уступавший боярину в росте и ширине плеч, татарин был на удивление вынослив и ловок, а его искусству фехтования могли позавидовать многие ратные мужи.

И хотя Бутурлин сумел разглядеть погрешности в защите недруга, воспользоваться ими он не спешил. Сильный противник вызывал у него уважение, да и пользы от пленного было больше, чем от мертвеца.

Голову степняка защищал остроконечный шлем с пучком конских волос на верхушке и железной маской, скрывавшей лицо. Дмитрий знал, что если по ней крепко ударить, татарин не погибнет, но будет оглушен.

Посему, уклонившись от вражеского замаха, Бутурлин рубонул татарина по личине. Тот пригнулся, прячась за щит, но клинок московита зацепил верхушку его шишака и сшиб шлем с головы недруга.

За годы войн и походов, Дмитрий повидал всякое и редко чему удивлялся, но на сей раз не смог сдержать изумленный возглас. Грозный воин, стоивший в битве троих бойцов, оказался женщиной.

У нее были угольно черные волосы, заплетенные в тугую косу, злой белозубый оскал и яркие синие глаза, пылающие яростью на смуглом лице.

Рассмотреть ее более подробно Бутурлин не успел. Оружие врага было нацелено ему в темя, и Дмитрий закрылся щитом, отводя гибельный удар. Ему повезло. Столкнувшись с железным навершьем щита, татарский клинок преломился надвое.

Это не обескуражило степную воительницу. Отбросив бесполезный крыж, она выхватила из ножен кинжал и бросилась на Бутурлина с проворством рыси.

Ей удалось вытолкнуть московита из седла, но Дмитрий в падении перевернул степнячку спиной вниз, и она ударилась затылком оземь. Прежде чем оглушенная противница пришла в себя, боярин обезоружил ее и крепко связал кожаной бечевой.

Обычно в таких случаях врага вязали «в козлы», стягивая разом веревкой руки и ноги. Но Дмитрий не мог так поступить с женщиной, пусть даже с врагом, и ограничился тем, что стянул ей порознь щиколотки и запястья.

Какое-то время она извивалась, словно змея, пытаясь избавиться от пут. Но осознав тщету своих усилий, присмирела, перестала биться, и лишь взор ее по-прежнему пылал ненавистью к московиту.

Теперь, когда яростная гримаса сошла с лица татарки, Дмитрий смог наконец его рассмотреть. Едва ли пленнице было больше двадцати лет от роду, и при иных обстоятельствах боярин, возможно, счел бы ее красивой.

Было что-то завораживающее в ее бездонных, вытянутых к вискам глазах, тонком, чуть вздернутом носе, и безупречной линии рта. Красоту девушки не портил даже шрам, тянувшийся через левую щеку от ноздри к уху.

— Почему ты не убил меня? — хрипло произнесла она по-русски. — Я бы тебя зарезала без колебаний!

— В твоей смерти не было нужды, — ответил Дмитрий, присаживаясь на корточки подле пленницы, — ты мне нужнее живьем.

— Хочешь овладеть мной? — губы красавицы искривились в презрительной усмешке. — Только попробуй, неверный! Я мигом перегрызу тебе кадык!

— Спасибо, что предупредила, — улыбнулся боярин, — а то кто же захочет, чтобы ему перегрызли горло? Нет, ханым, у меня на твой счет иная задумка…

— Что бы ты ни задумал, тебе сего не исполнить! — оборвала его пленница. — Я Надира, дочь хана Валибея, хозяина Степи. Его люди идут по моим следам и вскоре будут здесь!

Моли своего ложного бога, чтобы твоя смерть не была долгой и мучительной!

Впервые, Бутурлин дважды подряд был так изумлен. Мало того, что плененный им недруг оказался женщиной, так еще сия женщина назвалась дочерью Валибея!

Дмитрий мысленно воздал хвалу Господу и Пречистой Деве. До сих пор он действовал наудачу, теперь же небо даровало ему шанс говорить с Валибеем с позиции силы.

Настораживало боярина лишь то, что никто до сих пор не слыхивал о дочери хана. Но и этому нашлось объяснение. В мужском платье и доспехах Надира была неотличима от нукеров Валибея. Те, с кем ей приходилось сталкиваться во время набегов, принимали ее за мужчину.

— Что же ты решил, неверный? — долетел до него сквозь пелену задумчивости насмешливый голос Надиры. — У тебя еще есть время разрезать мне путы и убраться восвояси!

— Я поступлю по-иному, — поднял на нее глаза Бутурлин, — я тебя обменяю!

— На кого? — глаза пленницы широко раскрылись от изумления. — Мой отец не держит в полоне твоих соплеменников!

— Речь не о соплеменниках, — ответствовал Дмитрий, — я обменяю тебя, ханым, на тевтонца, коий поставляет вам стрелы.

Подняв свой щит, боярин повернул его изнанкой к Надире, чтобы она увидела наконечники, засевших в нем стрел. На лицо красавицы набежала тень. Она поняла, о чем говорит московит.

— У тебя ничего не выйдет, — отрицательно покачала она головой, — отец не станет с тобой торговаться!

— Да ну! — не поверил ей Бутурлин. — Ужели тевтонец дороже твоему отцу родной дочери?

— Как бы я ни была ему дорога, он не поменяет меня на своего поставщика оружия, как и не откажется от цели своей жизни!

— В чем же цель его жизни? Проливать кровь, вредить Московской Державе?

— Сражаться за Вольную Степь! — зло выкрикнула Надира. — Не дать неверным захватить наш край, лишить нас свободы и веры!

— И ради достижения сей великой цели вы сжигаете мирные селения и убиваете русский люд? — горько усмехнулся Дмитрий. — Подобными действиями, ханым, вы, скорее, добьетесь обратного.

Разгневанная вашими набегами, Москва соберется с силами, двинет на вас полки, и тогда ревнителям Вольной Степи ой, как не поздоровится!

— Нас не страшит гнев Москвы! — гордо вскинула голову Надира. — Мы не одни, наш союзник — светоч Ислама, Высокая Турецкая Порта!

— Что-то не больно она вам помогает, — резонно заметил боярин, — оказывай вам помощь Султан, вы бы не стали вступать в союз с Тевтонским Братством.

Ведь не от хорошей жизни вы воюете против нас оружием иноверцев, пребывающих в состоянии войны с вашим союзником, Османским Султанатом!

Кстати, как это соотносится с вашей верой? Неужто она вам разрешает в борьбе с одними неверными пользоваться помощью других неверных?

На какой-то миг Бутурлину почудилось, что его слова смутили дочь Валибея. Похоже, подобные мысли тревожили ее саму, но она прогоняла их прочь.

— Тебе, не просветленному учением пророка Мухаммеда, не понять ни наших поступков, ни нашей борьбы! — гневно фыркнула она, пытаясь скрыть от московита свое замешательство.

— Верно, не понять, — вздохнул Дмитрий, — хотя я честно пытался…

Однако ныне не время для споров. Чтобы вступить в переговоры с твоим отцом, я должен сперва отвести тебя в укромное место, где нас не найдут его нукеры. Садись на коня, ханым!

Он разрезал ножом веревку, стягивающие ноги пленницы, и помог ей взобраться на спину вороной кобылы. Утвердившись в седле, Надира тут же попыталась пнуть московита сапогом в лицо, но привычный к неожиданностям Бутурлин ловко уклонился от удара.

— Не доводи до греха, ханым! — укоризненно покачал головой Дмитрий. — А то снова свяжу тебе ноги и положу тебя поперек седла.

От досады Надира в кровь закусила губу. Невозмутимость неверного приводила ее в ярость.

Лишь сейчас боярин осознал, сколь трудное дело затеял. Ему предстояло, надежно спрятать пленницу, встретиться с Валибеем, и предложить ему обменять дочь на посланника Ордена.

И то, и другое сделать было непросто. Едва ли в степи для них нашлось бы укрытие, да и встреча с Ханом могла закончиться для Бутурлина плачевно.

Что, если Валибей не согласится на предложение, велит нукерам схватить его и пытками выведать местонахождение дочери? Будь у Дмитрия помощники, он еще мог бы надеяться на успех, но в одиночку едва ли мог довести дело до победного конца.

Однако ему не пришлось долго ломать голову над своими дальнейшими действиями. Когда они с Надирой добрались до ближайшего оврага, оттуда навстречу им высыпали чумазые татарские всадники.

Их было не меньше десятка. Выхватывая на ходу клинки, они с гиканьем закружили вокруг боярина и его пленницы.

Издав пронзительный крик, ханская дочь ударила пятками бока своей кобылы, и послушное воле наездницы животное унесло ее прочь, оставив Бутурлина наедине с кочевниками.

Дмитрий принял бой. Двоих татар он вышиб из седел, но третий успел подобраться к нему со спины и обрушил булаву на затылок московита.

Свет в в глазах боярина померк. В мгновение перед внутренним взором Дмитрия пронеслась вся его жизнь. Последнее, что он увидел до того, как его поглотила тьма, были исполненные ужаса глаза Эвелины.

* * *

Очнулся Дмитрий в глинистой яме, накрытой сверху решеткой из связанных ремнями жердей. Татары не стали его опутывать, вероятно, посчитав, что пленник и так не убежит.

Голова боярина немилосердно болела, при попытке поднять ее перед глазами плыли цветные круги. Дивно, что степняки сохранили ему жизнь, но Дмитрий догадывался, для чего. Похоже, быстрая смерть московита их не устраивала, и татары готовили ему более страшную участь.

Бутурлин не роптал на судьбу. До того, как встретить Надиру, он сам хотел попасть в плен к кочевникам и ценой своей жизни уничтожить тевтонца. Что ж, пока все шло по задуманному…

…Нукеры, стерегущие боярина заметили, что он пришел в себя. Наверху раздались возгласы и смех. Решетку, преграждавшую путь наверх, убрали, и над ямой склонилось несколько свирепых рож, с глумливым любопытством озирающих пленника.

Спустя миг в яму был спущен шест с привязанными к нему поперечинами.

— Поднимайся, урус! — выкрикнул с хохотом один из татар. — Пришла твоя лютая смерть!

По спине Дмитрия пробежала колкая дрожь, но он взял себя в руки и выбрался из ямы. Наверху его уже ждали с десяток степняков, за спинами коих шумел татарский стан.

— Ну, говори, неверный, какой смертью хочешь умереть! — обратился к Бутурлину тот же татарин, длинный, худой тип с маслянистыми черными глазами и жидкой косичкой, свисающей с затылка. — Мы можем посадить тебя на кол, содрать с живого кожу, залить в горло свинец! Выбирай, что тебе больше по вкусу!

— А ты мне что посоветуешь? — вопросил Дмитрий, стараясь ни голосом, ни взором не выдать своего смятения. — Сдается мне, ты здесь главный палач, так что должен разуметь в таких делах!

— Я не палач, я воин! — вспыхнул гневом нукер. — Чтоб ты знал, это я пригрел тебя булавой!

— Не велика доблесть бить со спины! — холодно усмехнулся Бутурлин.

— Ах ты, христианская собака! — оскалил длинные зубы степняк. — Да я разбросаю твои кишки по всему стану!

Выхватив из ножен саблю, он двинулся к московиту.

— А без клинка не можешь? — насмешливо скривил губы Бутурлин. Видя, что жизнь ему не спасти, он стремился хотя бы умереть не даром.

— Еще как могу! — татарин отвязал от пояса саблю и отдал ее одному из соплеменников. — Будем биться врукопашную. Сейчас ты увидишь, на что способен, воин Ислама!

Если в поединке со Щербой Дмитрий наносил удары не в полную силу, опасаясь изувечить возможного союзника, то теперь он дал волю кулакам.

Первый же наскок на Бутурлина стоил степняку переднего зуба. Не посчитавшись с потерей, он вновь ринулся в драку, но был отброшен мощным ударом в скулу.

Татарин уже осознал силу и ловкость противника, но гордыня не давала ему выйти из поединка. Вновь и вновь бросался он на московита, хотя всякий раз неверный повергал его наземь.

Левый глаз степняка опух и перестал видеть, нос был сломан, сил и зубов оставалось все меньше. Близость его поражения была очевидна, и лишь страх осрамиться перед друзьями заставлял нукера продолжать схватку в надежде на чудо, которое преломило бы ее ход.

Но чуда не произошло. Когда, подпрыгнув, московит впечатал татарину промеж глаз каблук, в голове у того полыхнуло белое пламя, и он рухнул, словно поваленный вихрем сноп.

Дружки долговязого, видя его падение, обнажили клинки и с воплями ярости бросились к Бутурлину, но вдруг замерли на полпути, остановленные властным окриком.

Не веря в то, что он до сих пор жив, Дмитрий обернулся на голос и увидел всадника. Чутье подсказало боярину, кто мог одним лишь словом отрезвить жаждущих крови ордынцев.

У восседавшего на коне бея был орлиный нос, черная, тронутая сединой борода и пронзительный взгляд ярко-синих глаз, доставшийся по наследству Надире.

Плащ из волчьих шкур, наброшенный на его плечи, раздваивался у поясницы и свисал вдоль боков коня, скрывая руки и ноги своего владельца.

Догадку Дмитрия о том, кто перед ним, подтверждало присутствие его недавней пленницы, ехавшей с бородачем бок о бок и державшей под уздцы его коня.

— Отец, сей неверный меня пленил, чтобы обменять на вашего гостя, — обратилась к своему спутнику Надира, — я велела сохранить ему жизнь, дабы вы могли его расспросить о замыслах Москвы.

— Что ж, дочь, ты поступила мудро, — одобрительно кивнул ей Валибей, — я хочу, чтобы после намаза пленника привели в мой шатер.

— Ну, что скажешь, московит? — свесившись в седле, презрительно усмехнулась Бутурлину Надира. — Строил козни другим, а сам угодил в западню!

Дмитрий ничего не ответил красавице. Он берег силы для разговора с ее отцом.

Глава 9

Лязг от падения сбитого с коня рыцаря оборвал раздумья Эвелины, вернув ее к действительности. Накануне ночью ей приснился ужасный сон, от которого княжна никак не могла придти в себя.

Во сне ее возлюбленный был брошен в глинистую яму, над коей скакали в бесовской пляске жуткие звероподобные твари.

Девушка проснулась в холодном поту, ее сердце бешено стучало, словно хотело вырваться из груди. И хотя видение исчезло вместе с ночным мраком, на душе у княжны весь день было неспокойно.

Эвелине казалось, что сон предвещает какую-то беду. Она не знала, где Дмитрий и что с ним, но чувствовала: ему грозит смертельная опасность.

Тревога Эвы не покинула ее даже после обращения к Пречистой Деве, которую девушка страстно молила уберечь Дмитрия от бед.

Но Краковский Двор жил своей жизнью, и ему не было дела до переживаний княжны Корибут. Наследник престола боролся со скукой всеми возможными способами.

Охоту сменяли балы, балы сменяли турниры, и во всех этих забавах Эве приходилось участвовать против ее воли.

Желая излечить душу княжны от тоски по Бутурлину, Королева не отпускала ее от себя и вынуждала к присутствию на всех торжествах знати.

Вот и сейчас княжна созерцала турнир, хотя ей и не по сердцу были воинственные игры шляхты. К тому же, Эве недоставало общества Королевны Эльжбеты, единственного человека, с которым она могла говорить по душам.

Любовь к холодному лимонаду сыграла с принцессой злую шутку: Эльжбета простудила горло, и уже сутки ее снедал жар.

Эвелина с большей радостью осталась бы сидеть у ложа больной подруги, чем на турнире, но Королева пожелала видеть ее рядом с собой на состязании нобилей.

С высокого огражденного помоста княжна равнодушно взирала на то, как закованные в сталь рыцари с разгона таранят друг друга длинными копьями, сшибая с коней или же вылетая из седел от удара более меткого противника.

Хотя в турнире участвовали бойцы со всей Польши и Литвы, нетрудно было угадать имена грядущих призеров. Как все и ожидали, Принц Казимир никому не собирался уступать место победителя.

За первенство боролись еще два знатных воина. Один из них был Владислав Радзивил, сын Князя Януша, недавно вернувшийся с южных границ Унии, другой — совсем юный рыцарь свиты по имени Ольгерд.

У всех троих насчитывалось равное количество побежденных противников. И хотя большинство придворных верило в победу Наследника Престола, его соперничество с другими претендентами на победу обещало зрителям много интересного.

В то время, как рыцари состязались в точности копейного удара, присутствующие на турнире дамы спорили меж собой в красоте и изысканности нарядов.

Бургундская мода на пышные, причудливо декорированные платья докатилась наконец и до Краковского Двора. Стремясь обойти друг дружку в фантазии и роскоши, светские красавицы заказывали портным робы невероятного кроя и расцветок, а на головы водружали диковинные уборы в форме замков и кораблей.

Одетая в голубое платье, с унизанной жемчугом сеткой на волосах, Эва выглядела более чем скромно на фоне разряженных дам и, в первую очередь, Барбары Радзивил в ее кроваво-красной робе и головном уборе, напоминающем видом крылья нетопыря.

Подобные украшения вызывали досаду у старого канцлера Сапеги, присутствовавшего на зрительском помосте среди прочих вельмож. Высокие головные уборы дам заслоняли ему обзор, не давая следить за событиями на ристалище, и он посетовал на это своему соседу, Князю Радзивилу.

— Ох уж эта бургундская мода! — удрученно качал головой Сапега. — Я разумею, каждая женщина хочет выделяться среди других красотой наряда.

Но всему же есть предел! Ты только погляди, пан Януш, на наших шляхтянок! Утратив чувство меры, они водрузили себе на головы птичьи гнезда, а иные украсили себя рогами, уподобившись оленихам и коровам!

Слова старца долетели до Королевы, чей тонкий слух способен был выделять среди общего гама турнира отдельные реплики.

— Ты хочешь сказать, пан Лев, что я похожу на корову? — обернулась к Сапеге Владычица, чью голову венчал убор в виде золотого месяца, обращенного вверх рогами.

— Как можно, моя госпожа! — нашелся с ответом многоопытный царедворец. — Вы в своем уборе подобны прекрасной лани!

— Старый льстец! — Ядвига одарила канцлера улыбкой, собравшей у ее глаз лучики морщинок. — Я всегда говорила, что тебе как дипломату нет равного!

— Мое искусство служит Короне Ягеллонов, — поклонился Владычице старик, — и я надеюсь…

Его слова потонули в грохоте падения очередного рыцаря, выбитого Королевичем из седла. Оглушенный, он неподвижно лежал на земле, и к нему со всех ног спешили слуги, чтобы унести господина с ристалища и оказать ему помощь.

— Бедняжка, — вздохнула дородная Княгиня Юлия Ольшанская, — я знаю сего рыцаря. До сих пор он не ведал поражений!

— Просто ему не встречался достойный соперник! — гордо вскинула голову Королева. — Моему сыну нет равного на турнире и в бою!

Придворные дамы утвердительно закивали головами, то ли соглашаясь с Владычицей, то ли просто желая ей угодить.

— Ныне турниры уже не те, что были раньше! — со вздохом проронила сухопарая Княгиня Беата. — Помнится, во времена моей юности дамы не только присутствовали на состязаниях, но и сами участвовали в них!

— Это каким же образом? — полюбопытствовала Княгиня Юлия.

— Каждый рыцарь выбирал себе госпожу сердца и в честь нее совершал подвиги. Дама же одаривала его милостью за победу и утешала в случае поражения…

— И в чем же заключались милость и утешение? — продолжала допытываться владелица Ольшан.

— Это зависело от того, насколько глубоки были чувства между рыцарем и его патронессой. Кроме того, перед выходом на ристалище благородная дама или девица дарила подопечному бойцу талисман, вдохновлявший его на подвиги.

Обычно таким талисманом был какой-нибудь предмет ее туалета: шляпка, туфелька или рукав от платья…

— Я слыхивала о таком обычае! — вмешалась в разговор старших княжна Радзивил. — Покойная матушка рассказывала мне о турнире при Бургундском Дворе во времена герцога Карла.

Дамы, покровительницы турнира, отдали рыцарям свои чулки в качестве оберегов!

— Ты лишь слыхивала об этом, княжна, а я сам присутствовал на том турнире, — хмуро усмехнулся Сапега, — и, скажу, зрелище оказалось из тех, что надолго остаются в памяти.

Забавно было наблюдать за рыцарями с развевающимися, словно вымпелы, чулками на шлемах. Но еще забавнее выглядели дамы, просовывавшие сквозь перила в зрительском помосте свои обнаженные ноги!

— Ноги? — изумленно переспросила канцлера Княгиня Юлия. — Но зачем?

— Они хотели таким способом вдохновить на подвиги бойцов! — развел руками старик. — Однако ничего путного из сей затеи не вышло.

В том турнире никто из рыцарей так и не смог попасть копьем в соперника, поскольку все они глядели не на врага, а в сторону помоста. Видя это, Герцог Карл пришел в такую ярость, что прогнал горе-вояк со двора, а дамам на целый год запретил покровительствовать турнирам!

— Какие ужасные вещи ты говоришь, пан Лев! — насмешливо прищурилась Королева. — Разве можно так злословить о дамах? Ты, верно, преувеличиваешь!..

— И в мыслях не было злословить, моя госпожа! Просто я видел это собственными глазами.

— И кто были сии дамы?

— Патронессой турнира выступала супруга Герцога Карла, а ее помощницами — сродная сестра Герцогини, вдова, и племянница, невеста…

— Вдохновлять на турнире рыцарей голыми ногами — для вдовы самое то! — рассмеялся молчавший доселе Князь Радзивил.

— А мне такое дело по нраву! — воскликнула Княгиня Беата. — Будь я на двадцать лет моложе, я бы не убоялась повторить подобное…

Она горделиво улыбнулась, но улыбка потухла, едва Беата вспомнила о своей ноге, изуродованной подагрой.

— Увы, большинство наших дам не может похвалиться такой смелостью, Княгиня, — подвела итог услышенному Ядвига, — может быть, это и к луч…

Лязг падения сброшенного с коня рыцаря не дал ей закончить фразу. Победитель схватки, молодой княжич Радзивил, промчался по ристалищу, победоносно потрясая копьем.

— Глядите, как он прекрасен! — воскликнула, забыв о больной ноге, Беата. — Ни дать, ни взять — ангел, спустившийся на грешную землю!

Княжич, успевший избавиться от шлема, и впрямь выделялся среди прочих нобилей внешностью. Стройный, золотоволосый, как и его сестра, он, казалось, излучал уверенность в своих силах, а лицо его сияло какой-то ангельской красотой.

— Как хорошо, что он не носит бороды! — продолжала восхищаться Беата молодым шляхтичем. — У него такой мужественный подбородок!

— Борода нужна, чтобы прятать уродство, — откликнулась низким грудным голосом Юлия, — а к чему скрывать красоту?

После очередной сшибки у княжича не осталось соперников, кроме наследника Престола. Юный Ольгерд выбыл из состязаний еще в прошлом заезде, когда тройка претендентов на приз турнира сражалась против троих бросивших им вызов бойцов.

Умелый воин, он сумел устоять перед вражеским копьем, но более тяжелый противник опрокинул его навзничь вместе с лошадью. Ольгерд удержался в седле, однако, коснувшись ногой земли, утратил право на участие в турнире.

Теперь Владиславу приходилось сражаться за первенство с Принцем Казимиром. Соперники стоили друг друга, и ристалище затаило дыхание в ожидании развязки их спора.

Рыцари разъехались на противоположные концы ристалища, закрылись щитами и опустили копья в ожидании команды к бою. Закованные в сталь, они походили на изваяния, и лишь глаза, зорко следящие за противником сквозь узкие щели забрал, выдавали в них жизнь.

По правде сказать, Эвелина не знала, кому из борцов за первенство ей сопереживать. Королевич был для нее другом детства, но и молодой Радзивил не сделал княжне ничего плохого. Посему она попросила Господа сохранить жизни обоим воинам и не дать им изувечить друг друга.

Над полем боя взревела труба. Повинуясь ее зову, рыцари сорвались с мест и понеслись к середине ристалища.

Первая сшибка не принесла никому удачи. Сломав копья о щиты, бойцы благополучно разминулись и поскакали к своим шатрам, чтобы сменить оружие.

Каждому из них полагалось по три схватки и три перемены копий, что давало обоим рыцарям шанс на победу. Но второй заезд завершился с тем же исходом, что и первый. Похоже, силы соперников были равны, и это ставило их в тупик.

Сняв шлем, Королевич подъехал к Радзивилу.

— Видит бог, княжич, ни ты, ни я не можем победить. Если и третья сшибка завершится так же, как предыдущие, мы оба останемся в проигрыше.

— Я знаю, как это исправить! — с улыбой ответил Владислав. — В былые времена, когда рыцарям недоставало вдохновения, они обращались к дамам. Какая-нибудь безделушка, подаренная красавицей воину, могла принести ему удачу…

— Недурная мысль, — согласился с соперником Принц. — Что ж, княжич, попросим вдохновения у дам!

Подъехав с непокрытыми головами к помосту, рыцари склонились перед Королевой и придворными дамами.

— Матушка! — обратился к Государыне Казимир. — По древнему обычаю, мы молим вельможных дам одарить нас сувенирами, кои придали бы нам сил и удачи в бою!

— Вспомнили волка, а волк уже тут, — усмехнулся в усы Сапега. — Возрадуйтесь, Княгиня Беата, старые обычаи возвращаются!

— Похвально, что юность чтит обычаи предков, — одобрительно кивнула сыну Ядвига. — Что ж, пусть каждый из вас выберет госпожу сердца, которая одарит его милостью!

Проехав вдоль ряда гостей, Королевич остановился подле княжны Радзивил с просьбой о покровительстве. Сияя гордой улыбкой, Барбара открепила от головного убора покрывало и подала его Наследнику Престола.

— Ну, а ты, княжич, кого выберешь в дамы сердца? — вопросила Королева младшего Радзивила.

Владислав пробежал глазами по ряду придворных и без колебаний остановил взор на Эвелине.

— Я выбираю княжну Корибут! — торжественно провозгласил он.

Эвелина вздрогнула от неожиданности. Девушка помыслить не могла, что кто-либо из придворных может объявить ее своей дамой сердца.

— Я не готова быть вашей покровительницей, княжич… — произнесла она, краснея от смущения. — Найдите более достойную даму…

— Вы более чем достойны! — поднял на нее бирюзовый взор Радзивил. — Клянусь, во всей Польше и Литве не найти девицы, которая бы затмила вас красотой!

Княгиня Беата скорбно поджала губы. Тайно влюбленная в молодого шляхтича, она надеялась, что он попросит ее о покровительстве, и, отдав предпочтение другой, Владислав невольно причинил ей боль.

— Княжна Эва, я прошу вас! — мягко настаивал шляхтич. — Любая вещица из ваших рук станет для меня талисманом. Принц Казимир — грозный соперник. Вы же не позволите мне выйти с ним на бой без оберега!

— Но я не знаю, что вам дать… — растерялась Эва.

— Позволь тебе помочь, дитя! — вмешалась в ход событий Юлия Ольшанская. — Сдается мне, у тебя есть то, о чем просит княжич.

С проворством, которого от нее никто не ждал, толстуха стащила с руки Эвелины белую лайковую перчатку и бросила ее Радзивилу.

Поймав на лету желанный оберег, Владислав прижал его к губам и спрятал за отворотом латной рукавицы.

— Княжич поступил весьма целомудрено, удовлетворившись перчаткой!.. — сухо проронила Беата.

— А ты хотела, чтобы он попросил у княжны чулок? — утробно рассмеялась Ольшанская.

Беата смерила фурию презрительным взором, но промолчала.

Над ристалищем вновь пропела труба. Заслышав сигнал к бою, рыцари тронулись со своих мест и пошли в атаку, набирая разгон.

Треск дерева и лязг металла вновь разнеслись над ристалищем. Сойдясь на самой его середине, бойцы обменялись могучими ударами.

Воинская удача, доселе милостивая к обоим соперникам, на сей раз склонилась на сторону Радзивила. Ему удалось преломить копье о щит Королевича, тогда как удар Казимира прошел мимо цели.

Вины Наследника в промахе не было. За миг до столкновения конь принца оступился, и копье, нацеленное в грудь Владислава, соскользнуло с его щита.

По правилам, если оба бойца оставались после сшибки в седлах, проигравшим считался тот, кому не удавалось сломать копье. Но здесь был особый случай. Принц стал жертвой обстоятельств, и судьи не решались отдать победу его противнику.

Однако Королевич сам рассеял их сомнения. Отбросив копье и щит, он дал понять, что признает победу Радзивила.

— Ты выиграл, княжич! — громогласно объявил Казимир, поднимая забрало шлема. — Рыцарская доблесть заключается не только в умении побеждать, но и в способности достойно проигрывать!

— Я не могу принять такую победу! — ответил, снимая шлем, Владислав. — Тебя, мой принц, подвела лошадь!

— На то, видно, была Господняя воля, — пожал плечами Наследник Престола, — ты доблестно сражался за право быть первым на турнире, и я признаю твое первенство! Несите княжичу его приз!

Рыцарь-распорядитель турнира и два сопровождающих его герольда вышли на середину ристалища, неся на бархатной подушке венец победителя.

— Раз уж мы возродили старый обычай, то будем следовать ему до конца, — подмигнул Королевич Радзивилу, — пусть тебя увенчает сей короной твоя дама сердца!

Мысль, поданная принцем, пришлась княжичу по душе. Объехав ристалище под звуки фанфар и крики «виват!», он приблизился к королевскому помосту.

— Государыня, — обратился к Королеве Владислав, — дозвольте моей госпоже сердца возложить на меня венец победителя!

Нельзя сказать, что затея княжича обрадовала Ядвигу. Сын Магната явно старался влюбить в себя Эву, Владычица же видела ее грядущее в браке с одним из родственников королевской фамилии.

Но Ядвига сама разрешила сыну и его сопернику выбрать дам сердца и не могла взять назад слово. Подобный поступок выглядел бы не по-королевски. Представление нужно было доиграть.

— Что ж, княжич, это твое право, — с улыбкой кивнула она Владиславу, — княжна исполнит свой долг.

— Эва, дитя, — обернулась она к Эвелине, — возложи на чело храброго рыцаря венец победителя!

Под взглядом красивого и самодовольного шляхича княжна чувствовала себя скованно. Она многое бы отдала, чтобы не участвовать в этом придворном фарсе. Но оспаривать наказ Королевы ей было не с руки.

Сойдя по ступенькам с помоста, Эвелина приняла из рук турнирного распорядителя узкий золотой обруч и увенчала им вставшего на колено Владислава.

Ристалище огласилось радостными криками. Эва собиралась вернуться на свое место, но княжич удержал ее за руку.

— Ваш талисман, княжна, даровал мне победу, — с улыбкой произнес он, — позвольте мне вас отблагодарить, за ваше покровительство!..

Не давая княжне времени опомниться, он прижал к губам ее оголенную ладонь.

— А они красиво смотрятся рядом! — подала голос Княгиня Юлия. — Из них выйдет недурная пара!

Сидевшая рядом с ней Княгиня Беата поморщилась, как от укола иглой. Она приехала в Краков, чтобы договориться с Королевой о браке Эвелины с ее сыном Томашем.

Но глядя на то, как нежно целует руку княжне Радзивил, пожилая дама ощутила жгучую ревность. Она поняла, что не желает видеть дочь Корибута своей невесткой.

— Довольно, княжич, — произнесла, залившись краской смущения, Эва, — я не сделала ничего такого, за что меня следовало благодарить…

Она попыталась отнять руку, но шляхтич удержал ее в своей сильной ладони.

— Не переусердствуй с благодарностью, княжич! — обратилась с высоты помоста к рыцарю Ядвига. — Княжна юна и неопытна. Не стоит ее, так смущать!

Металлические нотки, звучащие в голосе Королевы, свидетельствовали о том, что она недовольна Радзивилом, и Владислав не стал переступать черту, за которой начинался ее гнев. Отпустив руку девушки, он учтиво поклонился Владычице Унии.

Со вздохом облегчения Эвелина вернулась на помост. День догорал. Заходящее солнце касалось башен Краковского Замка, и в кронах деревьев начинали петь незримые цикады.

Турнир завершился. Участники и зрители, победители и побежденные, неспешно покидали ристалище. Одним из них предстояло познать радость победы, другим — испить горечь поражения.

Эвелине вновь стало тоскливо на душе. Девушка вспомнила редкие мгновения счастья, когда она могла видеться с Бутурлиным. Со дня их последней встречи минуло лишь полгода, но Эве казалось, что между ними пролегла вечность.

Больше всего ее страшило отсутствие вестей от любимого. Оно рождало в сознании княжны страшные догадки о том, что могло случиться с Дмитрием на войне с не ведающими жалости степняками.

Эвелина вновь вспомнила ночное видение, заставившее ее в ужасе проснуться. Где сейчас любимый и почему от него нет вестей, — ответа на сей вопрос у княжны не было…

* * *

…Прошедший день не принес ей радости. Эве даже подумалось, что, дав шляхтичу поцеловать себе руку, она предала Бутурлина. Возвратившись в свои покои, девушка вылила на ладонь полрукомойника, словно вода могла смыть с нее поцелуй Радзивила.

Потом вспомнила о больной подруге и поспешила к ней.

Эльжбета встретила ее на ложе, укрытая теплым одеялом, поверх которого можно было видеть лишь ее голову и руки.

Лицо Королевны походило бледностью на восковую маску, но когда в комнату вошла Эвелина, оно просияло улыбкой.

— Как ты? — вопросила ее Эва, беря за руку подругу. — Жар спал?

— Утром его не было, — с хрипотцой в голосе ответила Эльжбета, — однако к вечеру меня вновь стало знобить. Вслед за ознобом приходит жар, я это знаю…

Но придворный лекарь уже дал мне снадобье, — она по-детски сморщила нос, — такое горькое, что скулы сводит. Сказал, что к утру мне полегчает…

— Поправляйся быстрее! — нежно сжала ее бледные пальцы в ладони Эвелина. — Знаешь, как мне тебя не хватает?

— Мне тебя тоже… — слабо улыбнулась принцесса. — Я так не вовремя захворала. Скажи, ты была на празднике сломанных костей?..

— Ты имеешь в виду турнир? — Эвелина подивилась тому, что даже в болезни ее подругу не покинуло, чувство юмора. — Да, пришлось побывать..

— И как все прошло?

— Было много треска, лязга и грохота, но, к счастью, никого не убили!

— Раз было много грохота, значит, турнир удался, — Эльжбета хотела засмеяться, но ей помешал кашель. — И кто стал победителем, мой брат или этот надутый павлин, Радзивил?

— А вот не скажу! — не стала утомлять больную подробностями Эва. — Выздоровеешь — обо всем узнаешь сама!

— Так нечестно, мы же подруги! — закапризничала Эльжбета. — Если ты мне не скажешь, я до утра не смогу уснуть!

— Ладно, надеюсь, ты не очень расстроишься, узнав, что победил «павлин»?

— Что, Радзивил? О, нет! — закатила глаза принцесса. — Впрочем, этого следовало ожидать. Из всех рыцарей Королевства он единственный может составить моему брату соперничество в бою…

…И не только, в бою, — продолжала, откашлявшись, Королевна, — многие дамы считают его первым красавцем Унии. Скажи, ты им, часом, не увлеклась?

Эвелина отрицательно покачала головой.

— Что, ни капельки? — глаза Эльжбеты изумленно округлились. — Такого не может быть. Радзивил нравится всем!

— Как видишь, не всем, — пожала плечами княжна, — меня волнует лишь Дмитрий…

— Ну и где он, твой Дмитрий? — горько усмехнулась Королевна.

— Мне бы самой хотелось это знать, — с затаенной болью в глазах ответила Эвелина.

Глава 10

Перевернувшись в воздухе, метательный топор с хрустом вошел в мишень, усаженную доброй дюжиной тесаков и ножей. Здоровяк, выигравший состязание метателей, с победной ухмылкой оглянулся на своих менее удачливых товарищей.

Наемники недовольно ворчали, одаривая победителя исподлобья угрюмыми взорами. Им не улыбалось делиться харчами с парнем, поспорившим с ними в меткости на продовольствие.

Прежде чем Ральф и Харальд отошли от них на десяток шагов, проигравшие попытались оспорить победу здоровяка, и между ними вспыхнула драка.

Презрительно поморщившись, Ральф отдал распоряжение своим помощникам разнять драчунов.

— Где ты только набрал сей сброд? — недоуменно вопросил своего куратора датчанин.

— В разных местах, — ответил швед с показным безразличием на лице, — здесь есть ливонские немцы, финны, твои земляки-датчане…

Нет только шведов. До поры никто не должен знать о том, что за грядущей высадкой на берег Литвы стоит Шведская Корона.

— И все-таки, кому мы, помогаем?

— К чему тебе это? — нахмурился Ральф. — Придет время — сам узнаешь!..

— Я-то думал, что меж нами нет недоверия! — криво усмехнулся Харальд.

— Дело не в отсутствии доверия. Ты и так ведаешь все, что тебе необходимо знать. Сюда свозят людей, готовых за звонкую монету служить нашим общим целям. Остальное тебя не должно заботить.

— Мне предстоит доставить сих головорезов в Унию. Если они не признают порядка на суше, то подумай, что начнется, когда мы выйдем в море?

— Мои люди проследят, чтобы все прошло благополучно! — с улыбкой потрепал его по плечу швед. — Я все продумал, Харальд, не тревожься попусту!

— Хорошо, коли так! — кивнул куратору датчанин. — Только вот хватит ли сил твоим соглядатаям? На каждого из них приходится, по меньшей мере, десяток висельников, уже сейчас готовых перегрызть друг дружке глотки. Если они поднимут бунт, нам с тобой, не поздоровится!

Харальд был прав. С легкой руки Ральфа, пустынный остров в Северном Море уже месяц служил прибежищем для сотен головорезов, навербованных им на окраинах христианского мира.

Среди них было немало солдат и бойцов абордажных команд, однако большую часть составляли вчерашние разбойники.

О дисциплине говорить не приходилось. Со времени высадки на остров здесь не проходило ни дня без драк и поножовщины.

Ральф и сам разумел, что наемников нужно скорее отправить к месту грядущих битв, но он не мог этого сделать, не получив от Зигфрида известия о захвате его людьми замка на польской земле.

Тевтонец отчего-то медлил. То ли его задерживали дела в Диком Поле, куда он отвозил степнякам каленые стрелы, то ли момент для захвата крепости был неподходящий.

Как бы там ни было, пребывание разбойного воинства на острове затянулось, что сулило куратору Харальда новые трудности и беды. В глубине души он разделял опасения датчанина, но старался не выдавать своей тревоги.

Шведу оставалось одно — ждать вестей с литовского берега и надеяться, что ко дню отплытия с острова его подопечные не перебьют друг друга.

— Ну, и как бы поступил на нашем месте Командор фон Велль? — осведомился у Харальда Ральф.

— Фон Велль? — переспросил с хмурой улыбкой, датчанин. — Я мыслю, он просто не дал бы, втянуть себя в столь безнадежное дело!

* * *

Тевтонец и впрямь был предельно осторожен, и дела, за которые брался, обдумывал до мелочей. Быть может, именно осторожность и умение скрытно преследовать жертву помогли ему выследить Харальда в Стокгольме.

Встретив датчанина в тот роковой зимний вечер, фон Велль привел его в похожее на склеп строение на окраине города. Когда-то здесь был винный погреб, но потом виноторговцы перебрались в лучшее место, а в подвал вселились два брата, зарабатывающие на жизнь истреблением крыс и прочей живности, докучающей жителям Стокгольма.

Было что-то жуткое в этих молчаливых, кряжистых близнецах, грубым складом лиц походивших на сказочных троллей. Во время разговора тевтонца с Харальдом они неотлучными стражами стояли у дверей, отрезая датчанину путь к бегству.

Тогда бывший пират еще не знал, говорят ли они вообще или немы, как его сын. Но судя по тому, как четко братья исполняли наказы немца, глухими они не были.

В глубине помещения вошедших ждал стол с дымящимся бараньим боком на деревянном блюде и кувшином вина. Фон Велль бесцеремонно опустился на скамью за столом, знаком велев датчанину последовать его примеру.

— Долго же ты меня искал! — произнес Харальд, озирая рассеянным взглядом убежище тевтонца.

— Я тебя вовсе не искал, — ответил тот, отхлебнув вина из глиняной кружки, — в столицу Швеции меня привели иные дела. Но еще тогда, на Готланде, я знал, что встречу тебя именно в Стокгольме.

— И кто же тебя так надоумил? — мрачновато усмехнулся датчанин.

— Здравый смысл! — ответил фон Велль, прожевав кусок баранины. — Посуди сам: в родной Дании ты, верно, известен как разбойник, и ничего доброго тебя там не ждет.

Норвегия — слишком унылый край для таких, как ты. Там себя хорошо чувствуют лишь рыбаки да охотники на тюленей.

Ты же — пират, твое ремесло — резня и грабеж. В пустынном краю, где некого грабить, ты долго не протянешь.

Остается Швеция, страна, где человек с твоими навыками мог прийтись ко двору. Вначале я думал, что ты подашься на флот, в одну из морских абордажных команд, но вскоре оставил эту мысль.

Чтобы идти в солдаты, ты должен был куда-то пристроить сыновей, а родственников, готовых взять их на попечение, у тебя в Швеции нет. Посему нетрудно было догадаться, что ты наймешься рубщиком мяса на стокгольмскую бойню.

Здесь твое умение работать ножом и секирой будет оценено по достоинству, и, к тому же, не приведет тебя на плаху! Разумея все это, я выследил тебя без особого труда…

— И зачем я тебе понадобился? Ты ведь отпустил меня с Готланда явно не из христианского милосердия!

— Ты прав. Я рассудил, что человек, способный в одиночку вырваться из пылающего ада и дойти с детьми до спасительной лодки, стоит многого как боец и может оказаться полезен для дела Ордена.

Тогда, на Готланде, у меня были более срочные дела, и я отпустил тебя, зная, что вскоре мы с тобой свидимся. Оказавшись в Стокгольме, я навел о тебе справки и, узнав, что ты здесь, решил навестить старого друга!..

— Ты говоришь, что я могу быть полезен делу Ордена? Но чем?

— Пришло время поговорить и об этом, — оторвался от кубка с вином крестоносец, — надеюсь, ты догадываешься, кто я такой?

— Ты — дьявол, ворующий людские души! — зло процедил сквозь зубы Харальд.

— Вот как? — гневная гримаса на миг исказила красивое лицо фон Велля, но оно тут же разгладилось, как море, после шторма. — Нет, приятель, я не дьявол, я один из тех, кто борется с ним!

С дьяволом славянского нашествия, коий обрушится на наши земли и опустошит их, если его вовремя не остановить. И я сделаю все, чтобы ослабить сего дьявола, выбить ему клыки!

И ты можешь помочь мне в сем благородном деле во имя Веры Христовой и грядущего твоих детей.

— Вот оно что — осклабился в шутовской улыбке Харальд, — прекрасное дело, куда уж благородней!

Только вот беда, господин рыцарь, в Стокгольме нет никаких славян, так что я не смогу быть тебе полезен в борьбе с ними!..

— В Стокгольме славян нет, — тевтонец пропустил мимо ушей едкий тон старого пирата, — но есть немало иных врагов, стремящихся помешать священному единению Швеции и Ордена в борьбе со славянским зверем.

Вот я и спрашиваю тебя, Харальд Магнусен, готов ли ты вступить в битву с силой, препятствующей единению христианских стран и народов?

— Что будет, если я скажу «нет»? — поинтересовался датчанин.

— Я бы не советовал тебе делать этого, — покачал головой фон Велль, — ты и так отяготил свою душу не одним грешным деянием. Господь может простить грешника, вставшего на путь покаяния, но не помилует упорствующего во грехе.

Я тоже не буду покрывать убийцу, чьи руки по локоть в крови! А того, что ты натворил за свою жизнь, Харальд, хватит на дюжину четвертований.

Девять лет назад морем путешествовала одна знатная дама, родственница Курфюрста Бранденбургского. На ее корабль напали готландские пираты. Сокровища графини были разграблены, а сама она чудом осталась жива.

Бедняжка повредилась рассудком, все твердит о меднобородом варваре с лицом в шрамах, нагнавшем на нее смертельный ужас. Не знаю, был ли этим варваром ты, но под ее описание ты хорошо подходишь!

В памяти Харальда всплыл образ худой, бесцветной женщины, у которой он отнял когда-то драгоценности и меховую накидку, подаренные впоследствии Хельге.

От тех вещей, сгоревших в готландском пожаре, у датчанина остались лишь воспоминания. Но, как оказалось, не только у него…

— Что, вспомнил? — вопросил, прожигая его взглядом, фон Велль. — Думаю, та дама тоже все вспомнит, если тебя доставить в цепях ко двору Курфюрста. И тогда не жди легкой смерти: Владыка Бранденбурга весьма изобретателен по части казней!..

Впрочем, не обязательно увозить тебя из Стокгольма. За тройное убийство, совершенное тобой ныне, по городским законам полагается, самое меньшее, плаха.

Я не говорю о том, что станется с приютившей тебя вдовушкой, когда родственники погибших узнают, что та пригрела их убийцу. Они попросту сожгут ее дом!

Подумай также о детях. Что будет с ними, если тебя не станет?

Боюсь, смерть от голода — не самое страшное, что их ждет.

Они могут угодить в руки воров или, что еще хуже, негодяев, поставляющих уродцев ко дворам Владык. Твой младший сын как раз в том возрасте, когда из него можно сделать горбуна.

А старший… Карлик из него уже не выйдет, но можно придумать кое-что иное. Говорят, если человеку в нужном месте подрезать жилы, он начинает очень забавно двигаться, а с лица его не сходит улыбка, даже когда ему хочется плакать!

Харальд в бессильной ярости стиснул зубы. Ему хотелось броситься на это чудовище в образе человека и задушить его голыми руками. Но волчий взгляд тевтонца, следившего за каждым его движением, заставлял датчанина сдерживаться.

— Ну, так что ты решил? — долетел до него сквозь пелену ненависти режущий слух голос фон Велля. — Выберешь покаяние или будешь упорствовать во грехе?

— Что будет со мной, если я соглашусь служить Ордену? — с трудом выдавил из себя Харальд.

— Тебя и твоих детей ждет достойное будущее, — отчеканил тевтонец, — вам не придется опасаться за завтрашний день. Ты станешь получать денег втрое больше, чем тебе платит скряга-мясник.

Устроены будут и твои сыновья. Со временем я найду твоему первенцу лекаря, коий вернет ему речь. Если хочешь, можешь жить по-прежнему у тракирщицы, но со временем у тебя появится собственный дом.

Я не стану вмешиваться в твою семейную жизнь, но знай: ни подруге, ни сыновьям ты не должен рассказывать о наших делах. Если проболтаешься, я не завидую ни им, ни тебе!

Харальд одарил тевтонца злым взглядом исподлобья, но промолчал.

— У тебя был тяжелый день, — смягчился тевтонский дьявол, — не бойся, я сделаю все, чтобы подозрение в смерти подмастерий не пало на тебя. Как следует поешь, выпей вина! Это настоящее Бургундское. Уверен, таким вином твоя вдовушка тебя не угощала.

А придя домой, как хорошенько отоспись, восстанови силы. Уверен, вскоре они тебе понадобятся!

Глава 11

Нукеры под локти втащили Дмитрия в шатер и попытались поставить на колени перед своим властелином.

— Оставьте его! — приказал подручным, Валибей. — К чему унижать храброго воина? У него и так связаны руки!

— Садись, урус, будем с тобой толковать, — обратился он к Бутурлину. Боярин опустился на устланную циновкой землю и скрестил ноги по-татарски.

— Вижу, ты знаком с нашими обычаями, — усмехнулся Валибей. — Тем лучше. Проще будет говорить…

Он кивнул нукерам, те отошли ко входу в шатер, не спуская глаз с московита. Дмитрий огляделся по сторонам.

Обиталище вождя кочевников отличалось скромностью убранства. Бутурлин не увидел здесь дорогих ковров, серебряной посуды и развешенных на козлах доспехов. К удивлению боярина, в шатре не было и оружия.

Единственным клинком, присутствующим в помещении, был прямой меч, вставленный в особую подставку острием вверх. Сей меч изумил боярина в быту Валибея едва ли не больше всего.

Татары, все как один, носили кривые сабли-ордынки, и Дмитрий ни разу не встречал степняка с привешенным к поясу прямым мечом. Удивляло и то, что клинок был установлен в глубине шатра, перед возвышением, на котором восседал Валибей.

Закутанный по-прежнему в плащ из волчьх шкур, он взирал на Бутурлина с высоты походного трона, единственного здесь предмета мебели. Только теперь, рассмотрев вблизи татарского воителя, Дмитрий понял, насколько велико его сходство с Надирой.

Та же пронзительность взгляда, угольная чернота волос, прорезанная в бороде Валибея полосами седины. Различалась у них лишь форма носа. Крупный, с горбинкой нос отца был противоположностью маленькому, изящно вздернутому носику его дочери.

— Как твое имя? — вопросил, вперив в московита пристальный взгляд, Валибей.

— Стольник Великого Московского Князя боярин Бутурлин, — ответил Дмитрий.

— Значит, это ты без малого полгода преследуешь меня в степи? — усмехнулся татарский властитель. — Доселе я не встречал во врагах такого упорства. Даже утратив своих людей, ты продолжал идти по моему следу!

И ты почти достиг цели, боярин. Если бы мои воины не вырвали из твоих рук Надиру, у тебя была бы возможность ставить мне условия…

А мне, для спасения дочери, пришлось бы их принять! — глаза Валибея на миг вспыхнули гневом, но тут же погасли — Хозяин Степи умел справляться с чувствами.

— Что ж, в храбрости тебе не откажешь, — продолжал он, — а вот в здравом смысле…

Надира мне сказывала, что ты хотел обменять ее на германца, привозящего нам оружие. Так ли это, или ты ей солгал?

— Я сказал правду, Хан Валибей. Поставляя тебе оружие, сей немец вредит моему отечеству. Если бы не он, татарские набеги на земли Московии давно бы прекратились. Посему я должен был уничтожить тевтонца!

— Ты полагаешь, без его стрел мы отказались бы от нашей борьбы? — усмехнулся уголками губ Валибей. — Боюсь, ты недооцениваешь Степь, боярин. Нас поддерживает весь исламский мир и, в первую очередь, Турецкая Блистательная Порта!

— Я уже слышал сие от Надиры, — поморщился Бутурлин, — только к чему, Хан, обманывать самих себя? Оказывай вам помощь турки, вы бы не стали прибегать к услугам иноверца-католика.

— Тевтонец предложил нам помощь, и я не нашел причин для отказа. В войне с неверными хороши все средства, и если один иноверец желает навредить другому, радетелям Истинной Веры сие должно быть на руку!

— Дивно, что вы, магометане, зовете нас неверными — покачал головой Дмитрий, — насколько мне известно, ваш Пророк именовал так лишь язычников, поклоняющихся ложным богам.

Христиан же, как и иудеев, он величал братьями, а их учения — исходящими от одного корня с исламом…

— Ты читал Коран? — по смуглому лицу Валибея пронеслась тень изумления. — Что ж, Пророк и вправду так говорил. Но это было до того, как христиане захватили Аль-Кудс и вырезали там всех мусульман. Те, кого мы почитали братьями, в нас братьев не признали!

Как мусульманам после всего, свершенного вами, относиться к христианству? Тем паче, что истинный Бог давно от вас отвернулся. Вы извратили его Веру, отказавшись от священной жертвы Сунната и объявив воплощенным богом Царя Пророков — Ису!

Но вам и этого оказалось мало! Личность Всевышнего вы делите на три части, уподобляясь многобожникам! И вы еще удивляетесь тому, что правоверные объявили вам джихад!

— На все твои обвинения, Хан, есть ответы, но я не знаю, захочешь ли ты их выслушать, — вздохнул Бутурлин, — тебе удобно пребывать в заблуждении о том, что есть наша вера. Едва ли ты захочешь отказаться от образа христианства, искаженного вашими толкователями…

— Что ж, просвети меня насчет вашей веры, — холодно усмехнулся Валибей, — любопытно будет послушать!

— Тогда вот мой ответ. Мы не делим Бога, как ты сказал, на три части. Мы признаем в нем три начала. Бог есть Разум Творящий, и человек — подобие его.

Для нас Бог-Отец — это живая мысль, Бог-Сын, Христос, — ее воплощение, Бог-Дух Святой — божественное озарение, предшествующее Мысли и связующее Отца с Сыном.

Как созидает новое на земле человек? Сначала к нему приходит озарение, из него рождается мысль, за мыслью же следует деяние.

Скажи, смог бы Господь наделить свое творение, человека, свойствами, не присущими ему самому?

Валибей ответил не сразу. Несколько долгих мгновений он сосредоточенно молчал, взвешивая каждое слово, сказанное московитом.

— Я разумею ход твоих мыслей, — наконец произнес он, — не могу сказать, что тебе удалось изменить мое отношение к вашей вере, но рассуждаешь ты небезынтересно. Подобных мыслей мне до сих пор не приходилось слышать.

Ты говоришь не как верующий, а как философ. Скажи, тебе доводилось читать труды великих греков?

— Я читал списки с трудов Аристотеля, Платона, Демокрита. Из историков — Страбона, Геродота. У меня был хороший наставник…

На сей раз Валибей даже не попытался скрыть свое изумление.

— Не чаял я встретить в сих местах человека, знакомого с трудами Аристотеля, — покачал головой Владыка Степи. — Когда-то, в юности, я сам увлекался философией. Встреться мы с тобой при других обстоятельствах, у нас могла бы выйти увлекательная беседа.

Но ныне между твоим и моим народами идет война, и ты для меня, в первую очередь, враг, а уж потом — собеседник!

— Войну, о которой ты толкуешь, развязали не мы, — урезонил Валибея Бутурлин.

— Не вы, а кто же? — удивленно поднял бровь, татарин. — Помнится, пять веков назад вся земля, до самого Киева, принадлежала вольным тюркам. Потом с севера пришли ваши князья и стали оттеснять нас в безводные южные степи.

Можно ли винить в том хозяев, что они обратили мечи против незваных гостей?

— Ты забываешь об одном, Хан. Вы первые вторглись с юга в чужие земли и захватили их силой оружия. Мы лишь вернули то, что было нашим по праву!

— По праву? — холодно сверкнул глазами Валибей. — Мы хотя бы не искореняли славян как народ! А как поступали с нами вы?

Сколько тюркских племен было стерто с лица земли! Куда делись кипчаки, куманы, огузы? Вы их истребили!

— Ты преувеличиваешь, Хан. Народы, кои ты вспомнил, никуда не делись. Часть их приняла православие и слилась с Русью, другая часть откочевала на юг и растворилась в татарском народе.

Ты, Хан, — человек просвещенный и не можешь не знать сего!

Глаза Валибея полыхнули гневом, но он сумел сдержать яростный огонь, бушевавший в его сердце.

— Что ж, отчасти я могу с тобой согласиться! — неохотно признал правоту Дмитрия Владыка Степи. — Мой народ дал пристанище братьям, отступившим к югу под натиском Москвы.

Вы, урусы, всех нас именуете татарами, но с нами идут сыны и других племен. Те два молодца, что приволокли тебя ко мне, — куманы или, как у вас говорят, половцы, а тот, с кем ты давеча выходил на кулачки, — огуз, по-вашему — печенег.

Но все они — лишь малая часть народа, что некогда владел Вольной Степью. И для всех нас нет цели более высокой и желанной, чем вернуть себе земли предков. За это каждый из нас готов отдать свою жизнь!

Скажи, боярин, а ты готов отдать жизнь за Москву?

— Не был бы готов — меня бы здесь не было, — коротко ответил Дмитрий.

— Достойный ответ, — уважительно кивнул пленнику Валибей, — я поверю, если ты скажешь, что не боишься смерти!

— Смерти боятся все, Хан. Но многие из людей преодолевают страх перед ней во имя тех, кто им дорог.

— А вот я не боюсь смерти, и знаешь, почему? Не потому, что я великий храбрец, и не оттого, что мне чужды чувства, присущие другим смертным. Но я преступил черту, за которой бояться смерти нет смысла.

— Мудрено молвишь, Хан, — не понял слов собеседника Бутурлин, — поясни.

— Сие будет не сложно, — хмуро усмехнулся Валибей, — ты сам все узришь!

Он тряхнул плечами, сбрасывая плащ, и Дмитрий оцепенел от изумления. Степной Владыка был лишен конечностей.

Рукава его шелковой рубахи заканчивались на уровне локтей, а штанины шаровар — чуть ниже колен. Пустые сапоги, приставленные к подножью трона и отчасти прикрытые плащом, до поры создавали видимость ног.

— Ну, что скажешь, боярин? — вопросил у Дмитрия Валибей.

Бутурлин не сразу нашелся с ответом. Страшное откровение вождя ордынцев сразило его наповал.

— Кто сотворил с тобой такое? — наконец произнес он, сглотнув незримый комок в горле.

— Воевода Кондратий Воротынский, — ответил Валибей. — Ты, верно, слыхивал о нем?

— Я знаюсь с его сыном. Того же, о ком ты говоришь, давно нет в живых.

— Отрадно слышать! — кивнул татарский воитель. — Жертва пережила своего палача…

— Как это сталось? — нашел в себе силы задать вопрос Бутурлин.

— Мы с сыновьями как-то возвращались из набега, а неверные подстерегли нас на границе моих владений. Их было втрое больше, и все мои люди полегли в бою. Меня же с детьми Вортынский захватил живьем.

Поглумившись над моими сынами, Воевода им обоим перерезал горло. Хотел сделать то же и со мной, но, увидев, что в моих глазах нет страха, передумал.

Как-то в одной старинной рукописи я прочел, что хуже смертной казни лишь казнь жизнью! Если ты не уразумел, что такое «казнь жизнью», погляди на меня, и тебе сие станет ясно!

Смерть — конец земных страданий, жизнь калеки — бесконечная вереница мук, особенно когда ты лишен сил мстить за прерванные жизни родных.

Едва ли Воротынский читал тот манускрипт, но мысли, изложенные в рукописи, были ему не чужды. Решив, что мой пример послужит острасткой прочим татарским Владыкам, он лишил меня рук и ног и, привязав к седлу, пустил коня в дикую степь.

Аллах не дал мне умереть, а жажда мести наполнила мою душу новой силой.

Мне доводилось слышать о слепом чехе, разбивавшем в сечах германцев. Если слепец-христианин мог водить войско в походы, отчего то же самое не сможет делать лишенный рук и ног правоверный?

Хотя я уже не мог возглавлять своих людей в битвах, воинский опыт и смекалка по-прежнему верно мне служили.

Заново собрав отряд, я сумел доказать всем, что дух может быть сильнее бренной плоти, а мой пример зажег сердца тысяч храбрецов, идущих наперекор судьбе!

Теперь воинов ведет в бой Надира, моя дочь. И бойцы последуют за ней даже к шайтану в зубы! Ты, боярин, уже изведал силу ее ударов, пусть теперь изведают те, кто послал тебя на смерть!

— А ты не боишься за нее? — не поверил в искренность Хана Бутурлин. — Если бы ей вместо меня встретился другой московит, ты бы мог навсегда утратить свое дитя!

— Наши жизни в руках Аллаха, — воздел очи горе Валибей, — рано или поздно мы все предстанем пред ним!

Мусульманина, павшего в битве за веру, ждут райские сады, и я не желаю для Надиры лучшей участи! Жаль, что мне не светит погибнуть в бою.

Я могу лишь надеяться, что Всевышний оценит мои труды и наградит своего раба легкой смертью. Однако кто знает, что ждет нас в грядущем?

Быть может, враги застанут меня врасплох, когда рядом не окажется стражей. Но я подготовился к сему. Видишь меч на подставке перед моим троном?

Ты, верно, решил, что он мне нужен для истязания пленных? Нет, я его приберег для себя. Те, кому ненавистно мое имя, едва ли убьют меня сразу. Скорее, они поступят со мной в духе Воротынского.

Я же паду сердцем на меч и не дам недругам насладиться моими предсмертными муками! Видишь, как я откровенен с тобой, боярин? До тебя я никому не раскрывал своих тайн!

— В чем же причина такой откровенности, Хан? — вопросил степного Владыку Бутурлин.

— Считай, боярин, что это — дань уважения к тебе. Сильный и смелый враг достоин почета, пусть он даже неверный!

Окажись ты моим пленником лет десять назад, я бы отпустил тебя с миром. Но ныне я не свободен в поступках. Человек, коего ты искал, чтобы покарать, желает сам покарать тебя!

— Тевтонец знает обо мне? — встрепенулся Дмитрий. — И какую смерть он мне готовит — от петли или клинка?

— Он вовсе не жаждет твоей смерти, — отрицательно покачал головой Валибей, — ему будет достаточно, если я поступлю с тобой так, как когда-то обошлись со мной твои соплеменники…

— И ты сделаешь то, о чем он просит? — изумился Дмитрий. — Уподобишься палачу?

— Что поделаешь! — вздохнул вождь степняков. — Мне бы не хотелось делать сего, но германец настаивает…

Ты был прав, боярин! Нам нужны каленые стрелы, кои он поставляет моему воинству, и я не хочу портить с ним отношения.

Посему я исполню его просьбу. Завтра на рассвете ты уравняешься в возможностях со мной!..

В одно мгновение Бутурлину стало ясно, почему Валибей не убил его сразу. Он решил порадовать тевтонца зрелищем того, как ненавистного ему московита превращают в калеку.

Слова Хана об уважении к боярину не стоили ломаного гроша. Валибей просто забавлялся с ним, заранее предвкушая, что ожидает пленника…

Теперь Дмитрий знал, что должен делать. Пока у него еще были руки и ноги, он мог отплатить вероломному степняку за его злодеяния.

От Валибея его отделяло не больше пяти шагов. Броситься на татарина и насадить его на меч перед троном — это казалось Бутурлину вполне возможным…

Рывком вскочив на ноги, боярин метнулся к врагу. Однако нукеры, стоявшие у входа в шатер, знали свое дело. Он не успел сделать и шага, как крепкий удар по затылку выбил из него сознание.

* * *

Дмитрий пришел в себя в глинистой яме, служившей татарам узилищем для пленников. На мир опускалась ночь, и в небе, проглядывавшем сквозь решетчатый настил, зажглись первые звезды.

Положение было хуже некуда. Боярин не раз встречался со смертью и готовился к ней, но смириться с участью, уготованной ему Валибеем, был не в силах. Нужно было что-то придумать, найти в себе силы вырваться из когтей пленивших его чудовищ.

Но спасения не было. На сей раз татары связали Дмитрия по рукам и ногам, лишив его возможности бороться за свою жизнь.

Наверху раздались топот копыт и конское ржание, оклики часовых. Похоже, в татарский стан прибыли гости. Судя по звукам, долетавшим снаружи, один из прибывших всадников сошел с коня и двинулся к яме.

Боярин это понял по лязгу его шпор. Татары не понукали коней шпорами, предпочитая для сего дела плеть-нагайку, и то, что их гость носил шпоры, выдавало в нем иноземца.

Дмитрий внутренне подобрался, когда над ямой склонилась рослая, закутанная в плащ фигура. На миг ему почудилось, что он видит воскрешенного Адом фон Велля.

У приезжего было худощавое бритое лицо и светлые глаза, холодно мерцавшие из-под надвинутого на лоб капюшона. Дмитрий вспомнил, где он виделся с обладателем этих глаз. Им был секретарь Гроссмейстера фон Тиффена, Зигфрид, приезжавший полгода назад в Самбор со своим властелином.

— Вот мы и встретились, боярин! — растягивая губы в улыбке, произнес тевтонец. — Сколько я молил Пречистую Деву, чтобы она даровала мне встречу с тобой. И вот мое желание сбылось…

Ты не поверишь, как я рад видеть тебя, связанного, в этой яме!

— Если бы я не был связан, у тебя быстро бы поубавилось радости! — ответил крестоносцу Бутурлин. — Ты пришел насладиться победой?

— Я пришел насладиться местью! — еще шире улыбнулся Зигфрид. — Минувшей зимой ты убил достойнейшего из рыцарей нашего Ордена, Брата Руперта. Теперь ты сполна заплатишь за это!

— Так вели своим людям развязать меня и убей в поединке! — горько усмехнулся Дмитрий. — Фон Велль был негодяем, но даже он не убоялся сойтись со мной в честном бою.

Ты же молвишь, как трус, и твоя месть — месть труса!

Лицо тевтонца исказилось гневной гримасой, но он быстро овладел собой, и на губах его вновь заиграла улыбка.

— Тебе не удастся вызвать в моей душе гнев, — мягко произнес он, — я не повторю ошибок Брата Руперта! В той борьбе, которую ведет священный Орден, от меня многое зависит, и я не стану рисковать своей жизнью!

К тому же, к тебе, схизматик, правила рыцарской чести неприемлемы. Носителя скверны нужно уничтожать, а не давать ему шанс убить тебя самого! Посему возрадуйся, что я не отбираю у тебя жизнь!

Знаешь, сколько способов расправы над тобой я перебрал в уме за эти полгода? Но от всех них мне пришлось отказаться. Самая долгая и мучителная казнь заканчивается смертью, а смерть — это избавление от страданий плоти.

Я же хотел, чтобы ты провел в муках остаток своих дней. Посему я попросил Валибея сделать с тобой то, что когда-то сделали с ним другие.

Только подумай! Тебе придется двадцать или тридцать лет жить в состоянии беспомощного обрубка, не способного ни есть, ни передвигаться без посторонней помощи.

Ты больше не сможешь сидеть верхом, биться на саблях. На тебя не взглянет ни одна девица, и род твой заглохнет на корню.

Как по мне, сие во сто крат хуже смерти!

— Тогда почему ты медлишь, не зовешь палачей? — в холодной ярости вопросил недруга Бутурлин.

— Когда-то я поклялся, что распахну пред тобой врата Ада, — потер ладонью бритый подбородок тевтонец, — и я сдержу слово. Но мне бы хотелось, чтобы ты прошел все его круги, познал все степени отчаяния!

Так вот, схождение в ад для тебя начнется прямо сейчас. Забавно сознавать, что твои конечности, еще принадлежащие тебе, завтра будут отторгнуты, и ты никак не сможешь сего избежать?

Извивайся до утра, как червь, в своих путах, грызи зубами землю в бессильной ярости! Наслаждайся последними часами той жизни, в которой ты мог вредить делу священного Тевтонского Братства!

— Я вижу, ты упиваешься чужими страданиями, как упырь кровью! — брезгливо поморщился Дмитрий.

— Я упиваюсь ими, как Ангел Мести! — гордо вскинул голову крестоносец. — Чтоб ты знал, отнимать жизнь у других существ — лучшее из наслаждений бренного мира.

Осознание сего пришло ко мне еще в юности. Как-то, охотясь в окрестностях родового замка, я встретил крестьянскую девушку, набиравшую кувшином воду из ручья.

Она покорно мне отдалась. Я был сыном Хозяина Края, воле коего не смела прекословить ни одна живая душа.

Но мне сего показалось мало. Я хотел узнать, что чувствует человек в последние мгновения жизни, и сжал руками ее горло.

Она воспротивилась, и мне пришлось сломить ее сопротивление силой. Дивно и сладостно было видеть, как гнев в девичьих глазах сменяется ужасом, а ужас — равнодушием смерти.

Никогда еще мне не было так легко и свободно. В миг, когда душа простушки отлетела к богу, я ощутил себя высшим существом.

Мне удалось уйти с того места не замеченным селянами. Но даже если бы кто-то из крепостных моего отца застал меня за удушением, никто бы не посмел ему жаловаться на сына.

Целый месяц я жил воспоминанием о том дне, когда познал власть над жизнью и смертью. А когда радость в моей душе стала блекнуть, я решил обновить ее и вновь вышел на охоту…

На сей раз моей добычей стал мальчишка-пастух, смотревший за деревенским стадом. Подъехав верхом, я схватил его за волосы и погнал коня, заставив бедняка бежать рядом со мной.

Он умер от разрыва сердца, не преодолев и половины пустоши, по которой пролегал наш путь. Но радости я не получил: все было как-то буднично, как на охоте за зверем.

Однако еще хуже было другое. Товарищ пастушка, отлучавшийся по каким-то делам, не ко времени вернулся. Я не мог отпустить невольного свидетеля своей охоты. Мне пришлось догнать мальчишку и проломить ему голову кистенем…

До сих пор не могу понять, как о моих похождениях узнал отец. То ли за мной тайно следил кто-то из слуг, то ли он сам догадался о том, кто стоял за тремя смертями в его поместье.

Как бы там ни было, он покрыл мой грех, изловив и повесив троих бродяг, коим приписал убийства, меня же выдворил из дома предков. Я был младшим сыном в семье, и рано или поздно это должно было произойти.

Старик лишь поставил меня перед выбором, куда податься: в монашескую обитель или военный орден. Я выбрал Орден и ни разу не пожалел об этом.

Здесь я мог истреблять врагов Веры без зазрения совести, без укоров светских властей и церкви! Более того, за убийство иноверцев меня не только не осуждали, но и поощряли.

Я мыслю, раз Господь меня хранит, значит, ему угодны мои деяния!

— Когда-нибудь Господу надоест терпеть твои мерзости, и он тебя покарает, — Бутурлин не испытывал к врагу иных чувств, кроме отвращения. — Если не я, так кто-нибудь другой срубит тебе голову!

— Можешь тешить себя этой мыслью сколько угодно! — злорадно рассмеялся тевтонец. — Если мне кто и срубит голову, то сим человеком будешь не ты. Когда взойдет солнце, тебе станет нечем держать меч!

Лязгая шпорами, он удалился, оставив Дмитрия наедине с его раздумьями. На мир опустилась тьма.

Глава 12

— Твое здоровье, сынок! — поднял кубок с рубиновым вином Князь Радзивил. — Рад видеть тебя в Кракове!

— Ваше здоровье, отец! — пригубил вина княжич Владислав. — Надеюсь, оно еще долго вам послужит!

— Хорошо, чтобы так и было! — усмехнулся Магнат. — А то что-то сердце в последнее время шалит…

Оба нобиля, старый и молодой, трапезничали в покоях, выделенных им в Краковском Замке. Как представители высшей знати, они имели право гостить в королевской цитадели и сполна пользовались сей привилегией.

Радзивилы занимали здесь целых три комнаты, не говоря о помещениях для прислуги.

— Сколько времени ты собираешься пробыть в столице? — поинтересовался у сына Князь.

— Государь отпустил меня домой до конца месяца, — ответил, закусывая вино спелым виноградом, Владислав, — на отдых у меня всего две недели, а так много нужно успеть!

— Какие же дела ты задумал? — полюбопытствовал отец.

— Для начала мне нужно заручиться любовью княжны Корибут, — улыбнулся молодой шляхтич. — Надеюсь, отец, вы одобряете мой выбор?

— Сказать по правде, ты взялся за нелегкое дело, — задумчиво погладил бороду старый Князь. — С одной стороны, княжна Эва — лакомый пирог для всех вельможных женихов Унии. Богатая наследница, к тому же, недурна собой…

Но погляди, как ее опекает Государыня! По всему видно, она наметила Эву в жены какому-то отпрыску королевской фамилии. Ягеллоны просто не подпустят тебя к княжне…

— Пока что это так, — согласился с отцом княжич, — но все может измениться.

— Хочешь сказать, что, когда Барбара станет женой Наследника, твое положение при дворе упрочится, и тебе позволят жениться на Эве?

— Быть может, — пожал плечами Владислав, — но, по правде говоря, я имел в виду другое…

— Что же тогда? — насторожился Князь.

— Для Унии грядут нелегкие времена. Наши южные границы тревожат турки, с севера же подступают шведы. Не знаю, смогут ли Ягеллоны удержать корону на голове, если начнется большая война.

И если они уронят венец, рядом должен оказаться кто-нибудь, кто не даст ему упасть!

— Тот, кто поддержит Ягеллонов? — поднял глаза на сына старик.

— Тот, кто способен будет основать новую династию! — с улыбкой ответил его наследник. — Вы удивлены, батюшка?

На лицо Князя набежала мрачная тень. Он не ожидал от сына такой прыти.

— Ты не говорил сих слов, я их не слышал! — произнес он, понизив голос. — Одно дело — приблизиться к трону, совсем иное — захватить его!

Мальчишка! Ты хоть ведаешь, какой опасности подвергаешь свою семью? Если сказанное тобой дойдет до Королевы, нас обоих бросят в подвал!

— Но ведь не дойдет! — пожал плечами княжич. — Вы меня не выдадите, а сам я не настолько глуп, чтобы до поры раскрывать свои замыслы…

— Все же ты рискуешь, — проворчал старик, — и не одной лишь своей головой!

— Не бойтесь, отец, вам ничего не грозит, — поспешил уверить его Владислав, — пока что я не собираюсь выступать против династии Ягеллонов.

Но вы правы: чтобы захватить трон, к нему, для начала, нужно приблизиться. А для этого хороши все средства. Посему пусть Барбара обвенчается с Наследником престола, я же приложу усилия, чтобы очаровать крошку Эву.

Главное — зажечь в ней желание стать моей супругой, а противоречия с королевской семьей я сам как-нибудь улажу! Когда трон Ягеллонов начнет шататься, никто не помешает мне взять свое…

Пусть в сем деле есть риск, но, при удаче, он вознаградит наш род сторицей. Наследство княжны станет нам добрым подспорьем в утверждении королевской династии Радзивилов!

* * *

Барбара Радзивил уже сутки не находила себе покоя, терзаемая ненавистью к сопернице. Не прошло и недели, как Эва Корибут высмеяла ее перед всей знатью, обыграв в кегли и поглумившись над сильным, но не точным броском дочери магната.

Однако на этом страдания Барбары не завершились. Ее постиг новый удар, и нанес его человек, ближе коего у княжны не было, — единокровный брат!

Избрав на турнире своей госпожой Эвелину, он поразил сестру в самое сердце. Барбара едва не задохнулась от злости, глядя, как Владислав перед всем двором целует руку ненавистному ей отродью Корибута.

«Ну вот, сперва Королевич попал в ее сети, теперь, мой брат! — с возмущением думала она. — Что они нашли в сей бледной немощи с вечно постной рожицей и глазами хворой собаки?!»

Если бы не Королева, вечно заступавшаяся за Эву, Барбара наверняка бы изрекла это вслух, но присутствие монархини на турнире побуждало ее вести себя осторожно.

Лишь дождавшись окончания празднеств, она поспешила к дочери Корибута, чтобы излить на нее свою неизбывную злость.

Возвратившись от Королевны, Эва совершала омовение в бадье с подогретой водой. Когда преисполненная ярости Барбара ворвалась в ее покои, она как раз собиралась покинуть купель.

Увидев свою ненавистницу с искаженным от гнева лицом и пылающим взором, Эвелина на миг замерла в растерянности.

И хотя в следующее мгновение она уже прикрылась поданной служанкой простыней, Барбара успела ее рассмотреть.

Эва была бы немало изумлена, узнав, что в ее виде вызвало такой приступ бешенства у дочери Магната.

Природа щедро наделила Княжну Радзивил красотой тела, правильностью черт лица, горделивой статью. Не поскупилась она и на краски, придав ее коже снежную белизну, а волосам — цвет расплавленного золота.

Но, как и у большинства красавиц, в облике Барбары присутствовала черта, кою сама княжна почитала за изъян. Рослая с детства, она отличалась большим размером ступни, что служило поводом для насмешек и издевательств.

В раннем детстве над ней подтрунивал брат, величая сестру Большеногой Бертой, позднее, когда отец стал возить княжну ко двору, ее пробовали так дразнить сверстницы из знатных семей.

Но Барбара, с ее вспыльчивым, злопамятным нравом, быстро их укротила и заставила себя уважать. Когда же с возрастом на смену ее подростковой угловатости пришло совершенство линий, злые языки вовсе умолкли.

Княжна позабыла свое обидное прозвище и если даже изредка вспоминала о нем, то со снисходительной улыбкой. Так было до того рокового вечера, когда она, сжигаемая злобой, вломилась в покои Эвелины.

Худенькая и хрупкая, Эва едва ли могла поспорить с ней в пышности форм. Но Внимание Барбары было приковано не к груди или бедрам соперницы. Взгляд ее был устремлен гораздо ниже.

В миг, когда Барбара нежданно нагрянула в гости, Эва выходила из бадьи, и дочь Магната впилась глазами в ногу княжны, коей та опиралась на приступку, служившую для удобства вхождения в купель.

При взгляде на ее маленькую, изящную ступню душу красавицы наполнила черная зависть, вызвавшая из глубин памяти детские переживания и обиды.

Рядом с крошечной ножкой княжны собственная ступня казалась ей безобразно огромной, и это оскорбительное сравнение переполнило чашу ненависти Барбары.

В душе ее полыхнул яростный огонь, едва не лишивший дочь Магната способности трезво мыслить.

Окажись Эвелина в комнате одна, злыдня утопила бы ее в купели. Но рядом с княжной находилась служанка Дорота, а в спальне — горничная, расстилавшая ей ложе.

Нападать на Эву в их присутствии было глупо и бессмысленно. Женщины подняли бы шум, что, несомненно, обернулось бы неприятностями для дочери Радзивила. Посему Барбаре пришлось сдержать чувства. Одарив княжну испепеляющим взором, она вылетела из ее покоев…

Остаток дня Барбара провела в опочивальне, отказавшись от ужина и вечерней молитвы. Это не на шутку встревожило ее отца, давно уже обеспокоенного странностями в поведении дочери.

— Что с тобой? — вопросил он свое дитя. — Ты с самого утра не притронулась к еде и, насколько мне ведомо, не молилась перед сном. Скажи, что тебя так раздосадовало? Проигрыш Наследника в турнире или что другое?

— Княжна Корибут! — кривясь от злобы, ответила Барбара. — Я ненавижу ее!

— И что послужило причиной сей ненависти? — проницательным взором взглянул на нее отец.

— У нее маленькая ножка! — в ярости выкрикнула Барбара. — Разве этого мало?!

Брови Князя изумленно поползли вверх. За свои пятдесят с лишним лет он впервые слышал, чтобы кого-либо ненавидели за размер ноги.

— Верно, маленькая, — нехотя согласился он с дочерью, — и что в том дивного? Княжна сама — мелкая пигалица, вся в покойную мать.

У тебя такой ноги, как у нее, не могло быть от природы: мы, Радзивилы, — народ рослый, широкий в кости, да и матушка твоя, царствие небесное, была крупной женщиной.

Но к чему досадовать, что Господь наделил тебя большой ногой? Будь у тебя ступни, как у Эвы, ты, со своим ростом, не смогла бы ходить. Увязала бы в земле, что в трясине…

Прими же, дочь, покорно свою судьбу и не ропщи!

— А то, что сия мелкая дрянь каждый день вредит мне, я тоже должна безропотно принять? — злобно фыркнула Барбара.

— Чем же она тебе вредит? — полюбопытствовал отец.

— Чем? Да одним своим видом! — не сдержала ярости княжна. — Своим томным взором, своей показной отрешенностью от мира.

Так удобно, когда тебе все сочувствуют, жалеют: «Ах, бедная сирота! Ах, несчастная девочка!»

А сирота, словно ядовитая змея, ждет случая, чтобы кого ужалить! Сперва она делала все, чтобы очаровать Наследника, а когда у нее не вышло, взялась за моего брата!

На сей раз чувства не сдержал отец. Слова дочери рассмешили старого Князя, и он залился громким, басовитым хохотом.

— Потешила, ничего не скажешь! — произнес он, перестав наконец смеяться. — Воистину, Господь расщедрился, одаривая мою дочь красотой, но ума ей он точно не додал!

Твои претензии к княжне бессмысленны. Не Эва взялась за твоего брата, а он за нее. Владислав решил, что возьмет в жены дочь Корибута, и я одобрил его выбор. Подумай сама, какие богатства принесет их союз нашему роду!

К тому же, обхаживая княжну, Владислав заботится и о тебе. Если он женится на Эве, ей не с руки будет очаровывать принца, и в его сердце останешься только ты!

— И я должна буду величать ее родственницей, встречаться с ней за одним столом, вести беседы? — не поверила услышенному Барбара.

— А ты как думала? — усмехнулся отец. — И за стол сядешь, и родственницей назовешь, от тебя не убудет!

— Не бывать сему! — взъярилась Барбара. — Да я, скорее, прибью ее, чем назову золовкой!

— Ты мне брось эти штучки! — рассвирепел Князь. — Не внемлешь уговорам — я найду иной способ тебя усмирить!

Всыплю розг и отправлю в поместье под замок! Посидишь взаперти, может, дурь из головы и выветрится. Ишь чего надумала, отцу прекословить!

Барбара умолкла, поняв, что перешла дозволенные границы дерзости. Нрав Князя был крут, и он вполне мог исполнить свою угрозу…

Но дочь Магната не привыкла отступать перед трудностями. Опасаясь прогневить отца, она стала действовать тайно. В сознании Барбары вызрел хитроумный замысел, как избавиться от соперницы чужими руками.

На днях в Краков приехал Ксаверий Бур-Корибут, двоюродный брат Эвелины. После гибели Князя Жигмонта и его сына Вилько Ординат Корибутов должен был отойти ему в держание как родственнику по мужской линии.

Передача владений могла состояться лишь, по возвращении Яна Альбрехта из южного похода, но это не мешало шляхичу навещать кузину в Краковском замке.

Впервые он появился здесь в марте, когда на земле еще лежал снег. Такой же прохладной, как первый весенний месяц, была его встреча с Эвелиной.

Со стороны Бур-Корибута это был всего лишь визит вежливости. Посочувствовав для приличия горю княжны, он стал расспрашивать Эву о состоянии дел в поместье и о сроках перехода Ордината в его собственность.

Узнав, что передача владений Корибутов отложена до возвращения Короля, шляхтич покинул Краков и не объявлялся здесь без малого, полгода.

Однако в том, что он вновь проявил интерес к кузине, не было ничего дивного. До Ксаверия дошел слух, что Королева ищет претендента на руку и сердце княжны.

Наследнику титула Корибутов было мало их поместий и замка. Приданое Эвелины, добытое для нее отцом, представлялось Ксаверию более жирной добычей, чем родовые земли княжеской династии.

Но завладеть им честолюбивый шляхтич мог лишь одним способом — женившись на кузине. А сделать сие было весьма непросто.

Во-первых, королевская чета, положившая глаз на приданое Эвы, не подпускала к девушке соискателей ее руки, кроме родственников самих Ягеллонов. Во-вторых, княжна не испытывала к Ксаверию любовных чувств.

Желая приблизить Эву к себе и вывести ее из-под королевской опеки, шляхтич явился к ней с предложением вернуться в отчий дом.

Напомнив Эве о родственных связях, он клятвенно пообещал предоставить кузине полное содержание под крышей фамильного замка. Ксаверий рассчитывал, что привязанность к родительским стенам побудит княжну принять его покровительство, а со временем он склонит ее и к браку…

Но замысел Бур-Корибута с треском провалился. Выслушав его предложение, Эвелина ответила шляхтичу вежливым отказом.

Как выяснилось, она была влюблена в какого-то безродного московита и грезила лишь им. Свое же наследство княжна собиралась отдать сродной сестре Ванде, пребывавшей на попечении деверя.

Никогда еще Ксаверий не чувствовал себя столь уязвленным. Мало того, что Эва предпочла ему дикаря-схизматика, так еще она хотела лишить кузена богатств, кои он в мыслях уже видел своими.

Изменить что-либо Бур-Корибут не мог. Ему оставлось смириться с судьбой и довольствоваться тем, что само шло в руки.

Попировав неделю с другими нобилями, он уже решил возвратиться в поместье, когда в замковом парке его встретила Барбара Радзивил.

— Прими мои соболезнования, шляхтич! — сходу произнесла она, привествовав Ксаверия. — Как это досадно — быть отвергнутым дамой сердца!

— О чем ты, княжна? — осторожно вопросил ее Бур-Корибут, не желавший обнародования своего разговора с Эвелиной. — Не возьму в толк, кто кого отверг?

— Полно, шляхтич! — очаровательно улыбнулась Барбара. — Не спрашивай, откуда мне сие известно, но я знаю, ты хотел обвенчаться со своей кузиной, а она тебе отказала!

Ксаверий поймал себя на мысли, что, если бы на месте дочери Магната оказался кто-нибудь другой, он выбил бы наглецу зубы за подобные речи.

— Вдвойне обидно, — продолжала, меж тем, княжна Радзивил, — что такому видному мужчине предпочли неотесанного рябого варвара!..

Ксаверий и впрямь был недурен собой. Высокий, пождарый, с прямым носом и лихо закрученными усами. Портили его лишь ранние залысины над лбом и взгляд, остававшийся холодным и пустым, даже когда шляхтич улыбался.

Он и сам мнил себя одним из первых красавцев королевства, посему слова собеседницы больно укололи его самолюбие.

— Я вижу, ты веришь сплетням, княжна, — нобиль выдавил из себя улыбку, хотя в душе его клокотал гнев. — Хотелось бы знать, кто из придворных распускает обо мне подобные слухи!

— Но хуже всего, — пропустила мимо ушей его слова Барбара, — что приданое Эвы от тебя тоже уплыло…

— О приданом княжны я думал меньше всего! — вспылил шляхтич. — Мне вполне хватит и ордината Корибутов!

— Что такое ординат? — пожала плечами княжна. — Леса да болота, кое-где пашни. Сотня-другая деревень, населенных глупыми, ленивыми мужиками…

Не они составляют главное богатство рода Эвы, а города и земли, кои отец отписал ей, в приданое. Князь Жигмонт не унаследовал их от предков, а приобрел за деньги у датских колонистов.

Тем самым он позаботился о том, чтобы никто не смог отторгнуть у дочери ее наследство. Перейти к другому сии земли могут лишь в том случае, если княжна сама откажется от них…

Но она не откажеся, — с напускной грустью вздохнула Барбара, — а если и откажется, то не в твою пользу…

— Куда ты клонишь, княжна? — Ксаверий уже догадался, что дочь Радзивила затеяла с ним разговор не из праздного желания разозлить его. — Говори начистоту!

— А я уже все сказала! — лукаво прищурилась плутовка. — У тебя еще есть возможность обрести сокровища Корибутов. Если Эва ныне куда-нибудь исчезнет, ты как ближайший родственник унаследуешь все ее достояние…

Лицо Ксаверия расплылось в ухмылке. Ему приходилось слышать о неприязни Барбары к Эвелине, и он уразумел, чего добивается от него дочь Магната.

— Ты, княжна, как я вижу, любишь загребать жар чужими руками! — причмокнул он языком. — Хочешь, чтобы я устранил соперницу с твоего пути? Только не на того напала. Я не попадусь в твои сети!

Скажу больше, я поведаю Королеве о твоей задумке убить княжну и обрету тем самым ее милость и признательность Эвы!

— Что ж, ты волен так поступить, — не испугалась угрозы дочь Радзивила, — но что это тебе даст? Доказать, что я подбивала тебя на убийство княжны, ты не сумеешь, — я буду все отрицать.

Худшее, что со мной могут сделать, — это отправить домой, в имение. Твоя же потеря будет гораздо больше моей. К Эве приставят стражу, и ты не сможешь приблизиться к ней на выстрел из арбалета.

А когда княжну выдадут замуж за родственника Ягеллонов, тебе не видать ее сокровищ, как своих ушей! Посему хорошенько подумай, прежде чем пойдешь доносить на меня Королеве.

У тебя есть лишь один шанс обрести богатство, так не упусти его!

Ксаверий тряхнул кудрями, словно отгоняя наваждение, и зашагал прочь. Шляхтичу хотелось забыть разговор с дочерью магната, но слова Барбары не шли у него из головы.

Он сознавал, каким риском для него может обернуться убийство княжны. Но, с другой стороны, лишь смерть Эвы могла открыть Бур-Корибуту дорогу к подлинному богатству.

Тут было над чем поразмыслить…

Глава 13

— Эй, датчанин, что такой хмурый? Иди к нам, развлечемся! — раздался за спиной Харальда чей-то грубый окрик.

Он не стал оборачиваться на голос. В длинной хибаре, наскоро выстроенной посреди острова, шел пир горой. Наемники, ожидающие отправки на большую землю, не теряли времени даром, поглощая пищевые припасы и утоляя жажду дешевой, но крепкой брагой.

Харальд зашел сюда лишь для того, чтобы перекусить, и не собирался бражничать вместе с собравшимся здесь отребьем.

— Ты что, глухой?! — вновь долетел до него тот же самый голос. — Не слышишь, что к тебе обращаются?

В спину Харальду полетела обглоданная кость. Обернувшись, датчанин увидел того самого верзилу, коий давеча лихо метал ножи в мишень.

Раскрасневшийся от браги, он восседал за столом в окружении прихлебателей. Поросячьи глазки здоровяка меряли бывшего пирата наглым, насмешливым взглядом.

— Как же ты намерен развлечься? — обратился к нему с вопросом датчанин.

— Да просто! — выпятил подбородок верзила. — Мы с друзьями будем метать в тебя ножи, а ты — уворачиваться от них. Повезет — уйдешь отсюда живой, а нет — не взыщи!

— А кто будет вашим лоцманом, если вы в меня попадете? — вопросил наглеца Харальд. — Ты об этом подумал?

— Что там думать! — презрительно отмахнулся здоровяк. — Свято место пусто не бывает. Нужно будет — Ральф найдет с десяток таких, как ты!..

Верзила собирался сказать датчанину еще какую-то гадость, но тут его взор упал на привешенный к поясу Харальда тесак. Обычно пираты и бойцы абордажных команд носили оружие, лезвием вперед, чтобы, выхватывая его из ножен, сходу вспарывать живот врагу.

У датчанина же тесак был повернут лезвием назад, что выглядело дивно и вызывало у наемников недоумение.

— Вы только гляньте на сего горе-вояку, — презрительно скривился верзила, — он даже не знает, как правильно носить клинок!

Разгоряченные брагой дружки поддержали его громким хохотом. Со всех сторон в датчанина полетели колкости и насмешки.

От природы Харальд обладал завидным терпением, но и оно было не безгранично. Ему подумалось, что пришло время ставить на место зарвавшегося наглеца.

— Ты мыслишь, что я неправильно ношу тесак? — усмехнулся он. — Что ж, давай проверим, чья подвеска меча удобнее. Мы сядем за стол, друг против друга, и по команде обнажим клинки.

Тот, кто вытащит тесак первым, — победит!

— Мне такие игры по сердцу! — расплылся в довольной ухмылке. Верзила. — Только я хочу спорить по-крупному. Пусть тот, кто проиграет, — умрет! Тебя, датчанин, такие правила игры устраивают?

— Устраивают, — ответил Харальд, внутренне дивясь звериной кровожадности наемника. — Ну что, приятель, начнем?

Он сел за стол напротив верзилы, касаясь пальцами крыжа тесака. Его противник подался вперед, сомкнув ладонь на рукояти своего оружия.

Глаза их встретились, жестокость наемника сошлась с решимостью датчанина в поединке взглядов.

— Дайте нам кто-нибудь команду к бою! — обратился к дружкам верзила. — Считайте до трех. На счет «три» мы обнажим клинки!

Толпа подвыпивших бродяг сгрудилась вокруг них в ожидании увлекательного зрелища.

— Раз! Два! — хором считали они, не особо веря в выигрыш датчанина.

— Три!!! — как один человек, выдохнула толпа.

Бойцы одновременно потянули клинки из ножен, но сделали это по-разному. Рука наемника пошла восходящим движением от бедра, Харальд взметнул тесак над собой.

Это и решило исход поединка. Ударившись рукоятью снизу о столешницу, клинок верзилы на миг задержался в ножнах. Оружие же датчанина, миновав край стола, обрушилось на врага сверху.

При иных обстоятельствах Харальд зарубил бы противника без зазрения совести. Но ему не нужна была ссора с куратором, посему в последний миг он изменил направление удара.

Пройдя вдоль виска наемника, стальное лезвие напрочь отсекло ему ухо и остановилось у плеча. Взревев от боли, верзила выронил оружие и зажал рану ладонью.

Утратив кураж, он изумленно глядел то на лежащее у его ног ухо, то на своего нежданного победителя.

— Вот видишь! — улыбнулся, поднимаясь из-за стола, Харальд. — Мой способ ношения клинка лучше твоего!

Вложив тесак в ножны, он направился к выходу. Толпа бродяг почтительно расступилась, давая ему дорогу.

Харальд знал, что люди такого сорта не отягощены нравственной добродетелью и в других ценят лишь способность побеждать. Посему, одолев их главного силача, датчанин вырос в глазах наемников, тогда как побежденный им здоровяк опустился.

Разумел это и сам верзила, утративший вместе с ухом уважение собратьев. Вернуть его он мог лишь одним способом. Рука наемника потянулась к лежащему на земле клинку.

— Стой, датчанин! — свирепо выкрикнул он вслед удаляющемуся победителю. — Ты не сможешь так просто уйти!

— Почему не смогу? — обернулся в дверях Харальд. — Я честно выиграл спор — радуйся, что я тебе сохранил жизнь… и одно ухо!

Подобное оскорбление наемник не мог снести. Подобрав свой тесак, он с воем раненого зверя бросился на датчанина.

Харальд был готов к такому обороту дел. Несмотря на хромоту, он сумел уклониться от броска верзилы и дал ему подножку.

Споткнувшийся тать не удержал равновесия и растянулся на земле во весь рост.

Видя, чем для него оборачивается милосердие, датчанин не стал давать врагу второй шанс. Прежде чем наемник осознал свой промах, на шею ему обрушилось лезвие тесака.

Равнодушно стряхнув с клинка кровавые капли, Харальд спрятал его в ножны и побрел прочь от обезглавленного тела. Наемники, наблюдавшие за схваткой, проводили его гробовым молчанием.

Они впервые видели человека, способного так искусно и легко убивать.

Датчанин знал, что после всего случившегося его ждет малоприятный разговор со своим куратором. И тот не замедлил потребовать у него объяснений.

Сидя у входа в свою палатку, Харальд подтачивал тесак, когда к нему стремительной походкой приблизились Ральф и двое его помощников.

— Может быть, ты скажешь, почему убил того парня в трапезной? — с трудом сдерживая злость, вопросил подопечного швед. — Чем он тебе так помешал?

— Ничем, — без тени гнева или недовольства на лице ответил Харальд, — он предложил мне поиграть с ним в одну увлекательную игру…

— В какую еще игру?! — вышел из себя Ральф.

— Он собирался бросать в меня ножи, а я должен был от них увертываться. В ответ я предложил ему сыграть в иную игру — кто первым вытащит из ножен тесак.

Вначале он принял условия игры, но когда я победил, огорчился не на шутку и захотел меня убить. Я оказался проворнее его, вот и весь сказ… — Харальд придирчиво осмотрел лезвие тесака и спрятал его в ножны.

— Не тревожься по пустякам! — поспешил он успокоить шведа. — Помнишь, ты сам говорил об опасности бунта? Так вот, бунт не вспыхивает сам по себе, как и порох. Чтобы зажечь его, нужен огонь, и огонь сей кто-то подносит.

Мор тоже не приходит сам по себе. В своре гончих всегда оказывается хворая собака, которая кусает прочих псов, и те следом за ней впадают в бешенство.

Убитый мной наемник — одна из таких собак, и, избавив от него землю, я предотвратил на острове грядущую смуту! Сам увидишь, с его смертью в лагере станет тише…

Ральф посмотрел на своего подопечного со смешанным чувством опаски и изумления. Решительный, остроумный, на сей раз он не нашелся с ответом.

— Чует мое сердце, ты нам преподнесешь еще не одну неожиданность… — наконец произнес он, задумчиво покачивая головой, — И как только с тобой справлялся фон Велль…

* * *

…Тогда, в Стокгольме, тевтонец не обманул Харальда, сказав, что ему вскоре понадобятся силы. Удивило датчанина лишь то, каким образом Командор собирался использовать его в борьбе со славянской угрозой.

На подкуп нужных людей и оплату услуг шпионов фон Веллю нужны были средства, а Орден, снабжая своего посланника деньгами, не проявлял особой щедрости. Руперту предстояло самому добывать золото для расчетов со своими пособниками на шведской земле.

Сие дело оказалось не из простых. Единственным доступным немцу способом добычи средств мог стать грабеж, но он влек за собой немалый риск, особенно в столице.

Густо заселенный Стокгольм был наводнен стражей, к тому же, здесь действовала хорошо обученная полиция, легко обезвреживавшая уличных грабителей и воров. Ссориться с ней Руперту не хотелось, да игра и не стоила свечей.

Едва ли мелкий разбой смог бы принести тевтонцу средства, необходимые для больших дел. Руперт привык играть по-крупному. Посему он вспомнил, о дарованиях Харальда. Бывшему пирату надлежало взяться за старое ремесло.

В далеком фьорде, на севере Швеции, фон Велль держал небольшой корабль, пригодный для пиратских рейдов. С его помощью он собирался грабить торговые суда, подходящие к шведскому берегу.

В отличие от готландских пиратов, тевтонец не спешил поднимать над своей шхуной черный стяг вольных добытчиков. Осторожный во всем, он предпочел пиратской наглости обман.

Один бог знает, где Руперт добыл лазоревый королевский вымпел с вышитым на нем золотыми нитями крестом. Сей стяг был призван ввести в заблуждение шкиперов торговых судов и облегчить новоиспеченным пиратам задачу захвата их врасплох.

Тевтонцу оставалось набрать экипаж из мореходов и абордажных бойцов, способных осуществить его замысел. Именно это он и поручил многоопытному в морском деле датчанину.

В поисках команды Харальду пришлось обойти с десяток притонов, но фон Велль остался доволен его выбором. Люди, завербованные бывшим пиратом, были все отчаянные головорезы, в былые годы промышлявшие войной. К тому же, большинство из них владело мореходными навыками.

Большего от них тевтонец не требовал. Датчанину оставалось лишь обучить кровожадных висельников захвату судов. На это фон Велль отпустил ему ровно неделю…

Подготовка абордажной команды была несовместима по времени с работой на бойне, и Харальд оставил ее, к великому неудовольствию своего хозяина.

Однако это его не печалило. Тевтонец сдержал обещание платить ему за труды втрое больше, чем платил мясник. Бывшего рубщика огорчало лишь то, что, отлучаясь из Стокгольма, он редко виделся с Ингрид и детьми.

Зато, возвращаясь из поездок, Харальд всегда привозил им угощение и подарки. Возможно, Ингрид догадывалась, что ее избранник занимается чем-то противозаконным, но, любя датчанина, воздерживалась от лишних вопросов.

И вот настал день, когда Харальд со своей командой вышел в море. Северный ветер зло завывал в снастях и, казалсь, пытался сорвать с рей паруса. Взяв нужный галс, датчанин уводил шхуну все дальше от берега навстречу судьбе…

Английское торговое судно они встретили в открытом море. Харальд, хорошо знавший все морские пути, верно рассчитал, где нужно поджидать добычу, и был за это вознагражден.

Приняв его посудину за шведский таможенный корабль, шкипер-англичанин дал ей беспрепятственно подойти к борту своего кога и высадить на палубу команду убийц.

Захват судна был осуществлен со стремительностью лесного пожара. В считанные секунды люди фон Велля перерезали английских мореходов до единого.

Сам Харальд не принимал участия в бойне. Подобная жестокость ему претила. Готландские пираты, беря на абордаж вражеские суда, проливали кровь лишь по необходимости.

У них не принято было убивать безоружного или сдавшегося в плен противника, не говоря уже о беззащитных пассажирах. Захваченные корабли они редко пускали на дно, давая, как правило, мореходам возможность убраться восвояси.

Но тевтонец не нуждался в свидетелях его темных деяний и отдал распоряжение полностью истреблять команды, захваченных судов. После того, как все ценное было перенесено с кога на пиратскую шхуну, люди Харальда утопили английский корабль, заметая следы преступления.

Большой добычи они тогда не взяли. Найденный на судне груз кож и овечьей шерсти, для тевтонца не представлял ценности и был отправлен на дно вместе с когом.

Немногими предметами, кои фон Велль счел необходимым перенести на шхуну, были шкиперский сундучок, полный золотых и серебряных монет, и несколько искусно нарисованных морских карт.

Содержимого сундучка едва хватило, чтобы окупить расходы на морскую экспедицию, но тевтонец не унывал. Он верил, что следующий рейд принесет ему удачу.

Чутье не подвело Командора. Не прошло и трех дней, как разбойники вновь вышли в море. На сей раз их добычей стал парусник шведского торгового флота, чья команда неосмотрительно позволила шхуне фон Велля подойти к борту их корабля.

Шведы были подготовлены к вторжению пиратов лучше, чем англичане, и оказали врагу упорное сопротивление. Это стоило жизни восьми нападающим, чьи трупы по завершении битвы были отправлены в море вместе с телами защитников судна.

Но набранная Харальдом абордажная команда знала свое дело. Подавив сопротивление шведов, пираты расправились с ними столь же безжалостно, сколь и с командой английского кога.

Прохаживаясь по палубе, фон Велль лично приканчивал раненых своим длинным мечом, братья Гмуры, неотступно следуя за своим хозяином, находили для него недобитых врагов.

В этой битве Харальду вновь пришлось пролить кровь. Рослый швед бросился на него с мечом, и Харальд, спасая свою жизнь, вынужденно пустил в ход топор.

Датчанину и раньше приходилось убивать в бою людей, с коими у него не было личных счетов, но так гадко на душе у него было впервые. Похоже, чувства подопечного не укрылись от тевтонца, и губы его на миг скривились в язвительной улыбке.

Харальду это было безразлично. Он уже смирился со своей участью и не желал бунтовать против нее…

На сей раз грабителям повезло куда больше, чем в первом набеге. В трюме судна оказалось два ларца с ценным содержимым. Один из них вмещал золото и серебро в количестве, многократно превосходящем их прошлую добычу, другой — необработанные алмазы, привезенные откуда-то с юга.

Ясно было, почему на корабле присутствовала столь сильная команда охраны. Хотя в те времена редко кто отваживался нападать на шведские суда, предосторожность была отнюдь не лишней.

Сколь дорог ни был захваченный на корабле груз пряностей, пиратам пришлось расстаться с ним, а равно и с самим судном. Так же, как и в прошлый раз, осмотрительный тевтонец велел пустить его на дно.

Добытых богатств фон Веллю должно было хватить на десятки подкупов и оплату лазутчиков по всей шведской земле.

Посему дальше он мог не рисковать жизнью, тем более, что Король Эрик едва ли простил бы пиратам нападение на его корабли.

Когда будет обнаружена пропажа купеческого судна с драгоценным грузом, разгневанная Шведская Корона сделает все, чтобы изловить и покарать наглецов, дерзнувших завладеть ее сокровищами.

Виновных станут искать по всему побережью, а значит, вскоре выйдут и на пиратскую стоянку в северном фьорде. Чтобы избежать сего, шхуну следовало сжечь, а набранную Харальдом команду распустить по домам.

Но тевтонец не был бы собой, если бы позволил вчерашним пособникам уйти с миром. Во-первых, он не был уверен, что кто-нибудь из них не попадется в руки королевской страже и не расскажет на пыточном столе о подвигах под началом фон Велля.

Во-вторых, злодеям, проливавшим по приказу кровь, нужно было заплатить весьма немалые деньги. Руперт же сознавал, что сии средства могут понадобиться ему для других, более важных дел.

Следуя принципу «цель оправдывает средства», он решил избавиться от исполнившего свое предназначение сброда. Чтобы усыпить бдительность наемников, Командор наделил каждого из них мошной с золотом, после чего устроил подчиненным пышную пирушку.

Стоит ли говорить, что в вино и специи, коими посыпали жаркое, был добавлен сильнейший яд? Не прошло и получаса, как за пиршественным столом не осталось живой души. Когда все закончилось, братья Гмуры прошли вдоль ряда мертвых тел, срезая с их поясов туго набитые кошельки.

Глухой ночью пиратское стойбище покинули четверо всадников, ведя в поводу груженных скарбом лошадей. Из всех своих подручных тевтонец сохранил жизнь лишь Харальду да Гмурам, для коих у него были припасены новые задания.

Поднимаясь на гребень холма, откуда были видны окрестности, датчанин оглянулся в сторону, где осталась их стоянка. Теперь там не было ничего. Корабль, верно служивший им для морских набегов, лежал на дне фьорда, сожженный дотла. Там же, где раньше стояла хибара, служившая пиратам жильем и трапезной, лишь тлели головешки, над которыми, подобно светлячкам, кружились красноватые искры.

— Жалеешь боевых товарищей? — с усмешкой вопросил Харальда тевтонец.

— Корабль жалко… — пожал плечами тот. — Хорошая была посудина!

— Когда-нибудь у тебя будет такая же, если не лучше! — подбодрил его фон Велль. — Радуйся, что жив, что дома тебя ждут жена и дети. Ты хорошо потрудился, и я награжу тебя за усердие!

Отвязав от пояса увесистый кошелек, Руперт протянул его датчанину.

— Хотелось бы узнать, кому из отравленных он принадлежал? — Харальд вспомнил выложенных в ряд покойников, с чьих поясов срезали кошельки молчаливые Гмуры.

— К чему тебе это? — бросил на него колючий взгляд тевтонец. — Как сказано в Святом Писании, знание умножает скорбь. Тебе же скорбеть ни к чему. Поезжай домой, отдохни, развейся!

Когда ты мне вновь понадобишься, я сам тебя отыщу!..

Глава 14

Дмитрий напряг мышцы рук, пытаясь ослабить стягивающие их веревки. Он свершал это уже в сотый раз, но узлы не поддавались его усилиям, — боярин был связан настоящими мастерами охотничьего ремесла.

Не лучше обстояло дело и с ногами, опутанными веревкой от щиколоток до колен. Татары настолько были уверены в крепости своих узлов, что даже не выставили у ямы с пленником, стражу.

Бутурлину от сего едва ли было легче. Он помнил страшное обещание тевтонца, которое тот обещал исполнить на заре. До восхода солнца оставалось не так уж много времени.

Западный склон неба еще утопал во тьме, но на востоке небо уже бледнело, предвещая рассвет.

Боярин вновь напрягся всем телом в отчаянной попытке рассупонить путы. Ничего. Все усилия были тщетны…

Он вспомнил, как в бытность учеником Отца Алексия встречал вместе с ним зарю. Игумен будил его до восхода солнца, и они шли в поле босиком по мокрой, росистой траве.

По словам наставника, восход солнца наполнял души всего живого силой, пробуждал в людях самые добрые и сокровенные чувства.

Взойдя на холм, мальчик и старец глядели, как на востоке медленно разгораеся, наполняя небо сиянием, заря, а следом за ней из розовой купели облаков величественно выходит дневное светило. И в душе мальчишки, открытой для красоты и величия мира, крепла неодолимая радость бытия…

Теперь Дмитрию вновь предстояло встретить зарю, но радости она не предвещала.

Бутурлин обратился к Богу с мольбой о подмоге. Ему не верилось, что Всевышний, столько раз спасавший его от смерти, на сей раз не придет на помощь.

«Господи, неужто все? — вопрошал он Владыку Вселенной. — Ужели дозволишь татям лишить меня того, чем наделил от рождения?»

Ответом ему была тишина, лишь вдали плаксиво кричала неведомая ночная птица. Нежданно до слуха боярина долетел тихий шорох. Судя по звукам, кто-то крался по траве к его узилищу. В следующий миг звезды на небе заслонила черная тень.

Дмитрий был немало изумлен, узнав в склонившейся над ямой фигуре, Надиру.

— Ты? — с трудом выдохнул, он.

— Тс-с-с! — прижала палец к губам, дочь Валибея. — Смотри не умри от радости! Я помогу тебе бежать!..

Сквозь прутья настила она просунула короткий острый нож.

— Ты сможешь перерезать им веревки, — шепотом сообщила она Бутурлину, — но если попадешься в руки страже, скажешь, что нож был спрятан у тебя за голенищем, уразумел?

— Как, не уразуметь! — кивнул боярин, с трудом придя в себя от изумления. — Скажи, почему ты мне помогаешь? Что скажет твой отец, если узнает?..

— Он знает! — оборвала его Надира. — Беги, неверный, и не спрашивай ни о чем! — Произнеся эти слова, она шагнула во мрак и растворилась в нем, словно тень.

После того, что свершила дочь Валибея, вопросы и впрямь были излишни. Нож, брошенный девушкой, упал на глинистое дно ямы, воткнувшись в землю острием. Боярин лег на него в попытке разрезать лезвием веревку, стягивавшую за спиной запястья.

Сделать сие было непросто. Толстая веревка никак не поддавалась ножу, но Дмитрий с ней все же справился. Освободив руки, он избавился от пут на ногах и встал наконец во весь рост.

Яма, в коей его держали степняки, была не слишком глубокой. Подпрыгнув, боярин ухватился одной рукой за прутья настила, а другой стал резать ремни, соединяющие их, в единое целое.

Ему пришлось как следует попотеть, но едва последний из ремней распался под лезвием ножа, Бутурлин обрел свободу. Взяв клинок в зубы, он ухватился руками за остатки настила и, подтянувшись, выбрался из ямы.

Наверху его встретил темный ночной стан. Уверенные в своей безопасности, степняки отдыхали после дневных трудов. Те из них, кому выпал жребий охранять стойбище, точили у костров оружие, подлаживали луки или чинили изношенную збрую.

Остальные спали в своих шатрах чутким сном, привитым десятилетиями кочевой жизни.

Выбраться из стана было нелегкой задачей, но Дмитрию не оставалось иного выхода, как вновь испытать судьбу.

В первую очередь он должен был добраться до места, где недруги держали коней. Уйти пешим от погони, увязавшейся бы за ним на рассвете, едва ли было возможно.

Прячась за шатрами и избегая освещенных мест, боярин двинулся в сторону, откуда доносилось лошадиное ржание. Наверняка татары держали его коня вместе со своими лошадьми.

Ему удалось дойти незамеченным до места, где паслись стреноженные татарские лошади. Среди них Дмитрий разглядел и своего жеребца, превосходившего размерами низкорослых лошадок степняков.

Облегченно вздохнув, боярин направился к своему любимцу, но навстречу ему из-за шатра шагнула темная фигура с саблей в руке. Отблеск далеких костров упал на лицо стража, и Бутурлин узнал в нем незадачливого драчуна, с коим бился на кулаках минувшим утром.

При виде его рожа степняка перекосилась в злобной гримасе, а сабля взметнулась над головой. Прежде чем он успел нанести удар или позвать своих на помощь, Дмитрий метнул в него нож.

Какое-то мгновение нукер держался на ногах, изумленно глядя на рукоять засевшего в своей груди клинка. Затем ноги его подкосились, и он рухнул лицом вниз. Из спины татарина торчали две длинные стрелы.

— Ну, и кто, брат, попал в него первым? — донесся до московита из мрака знакомый голос Газды.

— Сдается, твой приятель опередил нас обоих… — откликнулась тьма ворчливым шепотом Щербы, — Глянь, он уложил басурмана ножом!

Выйдя из темноты, казак перевернул мертвого нукера на спину, чтобы увидеть всаженный в него боярином клинок.

— Ну, слава Богу, ты жив! — обнял Дмитрия побратим. — Ты представить себе не можешь, сколько я всего пережил, пока ты был в плену у сих татей!

— Как вы здесь очутились? — с трудом вымолвил потрясенный Бутурлин. — Вы же сказали, что я свой путь пройду в одиночку…

— Большую часть пути! — поправил его с хитрой улыбкой Щерба. — Теперь пришла наша очередь торить свою дорогу! Мы помыслили, что бронебойные стрелы могут нам самим пригодиться!

— Так ведь, брат? — подмигнул он Газде.

Тот многозначительно кивнул головой.

— Остальное узнаешь, когда все завершится. А теперь мы займемся тем, зачем пришли сюда, — истреблением басурман!

— Погоди, Щерба, — взял казака за локоть Бутурлин, — двоим из них нужно сохранить жизнь. Валибей и Надира не должны погибнуть…

— С чего это им вдруг такая честь? — хмуро воззрился на Дмитрия казачий атаман. — Ты ведь сам сказывал, что послан князем пресечь их набеги?

— Они спасли мне жизнь, хотя могли бы сего и не делать, — ответил боярин, — без их помощи я бы не выбрался из ямы.

За добро не платят злом! Главное для меня — изловить тевтонца. В нем корень наших бед!

— Как знаешь! — усмехнулся Щерба. — Тогда стой у шатра Валибея и смотри, чтобы никто из нас не отправил твоего спасителя на встречу с его Пророком!

— За дело, братцы!!!

Дмитрию никогда раньше не приходилось видеть, как казаки захватывают вражий стан. Теперь он сам убедился, что в рассказах о стремительных набегах запорожцев нет вымысла.

В считанные мгновения татарское стойбище запылало. Похоже, собратья Газды подожгли его сразу со всех сторон. Обезумевшие от ужаса нукеры выбегали из охваченных пламенем шатров, тут же попадая под удары казачьих сабель.

Но и степняки были не робкого десятка. Те из них, кто успел дотянуться до оружия, вступили с Вольными Людьми в свою последнюю битву.

Повсюду звенели клинки, слышались предсмертные стоны, лилась кровь. Поймав на лету саблю, брошенную Газдой, Бутурлин устремился к шатру Валибея. Он боялся опоздать.

Одного из попавшихся на пути ордынцев Дмитрий рубанул сплеча, другого пронзил клинком, увернувшись от встречного удара.

Добежав до пристанища татарского вождя, боярин оборвал полог, закрывавший вход в шатер. Внутри было темно, но Дмитрий, чьи глаза привыкли к темноте, сразу же нашел Валибея.

Хан сидел на устланном тюфяком возвышении недвижимо, словно идол. Когда вслед за московитом, в шатер ворвался с факелом Газда, красноватый свет озарил лицо татарина, и Дмитрий замер от изумления.

Его бы не смутила гримаса ярости или боли на лице Валибея, но он никак не ждал встретить на нем улыбку. Холодная, как дыхание смерти, она завораживала московита, лишая его дара речи. На миг боярину почудилось, что он видит не человека, а мертвеца, оживленного каким-то языческим колдовством.

Но Валибей был жив, и Дмитрию предстояло в том убедиться.

— Вот мы и встретились вновь, урус! — насмешливо произнес Хан. — Каково тебе было дожидаться рассвета?

— Где Надира?! — гневно вопросил его Бутурлин. — Пока не поздно, я должен ее спасти!

— Как видишь, ее нет рядом со мной! — окинул равнодушным взглядом свои покои Валибей. — У меня было дурное предчувствие, и я отослал дочь из стана. Теперь вам ее не догнать! Я могу умереть спокойно…

— Мне не нужна ни ее, ни твоя смерть, — ответил воителю Дмитрий, — ты пощадил меня, и я отплачу тебе тем же. Можешь отправляться на все четыре стороны!

— Спасение за спасение… как благородно! — смех Валибея больше походил на стон. — А ты, боярин, не задумывался о том, смогу ли я принять жизнь из твоих рук?

Теперь, когда неверные перебили моих воинов, мне больше незачем жить. Моя борьба окончена. Надеюсь, у Надиры хватит сил заново собрать отряд и продолжить наше дело!

— Для чего тебе все это? — в последний раз попытался вразумить Хана Бутурлин. — Или ты сам не видишь, что в войне, кою вы ведете, гибнут не одни московиты. Что она истребляет и ваше племя!

Скажи, разве мало татар полегло в прошлых битвах, разве мало их гибнет ныне? Ты рек, если бы не вражда народов, меж нами могла выйти увлекательная беседа. Так, может, стоит покончить с враждой и постараться найти путь к миру?

— Путь к миру… — как эхо, повторил его слова Валибей. — Едва ли сие возможно. Погляди на меня, урус, вспомни моих сыновей, убитых твоими соплеменниками!

Для меня обратной дороги нет. Радуйся, боярин, что тебе выпало одолеть самого Владыку Степи! Я же утешусь тем, что проиграл философу, а не мяснику. Прощай!

Только сейчас Дмитрий заметил, куда смотрит татарский вождь. Взгляд Валибея был прикован к мечу на подставке, обращенному вверх острием.

От клинка его отделяло не менее двух шагов, и боярину подумалось, что Хан не дотянется до него без посторонней помощи. Но он недооценил Валибея…

Издав воинственный крик, татарин оттолкнулся бедрами от ложа и одним броском преодолел расстояние между ним и мечом. Дмитрий метнулся наперерез Хану в попытке уберечь его от смерти, но было поздно. Валибей пал грудью на клинок, и острие, пройдя сквозь тело, вышло наружу под лопаткой.

С замиранием сердца московит смотрел, как в глазах степняка гаснет последняя искорка жизни. Ему не раз приходилось видеть гибель друзей и врагов, но никогда еще смерть недруга не причиняла такой внутренней боли.

— Что тут у вас? — раздался за спиной боярина насмешливый голос Щербы. — Ай-ай, это кто же так обошелся с Валибеем? Или он сам, укоротил свой век?..

— Его нужно похоронить… — чужим, непослушным голосом произнес Дмитрий.

— Зачем хоронить? — не понял его Щерба. — Волки да вороны и так все сделают за нас!

— Валибей не заслужил такой смерти! — поднял на казака пылающий взгляд Бутурлин. — Он будет похоронен, как воин!

— Что ж, взял на себя заботу — исполняй! — пожал плечами Щерба. — Надеюсь, в стане найдется заступ, чтобы вырыть могилу…

— Я вот что хотел сказать, боярин, — перевел разговор в иное русло казак, — мы так и не нашли немца, о котором ты сказывал. Провалился, как сквозь землю!

Только сейчас Дмитрий вспомнил о посланнике Ордена, коего должен был обезвредить любой ценой. Потрясенный смертью Валибея, московит на время забыл о нем, и слова Щербы пронзили его сердце раскаленной иглой.

Боярин бросился вон из шатра в попытке найти живого или мертвого недруга. Но все было тщетно. Тевтонца и след простыл. Нигде на поле боя не было видно ни его тела, ни тел сопровождавших его воинов.

То ли он сам сбежал, когда началась сеча, то ли из стана его загодя увела Надира. В отчаянии Дмитрий пнул попавшийся под ноги татарский шлем.

Битва догорала. Казаки добивали немногих оставшихся в живых нукеров. Закон Степи был жесток, и не во власти боярина было отменить его. Над миром занималась новая заря.

* * *

— Что пригорюнился, боярин? — вывел Бутурлина из задумчивости нарочито радостный голос Щербы. — Скорбишь о том, что не спас Валибея, или о том, что упустил тевтонца?

— И об этом, и о том… — глухо откликнулся Дмитрий. — Тевтонец был во сто крат опаснее любой орды, а я не смог его остановить…

А что до смерти Валибея, то она легла грехом на мою душу. Я должен был уберечь его…

— Полно тебе! — отмахнулся от его слов, словно от назойливой мухи, казак. — Сей басурманин сам выбрал свою долю. Даже дивно, что ты так убиваешься по нему!

— А то, что вы скрыли от меня, что собрались к татарам в гости, не дивно? — поднял на него взор Бутурлин. — Если уж решили помогать, почему не признались в том заранее?

— Если бы ты знал, что мы где-то рядом, в тебе бы не было отчаяния обреченного, — хитро усмехнулся Щерба, — и такой матерый волк, как Валибей, запросто раскусил бы твою хитрость.

Я уже не говорю о посланнике Ордена! Вот уж кто чует опасность, что лиса! А так и Валибей принял тебя за одиночку, и тевтонца нам удалось подманить!

— Может, вы и верно все рассчитали, однако мне ваша хитрость едва не стоила жизни, — тряхнул головой боярин, — степняки могли не брать меня в полон, а зарубить на месте!

— Да, был миг, когда твоя жизнь висела на волоске! — согласился с ним казачий атаман. — Когда тебя пригрели булавой, я и сам подумал, что душа твоя отлетела к Богу…

А с Газдой что творилось! Он как увидел твое падение с коня, ринулся из засады тебя спасать. Мы его впятером насилу удержали, думали даже пристукнуть чем-нибудь, чтобы дела не погубил…

Сидевший поблизости Газда стыдливо потупил глаза в землю.

— Он с самого начала был против затеи отдать тебя в руки басурман, — продолжал Щерба, — только мы с братьями ему сказали: или примешь наше решение, или вовсе не станем помогать московиту!

Ему ничего не оставалось, как смириться. Тем паче, что у нас и впрямь продумано было, как подойти к стану, как напасть…

Местность там удобная для засады. Оврагов, буераков много, есть где укрыться…

— Зато погляди, как ладно все вышло! — встав из-за костра, он обернулся в сторону татарского стана. — Просто заглядение!

Дмитрий посмотрел туда, куда указывал казак. Зрелище было из тех, что хотя и не радуют глаз, но надолго остаются в памяти.

Все, что не понадобилось казакам в лагере, они предали огню, и теперь на месте стойбища чернела огромная плешь, над которой кое-где кружились хлопья белесого пепла.

— И все-таки Валибей не должен был умереть… — задумчиво произнес Бутурлин. — Не его смерти я хотел!

— Вышло, как вышло! — подвел итог сказанному Щерба. — Своей печалью ты Хану не поможешь. Да и что за жизнь у него была, без рук, без ног? Для таких, как он, смерть — избавление от мучений…

Радуйся, что Надира уцелела. Еще не раз встретитесь в степи. Будет с кем позвенеть саблями! — казак громко рассмеялся.

— Она наверняка мыслит, что я убил ее отца! — вздохнул московит.

— Боишься мести? — прищурился атаман.

— Боюсь, что теперь она никогда не сложит оружия и не остановится в стремлении вредить Москве.

— Значит, так тому и быть! — пожал плечами Щерба. — Что попусту горевать, боярин? Ты о хорошем думай. Хотя бы о том, что Князь отвалит тебе награду за труды!

— Если уж кого-то и награждать, так это вашу братию! — грустно усмехнулся Дмитрий. — Я же не справился со службой…

— Как знаешь! — развел руками казак. — Что до нас, мы себя и сами наградили. Добра у Валибея было немного, однако нам на первое время хватит.

А больше всего моим братьям пришлись по душе каленые стрелы. Уж их мы точно сумеем употребить с пользой…

Тебя, верно, сомнение гложет: не полетят ли они в сторону Москвы? О том не тревожься, у нас для сих стрел есть иные мишени.

Мы грядущей весной собираемся в поход на Туреччину, тогда они нам и пригодятся. Турок ныне поумнел — одет в такую броню, что не уступит крепостью ни ляшеской, ни немецкой.

А нам будет чем его встретить. Вот подивятся басурманы, узнав, что казачья стрела прошивает их доспехи, как игла — мешковину!

— Что ж, пусть вам везет! — пожелал атаману удачи Бутурлин. — Жаль, что наши пути расходятся. Мне пора возвращаться на Москву. Доложу обо всем Великому Князю. Пусть решает, карать меня или миловать!

Впервые за время общения со Щербой Дмитрий увидел в его глазах затаенную грусть. Казалось, атаман не желал расставаться с ним.

— Дивный ты все же человек! — покачал он белесым чубом. — И смелостью, и гордым нравом Господь тебя не обидел, а говоришь, как раб подневольный! Что за прок тебе в том, чтобы покорно ждать от Князя милости или наказания? Разве свобода не дороже всего на свете?

— Знаешь, Щерба, мы по-разному разумеем свободу. Для тебя она — возможность не идти никому в услужение, для меня же — право добровольно служить Отчизне!

— Отечеству и я служить не против, — усмехнулся казак, — но вот быть на побегушках у князей да воевод — ни за что не стану!

— Князья тоже служат родной земле, — ответил Бутурлин, — если бы не забота моего Владыки о безопасности рубежей московских, меня бы здесь не было…

— Боюсь, нам с тобой не понять друг друга! — покачал головой Щерба. — Что ж, боярин, если ты сам так решил, спорить не о чем! Желаю тебе добраться до Московии целым!

Простившись с ним, Дмитрий оседлал коня и двинулся в обратный путь. Теперь он шел навстречу солнцу, заливавшему степь своими жгучими лучами. Впереди была долгая дорога, не обещавшая боярину ни безопасности, ни радостных встреч.

Он успел отъехать от места, где расстался с казаками, пару верст, когда вдали, за спиной у него, послышался топот копыт. Обернувшись, Бутурлин увидел одинокого всадника, скачущего за ним со стороны казачьего стана.

Лицо Дмитрия просияло радостью, когда он узнал в верховом Газду.

— Сбежать от меня хотел?! — с гневной и одновременно радостной улыбкой крикнул, догоняя московита, казак. — В прошлый раз я оставил тебя наедине с татями, и ты едва не погиб. Я не повторю своей ошибки дважды!

— Побратимы тебя отпустили со мной? — искренне изумился боярин.

— А почему бы им меня не отпустить? — вопросом на вопрос ответил Газда. — До весны у нас не предвидится походов, так что я свободен, как ветер!

Щербе ты пришелся по сердцу, да и остальным братьям тоже. Когда я сказал, что тебе одному туго придется в степи, они меня не стали удерживать! Ты же пропадешь без меня, ведь так?

— Верно, пропаду, по-другому и быть не может! — улыбнулся в ответ Бутурлин.

Глава 15

Певучий звук волторны возвестил о начале охоты. Заслышав его, знать Унии пришпорила коней и, разлившись по равнине широкой лавой, устремилась к лесу.

Эвелина любила охоту еще меньше, чем турниры. Страсть к убийству животных была чужда княжне, и она присутствовала на ловах лишь ради Королевны.

Едва оправившись после недуга, Эльжбета пожелала принять участие в охоте на вепря, объявленной ее братом. Но девушка еще была слаба, и Эва не могла отпустить ее одну на ловы.

За принцессой и княжной следовал десяток конных слуг, призванных защищать их жизни от диких зверей и прочих опасностей, но Эве все же было неуютно.

Она не страшилась встречи с вепрем, однако не желала смотреть на то, как его убивают. Когда-то в детстве ей пришлось повидать охоту в лесных угодиях Корибутов, и страшные картины истребления лесных исполинов навсегда остались в памяти девушки.

Эльжбета тоже не была кровожадной, но любила щекотать себе нервы чувством близкой опасности. Сама она говорила, что борется так со скукой и размеренностью жизни, зажатой в тисках придворного этикета.

Эве были понятны ее переживания, но страсть подруги к риску она не разделяла. Испытавшая смертельную опасность, княжна умела ценить жизнь, и игры со смертью казались ей кощунством.

Совсем по-другому относилась к жестоким развлечениям Барбара Радзивил. Любя охоту, она выезжала в поле наравне с отцом и братом и никогда не отказывала себе в удовольствии прикончить раненого зверя.

Глядя на Эвелину издали хищным прищуром, дочь магната подумала о том, как хорошо было бы, если бы мелкая дрянь упала с коня и сломала хребет. И чтобы в сей миг рядом с ней оказался раненый, обозленный вепрь…

Ее брат тоже не сводил глаз с наследницы Корибута, но в голове у княжича зрели иные мысли. Владислав искал способ завоевать благосклонность Эвы и ждал, когда судьба предоставит ему шанс проявить пред ней свои рыцарские качества.

Но пока такой возможности не было, юный Радзивил пытался привлечь внимание княжны светскими манерами и речью.

Пришпорив коня, он догнал Королевскую дочь с Эвелиной и учтиво поклонился им в седле.

— Принцесса, позвольте мне обратиться к княжне, — соблюдая этикет, испросил он разрешения у Королевны.

— Как я могу вам запретить? — подражая матушке, вскинула подбородок Эльжбета. — Если княжна пожелает выслушать вас, говорите, княжич!

— Панна Эва, я не могу забыть день, когда ваше покровительство на турнире принесло мне победу! — лаская слух девушек бархатным голосом, произнес наследник магната. — Как бы я хотел, чтобы вы всегда вдохновляли меня на подвиги!

— Вы преувеличиваете мои заслуги, княжич, — опустила взор Эвелина, — победу в турнире вам принесла рыцарская доблесть, а не мое покровительство!

— Скромность придает вам еще больше очарования! — воскликнул, прижимая руку к сердцу, Владислав. — Но она не помешает мне служить вам как своей даме. Я храню вашу перчатку на груди, и все мои подвиги отныне посвящены Вам!

Еще раз поклонившись девицам, княжич ускакал вперед.

— Он что, выбрал тебя на турнире дамой сердца? — подняла на Эву изумленный взгляд принцесса. — Почему ты мне не сказала об этом?

— Я не придала сему значения, — зарделась от смущения княжна.

— Хороша подруга, ничего не скажешь! — с притворной строгостью, нахмурила брови Эльжбета. — А я-то думала, у тебя от меня нет секретов! Поступишь так еще раз — я с тобой поссорюсь!

— Право, я не могла помыслить, что для тебя сие столь важно! — попыталась оправдаться, в глазах подруги, Эвелина.

— Для меня важно все, связанное с тобой! — принцесса попыталась придать лицу выражение обиды, но смеющиеся глаза выдавали ее истинные чувства. — Впредь от меня — никаких тайн!

— Согласна! — с готовностью ответила княжна. — Только ты ведь знаешь, я не смогу ответить на страсть Радзивила…

— А я и не говорю, что ты должна отвечать на нее! — рассмеялась Эльжбета. — Но, согласись, забавно созерцать, как сей павлин из кожи вон лезет, чтобы понравиться тебе!

Над лесом вновь зазвучали волторны, оповещая охотников о том, что загонщики в чащобе обнаружили зверя и гонят его на открытое место, к опушке.

Заслышав трубный звук, охотники подобрали поводья и вынули из чехлов короткие охотничьи копья. Каждому из них хотелось собственной рукой добыть трофей…

* * *

…Трубя в рога и поднимая трещетками шум, егеря гнали по лесу молодого самца вепря. Таких кабанов, не достигших размеров взрослого зверя, охотники именовали подсвинками и не считали особо ценной добычей.

Лишь рослый и сильный красавец, украшенный загнутыми клыками, мог претендовать на право украсить собой пиршественный стол своего победителя.

Но у загонщиков не было выбора. Подсвинок, коего они пытались выгнать на опушку, был единственным представителем семейства вепрей, выслеженным ими за полдня бесплодных поисков в чаще.

Занятые своим делом, королевские слуги не заметили двух человек, притаившихся в густых зарослях папоротника. Одному из них на вид было не менее сорока лет, другому нельзя было дать больше тридцати.

Одетые в неприметное платье зеленого и коричневого цветов, они были едва различимы среди лесной зелени, и едва ли кому из егерей могло прийти на ум, что кроме них в лесу есть и другие охотники.

— Как мыслишь, они не навредят нам? — обратился младший из притаившихся в засаде мужчин к своему товарищу, когда загонщики скрылись из виду.

— Вряд ли, скорее, помогут… — криво усмехнулся тот в щетинистую бороду. — Когда сии олухи выгонят подсвинка на открытое место, все пойдет, как по маслу, и нам никто не помешает свершить то, для чего мы сюда пришли!..

— Мне бы твою уверенность! — опасливо огляделся по сторонам его молодой напарник. — С чего ты решил, что все пройдет гладко?

— С того, что занимаюсь своим делом добрые четверть века! — ухмыльнулся бородач. — Мне приходилось загонять вепрей еще для старого Бур-Корибута, отца Ксаверия…

Помню, как-то выследили мы с покойным батюшкой одного зверя. Настоящий исполин, таких ныне уже не встретишь. Рыло — таран стенобитный, клыки — турецкие сабли. Ятра что кистень о двух грузилах! Увидал нас да как ринется с разбега!..

— Ну, положим, рыло да клыки ты видел, пока он к вам бежал. А ятра когда успел разглядеть? — недоверчиво воззрился на рассказчика, его молодой собрат.

— Когда он, сбив меня с ног, прошел надо мной. Кабы лишь узрел! Я по глупости хотел его за задние ноги ухватить да рожей налетел на ятра. У меня аж искры из глаз посыпались, словно кто кошельком со свинцовой дробью ударил!

Напарник бородача ехидно хихикнул.

— Что зубы скалишь? — обиделся, тот. — Случись такое с тобой, тебе бы не до смеха было!

— Да я не смеюсь… — ответил его приятель, с трудом подавляя желание, расхохотаться. — Просто дивно как-то…

— Дивно, — кивнул, соглашаясь с ним, бородач, — поживешь с мое — не такие дива увидишь! Ладно, хватит язык упражнять! Ты еще не забыл, зачем мы здесь?

Молодой охотник не забыл. Вместе с бородачом они подняли настил из срезанных веток, под которым лежало связанное чудовище.

Это был самый настоящий вепрь, матерый секач со щетинистым гребнем на холке и огромными острыми клыками. Если он и уступал в размерах исполину, о котором говорил старший из охотников, то явно не намного.

Маленький красноватый глаз зверя глядел на своих пленителей мутным, неприязненным взором. Если бы не стянутые веревкой ноги, вепрь наверняка бросился бы на них и разорвал в клочья.

— А не захочет ли он отобедать нами, когда мы его развяжем? — с сомнением почесал в затылке молодой егерь. — Гляди, как смотрит!

— Зря я, что ли, вливал ему в глотку дурманящее зелье! — презрительно фыркнул бородач. — Он не сразу оклемается. Но когда встанет на ноги — берегись! Посему, развязав его, мы отойдем подальше. Так нам будет безопаснее во всех смыслах…

Я без малого месяц прикармливал зверя мясом, чтобы разжечь в нем хищный огонь. А последние сутки еще и не давал есть. Так что он с ходу растерзает всякого, кто попадется ему на пути!

— Только вот с чего ты решил, что княжна в сей миг останется одна! Королевна, шляхтичи, челядь разная — что же, они все ее покинут? Скорее, наоборот, кинутся на зверя скопом!..

Боюсь, не сносить нашему вепрю головы!

— А ты меньше бойся! Все выйдет по задуманному. Когда нам будет нужно, княжна останется в одиночестве. Мыслишь, зря я позволил дуракам-загонщикам выследить подсвинка?

Едва он выскочит на опушку, вся вельможная знать устремится с копьями к нему. Княжна же, сказывают, не любит крови и посему отстанет от прочей шляхты. Тогда-то ей и придет конец…

Воистину, пан Ксаверий не глуп. Нужно иметь недюжинный ум, чтобы так хитро все рассчитать!

— Ну вот, сдается мне, пришло наше время, — произнес бородач, прислушиваясь к звукам охоты, — отпускаем зверя и уходим.

Разрезав путы на ногах лесного чудища, он встал с колен и неслышной походкой двинулся вглубь чащи. Его молодой помощник последовал за ним.

С минуту вепрь лежал неподвижно, затем к нему стали возвращаться силы. Встав на ноги, он чутко прислушался к окружающим его запахам.

Первым желанием зверя было догнать и растерзать своих обидчиков, столько времени державших его взаперти. Но они уже скрылись в чаще, посыпав свои следы перцем, что лишило свирепого исполина возможности отыскать их по запаху.

Зато с равнины до чуткого кабаньего нюха долетали иные ароматы, пробуждавшие в звере аппетит. Мясная прикормка, коей его потчевали недавние пленители, давала о себе знать. Запах лошадиного пота напомнил вепрю сладкий вкус конины.

Не побрезговал бы он и человеческой плотью, к коей его также приучали егеря Бур-Корибута. Ощутив нешуточный голод, зверь двинулся к опушке, где его ждала обильная добыча…

* * *

— Ну, и где сии горе-загонщики? — нетерпеливо привстал в стременах, озирая окрестности, Владислав Радзивил. — Рога трубят так, что и в преисподне слышно, а зверя все нет и нет!

— Наберись терпения, княжич, — дал ему совет подъехавший сзади Сапега, — тем паче, что тебе его не занимать. Лишь тот, кто обладает завидной смелостью и упорством, осмелится штурмовать крепость, имя коей — сердце княжны Корибут.

— Что ж, я брал немало крепостей, — холодно усмехнулся шляхтич, — с Божьей помощью возьму и эту!

— Боюсь, сия твердыня будет тебе не по зубам, — с сомнением покачал головой старик, — к тому же, ты рискуешь обратить против себя гнев Государыни…

— Ужели у Государыни нет иных дел, кроме как вмешиваться в любовные дела подданных? — насмешливо приподнял бровь княжич. — Боюсь, пан Лев, ты преувеличиваешь внимание Владычицы к моей скромной особе!

— Может быть, ты и прав… — глубоко вздохнул хранитель королевской канцелярии. — Я стар и все меряю стариковским аршином…

Но память меня не подводит. Помню, лет тридцать назад я служил послом нашего Государя при французском дворе. Францией тогда правил Король Людовик, коего знать за глаза именовала Скупым.

Однако, как бы скуп ни был сей Король, он тоже любил пышные гуляния и охоту. А еще прогулки на лодках вдоль побережья Сены — реки, на которой стоит Париж.

Как правило, они завершались благополучно, но бывали исключения. Однажды некий маркиз де Лозен, будучи нетрезв, не удержал равновесия и выпал из челна в воду. Течение Сены едва ли можно назвать быстрым, но бедняга все же не смог выплыть, захлебнулся и утонул…

Одна пожилая дама, опоздавшая из-за поломки кареты к месту гуляний, прибыла на берег в то самое время, когда королевские слуги в лодках с помощью багров пытались отыскать тело маркиза.

— Граф, не подскажете, что делают на реке сии люди? — обратилась она с вопросом к одному из нобилей, наблюдавших с берега за поисками трупа.

— Видите ли, сударыня, — ответствовал тот, — маркиз Де Лозен вывалился из лодки, и вот уже полдня его не могут найти!

— Маркиз — просто душка! — всплеснула руками дама. — Такой выдумщик, такой затейник!..

По лицу Радзивила пронеслась легкая улыбка.

— И к чему ты, пан Лев, припомнил сию историю? — осведомился он у Канцлера.

— Да так, просто пришло на ум… — пожал плечами старик. — Ты, княжич, как я погляжу, тоже великий затейник. Посему гляди не утони в монаршей немилости!

— Что ж, пан Лев, ты поведал мне историю одного вельможи, а я расскажу тебе о другом. Служил при дворе испанского Короля Альфонса некий граф по имени Гонсало Сальвадорес.

Он из кожи вон лез, чтобы Владыка его заметил. Еще когда тот был принцем, сей доблестный рыцарь распахивал перед ним двери и придерживал стремя, помогая наследнику престола садиться на коня.

Но в день коронации Альфонса он превзошел самого себя. Едва новоиспеченный монарх вышел из собора, Гонсало пал перед ним на колени и облобызал пыльные королевские сапоги. Однако сего ему показалось мало.

— А ручку, Государь, можно поцеловать? — вопросил он Короля.

— Можно, граф, — со смехом ответил Альфонс, — только сперва вымойте губы!

— Забавная история, — кивнул седой головой Сапега, — но какое отношение она имеет ко мне?

— Иные вельможи, излишне стараясь угодить монархам, выставляют себя на посмешище, — скривил губы княжич. — Не переусердствуй, пан Лев, с выражением преданности Королеве.

Мне бы не хотелось, чтобы над таким почтенным мужем, как ты, смеялся весь двор!

— Благодарю за заботу, княжич, — улыбнулся ему старик. — Что ж, я не стану больше вмешиваться в твои дела. Поглядим, как далеко заведет тебя гордыня!

Учтиво кивнув молодому нобилю, он повернул коня и двинулся в ту сторону, где ожидали появления вепря Королевич и его свита.

— Старый болван решил, что он здесь умнее всех! — процедил сквозь зубы вслед ему Радзивил. — Если мне суждено будет надеть корону, он станет первым, кого я вышвырну из Кра!..

Рев труб и радостные крики охотников прервали его на полуслове. Из леса показался долгожданный вепрь.

* * *

Спасающийся от загонщиков подсвинок выбежал на открытое пространство, не ведая о том, что здесь его поджидает смерть.

С той минуты, как он очутился на залитом солнцем лугу, к нему были прикованы взгляды всей собравшейся здесь знати.

Осознав свою ошибку, зверь вновь повернул к лесу, но оттуда уже вышли загонщики, оглашая шумом трещоток окрестности.

Кабанчик заметался по лугу в поисках спасения, но было поздно. С воплями и гиканьем к нему со всех сторон устремились охотники.

— Не упускай его, держи, держи! — выкрикнула в азарте Королевна и, дав плети коню, понеслась за добычей. Ее свита, опекавшая обеих девушек, поспешила вслед за своей патронессой, оставив Эву одну на опустевшей равнине.

Именно в этот миг из леса показался прикормленный мясом вепрь-исполин. Зелье, коим его поили люди Бур-Корибута, все еще действовало, усыпляя в звере осторожность и пробуждая в нем злобу.

Ныне свирепый лесной питомец не испытывал иных желаний, кроме как насытиться плотью одинокого человеческого существа. Посему, хрипло взревев, он помчался к облюбованной им жертве.

Эва на миг замерла в ужасе, видя приближающегося к ней монстра. От смерти ее спасла серебристо-серая кобылка, подаренная княжне королевской четой.

Испуганно заржав, она бросилась прочь, унося на себе наездницу. Одурманенный зельем вепрь не отставал ни на шаг, норовя вцепиться зубами в ноги лошади.

Королевич и прочие нобили, погнавшиеся за подсвинком, обернулись в седлах, заслышав глухой кабаний рев. Увиденное ими казалось страшным сном. По цветущему лугу вслед за княжной Корибут неслось чудовище, словно вырвавшееся из ада.

При виде зверя, преследующего ее подругу, Эльжбета в страхе закричала, и крик ее вырвал мужчин из оцепенения. Забыв о подсвинке, охотники повернули коней и поскакали на выручку Эвелине.

Опережая прочую шляхту, вперед вырвались четверо наездников: Королевич, Владислав Радзивил, юный Ольгерд и, как это ни дивно, Барбара. Но если мужчины желали спасти Эву от кабаньих клыков, то дочь магната думала совсем об ином.

Она страстно молила Бога послать сопернице смерть и, увидев вепря, догоняющего княжну, решила, что небо откликнулось на ее молитвы.

Но принц и его свита могли все испортить своим неуместным вмешательством. Времени на раздумья у Барбары не оставалось. Все, что она могла, — это опередить мужчин и свести на нет их усилия.

Проклиная всех и вся, она погнала коня навстречу Эвелине. В руке дочь магната держала охотничье копье, но лишь для того, чтобы все думали, будто она хочет сразить им зверя.

Лошадка Эвы испуганно шарахнулась при виде бешено несущегося ей наперерез жеребца Барбары и, встав на дыбы, сбросила всадницу наземь.

К счастью, княжна не сломала костей при падении, но, едва встав на ноги, она увидела перед собой клыки и налитые кровью глаза вепря. С ходу проскочив мимо чудища, конь Барбары унес ее на безопасное расстояние, откуда она собиралась наблюдать за смертью соперницы.

Казалось, уже ничто не могло спасти Эвелину от разъяренного зверя, но юный Ольгерд свершил невозможное, метнув в него сулицу. Вепрь отпрянул в сторону и, хотя копье шляхтича лишь оцарапало его бок, на миг забыл о добыче.

Времени доставать из чехла запасную сулицу у рыцаря не оставалось. Обнажив кинжал, Ольгерд прямо с коня бросился на спину вепря.

Человек и зверь закружились в чудовищном танце смерти.

Отчаянно ревя, кабаний исполин пытался сбросить своего нежданного наездника и растерзать его клыками, Ольгерд же наносил ему удар за ударом, пытаясь достать клинком до сердца зверя.

Но вепрь оказался слишком велик, чтобы его можно было поразить насмерть кинжалом. Остальные шляхтичи беспомощно наблюдали за их борьбой. Каждый из них желал лично убить хищную тварь, но страх попасть копьем в Ольгерда останавливал охотников, не давая пустить в ход оружие.

Затем случилось то, что должно было случиться. Высоко подпрыгнув, вепрь сбросил с себя молодого рыцаря и в ярости принялся терзать его клыками.

Однако расправиться с храбрецом он не успел. Дав шпоры коню, княжич Радзивил вырвался вперед и, привстав в стременах, нанес зверю смертельный удар копьем.

В последний раз окрестности огласились утробным ревом лесного монстра. Копье нобиля пронзило сердце зверя, и он испустил дух, рухнув на жертву всей своей чудовищной массой.

Спешившись, знать обступила поверженного исполина. Многим из шляхтичей впервые приходилось видеть вепря таких размеров.

— Отличный удар, княжич! — поздравил Владислава с трофеем Королевич Казимир. — Ты и здесь обошел меня, но я горд проиграть достойному сопернику!

Едва отойдя от пережитого ужаса, Эвелина бросилась к своему спасителю. Ольгерд лежал недвижимо, придавленный тушей огромного зверя. Он был ранен, но жив. Кожаная куртка-колет, подбитая ватой, спасла шляхтича от верной смерти, и хотя клыки чудовища достали до его груди, раны оказались неглубокими.

И все же они обильно кровоточили. Эва знала, что если Ольгерда не перевязать, он истечет кровью.

— Помогите кто-нибудь! — закричала она. — Несите бинты, носилки! Он жив!

Нобили, сгрудившиеся вокруг них, поспешили извлечь юношу из-под останков лесного монстра. Придворный лекарь достал из поясной сумки бинты, и пока слуги связывали из охотничьих копий подобие носилок, наложил на грудь шляхтича повязку.

Застонав, Ольгерд открыл глаза. Обведя глазами собравшихся вокруг, он остановил взор на Эвелине.

— Вы не пострадали, княжна? — произнес он со слабой улыбкой. — Хвала Пречистой Деве! Большего мне и не нужно!

Юноша побледнел и вновь прикрыл глаза веками. От переполняющих ее чувств Эвелина разрыдалась. Сзади на нее упала тень. Это подъехала Барбара Радзивил.

— Браво, Эва, ты превзошла себя саму! — произнесла она язвительным тоном, желая окончательно добить соперницу. — Столько крови, и все из-за тебя!

— На твоем месте, княжна, я бы помолчал! — сурово нахмурился Сапега. — Я видел все и, клянусь святыми угодниками, ты ответишь за свершенное тобой зло!

Барбара хотела возразить царедворцу, но тут к месту событий подъехала Эльжбета. При виде вепря, преследующего Эву, Королевна потеряла сознание, и слуги лишь сейчас смогли привести ее в чувство.

Она была бледна и дрожала не меньше своей подруги, пережившей страшное потрясение. Спешившись с помощью грума, принцесса подошла к княжне и, обняв ее, разрыдалась.

— Никогда, никогда больше я не оставлю тебя одну! — со слезами на глазах произнесла она. — Если бы ты погибла, я бы не перенесла сего!

— Поблагодарите пана Ольгерда, моя Королевна, — с почтительным поклоном произнес Сапега, — если бы не он…

— А как насчет меня, пан Лев? — прервал его Владислав Радзивил. — Разве не мой удар копьем спас жизни шляхтичу и княжне?

— Твое деяние, княжич, достойно высших похвал, — поклонился ему в седле старик, — и, я надеюсь, ты будешь за него достойно вознагражден!

— Это так, пан Лев! — с улыбкой воскликнул Королевич. — Сегодняшний пир, княжич, мы посвящаем тебе!

— Эй, вы! — обернулся он к слугам. — Сопроводите сего зверя в замок, на кухню! Нынче же к ужину он должен украсить королевский стол!

— Жаль, что Ольгерд не сможет пировать с нами, мой принц! — вздохнул старый канцлер.

— Ничего, мы оставим ему самый лакомый кусок! — подмигнул своему советнику Казимир. — Я приглашаю всех вельможных панов на пир в честь чудесного спасения княжны Корибут!

Эвелина горько всхлипнула, Барбара Радзивил побледнела от злости. Солнце клонилось к закату, и шляхта покидала охотничьи угодья, чтобы отдохнуть от дневных трудов и предаться новым забавам.

Кто-то делился с друзьями впечатлениями, кто-то на ходу слагал оды победителю лесного монстра. Вслед за конной процессией слуги несли на носилках раненого Ольгерда.

Свита Казимира победно трубила в рога. Охота удалась на славу.

Глава 16

— А ты оказался прав! — потрепал Харальда по плечу его куратор. — После того, как ты убил того наглеца, в лагере стало тише!

— Люди, коих ты свез на сей остров, признают лишь силу, — равнодушно ответил датчанин, — едва ли они полюбят меня за то что я сделал, но уважать станут точно…

Тебе трудно меня понять. Ты — рыцарь и с юных лет привык к подчинению слуг и крепостных. Мое же окружение с детства вынуждало меня отстаивать свое право на жизнь сперва кулаками, а позднее — мечом!

— На мой счет ты ошибаешься, — улыбнулся Ральф, — я не родился нобилем. Мой отец был купцом, хотя и весьма влиятельным в королевстве. Посему мне стоило немалых трудов заслужить рыцарскую цепь и шпоры.

Но в чем-то мы с тобой схожи. Мне также приходилось отстаивать свою честь перед отпрысками рыцарских фамилий, доказывать, что я не только не уступаю им в умении действовать мечом и копьем, но превосхожу в сем деле многих из них…

Но главное мое преимущество над выходцами из знати заключалось в гибкости ума, коей большинство из них лишено. Именно купеческая смекалка позволила мне достичь своей нынешней должности при Стокгольмском Дворе и двигаться дальше, ввысь…

Ты, Харальд, тоже не обделен умом, так почему бы тебе не выбрать путь чести, поступив на службу Шведской Короне?

— Стать, как ты, нобилем? — недоверчиво усмехнулся Харальд. — Меня не привлекают громкие титулы. Я бы им предпочел сытую жизнь содержателя гостиницы или корчмы.

— Ты не стремишься к почестям и славе? — удивился швед. — На мой взгляд, это неразумно! Впрочем, я тебе не судья. Каждый из нас выбирает стезю по сердцу.

Однако твои мечты стать зажиточным горожанином в полной мере осуществятся, если ты будешь верой и правдой служить нашему делу!

— Знаешь, господин Ральф, то же самое мне не раз обещал и фон Велль! — недоверчиво прищурился Харальд.

— Как знать, может, я и есть тот человек, коему суждено осуществить его обещания! — широко улыбнулся куратор. — Доверься мне, как когда-то доверился Командору. Тем паче, что у тебя нет иного выхода!

* * *

Иного выхода, у Датчанина и впрямь не было, как и в те годы, когда он служил под началом фон Велля. После удачного морского похода тевтонец дал Харальду время передохнуть, но сие отнюдь не значило, что его отпустили с миром. И в этом датчанину не раз еще предстояло убедиться…

Не прошло и недели, как подручные тевтонца нашли Харальда. Гмуры встретили его как-то по пути домой и отвели в то странное, похожее на склеп здание, где произошла их первая беседа с Командором.

Вечер был хмурый и ветреный, с неба сеялся мелкий снежок. Несмотря на то, что двери бывшего винного погреба были заперты, а окна затворены ставнями, в помещении гуляли сквозняки.

Фон Велль велел Гмурам принести огня. Молчаливые гоблины притащили откуда-то жаровню с пылающими углями, и на сводчатых стенах заплясали тени. Как и при первой встрече с тевтонцем, в глубине помещения их ожидал стол, уставленный яствами и вином.

Сказать по правде, Харальд, более привычный к дешевой, крепкой браге, не видел прелести в ароматных южных винах, но ему не хотелось выглядеть перед куратором неотесанным мужиком.

Сев за стол, он отхлебнул глоток пряной жидкости из глиняного стакана.

— Ну, вот и настал твой час! — с мрачной торжественностью произнес, глядя на него, крестоносец. — Пришло время больших дел, Харальд!

— Я должен кого-то убить? — хмуро вопросил его датчанин.

— Тебе известен Никель Бродериксен, глава Стокгольмской Торговой Палаты? — задал ему встречный вопрос фон Велль.

Харальд молча кивнул. Ему был знаком тучный, седобородый старец с гордым орлиным профилем и золотой цепью на шее.

Раз в месяц он подъезжал в конных носилках ко дворцу Шведских Королей, мрачной громадой высившемуся над центром Стокгольма, сходил на землю и неторопливой поступью направлялся ко входу в королевскую резиденцию.

Прежде чем Никель успевал скрыться в проеме огромных ворот, стражники с алебардами отдавали ему честь, как какому-нибудь высокопоставленному сановнику, хотя он был всего лишь богатым купцом.

Харальд ведал о причине столь почтительного отношения к старцу. Правивший тогда Швецией Король Эрик, по примеру многих европейских монархов, приближал ко двору людей, не входящих в благородную касту, но способных добывать для державы столь необходимые деньги. И седобородый Никель принадлежал к их числу.

Конечно, наследственной знати претило общение с низкорожденными богатеями, но они вынужденно терпели их присутствие во дворце, поскольку и сами не раз обращались за ссудами к торговому сословию.

Но старый Бродериксен был окружен при дворе таким почетом, что это раздражало не только коронных нобилей, но и его собратьев — купцов. Наделенный талантом извлекать деньги, что называется, из воздуха, он быстро занял должность главы Торговой палаты при дворце и место личного советника Короля по делам финансов.

Именно он надоумил Эрика вложить средства в создание новой армии, которая грабежами на завоеванных славянских землях, многократно окупила бы расходы Шведской Короны.

Однако прижимистый старец вовсе не хотел финансировать другую силу, так настойчиво предлагавшую Швеции свои военные услуги.

К Тевтонскому Ордену он относился так, как отнесся бы преуспевающий купец к прощелыге, выпрашивающему у него деньги на сомнительное предприятие.

Никель считал, что Братство набивается Швеции в союзники лишь для того, чтобы ее руками добыть себе часть завоеванных польских земель.

Какие бы личные выгоды от дружбы с Пруссией ни сулили ему посланцы Ордена, старик оставался непреклонен. Он был слишком богат, чтобы его можно было купить, и слишком предан возвеличившему его Королю, чтобы давать ему дурные советы.

Напротив, во всех беседах он убеждал монарха не доверять заверениям Ордена в его преданности и не снабжать деньгами столь ненадежного союзника.

Командор фон Велль не раз пытался склонить Бродриксена на сторону Тевтонского Братства, но, убедившись в тщетности своих усилий, решил, что неуступчивого старца легче убить, чем обратить в друга.

Харальду было мало что известно о противоречиях между королевским советником и фон Веллем. Но он также разумел, что без веских причин тевтонец не решился бы на убийство столь влиятельной особы.

— Ну, что скажешь? — вновь вопросил Харальда, Командор, — надеюсь, у тебя хватит сноровки, убрать сие препятствие, с дороги священного Тевтонского Ордена!

— Похоже, старик крепко наступил на хвост вашему Братству, раз вы решились убить его… — покачал головой датчанин.

— Сие не твоего ума дело! — резко оборвал его фон Велль. — От тебя требуется отправить Никеля к праотцам, и ты убьешь старого скрягу, хочется тебе того или нет!

— И каким способом я должен это сделать? — полюбопытствовал Харальд.

— Любым, коий тебе доступен! — развел руками тевтонец. — У меня есть замысел, как подобраться к Бродриксену, но если у тебя имеются собственные соображения на сей счет — не стесняйся, выкладывай. Я с готовностью выслушаю всякую здравую мысль!

Большая серая крыса, доселе таившаяся в темноте, решила наконец пересечь пространство, отделявшее ее от двери. На свою беду, она попалась на глаза посланцу Ордена.

Фон Велль, не испытывавший симпатии к грызунам, щелкнул пальцами, и две живые статуи, молча стоящие у дверей, ожили.

Крыса не успела преодолеть и половины пути, отделявшего ее от спасительной щели под дверью, когда один из Гмуров вытряхнул из рукава длинный гвоздь и метким броском прибил ее к полу.

Обреченная бестия хаотически задергала лапками в попытке обрести свободу, но в тот же миг гвоздь, брошенный вторым Гмуром, погасил в ней искру жизни.

— Ловко! — причмокнул языком Харальд, искренне удивленный быстротой и меткостью безмолвных троллей. — Ну и скажи, зачем я тебе понадобился, когда у Ордена есть столь проворные слуги?

— Гмуры — коренные жители Стокгольма, они здесь хорошо известны, и их легко опознать, — ответил тевтонец. — Другое дело — ты, приблуда без рода-племени. Даже если свидетели убийства запомнят твое лицо, тебе будет проще затеряться среди прочих бродяг, наводнивших Стокгольм.

К тому же, в моем вертепе каждому из вас отведена своя роль. Тебе предстоит убить старика, Гмурам — прикрывать твой отход.

— Хочешь сказать, что, когда я расправлюсь с Никелем и стану вам больше не нужен, твои молодцы прикончат меня, как эту несчастную крысу?

— Ну, почему же! — поморщился Командор. — Судя по той истории с подмастерьями, ты — большой мастер своего дела, а я такими людьми не разбрасываюсь. Да и старый Никель — не единственный враг Ордена в Швеции, так что у меня на твой счет далеко идущие планы!

— Ну да, еще скажи, что ты и на Готланд прибыл тоже ради меня! — недоверчиво усмехнулся Харальд.

— Сего говорить я не стану, — тевтонец бросил на пол обглоданную баранью кость и отхлебнул из кубка вина, — на Готланд меня привело иное дело. Я должен был забрать оттуда вашего вожака — Клауса Штертебеккера.

Из всех жителей острова он единственный не подлежал умерщвлению как ценная для дела Ордена личность. Ливонцам и ганзейским наемникам было приказано взять его в плен невредимым, мне же — тайно вывезти в Ливонию…

— Чтобы он под чужим именем топил корабли неугодных Ордену держав! — закончил за него Харальд.

— Ты весьма догадлив! — улыбнулся фон Велль, отставляя пустой кубок. — Однако Штертебеккер не оправдал доверия, оказанного ему Капитулом.

Пиратская честь оказалась для него превыше чести, оказанной Главами Ордена. Пришлось отдать его Ганзе. Честно говоря, я не ожидал, что он будет так упорствовать!..

О смерти Штертебеккера, казненного в своем родном Кельне, ходили легенды. Больше всего будоражил людские умы слух о том, что он добился от кельнского Магистрата права пройти обезглавленным перед строем своих плененных на Готланде товарищей.

Тем, мимо кого успело бы прошествовать его тело, вождь Готланда просил сохранить жизнь. Удивленные столь странной просьбой, судьи не смогли отказать в последней милости славному пирату.

И тут случилось чудо: лишенный головы Клаус сумел сделать не меньше десяти шагов, чем спас жизнь многим своим побратимам.

Легенды расходились лишь в количестве спасенных. То их было семеро, то — целых десять. Кто-то настаивал на праведной дюжине, кто-то — на чертовой. Среди рассказчиков не было ни одного, кто присутствовал бы на казни пиратского вожака.

— Скажи, — сглотнул слюну Харальд, — скольких человек спас Клаус?

— Пройдя десять шагов без головы? — уточнил тевтонец. — Ни одного! Это все пустые слухи, распускаемые темным мужичьем. Бегать без головы способна лишь курица, да и та больше катается по земле!

Впрочем, если Штертебеккеру помогал дьявол, желающий уверить народ в своем могуществе, он мог заставить пройти мертвеца перед строем разбойников.

Только на кельнских бюргеров подобные чудеса не действуют. Они бы просто не заметили проход тела, и казнили всю захваченную на Готланде шайку. По-иному быть не могло.

Их бы обезглавили, даже если бы труп Штертебеккера дошел до Стокгольма!

— Выходит, у пирата больше чести, чем у глав кельнского Магистрата! — криво усмехнулся Харальд.

— Возможно, если слово «честь» вообще употребимо в отношении к пирату, — неохотно согласился тевтонец. — Для меня сие понятие неотделимо от высокой цели, коей я служу. А какая высокая цель может быть у разбойника?

Вот ты, к примеру, Харальд Магнуссен, какой цели ты служишь?

— В настоящее время я служу твоим интересам, хотя и не испытываю от такой службы радости, — угрюмо ответил датчанин. — Разве тебе сего мало?

— Мне бы хотелось большего, — сложил «домиком» длинные пальцы тевтонец, — любое дело идет лучше, когда человек вкладывает в него душу. Вот если бы ты проникся духом борьбы за очищение земли от славянского варварства, грозящего миру…

— Проси, чего хочешь, но только не этого! — прервал его, тряхнув головой, Харальд. — Раз уж так вышло, что ты взял меня за горло, я буду тебе служить! Но лишь телом, душу оставь в покое!

Моя жена была славянкой, дети — наполовину славяне, за всю свою жизнь я не видел от славян ничего дурного. Россказни о том, что они кому-то угрожают, исходят от сил, желающих завладеть их собственной землей.

Дескать, мы истребляем славян, чтобы не дать им истребить нас, сжигаем их дома и нивы, дабы они не сожгли наши собственные!

Но разве славяне развязали ливонскую войну, что полыхает по сей день? Ваше крестоносное воинство вторглось в чужую страну, чтобы надеть ярмо на шеи местных племен. А поскольку они отказались встать на колени, вы предали их землю огню и мечу!

— Не забывай, что мы им несли свет Христовой Веры, а они упорствовали в язычестве!..

— Полно, рыцарь! Моя жена и ее отец, были окрещены, как и вся их деревня, в католичество, они почитали Христа истинным Богом, верили в христианские таинства, как добрые христиане, молились Спасителю и Богородице.

Но это не спасло их деревню от разорения, а добрую половину жителей — от смерти. Так что можешь просвещать о славянской угрозе кого угодно, но только не меня!

Ни один мускул не дрогнул на холеном лице тевтонца, слушающего эту гневную отповедь. Датчанину хотелось видеть в глазах Командора отблеск ярости, пылавшей в его собственном взоре, но они оставались непроницаемо холодными, как осколки льда.

— Что ж, — безразличным тоном произнес фон Велль, когда Харальд умолк, — ты был со мной откровенен, и я отплачу тебе тем же. Ты был прав, опасаясь за свою жизнь.

Я и впрямь велел Гмурам тебя убить, но лишь в том случае, если ты попытаешься обмануть меня и сбежать из Стокгольма.

— А если меня схватит стража? — не удержался от вопроса, Харальд.

— И в этом случае тоже, — холодно улыбнулся тевтонец, — посему будь осторожен. Помни, тебя ждут, дома!

Глава 16

— Что скажешь, Петр, как тебе Москва? — обратился к своему спутнику с вопросом Бутурлин.

— Город как город, только народ в нем дивный… — пожал плечами Газда. — И как вам, московитам, не мешают бороды? Зимой, в стужу, в бороде, может, и тепло, но в летний зной…

Ладно, у тебя она хоть невелика. А как быть тем, у кого бородища до груди, до живота? Ведь несподручно же!

— А разве твои побратимы не отпускают усы до груди? — улыбнулся Дмитрий.

— Так то усы! — важно подбоченился в седле казак. — Ужели не видишь разницы?

— Как не увидеть! Помнишь, Щерба меня спрашивал, есть ли что общее меж нашими народами?

Задай он мне нынче такой вопрос, я бы ответил: и казаки, и московиты дают вольно расти волосам на лице. Только вы не остригаете усов, а мы — всей бороды.

Похоже, когда-то наши народы были одним целым, но потом их пути разошлись. А схожий обычай, сохранился у обоих племен, хотя со временем обрел различия.

Те из нас, что остались жить среди северных лесов, сохранили бороды, те же, что ушли на юг, в степи, оставили на лице лишь усы. Оно и понятно — воду в тех краях найти нелегко, да и баню с собой в поход не потащишь.

А плоть нужно содержать в чистоте и вшам нельзя давать спуску. Когда волос на голове немного, кровососам негде прятаться. Посему вы стали избавляться от лишних косм.

Одного не разумею: зачем казакам понадобилась прядь на макушке. Не проще ли брить голову целиком, как делают татары?

— Да я сам толком не знаю… — смутился Газда. — Сколько помню себя, все мои предки, соседи, родня отпускали чупер. Для казака он — знак чести, носить его могут лишь Вольные Люди…

— Но какой в нем прок? — продолжал допытываться боярин.

— Старики сказывают, что в давние времена у нас был такой обычай, — решился наконец поведать заветную тайну другу казак. — Если воин погибал в бою, а оказии вынести все тело из битвы не было, семье усопшего возвращали его голову, дабы она могла с ней проститься и схоронить хотя бы часть родной плоти.

А как нести голову, когда на ней нет волос? В руках не удержать, к седлу не приторочить. Вот и придумали оставлять посреди макушки длинную прядь.

Вшей в походе из нее вычесывать нетрудно, а ежели казака убьют, то сподручнее будет доставить голову его родне…

— И вы обезглавливали мертвых собратьев?! — изумился словам друга боярин. — Я ждал всякого, Петр, но только не сего!..

— Чего ты на меня напустился? — обиженно фыркнул Газда. — Ни я, ни прочие казаки такого ныне не творят. Говорю же, в старину это было, еще до прихода к нам Христовой Веры!

— Прости… — смущенно потупил взор Дмитрий. — Не стоило тебя спрашивать!..

— Да что уж там! — махнул рукой казак. — Ты спросил, я ответил. Не повод для ссоры!

— Все равно прости! Поверь, я не хотел тебя оскорбить…

— Ты о другом лучше думай, брат. Тебе предстоит толковать с Князем. Поразмысли наперед, что и как ему скажешь, чтобы не прогневить Владыку!

Газда был прав. Долгий и опасный путь на Москву у побратимов остался позади, но Дмитрию еще предстояло объясниться со своим Властелином.

Трудно было предвидеть, отпустит ли он стольника с миром, выслушав его рассказ, или же ввергнет неудачливого боярина в опалу…

…Дмитрий погрузился в раздумья, и остаток пути до княжьих палат друзья преодолели в молчании. Для боярина на Москве все казалось привычным, но Газде, впервые попавшему, в столицу Великого Княжества, одежда москвичей, их бороды и деревянные дома были в диковину, и он с любопытством поглядывал по сторонам.

Казак ехал без шапки, и к нему со всех сторон тоже были прикованы удивленные взоры горожан. Смуглый усач с ятаганом за кушаком и чупером на бритой голове казался жителям Москвы выходцем из иного мира.

Мальчишки, сидящие на заборах, показывали на Газду пальцами. Встречные прохожие опасливо косились на него, а одна старушка, возвращавшаяся с богомолья, при виде казака даже осенила себя крестным знамением.

Газда лишь снисходительно улыбнулся в ответ. В далеком северном городе он и впрямь был чужим, и такое отношение москвичей его не удивляло.

Но при въезде на княжий двор казак встретился с человеком, коего ему хотелось видеть меньше всего. Едва они с Бутурлиным миновали ворота городища, на каменном крыльце палат появился боярин Воротынский.

— Митька, ты? — изумленно вопросил он, завидев Бутурлина. — Вот уж не чаял свидеться! Мы с Великим Князем тебя уже оплакали. Владыка послал по следам твоей дружины еще одну рать, но она нашла в степи лишь кости бедняков, что выступили с тобой…

Твои же останки найти не удалось, вот мы и решили, что нехристи взяли тебя в полон, чтобы замучить! Из рук Валибея никто не уходил живьем, посему Великий Князь заказал по тебе поминальный молебен…

— Я и впрямь едва не предстал перед Господом, — ответил боярину Дмитрий, — если бы не помощь Газды и его собратьев, мы бы с тобой нынче не толковали.

Лишь сейчас Воротынский обратил внимание на спутника Бутурлина, и его глаза широко раскрылись от изумления.

— И как вы только нашли в степи друг друга? — с трудом произнес он. — Разве такое возможно?

— Степь не столь широка, как видится из Москвы, — усмехнулся Газда, — человека в ней найти проще, чем ты можешь помыслить, боярин…

— Что ж, Митя, — глаза Воротынского холодно сверкнули, — нынче же пошлю слуг доложить Владыке о возвращении его стольника на Москву. Поглядим, как порадуется твоим успехам Великий Князь!

Дмитрий хотел ему что-то ответить, но его взор упал на молодого человека в польском платье, появившегося из ворот конюшни. Лицо боярина просияло улыбкой, когда в юноше он узнал Флориана.

Их взгляды встретились, и в глазах шляхтича ожили чувства, вызванные памятью минувших дней: ревность, гнев, боль утраты любимой…

Но спустя миг призраки былого отступили, и лицо Флориана озарилось искренней радостью встречи.

— Дмитрий? Не верю своим глазам! — изумленно прошептал он, подойдя к боярину. — Вот чудо из чудес! Здесь, на Москве, все твердят, что ты пал в битве со степняками, а ты, хвала Пречистой Деве, жив!

Сам знаешь, Эва не перенесла бы твоей кончины, да и мне стало несладко от такой вести. Ведь боль княжны — и моя боль тоже…

— Хвала Господу, я уцелел, хотя спасение обошлось мне недешево… — вздохнул Бутурлин, вспомнив татарский плен. — Но что нам толковать о том?

Скажи лучше, как княжна? Душа по ней стосковалась…

— А как моя душа стосковалась! — грустно улыбнулся шляхтич. — Я ведь тоже не виделся с ней без малого полгода.

Последний раз я навещал Эву по весне, и то мне пришлось говорить с ней в присутствии Королевы…

Боюсь, если бы в Краков явился ты, тебя бы к ней вовсе не допустили. Похоже, Государыня хочет просватать княжну за какого-нибудь отпрыска королевской фамилии…

— Хитро придумано! — тряхнул головой боярин. — Увезти Эву от меня подальше и силой обвенчать с родичем династии! Воистину, ваш Король умен!

— Не нам судить монархов, — вспомнил слова своего дяди Флориан, — тем паче, что Государь не один приложил руку к вашему расставанию. Похоже, он действовал сообща с вашим Великим Князем…

Едва ли княжну насильно выдадут замуж, но уговаривать будут точно. Чтобы быть с тобой, Эва согласилась отказаться от наследства, но у монаршей четы на ее замужество свои планы…

— Я как чуял, что королевский замок станет для княжны темницей! — гневно сверкнул глазами Дмитрий. — Мне нужно ехать в Краков!

— Ну, приедешь ты ко двору и что сделаешь? — болезненно поморщился Флориан. — Будешь к ней пробиваться силой? Нет, здесь нужно действовать по-иному…

— Тайно увезти княжну из Кракова! — высказал мысль, появившись из-за спины Бутурлина, Газда.

— И ты здесь?! — не смог сдержать изумления Флориан. — Какими судьбами, Петр?

— Газда и его побратимы спасли мне жизнь, — ответил за казака Дмитрий, — а еще перебили в сече кочевое воинство Валибея.

— Все воинство? — юноша перевел недоверчивый взгляд с казака на Бутурлина. — Не шутишь? Хотя чему удивляться, мне же самому приходилось видеть собратьев Петра в деле!..

Дядя до сих пор не может забыть похищенный тобой из Самбора скарб Волкича! — улыбнулся молодой шляхтич. — Ему невдомек, как можно отворить гвоздем немецкие замки!

— В сем деле нет ничего сложного, — хитро подмигнул ему казак, — если твой дядя захочет, я могу научить его!..

— Не стоит! — рассмеялся Флориан. — После всего, что ты натворил в Самборе, тебе нужно держаться от Воеводы подалее!

— Как знаешь, — пожал плечами Газда, — я хотел лишь помочь!..

— Слушай, а сам ты как здесь очутился? — вопросил юношу Бутурлин. — Самбор от сих мест далече…

— Провожал ко двору Великого Князя, датского посла, графа Розенкранца. Проездом из Кракова он останавливался в Самборском Замке, и дядя наказал мне сопроводить его с отрядом, до Москвы.

— Разве послу мало собственной стражи? — поднял на шляхтича удивленный взор Дмитрий.

— С недавних пор в Воеводстве стало неспокойно, — нахмурился Флориан, — на окраинах объявились какие-то небывалые тати!

— Почему «небывалые»? — полюбопытствовал боярин.

— Раньше в лесах озорничали мужики да беглые холопы, а теперь — погляди!

Шляхтич извлек из поясной сумки пару наконечников стрел и протянул их Бутурлину.

— Нас обстреляли ими по дороге, что идет мимо Старого Бора — сообщил Дмитрию Флориан, — двоих моих жолнежей ранили. Сии стрелы пронзают латы, как бумагу. Одна, чудом не задев меня, вошла в дерево, да так глубоко, что я ее насилу вытащил…

При виде наконечников стрел сердце боярина бешено забилось в груди. Это были те самые изделия, кои поставлял людям Валибея злокозненный тевтонец.

— Местным кузнецам таких ни в жизнь не отковать! — продолжил повествование Флориан. — Для сего нужно особое железо, коего в нашей земле не сыщешь. Да и сама работа стоит недешево. Лишь богатому владетелю по карману обеспечить столь дорогим оружием своих людей…

Я так мыслю: какой-то местный Магнат набрал себе подручных и грабит проезжий люд. Ты, верно, знаешь, как обстоят ныне дела в Унии. Любителей обобрать ближнего больше, чем когда-либо.

Земель, коими можно наделить всю знать, Короне недостает. Вотчину наследуют лишь старшие сыновья, младшие же идут в услужение к другим Магнатам.

Только не всем по сердцу такая служба. Одному досадно до седин ходить в оруженосцах, иному претит величать господами тех, кто не превосходит его родовитостью.

Вот подобные людишки и выходят на дорогу чинить разбой. А кто-то могущественный собрал их в шайку, вооружил…

До вас сия беда еще не докатилась. У Великого Князя земли много, а если кому из вассалов и не хватает, то всегда можно добыть на востоке.

Присвоит какой-нибудь смельчак клок пустоши, заселит его народом, срубит детинец и осядет в нем со своей дружиной…

— С дружиной, говоришь, осядет? — усмехнулся наивным мыслям юноши Бутурлин. — Не так все просто, брат…

Степь, она ведь тоже не безлюдна, ее кочевые племена населяют. Станешь раздвигать границы — упрешься в соседа, коему не в радость делиться с тобой угодиями.

А иные соседи сами не прочь расширить владения за счет порубежника. Я нынче с востока вернулся, такое повидал — в страшном сне на привидится!

Но даже если всю знать наделить землей, в ней отыщутся любители разбоя. Не все шляхетные берутся за кистень от бедности. Порой молодец не испытывает ни в чем нужды, а жадность все одно гонит его на большак!..

— Твоя правда! — согласился Флориан. — Вспомнить хотя бы того же Волкича. Прежде чем стать убийцей, он вовсе не бедствовал на Москве!

Однако мне любопытно, что за тать ныне снабжает стрелами разбойников под Самбором?

— Сдается, я знаю сего татя. Мне уже доводилось с ним встречаться. Ты не поверишь, но до недавнего времени он поставлял точь-в-точь такие наконечники стрел нукерам Валибея!

Великий Князь для того и отправил меня в поход, чтобы изловить тевтонца. Но не все вышло, как хотелось. Татары, коим он возил зброю, мертвы, однако сам немец сумел уйти от расплаты…

Скажи, как давно появились под Самбором люди, вооруженные такими стрелами?

— Недели две, не больше. Мы с дядей устроили облаву, но тати затаились в чащобе, среди болот, откуда их не выбить!

— Две недели… — задумчиво произнес Бутурлин. — Как раз две недели тому назад немец улизнул от меня в Диком Поле.

Похоже, теперь у него появились дела на ваших землях!

— Выходит, так, — кивнул боярину Флориан. — Нужно сообщить дяде, что в его Воеводстве орудует посланник Тевтонского Братства!

Я только не разумею, какой прок Ордену поддерживать татей в окрестностях Самбора? Ведь большого ущерба Унии им все равно не нанести!

— Это как поглядеть, шляхтич! В древние времена жил один грек по имени Архимед. Он говорил: «дайте мне рычаг, точку опоры, и я сдвину мир!»

— И что сие значит? — поднял на Дмитрия любопытный взор Флориан.

— То, что большие дела можно свершать и невеликими силами. Нужно лишь верно их приложить!

— По-твоему, Орден желает расшатать Унию?

— Или же расколоть. Пока еще я не прояснил сего. Поглядим, что будет дальше…

— Боярин Бутурлин, Великий Князь ждет тебя! — раздался за спиной у Дмитрия раскатистый голос Воротынского.

— Потом договорим, брат! — бросил шляхтичу Дмитрий. — Сдается мне, нас ждут великие дела!

— Пусть Небо будет милостиво к тебе! — напутственно улыбнулся ему Флориан.

* * *

Уже второй день Великий Князь Иван пребывал в тягостном раздумье. С одной стороны, чудесное возвращение Бутурлина не могло его не радовать, с другой — весть о том, что Дмитрий упустил тевтонца, всерьез огорчила Московского Владыку.

Искренность боярина не вызывала у Князя сомнений. Он верил, что стольник рассказал ему о своем походе все без утайки. Однако в его повествовании было и много такого, что казалось Ивану домыслами Дмитрия.

Спасение боярина руками дочери Валибея, вмешательство казаков, пришедших ему на помощь в нужное время, дивная смерть татарского вождя, выявившегося, к тому же, калекой, — во все это Князю верилось трудом…

Единственное, что не вызывало у него сомнений, — это смерть Валибея. Бутурлин не осмелился бы солгать своему Владыке в главном, да и подобный обман ему бы не принес пользы.

Окажись Валибей жив, правда выплыла бы на поверхность с новым набегом его рати и обернулась бы для боярина неизбежной опалой. Посему Князь не сомневался в правдивости Бутурлина.

Куда больше Ивана тревожило иное. После разгрома Валибея посланник Ордена перенес свою деятельность на земли Унии, и Дмитрий испросил у Князя разрешения отправиться на Литву, чтобы наконец покарать зловредного тевтонца.

Но Владыка медлил с решением. Он знал, что поиск врага в Польше и Литве служит Бутурлину поводом для встречи с княжной Корибут.

Срок, в течение коего он обещал Яну Альбрехту не допускать боярина к Краковскому Двору, истекал на днях, однако Ивану было неуютно от мысли, что Дмитрий явится в столицу Польши за рукой и сердцем своей возлюбленной.

Дружбу Унии с Москвой трудно было назвать крепкой, и едва ли сватовство Бутурлина к наследнице Корибута могло ее упрочить. Скорее, наоборот…

На западе догорал закат, окрашивая небосклон багрецом свежепролитой крови. Такого же цвета было бургундское вино, отправленное Польским Властителем Князю в благодарность за обязательство препятствовать полгода встречам боярина и княжны.

Стоя на крепостной стене городища, Князь задумчиво созерцал заход дневного светила. В такие минуты ему всегда было грустно, но на сей раз не краски умирающего дня наполняли горечью душу Московского Владыки. Иван не знал, как ему поступить с Бутурлиным.

За спиной у Князя раздались легкие шаги, кои он всегда безошибочно узнавал. Чувства его не обманули и на сей раз. Обернувшись, Иван встретился взором с Великой Княгиней Софьей.

Они были женаты без малого два десятка лет, но, несмотря на это, чувства супругов были так же ярки, как и в день их встречи. Он поклялся ей возродить на русских землях традиции и славу Константинова Града, она же пообещала способствовать Всем его державным начинаниям.

Иван догадывался, как нелегко было наследнице византийских Василевсов, вступить в брак с властителем далекой Московии, затерявшейся на бескрайних просторах Русской Равнины.

Едва ли ей пришлись по нраву студеный пронизывающий ветер и снега далекой варварской земли, о которой Царевне тогда почти ничего не было известно. Но Софья стоически вынесла все невзгоды, став достойной спутницей человека, поднявшего стяг былой греческой империи.

Едва ли их путь был усыпан цветами. Недостатка во врагах Москва не испытывала. С востока и юга пределы княжества тревожили татарские ханы, опиравшиеся на поддержку Османского Султаната, с севера и запада к ее границам подступали немцы и шведы. Мало кто верил, что город, выстроенный Долгоруким, сможет выстоять против натиска Степи и Латинского мира, сжимавшихся, словно гигантские клещи, на теле Московии.

Многие из русских городов пали под их натиском или же утратили былое величие. Лишился имени Стольного Града древний Владимир, ушел под власть Литвы пышный некогда Киев.

Отчасти сохранили независимость Тверь с Рязанью, да на севере Руси еще шумели на вечевых сходках вольные Новгород и Псков.

Иван взял на себя труд сшить воедино разрозненные части Руси, дабы, стоя на них, отвоевывать захваченные прежде недругами земли…

Все это время Софья была рядом с мужем. Мало кто верил в успех Князя Московии, она же истово молилась Господу о победе супруга на поприще мира и войны.

Княгиня видела, как прежний белокаменный Кремль сменили кирпичные муры, не боящиеся стенобитных орудий, как на оружейном дворе отлили из меди орудие, превосходящее дальностью выстрела иноземные камнеметы…

Софья дождалась дня, когда Князь выступил в поход под знаменем былой Византии. На устах ее играла улыбка, в глазах блестели слезы. В тот миг она возносила благодарность Небу за то, что оно ей послало в мужья человека, способного осуществить ее мечты…

Теперь этот человек вновь нуждался в ее поддержке. Софья знала о том, что гложет ее супруга, и раздумывала, чем сможет ему помочь.

— Не спится, Княже? — с улыбкой промолвила она. — Скажи, что лишило тебя покоя!

— Да так, княгиня! — болезненно усмехнулся Иван. — Думы скорбные одолевают, и нет от них спасения…

— И о чем же сии скорбные думы? — склонила ему голову на плечо Софья. — Поведай мне, может, я смогу развести твою скорбь!

— Увы, Софьюшка, сие — не в твоей власти! — тяжело вздохнул Князь. — Ты сама знаешь, сколь многим я обязан Бутурлину. Минувшей зимой он спас мир между Унией и Москвой, более того, спас мою честь. Да и жизнь спас тоже, чего уж там таить!..

И чем я воздал боярину за его службу? Отправил в самое пекло, на юг, где он едва не сложил голову!

А все почему? Потому что не пожелал вновь ссориться с польской Короной…

Ян Альбрехт и его супруга хотели выдать княжну Корибут за выходца из королевского рода, чтобы наследство Эвелины осталось в их руках. А тут Бутурлин со своей неуместной любовью!

Он словно помешался на мысли о браке с княжной, был согласен взять ее в жены без приданого. Она тоже решилась отдать наследство родичке, но Ягеллонам сие пришлось не по вкусу.

Король Польши мнил покойного Корибута своим другом и не желал обрекать его дочь на жизнь с чужеземным бедняком. Его не смутило даже то, что княжна сама была готова отречься от титулов и богатства, лишь бы остаться с Бутурлиным!..

— Бедная девочка! — по лицу Софьи пробежала грустная улыбка. — Неужели Владыка Польши не внял ее мольбам, слезам?

— Да уж, не внял! — в голосе Ивана звучала неприкрытая горечь. — Любовь княжны для Короля — не более, чем блажь глупой девчонки, не сознающей своей выгоды!

— А что ее любовь для тебя? Что для тебя чувства Бутурлина?

— Спроси чего легче, Княгиня! Разве державные мужи, принадлежат себе, разве могут полагаться лишь на сердце, распоряжаясь судьбами подданных?..

Ускользнув от Бутурлина в Диком Поле, немчин, поставлявший стрелы Валибею, подался на Литву. Боярин хочет отправиться за ним, чтобы завершить порученное мной дело…

Я же знаю, что, оказавшись на землях Унии, он станет искать встречи с княжной, и один Господь ведает, чем закончатся его поиски!

Может статься, что он прогневит Польского Короля, и тогда дружба меж нашими державами вновь пошатнется. А мне бы сего не хотелось.

Погляди, сколько недругов кругом! Так и норовят вцепиться в горло. Пока Уния не испытывает к нам вражды, мы еще можем отбиться от Великой Степи, да и от набегов с севера тоже…

А случись, что Польша да Литва повернут против нас мечи, что тогда? Я не могу рисковать благом всей державы ради счастья своего стольника и дочери Корибута!

— Ты мнишь, сватовство боярина способно разрушить твою дружбу с Ягеллонами… — задумчиво произнесла Софья. — а что, если выйдет наоборот?

— Что ты хочешь сказать, Княгиня? — поднял на нее удивленный взор Иван.

— Тевтонец явно отправился на Литву чинить козни Польской Короне. И если твой вассал остановит сего вредителя, Владыка Польши будет лишь благодарен тебе за это…

Если же боярину не повезет, Король, по крайней мере, оценит твою помощь и не станет ссориться с тобой!

— Умно, ничего не скажешь! — воспрянул духом Иван. — Но, одолев тевтонца, Бутурлин вновь попросит у Яна Альбрехта руку Эвелины!

— А Королю, после всех свершенных боярином дел, будет трудно ему отказать! — рассмеялась Софья. — Взбодрись, Княже, из сей битвы мы выйдем победителями!

К тому же, отправив боярина в погоню, ты не нарушишь обещания, данного Королю прошлой зимой. Полгода, в течение коих ты обещал придержать Бутурлина на Москве, как раз миновали.

— Минуют через неделю… — поправил супругу Князь.

— Вот и ладно! — улыбнулась Великая Княгиня. — Пусть боярин отдохнет неделю в родных стенах. А там поглядим!

Глава 17

Перед порогом лазарета Эвелина на миг замерла в нерешительности. Ей предстоял разговор с человеком, ценой своего ранения спасшим ей жизнь, и княжна никак не могла подобрать слова благодарности.

Все фразы из книг по этикету казались ей выспренными и слишком далекими от жизни, чтобы ими можно было выразить признательность спасителю. Смущало девушку и другое. Ей предстояло войти в покои молодого мужчины, что, с точки зрения придворной морали, казалось предосудительным.

Правда, у ложа Ольгерда постоянно дневал слуга, исполняющий обязанности сиделки, а подле Эвы присуствовала ее служанка Дорота, но все же на душе у княжны было неуютно.

Собрав все отпущенное ей Богом самообладание, девушка нашла силы взяться за медное кольцо и постучать им в дверь лазарета.

Дверь отворилась, и на пороге возник слуга молодого шляхтича. С учтивым поклоном он отступил перед княжной, и Эва вошла в пристанище своего спасителя. Ольгерд покоился на ложе у окна.

При виде девушки он хотел встать, но свежие раны напомнили о себе, и рыцарь, застонав, вновь опустился на перину.

— Простите, княжна! — произнес он, тщетно пытаясь скрыть от нее свое волнение и боль. — Мне подобало встретить вас стоя, но сие, к великому моему сожалению, пока невозможно!

— Лежите, лежите! — поспешила успокоить его Эвелина. — Я вас не потревожу. Мне лишь хотелось узнать о вашем здоровье…

— Благодарю, вельможная княжна, за заботу! — бледное лицо Ольгерда на миг озарилось улыбкой. — Мои раны заживают, я уже иду на поправку…

Шляхтич явно преувеличивал свои успехи на почве выздоровления, и это не укрылось от внимания Эвелины.

— Я принесла вам бальзам для заживления ран, — приняв из рук Дороты склянку с целительной мазью, княжна поставила ее на столик рядом с постелью раненого, — мне еще по весне его привез друг, но вам он сейчас нужнее…

А это для услады вкуса, — обернувшись к Дороте, княжна знаком велела ей передать слуге шляхтича корзину с фруктами, — надеюсь, сей виноград и яблоки скрасят ваш досуг…

— Вы очень щедры ко мне, княжна, — прижал руку к сердцу в благодарном жесте Ольгерд, — не знаю, смогу ли я вас отблагодарить…

— Не стоит благодарности, — робко улыбнулась Эвелина, — это меньшее, что я могу для вас сделать!

Глаза их встретились, и девушка невольно опустила взгляд. Раненый рыцарь напомнил ей чем-то Бутурлина, и это сходство больно укололо ее сердце. Та же затаенная печаль в глазах и голосе, доходящая до самопожертвования, способность к заботе о ближнем, что и у ее возлюбленного.

Подобно Дмитрию, молодой шляхтич не был красавцем, но в его облике присутствовало нечто, вызывающее доверие с первого взгляда. Сходство с московитом ему придавали также вздернутый нос и широкие скулы. Но глаза и волосы у Ольгерда были темные, и бороды он не носил.

Смутившись невольным сравнением, Эва поспешила удалиться из лазарета, но шляхтич окликнул ее на пороге.

— Вы всегда можете рассчитывать на мою помощь, княжна, — произнес он, приподнявшись на локте, — будьте счастливы!

— И вы будьте счастливы, рыцарь, — ответила Эвелина, окончательно смутившись, — благодарю за мое спасение. Храни вас Бог!

* * *

— Хороша наследница! Вот удружила так удружила! — напустился на дочь после ее возвращения с охоты старый Радзивил.

— В чем моя вина, отец, я что-то сделала не так? — состроила недоуменную гримасу Барбара.

— Что-то?! — от возмущения Магнат едва не потерял дар речи. — Разве я не наказывал тебе оставить в покое княжну Корибут?

И как ты исполнила мой наказ? При первом же удобном случае попыталась ее убить?!

— Я вовсе не пыталась убить княжну!.. — не задумываясь о словах, соврала плутовка. — Я хотела ей помочь…

— Помочь? — замер на миг сраженный наглой ложью дочери Радзивил. — Это ты, со своей ненавистью к Эве?!

И чем же ты ей помогла? Тем, что бросилась наперерез, не давая уйти от вепря?

— Я хотела ударить зверя копьем, но не справилась с лошадью!.. — продолжала отчаянно лгать Барбара.

— Моя дочь, обгоняющая на скачках мужчин, не справилась с лошадью! — воздел очи горе Князь. — Кого ты пытаешься обмануть, негодница?

Знай, мне все известно о твоих похождениях. Сапега рассказал в подробностях, что ты натворила сегодня на охоте!

— Вот оно что! — скривила губы в презрительной усмешке злыдня. — Сей старый пень вновь лезет не в свои дела!

— Сей старый пень мог донести на тебя Королеве. Но из уважения к нашему роду поведал о случившемся лишь мне! Моли Господа, чтобы кто-нибудь другой из придворных не уведомил Государыню о твоей выходке!

И не смей мне лгать, что хотела выручить Эвелину. У всякого вранья есть свой предел!

— Да, я хотела ее смерти! — не видя путей к отступлению, сбросила маску наивности Барбара. — Я желала воспрепятствовать ядовитой змее вползти тихой сапой в нашу семью!

И разве смерть от клыков вепря — не то, чего заслуживает сия дрянь?!..

— Довольно! — побагровев от гнева, хватил по столу кулаком Князь. — Убирайся с глаз моих долой! Завтра же ты отправишься в имение и будешь там сидеть тихо, как мышь, пока я не призову тебя в Краков!

— Но как же, принц? — растерялась от неожиданности княжна. — Мы же с ним собирались завтра кататься на лодках…

— Я сам поясню все Королевичу! Скажу, что от пережитого на охоте потрясения ты захворала и не смогла остаться в столице!

— Батюшка, пощадите! — взмолилась Барбара.

— Тебя щадить — только портить! — презрительно проворчал Князь. — Я ведь предупреждал, как поступлю с тобой, если ты не уймешься! Теперь пеняй на себя!

Нельзя допустить, чтобы взбалмошная дура испортила мою дивную игру!..

На рассвете Барбара покинула гостеприимный Краковский замок. Душа ее пылала от бессильной ненависти к дочери Корибута, и она придумывала планы мести сопернице, один страшнее другого.

Но изменить что-либо княжна не могла. После событий на охоте ей и впрямь было опасно оставаться в стенах монаршей цитадели, где интриганку каждую минуту мог настичь гнев Королевы.

Впрочем, не она одна в то утро спешила убраться, из столицы. Княжна не успела отъехать от замка и десяти верст, когда ее догнал конный отряд.

Сердце Барбары тоскливо сжалось в предчувствии беды, но волнения оказались напрасными. Обогнав ее карету, верховые промчались мимо и скрылись за поворотом дороги.

Прежде чем последний из них исчез из виду, Барбара высунула голову в окно, желая узнать, что это за люди. Она была немало удивлена, узнав на плащах всадников герб Бур-Корибута.

«А этому трусу зачем понадобилось покидать Краков? — удивленно подумала Барбара. — Ужели он тоже боится опалы?»

Внезапная догадка, озарила ум княжны, подобно вспышке молнии. Она вспомнила свой разговор с шляхтичем накануне королевской охоты.

Ксаверий тогда гневно отверг ее предложение расправиться с наследницей богатств Корибутов, но, судя по выражению глаз рыцаря, слова Барбары все же зацепили его за живое. Неужели появление из леса того чудовищного вепря — дело его рук?

Об этом дочь магната могла лишь догадываться…

Со вчерашнего дня шляхтич Ксаверий пребывал в смятении. Его попытка уничтожить Эвелину при помощи огромного, натасканного на охоту за человеком вепря с треском провалилась!

Несостоявшийся наследник Корибутов с досадой вспоминал, каких усилий ему стоило взрастить свирепое чудище, так бесславно павшее от копья Радзивила.

Изначально вепря готовили вовсе не к убийству княжны. Шляхтич, как и его предки, был заядлым любителем охоты на кабанов, но ему претило гоняться за робким, стремящимся скрыться в чащобе, зверем.

Честолюбивый от рождения, Ксаверий мечтал сойтись в поединке с настоящим лесным монстром, одолев коего в присутствии гостей, он стяжал бы себе славу отважного охотника.

Но усилиями его предков монстры в родовых лесах шляхтича давно перевелись, и не было ни малейшей надежды, что они здесь когда-нибудь появятся вновь.

Однако Ксаверий не спешил опускать руки. Если вепри в его владениях вымерли, их следовало вновь завести. За немалые деньги один купец из Жмуди привез шляхтичу трех поросят древней, истребленной в Польше и на Литве, породы.

Двое из них околели, так и не достигнув века взрослого зверя, зато третий вырос настоящим исполином, доходившим в холке до брюха лошади.

Чтобы пробудить в нем жажду крови, шкуру монстра прижигали раскаленным железом, мазали ему рыло кровью других животных, вскармливали мясом.

Но и этого Ксаверию казалось мало. Он хотел, чтобы в окрестностях его замка появился настоящий вепрь-людоед, нагоняющий ужас на мирных поселян.

Насладиться страхом мужиков, беззащитных перед чудовищным зверем, а затем сразить его собственной рукой и увенчаться славой, достойной былинных героев, — вот к чему стремился шляхтич Бур-Корибут.

К лошадиной и коровьей крови вепрь был уже приучен, осталось воспитать из него людоеда. Сделать сие было непросто, но когда Ксаверию чего-то сильно хотелось, он не заботился о средствах.

По наказу шляхтича его подручные, Куй и Жашко, занимавшиеся уходом за зверем, раскопали пару свежих крестьянских могил и, похитив оттуда трупы, скормили их своему питомцу.

После того, как зверь почувствовал тягу к человечине, Бур-Корибут решил наконец выпустить его в леса и дождаться, когда взращенное им чудище нагонит ужас на окрестности.

Осуществить задуманное он решил сразу по возвращении из Кракова, где навещал Эвелину в попытке склонить ее к браку. Но отказ девушки и последовавший за ним разговор с Барбарой заставили шляхтича круто изменить свой замысел.

Монстр, натасканный на человеческую плоть и кровь, мог дать Ксаверию гораздо больше, чем он рассчитывал, взявшись его выращивать. Идея представить гибель княжны, как несчастный случай на охоте, показалась шляхтичу весьма заманчивой, и он согласился рискнуть…

Нелепая случайность разрушила его планы, как полноводная весенняя река разрушает ветхую плотину. К такому удару судьбы Ксаверий был не готов, и теперь ему требовалось время, чтобы прийти в себя после пережитой неудачи.

— Что ж, по крайней мере, меня не заподозрят в покушении, на жизнь княжны, — утешал себя по пути домой шляхтич, — на сей раз небо ко мне не благоволило, но это не значит, что так будет всегда.

Клянусь, я отыщу способ завладеть богатствами Корибутов, и когда сие случится, Эва пожалеет о том, что родилась на свет!

Глава 18

Пробежав глазами грамоту, доставленную с большой земли, Ральф мучительно застонал. Король Великой Швеции призывал его к себе в самый разгар сборов к походу.

Молодой рыцарь не ведал, зачем вдруг он понадобился монарху, но покидать созданный им лагерь в столь сложный момент шведу не хотелось.

Однако не выполнить приказ Владыки он тоже не мог. Непослушание Королю могло обернуться для него бедой, и он стал собираться в дорогу.

Но Ральф желал хотя бы в общих чертах выведать у гонца, чего от него хочет Шведский Правитель. Знание о планах Короля дало бы нобилю возможность лучше подготовиться к встрече…

— Ты не скажешь, Ларс, что побудило Государя отозвать меня с острова именно сейчас? — обратился он к посланнику, привезшему ему весть.

— Один Господь ведает о планах Короля, — ответствовал тот, худощавый блондин со шкиперской бородкой, — но я мыслю, без крайней нужды Государь не стал бы отрывать тебя от дел.

Оба шведа приятельствовали добрый десяток лет, и едва ли Ларс стал бы утаивать от друга намерения Короля, если бы они ему были известны.

К тому же, он был прав: лишь крайняя нужда могла заставить Шведского Владыку отвлечь Ральфа от подготовки вторжения в Литву.

Ральф и сам разумел это, но от сего понимания ему не было легче. Едва ли кто-нибудь смог бы лучше его возглавить морской поход и победно завершить начатое дело. Он был не уверен, что его преемник справится с поставленной Королем задачей.

— Не расстраивайся, брат, — поспешил утешить его королевский посланник, — Государь велел мне заменить тебя на острове и довести до конца задуманное нами…

На миг Ральф ощутил в сердце укол ревности. Высадку в Литве и захват, ее владений он почитал делом своей жизни, и то, что Король передал сию миссию другому, больно задевало его самолюбие.

Но радея, в первую очередь, о деле, рыцарь заглушил в душе обиду и стал знакомить преемника с его новыми обязанностями.

Быстрый умом, Ларс скоро постиг науку управления островным лагерем. Оставался лишь один вопрос, в коий Ральфу предстояло посвятить друга.

— Видишь того долговязого парня с рыжей бородой? — вопросил он Ларса, указав издали на прогуливающегося вдоль берега Харальда.

— Плешивого хромца, носящего тесак лезвием назад? — усмехнулся Ларс.

— Его самого. Сей человек — наш лоцман, коему я поручил провести корабли с наемниками мимо мелей к литовскому побережью. Не спускай с него глаз ни здесь, ни, тем более, в море!..

— Он так опасен? — недоверчиво воззрился на Ральфа его собеседник.

— Он даже опаснее, чем ты можешь помыслить! — поднял на него хмурый взгляд куратор датчанина. — Неделю назад на глазах у всего острова он убил одного из свезенных сюда головорезов, да так лихо, что тот пикнуть не успел.

К тому же, он — великий мастер отравлений, так что держи свою пищу от него подальше!

— Ну, и зачем тебе понадобился сей монстр? — недоуменно пожал плечами Ларс. — Ужели ты не мог найти более покладистого лоцмана?

— В своем деле он лучший… — ответил Ральф, задумчиво глядя вслед удаляющемуся от них Харальду. — Если бы не это, я прикончил бы мерзавца собственными руками!..

— И за что же, позволь тебя спросить?

— Когда-то он прислуживал главе разведки Тевтонского Братства, фон Веллю, проживавшему в Стокгольме. Вместе с двумя другими висельниками Харальд, по его наущению, убивал неугодных Ордену людей, в числе коих оказался и мой отец, Никель.

Ты представить себе не можешь, Ларс, каких усилий мне стоит терпеть рядом сию гнусную рожу, советоваться с ней, толковать о делах!

— Стоит ли его так ненавидеть? — покачал головой Ларс. — Ты ведь сам не раз твердил, что смерть твоего отца открыла дорогу дружбы между Швецией и Орденом? Будь твой старик жив, он бы ни за что не позволил тебе выступить против Унии на стороне тевтонцев!

— Это так! — кивнул другу Ральф. — Мы с отцом смотрели по-разному на вопросы дипломатии и войны, порой спорили до безумия и кричали друг на друга.

Но я все равно любил старика и не намерен прощать его убийцу! Мне так хотелось дождаться минуты, когда моя миссия завершится и я смогу вырвать сердце из груди датчанина!

Теперь же я должен бросить все и взяться за новое поручение, возложенное на меня Королем…

Поскольку высадка в Литве была задумана мной, я хочу, чтобы она прошла успешно. Посему заклинаю тебя, Ларс, будь осторожен с датчанином, не дай ему погубить наше дело!

— О том не тревожься, брат! — поспешил уверить его приятель. — Я приставлю к сему висельнику своих людей, так что он днем и ночью будет у нас под присмотром.

Меня больше заботит иное. Как мне поступить с датчанином, когда он нам станет не нужен? Убить?

— Лучше пристукни его и доставь связанного в темницу под Стокгольмом. Вернувшись из поездки, я хочу лично рассчитаться с ним за смерть своего родителя. Он не должен легко умереть!..

— Хорошо, сделаем! — потрепал друга по плечу Ларс. — Но, чтобы держать датского волка в повиновении, мне нужно знать его слабые места. Скажи, что для него дорого, свято?

— Собственная жизнь да тугой кошелек! — криво улыбнулся Ральф. — Других слабостей у него нет. Сказывают, когда-то были жена и дети, коих держал в заложниках фон Велль.

Всякий раз, отправляя датчанина убивать, тевтонец ему напоминал, что его ждут дома!..

* * *

…Харальд об этом не забывал ни на миг. Люди Командора наверняка следили за домом Ингрид, посему тайно увезти из Стокгольма ее и детей датчанину казалось невыполнимой задачей.

Да Ингрид бы и не решилась покинуть родной город, бросить дом и завещанную ей покойным мужем корчму. А оставить ее на растерзание фон Веллю и его шайке Харальд не мог и не хотел.

А это значило, что у него оставалась лишь одна возможность сохранить жизнь себе и своим близким: исполнить то, что от него хотел тевтонец. Какое-то время он колебался, не пойти ли ему к старику Никелю с рассказом о готовящемся против него заговоре, но, поразмыслив, отказался от сей затеи.

Гмуры или другие слуги фон Велля просто не дадут ему дойти до дома королевского советника. Но даже если он сумеет встретиться с Никелем, и тот поверит словам безродного бродяги о грядущем покушении, у Харальда не было уверенности, что страже удастся схватить посланника Ордена.

Скользкий, как уж, фон Велль наверняка сумеет улизнуть из Стокгольма, но перед тем, как покинуть столицу, нанесет визит Ингрид и оставит в ее доме три трупа.

Впрочем, поимка Тевтонца тоже не сулила Харальду ничего хорошего. Едва ли фон Велль станет его покрывать в королевском суде. Куда вероятнее, он сделает все, чтобы утопить датчанина. Из мрака былого всплывут его пиратские похождения, а заодно и история с убитыми им подмастерьями.

Такой риск Харальд не мог себе позволить.

«Что ж, пусть тевтонец думает, что я у него в руках, — поборол он наконец сомнения, — нужно сделать все, чтобы фон Велль счел меня сломленным, отказавшимся от борьбы. А там, глядишь, я найду способ расправиться со всей его шайкой. Должны же у них быть уязвимые места!»

Датчанину хотелось оттянуть убийство королевского советника до весны, но тевтонец поторапливал его, требуя покончить с Никелем не позже католического Рождества. Сам праздник он, похоже, не считал препятствием для совершения убийства, и это лишний раз уверило Харальда в том, что его куратор — демон, принявший человеческое обличье.

Не любивший действовать по чужой задумке, датчанин придумал собственный план. Пробираться в укрепленный дом сановника было слишком опасной затеей, и бывший пират решил его убить по пути во дворец.

Дорогу, по которой следовал Никель, городская стража не охраняла, но его самого сопровождал небольшой отряд. Пятеро конных шествовали впереди носилок министра, четверо — за носилками, двое следовали по сторонам, не давая приблизиться к портшезу сбоку.

Напасть на Никеля можно было лишь сверху, но как — Харальд понятия не имел. Всякий раз, проходя по пути следования своей грядущей жертвы, он выискивал малейшую возможность приблизиться к носилкам и запрыгнуть на их крышу, но тщетно.

Будь над улицей протянут хотя бы переходной мостик, датчанин не преминул бы им воспользоваться. Но на протяжении всего пути, отделявшего дом Никеля от дворцовой площади, строители Стокгольма не удосужились соорудить ничего, подобного арке или висячему мосту…

Харальда выручил случай. Накануне Рождества в шведскую столицу съезжалась знать: родственники королевской фамилии, важные вассалы и иностранные послы, спешащие засвидетельствовать в праздник почтение монаршей чете.

Готовясь к приезду высоких гостей, город, по возможности, вычищали и украшали. Стокгольмский Магистрат отдал распоряжение гильдии плотников выстроить по пути их следования несколько деревянных арок, украшенных флагами и гербами визитеров.

Вверху каждой арки должна была располагаться галерейка, с которой нанятые Магистратом люди могли бы осыпать гостей лепестками привезенных из дальних стран роз. Когда речь шла о демонстрации могущества и роскоши его державы, Король Эрик не скупился на средства.

Видя сколачиваемые на улицах Стокгольма деревянные арки, Харальд понял, что сама Судьба посылает ему шанс свершить задуманное…

Студеным декабрьским утром, когда на улицах еще властвовала тьма, Харальд незаметно выскользнул из дома Ингрид и, пропетляв полгорода по безлюдным переулкам, приблизился к месту засады.

Еще не задрапированная тканью арка больше походила на остов гигантского животного, изогнувшийся дугой над пустынной улицей. Но огороженная перилами галерея для сеятелей цветов имела вполне законченный вид.

С кошачьей ловкостью Харальд взобрался на верхотуру сего строения и затаился на огражденной площадке среди обрывков прибитого к раме холста и неубранного строителями мусора.

Лежа за дощатыми бортами галерейки, он не был виден ни снизу, ни из окон ближайших домов. Хлебнув из фляги для обогрева крепкой домашней браги, датчанин завернулся в холст и стал ждать.

Сквозь щели в досках он мог обозревать оба конца улицы и знал, что не упустит жертву и не спутает ее ни с кем другим. Возвращения плотников к месту работы он не опасался. Они так рано не брались за труды.

Совсем иное дело — Никель! Харальд давно заметил, что сановный старец, когда ему нужно было по делам во дворец, вставал затемно и отбывал в королевскую резиденцию с первыми лучами солнца.

Юный Король, легкий на подъем, просыпался рано, и Никель спешил к нему, чтобы первым встретить пробуждение Владыки, без суеты отчитаться перед ним о своих трудах и обсудить новые монаршии замыслы.

К тому же, ранний визит к Суверену избавлял Никеля от малоприятных встреч с придворной знатью, видевшей в нем лишь ушлого выскочку, достигшего королевской милости благодаря толстому кошельку.

Но как бы там ни было, утренние поездки старика были на руку тевтонцу. Используя свои связи при дворе, куратор Харальда узнал, на какой именно день монарх назначил аудиенцию своему советнику.

Свою часть работы фон Велль сделал на славу, теперь датчанину оставалось исполнить свою. Харальд разумел, насколько опасно порученное ему дело и как мало у него шансов остаться в живых.

Лежа на недостроенной арке, он вновь и вновь проигрывал в голове план действий, придуманный им накануне. Любая оплошность могла его погубить, посему датчанин должен был действовать с осторожностью хирурга, извлекающего из тела раненого зазубренную стрелу. Девять всадников, сопровождающих портшез министра, готовы были убить всякого, кто посягнул бы на его жизнь.

Единственная возможность прикончить Никеля и сохранить собственную жизнь заключалась в том, чтобы ошеломить стражу внезапностью нападения. Когда кортеж будет проезжать под аркой, Харальд спрыгнет на крышу носилок, проломит ее ногами и, приземлившись на голову старика, довершит дело ножом.

Все произойдет так быстро, что телохранители не успеют опомниться, а когда придут в себя, датчанин уже будет бежать прочь во все лопатки. В ближайшем переулке его поджидают братья Гмуры, вооруженные арбалетами. Они не дадут страже догнать беглеца.

План Харальда был продуман до мелочей, но он знал: то, что гладко свершается в мыслях, на деле часто оборачивается поражением.

Что, если крыша носилок окажется прочнее, чем он рассчитывал, и не проломится под его весом? Что, если ему не удастся выбраться из портшеза раньше, чем стражники обнажат мечи?

Тогда — верная смерть, а если его схватят живьем, то пытки с последующей казнью.

Эх, если бы у Харальда была хоть какая-нибудь возможность уклониться от поручения тевтонца, он бы с радостью ухватился за нее! Но такой возможности не было. Датчанину оставалось лишь следовать за судьбой и верить в ее благосклонность.

На дворе тем временем стало светать. Усилился ветер. Колючий и злой, он больно щипал Харальду лицо и руки, словно хотел помешать его миссии. Чертыхнувшись, датчанин снова приложился к фляге с согревающим настоем.

Все было против него, даже погода! Он потер руки, разогревая скованные стужей ладони, проверил, не примерз ли к ножнам мясницкий нож, коим он собирался убить министра. Убедившись, что с ножом все в порядке, датчанин извлек из-под одежды кожаную маску наподобие тех, что носят палачи и пыточных дел мастера.

Харальд не желал, чтобы кто-либо из свиты Никеля увидел его лицо и мог потом опознать. Чтобы избежать сего, он выкроил из телячьей кожи личину с прорезями для глаз и дыхания и пришил к ней прочные завязки, способные выдержать рывок любой силы. Если ему придется вступить в борьбу со стражниками, маска не должна ни при каких обстоятельствах быть сорвана с его лица.

Надев ее, датчанин внутренне усмехнулся. Еще вчера, примеряя маску, он убедился, глядя на свое отражение в тазе с водой, что больше похож в ней на выходца из преисподней, чем на простого смертного.

Что ж, если жуткая личина испугает стражей Никеля, это будет Харальду лишь на руку. Вызванный ею ужас скует на мгновение солдат и поможет датчанину избежать смерти.

По большому счету, Харальд не особо в это верил, но, подобно тонущему, хватающемуся за соломинку, тщился надеждой, что жуткая маска отпугнет от него врагов.

На улицах еще царил предутренний сумрак, когда до слуха датчанина долетел едва различимый в тишине стук подков. Сомнений быть не могло: по улице двигался конный отряд министра.

Через пару минут он показался вдалеке. Впереди отряда, как всегда, с важной неторопливостью выступал верховой рыцарь, со своими оруженосцами. За ним двигались носилки, украшенные купеческим гербом рода Бродериксенов. С обеих сторон их сопровождали конные стражи.

Сердце Харальда учащенно забилось в груди, во рту стало жарко и сухо. Подобное чувство всегда посещало его перед битвой, но никогда прежде он не испытывал того волнения, что охватило его нынче.

В былые времена, прыгая с мечом на палубу вражеского корабля, он знал, что рискует лишь собственной жизнью. Теперь от того, как он справится с поручением, зависели судьбы близких ему людей. Что ж, жизнь Ингрид и мальчишек в обмен на жизнь старика Никеля — такая цена устраивала бывшего пирата. Об остальном он тогда не задумывался…

Процессия неторопливо приближалась к месту, где ожидал своего часа датчанин. Несколько томительных мгновений — и обитые бархатом носилки величественно проплыли под недостроенной аркой. Ну, давай, Харальд!

В мгновение ока он перемахнул дощатый парапет и приземлился на плоскую крышу портшеза. Расчет датчанина оправдался. Хрупкая кровля с треском разверзлась под его весом, и Харальд обрушился на сановника, как ястреб на куропатку.

Перед взором пирата промелькнули изумленные глаза министра и его всклокоченная борода. Далее датчанин действовал, как бездушный, созданный для убийства механизм. Все человеческое умерло в нем на время, чтобы не мешать его миссии.

Не давая Бродериксену прийти в себя и обнажить кинжал, Харальд выхватил свой нож и что было силы ткнул им старика в сердце. Никель сдавленно охнул, кровь темной струей брызнула из его уст, залив убийце лицо, и одежду.

Все это длилось считанные секунды. В следующий миг датчанин уже выбил ногой дверцу носилок и выскользнул наружу. Тут он едва не налетел на конного солдата, защищавшего портшез от нападения сбоку.

Одетый в железо всадник на миг опешил при виде жуткой, запятнанной кровью маски, но тут же понял, что перед ним — смертный, и потянул из ножен меч.

Харальду не оставалось ничего иного, как нырнуть под брюхо его лошади. Меч солдата отрывисто свистнул в воздухе, но датчанин был уже недосягаем для его клинка.

Что есть духу он мчался по улочке, в конце коей его ждали Гмуры. Уразумев, что случилось с их подопечным, стражники погнались за убийцей.

Гмуры были к сему готовы. При виде бегущего им навстречу датчанина и несущихся следом солдат они вскинули к плечу арбалеты.

Харальду в запарке почудилось, что один из братев целится в него, и он спешно пригнулся. Но опасения были напрасны. Высоко пролетев над его головой, арбалетная стрела с хрустом вошла в переносицу стражника, настигающего датчанина.

Второй воин успел поднять меч, но захлебнулся собственной кровью, получив стрелу в шею. Прежде чем остальные всадники втиснулись в узкий переулок, Гмуры подхватили Харальда под локти и потащили в какой-то грязный тупик, обрывающийся у зловонной ямы.

Ничего не говоря датчанину, братья столкнули его, в эту дыру, показавшуюся бывшему пирату, вратами преисподней, и сами прыгнули следом. Это спасло им жизнь.

Пролетев несколько локтей до земли, Харальд шлепнулся на мягкую, сколзкую кучу тряпья, гнилых овощей и еще бог весть чего. Яма оказалась входом в стокгольмскую клоаку, куда стекали нечистоты со всего города.

В ноздри датчанина ударил жуткий, удушливый смрад. Кожаная маска от него не спасала, и Харальд с отвращением сорвал ее. Наверху раздавались крики стражников, столпившихся у края ямы. Рыцарь, возглавлявший отряд, требовал принести ему лестницу, чтобы продолжить погоню.

Услыхав это, Гмуры увлекли Харальда за собой в узкий, темный проход, откуда доносился плеск воды. Затем, кряхтя от натуги, задвинули за собой каменную плиту, отгородившись от входа в подземелье.

Какое-то время беглецы пребывали в кромешной тьме, но вскоре один из братьев наощупь нашел сумку с факелами, заботливо припрятанную им здесь на случай отступления.

Чиркнуло, высекая сноп искр, огниво, вспыхнул пучок сухой травы, от которого занялись факелы. Тьма испуганно побежала прочь, и в неверном факельном свете Харальд увидел длинный сводчатый коридор, уходящий в черную даль.

— Ну что, пойдем, датчанин? — с мерзкой ухмылкой обратился к Харальду один из Гмуров. — Или ты боишься темноты?

От того, каким тоном это было сказано, у готландского пирата по спине и впрямь пробежала дрожь. Но отступать было поздно.

— Веди, — холодно ответил Харальд, стараясь не выдавать голосом своей тревоги, — если только знаешь, куда!..

Похоже, Гмур знал дорогу. Держа перед собой факел, он двигался по хитросплетениям подземного города с такой уверенностью, словно шествовал из одной комнаты своего дома в другую.

Факел в его руке покачивался из стороны в сторону, и от этого датчанину казалось, что своды подземелья конвульсивно сжимаются, подобно утробе, заглатывающей свою добычу.

По шершавым стенам клоаки в танце прыгали жуткие тени, орды крыс с писком бросались врассыпную, напуганные нежданным в сем царстве тьмы источником света. Иногда их было так много, что путникам приходилось ступать по сплошному шевелящемуся ковру из крысиных спин.

Клоака уходила вглубь подземелья, и Харальд вскоре потерял всякое представление о том, под какой частью города они находятся. Все чаще им приходилось брести по щиколотку, а то и по колено в ледяной воде, сбегающей из бесчисленных стоков, увязать в скользкой помойной жиже.

В какой-то миг датчанин решил, что они заплутали и навсегда останутся пленниками сего зловонного ада. Он продрог до костей и хотел согреться.

Позади слышалось сопение Гмура, замыкавшего шествие. Оглядываясь, Харальд видел его грубое лицо в отсветах факела, казавшееся высеченным из серого камня. Это придавало ему сходство со сказочным троллем, и Харальду подумалось, что в жилах его спутников и впрямь течет кровь древних жителей подземелий.

Гмурами в Скандинавии называли местное племя, походившее с лица на сказочных гоблинов, или орков. Завоевав полуостров, люди с юга быстро истребили сей дикий народец, не владевший техникой выделки металлов.

Но память новых хозяев земли хранила предание о вымершем племени, наделяя его неуклюжестью и уродством. Если у кого-нибудь в семье рождался ребенок, со скошенным подбородком или излишне развитыми надбровными дугами, его с детства дразнили Гмуром.

Не обошла сия чаша и близнецов, прислуживавших фон Веллю. Чересчур скуластые, с низкими, покатыми лбами, они сызмальства служили мишенью для насмешек и унижений. Но с возрастом братья научились достойно отвечать на обиды.

Наделенные крепкими кулаками и вспыльчивым нравом, они быстро заставили умолкнуть насмешников и подчинили себе всех окрестных мальчишек.

Изредка являлся какой-нибудь пришлый забияка, с компанией, одержимый рвением лишить братьев их власти в квартале, но после встречи с ватагой Гмуров, его одержимость испарялась, как дым.

Однако время детских шалостей, миновало. Сейчас братьям, было уже под тридцать, и оба подумывали о том, как бы обзавестись семьей.

К прискорбию близнецов, ни тот, ни другой не смогли найти себе пары. Жизнь дала Гмурам урок, который они хорошо усвоили: силой и злостью можно достичь уважения, но нельзя добиться любви.

Прекрасный пол, как в городе, так и в предместье, явно не желал дарить ласки «потомкам троллей», не говоря о том, чтобы выходить за них замуж. Богатствами же, кои заставили бы девушек и их отцов забыть об уродстве братьев, они, увы, не обладали.

Их отец, умерший несколько лет назад, был угольщиком и сыновьям завещал лишь лачугу, повозку, запряженную ослом, пару заступов да корзину для сбора угля. Матушка умерла еще раньше и тоже не оставила детям богатого наследства.

Кроме истребления грызунов в городских амбарах, братья промышляли охотой на зайцев и лис. В полях, на подступах к городу, они ставили силки и капканы, в которые то и дело попадалась добыча.

Мясо пойманных зверьков Гмуры съедали сами, шкурки же продавали скорнякам. Все это помогало братьям сводить концы с концами, но не более того.

Их положение изменилось, когда в Стокгольме объявился фон Велль. Он сразу приметил неказистых, но ловких крепышей, в чьих глазах таилась обида на целый свет.

Из близнецов могли получиться неплохие помощники, от которых, в случае чего, можно было легко избавиться, угостив их отравленным вином или обезглавив ударом меча.

Единственное, чего, по мнению тевтонца, недоставало Гмурам, чтобы стать идеальными исполнителями его воли, так это изобретательности ума, присущей ему самому и оцененной им в Харальде.

Зато братья беспрекословно подчинялись своему хозяину и готовы были убить всякого, кто посмел бы ему возразить…

По спине Харальда вновь пробежал неприятный холодок. Что, если тевтонец ему солгал, обещая долгую службу? Быть может, убийство Бродериксена было последним заданием, припасенным для него Командором? Тогда после гибели министра датчанин становился ему больше не нужен и даже опасен как свидетель его тайных, дел.

Чтобы усыпить бдительность Харальда, фон Велль мог сказать ему, что устранение королевского советника — лишь начало его карьеры на службе Ордену, сам же вполне мог отдать Гмурам приказ похоронить датчанина в глубинах подземелья.

Для человека, владеющего чужими секретами, трудно было найти могилу лучше стокгольмской клоаки. Он навсегда сгинет в царстве смрадной тьмы, а крысы довершат дело, не оставив от него даже костей…

Кто же из Гмуров нападет на него первым? Проще это было сделать тому, что шел за ним по пятам. Он наверняка попытается ударить Харальда в спину ножом. Или схватит сзади за шею, чтобы повалить наземь. Тогда удар ножом нанесет тролль, идущий впереди…

В обоих случаях позицию датчанина нельзя было назвать выигрышной. Шансов уцелеть у него было немного. При других обстоятельствах он сумел бы отпрыгнуть в сторону и, выхватив нож, разделаться с врагами, но узость проходов подземелья лишала его свободы маневра.

Впрочем, даже если Харальду удастся перебить своих провожатых, едва ли он сможет выбраться на свет божий из сей обители зловония. Гмуры здесь находили путь по каким-то значкам, нацарапанным ими на стенах.

Но Харальд не ведал, что значит каждая оставленная братьями закорючка, и был обречен блуждать по подземным ходам до тех пор, пока его не покинут силы и он не станет добычей крыс.

Это было куда страшнее удара ножом, и при мысли о таком исходе датчанин внутренне содрогнулся.

Словно подтверждая его опасения, факельный свет вырвал из тьмы чисто обглоданный скелет крупного мужчины, привалившегося к стене коридора. От конечностей покойного мало что осталось, позвоночник и ребра тоже хранили следы крысиных зубов, но череп оставался в сносном состоянии.

Запрокинутый назад, с отвисшей челюстью, он изумленно взирал на пришельцев впадинами глазниц, словно не веря в то, что его наконец нашли.

Харальд представил, сколько времени сей бедняк бродил по бесконечным лабиринтам клоаки, пока его не настигла смерть.

Судя по зубам, это был молодой парень, страстно хотевший жить и боровшийся за жизнь до последних ее мгновений.

— Кто это? — спросил датчанин у своих спутников. — Вы его знали?

— Вот еще! — презрительно фыркнул Гмур, идущий впереди. — Какой-нибудь бродяга или висельник, решивший, что сможет здесь укрытся от закона!

— Забраться сюда у него ума хватило, а обратной дороги он найти не сумел, — откликнулся замыкающий шествие Гмур. — Да он здесь не один такой. Поброди денек по клоаке — с десяток подобных молодцов найдешь…

Мы-то с малолетства по подземельям лазаем. Знаем все ходы, все выходы. Оно ведь как бывало? Идем с братом по улице, а навстречу мальчишки старше нас ватагой несутся.

Как увидят нас — кричат: «Гмуры, Гмуры!!!» И давай бить по чем зря. Вот мы и нашли путь к спасению. Прознали, где на какой улице водосток, и, если враги нас нагонят с тем, чтобы избить или забросать камнями, мы сразу туда, в клоаку, стало быть, ныряем.

Поначалу страшно было, а потом ничего, освоились. Зато теперь знаем сию бездну, как свои пять пальцев. А если чужак сюда полезет — навеки здесь и останется. А мы ему в том поможем!..

Шедший впереди Гмур, обернувшись, сердито глянул на брата, и тот умолк, поняв, что сболтнул лишнее.

— К тебе сие не относится, датчанин, — произнес Гмур, заметив настороженность Харальда, — так что не дрожи! Подумай, стали бы мы тебя тащить через всю клоаку, чтобы прикончить? Куда проще было бы свернуть тебе шею у входа в подземелье!

— Да я не думаю ни о чем таком… — попытался возразить датчанин.

— Думаешь! — оборвал его тролль. — Любой бы на твоем месте думал! Но хозяин велел оставить тебя в живых, а мы его воле не прекословим!

У Харальда немного отлегло от сердца, однако расслабляться он не спешил. Бывший пират не настолько хорошо знал братьев, чтобы доверять им.

Датчанин облегченно вздохнул лишь тогда, когда впереди забрезжил сумрачный свет. Его лучи пробивались в подземелье сквозь щели в каменных сводах, нависавших все ниже над головами подземных скитальцев.

Осмотрев прорехи, сквозь которые струился свет, идущий впереди Гмур подлез под одну из каменных плит кровли, уперся в нее спиной и, громко кряхтя, попытался поднять.

Послышался скрип, плита поддалась, сдвинувшись вверх. Открылось квадратное окошко лаза, сквозь которое в подземелье хлынул поток света. Гмур пролез в него до половины, подтянул ноги и спустя мгновение был уже наверху.

Проследовав за ним, Харальд оказался в низком, сводчатом помещении, где они накануне обсуждали с тевтонцем план убийства Бродериксена. После кромешной тьмы подземелья неяркий свет, наполнявший комнату сквозь узкие окошки, казался датчанину ослепительным.

Когда глаза его привыкли к свету, он понял, что за время их блужданий по клоаке солнце едва успело подняться над горизонтом. Но Харальду его недолгое пребывание под землей казалось вечностью.

Пока он приходил в себя от темноты и смрада подземелья, Гмуры вернули плиту, закрывавшую лаз, на прежнее место, и присыпали пол соломой, скрыв вход в подземелье от посторонних взоров.

Тевтонец ждал их в соседней комнате, возле пылающего очага. Сложенный грубыми руками Гмуров, он давал больше чада, чем тепла, но, похоже, куратору Харальда сие не доставляло неудобств.

— Как успехи? — безучастно вопросил он, даже не соизволив обернуться к подчиненным.

— Душа Никеля стучится в двери Чистилища, — ответил за всю троицу Харальд, — скоро эта новость долетит до всех горожан!

— Уже долетела! — кивнул головой фон Велль. — Слышишь шум на улицах? Это стражники ищут убийцу Бродериксена.

С улицы впрямь доносились громкие крики и лязг оружия. В поисках преступников городская стража перекрывала все выходы из стокгольмской клоаки, обыскивала крестьянские повозки, в коих убийцы могли, тайно покинуть город.

Ворвавшись на рыночную площадь, солдаты принялись переворачивать вверх дном клети и корзины ни в чем не повинных, торговцев.

Стража врывалась в таверны и гостиницы, публичные дома и ночлежки для бедняков. Подозрительных лиц блюстители порядка отправляли в тюрьму при городском магистрате. В считанные минуты, шведская столица, привычная к спокойной и размеренной жизни, стала похожа на дом для умалишенных.

Сердце Харальда больно уколола мысль об Ингрид. Стражники наверняка уже побывали в ее заведении. Что подумала она, не обнаружив его утром в постели? Не придет ли ей на ум, что ее возлюбленный и есть убийцей королевского советника?

Словно услышав мысли датчанина, фон Велль кивнул на большую бадью с подогретой водой у стены.

— Тебя отведут к дому безопасной дорогой, но сперва ты должен избавиться от смрада клоаки и сменить платье, — произнес он, чуя исходящую от Харальда вонь. — Запах сточных вод может тебя выдать. А это тебе за труды!

Отвязав от пояса увесистый кошелек, рыцарь бросил его датчанину. Рассупонив его, Харальд убедился, что он полон серебра.

— Какое-то время ты не будешь ни в чем нуждаться, — холодно произнес тевтонец, — но, прошу тебя, не сори деньгами. Когда вчерашний бедняк начинает жить на широкую ногу, это вызывает подозрение у властей!..

Харальду не нужно было втолковывать подобные вещи. Он хотел иной, мирной жизни. Но раз ремесло разбойника по-прежнему в ходу, и за него хорошо платят, нет смысла искать что-либо другое…

Кроме клоаки, в городе было немало иных подземелий, соединенных меж собой целой сетью подземных галерей и проходов. Двигаясь по ним в сопровождении Гмуров, Харальд вскоре достиг дома Ингрид и, никем не замеченный, прокрался на задний двор.

Сам не зная, почему, он взял топор, и принялся колоть дрова для печи. За этим занятием его и застала Ингрид. Проснувшись в одиночестве, она стала искать мужа и, не обнаружив его в доме, выглянула на двор.

При виде Харальда, собирающего поленья, у женщины отлегло от сердца. До нее уже долетела весть об убийстве королевского советника, и Ингрид тревожила мысль, не связано ли сие событие, с ранним исчезновением возлюбленного.

Но, застав его за мирными трудами, она успокоилась и вернулась в дом, чтобы накрыть на стол. Ее страхи рассеялись, как дым…

Возвратившись в Стокгольм после морских похождений, Харальд вновь подался работать на городскую бойню. Глава цеха мясников, у которого он прежде трудился, для приличия поворчал, но, помня о сноровке датчанина, охотно взял его обратно.

Не то чтобы Харальд нуждался в деньгах, но осторожный тевтонец велел ему найти себе поприще. Наличие средств у безработного могло пробудить к нему интерес у местной полиции, и датчанин не стал рисковать понапрасну…

Сегодня он мог не спешить на работу. После убийства Бродериксена все ворота в столицу будут заперты, и гуртовщики не смогут пригнать в город подлежащую забою скотину. Это значит, что бойня сегодня работать не будет, и если он появится там с опозданием, хозяин не станет его сильно ругать.

В крайнем случае, Харальд может оправдаться тем, что его задержала городская стража, хватавшая и допрашивавшая всех, кто казался ей причастным к убийству…

На какой-то миг датчанину изо всех сил захотелось послать к черту жирного мясника и зажить тихой, безбедной жизнью, о которой он так давно мечтал. Денег в кошельке, отягощавшем его пояс, должно было хватить не на один месяц. А там у фон Велля найдется для него новое дельце…

На какой-то миг, эта мысль овладела всем существом Харальда, но взяв себя в руки, датчанин отогнал ее, прочь.

Тевтонец был прав. Если Харальд сразу же после убийства министра забросит свои труды и станет жить, как богач, это привлечет к нему внимание многих.

Да и как он объяснит Ингрид, откуда у него взялось столько денег? Нет, пусть пока все идет по-старому…

Харальд доел свой завтрак, допил из кружки эль и стал собираться на работу. Пока он дошел до бойни, стражники дважды останавливали его, но после обыска отпускали. Одежда датчанина не хранила ни следов крови, ни запаха клоаки.

Впридачу ко всему, у него не было оружия — чтобы не возбуждать подозрения у полиции, датчанин не брал с собой даже ножа. Посему до места работы он добрался благополучно. Без происшествий миновал и сам день.

Как он и предполагал, работы сегодня, не было. Все ходы и выходы из столицы были перекрыты стражей, и ни один из гуртовщиков, пригнавших стадо на убой, не мог войти в город.

Чтобы работники не слонялись без дела, хозяин велел им отмыть от крови и выскоблить ножами доски помостов, на которых забивали скот.

Харальд, как всегда, работал старательно, на совесть. Он не хотел, чтобы хозяин видел его утомленным утренними похождениями, и бодро напевал старинную моряцкую песню.

Впрочем, мясник не стал высказывать ему претензий. Вместе с Харальдом на работу опоздала добрая половина наемников, коим, так или иначе, помешали вовремя прийти на бойню утренние события.

Хозяину и без них было на кого изливать свой гнев. Убийцы Бродериксена, лишившие старого мясника дневного дохода, получили от него такую порцию проклятий, какую не получал со времен низвержения в ад сам Люцифер…

День пролетел на удивление скоро. С наступлением сумерек мясник отпустил работников по домам. Усталый, но довольный собой, Харальд вернулся под крышу Ингрид.

Видя любимого обессиленным, добрая женщина не стала мучать его расспросами, подала ужин и молча застелила кровать.

«А все-таки мне повезло в любви! — пронеслось в голове датчанина, прежде чем сон смежил его веки. — Клянусь, никогда не предам тебя, Ингрид, ни на что не променяю!»

Это была последняя мысль, посетившая старого пирата. Спустя миг он уже храпел, погрузившись в сладкую тьму забвения.

Глава 19

— Ну, что скажешь, выйдет из меня толк? — вопросил Дмитрия Флориан.

— Недурной выстрел! — одобрительно кивнул боярин, глядя на его стрелу, вонзившуюся в сердцевину мишени. — Будешь так же усердно упражняться — станешь добрым лучником!

— Это что! — махнул рукой юный шляхтич. — Из самострела я бы попал в сию мишень с вдвое большего расстояния!

— Что ж, самострел бьет дальше и вернее, — согласился с другом Бутурлин, — но пока ты будешь его перезаряжать, степняк успеет выпустить в тебя две, а то и три стрелы.

Посему не забывай о самостреле, но осваивай лук. В грядущей войне с турками может пригодиться!..

Всю прошедшую неделю приятели упражнялись в стрельбе из лука на московском стрелецком дворе. Флориан делал большие успехи.

Если в первые дни пребывания на Москве он то и дело промахивался, то к концу недели, благодаря советам Бутурлина, поднаторел как лучник, и его стрелы все чаще находили мишень.

Последний выстрел юноши был вовсе удачным. При всей своей меткости Дмитрий едва ли сам смог бы точнее попасть в цель. Чувство азарта побуждало боярина обрубить последней оставшейся в колчане стрелой торчащую в мишени стрелу Флориана, но он отказался от сей мысли, чтобы не огорчать друга.

— Ладно, Дмитрий, — вздохнул молодой поляк, словно услышав его мысли, — ты сегодня выиграл вновь!

— Не кручинься понапрасну, — утешил его Бутурлин, — ты и так овладеваешь стрельбой из лука быстрее многих. Недалек день, когда заткнешь в сем деле за пояс и меня!

— Тебя заткнешь, как же! — улыбнулся Флориан, по достоинству ценивший поддержку московита. — Ну да Бог с ней, со стрельбой! Скажи лучше, когда Великий Князь отпустит тебя с нами на Литву?

— Вот на днях и поедем, — ответил ему Дмитрий, — я уже связал в дорогу узлы со всем необходимым.

— Хорошо бы тебе было остановиться у нас, в Самборе, — подал мысль Флориан, — только вот не знаю, как быть с Газдой. Вряд ли дядя, помня об истории с похищенным скарбом, впустит его в замок…

— И сам о том думал, — грустно улыбнулся Бутурлин. — Ну да ничего, на Самборе свет клином не сошелся! Найдем себе иное пристанище!

Покинув стрелецкий двор, друзья направились в усадбу Бутурлиных, где их ждала трапеза. Однако по возвращении домой они не нашли там Газды.

Казак собирался с утра на рынок, чтобы добыть провизию в дорогу. Привычный к походной жизни, он любил загодя запасаться колбасами, крупой и прочими харчами, не нуждающимися в долгой готовке.

Нынче Газда что-то долго задерживался, и это внушало Дмитрию опасения. Московские торговцы плохо понимали южный говор казака и не всегда разумели, что ему нужно. Это уже приводило их к ссорам и даже к дракам.

До сих пор Газде удавалось с честью выходить из сих передряг, однако кто знает, к чему приведет степняка на сей раз его вспыльчивый нрав? Сидельцы торговых рядов были людьми не робкого десятка, обладали острым языком и крепкими кулаками.

Посему Дмитрий решил отправиться на рынок и отыскать побратима, прежде чем того самого отыщут неприятности. Он уже собирался выехать со двора, когда Газда стремительной походкой вошел в ворота усадьбы.

Судя по его пылающему взору, а также по игре желваков на скулах, казак был не на шутку встревожен. Боярину давно не приходилось видеть его таким, и Дмитрий сразу же почуял неладное.

— Что сталось, Петр? — вопросил он Газду, спешиваясь. — У тебя такой вид, словно ты повстречался с бесом…

— С бесом, молвишь? — переспросил его с хмурой усмешкой казак. — Твоя правда, брат, похоже, с ним я и свиделся!

— Помнишь, я сказывал о козлобородом московите, предавшем Подкову? Ну, о том, что обещал нам помощь Москвы в борьбе с ляхами, а потом сбежал, оставив наше воинство наедине с врагом?

— Как же, помню, — кивнул Бутурлин, — у меня твой рассказ, до сих пор щемит в сердце занозой. Не верить тебе у меня не было причин, однако я так и не смог найти злодея, посмевшего вас столь подло обмануть!

— Зато теперь у тебя есть такая возможность! — сжал в ярости рукоять ятагана Газда, — Сей негодяй обретается на Москве. Я только что едва не столкнулся с ним нос к носу!

— Кто же он, верно, кто-то из бояр? — полюбопытствовал Бутурлин.

— В том-то и дело, что нет! Когда приезжал в стан Подковы, то был одет по-боярски и изъяснялся, как княжий стольник, ныне же ходит в крестьянском армяке да в шапке облезлой, что простой селянин. Вот что меня смутило!

— А ты не мог его спутать с кем-то иным? Сам ведь говорил, что московиты, с их бородами, все на одно лицо…

— Нет, брат, сию рожу я среди сотен других узнаю! — взъярился казак. — Она мне до сих пор является в страшных снах!..

— Где же ты с ним встретился? — боярин вдруг ощутил прилив волнения. — Сказывай!

— Проходя мимо княжьего двора, узрел! — поморщился казак. — Он с другими возчиками привез туда поленья…

— Сдается мне, я разумею, кто сей человек… — задумчиво потер лоб Бутурлин. — Никакой он не московит. Враг иноземный!

— Что тут у вас? — обратился к побратимам, подойдя сзади, Флориан. — Петр кого-то, встретил?

— Да, старого знакомого! — процедил сквозь зубы Газда. — Чтоб его наизнанку вывернуло!

— Похоже, встреча не принесла тебе радости, — покачал головой юноша.

— Так же, как и мне! — вскочил в седло Бутурлин. — Нам нужно спешить на княжий двор. Похоже, тать что-то замыслил!

* * *

Едва ли Великий Князь смог бы упрекнуть в праздности старшего боярина Воротынского. От рассвета и до заката сей державный муж прилагал усилия к тому, чтобы стольный град не испытывал ни в чем недостатка.

Михайло Кондратьевич без устали заботился о своевременном сборе податей с окрестных деревень, лично принимал на княжьем дворе жалобы и челобитные от подданных Московского Владыки.

И его усилия были видны всем. За время управительства Михайлы вокруг Москвы, как грибы, выросли купеческие посады, слободы оружейников и гончаров.

Не забывал боярин и о своих прямых обязанностях. Благодаря его присмотру, княжьи палаты содержались в образцовом порядке и чистоте.

Однако нынче боярина заботило иное. Хорошо разбираясь в приметах, он знал: жаркое лето ведет за собой лютую зиму. Нынешнее лето было особо знойным, что сулило грядущей зимой немилосердную стужу. Чтобы благополучно ее пережить, Москве нужны были, большие запасы дров и угля.

Разумея сие, боярин созвал старост подмосковных деревень и велел им начать заготовку топлива. Во исполнение его наказа вскоре в столицу потянулись обозы, груженые древесиной.

Каждая деревня платила подать, как могла. Одни селения посылали в Москву дрова, другие — уже готовые к растопке поленья. Не обошла сия повинность стороной окрестных собирателей хвороста и углежогов.

Ранним июльским утром на княжий двор въехал обоз, груженый светлыми, хорошо просушенными поленьями. Такое топливо княжеские слуги принимали с особой охотой, поскольку его сразу можно было употреблять в дело.

Воротынский, следя за разгрузкой дров, отметил усердие возчиков и одарил их медной мелочью. Деревенский староста, сопровождающий обоз, принял ее, не переставая кланяться и прославляя щедрость боярина.

— Можешь не благодарить! — снисходительно усмехнулся распорядитель княжьего двора. — Твоя деревня на хорошем счету.

Платили бы все дань так, как вы, на свете не было бы державы сильнее Москвии!

— Так-то оно так, боярин, да только лето сие едва ли было к нам милосердно! — вздохнул староста. — Солнце сожгло посевы, насилу собрали урожай!

— Но всё же собрали, — усмехнулся Воротынский, — как молвили в старину: «конец — делу венец»!

— Сказано, однако нам самим ныне голодно, да и сын у меня захворал, — чуя доброе настроение Воротынского, староста попытался его разжалобить в надежде получить еще пару медяков, — спину ему хворью свело. Лежит на печи, болезный, разогнуться, не в силах…

— То-то я не вижу его подле тебя! — прервал поток его жалоб боярин. — А кто тогда сей молодец за твоей спиной, зять али племянник? Что-то раньше я не видывал его на Москве!

— Да это селянин из соседней деревни! — староста поспешно отступил в сторону, чтобы не загораживать от боярских глаз своего помощника, — у них промыслов мало, так он к нам, подался…

Придирчивым взором боярин оглядел молодого возчика. На вид ему было не больше тридцати. Худощавый, но жилистый, парень был явно крепче, чем казался с виду.

Светлая кожа и более узкие, чем у московитов, скулы выдавали в нем северянина, равно, как и острая козья бородка. Жители Московии предпочитали носить бороду лопатой и после сорока лет редко ее подстригали.

Сия особенность не осталась незамеченной Воротынским, бдительно следившим за тем, чтобы на княжьем дворе не появлялись случайные люди.

— Кто таков будешь? — сурово вопросил он парня. — Откуда родом?!

— Из Пскова буду… — сильно налегая на «о», как и подобает северянину, ответил тот с поклоном, — в наших краях ныне голодно, вот мы всем родом и перебрались поближе к Москве…

— Близ Москвы, верно, сытнее будет! — рассмеялся Воротынский. — Что скажешь, дед, каков из него работник?

— Трудится на совесть, что накажешь, исполняет… — степенно погладил седую бороду староста. — До вина не больно охоч. Чего еще надо?

— Не охоч до вина? — глаза боярина широко раскрылись от изумления. — Тогда ему несладко будет на Москве! Здесь народ без вина не рождается и не умирает!

— Слушай, а может, он лазутчик иноземный? — сурово сдвинул брови к переносице Воротынский. — Сказывают, немцы да шведы не больно любят пить вино!

— ?.. — испуганно охнул староста, падая на колени. — Помилуй, боярин! Знай я, что он — швед или немчин, разве привел бы его на княжий двор?

— Ладно тебе убиваться, дед! — успокоил его Воротынский. — Пошутил я, разве не видишь?

— Отец родной, не погуби! — продолжал причитать старик. — Ты ведь знаешь, как верно мы служим Москве!..

— Говорю же, пошутил! — боярин отнял у старосты свою руку, кою тот пытался поцеловать. — Вот тебе на утешение!

Он вытряхнул из кошелька на траву горсть медных монет. Рассыпавшись в благодарности, староста и его работник принялись их собирать.

— Идите, выпейте за здоровье Московского Государя, — напутствовал их Воротынский, — а теперь все прочь со двора!

Поклонившись в пояс боярину, возчики надели шапки и стали выезжать с княжеского подворья. Воротынский же направился в покои Владыки, чтобы доложить ему о своих успехах.

Он даже не мог помыслить о том, насколько был близок к истине, в шутку назвав лазутчиком козлобородого возчика дров. Под личиной смирного, равнодушного к выпивке псковитянина скрывался никто иной как Ральф Бродериксен.

Глава 20

— Как ты себя чувствуешь, дитя? Пережить столь сильное потрясение нелегко даже зрелому человеку, в твоем же нежном возрасте и вовсе непросто!

Размеренный голос Королевы вырвал Эвелину из плена раздумий о пропавшем без вести Дмитрии и храбром Ольгерде, едва не погибшем во имя ее спасения.

— Благодарю за заботу, Государыня, — с поклоном ответила она Владычице Державы, — все случилось так быстро, что я не успела испугаться…

— Поверь моему опыту, страх тебя еще догонит! — грустно улыбнулась Ядвига. — Когда опасность позади, людям кажется, что им уже нечего боятся. Но прошлое имеет свойство приходить к нам в снах и воспоминаниях…

Чтобы стереть из памяти пережитый ужас, тебе потребуется немалый запас радости. Что скажешь, если мы устроим праздник в честь твоего чудесного спасения?

— Вы очень добры ко мне, Государыня, — опустила взор княжна, — но все же не стоит беспокоиться…

Если кто-нибудь и нуждается в помощи, то это — рыцарь Ольгерд. Если бы не его вмешательство, меня бы, верно, уже не было в живых…

— О нем не тревожься, дитя, — покровительственно улыбнулась Королева, — сей храбрый воин препоручен заботам лучших придворных лекарей. Его жизни ничего не грозит, и, насколько мне ведомо, он уже идет на поправку!

— И все же, если есть такая возможность, Государыня, нельзя ли средства, выделенные вами для праздника, потратить на лечение пана Ольгерда? — боясь показаться дерзкой, Эвелина еще ниже опустила взгляд.

— Бедное дитя! — сочувственно покачала головой Ядвига. — У тебя такое же доброе сердце, как у твоей покойной матушки! О судьбе Ольгерда можешь не беспокоиться. Я сделаю все, чтобы твой спаситель поскорее встал на ноги!

Но мне бы хотелось знать, чего ты хочешь для себя лично. Я вижу, тебе не слишком уютно при дворе. Скажи, что могло бы тебя развлечь, скрасить твои будни?

В душе Эвы давно уже зрело желание наведаться в Самбор. Она тосковала по другу своего детства Флориану и порой ворчливому, но всегда доброму к ней дяде Кшиштофу.

Кроме того, княжна помнила, что юный племянник Воеводы часто ездит на Москву, сопровождая иноземных послов. Быть может, он принесет в Самбор вести от Дмитрия?

— Государыня! — собрав всю свою решимость, обратилась она к Королеве, — мне бы хотелось съездить в Самбор, проведать Воеводу Кшиштофа. Если помните, он был другом моего отца…

На красивом лице Владычицы промелькнуло выражение недовольства. Подобной просьбы от дочери Корибута она не ожидала.

— Но ведь Самбор — всего лишь пограничная крепость, — произнесла она с легкой досадой в голосе, — что там может быть любопытного для такой юной девушки, как ты?

— Там остались мои детские воспоминания… — подняла на Ядвигу умоляющий взгляд Эвелина. — Когда я была маленькой, мы с батюшкой часто ездили туда в гости. Я очень соскучилась по дяде Кшиштофу…

— И тому юному красавцу, что навещал тебя в марте? — насмешливо подняла тонкую бровь Королева.

— Флориан для меня как брат, — вновь потупила глаза в пол Эвелина, — мы с ним выросли вместе…

К тому же, он один из немногих людей, что разумеют меня…

— Довольно, я тебя тоже разумею! — кивком прервала ее Владычица. — Что ж, дитя, ступай. Я подумаю над твоей просьбой!..

Первым желанием Ядвиги было, конечно же, отказать воспитаннице, но было поздно — она сама пообещала исполнить волю княжны и не могла нарушить данное слово.

По большому счету, просьба девушки не содержала ничего предосудительного. Если Эва отдохнет на природе от дворцовых склок и интриг, сие будет ей только на пользу.

Взвесив все «за» и «против», Королева приняла решение пойти Эвелине навстречу и до конца лета отослать ее в Самбор. Оставалось лишь обсудить меры безопасности, связанные с поездкой, для чего Владычица призвала к себе умудренного опытом канцлера Сапегу.

«В конце концов, не все ли равно, где пробудет сей месяц княжна? — мысленно утешила себя Владычица. — Главное, чтобы она была подалее от московита, а прочее — не столь важно!»

* * *

— Ну вот, сынок, твой отпуск и завершился! — печально обронил за ужином Князь Радзивил. — Когда ты отправляешься к своим войскам?

— Поутру, батюшка, — ответствовал Владислав, — у меня уже все собрано в дорогу, так что медлить нет причин!

— Ну, и удалось ли тебе осуществить свои чаяния?

— Вы имеете в виду, удалось ли мне достичь благосклонности княжны Корибут? Сказать по правде, она оказалась крепким орешком. Даже то, что я спас Эву от вепря, не смогло растопить лед в ее сердце. Она бросилась изъявлять признательность мелкопоместному неудачнику Ольгерду, мне же бросила лишь пару скупых благодарственных слов!

— Таковы все женщины! — развел руками старый Магнат. — Твоя матушка, царствие ей небесное, тоже не ценила моей заботы. Похоже, Барбара пошла нравом в нее.

Сколько я увещевал мерзавку не враждовать с дочерью Корибута, не строить ей козни! Так она, наперекор моей воле, попыталась ее убить!.. — глаза Князя вспыхнули гневом, унизанная перстнями рука до боли в пальцах сжала серебряный кубок.

— Пришлось отослать ее домой, — немного успокоившись, продолжил старик, — может, хоть там, под замком, присмиреет…

— Что ж, это верное решение, — согласился с Князем его наследник, — здесь, в Кракове, она лишь мешала осуществлению наших замыслов…

— Хотя они почили в бозе и без ее участия! — хмуро усмехнулся отец. — Тебе не удалось завладеть сердцем Эвы, а без сего все наши усилия поженить вас обречены на провал!

— По правде, батюшка, любовь — не всегда залог грядущего брака, — произнес, отхлебнув вина из кубка, сын, — княжне нужно лишь создать условия, в коих она бы сочла благом мое предложение женитьбы.

— И как же ты создашь сии условия? — полюбопытствовал Князь.

— А мне и не нужно особо стараться, сама жизнь подведет Эву к решению стать моей женой. Помните, я говорил, что для Унии грядут тяжелые времена?

— Как же, помню! — шумно засопел отец. — От всех вокруг слышу: «тяжелые времена, тяжелые времена»! Утром нынче выезжал в Краков, так там только и слухов, что о грядущих бедах нашей державы!..

Даже какой-то завшивленный юродивый на площади предрекал, что вскоре на господ обрушится народный гнев и сметет панское сословие с лица земли!

— Легко предвещать мор, когда сам разносишь заразу! — криво улыбнулся Владислав. — Сей юродивый наверняка заслан в Краков Запоржской Ордой, чтобы сеять смуту. Я почти уверен, что под шапкой у блаженного — казачий чуб!

— Не было на нем никакой шапки! — проворчал Князь. — Да и чуба тоже. Он был лыс, как пасхальное яйцо!

— Значит, вам, батюшка, попался плешивый казак! — рассмеялся княжич. — Но я говорю не о пересудах черни…

— На днях ко мне приезжал гонец из Кенигсберга, — понизил голос до шепота Владислав, — и привез кое-какие новости. Ливония заключила с Швецией договор о совместных действиях против Польши.

Дания, правда, воздержалась от военного союза с ними, зато Тевтонское Братство изъявило готовность поддержать шведов и ливонцев, едва они ступят на польский берег.

Столь мощного натиска Ягеллонам, не выдержать. Уния обречена, батюшка, нравится вам это или нет!

— Похоже, тебя сие не сильно удручает… — поднял на княжича хмурый взор отец. — Но если погибнет Польская Держава, ты не сможешь утвердить на ее престоле династию Радзивилов!

— Что ж, это так, — кивнул наследник Магната, — но можно основать королевскую династию Радзивилов на Литве. Если Унии суждено распасться, то я воспользуюсь ее распадом в полной мере…

На миг старый Князь онемел, потрясенный словами сына.

— Вам сие кажется невозможным? — вопросил его Владислав. — Для меня же вполне приемлем такой путь к престолу. Раз Унию нам не спасти, значит, нужно думать о тех землях, кои мы сможем удержать в руках.

Немецкий посланник передал мне, что Швеция и Ливония, готовы признать мои притязания на Корону Литвы, если я не поддержу в войне Ягеллонов.

— Корону Литвы! Вы только подумайте, отец!

Если мне удастся осуществить задуманное, под нашей властью окажутся Жмудь, Белая Русь и земли, лежащие, на юге. Мы осуществим мечту Великого Князя Витовта о свободной, никому не подвластной Литве. Ту мечту, которую у него так подло украл, вместе с короной, Ягелла!

— Однако что будет, если шведы с ливонцами тебя обманут? — нахмурился старый Радзивил. — Ныне, чтобы рассорить Литву с Польшей, они сулят литвинам золотые горы.

Но ваш тайный сговор не имеет законной силы. Если недругам окажется мало польской земли, ничто не помешает им выступить на Литву!

— Во всяком деле есть риск, — поморщился княжич, — но я хотя бы знаю, за что рискую головой. К тому же, завоевав польские земли, северяне вынуждены будут хотя бы на время остановиться. Такой большой кусок, как Польша и Литва, им с ходу не проглотить.

Пока они будут спорить меж собой, кто достоин лучших из захваченных владений, мы отправим к Святейшему Папе посольство с дарами и просьбой освятить корону нашей грядущей державы.

Когда же я буду коронован, и на Литве, и за ее пределами все будут вынуждены признать власть Радзивилов! Строптивцев, не пожелающих склониться пред нашей Короной, мы укротим мечом, а наиболее непокорных отправим в Ад, как они того заслуживают.

Но я уверен, большинство шляхты и без угроз пойдет за нами. Так что сил противостоять нашествию Литве хватит! В крайнем случае, призовем тех же казаков с юга и направим их против северян!

— Казаков с юга? — недоверчиво переспросил княжича отец. — Совсем недавно ты рек о них как о разносчиках заразы бунта, а теперь готов сам наводнить ими наши земли!

— Я все обдумал, батюшка, — мечтательно закатил глаза Владислав, — казаки давно жаждут разграбить Польшу. Так пусть воюют за нее с немцами да шведами!

Немалая их часть поляжет в битвах, а значит, Запорожская Орда тоже будет ослаблена. А нам сие и нужно. Пусть наши противники истребляют друг друга!..

Но я отвлекся от главного. Тевтонский гонец ждет моего ответа. В знак тайного союза со шведами и Ливонией я должен вручить ему перстень с гербом Радзивилов.

— Значит, ты уже решился изменить Унии? Может, еще передумаешь? — вопросительно посмотрел Князь на сына.

— Как говорил Цезарь, Рубикон перейден, мосты сожжены! — вздохнул, наследник Магната, — Мне некуда отступать, отец!

— Но тогда брак твоей сестры с Королевичем станет невозможен…

— Пусть! В борьбе за престол всегда приходится чем-то жертвовать. Сия жертва — не самая большая. Да и зачем моей сестре Королевич без Королевства?

— Однако как ты склонишь к браку княжну Корибут? — не смог сдержать любопытства старый Князь.

— Сие заботит меня меньше всего, — устало улыбнулся Владислав, — когда на мое чело ляжет Корона Литвы, Эва сама прибежит ко мне!

— Мне бы твою уверенность! — грустно покачал седой головой Магнат.

— До сего дня Небо было к нам благосклонно, — попытался развеять тревогу отца княжич, — будем надеяться, что Господь и в грядущем не оставит без помощи наш род!

Глава 21

Выйдя из хижины, Харальд ощутил на лице дыхание северного ветра. Не по-летнему резкий, он гнал над морем полчища облаков, в разрывы коих проглядывало неприветливое, блеклое небо. Так же хмуро и холодно было у датчанина на душе.

Этой ночью Харальду снились те, кого он любил. Хельга, Ингрид, Олаф, малыш Строри. Все были живы, и пирату казалось дивным, что он так долго мнил их погибшими.

Обе женщины, любившая его и любимая им, в том сне приятельствовали, его первенец Олаф отнюдь не был нем, а вечно хворавший младший сын отличался завидным здоровьем.

Они обитали на Готланде большой дружной семьей, где всем хватало еды, тепла и веселья. Харальду так не хотелось покидать чудный мир грез, возвращаться на остров, населенный разбойничьим сбродом со всей Европы!

Но Хельга, властно положив ему руку на грудь, сказала, что его земной путь еще не закончен. Ощутив толчок, датчанин полетел куда-то прочь и вновь очнулся в своей наспех сколоченной, хибарке. Прекрасное видение растаяло, как утренний туман, и в душе датчанина воцарилась прежняя пустота.

В окошки из бычьего пузыря хмуро глядел заплаканный рассвет. Ночью прошел ливень, и, хотя ветер к утру разогнал тучи, на острове было сыро и неуютно. Горько усмехнувшись своим мыслям, Харальд встал и, накинув плащ, поспешил в трапезную.

Есть он любил в одиночестве, посему старался завтракать еще до того, как к месту кормежки сойдутся прочие островитяне. После поединка с метателем ножей никто больше не смел его задирать, но датчанину сие радости не прибавляло.

Прочавкав сапогами по свежей грязи, Харальд приблизился к трапезной и взялся за дверное кольцо, но его вдруг окликнул незнакомый голос. Обернувшись, датчанин встретился глазами с Ларсом.

— Не спится? — участливо вопросил его швед. — Как видишь, мне тоже!..

— Ветер переменился, — сухо произнес вместо приветствия бывший пират.

— Тебя удручает перемена ветра? — осведомился у Харальда его новый куратор.

На губах Ларса играла дружелюбная улыбка, но датчанин чуял его неискренность. За прожитые сорок лет он научился разбираться в людях и умел отличать истинные чувства от притворства.

Ледяной взгляд шведа, как и его рука, касающаяся крыжа меча, не обещали Харальду ничего хорошего.

— Почему удручает? — пожал плечами он. — Напротив, если и выходить в море, то нынче — самое время. Ветер с севера как раз пригонит корабли к польскому побережию.

— Как только мной будет получен наказ с большой земли, мы тут же выступим в поход, — развел руками Ларс.

— Коли так, жди наказа, — безразличным тоном ответил Харальд, — только ветер ждать не станет, он может перемениться вновь!

— Что это ты так переживаешь за ветер? — натянуто улыбнулся швед. — Как опытный мореход ты должен знать, что в это время года он только начинает дуть с севера и не меняет направление целый месяц!

— Как опытный мореход, я знаю, что ветер с севера в этих краях имеет свойство неожиданно стихать и уступать место ветрам с востока. И если сия перемена застанет кого-либо в море, ему сможет позавидовать лишь безумец.

Суда такого мореплавателя будут отнесены ветром к Норвегии, и дай бог, чтобы он их не бросил на подводные скалы! Не ищи, господин Ларс, в моих словах подвоха, я лишь радею о деле…

— Что ж, такое рвение тебе зачтется! — кивнул ему швед. — Но на сей раз твои опасения напрасны. Ты сам убедишься в том, когда минет означенный месяц. Но, хотя ветер в ближайшее время не изменит своего пути, для многих он станет ветром перемен!

* * *

Перемены! С недавних пор Харальд боялся этого слова. Всякий раз, когда оно входило в его жизнь, на голову датчанина обрушивались самые страшные неприятности и потери. Но семь лет назад, в далекое декабрьское утро, он все еще верил, что перемены могут быть к лучшему…

Несколько дней Магнуссен жил в томительном ожидании, что королевские сыщики выйдут на его след и явятся за ним в заведение Ингрид. Будь он один, датчанин нашел бы способ залечь на дно, но исчезнуть из Стокгольма сейчас значило навлечь беду на Ингрид и детей.

Харальду оставалось лишь надеяться, что судьба будет к нему милосердна. Но покоя в душе не было. По ночам он просыпался в тревоге всякий раз, когда стучали терзаемые бурей ставни или особо громко завывал в каминной трубе зимний вихрь. Однако со временем эти страхи стали отступать, заслоненные тяготами повседневных трудов.

Стокгольмская стража лютовала без малого неделю, пытаясь отыскать убийц Бродериксена, но ее усилия были тщетны. Ни многоопытные королевские сыщики, ни платные осведомители из горожан не смогли выйти на след троицы, столь дерзко напавшей на кортеж министра.

В поисках злодеев стражники по-прежнему шерстили притоны и злачные заведения и однажды ворвались в таверну к Ингрид, угрожая хозяйке расправой, если она прячет убийц.

Слуги закона прошли с обнаженными мечами по всем комнатам и кладовым таверны, обшарили чуланы, ледник и винный погреб.

Не найдя там злодеев, они ушли восвояси. Старший стражник, видимо, желая подсластить горечь неудачи, прихватил с собой бочонок крепкого пива.

Ингрид не протестовала. Главное, что стражи не тронули никого из завсегдатаев таверны и не увели с собой Харальда как подозреваемого в убийстве.

Чтобы уберечь любимого от застенков, она готова была пожертвовать куда большим, чем пивной бочонок, и радовалась, что ей так легко удалось откупиться от стражей порядка.

Удивительно, но Харальд не попал в число горемык, коим пришлось под пытками давать показания в городской тюрьме. Никому из стражи не могло прийти на ум, что скромный рубщик мяса и демон в маске, учинивший расправу над министром, — одно и то же лицо.

Он был тих и немногословен, избегал драк и поножовщины, то и дело вспыхивавших в этом бедном квартале, и мало походил на безжалостного убийцу. Даже шрамы, украшавшие лицо датчанина, не придавали его облику мужественности.

Всем, кто заговаривал с ним о его прошлом, Магнуссен говорил, что пострадал от готландских пиратов, у которых больше года пробыл в рабстве. Глядя в его глаза, где гнездилась боль, многие ему верили.

Спустя неделю волна полицейского произвола пошла на убыль. Стражники все реже останавливали Харальда для обыска по дороге на работу или по пути домой. Как бы ни было ужасно убийство, всколыхнувшее шведскую столицу, долго жить в трауре она не могла.

Тело Никеля после пышной панихиды упокоилось в фамильном склепе, а на его месте воссел новый министр. Сыщики все еще рыскали по городу в поисках убийц, но большинству горожан уже было ясно: стража лишь изображает служебное рвение, чтобы избежать нареканий сверху.

К тому же, у стокгольмцев появилась новая забота. Приближалось Рождество, и людям хотелось жить предвкушением радостных событий, а не прошлыми скорбями и треволнениями.

Готовился к Рождеству и Харальд. В канун праздника довольный его трудами хозяин бойни расщедрился, сполна заплатив ему, посему датчанин мог встретить Рождество во всеоружии. В сочельник он бродил по городскому рынку, скупая подарки и сладости для Ингрид и детей.

К деньгам, полученным от мясника, Харальд прибавил несколько тайлеров, доставшихся ему от тевтонца: в светлый праздник Христового Рождения ему не хотелось быть скрягой.

Светло и радостно встретил он с семейством Рождество. Они с Ингрид катались на санках, пили глинтвейн и немецкое пиво, забыв о возрасте, словно дети, бросались снежками. Судьба, редко добрая к датчанину, смилостившись на сей раз, подарила ему глоток счастья.

Ни о чем плохом думать не хотелось. От фон Велля пока не было вестей, и Харальд не тужил по сему поводу. В глубине его души теплилась надежда, что дела куратора решатся как-то сами собой, и он больше не потребует от Магнуссена услуг убийцы.

В Рождество людям всегда верится, что худшее в жизни осталось позади, а лучшее еще только начинается. Не был исключением в этом смысле и Харальд…

Беда пришла, как всегда, неожиданно. В один из студеных январских дней Харальд, захватив с собой старшего сына, отправился на рынок. Этот год изобиловал сельдью и треской, коей было так много, что она была по карману даже бедняку.

В заведении Ингрид рыбные блюда пользовались большим спросом, и Харальду часто приходилось пополнять ее запасы дарами моря.

С утра ничто не предвещало беды. Весело напевая, Ингрид стряпала обед для всей семьи. Взвалив на плечи большие корзины, Харальд и Олаф неспешно двинулись на рынок, куда рыбацкие гильдии привозили свой улов.

Побродив по рыбным рядам в поисках достойного товара, они вскоре набрели на крупную сельдь в лавке огненно-рыжего норвежца. Торг длился недолго, и вскоре отец с сыном, уже тащили на себе добычу, сгибаясь под тяжестью доверху груженых корзин.

Глядя, как справляется со своей ношей юный Олаф, датчанин невольно улыбнулся. Десятилетний мальчишка нес груз, требовавший немалых сил даже от взрослого мужчины, и в душе Харальда шевельнулась отеческая гордость.

«Добрый моряк из него выйдет, — подумалось, бывшему пирату, — или же лесоруб, если только в солдаты не подастся…»

Его мысль оборвал гулкий удар колокола на городской ратуше. Сей колокол звонил лишь в годину бедствий, созывая на площадь стокгольмский люд. В последний раз Харальд слышал его в день смерти Бродериксена.

Но тогда колокольный звон не вызвал отклика в зачерствевшей душе воина и убийцы. Теперь же датчанин невольно вздрогнул, услышав тревожные переливы городского вестника бед.

Чувство близкого несчастья кольнуло его сердце, словно граненое жало стилета. Он еще не знал, что произошло, но чуял: случилось непоправимое. Над городом черным столбом вился дым, в воздухе пахло гарью.

Мимо них дважды пробегали водоносы с ведрами на коромыслах. Не затихая, гудел колокол, в сторону, откуда поднимался дым, стекалились толпы любопытных.

Забыв о рыбе, Магнуссен поспешил вслед за ними. Судя по всему, в городе начался пожар, и случилось это поблизости от дома Ингрид.

Харальд бежал со всех ног, бесцеремонно расталкивая прохожих, продираясь сквозь толпы зевак, спешивших полюбоваться буйством пламени. До последней минуты он отгонял страшную мысль, что это может гореть дом Ингрид.

Но прорвавшись сквозь толпу, окружавшую площадь, он обмер, не веря своим глазам. Жилище его подруги, еще недавно такое чистое и приветливое, рушилось, объятое пламенем. Огненные щупальца пожара хищно извивались над кровлей, рвались в танце из распахнутых окон.

И среди сего трескучего, воющего на все лады огненного ада остались те, без кого Харальд не мыслил дальнейшей жизни: болезненный малыш Строри и женщина, которую он успел полюбить.

Разум подсказывал, что им уже не помочь, но сердце звало датчанина спасти любимых, и противиться его зову он был не в силах. С криком боли и отчаяния Магнуссен рванулся в объятые пламенем двери.

В доме он не успел сделать и пары шагов. Откуда-то сверху на него рухнула пылающая балка, ударив датчанина торцом в голову. Перед глазами Харальда вспыхнул ослепительный свет, в тысячи раз более яркий, чем пламя пожара.

Уже теряя сознание, он успел почувствовать, как его подхватили чьи-то руки.

«Господи, вручаю тебе душу мою! — промелькнули в мыслях слышанные им когда-то слова молитвы. — Укрепи меня и дай силы, ибо грешен я пред тобой!..»

Больше Харальд не успел ни о чем подумать. Его мозг затопила багровая тьма.

Глава 22

Отправляясь в Стокгольм, Ральф подозревал, что у Короля для него припасено особое задание, но он даже помыслить не мог, сколь важную миссию возложит на него Шведский Властитель.

С недавних пор Король Эрик завел моду принимать посланников по секретным делам в море, на своем флагманском корабле.

Это избавляло владыку шведов от необходимости вызывать лазутчиков в столицу, где они, так или иначе, могли быть опознаны иноземными шпионами или дипломатами, что для Короля значило одно и то, же.

Здесь, в море, молодого Государя окружали лишь люди, в чьей преданности он не сомневался. Столь же верно, служил хозяину и пушечный парусник, воплотивший в себе мощь и воинственность Шведской державы.

Когда шхуна Ральфа подходила к нему, паруса на корабле были свернуты, но и в таком виде королевский флагман поражал величием.

Казалось, его мачты достигают неба, а реи невероятной длины способны вместить десятки лучников абордажной команды. Еще более внушительно смотрелись жерла орудий, выглядывающие из окованных жестью портов.

Едва судно, везущее Ральфа на встречу с Государем, коснулось борта флагмана, сверху упал веревочный трап. Ухватившись за него, Ральф ловко поднялся на палубу, где его уже ждал начальник королевской стражи, многоопытный граф Пипер.

При виде его хмурого лица, рассеченного наискось длинным шрамом, молодой Бродериксен понял, что ему предстоит серьезный разговор с Владыкой. И он не ошибся.

Король Эрик встретил своего лазутчика в просторной кормовой каюте. Когда Ральф, в сопровождении Пипера, и двух латников охраны, вошел в покои монарха, тот стоял к нему спиной, любуясь в застекленнные окна кормы закатом.

Высокий и худой, со светлыми, рано поредевшими волосами, он отнюдь не производил впечатления грозного воителя, вознамерившегося поднять над всем побережием Балтики лазурно-золотой шведский флаг.

Задумчивое выражение лица, скорее, придавало ему сходство с алхимиком, вечно корпящим над своими колбами и ретортами. Но те, кому доводилось бывать на приеме у Шведского Короля, знали, что именно способности глубоко мыслить Эрик обязан своим успехам в дипломатии и войне.

— Государь, прибыл Бродериксен! — сообщил монарху граф Пипер.

Король неторопливо обернулся, и Ральф ощутил на себе его тяжелый, пристальный взор. Глубоко посаженные глаза Эрика, светлые, как оружейная сталь, ощупывали каждую черточку его лица, словно Король прикидывал, не ощибся ли он в выборе человека, коему собирался доверить столь важное дело.

— Бродериксен… — произнес он наконец, покачивая головой. — Что ж, рад тебя видеть!..

Сняв шляпу, Ральф встал перед Владыкой на колено, как велел придворный этикет.

— Поднимись… — устало поморщился Эрик. — Нам предстоит долгий разговор, и едва ли ты сможешь поддерживать его, стоя на коленях.

Ральф проворно встал с колена, продолжая, как того требовали правила, стоять, слегка наклонив голову.

— Ты, верно, был немало возмущен, получив наказ прибыть ко мне накануне вторжения в Литву?.. — улыбнулся Король.

Бродериксен хотел возразить монарху, но Эрик покачал в воздухе длинным пальцем, не давая ему раскрыть рта.

— Я тебя разумею, — продолжил свою мысль Король, — замысел высадки на польской земле был твоим детищем, и мне самому не хотелось отрывать тебя от него…

Однако после того, как ты собрал союзную нам рать, нашел лоцмана, способного провести корабли к побережию Литвы, завершить сие дело может и менее опытный человек, чем ты.

Тебе же я хочу поручить дело, с коим не справится никто другой…

Ральф обратился в слух, ловя каждое слово монарха.

— Ты всегда обладал даром свершать невозможное, — издалека начал шведский властитель. — Когда-то твой отец убедил меня в том, что Королевству не будет прока от союза с Тевтонским Братством.

Мне казалось, что никто не сможет доказать мне обратное…

Но появился ты и привел неоспоримые доводы в пользу нашей дружбы с Орденом. И ты оказался прав. Орден оказал нам немалую пользу, сыскав человека, готового стать нашим тараном в борьбе с Польшей…

Еще раньше ты свершил другое дело, казавшееся всем невозможным.

— Помнишь, Пипер, ваш спор с Бродериксеном о том, можно ли натравить на Унию повстанцев с Южной Руси, да еще вбить клин между ними и Москвой?

Судя по тому, как тяжело засопел начальник королевской стражи, он помнил.

— Ты тогда рек, что подобное свершить невозможно! — развел руками Король. — Бродериксен же твердил, что сможет осуществить сей замысел. И он вновь доказал всем, что невозможное возможно!

— Вы очень добры ко мне, Государь, — поклонился монарху в пояс Ральф.

— Бродериксену просто повезло, мой Король, — смущенно проворчал Пипер, — и то, что он унес ноги из славянского ада, — Господнее чудо!

— Пусть так! — холодно усмехнулся Эрик. — Однако не ко всем моим слугам Господь так милостив, как к нему!..

Посему, Ральф, ты еще раз отправишься в пасть к русскому зверю и докажешь нам всем, что для подданного Шведской Короны нет невозможного!

Глаза Короля загорелись яростным огнем, вспыхивающим в них всякий раз, когда шведский Властительи замышлял какое-либо важное дело.

— Дания нас предала! — с холодной насмешливостью продолжал Эрик. — Король Олаф решил, что ему выгоднее торговать с Московией, чем воевать с ней. Для заключения торгового союза с Русью он даже отправил ко двору Князя Ивана своего посла и родича, графа Розенкранца.

Мы же пошлем на Москву тебя, Ральф, но отнюдь не для подписания договоров! Когда-то наши предки завоевали сей край, принеся славянам Христову Веру и порядок. Однако злобные варвары изгнали своих благодетелей и утвердили на Руси собственную династию. Что ж, теперь пришло время потомкам Рорика вернуть утраченное достояние…

Северная Русь держится, как единое целое, лишь благодаря усилиям Великого Князя. Случись с ним несчастье, князья-соседи тут же начнут войну за отделение от Московской Державы.

Нам сие будет на руку. Славяне увязнут в междоусобной войне, и когда мы ступим на берег Балтики, никто не помешает нашему продвижению вглубь Русских земель…

— Под «несчастьем», мой Король, следует понимать смерть? — осмелился вопросить монарха Ральф.

— Ты всегда верно меня понимал! — Эрик улыбнулся, открыв на миг безупречные зубы, красота коих плохо сочеталась с его землисто-серым лицом и сутулой, узкой в плечах фигурой.

— Смерть лучшим образом устраняет препятствия с нашего пути, особенно если это смерть такого врага, как Великий Князь Московии! — с благоговением добавил, потирая шрам на щеке, Пипер.

— Я понял, Государь, мне предстоит убить Московского Князя, — Ральф поклонился Властителю, ощутив, сколь тяжкая ноша легла на его плечи. — Какой срок будет мне отпущен на исполнение сего дела?

— Чем скорее управишься, тем лучше, — пожал плечами Король, — в средствах я тебя не ограничиваю. Мой казначей выдаст тебе столько денег, сколько ты сочтешь нужным…

Помни, рыцарь, удача может вознести тебя к вершинам славы, промах же низвергнет в бездну небытия. До сих пор ты не давал повода для разочарования. Не подведи же меня и на сей раз!..

* * *

— Как мыслишь, справится ли Бродериксен с моим заданием? — полюбопытствовал Шведский Владыка у Пипера, когда они остались наедине.

— Трудно сказать, мой Король… — начальник охраны опасливо покосился на дверь. — Он ловок и хитер, как враг Рода Людского. Но я бы ему не доверял!

— Отчего же? — поднял на него любопытный взор Эрик. — Будь добр, объясни причину своего недоверия…

— Он — сын торгаша, а у таких людей нет чести! — ответствовал старый нобиль. — Если кто-нибудь заплатит ему больше Вашего Величества, он сразу же вас предаст!

— Увы, до сих пор меня предавали люди благородных кровей, — болезненно улыбнулся Эрик, — те, что в силу происхождения должны были обладать и достоинством, и честью. А вот сын торгаша как раз проявляет завидную верность моей Короне…

Скажи по правде, граф Пипер, ты недолюбливаешь Ральфа за то, что Небом ему дано больше, чем тебе?

— Чего больше, Государь? — лицо рыцаря вытянулось в недоуменной гримасе.

— Не притворяйся! — погрозил ему пальцем Король. — Ты прекрасно разумеешь, о чем я…

Сколькими языками ты владеешь, граф? Двумя? Тремя? А Ральф знает добрую дюжину языков и наречий! И большую их часть он выучил в самые краткие сроки!

Наша знать кичится древностью своих родов, обилием именитых предков, но заслуга большинства нобилей лишь в том, что они родились наследниками своих титулов!

Бродериксен же заслужил рыцарскую цепь неустанным трудом на благо Державы. Когда иные из вельмож отговаривали меня от моих замыслов якобы из-за их невыполнимости, Ральф искал способ исполнить мою волю!

И он проводил ее в жизнь, назло всем превратностям судьбы! Так не от того ли все придворные ненавидят Бродериксена, что завидуют ему?..

Пипер не нашелся с возражениями, и Эрик, устало вздохнув, опустился в резное кресло.

— Сказать по правде, я и сам, глядя на него, испытываю зависть, — произнес Король, немного помолчав. — Ральф — прекрасный юноша, одаренный, кроме талантов, еще и красотой…

У него гордая стать, густые волосы, ровные зубы. А как выгляжу я? Мне немногим больше лет, чем ему, однако на голове у меня вскоре не останется волос.

Из-за болей в спине и коленях я не могу долго ездить верхом, непринужденно танцевать на балах. А зубы…

Эрик сунул пальцы в рот и вынул оттуда два небольших предмета, еще недавно служивших ему улыбкой.

— Они вырезаны из слоновой кости, — горько усмехнулся монарх, чье лицо без зубов по-старчески сморщилось, — мои собственные зубы выпали, когда мне было всего пятнадцать лет.

Не дивно, что цинга настигает бедняка, но когда зубов лишается принц, не ведающий, что такое голод, поневоле задумаешься, отчего Небо послало ему такую судьбу!

— А ты что скажешь, граф? — вперил он взгляд в начальника стражи. — За что мне сии мытарства?

— Не могу знать, Государь, — угрюмо насупился Пипер, — святые отцы твердят, что Господь посылает нам испытания, чтобы укрепить наш дух…

— Святые отцы много чего говорят! — резко оборвал его Эрик. — Я же хочу получить ответ от самого Создателя!

— Возможно ли сие, мой Король? — с сомнением вздохнул старый рыцарь.

— Будем надеяться, что возможно, — Эрик вставил назад свои костяные зубы и вновь помолодел на десять лет.

— Помолись Господу за то, чтобы Ральфу все удалось, — с улыбкой произнес он, обращаясь к Пиперу, — и не выдавай никому моей тайны. Если двор узнает, что у Короля нет зубов, мне придется тебя казнить! Кстати, какая казнь тебе больше по вкусу?

Глава 23

Ральф не слышал разговора Властителя со своим начальником стражи, однако слова, произнесенные Королем, до того как Бродериксен покинул корабль, крепко запали ему в душу.

«Удача может вознести тебя к вершинам славы, промах же низвергнет в бездну небытия! — звучал в глубине его сознания леденящий голос монарха, — не подведи меня и на сей раз!»

Молодой швед и сам разумел, сколь опасное поручение дал ему Государь. Убить в одиночку Великого Князя было весьма нелегкой задачей. Московского правителя окружала бдительная стража, готовая искромсать всякого, кто решился бы поднять руку на ее господина.

Поимка живьем тоже не сулила Бродериксену добра. Московиты великодушно обходились с недругами, захваченными на поле битвы, но к лазутчикам и наемным убийцам они были беспощадны.

Схваченного на месте преступления татя могли разорвать надвое, привязав к согнутым березам, или же просто сварить живьем. Такой исход едва ли устраивал Бродериксена. Он стремился найти безопасный для себя способ убийства Владыки Московитов…

Не мудрствуя лукаво, Ральф прибегнул к старому трюку перевоплощения. Для этого ему на время пришлось надеть чужую личину.

Высадившись на берег в устье Печеры, он прибился к одному из северных племен, направляющихся на юг в поисках лучшей доли.

В совершенстве изъяснявшийся по-русски, Ральф быстро овладел и говором северян, принимавших его за псковича или новгородца.

Дойдя с ними до Подмосковья, он нанялся батрачить в одну из деревень, где как раз шла заготовка дров для столицы. Выносливый, приученный с детства к труду, швед пришелся по нраву местному старосте, с ходу оценившему проворство нового работника.

Видя его усердие, деревенский войт решил взять покладистого батрака на Москву, что оказалось для Бродериксена как нельзя более кстати. Но оказавшись на княжьем дворе, Ральф увидел, что подобраться к вождю Московии ему будет не просто.

Стражники, охранявшие покой Владыки, зорко следили за тем, чтобы никто из гостей не задерживался на его подворье и, уж тем более, не проносил в город оружия.

Ральф был готов к такому обороту дел и посему еще до отправки на Москву заказал у королевского мастера пищаль особого вида. Вначале он хотел воспользоваться для убийства Князя арбалетом, поразмыслив, предпочел ему огнестрельное оружие.

На то была веская причина. Даже в разобранном виде самострел невозможно спутать ни с чем иным. Пищаль же, главной деталью коей был ствол, легко замаскировать под шест или посох.

Бродериксен так и сделал. Откованный из лучшего булата, ствол ручницы помещался внутри деревянного чехла, глядя на который, едва ли кто-нибудь мог помыслить, что в нем спрятано оружие.

Концы ствола были надежно закрыты навинчивающимися крышками, внутри же его помещался граненый стилет, вылетавший наружу при резком взмахе посохом.

Свинцовые пули и порох к ним Ральф хранил в подкладке своего худого армяка, а приставное ложе, коему был придан вид рубанка, — в заплечной котомке вместе с едой и прочими пожитками.

На вопрос деревенского старосты, отчего батрак не расстается со своим посохом, Ральф ответил, что это семейная реликвия, не раз спасавшая его от разбойников. И, глядя на то, как лихо и умело вертит он в руках сие нехитрое орудие защиты, селяне охотно ему верили…

Однако у каждой медали есть оборотная сторона. Была она и у оружия, созданного для Бродериксена в королевской мастерской. Грохот выстрела и облачко дыма, следующее за ним, неминуемо выдали бы убийцу Великого Князя.

Это побуждало Ральфа к поиску укрытия, откуда бы он мог прицелиться во Владыку Московии и уйти незамеченным, застрелив, его. По пути на княжий двор швед озирался по сторонам, подыскивая такое строение и загодя обдумывая пути отхода.

Но ничего подходящего на глаза ему не попадалось. Не нашел он места для стрельбы и вблизи княжеских палат. Это и не дивно. Зодчие, возводившие покои Князя, сделали все, чтобы его двор был недосягаем для стрел и пуль.

Выезжая с подворья, Ральф столкнулся с бредущим навстречу казаком, бог весть как оказавшимся в столь далекой от роксоланских степей Москве. При виде шведа, правящего опустевшей телегой, его лицо исказилось яростью, глаза полыхнули злым, сумрачным огнем.

Сей волчий взгляд не мог не насторожить Бродериксена. Едва ли его причиной послужило то, что Ральф едва не сбил казака телегой.

Такой взор способна порождать лишь ненависть, долго томившаяся в истерзанном болью сердце. Откуда могло взяться сие выражение в глазах казака? Ральф мысленно оглянулся назад, пытаясь вызвать из памяти былое…

* * *

Король Эрик давно искал способ ослабить Польско-Литовскую Унию чужими руками. Проще всего это было сделать, подбив на бунт один из покоренных Польшей соседних народов.

Вначале он намеревался натравить на поляков прибалтийские племена аукшайтов и жмуди. Недавно присоединенные к Унии, они успели познать гнет панской власти, и посему Шведскому Владыке казалось возможным склонить их к восстанию.

Но вскоре, не без помощи Бродериксена, Эрик расстался с этой мечтой. Немногочисленные племена покоренной Балтии не могли бы выстоять в борьбе с сильной и хорошо обученной армией Королевства. Поляки бы просто оттеснили восставших в глухие леса, обрекая их на смерть от голода и болезней.

Нужно было найти другую силу, способную на равных противостоять польскому воинству и собственными силами кормить повстанческие отряды. Взгляд Эрика обратился к восточным пределам Унии, где обитали иные народы…

Жившие по соседству с Диким полем, они отличались вспыльчивым и свободолюбивым нравом. Поговаривали, что предками сих людей, именовавших себя казаками, были гунны, пришедшие из глубин Азии и смешавшиеся с местными славянскими племенами.

В память о прежней, кочевой жизни они сохранили обычай брить голову, оставляя лишь длинную прядь на макушке. Воевали тоже по-азиатски, предпочитая мечу кривую татарскую саблю, а европейской стратегии завоевания — тактику набегов и отступлений.

Подобно татарам, казаки в совершенстве владели стрельбой из лука, что давало им возможность наносить урон противнику, не приближаясь к нему. Но и в рукопашном бою им не было равных.

Те из иноземцев, кому удавалось побывать в казачьем крае, приносили на Запад рассказы об удивительном боевом танце степняков, сколь необычном по манере движения, столь же смертоносном для недруга.

Ряды казачества то и дело пополнялись беженцами с правого берега Днепра, искавшими спасения от гнета польской шляхты.

В большинстве своем это были мирные крестьяне, измученные тяжким трудом и поборами, однако казаки охотно принимали их в свое войско. Богатый хлебом край мог себе это позволить.

Прознав о существовании столь воинственного народа по соседству с Польшей, Шведский монарх загорелся желанием использовать его в войне против Ягеллонов.

Однако у казаков уже имелся союзник, чья поддержка придавала им силы и уверенность в себе. Этим союзником была Московия. Общая вера и схожесть речи помогали жителям Украйны, как именовали они свою землю, находить общий язык с северными соседями.

Желая добиться от казаков благорасположения, Москва тайно посылала им клинки и огнестрельное оружие. Но открыто поддерживать жителей Левобережья Московские Князья не спешили. Уния еще была сильна, и не в интересах Великого Княжества было с ней ссориться…

Задача, поставленная Шведским Королем перед высшими чинами его разведки, большинству из них казалась невыполнимой. Властитель хотел, чтобы один из его вассалов отправился на восточный польский рубеж, подвиг казачьих вождей на поход против Унии, а заодно рассорил их с Москвой.

Нобилям было невдомек, как можно сего достичь, и даже искушенный в делах разведки граф Пипер не верил, что кому-либо из его людей по силам исполнить монарший замысел.

Ральф единственный тогда не убоялся пойти против именитых сановников, вызвавшись осуществить задуманное Владыкой. Пытливый ум подсказал ему средство, способное направить казаков против Польши, а заодно очернить в их глазах Москву…

Со своим отрядом он отправился на границу Московии и Украйны, где стал выслеживать очередного посланника Москвы, везущего степнякам оружие.

Ему повезло встретить московский обоз с порохом и пищалями, направляющийся к одному из казачьих вождей по прозвищу Подкова. Услышав русскую речь Бродериксена, боярин, возглавлявший обоз, принял его за земляка и позволил шведу приблизиться к себе.

Доверчивость обошлась ему дорого. Поровнявшись с московитом, Ральф заколол его кинжалом, а шведские наемники довершили дело, перебив охрану обоза. Теперь у посланца Короны было все необходимое для успешного обмана «варваров».

Присвоив себе чужое имя и платье, Ральф явился к «Воеводе Богдану», как величали Подкову сами казаки, и предложил ему от имени Великого Московского Князя начать войну против Унии.

Богдан, получивший свое прозвище за способность разгибать подковы, был смельчаком, но рисковать попусту не любил. В то время ему казалось, что сил его войска недостаточно для битв, и он решил повременить с походом.

Однако обещания военной помощи Москвы, на кои не скупился швед, а равно доставленные им три воза с оружием сделали свое дело. Бродериксену удалось убедить казаков выступить на врага…

Вначале войску Подковы сопутствовала удача. Продвигаясь на запад, казаки сожгли с десяток поместий и, форсировав речку Волынь, осадили две польские крепости.

Здесь они столкнулись с первыми трудностями. Чтобы взять замки приступом, была необходима тяжелая артиллерия, у них же в наличии были лишь полевые орудия, стрелявшие небольшими ядрами да картечью.

Второй неприятностью стала недостача еды. По изначальным расчетам, взятой в поход провизии казакам должно было хватить на добрые два месяца. Но по пути в армию Подковы влилось несколько сотен крестьян, бежавших от угнетателей.

Это привело к тому, что запасы продовольствия быстро иссякли, и, хотя крепостной люд помогал, чем мог, своим освободителям, над казачьим войском нависла угроза голода.

В отличие от соратников Подковы, осажденные не испытывали недостатка ни в порохе, ни в еде. Укрывшись за неприступными стенами крепостей, они посмеивались над осаждающими и ждали подхода польских войск.

Немалый урон казакам наносили вражеские кулевринеры. Сквозь бойницы, прорезанные в толще крепостных стен, они зорко следили за казачьим станом, и, стоило какому-нибудь бедняку неосторожно выглянуть из-за редута, пущенная из ручницы пуля вдребезги разносила ему голову.

Подкова знал, что, если его воины не овладеют крепостями на западном берегу Волыни, им не закрепиться. Посему он велел начать строительство осадных машин.

Двух таранов, защищенных кровлей от стрел и пуль, должно было хватить для разрушения крепостных ворот, и часть казаков отправилась в ближайший лес за деревом.

Однако взять польские твердыни им так и не удалось. Едва стенобитные машины были готовы, на горизонте показалось вражье войско. Забыв о крепостях, Подкова стал спешно строить своих людей в боевые порядки.

Сплоченная и стойкая казацкая дружина выдержала натиск латной конницы, но в спину Вольным людям ударили, выйдя из ворот, гарнизоны крепостей.

Прорвавшись через их ряды, казачье войско устремилось к Волыни, где его ждали предусмотрительно оставленные Подковой лодки и плоты. К удивлению Бродериксена, переправа обошлась без больших потерь. Слаженности, с коей действовали степные варвары, могли позавидовать лучшие из армий Латинского Мира.

Но радоваться было рано. Польская рать шла по пятам отступающих казаков, коим не оставалось ничего иного, как отступать на север, где, по словам Бродериксена, их ждали союзные московские отряды.

Видя, что битвы не избежать, Подкова наказал Ральфу поторопить Владыку Московии с выступлением им навстречу.

Лазутчик не стал возражать. Напротив, он сразу же отправил якобы за помощью к Князю трех своих подручных. Это на время успокоило казацкого вожака и дало возможность шведу улизнуть ночью из его стана.

Дальше все шло, как того хотел Ральф. Не дождавшись помощи Москвы, рать Подковы была наголову разбита, сам «Воевода» пал в сражении, а немногие уцелевшие из его соратников прокляли в сердцах вероломство московитов.

Бродериксен мог гордиться своими трудами. В битвах с казачеством пало три отборных польских хоругви, кои могли бы пригодиться Унии в борьбе со шведами. Что до Вольных Людей, то они надолго потеряли доверие к недавнему союзнику.

О большем нельзя было даже мечтать, и Король Эрик достойно наградил верного слугу. Именно тогда на шею Ральфа легла рыцарская цепь, а на сапогах заблестели вожделенные золотые шпоры…

С той поры миновал год, и прошедшие события стали уже стираться в памяти Бродериксена, но встреча со степным варваром напомнила ему о былом.

Ральф не знал, кто сей роксоланин и что делает на Москве. Но его неприязненный взгляд вселил в сердце лазутчика тревогу. Швед не припоминал лица казака, зато варвар помнил его.

В ближайшее окружение Подковы житель степи не входил, иначе бы его черты врезались Бродериксену в память. Хотя, может быть, и не врезались бы. Все Вольные Люди, с их вислыми усами и прядями на бритых головах, казались ему тогда близнецами.

А вот варвар вполне мог узнать Ральфа, ведь тогда, в их лагере, он был единственным «московитом». Но почему тогда степняк не напал на него сразу?

Быть может, его смутила убогая одежонка шведа, несовместимая с былым боярским статусом? Или, не полагаясь на свои силы, дикарь решил сдать его страже?

Только что он ей предъявит? Свои воспоминания? Догадки? Едва ли кто-нибудь станет его слушать. Если Ральфа и схватят стражники, он сумеет быстро развеять их подозрения.

Рыцарь владел в совершенстве не одной лишь русской речью. Схватывая на лету чужой говор и манеры, он усвоил обычаи славян, мог по-православному перекреститься, произнести на их языке слова основных молитв. После того, как он исполнит сие, московиты поднимут степняка на смех.

Но на душе лазутчика было неспокойно. После встречи у княжьего двора с казаком его не покидало чувство опасности. На миг Бродериксену даже подумалось, что разумнее всего ему было бы покинуть город, пока роксоланин не переполошил стражу.

Однако в памяти шпиона тут же всплыли королевские слова о том, что промах низвергнет его в бездну небытия. И если от московитов он еще надеялся уйти, то от гнева Шведского монарха спасения не было. Ральф знал, как поступает Эрик с людьми, не оправдавшими его доверия. Одна мысль об этом вызывала у него дрожь…

Поборов страх, швед взял себя в руки. Воспоминание о разговоре с монархом придало ему сил и расставило в сознании все по местам. Он знал, что не отступит от задуманного.

Глава 24

— И где мы будем искать иноземного татя? — полюбопытствовал у Дмитрия Флориан. — Куда он мог направиться, выехав с княжеского двора?

— Дай подумать… — наморщил лоб Бутурлин. — Все зависит от того, с какой целью он прибыл на Москву. Если для того, чтобы шпионить, тать будет вынужден затаиться. А если кого-нибудь убить, тогда…

Дмитрий замер, не договорив. Пред ним встал вопрос о том, чья смерть на Москве могла понадобиться лазутчику. Наверняка он покушается на жизнь кого-нибудь из влиятельных лиц Московской державы.

А что, если чужеземец собирался лишить жизни самого Великого Князя? Обезглавить Московию в канун грядущей войны было бы весьма соблазнительно и для шведов, и для Османской Порты. И если шпион прибыл на Москву с целью убийства Ивана, он уже мог начать действовать.

Дмитрий не знал, сколько времени ему отпущено небом на поимку злокозненного татя. Посему он не мог терять ни минуты. Нужно было срочно поднять на ноги городскую стражу, запереть все выходы из Москвы.

— Беда пришла, боярин! — с ходу обратился он к Воротынскому, въезжая на двор Московского Владыки. — Великому Князю грозит смерть!

— О чем ты, Митя?! — глаза старшего боярина широко раскрылись от изумления. — Кто угрожает Государю?

— Иноземный тать, переодетый в возчика дров. Он только что был на сем подворье!

— В возчика, дров? — недоуменно переспросил его княжий домоуправитель. — Их тут много побывало… Каков он на вид?

— Молодой, жилистый, с козьей бородкой.

— Быть не может! — изумился боярин. — Да он по-русски изъясняется не хуже нас с тобой. Разве что говор у него Новгородский…

— Говорю тебе, враг это иноземный! Газда его опознал. Минувшим летом он приезжал к казакам. Подбивал их от имени Москвы выступить против Унии, а в решающий миг бросил…

Тогда он бойко молвил по-московски, ныне же на новгородскую речь перешел!..

— А твой приятель не мог обознаться?! — грозно сдвинул брови к переносице Воротынский. — Я подниму стражу, а окажется, что твой Газда, или как ты там его кличешь, принял за врага новгородца!

— Да чтоб меня гром побил, если это не тот самый тать, что обманул Подкову! — вспылил Газда. — Я сию рожу хорошо запомнил, давно ее искал, чтобы рассчитаться за грехи!

— Как бы там ни было, лучше перебдеть, чем недобдеть, — подытожил сказанное Бутурлин. — Боярин Михайло, вели страже запереть все городские ворота, а мы пойдем искать татя.

Еще нужно предупредить Великого Князя, чтобы он не выезжал со двора. Кто знает, что замыслил чужеземец…

— Не учи ученого! — возмущенно фыркнул Воротынский. — Сей же миг пошлю гонцов к привратной страже. Вот только удержать Государя дома мне не удастся.

В церкви он ныне, молится. Нужно поторопиться, дабы встретить Владыку на выходе из храма. С ним десяток конных дворян, но, боюсь, для защиты Князя сего будет мало. Как бы проворен ни был тать, едва ли он нападатет на Государя в одиночку. Наверняка у него есть пособники!

— Худо дело! — досадливо покачал головой Дмитрий. — Тем паче его нужно изловить!

Ты, Михайло, борони Князя, а мы прошерстим все закоулки, где мог схорониться враг. Газда видел его выезжающим с княжьего подворья. Куда возчики могли направиться, отгрузив дрова?

— В кабак, куда же еще! — хмыкнул старший боярин. — Я их за усердие медной мелочью наградил, так они, видно, подались ее пропивать!

— Куда подались, не ведаешь? — придвинулся к нему Бутурлин. — Вспомни, Михайло, может, они сказывали! В Москве кабаков пруд пруди, а у нас времени в обрез!

— Погоди, дай припомнить… — задумчиво нахмурился распорядитель Двора. — Сдается мне, староста возчиков что-то рек об Анфимьевне, у коей на Москве самая крепкая брага. Похоже, туда они и собирались!

Возьми-ка, Митя, десяток ратников и нагрянь к сей Анфимьевне. А я поскачу за Государем!..

Купчиху, содержавшую кабак и странноприимный двор, звали Натальей, но отчего-то добрая половина Москвы именовала ее по отчеству, Анфимьевной. Дочь известного в городе оружейника, Наталья была просватана за сына купца, поставлявшего к Княжьему двору пряности и сласти.

Их брачный союз не был долгим. Молодой супруг славился любовью к кулачным боям, из коих частенько выходил победителем. Но однажды счастье ему изменило. Очередной противник так глубоко рассадил ему голову, что муж Анфимьевны умер, не приходя в себя.

Братья покойного вскоре завладели его имуществом, но чтобы не оставить вдову без средств, отдали ей во владение кабак с пристроенным к нему гостиным двором.

Так они успокоили совесть и дали жене брата время подумать о своей дальнейшей судьбе. Братья мнили, что вдова не потянет в одиночку дело, доставшееся от мужа, и сама предложит им выкупить у себя оставшуюся часть мужнего имущества.

Но не тут-то было! Анфимьевна не только удержала на плаву свой корабль, но и дала форы прочим владельцам подобных заведений. Ее кабак славился лучшей на Москве брагой, вкусной и сытной едой, уважительным отношением к завсегдатаям и гостям столицы.

На странноприимном дворе останавливались заезжие купцы и крестьяне, поставлявшие провизию к столу Великого Князя. Немудрено, что возчики дров, снискавшие благодарность старшего боярина, тоже поспешили заночевать под сенью ее дома.

Бутурлин со товарищи застал их там за длинным столом, где деревенский патриарх и его односельчане попивали медовуху. Однако чужеземного лазутчика среди них не оказалось.

— Нам нужен ваш приятель с козьей бородой, — обратился к селянам Бутурлин. — Как его найти?

Успевшие набраться браги, возчики не горели желанием отвечать на вопросы боярина, и лишь недоуменно пожимали плечами. Но когда Газда потянул из ножен саблю, пьяная одурь сошла с их лиц, словно чья-то рука сдернула наводящее морок покрывало.

— Спрашиваю еще раз, — отчетливо произнес Дмитрий, — где ныне ваш земляк?

— Митька, что ли? — опасливо косясь на полуобнаженную саблю казака, произнес староста. — Помилуй, боярин, на что он тебе?..

— Митька? — опешил от неожиданности Бутурлин. — Он что, сам себя так именует? Не чаял я обрести тезку! Ладно! Куда он подался?

— Так он это… по делу вышел, — промямлил деревенский патриарх, — хозяйка кабака его покликала…

— По какому делу? — нависший над столом Газда полностью обнажил клинок.

— Да будь нам сие ведомо, разве бы мы от тебя утаили? — глаза старосты наполнились ужасом. — Не прогневайся, боярин, откуда нам знать, для чего он понадобился Анфимьевне.

Вроде как взялся ей рану лечить, а что меж ними на самом деле вышло, одному Господу ведомо! Ежели бы нам кто загодя сказал, что ты будешь искать Митьку, мы бы ни за что его не отпустили…

— Едва ли они скажут что-либо путное, — грустно усмехнулся, Флориан, да лазутчик и не посвящал бы сих бедняков в свои замыслы…

— Митька с хозяйкой в ее покоях на втором поверхе укрылись, — нежданно прорезался самый трезвый из возчиков, — похоже, у них там любовь…

В считанные мгновения Дмитрий и его спутники взбежали по бревенчатой лестнице на верхотуру дома Анфимьевны. Сбив мощным пинком внутренний дверной засов, боярин вломился в хозяйскую светлицу.

То, что они увидели, изумило всех. Дородная молодая женщина с распущенными рыжими волосами была привязана по рукам и ногам к столбу посередине светелки и громко мычала ртом, заткнутым обрывком одеяла.

Проведя саблей вдоль столба, Газда рассек веревки, коими была опутана Наталья, а Бутурлин избавил страдалицу от кляпа, вытолкнуть коий языком ей было не под силу.

Анфимьевна горько разрыдалась.

— Чего зря плакать? — попытался утешить ее Газда. — Для тебя все страшное уже позади!

— Горемычная я! — оглашала горницу всхлипываниями Наталья. — Надо же, так осрамиться! В очи нежно глядел, сладко молвил! И сам был такой пригожий!.. — последние слова женщины потонули в бурных рыданиях.

— Когда мы поднялись ко мне в светелку, он оглушил меня кулаком да к столбу привязал, — продолжала, придя в себя, вдова, — а сам в окошко вылез!

— Для чего ему было вылезать в окно? — недоуменно вопросил друзей Флориан.

Дмитрий перевел взгляд на распахнутый оконный проем, и страшная догадка пронзила его разум…

Во времена княжения Ивана Третьего большая часть московских построек все еще оставалась деревянной. Каменными были лишь крепостные стены города, здания церквей да палаты самого Московского Владыки.

Немудрено, что на Москве то и дело вспыхивали пожары. Чтобы как-то уберечь от них столицу, Великий Князь повелел выстроить в середке града звонницу, с вершины коей особо зоркие мужи могли бы наблюдая за городом, раcпознавать начало возгорания.

Усилиями Воротынского была даже создана команда добровольцев, денно и нощно бдевших на верхней площадке каланчи. Стоило дозорному увидать язык пламени, мелькнувший над крышами домов, или густой черный дым, он тут же поднимал трезвон, оповещая москвичей о пожаре.

Но у каждой медали есть две стороны. Стражи огня, или как их чаще именовали, пожарные, не всегда добросовестно исполняли свои обязанности. То и дело один из них тайно покидал место бдения и сбегал в кабак, откуда возвращался с брагой для своих товарищей.

Пьянство приводило к тому, что дозорным не удавалось своевременно заметить начало пожара и принять меры к его тушению. За что москвичи платили имуществом, а зачастую и жизнью.

Иван Третий не мог оставить безнаказанным подобное головотяпство. Замеченных в возлиянии «стражей» нещадно секли и даже прогоняли с Москвы. Но, вопреки сим суровым мерам, желающие бражничать на посту среди них не переводились.

Каждый мнил, что его не постигнет печальная участь предшественников, и он сумеет скрыть грех, от постороннего глаза. Видя сие, Великий Князь ужесточил кару за пьянство на службе, а заодно стал поощрять трезвенников медью.

Но ни страх смертной казни, ни денежные посулы не смогли заставить подданных Московского Владыки отказаться от старой привычки. Московиты попросту отказывались служить в «огневой страже», предпочитая вознаграждению и привилегиям право свободно употреблять хмельное зелье.

Видя, что такими мерами от гордского люда трезвости не добиться, Иван пошел на хитрость. Смертную казнь для нерадивых пожарников он отменил, сделав так, чтобы они просто не могли наведываться за выпивкой в кабак.

Для этого дверь в основании каланчи заложили камнем, а вместо нее пробили другую, на высоте второго поверха от земли. Очередная смена «огневых стражей» добиралась до нее при помощи длинной лестницы, кою приносила с собой.

Их же предшественники, отстоявшие в ночном дозоре, уходя, забирали лестницу, лишая сменщиков возможности отлучаться с места службы.

У подножия каланчи ютилась часть торговых рядов, несколько ремесленных мастерских и двухповерховый дом Анфимьевны, чье верхнее окошко располагалось как раз напротив двери в пожарную звонницу…

Едва увидев раскрытое окно в опочивальне Натальи и распахнутую дверь каланчи, Дмитрий уразумел замысел чужеземца. С высоты звонницы просматривались самые дальние закутки Москвы, не говоря о Княжеском дворе и подступах к нему.

Чтобы убить Великого Князя, лазутчику не нужно было лично встречаться с ним. Стоя на площадке каланчи, он мог издали прицелиться во Властителя из самострела или пищали.

Доски, переброшенные с подоконника на край дверного проема башни, не оставляли сомнений в том, что злодей туда уже пробрался. Чтобы добыть их, он разломал полати хозяйки дома, оставив Анфимьевну без места отдыха.

— Рассказать кому — не поверят!.. — ошарашенно покачал головой Флориан. — Надо же, сотворить из ложа перекидной мост!

— Не время нынче удивляться! — бросил ему Бутурлин. — Спешить надо. Упустим татя — быть беде!

Выбравшись из окошка на дощатый настил, Дмитрий с кошачьей ловкостью перебежал по нему на противоположную сторону прохода, отделявшего дом Натальи от каланчи. Газда и Флориан последовали за ним.

* * *

Небо явно благоволило Ральфу Бродериксену. Подъезжая к заведению Анфимьевны, он заметил возвышающуюся над городом бревенчатую башню. С ее верхней площадки княжий двор был виден, как на ладони.

Вогнать пулю в Великого Князя по возвращении с молебна отсюда было проще простого, и швед сам удивился тому, что лишь сейчас его глазам открылось столь удобное место для стрельбы.

Но чтобы проникнуть в звонницу, лазутчику пришлось бы подняться на верхний поверх дома, задние окна коего были обращены к дверце в стене каланчи.

В нижней части здания находился кабак, где как раз собирались бражничать возчики дров. Медной мелочи, пожалованной Воротынским, им должно было хватить на попойку. Но напиваться с мужиками не входило в замыслы шпиона.

Оказавшись в кабаке Анфимьевны, Ральф стал искать способ пробраться в верхние покои терема. И здесь ему помог случай. Когда его спутники расселись за столами постоялого двора, в трапезную вошла хозяйка заведения.

Анфимьевна принадлежала к той породе женщин, коих трудно не заметить в толпе. Круглолицая, с белой кожей и тугими огненно-рыжими косами, она являла собой образ московской красавицы, коий и много веков спустя вдохновлял живописцев да поэтов.

Вряд ли какой-нибудь заезжий чужеземец смог бы по достоинству оценить ее маленький вздернутый нос и широкие скулы. Но Московиты, привычные к подобным чертам, находили их привлекательными, серые же глаза с поволокой и белозубая улыбка вкупе с ямочками на щеках делали Анфимьевну вовсе неотразимой.

Едва она вошла в трапезную, возчики как один встали из-за стола, приветствуя хозяйку заведения. Корзины с провизией, кои несли за ней две сенные девушки, свидетельствовали о том, что госпожа вернулась с московских торговых рядов. Однако судя по выражению лица Натальи, покупки не принесли ей радости.

В глаза Бродериксену бросилась легкая хромота красавицы, видимо, служившая причиной ее недовольства. Не укрылась она и от прочих спутников шведа.

— Да ты никак хромаешь, Анфимьевна, — обратился к Наталье патриарх возчиков, — что с тобой приключилось? Ногу ушибла али подвернула?

— Да вот хотела новыми сапожками перед Москвой похвалиться, — улыбнулась, превозмогая боль, хозяйка харчевни, — только пока ходила по торговым рядам, ногу сбила в кровь…

— Ай-ай, как неладно! — удрученно покачал головой старик, — тебе, Анфимьевна, нужно к лекарю обратиться. Если ссадину от сапога вовремя не залечить, она может принести много бед…

— Хлопотно кликать лекаря, — поморщилась Наталья, — да и за труды он, чай, возьмет немало. Обойдусь и без снадобий, само заживет!

— К чему лекарь, когда я могу помочь? — неожиданно для всех вмешался в беседу Ральф.

— Ты?! — подняла на него изумленный взор красавица. — Дед, кто сей отрок?

— Митька это, — ответил за шведа деревенский патриарх, — работник мой новый, из новгородской земли к нам пожаловал…

— Митька? — переспросила, подняв бровь, Наталья. — И что же, твой работник знает толк во врачевании?

— Вывихи вправлять могу, порезы залечивать, — на сей раз не дал старосте раскрыть рта Бродериксен, — у меня и мазь для заживления ран имеется. Я ведь с севера родом, а там туманы да сырость. Всякая царапина за пару дней обращается в язву. Вот мы, северяне, и нашли снадобье против сей напасти…

— Что ж, коли ты и впрямь сумеешь мне помочь, я отблагодарю тебя, — кивнула Наталья, — ступай за мной!

Произнеся это, она направилась к лестнице, ведущей на второй поверх терема. Швед последовал за ней.

— Митька, ты хоть вещи свои оставь! — окликнул его староста, видя, что Бродериксен прихватил с собой посох и котомку. — Не пропадет твое добро, мы за ним приглядим!

— Не взыщите, братья, но я со своими пожитками не расстаюсь! — обернулся к возчикам с лестницы швед. — Сии предметы — все, что осталось от моего рода.

— Тогда ступай, — с важным видом отпустил его деревенский патриарх, — а ты, Анфимьевна, вели подать нам брагу да снедь в счет Митькиных услуг!

— Не беспокойся, велю! — ответила ему со второго поверха Наталья. — Только не раскатывай губу, дед. Едва ли услуга твоего батрака будет дорого стоить!..

Поднявшись на второй поверх, хозяйка дома впустила Бродериксена в свои покои. Здесь Ральф сразу же понял, что для него все складывается наилучшим образом. Окно в опочивальне трактирщицы располагалось как раз напротив двери, ведущей в пожарную башню.

— Ну, поглядим, какой ты знахарь! — усмехнулась Наталья, удобно усаживаясь на лавку. — Если и впрямь ведаешь целительство, обделенным не уйдешь…

Ральф взялся обеими руками за протянутую ему ногу красавицы и стащил с нее сапог. Шведа ждало приятное удивление. Он чаял увидеть грубую мозолистую лапу, его же взору предстала холеная, изящно очерченная ступня, способная украсить любую из европейских принцесс.

Ральф поймал себя на мысли, что невольно залюбовался ею.

— Что, оробел? — усмехнулась Анфимьевна, шевеля перед его лицом розовыми пальчиками ноги. — Никогда прежде женской стопы не видал?

— Такой не видал! — перевел дух Бродериксен. — Создавая тебя, хозяйка, Господь не поскупился на красоту!

— Лесть не избавит тебя от обещания оказать мне помощь, — она гордо вскинула голову, словно знатная дама, — поторопись, у меня еще много дел…

Швед без труда нашел источник ее боли: на нежном мизинце Натальи спелой виноградиной алел кровавый волдырь. Ральф проколол его шилом, и сукровица брызнула наружу, словно сок из раздавленной ягоды. Анфимьевна болезненно поморщилась.

— Не горюй, хозяйка! — ободрил ее швед. — Дай бог, чтобы в твоей жизни не случалось ничего хуже. А с сей бедой мы как-нибудь сладим!

Достав из котомки горшочек с мазью для заживления ран, Бродериксен сломал восковую печать и, взяв на палец толику его содержимого, бережно смазал снадобьем ранку. Затем, оторвав от чистого белого платка полоску ткани, обвязал им пострадавший мизинчик купчихи.

— Поносишь повязку пару дней, — произнес Ральф, — больше не понадобится. Для заживления раны сего срока должно хватить…

Знахарь исполнил свое обещание, но Наталья не спешила обуваться. Ее ступня все еще пребывала в руках целителя, и она надеялась, что тот не ограничится перевязыванием раны.

Не желая разочаровывать женщину, Бродериксен стал разминать ей свод стопы, пятку и пальцы, избегая трогать лишь раненый мизинец.

Наталья сладко застонала. С тех пор, как погиб ее муж, она ни разу не уединялась с другим мужчиной. Впрочем, покойный супруг тоже не баловал ее лаской. Суровому торговцу пряниками было невдомек, что кроме мужской силы его половине нужна еще и нежность.

С детства боявшаяся щекотки, Анфимьевна не выносила касаний к своим стопам, и когда муж ради забавы их скреб, с визгом поджимала ноги.

Но прикосновения северянина отнюдь не вызывали у Натальи желания вырваться из его рук. Напротив, они были ей приятны и желанны.

Женщиной овладела истома, к лицу подступил жар. Ей казалось, еще немного, и она, забыв обо всем, отдастся во власть мужчины, нежданно подарившего ей столько неги…

Однако Анфимьевна умела наступать на горло чувствам. Рассудок требовал от нее прервать наслаждение, прежде чем женское начало станет неподвластно разуму.

Поддавшись страсти, Наталья могла запросто заслужить клеймо развратной бабы, жить с коим в те времена было не только трудно, но и опасно.

Блудниц на Москве не жаловали, и ей сие было доподлинно известно. Она хорошо помнила, как год назад одну молодую вдову, уличенную в связях с заезжим барышником, горожане прилюдно облили дегтем и вываляли в перьях.

Но на этом страдания женщины не завершились. От нее отвернулась родня, а прежние подруги при встрече с ней шарахались от бедняжки, как от прокаженной.

Однако худшее ждало вдову впереди. Однажды ночью какие-то люди с замотанными тряпьем лицами ворвались в ее дом и изнасиловали несчастную жертву скопом.

Великий Князь велел найти и покарать насильников, но тех и след простыл. Злодеи скрылись от правосудия, а вконец затравленная вдова, не вынеся издевательств, наложила на себя руки. Такая будущность не прельщала Анфимьевну, побуждая ее действовать осторожно.

Понравившегося ей мужчину нужно было приблизить к себе, не вызвав на Москве сплетен и пересудов. Посему Наталья решила нанять его в помощники, а затем сделать управителем своего хозяйства.

Это бы дало ей возможность содержать любовника при дворе, не вызывая подозрений у соседей и завсегдатаев харчевни. Все остальное Наталья мнила делом времени. Тем более, что она давно уже нуждалась в помощнике, а новгородец казался ей толковым малым.

— У тебя чуткие пальцы, — произнесла Анфимьевна, неохотно забирая ступню из рук северянина, — ты и впрямь добрый знахарь. Зачем тебе батрачить в деревне? Ты со своими навыками мог бы устроиться и на Москве. Если хочешь, я пособлю тебе в сем деле…

— Когда живешь без любви, не все ли равно, где ночевать? — улыбнулся в ответ Бродериксен. — Сказать по правде, я бы мог остаться и на севере. Но с той поры, как неведомая хворь выкосила все мое семейство, мне стало тоскливо в родных краях. Я подался на юг, силясь залечить сердечные раны…

— Ты утратил семью? — в голосе Натальи прозвучало сочувствие. — Жену, ребенка?

— Двоих детей, — поправил ее Ральф, удивляясь собственной способности непринужденно лгать. — Впрочем, что я распинаюсь пред тобой? Тебе, верно, хватает и собственных горестей…

— А в деревне, где ныне проживаешь, не нашел зазнобы? — полюбопытствовала Анфимьевна.

— Нет, не нашел, — отрицательно помотал головой швед, — но я о том не жалею…

— Не жалеешь? Отчего? — удивленно воззрилась на него Наталья.

— Оттого, что встретил тебя, — поднял на нее бирюзовые глаза Ральф. — Сказать не ложно, я и помыслить не мог, что на свете есть подобные тебе женщины!

— Что же во мне такого особенного? — смущенно улыбнулась она. — Разве у вас, в Новгороде, нет красавиц?

— Красавиц там немало, — утвердительно кивнул лазутчик, — но таких, как ты, я не встречал. Когда я ловлю твой взор, мне чудится, что все вокруг меркнет и в свете нет ничего, кроме нас двоих…

Сердце Натальи дрогнуло. Здравый смысл, временно воцарившийся в ее сознании, вновь уступил место безрассудной страсти. От купеческого высокомерия не осталось и следа.

Влюбленная женщина, сидевшая напротив Бродериксена, была готова ради него на все.

— Я никуда тебя не отпущу, — произнесла она с нежностью и грустью в голосе. — Видно, Господу угодно, чтобы мы обрели друг друга…

Гулкий удар колокола, призывающий москвичей к полуденной молитве, прервал ее на полуслове.

— Что это? — полюбопытствовал швед.

— К обедне звонят, — томно ответила Наталья, — ныне Великий Князь как раз отправился на молебен. А почему ты спросил, разве в Новгороде не бьют в колокола?

— Отчего же, бьют, — поспешил уверить ее Ральф, — только по-другому. У нас и молятся не так, как на Москве. На колени в церквах не падают, да и крест кладут двумя перстами, а не тремя.

— Дивно… — задумчиво покачала головой Анфимьевна. — Сколько народов на земле, столько и обычаев…

Но мне бы хотелось услышать от тебя иное. Если останешься со мной, в обиде не будешь. Ты залечил мне рану на ноге, я исцелю от боли твое сердце. Что молвишь на это?

— Что тут можно молвить? — пожал плечами Бродериксен. — Я уже решил…

Все, что он делал до сих пор, служило одной цели: ему нужно было проникнуть в верхние покои терема и дождаться поры, пока в церквях не начнется полуденный молебен.

Долгим он не был, и у шведа оставалось совсем немного времени, чтобы пробраться в звонницу, зарядить пищаль и встретить свинцом возвращающегося с обедни Московского Владыку.

Не будь Ральф готов с ходу исполнить свою миссию, он без колебаний принял бы предложение кабатчицы и пожил у нее неделю-другую, выискивая способ подобраться к облюбованной им жертве.

Однако сейчас ему не было нужды пользоваться гостеприимством Анфимьевны. Обстоятельства складывались для шведского лазутчика боле чем удачно, и доверившаяся ему женщина стала для Ральфа помехой в исполнении его замысла.

— Какое же решение ты принял? — вопросила его Наталья, посчитав молчание шведа проявлением нерешительности.

Ответом ей послужил крепкий удар в голову.

Глава 25

— Ну вот, дитя, твоя мечта сбылась, — с покровительственной улыбкой произнесла за ужином Королева, — готовься в дорогу! Завтра поутру ты отправишься в милый твоему сердцу Самбор, где пробудешь до конца лета. Тебе и впрямь стоит отвлечься от Краковской суеты и интриг…

Сердце Эвы радостно затрепетало при сем известии, и она едва не захлопала в ладоши. Но, боясь спугнуть удачу, княжна избежала бурного проявления чувств, почтительно поклонилась Владычице и скромно поблагодарила ее за доброту.

Возвратясь в свои покои, она стала готовиться к отъезду. Приставленные к ней горничная и служанка Дорота принялись собирать в дорогу вещи юной госпожи. Эвелине самой не верилось, что вскоре она вырвется из сумеречной духоты Краковского Замка.

Единственное, о чем она жалела, так это о расставании с Эльжбетой, единственной подругой, коей она могла доверить свои помыслы и чувства.

— Покидаешь меня, — грустно вымолвила Королевна, заставшая Эвелину за сборами в путешествие. — Мне тебя в Кракове будет недоставать…

— Я же ненадолго! — подняла на нее умоляющий взгляд Эва. — Ты ведь знаешь, как важно для меня оказаться в Самборе. Там будет Флориан, а ему часто приходится ездить на Москву. Может, он принесет весть от Дмитрия!

— Ладно уж, ступай! — улыбнулась ей подруга. — Кому, как не мне, разуметь твои переживания!

Девушки обнялись, в глазах у обеих стояли слезы.

— Знаешь, как бы мне хотелось отправиться в Самбор вместе с тобой? — вздохнула Эльжбета. — Но матушка меня не отпустит.

— Принцесса, как воин в дозоре, не должна покидать свой пост! — отчеканила она, подражая интонациям голоса своей царственной матери.

— А я верю, что когда-нибудь мы с тобой обязательно побываем в Самборе! — ободрила ее Эвелина. — Твое заточение тоже не вечно!

— Мне остается на сие лишь надеяться, — печально вздохнула Эльжбета, — но раз уж ты направляешься в Самбор, я тебе дам одно поручение. Когда встретишься с Флорианом, передай ему от меня…

Она на мгновение умолкла, зардевшись краской смущения, — …пожелание успехов в службе. Сказывают, что на ливонской границе ныне неспокойно. Так вот, я желаю, чтобы ему не грозила опасность. Он такой милый юноша!..

— Хочешь сказать, что неровно дышишь к Флориану? — глаза Эвы широко раскрылись в радостном изумлении. — Я же говорила, что любовь вспыхнет в твоем сердце!

— Скажешь тоже! — стыдливо опустила взор принцесса. — Просто он храбр и честен, это видно по его взору…

Так ты передашь ему мои пожелания?

— Ну, конечно же, передам! — обняла подругу княжна. — Воображаю, как он будет удивлен и счастлив!

— Я тебя люблю! — нежно прошептала, прижимаясь к ней щекой, Эльжбета. — Пусть тебя, Эва, встретят в Самборе лишь радостные вести!

* * *

— Завтра княжна Корибут отправляется в Самбор, — произнесла Королева, обращаясь к Канцлеру Сапеге, — скажи, пан Лев, какие меры ты принял, чтобы оградить ее от опасностей в пути?

— Не беспокойтесь, моя Госпожа, я не поскупился на охрану, — с почтительным поклоном ответствовал старик, — княжну будет сопровождать конный отряд стражи, набранный из самых испытанных людей.

— И кто возглавит сей отряд? — полюбопытствовала Владычица.

— Есть у меня на примете один достойный рыцарь, — хитро усмехнулся придворный, — Ольгерд из Мазовии…

— Тот, что спас княжну на охоте от вепря? — бросила на него удивленный взор Ядвига.

— Он самый, — кивнул Владычице Сапега. — Согласитесь, Государыня, трудно найти при дворе мужа, более достойного сей миссии, чем он.

— Да, но ведь шляхтич еще не оправился от ран! — усомнилась в выборе старого дипломата Королева.

— Благодаря усилиям лекарей пан Ольгерд идет на поправку. Главное, что мы можем быть целиком уверенными в его преданности княжне.

Человек, бросившийся ради нее на клыки зверя, не испугается опасности и не поддастся на денежные посулы тех, кто заинтересован в исчезновении дочери Корибута…

— Иначе говоря, не предаст Эву, — закончила за него фразу Ядвига. — Что ж, пан Лев, может быть, ты и прав!

— Как и большинство людей, я не огражден от ошибок, моя Госпожа, — пожал плечами седой шляхтич, — однако на сей раз я не ошибся в выборе. Ольгерд достойно выдержал испытание на верность.

— Дай Бог, чтобы ему не пришлось вновь его проходить… — грустно вздохнула Королева.

* * *

Убедившись в том, что пажи не зря потратили время, оттачивая его меч, княжич Радзивил спрятал клинок в ножны.

— Собираешься в путь, сынок? — вопросил его отец, решивший навестить своего наследника перед отъездом.

— Уже собрался, батюшка, — ответствовал молодой нобиль. — Время отдыха пролетело незаметно, дни же на королевской службе ползут медленно, словно улитка…

Впрочем, вскоре они убыстрят ход. История Унии подходит к концу. Наступает время рождения новой державы, и нашему роду в сем деле уготовлена особая миссия!

— Так-то оно так… — покачал головой старый Князь. — Но мне все одно тревожно на сердце. Порой оно пылает, словно уголь в печи, принося мне страдания. Да и может ли быть по-иному?

Мой единственный сын ввязался в опасное дело, и одному Господу ведомо, чем оно завершится…

— Не стоит переживать понапрасну, отец! — улыбнулся старику княжич. — Я знаю, чем рискую, и верю в свой успех. Посему не подрывайте здоровье напрасными волнениями.

И мой вам совет: уезжайте скорее из Кракова. Когда Ягеллоны узнают, что я вступил с ними в войну, их гнев обратится против вас.

— В ближайшие дни я не смогу покинуть Краков, — тяжело вздохнул Магнат, — мне еще нужно отчитаться перед Королевичем о поставках войску пороха и фуража. Если я нынче исчезну из замка, это насторожит его и Ядвигу…

— Тогда отчитайтесь перед ними как можно скорее. Мой перстень уже в пути. Гонец доставит его в Ливонию самое большее через неделю. Не думаю, что война начнется сразу же после этого, но вам все же стоит поторопиться.

Лишь стены фамильного замка смогут защитить вас от мести рода Ягеллы…

Я же должен вернуться к своему войску. Если мы хотим обрести власть над Литвой, нужно крепко держать в руках властные нити…

— Что ж, прощай, сынок! — вздохнул старик, обнимая своего первенца. — Не знаю, суждено ли нам встретиться еще…

— Ну вот, опять хандрите, отец! — обнял его княжич. — Верьте мне, мы с вами еще не раз встретимся, и вы посмеетесь над своими страхами!

* * *

Проводив отца до дверей, молодой господин велел пажу седлать коня. В Кракове у него оставалось незавершенное дело, и он спешил закончить его до отъезда.

Выезжая из замка, Радзивил взял с собой ловчего сокола, будто собирался охотиться на куропаток. Но помышлял он не об охоте. В душе его созрел один весьма дерзкий замысел, и шляхтичу подумалось, что пришло время его осуществить…

Забравшись в чащобу, Владислав прокричал совой. В ответ на его призыв из зарослей дрока навстречу выехал всадник в темном плаще.

Из-под надвинутого на лоб капюшона настороженно взирали черные глаза. Горбоносое худое лицо с вислыми усами казалось безжизненной восковой маской.

— Что угодно, хозяин? — сипло произнес он, поклонившись княжичу в седле.

— Поутру наследница Корибута покинет Краковский замок, — ответил Радзивил, — путь ее лежит на север, в Самборскую крепость. Так вот, Ловчий, у меня к тебе есть поручение. Княжна не должна добраться до Самбора!..

Глава 26

К великому сожалению Харальда, его новый куратор оказался прав. Ветер не менял направления вот уже неделю, а это значило, что в любой миг с Большой Земли мог прийти наказ о выходе в море.

Но устроители похода отчего-то медлили, и это внушало датчанину надежду на их отказ от столь дорогой и опасной затеи.

Отчасти его догадку подтверждало поведение Ларса. Швед ходил мрачнее тучи. Ему все труднее было поддерживаить порядок среди свезенных на остров головорезов, в отсутствии настоящего дела развлекавшихся пьянством и поножовщиной.

За прошедшие три недели с полдюжины наемников удобрили собой скупую на урожай островную почву. И это было лишь начало. Ларс знал: если в ближайшее время сию орду не переправить через море, на острове вспыхнет бунт.

Харальд же возлагал на возмущение татей большие надежды. Когда начнется большая заваруха и оголодавшие висельники ринутся на людей шведа, он покинет остров на рыбацком челне.

Пару таких суденышек Ларс держал на побережии для связи с Большой Землей или бегства, если что-то в его миссии пойдет не так. Задача Харальда заключалась в том, чтобы опередить врага и первым добраться до спасительной лодки.

Но планам его не суждено было сбыться. В одно сырое ветреное утро к острову подошел небольшой парусник, когда-то доставивший датчанина на Голый Остров.

При виде его сердце бывшего пирата болезненно сжалось, словно его стиснули железными щипцами. Чутье, редко когда обманывавшее Харальда, подсказывало, что на сей раз ему не отвертеться от участия в чужой войне…

В верности своей догадки он убедился, когда его вызвал к себе Ларс. Швед сиял, словно новый серебряный тайлер, и это подтверждало худшие опасения морехода.

— Ну, вот и пришел твой заветный час, — с улыбкой обратился он к Магнусену, — гонец принес весть, кою мы все так ждали! На днях за нами придут шведские корабли, так что готовься выступить в поход. Или ты не рад известию?

— Я возрадуюсь, когда поход удачно завершится… — ответил Харальд, стараясь не выдавать голосом свои истиные чувства.

— Недурная отговорка! — причмокнул языком швед. — Впрочем, я не удивлен. Люди, подобные тебе, служат лишь собственным интересам и не радуются успехам других!

Но в каждом деле можно найти светлые стороны. Разве тебе не в радость после стольких лет сухопутной жизни вновь выйти на морские просторы, вспомнить свое боевое прошлое?

— По правде сказать, я все эти годы пытался его забыть, — криво усмехнулся датчанин, — но раз уж пришло время воспоминаний, стоит вспоминать все!

* * *

На самом деле Харальд никогда не забывал своей прошедшей жизни и хранил в памяти даже те события, мысли о которых причиняли ему боль. Навсегда осталось с ним и воспоминание о том страшном дне, когда он потерял Ингрид и Строри…

Очнулся он в тесной, полутемной комнатенке, на ложе из звериных шкур. В то, что он жив, верилось с трудом. Свет проникал в помещение сквозь узкую, проделанную под потолком, бойницу.

Где-то поблизости гулко капала вода, тянуло холодом и сыростью. Голова и руки датчанина были перевязаны какой-то ветхой тканью, пропитанной маслянистой, дурно пахнущей жидкостью.

Он застонал, вспомнив все случившееся с ним прежде, чем его поглотила тьма. Попытался встать, но не смог. Левая половина тела больше не повиновалась ему. От ярости и отчаяния Харальду хотелось кричать, но из уст его вылетал лишь сдавленный хрип.

Откликаясь на него, из полумрака вынырнуло чье-то лицо, бледное и озабоченное. Это было лицо его старшего сына. Олафу тоже досталось от пожара. Кисть его левой руки была перевязана бинтами, на щеке багровел свежий ожог.

Видя, что отец пришел в себя, мальчик встал и куда-то вышел. Вернулся он в сопровождении сухонького старичка, несущего на подносе кувшин с питьем и какие-то мази. Судя по просторной темной одежде и шапке особого фасона, старичок был лекарем.

Он смазал ожоги Харальда маслянистой мазью, присыпал рану на голове каким-то порошком и велел ему выпить содержимое кувшина. От питья шел резкий, дурманящий запах, но Харальд, превозмогая отвращение, сделал пару глотков.

В голове датчанина зашумело, перед глазами поплыли цветные круги, но боль, нещадно сверлившая тело, куда-то унеслась. Одновременно с этим к Магнуссену вернулась речь.

Он спросил у лекаря, отчего ему неподвластна левая часть тела. Старик ответил, что это следствие удара по голове и что современная медицина еще не научилась бороться с подобным недугом.

Все в руках Божьих. Если Господу будет угодно, он возвратит Харальду подвижность, если нет — придется доживать век калекой.

Услышав это, Харальд заскрипел зубами от бессильной ярости. Если он не обретет прежнюю ловкость и силу, тевтонец расправится с ним, не раздумывая. Куратор ценил в слугах лишь способность убивать, а именно ее датчанин утратил вместе с подвижностью.

Но он по-прежнему оставался посвященным в дела тевтонца и в случае, если бы его захватила стража, мог рассказать ей о происках фон Велля. Ясно, как божий день, что Командор захочет избавиться от столь опасного свидетеля.

Неужели конец? Харальд внутренне напрягся, пытаясь заставить двигаться левую руку. Ему удалось слегка согнуть ее в локте и пошевелить пальцами. Но в следующий миг силы покинули датчанина, и рука беспомощно упала долу.

Он вздрогнул, услышав в отдалении знакомый лязг шпор. Дубовая дверь в комнату отворилась, и на пороге возник тевтонец.

— Как ты себя чувствуешь? — вместо приветствия спросил он с порога. — Лекарь доложил мне, что у тебя онемела левая сторона…

— Уже доложил! — горько усмехнулся Харальд. — Юркий старикашка!

— Он и должен докладывать мне о твоем состоянии, в этом состоит его работа. Но ты не ответил на мой вопрос, датчанин!

— О том, как я себя чувствую? — переспросил его Магнуссен. — А как может себя ощущать человек в моем положении? В полжизни, говоря кратко! Меня слушается лишь половина тела!

— Другая тебе полностью неподвластна?

Харальд понимал, сколь важно для него не разочаровать в себе тевтонца. Нечеловеческим усилием он приподнял левую руку и сжал ее в кулак.

— Я думал, будет хуже, — холодно усмехнулся фон Велль. — Не знаю, сможешь ли ты исцелиться в полной мере, но попытайся хотя бы вернуть способность к хождению. Надеюсь, ты разумеешь, что это в твоих интересах.

Датчанин молча кивнул. Он получил передышку, но не мог знать, сколь долгой она будет. Тевтонец развернулся в дверях, собираясь уходить.

— Погоди, — окликнул его Харальд, — я хотел спросить…

— О твоей женщине и младшем сыне? — равнодушно произнес фон Велль. — Не вижу в том нужды. Ты и сам должен понимать, что выжить в таком пожаре невозможно!

— Я не верю, что пожар вспыхнул сам по себе… Его наверняка подстроили. Ты знаешь, чьих рук это дело?

— Похоже, тебя выследили родственники тех подмастерий, коих ты порешил месяц назад. Видно, доказать твою вину в суде они бы не смогли, вот и решили отомстить тебе по-иному.

Твоя жизнь по-прежнему в опасности. Пока ты здесь, тебе нечего бояться, но за пределами этих стен ты не проживешь и дня. Благодари Бога за то, что он проявил к тебе милость, а заодно и сына, вытащившего тебя из горящего дома…

Ныне тобой должна владеть одна забота: ты должен встать на ноги. Мой лекарь сделает для этого все возможное, остальное зависит от тебя!

Весь последующий месяц Харальд употребил на то, чтобы вернуть себе утраченную подвижность. То, что рука и нога хоть как-то повиновались ему, внушало датчанину надежду на исцеление, и он упражнял их, как мог.

Поднимал рукой мелкие предметы, до которых мог дотянуться, сгибал и разгибал ногу, неповоротливую и тяжелую, как бревно. Время от времени к нему наведывался старый лекарь. Он втирал в левую сторону тела пострадавшего какие-то мази, давал пить настой из целебных трав, маслянистый и горький на вкус.

Трудно сказать, что больше помогало Магнуссену, — изнурительные упражнения или снадобья старика, но уже к концу первой недели лечения он смог подниматься на ноги, а к концу второй — ковылять с костылем по приютившей его каморке.

Олаф старательно помогал отцу: приносил ему пищу, растирал непослушные руку и ногу, поддерживал родителя, не давая упасть, когда тот заново осваивал науку хождения. К концу третьей недели Харальд уже мог сносно передвигаться сам, хотя до полного исцеления было далеко…

Изредка к нему наведывался фон Велль. Без участия и сострадания в голосе расспрашивал он подопечного о его успехах, требовал показать достижения последних дней.

Датчанин сжимал и разжимал кисть, хромал, налегая на костыль, по каморке. Он всеми силами старался убедить своего куратора, что идет на поправку.

Однако тевтонца его свершения, похоже, не удовлетворяли. Глядя на неловкую походку Магнуссена, фон Велль хмуро покачивал головой и уходил, не проронив ни слова. О делах с Харальдом они больше не толковали.

Но однажды все изменилось. В самом конце месяца, выделенного датчанину на исцеление, тевтонец вновь явился к нему в подвал на окраине Стокгольма. Увидев его, Харальд понял: пришло время решающего разговора.

Похоже, куратор собирался в путь. Об этом свидетельствовали его неброский дорожный наряд и кожаная сумка на поясе, в коей знатные люди хранили во время путешествий ценные вещи. У левого бедра тевтонца покачивался неизменный длинный меч.

В том, что сей разговор может стать в его жизни последним, датчанин осознал, встретившись с ним взглядом. Рыцарь смотрел на подопечного так, словно прикидывал, правильно ли поступил, сохранив ему жизнь. Магнуссен почуял: сейчас решится его судьба.

— Я покидаю Стокгольм, — холодно проронил тевтонец, — неотложные дела заставляют меня вернуться в Пруссию…

Харальд молчал, ожидая, что последует дальше.

— А ты как собираешься жить? — ледяные глаза Командора вперились в датчанина немигающим взглядом, от которого ему стало не по себе.

— О чем ты? — Харальд сделал вид, что не понимает, куда клонит слуга Ордена.

Забота фон Велля о его здоровье не могла обмануть Магнуссена, хорошо изучившего нрав своего куратора. Он знал, что если не восстановит в ближайшее время былую ловкость, немец его убьет.

Харальд заранее подготовился к такому исходу дел. Вчера среди грязной соломы, сваленной в углу каморки, он нашел гвоздь длиной в ладонь. Если Командор потянется к мечу, он метнет гвоздь во врага, как это делали Гмуры.

— Тебе был отпущен месяц на выздоровление, — равнодушно продолжал тевтонец, — если бы тебе это не удалось, я вынужден был бы тебя убить…

Ты смог отчасти вернуть утерянное, но то, что я вижу, меня не удовлетворяет. Ты хромаешь, левая рука тебя почти не слушается. Я не знаю, как скоро к тебе вернется былая ловкость и вернется ли она вообще…

— И что ты решил? — вопросил его Харальд, поудобнее перехватывая в пальцах гвоздь.

— Если бы я собирался тебя убить, то не стал бы тратить лишних слов. Я буду и дальше использовать твои умения во благо Ордена, но только по-другому.

— Это как же? — искренне удивился датчанин.

— Способность убивать ты утратил, но другой навык остался с тобой. Помнится, ты говорил, что владеешь языком славян, знаешь их обычаи.

— И как сие может помочь делу Ордена?

— Если отправишься со мной, вскоре узнаешь. Если нет, тогда не обессудь! В любом случае, здесь тебя ждет смерть — не от петли, так от голода. Ты ведь более не способен прокормить себя и сына. Я же не могу оставлять в Стокгольме свидетеля своих дел…

Рука Харальда напряглась в рукаве, готовая к броску.

— Отправившись со мной, ты ничего, не потеряешь, — продолжал увещевать его тевтонец, — твоя подруга и младший сын мертвы, а других близких людей у тебя здесь нет.

Так воспользуйся этой свободой, чтобы обеспечить грядущее себе и уцелевшему сыну. К тому же, если ты не пойдешь со мной, мне придется убить вас обоих…

Ненависть жарким пламенем вспыхнула в сердце Магнуссена, но в тот же миг он понял, что не сможет причинить вреда Командору. Зачарованный его змеиным взглядом и монотонным голосом, Харальд не заметил, как тот положил руку на крыж меча.

Собственная же кисть датчанина нежданно онемела и вышла из повиновения. Он вздрогнул, когда гвоздь, выскользнув из непослушных пальцев, со звоном упал на пол.

— Неужели так трудно выбрать между жизнью и смертью? — словно издалека донесся насмешливый голос тевтонца.

— Что ж, я готов идти с тобой… — хрипло произнес Харальд, не веря, что это говорит он сам. — Раз уж ты купил мою душу, бери заодно и плоть!

— Хороший выбор! — рассмеялся тевтонец. — Вели своему мальчишке собирать пожитки. В гавани нас ждет корабль!

В небольшом зальце, служившем фон Веллю трапезной, их встретили братья Гмуры. Похоже, они знали, что хозяин собирается покинуть Стокгольм, и пришли за расчетом.

— Вы очень вовремя, — сходу обратился к ним куратор Харальда, — я как раз собирался отблагодарить вас за труды.

Отвязав от пояса увесистый кошель, он бросил его братьям. Гмур, стоявший к нему ближе, протянул руку за обещанной наградой, и Магнуссен судорожно вздохнул в ожидании того, что неизбежно должно было произойти.

Меч Командора вылетел из ножен с быстротой молнии, и Гмур, получив удар в сердце, безмолвно распластался на пожухлой соломе.

Его брат с ревом отскочил назад, выхватывая из-за пояса метательный гвоздь, и на какой-то миг датчанину поверилось, что Гмур опередит тевтонца. Но он обманулся.

Рыцарь сделал глубокий выпад, не давая жертве уйти на безопасное расстояние. Узкий меч отрывисто свистнул в воздухе, и Гмур повалился возле брата, клокоча разрубленным горлом.

Подняв с пола острием клинка оброненный кошель, фон Велль перебросил его Харальду.

— Это тебе вместо денег, расплавившихся в сгоревшем доме, — произнес он, стряхивая с оружия кровь, — бери, не стесняйся…

И не поднимай с пола старые гвозди, — он кивнул в сторону мертвых Гмуров, — видишь, к чему это приводит!

Глава 27

Ральф Бродериксен не ошибся в рассчетах. С колокольной площадки каланчи московские посады просматривались на добрую версту, но лучше всего была видна улица, ведущая от главного столичного собора ко двору Великого Князя.

Оглянувшись на пройденный путь, швед убедился в том, что исполнил все безупречно. Едва ли на Москве могла найтись живая душа, ведающая о его замыслах.

В огромной столице северных славян никому на ум не могло придти, что над Владыкой Московии нависла смертельная угроза. Казак, узнавший Ральфа на улице, не ведал, куда он направлялся.

Возчики, не без помощи коих швед очутился здесь, уже упились брагой, и им не было дела до отлучившегося из харчевни батрака…

Без особых усилий Ральф расправился с дозорными, встретившими его на горже каланчи. Когда он поднялся на площадку, там шумно играли в кости два дюжих московита.

Узрев чужака, они бросили игру и двинулись ему навстречу, грозно засучивая рукава. Не раздумывая, Ральф взмахнул посохом, проломив ближнему к нему бородачу висок.

Его молодой безбородый товарищ ринулся к колоколам, чтобы поднять трезвон, но Бродериксен его опередил. Посох в руках Ральфа описал широкую дугу, и вылетевший из ствола стилет пригвоздил пожарного к столбу звонницы.

Больше у шведа не осталось врагов, способных помешать его миссии. Правда, в горнице постоялого двора все еще томилась в путах оглушенная и связанная Анфимьевна, но едва ли ей удалось бы освободиься без посторонней помощи.

Вначале Бродериксен хотел свернуть ей шею, но в последний миг передумал. В газах Натальи было столько искренной страсти, что душа лазутчика дрогнула, и он не решился отнять у вдовы жизнь…

…В считанные минуты Ральф вынул из котомки ложе для пищали, выстроганное в виде рубанка, и приделал его к заключенному в посох стволу. Затем, разорвав подкладку своего армяка, добыл оттуда кожаный кисет с порохом и мешочек, полный свинцовых пуль.

Он отвинтил задний колпачок на стволе, загнал туда пулю и насыпал в зарядную камеру порох. Бродериксен сам додумался до заряжания пищали с казеной части. Это позволяло обходиться без длинного шомпола, неизбежного при забиваннии заряда в ствол с дульной стороны.

Завершив свои труды, Ральф перевел дух. Он успел подготовить оружие к стрельбе, и теперь ему оставалось лишь завершить начатое дело.

Плывущий над Москвой колокольный звон резко оборвался, свидетельствуя об окончании молебна. Это значило, что Владыка Московии с минуты на минуту должен был ступить на дорогу, где его поджидал швед.

Холодным взором затаившийся убийца следил за приближением своей жертвы. Великий Князь неторопливо шествовал верхом по улице, сопровождаемый конной свитой.

Воины его отряда озирались по сторонам, вероятно, выискивая в толпе заговорщиков, и Ральф, хорошо сознававший слабость подобных мер защиты, насмешливо скривил губы.

Главное направление, откуда правителю Московии могла грозить опасность, было открыто для стрельбы, а значит, потуги свиты уберечь Государя не стоили ломаного гроша.

Но расслабляться Бродериксен не спешил. Судьба предоставляла ему лишь одну попытку убить Князя, промах же для Ральфа был равносилен крушению его надежд.

Посему он не спешил с выстрелом, ожидая, когда облюбованная им цель приблизится на расстояние, с коего невозможно будет промахнуться. В точности боя своего оружия швед не сомневался.

Хитроумное устройство для воспламенения пороха позволяло ему стрелять, не отрывая взор от мишени. Вращающийся на оси рычажок с зажимом для тлеющего фитиля подносился к затравке легким нажатием пальца.

Сей изобретенный Бродериксеном механизм был предметом его гордости. Удивительно простой и надежный, он легко разбирался на части и мог быть спрятан среди других мелких вещей. Ральф мнил, что его изобретение ждет великое будущее.

Прежние неуклюжие пищали, воспламеняющиеся от лучины, уходили в небытие, уступая место более легкому, удобному в пользовании оружию. Но и оно было далеко от совершенства.

Необходимость вручную подносить фитиль к затравке вынуждала кулевринера отвлекался от цели, что пагубно сказывалось на меткости выстрела. И созданное талантом шведа приспособление могло существенно исправить сей недостаток огнестрельного оружия…

Но Ральф думал не только об убийстве Великого Князя. Устраняя его, он должен был сохранить собственную жизнь и посему продумывал пути побега из Москвы с той же тщательностью, что и план покушения на жизнь Московского Владыки.

Времени, чтобы уйти с места событий, у него было в обрез. Конечно же, он мог вернуться назад через заведение Анфимьевны, но это несло с собой риск быть схваченным рыскающими повсюду стражниками.

Ральф представил, какой шум поднимется в городе после устранения Московского правителя. В поисках убийц стража перевернет все вверх дном, в первую очередь обрушившись с подозрениями на пришлый люд и гостей столицы.

Ему следовало покинуть Москву, прежде чем опомнятся потрясенные смертью Властителя воины его свиты. И тут судьба вновь указала шведу верный путь решения сей головоломки…

К одной из стен каланчи примыкал конный дворик, где возчики дров оставили на ночь свои возы и телеги. Но не они одни собирались гостить сей ночью на Москве. Перегнувшись через ограждение горжи, Ральф увидел длинный обоз с сеном, въезжающий на подворье Анфимьевны.

Для одного воза не нашлось места в общем ряду, и возница, не мудрствуя лукаво, отогнал его вглубь двора, под самую стену пожарной каланчи. При виде огромной копны сена, выросшей у подножья его обители, швед вознес Небу благодарственную молитву.

Он знал, что делать, если московская стража перекроет ему обратный путь…

* * *

…Желанная мишень неторопливо приближалась к месту засады. Рослый княжеский жеребец шел гордой поступью, неся Владыку Московии навстречу его смерти. Бродериксен уже мог рассмотреть черты лица Князя, его расшитый золотом наряд.

Уложив ствол пищали на край ограждения, он прицелился в свою жертву. Вначале швед намеривался пробить пулей сердце Властителя, но когда тот подъехал ближе, изменил замысел.

Попасть в грудь было проще, чем в голову, но под кафтаном вождя московитов мог быть поддет панцирь, лицо же было явно не защищено.

Приникнув щекой к ложу пищали, Ральф навел ствол меж глаз Великого Князя. Указательный палец привычно лег на рычажок, подносящий к пороховой затравке фитиль…

Но замыслам лазутчика не суждено было осуществиться. В миг, когда Бродериксен собирался стрелять, за спиной у него загремели шаги. Вздрогнув от неожиданности, швед обернулся на звук.

Прежде чем он успел что-либо сообразить, из люка в полу горжи на площадку высыпали вооруженные люди. Одним из них был тот самый казак, коего Ральф встретил намедни, выезжая с княжьего двора. Другой, совсем юный, одетый по-польски, походил на мелкопоместного шляхтича Унии.

Но в глаза Бродериксену бросился противник, первым ворвавшийся на горжу каланчи, — крепко сбитый московит с короткой бородой и широко расставленными серыми глазами.

При виде его в памяти шведа промелькнул рассказ Зигфрида об убийце непобедимого фон Велля — боярине Бутурлине.

Прежде Ральф с ним не сталкивался и даже с чужих слов не ведал, как выглядит боярин. Но, встретив взгляд московита, он понял: перед ним никто иной, как Бутурлин.

Времени обдумывать дальнейшие действия у Бродериксена не оставалось. Каждое упущенное мгновение могло стоить ему жизни, тем паче, что в руках троицы блестели обнаженные клинки.

Забыв о своей мишени, швед развернул к врагам пищаль и выпустил пулю навстречу Бутурлину. Чуя, что с троими противниками ему не справиться, он решил убить самого опасного из них.

Но московит, не уступавший ему в быстроте, успел пригнуться, и свинцовый орех пролетел над его головой, расколов надвое балку парапета.

С яростным криком казак выхватил из-за пояса сарацинский ятаган и метнул его в шведа. Бродериксен уклонился от броска, и кривой нож казака с хрустом вошел у самого его уха в один из столбов, несущих навес горжи.

Осознав свою неудачу, Ральф обратился в бегство. Метнувшись к краю площадки, он перепрыгнул парапет и камнем полетел вниз. Подобный поступок мог показаться безумием, но, перегнувшись через ограждение, Дмитрий и его спутники увидели, что шведом руководил трезвый расчет.

У подножия башни стоял воз, груженый сеном. Благополучно приземлившись на него, лазутчик скатился вниз и что есть духу припустил к воротам.

Не раздумывая, Бутурлин и Газда последовали за врагом, мгновение спустя их догнал Флориан. Но на сей раз удача изменила побратимам. У коновязи, при входе в конный двор, ждала хозяина чья-то лошадь. Подбежав к ней, швед обрубил ножом поводья, коими она была привязана к столбу, вскочил в седло и птицей вылеиел за ворота.

— Стой, вражина! — в отчаянии закричал Газда, выхватывая из ножен саблю. — Порешу нечисть!!!

Но было уже поздно. Тать скрылся вдалеке.

Глава 28

Эвелина не знала, радоваться ей или горевать. С одной стороны, девушка была признательна человеку, спасшему ей жизнь, с другой стороны — в молодом рыцаре ее что-то настораживало и смущало.

Причина ее стеснения крылась не в речах или манерах провожатого. Ольгерд вел себя безупречно. Как и пологалось шляхтичу, он был учтив и предупредителен, не докучал княжне излишней словоохотливостью или слишком пристальным взором.

Но во всем его облике присутствовало нечто, заставлявшее дочь Корибута стыдливо опускать глаза. Еще во время их последней встречи, когда Эва навещала раненого спасителя в лазарете, ей показалось, что Ольгерд смотрит на нее с каким-то особым чувством.

Подобный взгляд не мог быть знаком уважения к титулу княжны или заслугам перед Державой ее отца. Присутствующие в нем радость и грусть свидетельствовали о том, что рыцарь поражен недугом любви.

Осознавая себя причиной столь тяжкой хвори, Эвелина чувствовала в душе некую скованность. Будь ее сердце свободно, она, возможно, ответила бы взаимностью на чувства своего паладина.

Но в девичьем сердце жил Бутурлин, и Эва не могла пустить в него другого. Она сознавала, что причиняет тем боль Ольгерду, но ничего не могла с собой поделать.

Добрую треть пути до ближайшего селения они проехали в задумчивой тишине. Чувствуя, что поступает невежливо, княжна первая осмелилась разорвать молчание.

— Как вы чувствуете себя, рыцарь? — обратилась она к Ольгерду с вопросом. — Вас не тревожат раны?

— Отнюдь, вельможная панна, — учтиво поклонился ей в седле Ольгерд, — ваши молитвы и бальзам меня исцелили. Прошу, не тревожьтесь о моем самочувствии. Я рад, что именно мне выпало сопровождать вас в сей поездке!

Сказано это было вполне искренне и даже с улыбкой, но Эвелину не мог обмануть бодрый тон провожатого. По его бледности и проступавшей на лбу испарине было видно, что хворь еще не отпустила шляхтича из своих объятий.

— Жаркий день нынче выдался, — произнес Ольгерд, пытаясь отвлечь княжну от своего недомогания, — еще не наступил полдень, а солнце уже так жжет!

— Самое время передохнуть! — подняла на него глаза Эвелина. — Может быть, вы, шляхтич, и не устали, но я уже изрядно утомлена дорогой!

На самом деле она не чувствовала усталости, но девушке не хотелось причинять страдания спасшему ее человеку. Ольгерд нуждался в отдыхе, однако не позволил бы себе сойти с коня без воли на то княжны.

— Как вам будет угодно, вельможная панна! — кивнул он своей подопечной. — Я велю жолнежам найти подходящее место для отдыха!

Местность, по которой пролегал их путь, не изобиловала удобными для привала лужайками. С обеих сторон дорогу обступал сосновый бор, с полдеском из колючих кустов можжевельника.

Чтобы не поранить лошадей об острые шипы, отряд из дюжины всадников держался середины тракта, проложенного в чащобе несколькими поколениями воинов, купцов и лесорубов.

Над их головами рыжими тенями проносились белки, прыгавшие с дерева на дерево в поиске добычи, вдали слышались дробные трели дятлов. Лес жил своей жизнью и отнюдь не стремился дать приют чужакам, беспардонно вторгшимся в его пределы.

Но судьба путникам все же улыбнулась. Проехав еще полверсты, они завидели блеск озера, мерцавшего в просветы между стволов деревьев. К нему вела и тропа, отделявшаяся от главной дороги…

Старики, помнившие языческие предания, сказывали, что некогда здесь кипела битва меж древними богами и пришедшей с востока ордой демонов. Когда у хранителей мира иссякли запасы молниий и града, коими они крушили демонические полчища, громовержец Перун решил воспользоваться дарами земли.

Могучими руками он отрывал от скал обломки и швырял их во врага, сотнями давя исчадий тьмы. Видимо, одна такая глыба, упав с небес, оставила в земле рытвину размером с турнирное поле.

Со временем подземные источники и дожди наполнили ее водой, превратив рану земли в небольшое чистое озеро. По воле богов или же по какой-то другой причине, вода в нем никогда не зацветала и оставалась прохладной самым жарким летом.

К нему, с легкой руки княжны, повернули коней утомленные жаждой путники. Неглубокая котловина, на дне коей мерцало бликами озерцо, охотно дала им приют.

Место для отдыха было и впрямь удобное. От воды тянуло живительной прохладой, а обступавшие ее деревья отбрасывали на берег густую тень, прегражая путь жгучим лучам солнца.

Пока воины отряда разбивали лагерь, Эвелина решила прогуляться к воде. От легкого ветерка по ее поверхности пробегала рябь, и крохотные волны с игривым шелестом накатывались на песок, словно приглашая княжну окунуться в озерную купель.

При других обстоятельствах Эва, неплохо умевшая плавать, так бы и поступила. Но окруженная десятком мужчин, она не могла позволить себе это невинное удовольствие.

Княжна ограничилась тем, что слегка приподняла подол платья и, сбросив башмачки, по щиколотку вошла в прохладную воду озерца. Однако долго наслаждаться прикосновениями волн к ногам девушке не пришлось. Вскоре к ней подошел Ольгерд.

— Стоит ли рисковать, вельможная панна? — обратился рыцарь к Эве с почтительным поклоном. — Не зная дна, вы можете пораниться…

Или простыть, — закончил он, выдержав укоризненный взгляд княжны, — лесные озера хранят холод даже в июльский зной…

Грустно вздохнув, Эвелина вышла из воды и, обувшись, направилась к месту привала. Воины, сопровождающие ее в поездке, уже успели соорудить походный навес, под которым княжну ждали вино и снедь из дорожных запасов.

Не любившая кареты и конные портшезы, Эва предпочитала путешествовать налегке, верхом, но сие не значило, что принимать пищу и ночевать ей предстояло на голой земле.

Кроме разборного навеса, становившегося в непогоду шатром, княжну сопровождали в пути кожаные подушки, складное ложе и маленький походный столик, уставленный ныне яствами.

Ольгерд помог ей занять за столом место на собранном из двух подушек пуфе, сам же устроился напротив, готовый исполнить всякое повеление госпожи.

Дорогу с Эвой делили ее служанка Дорота и горничная, жмудинка Олдона, чьими обязанностями было прислуживать панне в дороге. Но Ольгерд предпочел сам налить в кубок княжны вина из походного меха.

Поблагодарив его, девушка отпила глоток кисловатого напитка на основе перебродившей смородины. Не столь пряный и хмельной, как дорогие вина, он хорошо утолял жажду и не давал своему потребителю излишне пьянеть.

Вино убрало напряжение из ее души, но полностью расслабиться княжна все же не смогла. Присутствие Ольгерда по-прежнему ее смущало. Это не укрылось от внимания шляхтича.

— Вельможная панна, поверьте, мне меньше всего хотелось доставить вам неудобство, — вымолвил он извиняющимся тоном, — я вижу, мое общество вас тяготит. Но все же прошу потерпеть его до Самбора. Клянусь, на всем протяжении пути я не сделаю ничего, что бы вас огорчило…

Щеки Эвы запылали от смущения, и она стыдливо опустила взор. Девушке самой не хотелось обижать холодностью человека, спасшего ей жизнь. Но как объяснить спасителю, что сердце ее несвободно и пылает страстью к другому?

— Вы неверно меня поняли, рыцарь… — выдавила она из себя, преодолевая робость. — Я испытываю к вам самые добрые чувства…

Княжна оглянулась, пытаясь убедиться в том, что стоящие поодаль служанки и воины отряда не слышат ее слов. — Я боюсь сама причинить вам боль…

— Вы? Боль? — поднял на нее изумленные глаза шляхтич. — Возможно ли такое?

— Я должна вам многое объяснить… — не найдя в душе сил с ходу рассказать Ольгерду, о любви к Бутурлину, Эвелина решила начать издалека. — В детстве у меня был друг. Самый добрый и чуткий, какого можно представить… Он свято хранил мои тайны, утешал меня в часы скорби, хотел всегда быть рядом…

Тогда еще я не знала любви, и его чувства казались мне лишь детской привязанностью. А он хранил их в сердце, терпеливо ожидая, когда во мне вспыхнет ответная страсть…

Потом я встретила другого человека и поняла, что значит любить. Он спас мою жизнь и честь, отплатил убийцам за смерть отца. Но любовь к нему я ощутила раньше. Еще по дороге из Московии на Литву, где свел нас Господь, ко мне пришло чувство, в коем я так долго боялась себе сознаться…

А мой друг детства по-прежнему любит меня, даже не помышляя о других девицах. Вот и сейчас я еду в Самбор, чтобы увидеть его, хотя знаю, что наша причинит ему боль.

Но иного выхода у меня нет. Он единственный, кто может принести весть о близком мне человеке. Я надеюсь, он поймет и простит мои чувства к другому…

Не гневайтесь, пан Ольгерд, но когда вы смотрите на меня, у вас в глазах те же нежность и грусть, что у моего друга. И так же, как в случае с ним, я не смогу ответить вам взаимностью…

Эвелина умолкла, окончательно смутившись. Молчал и Ольгерд, погруженный в раздумья о превратностях любви.

— Когда я впервые увидел вас при дворе, мне почудилоь, что ангел небесный спустился на грешную землю… — произнес он наконец. — Столь дивной была ваша чистота среди придворных сплетен и жеманства. Вас нельзя было не полюбить…

— Благодарю вас, вы очень добры ко мне… — вновь смутилась Эвелина.

— Скажите, панна, тот, кого вы любите, знает о ваших чувствах к нему? — осмелился шляхтич задать вопрос княжне.

— Знает и любит меня в ответ, — грустно улыбнулась Эва. — От него давно нет вестей, но сердце мне подсказывает, что он жив. Видно что-то мешает ему известить меня о своих делах. Он достойный человек и, зная, что я жду его, никогда бы не стал испытывать мое терпение…

— Охотно вам верю, — кивнул головой рыцарь, — недостойного человека вы просто не смогли бы полюбить! Но почему у вас не выходит свидеться с ним?

— Потому что он — вассал Великого Московского Князя, — вздохнула Эвелина. — И Государь, и Государыня против нашего союза. Они прилагают все усилия, чтобы разлучить меня с Дмитрием.

Я испросила у Королевы разрешения побывать в Самборе, надеясь, что проживающий в крепости мой друг Флориан знает о его судьбе. По долгу службы он часто ездит на Москву. Может, ему удастся разузнать правду о моем любимом?..

Если бы Государыня знала, с какой целью я направляюсь в Самбор, она бы меня ни за что туда не отпустила. Так что, вольно или невольно, вы теперь посвящены, в мою тайну!

— Что ж, вельможная панна, я разумею вас, — понимающе кивнул девушке Ольгерд, — и обещаю хранить поведанную вами тайну, как хранил бы ее ваш друг!

Пусть вас не смущают мои чувства. Впредь я не дам повода упрекнуть меня в бестактном упоминании о них. Господь посылает мне разные испытания. Что ж! Теперь среди них будет испытание неразделенным чувством…

— О каких испытаниях вы говорите? — полюбопытствовала Эвелина.

— Они преследуют меня давно… — по лицу шляхтича пробежала улыбка, в коей насмешливость странно переплеталась с болью. — Но я не ропщу. Каждый из нас выбирает собственный путь и отвечает за свои грехи!

— За какой же грех вы платите? — не смогла удержаться от вопроса княжна. — Я редко встречала людей, обладающих вашей способностью к состраданию. Чем вы могли прогневить Господа?

— Поверьте, я тоже не безгрешен. Спаситель как-то сказал, что человек, взирающий на женщину с вожделением, в мыслях уже был с ней. Иначе говоря, согрешил в глазах Божьих…

И я поддался греху, но помышляя не о любви. Мне было суждено родиться младшим сыном, а это значило, что титул отца и его земли должен был унаследовать мой старший брат.

Все, что мне оставалось, — это идти в услужение к какому-нибудь магнату и до конца дней прозябать в оруженосцах. Но еще хуже было другое.

Брат, коему и так несказанно повезло, с детства издевался над моей будущностью, не упуская случая сравнить меня с холопом или собакой, приносящей в зубах хозяйские сапоги.

Я бросался в драку, но получал отпор и уходил ни с чем, отплевываясь кровью. Правда, когда я вырос, спеси у братца поубавилось, тем паче, что в воинских искусствах я не только догнал его, но и порядком обошел.

Однако это ничего не меняло. Ему светили рыцарская цепь и шпоры, меня же ждала роль вечного слуги, подъедающего с чужого стола объедки. От такой участи многие мои сверстники, младшие сыновья мелкой шляхты, уходят в леса, чтобы разбойничать на большой дороге.

Но я бы не смог мстить миру за его несправедливость, творя зло собственными руками. Мне было проще смириться с незавидным положением сокольничьего или оруженосца…

Я бы покинул отцовский замок, не наломав дров, но мой брат опять все испортил. Накануне его посвящения в рыцари он вновь стал глумиться надо мной, на сей раз сравнивая меня с золотарем.

В тот миг я не сдержал ярости и, бросившись на грубияна, сшиб его с ног. Я уже хотел обрушить кулак на самодовольную рожу негодяя, но что-то помешало мне исполнить свой приговор.

Сколь отвратителен ни был мне брат, родственное чувство не умерло в моей душе окончательно, и рука опустилась, так и не нанеся удара.

Воспользовавшись сей заминкой, слуги ринулись на меня вшестером и оттащили от брата. Другой на его месте оценил бы мой добрый жест, но человек, коему выпало родиться предо мной, был не таков…

С брезгливой ухмылкой он назвал меня ничтожеством, не способным на мужской поступок. Эти слова стали последней каплей, переполнившей мою чашу терпения.

В сердцах я проклял его, пожелав своему мучителю упасть с коня и сломать шею. Едва ли я мог помыслить, что мое проклятие сбудется…

Но случилось то, что случилось. Спустя пару дней братец отправился на охоту, конь под ним споткнулся, и он, полетев кубарем, насмерть разбил голову.

В тот же день для меня все чудесным образом переменилось. Став законным наследником своего рода, я обрел не только рыцарское звание и фамильные земли, но также место моего брата в войске и при дворе.

Однако память о том, какой ценой досталось мне все это, отравляла мою радость. К тому же, я не мог понять, кто исполнил проклятие: сжалившийся надо мной Господь или тот, кто раздает титулы и земли, чтобы потом завладеть человеческой душой.

Ни один священник из тех, к кому я обращался за разъяснениями, не смог ответить на сей вопрос. И тогда я решил: если Господу было угодно возвести меня в рыцарское достоинство, я сделаю все, чтобы не разочаровать его в себе.

Если же золотые цепь и шпоры мне подсунул Враг Рода Людского с тем, чтобы поработить мою душу, я не поддамся на его соблазн.

Не стану таким, как мой брат, как все те, в чьих сердцах нет сострадания к ближнему, обделенному судьбой…

— Вам, верно, нелегко живется с такой ношей в сердце… — печально произнесла Эвелина, коей душа ее спутника открылась с нежданной стороны.

— Нелегко? — переспросил ее Ольгерд. — Да нет, моя госпожа, мне на свою судьбу грех жаловаться! Помните, когда мы проезжали одну деревеньку, навстречу нам из кустов выполз безногий калека?

Вот уж кому и впрямь нелегко живется! В сравнении с его муками мои страдания — слезы ребенка, не получившего от родителей на праздник сахарный леденец!

— Именно потому вы дали несчасному серебряную монету? — спросила шляхтича Эвелина.

— Так же, как и вы! — улыбнулся он в ответ. — Вам тоже не чуждо милосердие. Но, боюсь, подобными мерами не сможем изменить к лучшему свет.

Тому бедняку не хватит надолго поданной нами милостыни, даже если у него не отнимут ее другие бродяги. Нет, нужно свершить что-нибудь истинно важное, чтобы в мире стало меньше горя и слез…

— Что же, например? — с интересом взглянула на него Эвелина.

— Для начала собрать всех, кто мыслит так же, как я, и объединить их в общину, где каждый получит равные с другими права и свободы. Где сильный не будет угнетать слабого, а созданные трудом блага послужат всеобщему счастью и любви!

— И вы верите, что это возможно?

— Господь Иисус завещал своей пастве так жить. Он считал сие возможным. Кто я такой, чтобы сомневаться в его словах?

— И кем вы видите себя в общине равных возможностей, крестьянином или лесорубом? — с души Эвы спала пелена отчуждения, и она вдруг ощутила легкость в сердце. — Мне это, правда, любопытно!

— Крестьянина из меня уже не сделать, — смущенно улыбнулся молодой рыцарь, — а лесоруб, пожалуй, может выйти! Но мне не обязательно бросать военное ремесло. Едва ли у нас все пойдет гладко.

Наверняка найдутся силы, коим такая община будет не по сердцу, и они непременно захотят развеять по ветру наши труды. Так что моим воинским навыкам должно найтись применение!

— Знаете, я мыслю, что у вас все выйдет! — заверила шляхтича Эвелина. — Не знаю, отчего, но мне так кажется! Может, потому, что я сама хочу этого?

— Тогда помолитесь за мою удачу! — впервые за день широко улыбнулся Ольгерд. — Мольба такой чистой и невинной души, как ваша, непременно принесет мне успех!

* * *

Всю дорогу от Краковского замка до берегов лесного озера, где остановилась на привал княжна со свитой, Ловчий думал, как исполнить повеление княжича. Наследник Магната ему наказал похитить Эвелину и тайно доставить в фамильный замок Радзивилов.

Исполнить сие было непросто. Дочь Корибута сопровождал отряд из восьми вооруженных до зубов жолнежей, двух камеристок и рыцаря, не сводившего с нее глаз.

Женщин посланник Владислава сразу же сбросил со счетов, а вот солдаты охраны представляли серьезное препятствие для осуществления замыслов похитителя.

Еще больше раздражал Ловчего рыцарь, возглавляющий отряд. Его бдительность не оставляла шансов лазутчику подобраться к княжне, зажать ей рот и утащить, в чащобу.

Если бы свита Эвелины остановилась, в каком-нибудь гостинном дворе, Ловчий бы нашел способ проникнуть на кухню и влить в питье жолнежей сонное зелье.

Но дорога отряда пролегала по местности, где подобные заведения встречались крайне редко, и воины свиты питались лишь из собственных запасов, недоступных для шпиона. Все, что ему оставалось, — это следовать за отрядом, ожидая, когда Ольгерд и его подчиненные допустят роковую оплошность.

Однако чаяниям похитителя не суждено было сбыться. Жолнежи не оставляли девушку ни на миг без присмотра, к великой досаде охотника за людьми. К тому же, с каждой пройденной лигой отряд приближался к Самборской твердыне, оставляя шпиону все меньше возможностей исполнить задуманное.

Весь день он скрытно следовал за свитой княжны, изыскивая малейший способ приблизиться к ней. Если бы нанимателю была нужна ее смерть, Ловчий, не мудрствуя, прибегнул бы к луку и стрелам, позволявшим разить недругов издалека. Но Владислав велел привести девушку в свой замок живьем. Лишь за целую и невредимую княжну он обещал охотнику кошель золотых монет…

Этот привал в лесу должен был стать последним. К вечеру отряду предстояло выйти на открытую местность, где Ловчему было сложнее тайно идти за ним.

Наблюдая из зарослей на берегу озера за расположившимися на отдых жолнежами, Ловчий прикидывал, каким способом лучше отвлечь их от княжны. Он знал: Небо посылает ему последний шанс обрести желанные злотые, и боялся его упустить…

Хруст сухой ветки под сапогом заставил охотника вжаться в землю. Мимо него к месту привала крались какие-то люди, до поры старавшиеся не выдавать своего присутствия.

Осторожно приподняв голову, Ловчий увидал их. Совсем рядом прошли два молодца с луками наизготовку, судя по наряду, явно принадлежащие к разбойничьему братству.

Попадаться им на глаза не входило в планы охотника. Он чуял, что вожделенная добыча ускользает из рук, но сделать ничего не мог. Как бы ни были ему дороги обещанные княжичем червонцы, рисковать ради них жизнью похититель не собирался.

Лежа в засаде, он исчислял татей, коих было не меньше двух десятков. Встречными потоками они обходили озеро, чтобы соединиться за спинами солдат, отрезав их от спасительного выхода из котловины. Пришельцы явно готовились напасть на свиту княжны, и Ловчий затаился в кустах, ожидая развязки событий.

Она не замедлила последовать. Прежде чем похититель успел досчитать до двадцати, на головы жолнежей обрушились стрелы.

Глава 29

Ветер пел в туго надутых парусах. Флагманская шхуна, на которой шел Харальд, уверенно удалялась от Голого острова. Время безделия для наемников закончилось, и теперь им предстояло браться за труды, на которые их подрядил неутомимый Бродериксен.

Оглянувшись с кормы, датчанин увидел тяжелые, крутобокие коги, покорно следующие за судном своего предводителя. Доверху набитые татями, они глубоко зарывались в волны, и, глядя на их низкую осадку, Магнуссен подумал, что провести корабли над подводными грядами рифов у Литовского побережия будет непросто.

Рядом стоял Ларс, с наслажением вдыхая соленый воздух. То ли он радовался морской прогулке, то ли предвкушал победы в грядущих битвах, но на губах его играла блаженная улыбка.

Харальд не был ханжой, и в его зачерствевшей душе редко пробуждалось сострадание к недругам, но люди, улыбающиеся при мыслях о войне, были ему неприятны.

Датчанину самому не раз приходилось обагрять меч кровью, но радости от убийства он не испытывал. Претило ему также наслаждение рассказами о минувших сражениях.

То, что другие мнили геройством, для него было лишь печальной необходимостью, воспоминаниями о которой он не желал делиться с посторонними. И, тем более, с самодовольным молодым шведом, пытавшимся не мытьем, так катанием выведать у Магнуссена правду о его прошлом.

Интерес Ларса был вполне обоснован. То, что поведал ему о бывшем пирате Бродериксен, никак не вязалось с его личными наблюдениями. С виду Харальд не был похож на грозного бойца, да и в глазах его отнюдь не сверкал воинственный огонь.

Шведу было трудно представить, что этот сутулый человек с потухшим взором когда-то являл чудеса ловкости и силы. Но если он и впрямь некогда мог свершать подвиги, о коих повествовал Ральф, в нем должна была остаться хотя бы толика былых умений.

Притворщик, до поры скрывающий ее под маской серости и хромоты, был вдвойне опасен, и это побуждало Ларса быть осторожным. Чтобы предугадать грядущие поступки подчиненного, нобиль должен был знать историю его жизни.

Однако скупые сведения о датчанине, полученные Ларсом от друга, не удовлетворили его пытливый ум. Шведу вспомнился последний разговор с Бродериксеном до его отплытия на большую землю.

— Берегись датчанина пуще сглаза, — наставлял младшего товарища Ральф, — не оставайся с ним, по возможности, наедине, а если придется остаться, не оборачиайся к нему спиной. Он хитер, как дьявол, и в мговение ока придумает для тебя смертельную каверзу…

Знаешь, как он убил моего отца? Старика охранял отряд конной гвардии, не подпускавший к нему никого во время проезда по улицам Стокгольма. Так это пиратское отродье решило напасть на него сверху.

Когда отец проезжал в носилках под праздничной аркой, выстроенной к Рождеству, негодяй спрыгнул с нее на крышу портшеза, проломил ее ногами и нанес моему старику смертельный удар ножом.

А когда за ним погналась стража, скрылся вместе с сообщниками в Стокгольмской клоаке!..

— Недурно придумано… — проронил, забыв на миг об этике, Ларс. — Но откуда тебе известно, что сей хитроумный план пришел на ум датчанину?

— От его приятелей, — криво усмехнулся Ральф, — у фон Велля в Стокгольме было двое подручных, братьев-близнецов, коих за уродство кликали Гмурами.

Покидая город, он расправился с братьями, дабы не оставлять свидетелей своих тайных дел. Один из них — Свен, умер на месте, другой — Эйнар, раненый мечом тевтонца, прожил еще два дня.

Как ты знаешь, имя Эйнар значит «счастливый», и отчасти оно себя оправдало. У этого служки Командора сердце в груди было расположено не слева, как у большинства людей, а справа, посему он не сразу погиб, пронзенный клинком.

Я уже шел по следу тевтонца и почти настиг его. Но кто-то предупредил фон Велля об опасности, и он вновь ускользнул от меня, оставив на прощание пару трупов. Правда, в одном из них, как оказалось, еще теплилась жизнь…

Мне пришлось немало потрудиться, приводя бедняка в чувства, но усилия не пропали даром. Желая отомстить фон Веллю за его вероломство, Гмур перед смертью поведал мне все…

— Что же он рассказал тебе о Харальде? — полюбопытствовал Ларс.

— О Харальде как раз он знал немного. Но вот что дивно: когда датчанин бросился к жене и сыну в дом, подожженный Гмурами по наказу фон Велля, на него рухнула балка.

После удара в голову он остался калекой и едва был в силах передвигаться без посторонней помощи. Следовало ожидать, что фон Велль убьет и его, но тевтонец сохранил ему жизнь и даже взял с собой…

Похоже, искалеченный датчанин по-прежнему оставался для него ценен…

«Что же в тебе такого особенного? — ломал голову Ларс, тщетно пытаясь разгадать загадку бывшего пирата. — Чем ты был так дорог фон Веллю?»

Харальд молчал, вслушиваясь в пение ветра. Он ни с кем не делился своими тайнами.

* * *

…Точно так же вихрь завывал в снастях, когда судно, доставившее Магнуссена на континент, уткнулось носом в прибрежный песок.

Моросил мелкий дождь, волны с угрюмым шорохом накатывались на берег. На горизонте темнела едва различимая сквозь пелену дождя громада тевтонского замка.

— Это — твой новый дом, — бросил Харальду Командор, кивнув в сторону Орденской твердыни, — здесь тебя обучат всему, что будет нужно для твоей дальнейшей жизни.

Значение слов фон Куратора датчанин понял позднее, когда за его обучение взялись немецкие аптекари. Вначале он, грешным делом, решил, что фон Велль хочет сделать из него алхимика, добывающего золото для Ордена, однако ошибся…

Обстоятельно, не упуская мелочей, наставники рассказывали Харальду о свойствах разных зелий и ядов, способах их применения. Постижение сей науки заняло без малого год, но Командор не торопил учителей. Руперту было важно, чтобы его подопечный овладел всеми тонкостями ремесла отравителя.

Чего хотели слуги Ордена, датчанину стало ясно, когда фон Велль показал ему новое место службы. На перекрестке двух дорог, одна из коих вела в Ливонию, а другая на Москву, располагался гостинный двор.

Прежний его содержатель не сумел поставить дело на широкую ногу и кое-как сводил концы с концами без веры в успех. Посему он даже обрадовался, когда Харальд предложил ему продать свое странноприимное заведение.

Денег, ссуженных Орденом, Магнуссену с головой хватило, чтобы выкупить у поляка приземистую гостевую избу и несколько хибар для слуг, более похожих на хлев, чем на человеческое жилище.

Харальд не стал тратить время на их приведение в божеский вид. Снеся все прежние постройки, он возвел на месте избы двухповерховый дом и окружил его подворьем с конюшней и хижинами для небогатых гостей.

Для знати и именитых сановников, проезжавших через эти места, предназначались чистые, натапливаемые в мороз горницы на втором поверхе основного строения двора.

Датчанин не скупился на средства, чтобы придать своему заведению уютный вид. Впервые он занимался тем, о чем мечтал долгие годы. Но радости ему сие не доставляло.

Целью тевтонца, велевшего Харальду выстроить гостиный двор, было отнюдь не привлечение средств в Орденскую казну. По дорогам, близ коих располагалось его пристанище, проезжало немало польских и иноземных послов, а также иных вельможных гостей Унии.

Останавливаясь на постоялом дворе, гости нередко вступали меж собой в беседы, чему способствовали водившиеся у Магнуссена доброе вино и закуска. Прислуживая им за столом, Харальд вслушивался в речи знати, стараясь запоминать как можно больше подробностей.

Если какой-нибудь сановный постоялец был не слишком расположен к общению, датчанин подсыпал ему в питье особый порошок, побуждающий молчуна к откровенности. Услышанное от посетителей он переправлял фон Веллю, умудрявшемуся извлекать ценные сведения даже из застольных разговоров послов…

Но не только подслушивание чужих тайн входило в задачу бывшего пирата. Иной раз гонец, приезжавший к нему от Командора, передавал Харальду наказ отправить в небытие одного из его постояльцев.

Такие поручения Магнуссен не любил особо, но уклониться от них не мог. Невыполнение наказа расценивалось куратором, как бунт, и было равносильно подписанию себе смертного приговора.

Посему, скрепя сердце, датчанин брался за яды, изыскивая способ уничтожения тех, на кого указывал фон Велль. Большинство из смертоносных зелий обладали замедленным действием, чтобы не вызывать подозрений у отравленных гостей.

Как правило, нобили, получившие яд, умирали спустя пару недель или даже месяц, так что никому не могло придти в голову, что их отравил хромой содержатель гостинного двора.

Действовали яды по-разному. Одни причиняли желудочные колики, влекущие за собой смерть. Другие — останавливали сердце или вызывали разрыв какой-нибудь важной жилы в голове, от чего мозг пострадавшего заливало кровью.

Иное зелье отнимало у человека разум, а с ним и способность вершить державные дела. В припадке безумия кое-кто из отравленных даже бросался на собственный меч. Смерть неугодных Ордену лиц должна была казаться всем результатом обострения болезни, и Харальд в большинстве случаев давал жертве яд, усиливавший в ней тот или иной недуг.

Одна часть снадобий изготовлялась из веществ, привозившихся издалека, другая — из трав и корней местных растений. За годы службы на постоялом дворе Магнуссен досконально изучил их свойства и даже усовершенствовал Орденскую рецептуру.

Но однажды он сам едва не попал в уготовленную другому западню. Фон Велль наказал датчанину опоить ядом одного польского магната, направлявшегося командовать крепостью на границе с Ливонией.

Поляк слыл неплохим полководцем и фортификатором, и слугам Ордена, помышлявшим о грядущей войне, было невыгодно, чтобы такой человек возглавил оборону западных границ Унии.

Было известно, что новый Воевода страдает резью в желудке, посему Харальду следовало дать ему порошок, способствующий образованию язв. Магнуссен так и сделал, но бдительный шляхтич почувствовал недоброе и, прежде чем выпить пива, велел хозяину отхлебнуть из поданной ему кружки.

От смерти Харальда спасло лишь то, что яд был замедленного действия, и, вернувшись в свою коморку, он успел принять противоядие. Однако сей случай не прошел для него даром.

Целый месяц датчанин мучился болью в утробе и ломотой суставов, доводившей его до исступления. Спустя какое-то время у Магнуссена стали выпадать волосы, отчего на макушке образовалась плешь.

Наученный горьким опытом, он стал принимать меры предосторожности и, прежде чем подать отраву очередной жертве, загодя принимал зелье, сводящее на нет действие яда. За все пережитые им страдания Харальд еще больше ненавидел фон Велля и ждал случая, чтобы отомстить ему.

Но тевтонец вел себя осмотрительно, и застать его врасплох было непросто. Люди, коих он дал в подчинение Магнуссену, зорко следили за его действиями и доносили своему господину обо всем, что творилось на постоялом дворе.

Сделай датчанин неверный шаг, фон Велль без колебаний отдал бы наказ убить его вместе с сыном. Рисковать жизнью единственного наследника Харальд не решался.

Но сидеть сложа руки он тоже не мог. Втайне ему с Олафом удалось прорыть подземный ход, ведущий от постоялого двора к лесу. Бывший пират надеялся воспользоваться им для бегства с опостылевшего гостинного двора, где ему всякий день приходилось ходить по лезвию бритвы…

Возможно, Магнуссен и осуществил бы свой замысел, но как-то январской ночью к нему на подворье нагрянул с конной полусотней Самборский Воевода. Его сопровождали дивные люди, никогда прежде не виданные пиратом.

Один из них, невысокий, крепко сбитый парень со следами оспы на лице, был московитом. Трое его спутников, судя по гуннским прядям на выбритых головах, принадлежали к какому-то кочевому племени с юга.

Но больше всего на Харальда произвел впечатление их пленник, связанный по рукам и ногам. Тощий и в то же время жилистый, он был, по-видимому, очень силен. В память датчанину врезалось его лицо, наполовину изуродованное ожогом.

Единственный зрячий глаз татя глядел взором загнанного хищника, и, встретившись с ним взглядом, Магнуссен почуял за спиной дыхание смерти. Но худшее его ожидало впереди.

Вслед за Самборским Владыкой на постоялый двор явился фон Велль. Не нужно было обладать пророческим даром, чтобы понять: его приезд напрямую связан с поимкой Воеводой разбойника.

И Харальд не ошибся. Едва они остались наедине, Командор дал подчиненному два новых задания. Одно заключалось в том, чтобы освободить пленного татя, другое — в том, чтобы отравить московского боярина.

Если над первым поручением тевтонца Магнуссен тут же начал думать, то исполнять второе он не спешил. Фон Велль, ни перед кем не испытывавший страха, явно опасался рябого московита, что не укрылось от глаз датчанина.

«Враги моих врагов — мои друзья» — любили некогда говорить готландские морские добытчики. Всплывшая из глубин памяти поговорка натолкнула Харальда на мысль, что боярину нужно сохранить жизнь.

«Может, он сумеет избавить меня от тевтонца? — подумалось бывшему пирату. — Неспроста же фон Велль так крепко его ненавидит! Похоже, московит и впрямь опасен для Ордена!»

Но возражать куратору Харальд не смел. Это было равносильно самоубийству, и, чтобы оправдать отказ травить московита, Магнуссен пошел на хитрость.

Как это ни дивно, фон Велль сам облегчил ему задачу. В ночь, когда пленный тать должен был обрести свободу, тевтонец велел опоить постояльцев гостинного двора сонным зельем, дабы никто из них не смог воспрепятствовать побегу.

Что касается московита, то посланник Ордена велел подлить ему в питье медленно действующую отраву вместе со снотворным. Харальд знал, что не все снадобья сочетаются меж собой и зачастую одно из них сводит на нет действие другого.

Воспользовавшись сим знанием, он обосновал перед Командором невозможность дать Московиту сонный порошок и яд одновременно. По его словам, отрава и снотворное, смешавшись в крови московита, уничтожат друг друга, из-за чего он не только не умрет, но будет всю ближайшую ночь проявлять неуместную бодрость.

Тевтонцу это не подходило. Бодрствующий московит мог помешать побегу пленного татя, и, поразмыслив, фон Велль отказался от убийства боярина.

Сказать по правде, Харальд тогда немало рисковал. Хорошо разбиравшийся в ядах Командор мог уличить его во лжи и не сделал этого лишь потому, что до сих пор ему не приходилось скармливать жертве разом оба зелья.

Чтобы вывести хромца на чистую воду, тевтонец должен был поставить на ком-то опыт, а времени для сего слуге Ордена недоставало. Посему, скрепя сердце, он передумал опаивать московита ядом и велел датчанину вместе с прочими постояльцами дать ему лишь сонный порошок…

Дело оставалось за малым. Фон Велль должен был найти в окружении московского боярина человека, способного за деньги выпустить пленника на волю. Это бросило бы на Московита тень причастности к побегу татя.

Взор тевтонца пал на Чуприну, одного из спутников московита, доставивших с ним на постоялый двор связанного злодея.

В троице, сопровождавшей боярина, он представлял собой слабое звено. С первых минут пребывания на подворье датчанина степняк сетовал на долю, а еще больше на побратимов, отказавших просьбе татя освободить его за мзду. Такое существо идеально подходило рыцарю для осуществления его замысла.

Чуприна стал единственным постояльцем Харальда, не получившим в эту ночь снотворного зелья. Более того, чтобы выманить южанина среди ночи во двор, Магнуссен подмешал в его порцию браги слабительное.

Возвращаясь из отхожего места, Чуприна проходил мимо избы, где ночевал Командор. Окликнув простака из дверного проема, фон Велль посулил ему богатство за помощь в освобождении пленника.

Тевтонец рассчитал все верно. Получив от него кошель серебра, Чуприна ловко исполнил порученное дело. Но, как и следовало ожидать, серебренники достались не ему. Вызволенный из веревок тать перерезал пособнику горло, а кошелек взял себе…

Дело бы прошло гладко, если бы не два уцелевших степняка, разбуженные ночью неведомой силой. Не обнаружив рядом товарища, они пошли искать его и набрели на хладный труп Чуприны.

Желая отомстить за собрата и водворить пленника в оковы, южане напали на татя в конюшне, где он успел оседлать коня. Одному из них это стоило жизни, другой, будучи раненым, протрубил в рог, всполошив сонных стражников Воеводы.

Тать бросился к воротам, но, перед тем как взяться за его поимку, степняки затворили их на засов. В попытке вырваться на свободу злодей погнал коня к тому месту, где частокол, ограждавший подворье, был ниже, чем в других местах.

Но тать был обречен. Даже сумей он перемахнуть препятствие, польские солдаты все равно бы его настигли. Видя, что беглецу не спастись, фон Велль натянул тетиву самострела и всадил ему в затылок стрелу, уничтожив свидетеля своих темных дел…

Однако беда не приходит одна. В ту ночь злой рок нанес Харальду удар, от коего он долго не мог оправиться. Еще до того, как в конюшню нагрянули степняки, там побывал его сын.

Накануне он потерял ладанку с родной землей, завещанную ему погибшей матерью. Решив, что ладанка осталась лежать в конюшне, Олаф поспешил за ней, вопреки отцовскому запрету.

Несчастье не замедлило явиться к Магнуссену. Зверь в людском обличье, встретив юношу у стойл, не задумываясь прикончил его ударом копья…

Едва ли Харальд смог бы объяснить Воеводе, что делал на конюшне его сын в ночь побега татя, и после случившегося ему оставалось одно — бежать. Унести ноги с постоялого двора Харальду помог подземный ход, вырытый втайне от соглядатаев фон Велля. Но он не хотел покидать тевтонца, не расплатившись с ним за все его грехи.

Под каждым строением у датчанина был зарыт бочонок с селитрой, предназначенный для быстрого поджога. Магнуссен давно уже собрался отметить свой уход со службы пожаром гостинного дома, возведенного на деньги крестоносного Братства.

Он знал, что Капитул за это не погладит фон Велля, и хотя бы так, собирался насолить виновнику своих бед. Стоя на краю леса, он видел, как пылает вдалеке любимое детище Командора…

Покинув теплые стены, датчанин едва не стал добычей стужи, лютовавшей в этих краях зимней порой. С трудом преодолевая снежные заносы, хромец добрался до тракта, где в изнеможении упал, ожидая смерти.

Но ему посчастливилось вновь. Трагедия на постоялом дворе разыгралась уже под утро, и Харальда подобрал литвинский обоз с дровами, направлявшийся к ближайшей мужской обители.

Добротная одежда Магнуссена и найденный при нем кошель серебра внушили обозникам почтение к его личности. Приняв Харальда за купца, заплутавшего в метель, крестьяне отвезли его в монастырь, где он без малого месяц приходил в себя от обморожения.

Но, что дивно, после ночи, лишившей датчанина сына, его полумертвая левая сторона тела стала понемногу оживать, словно оттаивая после долгой стужи. Спустя какое-то время Харальд узнал и о событиях, произошедших в Самборе за то время, пока он отлеживался в монастырском лазарете.

Магнуссен не ошибся, спасая жизнь московскому боярину. Вскоре в обитель пришло известие о его поединке с фон Веллем и о гибели последнего, лишившегося головы.

Датчанину удалось отомстить Командору за его злодеяния и обрести долгожданную свободу. Но цена за нее оказалась неподъемной для стареющего мужчины, утратившего, вместе с сыном, дальнейший смысл существования.

Все, что ему оставалось, — это доживать свой век в одиночестве…

Глава 30

— И как я мог так промахнуться! — в сердцах сплюнул на мостовую Газда. — Ведь прямо между глаз метил выродку!

— Не вини себя понапрасну, — попытался утешить друга Бутурлин, — не ты дал маху. Тать оказался больно увертлив…

Неспешно труся на рослом гнедом жеребце, к ним подъехал Воротынский в сопровожении конных ратников.

— Ну что, изловили? — с надеждой обратился к нему Дмитрий. — Не томи, мы уже извелись, ожидая вестей…

— Какое там… — тяжко вздохнул боярин, опуская взор долу. — Шибко скользкий, гад! Впервые такого встречаю!..

— Нешто вы всем скопом одного татя одолеть не в силах? — изрек с холодной насмешливостью Газда.

— Что ж ты не одолел, раз такой молодец?! — зло огрызнулся Воротынский.

— Хочу тебе напомнить, боярин Михайло, кабы не Петр, едва ли мы уберегли бы от смерти Государя! — вступился за друга Бутурлин.

Старший боярин бросил на него неприязненный взгляд, но промолчал. В деле спасения Князя помощь Газды и впрямь оказалась неоценимой.

— Жаль, погорячился я… — наконец произнес он, морщась от досады. — Но и ты, Митька, уразумей меня. Я сразу же после твоего приезда на княжий двор разослал гонцов к привратной страже.

Велел всем затворить ворота на засов и никого из Москвы не выпускать…

— Дай угадаю, — грустно усмехнулся Дмитрий, — один из посланных тобой людей не доставил весть вовремя!

— А вот и нет, наказ был доставлен в срок! — гневно тряхнул бородой распорядитель княжьего двора. — Тут дело почище!

Висельник, коего мы взялись ловить, прискакал к восточным воротам и от имени Великого Князя велел стражам дать ему проезд!

— И они подчинились наказу татя? — не поверил услышанному Бутурлин.

— Он с таким напыщенным видом обратился к служивым, что ни у кого не возникло сомнения, что пред ними — княжий гонец.

— Не больно он в крестьянском армяке на княжьего гонца похож, — покачал головой Дмитрий, — здесь что-то не складывается…

— Верно, не складывается! — согласился с ним Воротынский, сумев наконец найти оправдание для своего промаха. — Похоже, чужеземец владеет даром наводить морок.

Вот он и отвел глаза служивым людям. Старший над ними рек, что когда тать приблизился к воротам, на нем был кафтан княжеского глашатая!

— Что ж он не притворился самим Великим Князем? — насмешливо фыркнул Газда. — Московскому Владыке стражи скорее бы открыли ворота, чем какому-то гонцу!

— А я почем знаю? — насупился старший боярин. — Видно, мощи ему не хватило прикинуться Государем! Я велел всыпать плетей нерадивым стражам, дабы впредь не ловили ворон!

Нужно еще отдать распоряжение, чтобы на лобном месте высекли купчиху Анфимьевну за пособничество татю…

— Какое еще пособничество? — брови Газды изумленно поползли вверх.

— А как назвать то, что она вошла в сговор с лазутчиком? — криво усмехнулся Воротынский. — Пустила его к себе в горницу, откуда он проник на каланчу…

— Ты, верно, шутишь?! — не удержался от насмешки казак. — Какой сговор! Тать сказался знахарем, рану на ноге взялся Анфимьевне лечить. Для того и поднялся в светелку. Откуда ей было знать, что у лиходея на уме?

— Рану лечить? — переспросил боярин. — То-то, я гляжу, у нее волосы были растрепаны, когда вы к ней в горницу вломились! Купчиха впала в блуд, а вы ее грех покрываете!

— Может, волосы растрепались, когда она с татем боролась, — не сдавался Газда, — а что до раны на ноге, то я сам ее видел!

— Что видел? Ногу? — переспросил Воротынский, притворившись, будто не расслышал его слова.

— Рану, черти бы ее взяли! — вышел из себя казак. — Да подумай, боярин, стал бы злодей оглушать да еще связывать купчиху, будь она его пособницей!

— Почему бы и нет? — пожал плечами Михайло. — Если бы он хотел отвести от Анфимьевны подозрения, то так и должен был поступить…

Тебе, я вижу, купчиха приглянулась, вот ты и заступаешься за нее. Что ж, тебя уразуметь не трудно! Бабенка справная, в самом соку! Не вижу дивного в том, что она и тебя охмурила!

— Ах, ты!.. — едва не задохнулся от ярости Газда. — Да я!..

— Постой, брат! — прервал его Бутурлин, не давая казаку наломать дров. — И ты, боярин Михайло, погоди!

Не мудрено, тебя гложет досада, что чужеземный тать избежал кары. Но к чему возводить напраслину, срывать зло на невиновных?

Анфимьевна не причастна к покушению на Государя, и тебе сие ведомо лучше моего. Вся ее вина в том, что она доверилась мужчине, не распознав в нем врага.

Однако ты сам принял его за новгородца и не желал нам с Петром верить! Так что, если хочешь, боярин, кого-то обвинить в измене, начни с себя!

— Ладно, пусть она не причастна к покушению… — нехотя признал правоту Дмитрия Воротынский. — А блуд, по-твоему, не грех?

— Вспомни, Михайло, как-то к Христу привели замужнюю женщину, согрешившую с юношей во время праздника Кущей. Соплеменники хотели забить ее камнями, как того требовал закон, но сперва решили спросить мнения Спасителя.

Он сказал: «Пусть бросит камень тот, кто без греха!»

Ведаешь, что сталось? Ни у кого из собравшихся не поднялась рука нанести удар грешнице. А знаешь, почему? В людях пробудилась совесть…

— Хочешь сказать, что у меня нет совести? — оскорбленно воззрился на Бутурлина старший боярин.

— Совесть есть у всех. Но многие заглушают ее голос и видят вокруг лишь чужие прегрешения. Спаситель же говорил: «Не судите и да не судимы будете, ибо каким судом судите вы, таким и вас судить будут!»

— И как сие разуметь?

— Прояви милосердие к Анфимьевне, избавь ее от битья кнутом. Да и тех служивых, что охраняли ворота, тоже. Если тать, как ты молвил, навел на стражей морок, их вины в случившемся нет!

— Что же, я должен спустить им недогляд с рук?

— А от того, что им всыпят плетей, они научатся противостоять отводу глаз?

Ты волен поступать, как заблагорассудится. Но прошу, подумай вот о чем: кнутом можно вбить в душу страх, но нельзя взрастить в ней любовь.

Есть немало держав, стоящих на страхе, но рано или поздно все они рассыпаются. Тот, кто хочет созидать вечное, должен строить на любви…

— Хочешь строить на любви — иди в обитель! — хмуро усмехнулся Воротынский. — Здесь же, в миру, почитают лишь силу! Но Анфимьевну, так и быть, пощажу, пусть знает милосердие Московского Владыки!

Хлестнув коня плетью, он поскакал прочь, сопровождаемый своим отрядом.

— Как тебе удалось отговорить его от наказания Анфимьевны? — с изумлением вопросил Дмитрия Газда.

— Да уж как-то удалось! — по-доброму усмехнулся боярин. — Воротынский в душе совестливый человек, и до его сердца достучаться нетрудно…

— Ага, нетрудно! — проворчал казак, вспомнив их встречу со старшим боярином в Самборском замке. — Я уже готовился защищать Анфимьевну кулаками!

— Вот и радуйся, что обошлось без кулаков, — потрепал его по плечу Бутурлин, — а тебе и впрямь приглянулась Анфимьевна?

— Скажешь тоже… — сквозь загорелую кожу степняка проступил стеснительный румянец. — Да такая женщина любому приглянется…

— Ну, что тут у вас? — обратился к ним, подъехав верхом, Флориан, отлучавшийся по делам на посольский двор.

— Сие стоит отметить! — улыбнулся молодой поляк. — Здесь в одном кабаке можно разжиться добрым вином!

— Часом, не у Анфимьевны? — полюбопытствовал Бутурлин.

— Нет, в ином заведении, — покачал головой шляхтич, — рядом с шорной лавкой…

— Вот и ладно, други! — с облегчением вздохнул Газда. — А то, если мы нынче пойдем к Анфимьевне, Воротынский нас самих обвинит в заговоре против Московской Державы!

* * *

В эту ночь Газде не спалось. И дело было не в треволнениях минувшего дня. Мысли об Анфимьевне действительно не давали казаку покоя.

С той минуты, как Петр увидел купчиху, на дне его души вспыхнул огонек, медленно, но верно разрастающийся в жаркое пламя. Он сам не ведал, чем его так крепко зацепила за сердце вдова.

Пленил ли его блеск больших серых глаз Натальи, милые ямочки на щеках, спелая грудь вкупе с крепким станом или что другое, Петр сказать не мог. Но, как рыба, заглотившая крючок рыболова, тянется за леской, так и он в думах неотступно следовал за образом рыжеволосой красавицы.

Весь день Газда пытался отвлечься от любовного наваждения, завладевшего суровой казацкой душой, но без толку. Не вышло у него также утопить страсть в вине. Пытаясь забыть о Наталье, он охотно принял предложение Флориана покутить в одном из московских кабаков.

Однако напиться влюбленному так и не удалось. Захмелеть в компании сдержанного Бутурлина было невозможно, да и Флориан не проявлял рвения уничтожить как можно больше вина.

За кутежом их застал гонец Великого Князя, объявивший боярину и его спутникам, что их кличет Московский Владыка. Делать нечего, пришлось Газде покинуть гостеприимный кабак и следовать за Дмитрием и Флорианом на княжий двор.

Там ничего любопытного для казака не случилось. Не произвел на него впечатления и сам Московский Государь. Худощавый человек в собольей шапке и расшитом золотом кафтане напомнил ему лицом одного дьяка, с коим они побились об заклад по поводу, кто из них выпьет больше браги.

Вспоминая об этом, Петр невольно поморщился: жестокое похмелье, посетившее спорщиков поутру, надолго врезалось в его память. Однако дальнейшие события скрасили неприятные воспоминания Газды.

Выслушав рассказ Дмитрия и казака о том, как им удалось выследить лазутчика, Государь Московии велел наградить обоих и выдал каждому по кошелю серебра. Не ожидавший сего Газда был приятно удивлен княжеской щедростью.

Попировав немного за столом Владыки, друзья отправились в усадьбу Бутурлина. Старший боярин сам провел их до ворот городища.

— Как поступишь, Митя, с наградой? — обратился он перед расставанием к Дмитрию.

— Раздам семьям тех людей, что пошли со мной в поход и не вернулись, — ответил Бутурлин.

— Ты и в прошлый раз отдал пожалованные тебе гривны родичам дворян, павших от рук Волкича, — усмехнулся распорядитель Двора, — так ты, брат, никогда не разбогатеешь…

— И что с того? — пожал плечами Дмитрий. — Те люди были под моим началом. А значит, в их смерти есть и моя вина. Должен же я был хоть чем-то помочь их родне, лишившейся кормильцев!

А почести да богатство для меня — не главное…

— Не скажи! — покачал головой Воротынский. — Пока молод и при здравии, ты мыслишь, что деньги ни к чему. А в старости да в немощи они ох, как могут пригодиться!..

Да и не только в старости. Надоест тебе грезить о литовской княжне, ты и решишь взять невесту из своего же сословия. Только кто отдаст за тебя дочь, если ты — гол, как сокол?

— А если буду при деньгах, кто-нибудь отдаст? — усмехнулся Дмитрий, догадавшись, куда клонит старший боярин.

— Если разбогатеешь, многие отдадут, — разгладив усы, изрек со знанием дела Воротынский, — да я и сам не буду против с тобой породниться.

Сестрица моя, Аглаюшка, стала бы тебе доброй женой. Она к порядку приучена, слова лишнего не вымолвит, взор без спроса не поднимет!

— Так-то оно так! — согласился с Михайлой Бутурлин. — Да только нет у меня чувства к твоей сестре, уж не взыщи…

Да и у нее ко мне сердце не лежит, ты и сам о том ведаешь. А брак без любви обоим в тягость. Коли хочешь, Михайло, счастья Аглае, лучше выдай ее за Семена Гордеева.

Когда он приезжал на Москву, сестра твоя вся светилась от счастья. Сразу видно было, что он ей люб!

— Да где он, твой Семен? — чванно подбоченился в седле Воротынский. — Государь услал его на какую-то захудалую заставу. От него уже полгода нет вестей…

— Будут! — заверил собеседника Дмитрий. — Семен — добрый воин! Верь мне, он еще прославит свой род!

— Но ведь он даже не москвич! — презрительно фыркнул старший боярин. — Так, тверской приблуда. Да и в родовитости нам не ровня!

— Ничего, из Твери да Рязани на Москву пришло немало храбрецов, чьи деяния вознесли их выше, чем родовитость. Надеюсь, и Семен дослужится до воеводской булавы.

Что до денег, то Гордеев не беднее меня будет. А свершит какой подвиг — Великий Князь его новыми угодьями наделит!

— Как знаешь… — помрачнел Воротынский. — Я тебе предлагал руку сестры от чистого сердца!

— Да я верю! — кивнул ему Дмитрий. — Только со мной Аглая будет несчастна. А мне не обрести счастья без княжны Корибут…

Прости, боярин, но поздно уже. День был не из легких, и все мы изрядно утомлены. Однако прошу, поразмысли над моими словами с утра, на свежую голову. И не держи на меня зла!

Какое-то время Воротынский глядел на него исподлобья, сурово сдвинув брови. Но вскоре лицо его разгладилось, и он пожал протянутую руку Бутурлина.

— Верно молвят, блаженный ты, Митя! — досадливо вздохнул старший боярин. — Ну да Бог тебе судья!

Развернув коня, он поскакал восвояси, оставив трех друзей под звездным небом. Слышавший разговор Дмитрия с Воротынским, Газда вновь вспомнил об Анфимьевне.

«В лепешку расшибусь, а с Натальей встречусь, — дал он зарок самому себе, — пусть знает, что мне без нее не жить!»

Глава З1

Нападение было столь внезапным, что Эвелина не сразу поняла, что случилось. Один из жолнежей, разжигавших костер, вдруг сдавленно вскрикнул и повалился на сложенные домиком ветки. Из его спины торчала длинная стрела.

Его товарищ обернулся на выстрел, и в грудь ему впились две стрелы, пробившие стальной нагрудник, словно бумагу. В тот же миг лес наполнился голосами. Грубые крики и свист неслись со всех сторон, вселяя ужас в польских солдат.

Одна из служанок Эвы, Дорота, мгновенно пала, сраженная в сердце, другая попыталась бежать, но получила стрелу в шею.

— Все ко мне! — вскричал Ольгерд, первым придя в себя от нежданной атаки. — Закрыть щитами княжну!

Жолнежи бросились исполнять наказ, но скрытые чащобой лучники дали им этого сделать. Стрелы летели со всех сторон, поражая воинов сквозь доспехи. Ольгерд, сорвавший с седельной луки свой щит, едва успел заслонить им от смерти Эвелину.

В считанные мгновения польский отряд был уничтожен. Те из солдат, кто еще не погиб, корчились в судорогах, сраженные стрелами.

— Бежим в чащу, княжна! — успел крикнуть Эве Ольгерд и, рывком подняв ее на ноги, увлек за собой в лес. Сделал это он как нельзя вовремя. Спустя секунду в пуф, на котором сидела девушка, вонзилась стрела.

Дорогу им преградил выскочивший из-за кустов лучник в темном плаще. Его оружие было направлено в сторону беглецов, и шляхтич не раздумывая бросился врагу навстречу, стараясь прикрывать собой от стрел княжну.

Прежде чем он добежал до противника, тот выстрелил дважды, но Ольгерд умудрился принять стрелы на щит. Поравнявшись с татем, рыцарь опрокинул его навзничь и, не давая подняться, заколол мечом.

Эвелина бежала за шляхтичем, не чуя под собой ног. Все происходящее вокруг казалось ей дурным сном, от которого не было пробуждения. Одна из стрел прошла по ее волосам, другая пробила подол платья, чудом не зацепив икру.

Ольгерду удалось поймать за узду своего коня, бежавшего с места побоища, когда его ранила одна из стрел нападавших. Бросив щит, мешающий действовать обеими руками, рыцарь усадил девушку в седло и, вскочив позади нее на конский круп, дал жеребцу шпоры.

Звонко заржав, конь рванулся вперед. Сбив с ног двоих татей, вставших на пути, он вынес наездников из котловины.

Теперь шляхтича и княжну могло спасти лишь бегство, и Ольгерд погнал жеребца прочь от стоянки, где их едва не настигла смерть. Вслед беглецам неслись стрелы.

* * *

Анфимьевне давно уже не было так больно, как в тот день, когда она доверилась речистому татю. Восторги северянина, его заверения в любви, как и рассказ о детях, унесенных мором, оказались ложью.

Лазутчик воспользовался доверчивостью одинокой женщины, чтобы пробраться из ее покоев на каланчу, откуда он собирался стрелять в Великого Князя.

Доказать в княжьем суде свою непричастность к покушению она едва ли смогла бы. Но даже если бы Владыка Московии поверил в неведение Натальи о замыслах чужеземца, ей не удалось бы избежать обвинения в блуде, за который на Москве нещадно секли.

До сумерек женщина ждала, когда за ней явятся стражники, чтобы отвести ее на Лобное Место и подвергнуть прилюдному избиению кнутом. Но те почему-то не спешили наказывать провинившуюся купчиху.

Исстрадавшись сердцем, она решила отойти ко сну. Поскольку полати в ее горнице были разобраны чужеземцем, Анфимьевна спустилась на нижний поверх терема, чтобы переждать ночь в одной из гостевых комнат.

Сегодня здесь было непривычно тихо и безлюдно. Возчики дров, собиравшиеся ночевать на дворе купчихи, убрались отсюда, едва узнав о произошедших днем событиях. Наталья вдруг ощутила себя всеми покинутой и одинокой.

На мир надвигалась ночь, в опустевшей трапезной становилось все темнее. Одинокая восковая свеча, горевшая перед образами, была не в силах бороться с вползавшим в окна мраком.

Анфимьевна зажгла от нее лучину и вставила в свитец напротив длинного стола. За ней — еще одну, словно маленькие огоньки, теплющиеся на кончиках лучинок, могли разогнать мрак в ее сердце.

Но чуда не произошло. Боль обиды, лежащая камнем на душе женщины, вовсе не собиралась отступать. Напротив, она вызвала из глубин памяти все старые горести и волнения, пережитые ею за неполные четверть века…

Так же трещала лучина подле супружеского ложа, на котором Наталья провела свою первую брачную ночь. Степан, за которого ее выдали не по любви, тоже не питал к ней сердечных чувств.

Он женился потому, что пришло время, как говорили тогда на Москве, а еще потому, что у красивой и справной невесты должны были родиться здоровые дети.

Их родители сговорились о браке, не спросив мнения молодых. Родители Натальи были рады, что смогли пристроить дочь в хорошую семью, родители Степана — что у них появилась помощница, на которую можно переложить часть домашних хлопот.

Слияние их тел не доставило Анфимьевне радости. Разгоряченный жених делал все, чтобы показать на ложе мужскую силу, и не помышлял о ласке. Что чувствовала при этом Наталья, его не заботило. Дав выход семени, он отвернулся от молодой жены и вскоре захрапел.

Наутро, выйдя во двор, она узрела двух сенных девушек, развешивавших на воротах простыню с пятнами ее крови. При виде их Наталья залилась краской смущения, и подоспевшая к ней мать Степана тут же обвинила ее в скудоумии.

По мнению свекрови, то, чего стеснялась невестка, должно было стать предметом ее гордости. Наталье же казалось, что на воротах висит не простыня, а ее душа, смятая и изгвозданная минувшей ночью.

Вскоре в гости к кумовьям пожаловали родители новобрачной. Свекор и свекровь пригласили их к столу, не забыв перед этим показать гостям простыню. Удовлетворенные зрелищем кумовья сели праздновать брачный союз, как праздновали бы принесшую прибыль купеческую сделку…

Нельзя сказать, что Наталья не пыталась полюбить своего супруга. Напротив, она приложила немало усилий, чтобы в душе ее пробудилось чувство любовного притяжения.

Но все было тщетно. Степан отнюдь не горел желанием прислушиваться к потребностям своей половины. Нежность была чужда его природе. Ему вполне хватало телесной близости с Натальей, и душевные томления супруги были для Степана тайной за семью печатями.

Не удивительно, что супружеский долг он исполнял механически, словно плотник, строгающий доску, или пахарь, идущий за плугом.

Отчаявшись дождаться от мужа ласки, молодая жена попыталась втолковать ему, чего жаждет ее тело. Вопреки ожиданиям, Степан охотно выслушал Наталью и даже согласился пойти ей навстречу…

Однако ближайшей ночью все повторилось вновь. Как человек, лишенный музыкального слуха, не способен овладеть игрой на гуслях, так и Степан не смог освоить науку ублажения женской плоти.

Все, до чего он додумался в порыве угодить супруге, — это щекотание стоп, чего Наталья сызмальства не выносила. После той ночи между ней и мужем пролегла черта отчуждения, кою она не пыталась преодолевать.

Нельзя сказать, что это огорчило Степана. Поглощенный купеческими заботами, он не придал значения холодности супруги, сочтя ее признаком благоразумия.

Иной раз Наталье даже казалось: муж доволен, что она, смирив плоть, больше не допекает его своими необузданными грезами. На брачном ложе у них все было по-прежнему, то есть, так, как нравилось Степану.

Устав от подобной жизни, она не раз спрашивала совета у подруг, но те лишь глядели на нее, как на безумную. Степан, с его рассудительностью и умением добывать деньги, казался им завидным мужем.

Телесную же неудовлетвлетворенность Натальи они относили на счет ее избалованности и неумения довольствоваться тем, что есть.

«Что тебе от него еще надо? — с возмущением твердили они. — Не изменяет, не пьянствует, руку не поднимает! Другие мужья вовсе ни на что не годны, а твой всегда в силе!»

Может, она бы и смирилась со своей судьбой, если бы Господь послал ей детей. Но за два года жизни со Степаном она так и не понесла. Это не на шутку беспокоило свекровь, вознамерившуюся любой ценой добиться от невестки рождения внуков.

В те времена в неплодии супружеской пары виновной всегда считалась женщина, на нее же возлагали вину за рождение больного или ущербного ребенка.

Трудности с зачатием объясняли проявлением порчи, сглаза или же какого-то греха предков, павшего тяжкой ношей на потомков.

Не мудрено, что мать Степана принялась возить Наталью на вычитку грехов по святым местам, а заодно и по знахарям, поившим ее тошнотворными отварами каких-то горьких трав.

Но ни зелья, ни молитвенные бдения не могли отверзнуть утробу юной красавицы. Все чаще то в спину ей, то в лицо звучало обидное слово «пустоцвет».

Наталья терпела насмешки, стиснув зубы, и истово молила Господа послать ей ребенка. Но небеса не отвечали на ее молитвы, и все, что ей оставалось, — это ждать в томительном неведении, когда высшие силы смилостивятся над ней.

Вскоре она познала на себе и ненависть свекрови, разочаровавшейся в детородных способностях невестки. Однажды на улице какая-то толстая молодуха обозвала Наталью бесплодной колодой. Не вынеся оскорбления, Анфимьевна повалила обидчицу наземь и оттаскала за косы.

Стражникам пришлось разборонить дерущихся женщин и доставить в судебный приказ. Разобрав суть дела, старый дьяк вынес приговор, согласно которому Наталья должна была уплатить оскорбительнице штраф.

Неделю на Москве не утихали пересуды о причинах драки Анфимьевны с толстухой. Вернувшись как-то домой, молодая купчиха ощутила на себе неприязненный взгляд свекрови.

— Что сталось, Матушка? — обратилась она к суровой матроне, гордившейся тем, что родила троих сыновей.

— Что сталось?! — злобно зыркнула на нее старуха. — На Москве только и сплетен, что о тебе!

— В чем моя вина? — попыталась доискаться до правды Наталья.

— Она еще вопрошает! — криво усмехнулась свекровь. — Мало того, что родить не можешь, так еще семью нашу ославила на всю Столицу!

Да лучше бы ты в проруби утопилась или хворь какая тебя унесла, чем я терпела на старости лет такой срам! А знаешь, что? Ступай-ка ты, девка, в монастырь. Там и тебе одиноко не будет, и нашему роду позора меньше!

Степушка мой тогда на другой женится, а у меня появятся внуки!..

Не дослушав ее, Наталья в слезах убежала с подворья. Слова, сказанные старухой, запали ей глубоко в душу.

— Чтоб вы сами ушли под лед! — в сердцах повторяла она. — Чем я вам насолила, что вы меня так ненавидите?!

Вольно или невольно, Анфимьевна накликала кару на мужниных родителей. В конце марта они отправились в санях на богомолье в Коломну. Возвращаясь домой, отец Степана решил срезать путь и, полагаясь на прочность льда, выехал на излучину замерзшей реки.

Ему не повезло. Лед в это время года был и впрямь достаточно прочен, но в одном месте его подмыли теплые ключи.

Не выдержав веса саней и поклажи, он проломился, и старики мигом оказались в ледяной купели. Прежде чем они успели выбраться на поверхность, быстрое течение захватило их, словно щепки, и увлекло под лед…

Внезапная кончина родителей возвела Степана в звание Главы Рода. Ему полагалась большая часть отцовского имущества, торговых лавок и складов. Меньшую долю добра, оставшегося от родителей, разделили между собой его братья: худой, вертлявый Фрол и более степенный, немногословный Тит.

Тит унаследовал шорную лавку, Фрол — пекарню, в коей выпекались лучшие на Москве мятные пряники. Впрочем, не отличавшийся трудолюбием младший брат вскоре уступил пекарню Степану, удовлетворившись арендной платой за пользование его наследством…

Долгое неплодие жены и внезапная смерть стариков не в лучшую сторону изменили нрав Степана. Он стал замкнут, груб, на смену его прежнему добродушию пришла холодная отчужденность. Отныне он вовсе не ложился спать с Натальей, словно чувствуя связь между ее проклятием и трагической гибелью родителей.

По делам торговли ему часто приходилось выезжать из Москвы, и на время своего отсутствия он поручал присматривать за домом Фролу. Для его молодой жены наступили черные дни. Фрол буквально не давал ей прохода, преследуя Наталью в доме и на подворье.

Нетрудно догадаться, чего от нее хотел сей скользкий тип с лживым языком змеи и глазами голодного хорька. При первой же попытке обнять ее Анфимьевна взяла ухват и отходила им блудодея по ребрам.

Но Фрол, так и не поняв урока, повторил свою попытку вновь. На сей раз ухвата под рукой у Натальи не оказалось, и дело едва не кончилось бедой. Оттолкнув мерзавца, она вырвалась из дома на улицу и тем самым избежала насилия.

Этим вечером Анфимьевна не вернулась домой, заночевав у родителей. Когда поутру на Москву возвратился муж, Наталья поспешила к нему с жалобой на деверя.

Но ответ Степана поразил ее в самое сердце. Он сказал, что не станет ссориться с братом из-за пустяков. Супруг был уверен, что Наталья, с ее излишней похотью, сама дала повод Фролу для приставаний.

После сих слов тонкая нить привязанности, все еще существовавшая между Анфимьевной и ее мужем, лопнула навсегда. Степан стал для нее чужим человеком, более далеким, чем многие из людей, встречавшихся ей на улицах Москвы…

Вскоре у него появилось новое занятие, кое едва ли можно было назвать приятным. Степан не на шутку увлекся кулачными боями и то и дело приходил домой с расквашенным носом или отеком на половину лица.

Он и в былые годы не гнушался помериться удалью с другими кулачными бойцами. Но это было не чаще двух раз в год — в конце зимы, на Масленницу, и осенью — на Покров.

Теперь же бои происходили всякий раз, когда между московскими купцами возникал какой-нибудь спор. Неважно, о чем они спорили, но разрешать разногласия кулачным поединком на Москве вошло в обычай.

Наделенный от природы ловкостью и сильным ударом, он вскоре обрел славу одного из лучших бойцов Столицы. Но удача, довольно долго милостивая к мужу Натальи, однажды ему изменила.

Заезжий бронник из Тулы так сильно приложил его кулаком в висок, что череп Степана хрустнул, и он пал замертво на утоптанной земле.

После всего, что было меж ним и Анфимьевной, ей казалось, что известие о смерти мужа она встретит без слез и причитаний. Но вышло как раз наоборот. Никто не плакал на похоронах Степана горше Натальи.

Привязанность к мужу, кою она сама считала давно умершей, оказалась сильнее старых обид. Еще Наталью мучила совесть. Ей казалось, подари она благоверному детей, Степан бы не стал сгонять свою боль и досаду в кулачных побоищах и наверняка остался бы жив.

Но повернуть время вспять было невозможно. Анфимьевне оставалось лишь каяться в грехах да молить Господа об упокоении мужней души…

По истечении сорока дней жалобы братья вновь разделили между собой наследие Степана. Половина его имущества отошла к Титу, половина — к ненавистному Наталье Фролу.

Последний вовсе не собирался отказываться от притязаний на близость с вдовой брата. Напротив, смерть Степана развязала ему руки в преследовании Натальи.

По законом Великого Княжества Московского, если брат женился на вдове брата, ему не нужно было делиться с ней унаследованным имуществом. Согласись Анфимьевна выйти замуж за Фрола, гостинный двор с трапезной, на коий претендовала вдова, достался бы ему.

Впрочем, Наталья скорее бы бросилась в омут, чем согласилась стать женой пронырливого и коварного деверя. Более же покладистый Тит был женат и по-любому не смог бы вступить с ней в брак.

Да Анфимьевна к этому и не стремилась. Она наконец ощутила запах свободы и не собиралась менять ее на новую позолоченную клетку. Без малого месяц Фрол уговаривал Наталью разделить с ним супружеское ложе и доходы от состояния брата.

Но уговоры не возымели действия. Ни посулы богатства, ни угрозы не могли заставить вдову пойти под венец с нелюбимым.

Видя тщету своих усилий, деверь наконец оставил ее в покое.

По закону Анфимьевне, как она и хотела, отошли гостинный двор и кабак — не лучшая часть мужнего наследия. Соглашаясь с таким разделом имущества, братья в глубине души тщились мыслью, что Наталья не справится с хозяйством и вскоре сама уступит им свою долю.

Однако здесь их ждало горькое разочарование. Анфимьевна с такой рачительностью повела дело, что вскоре ее заведение стало процветающим. Слух о нем гремел по всей Москве и даже за ее пределами.

Под кровлей Натальи на ночлег останавливались не только купцы, но и заезжие бояре. За время семейной жизни она освоила навыки торговли и знала, как угодить постояльцам.

Тогда же ее впервые стали почтительно величать по отчеству, что с женщинами ее лет случалось крайне редко. Почувствовав себя хозяйкой собственной судьбы, Наталья наконец стала дышать полной грудью.

Осунувшаяся после трагических зимних событий, она вновь расцвела, и вместе с красотой к ней вернулась уверенность в себе.

На улицах Анфимьевна стала все чаще замечать вожделенные мужские взоры. Она убедилась в том, что неплодие вовсе не убавляет ее привлекательность в глазах состоятельных московитов.

Многие из них не отказались бы иметь красивую любовницу, не способную к родам. Это избавляло их от страха стать отцом незаконнорожденного дитяти, коего потом пришлось бы содержать втайне от жены.

Наталья знала, что легко может приобрести щедрого и знатного покровителя, коий бы засыпал ее подарками. Но сердце женщины не лежало к плотским утехам без любви.

К тому же, она знала, как легко можно потерять на Москве уважение и обрести дурную славу…

Год назад одна из ее сверстниц, тоже молодая вдова, влюбилась в юного барышника, пригнавшего на Москву табун породистых лошадей. Наталье тогда на ум не могло придти, кому в Столице могла помешать их связь.

Но тучи уже сгущались над счастливой парой. Вскоре барышник был смертельно ранен ножом в кабацкой драке, вдову же во всеуслышание объявили блудницей.

Доказать ее вину в княжьем суде недругам так и не удалось, но это не избавило женщину от дальнейших нападок. От нее отвернулись приятельницы и родичи, в лавках ей отказывались продавать товар.

Как-то раз троица молодых негодяев из купеческих семейств подстерегла бедняжку на улице и, облив дегтем, вываляла в пуху. Но то, что последовало за сим нападением, было еще страшнее.

Однажды ночью в дом вдовы ворвались какие-то люди с закрытыми мешковиной лицами, связали несчастную жертву и до утра насиловали ее всей оравой. После той страшной ночи Прасковья, как звали вдову, повредилась умом.

Последний раз Анфимьевна встречалась с ней минувшей осенью. Растрепанная, с потухшими глазами, бедная женщина шла навстречу Наталье босиком, в одном исподнем и что-то беззвучно шептала бледными губами.

Невольно вздрогнув, Наталья уступила ей дорогу, и несчастная скрылась за поворотом. Больше Анфимьевне не приходилось видеть ее живьем. Вскоре тело Прасковьи было выловлено в Москве-Реке. Не выдержав глумления и позора, она утопилась.

Оставшимся же после нее имуществом вскоре завладел сродный брат…

Наталья не забывала об этом ни на миг, стараясь вести себя так, чтобы на нее невозможно было возвести поклеп. И ей удавалось удерживать чувства в узде до роковой встречи с татем.

Как она могла поверить его заверениям в любви, поддаться на лесть и обещания грядущего счастья! Теперь за миг слабости Наталье предстояло расплатиться тем, что все эти годы оставалось для нее главной ценностью, — именем честной женщины.

В сравнении с сей потерей боль от ударов кнутом казалась ей чем-то несущественным. Душа ее истекала кровью уже сейчас…

«Господи, чем я провинилась перед тобой, что посылаешь мне сии мытарства? — обращалась она, к потемневшему от копоти образу Спасителя. — Молю, наставь меня на путь истиный, дай избежать западни!»

Ответом ей была тишина глухой, душной ночи. Лишь свеча, горевшая перед иконой, сочилась восковыми слезами, словно оплакивая горькую женскую долю…

В душе Натальи что-то оборвалось, когда за ее спиной раздался скрип двери. Обернувшись на звук, она обомлела от страха.

Анфимьевна помнила, что запирала дверь в трапезную на крючок. Теперь же кто-то снял его с петли, просунув лезвие ножа между дверной створкой и косяком.

Спустя миг дверь отворилась, и трапезную заполнили люди, вид коих привел женщину в ужас. Лица, скрытые мешками с прорезями для глаз, не оставляли сомнения, что перед ней — насильники, вломившиеся прошлым летом в дом к несчастной Прасковье.

— Ну что, Анфимьевна, сладко блудить? — подтверждая догадку Натальи, обратился к ней старший из ватаги, долговязый тип с холодными, белесыми глазами. — Что ж, настал горький час расплаты!

Голос негодяя показался женщине знакомым. Она не мога ошибиться в том, кому принадлежал его глумливый смех и взгляд голодного хищника.

— Фрол, ты, что ли? — с трудом вымолвила Наталья. — Не чаяла я свидеться с тобой…

— Гляди, таки признала! — по-волчьи ощерился негодяй, сорвав с головы мешок. — Что ж, тем хуже для тебя! Я мнил, все обойдется, как в прошлый раз.

Но поскольку ты меня выкрыла, в балагане нет нужды. Снимайте наголовья, братцы, будет вам задыхаться в мешковине! Когда все завершится, мы по-любому ее убьем! Так будет даже лучше. Гостинный двор с трактиром достанутся мне!

Дружки Фрола нехотя стащили с себя уродливые маски. Анфимьевна не удивилась, узрев среди них купеческих сыновей, вывалявших в пуху Прасковью. Изумление ей доставило то, что среди лиходеев оказался родич несчастной, вселившийся после смерти бедняжки в ее дом.

— И ты с ними, Пафнутий? — не веря своим глазам, прошептала она. — Выходит, это ты довел до смерти Прасковью, чтобы завладеть ее добром?

— Догадлива, ничего не скажешь! — ответил за Пафнутия Фрол. — Ттолько что за прок от догадки, коли ты никому не сможешь о ней поведать!..

— Держите ее крепко, — наказал он приспешникам, — да рот заткните тряпицей, чтобы не шумела! Чур, я первый, а вы — в очередь за мной!

Угрюмо ворча, злодеи двинулись к Наталье. Однако, вопреки их ожиданиям, страх не лишил женщину присутствия духа. Напротив, опаснось пробудила в ней дремлющие силы.

Бросившись к стене, на которой были развешаны крестьянские орудия, Наталья сорвала с гвоздей наточенный серп.

— Только троньте, нелюди! — выкрикнула она, замахиваясь им на врагов. — Всех порешу!

Насильники замерли в нерешительности.

— Чего встали? — презрительно скривил губы Фрол. — Бабы с серпом убоялись?

Достав из-за пояса плеть, он хлестким ударом выбил из пальцев Натальи ее оружие. В тот же миг злодеи устремились к ней со всех сторон, как свиньи к корыту с отрубями.

Отчаянный женский крик огласил темное подворье в сердце спящей Москвы, но никто не откликнулся на него и не пришел Анфимьевне на помощь. Столица вновь была глуха к ее беде…

Глава З2

— Как мыслите, пан Ольгерд, где мы сейчас находимся? — вопросила спутника Эвелина, озираясь по сторонам. — Вам не кажется, что мы сбились с пути?

— Не беспокойтесь, княжна, — поспешил утешить ее шляхтич, — сии места мне хорошо знакомы. Переночуем здесь, а поутру выступим на Самбор.

— Только бы рядом не оказалось хищных зверей… — вздохнула Эва, вспомнив свою встречу с вепрем-людоедом.

— Самые хищные звери, коих здесь можно встретить, ходят на двух ногах! — грустно улыбнулся Ольгерд, — Но они, к счастью, от сих мест далече…

…Весь день он гнал коня на север, спасая девушку от неумолимых преследователей. Вначале рыцарь рассчитывал оторваться от погони на тракте, но вскоре, почуяв тревогу, свернул с наезженной дороги в лес.

Как оказалось, чутье его не подвело. Едва они с княжной укрылись в зарослях на обочине, мимо них, вздымая пыль, пронесся конный отряд татей. Не сумев достать беглецов стрелами, они пустились в погоню верхом.

После того, как недруги их обогнали, двигаться в сторону Самбора по тракту стало опасно. Убедившись, что шляхтича и его спутницы нет на дороге, преследователи наверняка повернут коней и попытаются прочесать окрестности.

Разумея сие, Ольгерд повел княжну вглубь леса через густой подлесок и бурелом. Такой путь нельзя было назвать приятным, но он один давал беглецам шанс уйти от погони.

Чтобы не утомлять излишне коня, рыцарь спешился и повел своего любимца в поводу. Эвелина, в ее длинном платье и легких башмачках, все равно не смогла бы пройти сквозь переплетения колючего кустарника, и Ольгерд упросил ее продолжать путешествие верхом.

Умеющий находить дорогу по солнцу, он вел спутницу самой короткой дорогой к Самборской твердыне. Но краткий путь не всегда является самым легким. К вечеру путники изрядно утомились, а лесу не было видно края.

Когда наступили сумерки, шляхтич предложил Эве заночевать в чаще. Глинистая пещерка под корнями сваленного дерева вполне подходила для ночлега.

Нарубив мечом тонких веток, Ольгерд устроил для княжны подобие ложа. Возможно, с непривычки оно показалось юной красавице жестким. Но Эва, в минуты опасности проявлявшая стойкость духа, не стала капризничать.

Ольгерд отметил эту особенность молодой госпожи. Сдержанная, чуждая жалоб на невзгоды, девушка вызывала у шляхтича чувство глубокого уважения. Ему хотелось хоть чем-то облегчить ей трудности пути, но рыцарь не ведал, как это сделать. В иное время он бы развел костер, чтобы избавить ее от ночного холода, но нынче это было небезопасно.

Огонь, отпугивающий зверье, мог привлечь внимание хищников в людском обличье, и рыцарь не стал рисковать. Сняв с себя теплый дорожный плащ, он заботливо укрыл им плечи княжны.

— Вы устали, вельможная панна, — обратился шляхтич к Эвелине, — вам нужно отдохнуть!

— Благодарю вас, рыцарь! — робко улыбнулась в ответ княжна. — Сами-то вы не замерзнете без плаща?

— Ничего, моя госпожа, все идет, как должно! — успокоил ее Ольгерд. — Поскольку я взялся охранять ваш сон, ночная прохлада мне даже на руку — не даст задремать!

Эвелина чувствовала себя крайне скованно. Уже дважды Ольгерд рисковал жизнью, спасая ее от опасностей. Когда рыцарь обернулся к ней спиной, княжна узрела на его спине три отметины, оставленные стрелами татей.

К счастью, они угодили в Ольгерда, когда тот был далеко от преследователей, и посему не пробили пластин латной куртки. Эва вспомнила о стреле, застрявшей в подоле ее платья, и вытащила ее из ткани.

Как и при нападении вепря, сегодня она была в полушаге от смерти. Если бы не находчивость шляхтича, ей бы не пришлось нынче радоваться своему чудесному спасению.

— Я хотела сказать… — начала она, краснея от смущения.

— Не стоит благодарности! — мягко прервал ее Ольгерд. — Я вновь был рад оказаться рядом с вами в трудную минуту!

— Только смогу ли я достойно воздать вам за все тяготы, кои вы познали, будучи рядом со мной? — окончательно смутилась Эва.

— Не думайте о том, княжна, — с улыбкой обернулся к ней молодой рыцарь, — я благодарен Богу за то, что он милостиво позволил мне участвовать в вашей судьбе!

Мир дремал во власти ночной тишины. Слышно было лишь, как вдали ухают, перекликаясь, совы. Над лесом восходил хрупкий лунный серп.

Эвелине стало зябко, но не от ночной прохлады. Ей было больно от сознания, что она не сможет ответить на чувства своего паладина. Мысли ее, как и прежде, были устремлены к Дмитрию Бутурлину, единственному мужчине, владевшему ее сердцем.

При воспоминании о любимом из уст девушки вырвался горький стон. Как бы ей хотелось прижаться к его груди, ощутить крепкое и, в то же время, нежное объятье. Слышать голос, ласкающий сердце, как журчание полноводной, неторопливой реки…

— Вас что-то беспокоит, вельможная панна? — обратился к ней с вопросом шляхтич, от внимания коего не укрылась ее печаль.

— Мысль о том, скольких достойных мужей я сделала несчастными, — вздохнула Эвелина. — Страдает от неразделенного чувства Флориан, страдаете вы…

Порой я чувствую себя чудовищем, крадущим чужие сердца…

— Вы? Чудовищем? — изумился Ольгерд. — Да вы — сам ангел доброты! Разве ваша вина в том, что вы молоды и прекрасны?

Разве вы велите страдать тем, кто волей судьбы оказываются подле вас? Они сами рады причинять себе страдания, поскольку любовь к вам, пусть даже безответная, — это счастье!

— Господи, вы говорите те же слова, что и Флориан! — княжна подняла на шляхтича глаза, полные боли. — Я слышала их, когда он навещал меня весной в Кракове. Флориан тогда сказал, что, быть может, это наша последняя встреча, и посему он хочет признаться мне в своих чувствах…

Знаете, Ольгерд, что меня тогда больше всего изумило? То, что я до сего дня даже не подозревала о буре в его сердце.

Доброта Флориана, его забота казались мне следствием детской привязанности, не более того…

Теперь вы открыли мне свою душу. Но сердце мое молчит, как и в случае с Флорианом, хотя вы уже дважды спасли меня от смерти! Скажите, откуда во мне эта черствость?

На сей раз рыцарь ответил не сразу. Слова девушки погрузили его в раздумья о сложном переплетении человеческих судеб и чувств.

— Не вините себя в черствости, панна, — прервал он наконец тягостное молчание. — Можно ли вас упрекнуть в том, что вы верны своей любви? В вашем сердце есть место лишь для одного мужчины. Всех прочих вы любить не обязаны, какие бы чувства они к вам ни питали…

— Тому единственному мужчине я тоже принесла немало хлопот. Знали бы вы, как я допекала Дмитрию при знакомстве, как изводила всю дорогу насмешками и капризами!

— Но почему вы так поступали? — искренне удивился Ольгерд словам княжны.

— Боялась признаться самой себе в том, что люблю! — по лицу Эвелины пробежала грустная, мимолетная улыбка. — Разум уже тогда подсказывал мне, что нам не быть вместе, и я хотела убить в себе это чувство! Но оно оказалось сильнее меня…

Помните, Ольгерд, вы говорили о том, как хорошо было бы создать общину равных возможностей? Я тогда пожелала вам успехов. Так вот, я не лукавила. Мне самой хотелось бы проснуться в стране, где дев не принуждают выходить замуж за нелюбимых, где невесту оценивают по ее добродетелям, а не по величине приданого…

Я бы хотела жить в мире, где нас с моим возлюбленным не разлучат, потому что я — княжеская дочь, а он — бедный боярин!..

— Что ж, я вас разумею, панна, — кивнул головой шляхтич, — я и сам страстно мечтаю о такой жизни. Но, увы, людям ничего не дается без борьбы. Тому, кто хочет возвести город Братства и Любви, сперва придется очистить землю от сорняков…

Для всех окрестных деспотов мы будем, как бельмо в глазу. Люди, подобные моему брату, никогда не смирятся с тем, что кто-то не признает их тирании, и двинутся на нас в поход.

Тогда, на берегу озера, я рассказал вам не все о нашей последней ссоре с братом. В тот раз он оскорбил не одну лишь мою честь. Чужая боль ужалила меня гораздо больнее, чем собственная обида…

Отец умер, когда брату исполнилось шестнадцать лет, мне же едва минуло одиннадцать.

Дядя по матери, ставший нашим опекуном, готовил брата в рыцари, мне же предстояло обрести навыки оруженосца, чтобы пойти в услужение к какому-нибудь магнату.

С детства я находился среди конюхов, сокольничьих и псарей, составлявших обслугу нашего родового замка. Это давало повод брату сравнивать меня с собакой, приносящей хозяину в зубах сапоги.

Он уже тогда вел себя заносчиво со слугами и не упускал случая кого-нибудь унизить. Я же испытывал самые добрые чувства к людям, поддерживавшим своим трудом жизнь в отцовском поместье.

Хотя и был для них господским сыном, слуги меня любили и охотно делились со мной своими навыками, а также ломтем черного хлеба и миской луковичной похлебки.

Более всех я сдружился со старым конюхом Матвеем. Он служил еще моему деду, а затем перешел на службу к отцу. У него всегда находилось для меня какое-нибудь нехитрое угощение и доброе слово.

Однажды нам пришлось наводить чистоту в замковой конюшне. Работа еще не была закончена, когда мой вернувшийся с прогулки брат явился туда в новых сапогах.

Не посмотрев под ноги, он вступил в конский навоз, коий мы не успели убрать. В ярости обругав слуг лежебоками и дармоедами, сей злыдень стал искать, на ком сорвать зло.

Ближе всех к нему оказался Матвей, и брат тут же хлестнул его плетью, разбив старику в кровь лицо. Но сего мерзавцу показалось мало. Крича о том, что старых слуг, как и старых собак, нужно гнать со двора, он принялся бить Матвея по чем зря.

К счастью, я вырвал у злодея плеть, прежде чем он успел исхлестать моего друга.

— Что это ты заступаешься за холопов? — презрительно бросил мне негодяй. — Чувствуешь с ними родство?

— Уж лучше родство с ними, чем с тобой! — прорычал я, не помня себя от гнева. — Ты, я вижу, хозяином себя возомнил! Небось, уже примерил рыцарскую цепь?

— Все мы, братец, на себя что-то примеряем, — с ухмылкой ответил он, — я, напимер, рыцарскую цепь. А ты примеряй фартук золотаря, он тебе скоро понадобится!

Тогда-то я и повалил его наземь, в тот самый навоз, испачкав о коий сапоги, он воспылал злобой к горемычному Матвею…

Об одном жалею, — болезненно поморщился Ольгерд, — что не разбил ему рожу!..

— Не стоит мучать себя, — попыталась утешить рыцаря Эвелина, — его давно нет в живых! Но я разумею ваши чувства. Будь я мужчиной, я бы сама врезала сему негодяю!

— Врезала? — изумленно воззрился на нее шляхтич. — Простите, панна, что это значит?

— Ударила бы… — поправилась княжна, краснея от смущения. — Так говорит побратим Дмитрия, казак Газда…

— Казак? — переспросил Ольгерд, коему почудилось, что он ослышался. — Один из тех разбойников, что подняли мятеж на юге?

— Газда — не разбойник! — убежденно заявила Эва, раздосадованная тем, что рыцарь дурно высказался о ее друге. — Он приютил нас с Дмитрием, когда мы плутали по заснеженному лесу, помог добраться до Самбора, защищал меня от убийц!

А еще он и его побратимы помогли Дмитрию изловить татя Волкича, убившего моего отца! Можно ли после всего доброго, что они свершили, именовать их разбойниками?

— Простите, панна… — произнес, ошарашенно качая головой, рыцарь. — Я не ведал сего. Но теперь кое-что стал разуметь. Немудрено, что при таких знакомствах вашего избранника его не жалует монаршая чета…

— Вы бы, наверное, весьма удивились, узнав, о чем грезят люди, коих вы нарекли разбойниками! — продолжала, меж тем, Эвелина. — Большинство из них, подобно вам, живет мечтой о мире, где бы все люди были в равной чести. Мире, где бы не было угнетения и властвовала доброта!

Они и за оружие взялись не из любви к бунту. Просто люди, подобные вашему брату, вознамерились надеть на них ярмо, а казаки не стерпели тирании!..

— О, да вы сами, панна, молвите, как бунтовщица! — воскликнул Ольгерд.

Эва подняла взор на шляхтича, ожидая встретить в его глазах гнев. Но она ошиблась. Глаза Ольгерда искрились любовью, и на губах его играла улыбка, напомнившая ей улыбку Флориана.

Княжна вдруг ощутила жгучий стыд за то, что накричала на человека, спасшего ей жизнь.

— Простите, Ольгерд, — смущенно произнесла она, опуская глаза долу, — я не хотела вас обидеть…

— Обидеть? — улыбка молодого рыцаря стала еще шире. — Господь с вами! Моему сердцу давно уже не было так вольготно, как ныне. Слушая вас, я словно припадаю к источнику, дарующему бодрость!

Знаю, мне не дождаться от вас любви. Но, надеюсь, в вашем сердце найдется место для друга, всегда готового выслушать вас и понять!

— А я благодарна Господу за то, что он мне вас послал! — улыбнулась шляхтичу Эвелина. — О таком друге, как вы, можно лишь мечтать!

Ольгерд и княжна умолкли, глядя в испещренный звездной россыпью бархат ночного неба. Вопреки ужасам минувшего дня, на душе у обоих было светло и радостно. Мрак ночи их не пугал.

Глава 33

Казалось, уже ничто не спасет Анфимьевну от сонма одержимых похотью негодяев. В мгновение ока вдова была схвачена десятком сильных рук, не оставляющим ей шанса вырваться на свободу.

— Кладите блудницу на стол! — донесся до нее сквозь похотливое сопение татей властный голос Фрола, — Так нам будет проще добраться до ее лона!

Исполняя наказ, злодеи поволокли Наталью к длинному столу, за коим еще недавно пировали возчики дров. Грубо уложив свою жертву на столешницу, они второпях стали привязывать ее к столу ремнями из сыромятной кожи.

— Живее, живее! — подгонял пособников Фрол. — Ночь коротка, а нам еще столько нужно успеть!..

— Ну что, не жмут путы? — издевательским тоном осведомился он у женщины. — Ты молви, коли что не так!

Анфимьевна охотно прокляла бы негодяя, но кляп, заткнутый в рот, помешал ей это сделать.

— Ну вот, все готово! — торжественно произнес Фрол, убедившись в том, что несчастная крепко связана. — Что ж, начнем!

Он уже собирался задрать жертве подол сарафана, но рука его, протянутая к Наталье, замерла на полпути. С верхнего поверха терема, перемахнув лестничные перила, спрыгнул дивный человек.

Судя по внешности, он был явно не из местных. В отличие от московитов, пришелец не носил бороды, зато его усы достигали чуть ли не до самой груди. Голова чужака также была выбрита, лишь на макушке росла длинная прядь, спущенная к правому уху. В левом тускло поблескивала серебряная серьга.

На поясе незнакомца висела сабля, кою он выхватил из ножен, едва приземлившись перед изумленными татями. Нежданное появление пришельца, а равно и вид обнаженного клинка, посеяли в их душах страх и заставили отступить от связанной вдовы.

— Прочь, ироды! — выкрикнул гость, обводя собрание пылающим взором. — Кто тронет Наталью — умрет!

Одним движением он вспорол ремни, коими женщина была привязана к столу. Избавившись от пут и кляпа, Анфимьевна первым делом подняла с пола серп, выбитый Фролом из ее руки.

Негодяи замерли, опасливо глядя на лезвие сабли. Будь их меньше числом, они бы не раздумывая пустились наутек. Но глупо было отступать, имея над врагом десятикратное превосходство в силе.

К тому же, Анфимьевна, видевшая лица насильников, наверняка бы выдала их городской страже. Посему они не могли уйти, оставив ее в живых.

Ни у кого из членов шайки при себе не было сабли, но каждый, идя на дело, захватил с собой топорик, нож или кистень. Вдесятером тати могли рассчитывать на успех.

Однако Фрол, имевший опыт уличных побоищ, не стал рисковать понапрасну. Он знал, как повести дело, чтобы не дать незнакомцу воспользоваться своим преимуществом.

— С саблей в руке каждый удалец! — криво ухмыльнулся он. — А ты попробуй одолеть меня голыми руками!

— Хочешь сразиться на кулаках? — вопросил его пришлый. — Изволь!

Отвязав от пояса ножны, он протянул их вместе с саблей Анфимьевне.

— Не делай сего, Фрол тебя обманет! — попыталась отговорить казака от безумной затеи Наталья.

— Поглядим, — ободряюще подмигнул ей Газда, — не пугаться же мне всякой мрази!

Отдав оружие вдове, он вышел на середину трапезной и принял боевую стойку, подняв к груди согнутые в локтях руки.

— Готов? — обратился к Фролу казак.

— Готов! — осклабился негодяй. — Бейте его, братцы!

Выхватывая на ходу оружие, тати ринулись в бой. Но застать Газду врасплох было непросто, и первые двое из нападавших тут же пожалели о своей поспешности.

Высоко прыгнув, казак ударил супостатов ногами в головы, повергая их на земляной пол. Третий тать, обойдя роксоланина сзади, попытался схватить его за чупер, но опрокинулся навзничь, получив удар локтем в нос.

Видя, что с ходу степняка не взять, Фрол попытался выбить ему глаза плетью, но Газда, увернувшись от удара, хлестнул его по роже ногой.

Сызмальства дравшийся на улицах, Фрол знал толк в кулачном бою, но на сей раз он столкнулся с врагом, против коего его бойцовские приемы были бессильны. От крепкого удара сапогом в зубы он недвижимо распластался на земле.

Газда был подобен смерчу, крушащему все на своем пути. В ход шли кулаки, стопы, локти, колени и голова, коей он бодал в лицо неосторожно приблизившихся татей.

К мародерам и насильникам казак не ведал жалости, посему ни стоны злодеев, ни хруст их костей не могли его остановить. Но как бы ловок и силен он ни был, численное превосходство врага сказалось на исходе драки.

Пафнутий, доселе стоявший стороне, огрел его кистенем по затылку, и оглушенный казак рухнул наземь. Второй удар должен был добить Газду. Но Анфимьевна, налетев на лиходея, толкнула его в плечо, и тот промахнулся.

Грязно выругавшись, Пафнутий ударил ее кулаком в скулу, от чего Наталью отнесло к стене. Кряхтя и морщась от боли, на ноги встал Фрол.

— Кончайте их обоих!.. — просипел он, выплюнув с кровью передние зубы. — Пусть их смерть не будет легкой!!!

Подобрав с пола ножи, тати обступили казака. Пафнутий придвинулся к Наталье, вынимая из-за голенища шило.

— Не повезло тебе, Анфимьевна! — гнусно ухмыльнулся он. — Не блудила бы — жила бы и дальше. А так ступай вслед за Прасковьей!..

Договорить он не успел. Дверь в трапезную, затворенная им на крючок, слетела с петель, и на пороге возникло двое оружных мужей.

В одном из них тати без труда узнали боярина Бутурлина, другим был его приятель-поляк, сопровождавший на Москву датского посла. В руках оба держали обнаженные сабли.

— Ножи, секиры на землю! — зычно приказал недругам Дмитрий. — Тому, кто ослушается, снесу голову!

Тати, дрогнули. Им хорошо была известна сила и ловкость Дмитрия, не раз выходившего победителем в городских кулачных боях. Клинок же боярина вселял в них священный трепет.

За насилие над женщиной, по московским законам, полагалось битье кнутом и изгнание из столицы. В любом случае это было менее страшно, чем потерять голову. Оружие само выпало из рук негодяев.

— Наталья, сбегай за стражей! — обратился к Анфимьевне Бутурлин. — А мы пока приглядим за сей сворой!

Выскользнув из-под руки оторопевшего Пафнутия, женщина выбежала на улицу. Тупое изумление в глазах татей сменилось выражением страха.

— Ты неверно нас понял, боярин… — жалко улыбнулся окровавленным ртом Фрол. — Мы лишь хотели покарать блудницу!

— Так же, как покарали год назад Прасковью? — холодно вопросил его Дмитрий. — Кто ты, чтобы карать других? Господь Бог? Великий Князь?

Тать промолчал, не найдя ответа. Застонал, приходя в себя, Газда. По его затылку сбегала струйка крови, но, к счастью, казак был жив. Из уст Дмитрия и Флориана вырвался облегченный вздох.

— Кто это меня так? — осведомился Газда, поднимаясь на ноги. — Ты, что ли, косматая морда?

Взор казака был устремлен на Пафнутия, и тот съежился в ожидании удара.

— Что ты, парень?.. — пролепетал насильник, пятясь в угол трапезной. — Я и в драку-то не вступал…

— Ты был за моей спиной, когда ко мне пришел удар, — покачал головой казак, — так что больше некому!..

Я готов простить тебе сию низость, — продолжал Газда, — но обиду, нанесенную Наталье, не прощу никому!

Подпрыгнув, он с хрустом впечатал каблук в нос татя. Врезавшись спиной в стену сруба, насильник сполз по нему на земляной пол.

— Гляди не убей его, — остановил Газду Бутурлин, видя, что он занес ногу над головой Пафнутия — а то Великий Князь спросит и с тебя!

— За эту мразь? — изумился казак. — Ты, верно, шутишь?

— Какие тут шутки, Петр! Сей тать — подданный Московского Владыки. Государь один вправе решать его судьбу.

— В державе нужно действовать по закону! — добавил рассудительный Флориан. — Мне самому охота посечь злодеев, но будет лучше доставить их на княжий двор…

— Мой закон — правда да честь казацкая! — проворчал Газда, привязывая к поясу саблю, — а что сделает татям ваш Государь? Высечет да с Москвы прогонит, только и всего!

С улицы донеслись топот и лязг оружия. Миг — и в трапезную ворвались городские стражники, приведенные Натальей. Без лишних слов и церемоний они связали татей одной длинной веревкой и вытолкали их из трапезной.

Снаружи их ждал на коне сам Воротынский, при виде коего злодеи пали на колени, убеждая боярина в том, что хотели лишь проучить развратную бабу.

— Помилосердствуй, боярин! — скулил, растеряв свою наглость, Фрол. — Она ведь осрамила мой род!

— Цыц, пес! — брезгливо поморщился державный муж. — Будто ты его не осрамил! Стражи, уймите сего висельника!

Исполняя его повеление, один из ратных людей въехал Фролу под ребра древком бердыша, и тот скорчился от боли.

Последними трапезную покинули Бутурлин с друзьями. При виде их Воротынский многозначительно усмехнулся.

— Так-так-так! — произнес он, качая головой. — И почему я не удивлен при виде вашей троицы? Как вы узнали, что ночью сюда нагрянут тати?

— Меня в гостинный двор чутье привело! — ответил, выходя вперед, Газда. — Хочешь — верь, боярин, хочешь — нет, но я порой вижу грядущее. Господь указал мне, где этой ночью свершится разбой!

— Допустим, тебя привело к Анфимьевне… чутье, — криво усмехнулся Воротынский, — а как здесь оказались вы оба? Наталья сказывала, вы явились к ней много позже!

— Быть может, мне передался дар Газды, — пожал плечами Бутурлин. — Едва он исчез ночью с моего подворья, я догадался, где его нужно искать!

— И впрямь ценный дар! — рассмеялся старший боярин. — Со мной поделиться не желаете? Я бы многое отдал, чтобы вовремя чуять в державе разбой и измену!

— Сего обещать не могу! — лицо Газды расплылось в шутовской ухмылке. — Дар сам решает, кому передаваться, а кому — нет!

— Иного я и не ждал! — проворчал Воротынский. — Ну да ладно! Обойдемся без предчувствий!..

А ты, парень, не робкого десятка, — в голосе боярина впервые прозвучало уважение к казаку, — не сробел выйти в одиночку против такой оравы!

— Коли бьешься за тех, кого любишь, в душе нет места страху! — ответствовал Газда.

— Красно молвишь! — Воротынскому по нраву пришелся ответ. — Похоже, тогда, в Самборе, я тебя как следует не разглядел! Не помышляешь о том, чтобы служить Москве?

— Прости, боярин, — отрицательно помотал чубом казак, — не помышляю. Мои братья и так подсобили Москве, разбив отряд Валибея.

Давеча я опознал татя, что собирался убить вашего Владыку. Теперь еду с Дитрием на Литву ловить германского супостата!

Не много ли хочешь от меня, боярин?

— Что ж, от добра добра не ищут!.. — помрачнел Воротынский. — Оставайся при своей вольности! Я же возвращаюсь на Княжий Двор. До утра мне все одно не уснуть, так хоть со злодеями разберусь!

— Гоните сию падаль в княжескую темницу! — обернулся он к стражникам. — И до утра не давать им ни хлеба, ни воды! Пусть узнают, каково насильничать!

Пинками и зуботычинами воины погнали связанных татей в сторону княжьего подворья. Многие из них стенали и выли. Бородатый Пафнутий громче всех взывал к христианскому милосердию стражей.

Старший боярин собирался следовать за ними, но его окликнул Бутурлин.

— Погоди, Михайло! — обратился он к Воротынскому. — Нужно потолковать еще об одном деле…

— О каком деле? — насторожился тот. — Уж не собираешься ли ты вступаться за сих лиходеев?

— Не собираюсь! — поспешил развеять его опасения Дмитрий. — У меня иное на уме. Надобно оставить здесь до утра пару-тройку стражей на всякий случай. Мало ли кого лихая может принести сюда, тем паче, что мы сломали Анфимьевне двери…

И еще непременно огласить перед Москвой мнение Государя, что нет вины Натальи ни в заговоре, ни в блуде…

Дабы с ней не повторялось подобное! — он махнул рукой в сторону удаляющихся татей. — Прошу тебя, пусть глашатаи разнесут по Столице сию весть!

— Ладно, так уж и быть, исполню твою просьбу! — хмуро усмехнулся старший боярин. — А то ведь ты от меня не отстанешь! И откуда только, Митя, берутся люди, подобные тебе?

— Не все ли равно, откуда мы беремся? — развел руками Бутурлин. — Главное, что нам дорог покой Руси!

Глава 34

Грядущее утро принесло Владыке Московии нежданную весть. Еще не стихли разговоры о подвиге Бутурлина и его друзей, помешавших убийству Государя, а по Столице уже разнеслась весть о том, что они обезвредили шайку насильников.

Первым человеком, коего узрел, проснувшись, Великий Князь, был Воротынский, доложивший ему о событиях минувшей ночи.

Московский люд, собравшийся у Лобного Места, требовал наказания татей, и Князь, наскоро облачившись, поспешил на площадь вершить суд.

Много времени он не занял. Свидетельств Бутурлина, Флориана и Газды, не говоря уже о самой Анфимьевне, с головой хватило, чтобы осудить насильников на битье кнутом и изгнание из Столицы.

Правда, среди горожан нашлось немало тех, кои мнили, что нельзя обвинять коренных москвичей, основываясь на показаниях беззаконного степняка и чужеземца-католика.

Но Князь рассудил по-иному, да и большинство народа было на стороне Дмитрия и его друзей. В довершение суда Иван, по просьбе Воротынского, объявил всей Москве, что не видит причин нарекать Анфимьевне за блудодейство или измену.

Сие признание Владыки было призвано оградить в дальнейшем Наталью от нападок и преследований горожан. Воротынский исполнил данное Дмитрию обещание снять осуждение с купчихи, ставшей жертвой чужеземных козней.

Покушение на Московского Государя не прошло для него даром. Во время суда помост, на котором восседал Иван, окружала густая цепь ратников, не допускавших толпу к Владыке, а на всех высоких строениях, откуда просматривалась площадь, бдела городская стража.

Но все же Властелину Московии было неуютно, и, едва завершился суд, он поспешил удалиться в свои белокаменные палаты. Тревога Ивана не укрылась от внимания его супруги.

— Я знаю, каково тебе, Княже, — с сочувствием произнесла она, — не каждый день враги покушаются на твою жизнь. При дворе моего отца убийство претендентов на трон было частым явлением, но я так и не смогла привыкнуть к сему…

— Знать бы, кто из недругов послал убийцу! — тряхнул головой Иван. — Я бы достойно отблагодарил его за науку! В сей раз мне грозила смерть от пули, чего следует ждать в грядущем? Тати могут подкупить моего постельничьего, чтобы тот удавил меня во сне, подослать куховара, коий подсыпал бы мне в яство цикуту!

— Не растравляй себе душу понапрасну, Княже! — положила ему руки на плечи Софья. — Гнев — плохой советчик. И если ты подчинишься ему, врагам будет легче управлять тобой…

Давай рассуждать трезво. Что нам известно о твоем несостоявшемся убийце?

— То, что он вольно владеет русской речью и ведает наши обычаи… — неохотно изрек Иван. — Возможно, он — отпрыск одного из мятежных Князей, изгнанных мной из пределов Московии за измену русскому делу…

— Возможно, — согласилась с ним Софья, — но у меня нынче другое на уме. Помнишь, что сказывал давеча о сем тате приятель Бутурлина?

— Степняк с дивно обритой головой? — уточнил Великий Князь.

— Он самый, — кивнула его жена. — Если мне не изменяет память, он рек, что лазутчик подбивал казачье войско идти в поход на Унию.

Иначе говоря, рассчитывал ослабить Польшу чужими руками. Но кому было выгодно ее ослабление? Лишь той державе, что грозит Польской Короне войной…

— Швеции? — поднял на супругу любопытный взор Иван.

— Я не уверена в том… — покачала головой Великая Княгиня. — Но согласись, Княже, шведам был на руку сей поход!

— Без сомнения! — прижал к губам ее ладонь благодарный Властелин. — Знаешь, Софьюшка, с твоим разумом тебе, а не мне следовало родиться Московским Государем!

— Мне для счастья достаточно быть подле Московского Государя! — скромно улыбнулась Софья. — И, когда сие нужно, помогать ему советом!..

— Светлейший Князь, к тебе боярин Воротынский! — возвестил своему Владыке придворный глашатай. — Молвит, что у него для тебя есть новость!

— Вот как? — приподнял бровь Иван. — За последние сутки новости сыпятся на меня, как из рога изобилия. Поглядим, что за весть принес боярин Михайло!

Воротынский явился к Владыке не с пустыми руками. Вслед за ним в княжью светлицу вошли двое гридней, один из коих держал в руках кожаную мошну, другой — длинный предмет, завернутый в рогожу.

— Что это, боярин? — спросил у Воротынского Иван.

— Ты должен сие узреть, Государь! — взволнованно произнес, поклонившись ему в пояс, распорядитель двора, — Бог свидетель, подобного творения я еще не встречал!

Гридни развернули рогожу, и глазам Князя предстала пищаль диковинного вида. Ее булатный ствол был помещен в деревянную трубку, придававшую ему сходство с посохом, а приделанное с помощью винтов ложе неопытный глаз мог принять за столярный рубанок.

Но больше всего Ивана удивил медный рычажок с вставленным в него обрывком запального фитиля. Не нужно было долго разглядывать его, чтобы понять: сей механизм позволял стрелку воспламенять пороховой заряд, не отвлекаясь от цели.

В прилагавшейся к пищали мошне хранилась дюжина свинцовых пуль и пара ключей, коими лазутчик свинчивал воедино разрозненные части сего хитроумного оружия.

— Искусная работа! — не смог удержаться от похвалы Великий Князь. — Это из нее в меня целился тать?

— Из нее самой! — подтвердил его догадку Воротынский. — Я дал оглядеть сию ручницу нашим оружейникам. Пусть поучатся у чужеземных мастеров! Может, и они сотворят подобную пищаль!

— Что ж, ты верно поступил, Михайло! — одобрительно кивнул ему Князь. — Будет хоть какой-то прок Московской Державе от покушения на мою жизнь! Это и есть твоя новость?

— Имеется еще одна, Государь! — торжественно вымолвил боярин, склоняясь над чудо-оружием. — Я могу сказать, в какой стороне оную ручницу произвели!..

Похоже, тать, целившийся в тебя, пожелал скрыть сие и запретил оружейнику класть на пищаль клеймо. Но того подвело честолюбие, и он нарушил запрет. Впрочем, клеймо на свое изделие он поставил так, чтобы заказчик о нем не догадался. Я сам нечаянно его обнаружил!

Сказав это, Михайло отвинтил колпачок, закрывавший казенную часть пищали, и повернул его тыльной стороной к своему Владыке. На очищенном от пороховой гари донце колпачка был отчетливо виден травленный обрис лебедя.

— Верно, клеймо… — задумчиво протянул, разглядывая его, Иван. — Ты не расспрашивал наших оружейников, чей это знак?

— Уже разузнал! — Воротынский лучился радостью, как мальчишка, коему отец-ратник впервые позволил надеть свой шелом. — Лебедь — герб известной в Стокгольме оружейной мастерской!

Иван и Софья переглянулись между собой. Княгиня не смогла сдержать торжествующей улыбки.

— То, что ты свершил, достойно награды, — произнес, обращаясь к боярину, Иван, — я не забуду твоей услуги!

— Если уж кого и награждать, то Бутурлина и его компанию! — усмехнулся Воротынский. — Они добыли пищаль, я лишь распознал клеймо…

— Если награждать сию троицу за все их добрые дела, моя казна опустеет, — грустно вздохнул Князь, — ибо они за неделю принесут державе больше пользы, чем иные бояре за целый год!

Мне даже грустно, что завтра Бутурлин с друзьями покинет Москву…

Но нынче, когда мы знаем, кто подослал ко мне убийцу, нельзя сидеть сложа руки. Мы нанесем недругу удар, да такой, чтобы он содрогнулся! И нанесешь его ты, Михайло! Разумеешь, о чем я?

— Как не уразуметь! — расплылся в довольной улыбке боярин, догадавшись, куда клонит Владыка. — Завтра же поутру и грянем! Устроим праздник Столице!..

* * *

…После оглашения княжеского приговара Бутурлин с друзьями направился в усадьбу. Зрелище бития кнутом не доставляло радости боярину и его побратимам. С них довольно было сознания того, что негодяи понесли ответ за свершенное зло.

Но Газде было неспокойно на душе. В мыслях он рвался к женщине, нежданно покорившей суровое казачье сердце. Завтра ему предстояло покинуть Москву, и Петр не мог перед отъездом не перемолвиться с Натальей.

— Куда это ты собрался? — полюбопытствовал Дмитрий, глядя, как он охорашивается и оправляет кафтан.

— Да есть одно дело… — уклончиво ответил казак. — Не беспокойся обо мне, брат. Я скоро возвернусь!

— Может, поедем вместе? — предложил ему Бутурлин, догадавшийся, о каком деле рек его приятель. — По дороге тебе могут встретиться родичи злодеев, против коих ты нынче свидетельствовал на суде…

— Пусть встретятся! — многообещающе улыбнулся Газда. — Кулаки и сабля при мне, так что я готов к беседе!

Вскочив в седло, он дал плети коню и вылетел за ворота усадьбы.

— Гляди, не наломай дров! — напутствовал его Дмитрий.

— Не наломаю!.. — донеслось до него уже с улицы.

— Как мыслишь, не наломает? — с сомнением вопросил боярина Флориан.

— Надеюсь, что нет, — пожал плечами Бутурлин, — до сих пор Господь был к нему милостив. Будем его молить, чтобы уберег Петра и на сей раз!..

Путь к подворью Анфимьевны для казака обошелся без приключений, однако на подходе к ее дому Газду ждала неприятная встреча.

Хозяйку двора он застал у ворот за разговором с каким-то степенным бородачом, с первого взгляда не понравившимся казаку.

— Ты уж не взыщи с нашего рода! — долетел до Газды обрывок его фразы, обращенной к женщине. — Кабы я знал, что задумал Фрол, ни за что бы не отпустил его к тебе!

От меня же ты слова худого не услышишь. Если будет в чем надобность, всегда можешь ко мне обращаться…

— Не будет у нее надобности в тебе! — резко оборвал московита, спешиваясь, Газда. — У вас одалживаться — себе дороже!

— Кто сей муж, Наталья? — вперил в казака угрюмый, медвежий взгляд бородач. — По какому праву, степняк, ты лезешь в чужой разговор?

— Сей муж спас мою жизнь и честь! — с достоинством ответила Анфимьевна. — Вступился за меня перед твоим братцем и его сворой!

— Полно притворяться, будто не ведаешь, кто я! — насмешливо осклабился Газда. — Мы с тобой, почтенный, уже встречались!

Не ты ли давеча на суде громче всех кричал, что у пришлых степняков нет права свидетельствовать против коренных москвичей?

— Кричал, и что с того? — важно подбоченился купец. — Имею право! Чтоб ты знал, я — Тит, деверь Натальи и брат Фрола, на коего ты возвел напраслину!

— Напраслину? — изумленно приподнял бровь казак. — Хочешь молвить, что сей ночью твой братец не пытался обесчестить и убить твою сноху?!

— Сие не твоего ума дело! — поморщился Тит. — Мы, московиты, сами во всем разберемся…

— Как разобрались с Прасковьей? — вопросил его Газда.

— Слушай, парень, — шумно засопел купец, — что тебе до Прасковьи? Ты у нас проездом, вот и поезжай по своим делам!

Не люб ты Москве!..

— А ваши деяния, ей, значит, любы?

— Мы здесь все свои, ты же — чужак, — хищно прищурился Тит, — а чужаков у нас не любят. Могут и ножом промеж ребер угостить!

— Ну так угости меня! — глаза казака сверкнули грозным огнем. — Или ты лишь на словах горазд?

Побагровев от гнева, Тит двинулся к Газде с кулаками, но, встретив его взгляд, передумал вступать в драку.

— Пойду я, Наталья, — произнес он, смерив казака неприязненным взором, — в другой раз потолкуем…

— Ступай, почтенный! — бросил ему вдогонку Газда. — Гляди, о бороду не споткнись!

Анфимьевна прыснула смехом.

— Спасибо, что отвадил Тита, — с благодарностью произнесла она, — он мне самой не по сердцу. Женат, дети имеются, а когда на меня глядит, глаза у него, что у кота, узревшего сметану…

— Гонять нужно таких котов! — в сердцах тряхнул чубом Газда. — Не верь ему!

— Не верю, — с улыбкой кивнула своему спасителю Наталья. — Как ты после удара кистенем?

— Пустое! — отмахнулся Петр, заметивший кровоподтек на скуле Анфимьевны. — Сама-то, как, голова не болит?

— Да уже ничего! — подняла на него взор Наталья. — За пару-тройку дней пройдет…

— Я уже отплатил ударившему тебя ироду! — уверил ее казак. — Даже не сомневайся…

— Я и не сомневаюсь! — улыбнулась она. — Видала, как Пафнутий держался за разбитый нос…

— Что там нос! — не выдержал переполняющей его страсти Газда. — Да я за тебя жизнь отдам!..

Он смолк, встретившись с ней глазами. Во взоре Натальи была какая-то детская доверчивость, смешанная с изумлением и грустью. Она впервые встретила мужчину, способного отдать за нее жизнь. Ей было одновременно радостно и больно.

— Боюсь, я не стою того, — смущенно вымолвила она, — я не такая, как ты мнишь обо мне…

Ко мне часто приходят грешные мысли, с коими я не могу совладать. Моей плоти нужно то, что порицает святая церковь…

— И Бог с тобой! — перебил ее Газда. — Поверь, если мы будем вместе, я сумею дать твоей плоти все, чего она пожелает!..

— Дело не в том лишь, — печально вздохнула женщина. — Те, кто величал меня блудницей, отчасти правы. Я и впрямь не устояла тогда перед речами татя…

— Не кори себя понапрасну, — улыбнулся ей Петр, — сей бес околдовал не одну тебя — многих! Знаешь, сколько народу пало, купившись на его уверения в дружбе? Не перечесть!

Смогу ли я в чем тебя упрекнуть, коли и сам поддался на его посулы? Не так давно он пообещал моему народу помощь в войне с ляхами, а после предал нас, оставив без подмоги наедине с врагом!

Так что, если мне суждено будет встретить татя, я рассчитаюсь с ним за все его грехи! И за твою обиду тоже!..

— Не знаю, свидимся ли мы еще с тобой, — смущенно потупил взор казак, — но я хочу, чтобы ты знала: мне без тебя не жить!..

Когда он вновь поднял глаза на женщину, ее взгляд по-прежнему был полон грусти и удивления. Но теперь к ним добавилось новое чувство — нежность.

После встречи с татем, подло воспользовавшимся доверием Натальи, ей казалось, что она уже никогда не сможет верить мужчинам. Но, глядя в глаза Газды, столь шумно и нежданно ворвавшегося в ее жизнь, она почуяла душой, что истинная любовь, о которой она столько грезила, возможна.

И поступки казака, и взор, в коем было все, недосказанное им, подтверждали его слова, не оставляя в женской душе места для сомнений. И Наталья вдруг ощутила, как в сердце ее пробуждается ответная страсть.

Почему-то лишь сейчас в глаза ей бросился медный крестик на шее Газды, коего она раньше не замечала.

— Знаешь, впервые увидев тебя, я подумала, что ты — нехристь, вроде турок или татар, — промолвила она, не зная, как сказать о своем чувстве, — а выходит, ты — православный!

— Что ж, люди часто ошибаются! — улыбнулся ей в ответ Петр. — То для меня не дивно. Зато теперь ты знаешь обо мне правду…

Ему хотелось шагнуть навстречу Наталье и обнять ее. Глаза женщины говорили, что и ей хочется того же, однако влюбленные так и не решились сделать сей шаг.

В памяти обоих были еще свежи события минувшей ночи, и они опасались, давать Москве повод для новых сплетен и пересудов.

— Я буду ждать тебя, — тихо, но твердо произнесла Наталья, — сколько будет нужно. И впредь не впущу в сердце иного!

Глава 35

Погожим августовским утром Бутурлин и Газда покинули Москву вместе с отрядом Флориана. В знак почтения к Дмитрию и его друзьям их провожал старший боярин Воротынский.

Ратники у городских ворот были наслышаны о подвигах лихой троицы, и во взорах стражи, обращенных к Бутурлину и его гостям, читалось немое уважение.

Миновав внешнюю стену, окружающую московские пригороды, маленький отряд поднялся на ближайший холм, откуда хорошо были видны окрестности. Здесь Дмитрию предстояло расстаться с распорядителем Княжеского Двора и выступить в путь к далекой Литве.

— Ну, вот и закончился твой отдых! — тяжко вздохнул, обращаясь к нему, Воротынский. — Без малого месяц пролетел, как один день!

— Мне хватило отдохнуть, — ответствовал Дмитрий, — жаль только, с друзьями-боярами не удалось повидаться!

— На то есть причина! — важно кивнул ему Михайло. — Приятели твои державе служат, кто где…

Усов с Булавиным — на меже с Диким Полем, где ты недавно и сам побывал. А Орешников — тот ныне в польской крепости обретается, близ ливонской границы.

Еще тогда, зимой, когда все мы гостили в Самборе, Польскому Королю пришлась по нраву Гришкина меткость в стрельбе из лука. Он, помнится, дважды умудрился стрелой предыдущую стрелу, засевшую в мишени, надвое расколоть.

Вот Ян Альбрехт и обратился к Великому Князю с просьбой: «Дай-ка мне на время сего молодца, чтобы обучил моих увальней премудростям стрельбы!» А Государю не с руки было ему отказать. Сам помнишь, наша дружба тогда трещала по швам! Чуть было не поссорились с Королевством!..

Чтобы уверить Короля в миролюбии Москвы, Великий Князь повелел Гришке остаться в Самборе и исполнять то, что скажут поляки. А им угодно стало отрядить Орешникова к Ливонскому кордону.

Там он по сей день наставляет жолнежей, как разить мишень. Только вот не знаю, пойдет ли им впрок учение. Поляк, он ведь больше привык копьем таранить врага, чем управляться с луком да стрелами…

— Отчего же не пойдет? — пожал плечами Дмитрий. — Флориан, за месяц овладел сей премудростью, освоят ее и другие.

— Может, и освоят, — не стал спорить боярин, — дай лишь Бог, чтобы та наука против нас самих в грядущем не обернулась!..

Флориан, слыхавший их разговор, снисходительно усмехнулся. Вспыльчивый от природы, он все же умел держать в узде чувства и без крайней нужды не отвечал на колкости и замечания московитов.

— Что ж, пора мне с вами расставаться! — протянул со вздохом Воротынский. — Жаль, Митя, что не договорились мы с тобой о главном…

Впрочем, пути Господни неисповедимы. Может, ты еще одумаешься и вспомнишь об Аглае…

— Ну вот, опять за старое, — грустно улыбнулся Бутурлин, — мы с тобой уже толковали о том!

— Толковали… — эхом отозвался боярин. — Что ж, насильно мил не будешь. Как бы там ни было, я вновь буду рад видеть тебя на Москве!

— И тебя тоже! — обернулся он к Газде. — Скажу без утайки: удивил ты меня храбростью, степняк!

— У меня есть одна просьба, боярин, — посетила казака нежданная мысль, — скажи, сможешь ли исполнить?

— Смотря о чем попросишь, — рассудительно ответил Михайло, — сказывай, чего надо, а я уже решу, исполнять или нет…

— Приглядишь за Натальей, чтобы ее не обидели, пока меня не будет на Москве?

— Выходит, я был прав! — лукаво подмигнул ему боярин. — Полонила все-таки Анфимьевна твое сердце!

— К чему скрывать, полонила! — не стал запираться казак. — Ну так что, боярин, исполнишь мою просьбу?

— Так уж и быть, пригляжу! — широко улыбнулся Воротынский. — Не тревожься, парень! Никто не тронет твою зазнобу!

Они уже собирались разъехаться, но тут внимание Дмитрия привлекла процессия, показавшаяся вслед за ними из ворот Столицы.

На крепко сбитых повозках, запряженых коренастыми лошадьми, восседали люди, чье платье так же, как и оружие, выдавало в них чужеземцев. Во главе отряда на рослом соловом жеребце выступал воин огромного роста с развевающейся на ветру седой гривой и заплетенной в косицы бородой.

Под стать сему исполину был его привешенный к седлу двуручный меч, едва не достигавший пяткой ножен земли.

Спутники седобородого воина не уступали ему в вооружении.

Сразу было видно, что это — закаленные бойцы, успевшие побывать не в одной сече. О том свидетельствовали их шрамы на руках и лицах, а также взоры, пылающие воинственным огнем.

Но к решительности в глазах воинов примешивалось чувство, кое они тщетно пытались скрыть от окружающих. Сим чувством была досада. Похоже, они покидали Москву не по своей воле.

— Шведы… — произнес Бутурлин, глядя вслед повернувшему к северу обозу. — Куда они направились в такую рань?

— В родные края! — не скрывая радости, сообщил ему Воротынский. — Давно уже пора было выпроводить из державы оглоедов, да вот повода не могли найти!

Нынче же, когда Государю стало известно, что тать, целившийся в него из пищали, — швед, он решился прогнать с Москвы сей заморский сброд. Полно им объедать Столицу! В мирное время от чужаков все одно нет пользы, а начнется война — глядишь, еще в спину ударят!

— Что ж, Великий Князь поступил мудро, — согласился с боярином Дмитрий, — в канун войны со Швецией опасно держать на Москве шведских наемников! Кем мыслите их заменить?

— Свято место пусто не бывает! — осклабился Воротынский. — Своих молодцов призовем! Умельцев наводить пушки да камнеметы у нас и у самих в достатке!..

Не зря я посылал ратных людей подглядывать, как шведы управляются с орудиями, так что теперь они и сами не оплошают. Нет в пушкарной науке ничего такого, чего бы русский ум не мог постичь!

— Могу тебе пожелать лишь удачи в сем деле! — напутствовал его Бутурлин. — Только прежде чем упражняться в стрельбе, приглядись, не осталось ли после шведов какого подвоха…

— Даже если бы они пожелали оставить подарки, им на сие не хватило бы времени. Я ведь по уму все сделал!

Слова боярина не были досужей похвальбой. Дмитрий знал, что в часы опасности Воротынский умел действовать быстро, но рассудительно.

— Едва занялась заря, мы с луками да пищалями нагрянули в слободу, где угнездились сии тати, — продолжал повествование боярин, — разбудили, велели всем покинуть избы, в коих они были расселены.

Пока шведы отходили от сладких снов, я огласил им повеление Московского Владыки убираться из Столицы. Многие не поверили моим словам, решили, что я вздумал шутить.

Когда же до татей дошло, что с ними толкуют всерьез, иные из них впали в ярость. Кое-кто даже мечи из ножен потянул. Да только мне не впервой подавлять бунты. Знаю, как повести дело, чтобы огонь угас, не разгоревшись!

Велел я московским лучникам направить стрелы на шведов и наказ дал прикончить всякого, кто оружие поднимет. А дорогим гостям растолковал, что выбор у них невелик. Или, получив в казне кошель серебра, убраться восвояси, либо же навсегда остаться гнить в московской земле.

Когда тебе предлагают выбрать между деньгами и смертью, самые горячие головы выбирают деньги. Тем паче, что нас было втрое больше.

Если бы шведы предпочли деньгам битву, половина их полегла бы, не добежав до моих стрелков. Силу давит большая сила, а лук побеждает меч. Так-то!

Старшие над ними то сразу уразумели. Перемолвились с земляками, пояснили им, что нет иного выхода, как возвращаться восвояси.

Поворчали кафолики себе под нос, да делать нечего! Стали вязать пожитки в узлы. Скоро в дорогу собрались, я и сам не ждал от них такого проворства. Теперь вот покидают Столицу!

В себя придти не могут от того, что утратили кормушку. Оно и не мудрено! Сладко было пить медовуху, портить московских девок да меч поднимать на коренных москвичей!

А нынче сидят на возах и тащатся через всю Русь в родные пределы, где их, по правде молвить, и не ждут!

Тут кто хочешь затоскует!

— Я бы на твоем месте не спешил радоваться, — задумчиво произнес Бутурлин, — раненый зверь бывает опаснее здравого. Ты их больно уколол, теперь жди ответа!

— Я предусмотрел сие, — важно выпятил губу Воротынский, — и принял меры. Вот, погляди, Митя!..

За шведским обозом следовал отряд московских ратников в полном вооружении. Глядя на конных бойцов с луками у седел, Михайло самодовольно усмехнулся в усы.

— Это для того, чтобы у шведов не было соблазна грабить в пути странников да окрестные деревни, — пояснил он Бутурлину, — мои люди проводят татей до ближайшей заставы, а там их встретит местная рать. Так, глядишь, и доберутся до родной земли!

— Что ж, сия мера не будет лишней, — согласился с Воротынским Дмитрий, — только не мало ли людей ты отрядил, для сопровождения?

— Не мог же я послать с ними всю московскую конницу! — рассердился боярин Михайло. — Ты, Митя, бди, да не перебдевай!

— Уж лучше перебдеть, чем недобдеть! — развел руками Бутурлин.

— А ты что молвишь, Вольный Человек, — обратился Воротынский, к Газде, — что тебе сказывает твое чутье?

— То, что опасную игру ты затеял, боярин, — покачал чубом казак, — дай Бог, чтобы все кончилось добром!

— Сговорились вы все, что ли, меня пугать? — тяжело вздохнул старший боярин. — И что за привычка такая — портить другим настроение…

Ладно, други, пора мне возвращаться на Москву, а то у меня дел по горло. Не поминайте лихом!

Стегнув коня плетью, он поскакал в сторону городских ворот.

— Скажи, ты и впрямь почуял беду? — вопросил Газду Бутурлин.

— Я всегда ее чую, — пожал плечами казак, — только боярину сего не втолковать!

— Будем надеяться, что Господь не даст свершиться несчастью, — ободрил друзей Флориан.

— Что ж, будем надеяться, — кивнул ему Бутурлин, — надежда — это то, что у нас не отнять никакому врагу!

* * *

— И угораздил же меня бес потащиться за тобой к Анфимьевне! — простонал, морщась от боли, Пафнутий. — Не явились бы к ней среди ночи — сидели бы нынче в своих избах да бражку попивали!..

— Не скули, собака! — резко оборвал его Фрол. — Когда тебе нужно было осрамить Прасковью, сам ко мне прибежал за подмогой! А ныне у тебя Фрол во всем виноват!

Кто мог знать, что к Анфимьевне припрется степняк, с коим водит дружбу Бутурлин, а следом нагрянет и сам боярин вместе с поляком?!

— Ты был у нас за старшего, тебе и знать полагалось! — плаксиво ответил, шмыгнув сломанным носом, Пафнутий. — А теперь как нам быть? Мало того, что бока расписали кнутом, так еще с Москвы прогнали, яко татей!

— Что толку от твоих причитаний?! — вышел из себя Фрол. — Раз уж так сталось, нужно не рыдать, а думать, как нам быть дальше!

Изгнанные поутру из Столицы Великого Княжества, насильники сидели на придорожной коряге, рассуждая о том, как им выйти из своего бедственного положения. Но ничего утешительного на ум лиходеям не шло.

Все, что им оставалось, — это проситься на постой в одну из подмосковных деревень в надежде пересидеть там опалу. И, как обычно бывает с такими людьми, ни тот, ни другой не винили в случившемся себя.

В их бедах, конечно же, были виновны развратница Анфимьевна, бритоголовый бес-степняк и, естественно, Бутурлин, вмешательство коего в события помешало им прикончить Наталью и Газду.

— Берегись же, боярин, — зло проворчал, брызгая слюной сквозь остатки зубов, Фрол, — будет время, когда я припомню тебе сию ночь!..

— К чему ждать случая? — раздался у него за спиной звонкий молодой голос. — Ты сможешь расплатитьсся с боярином за свои обиды прямо сейчас!

Вздрогнув от неожиданности, тати обернулись на голос. Прямо перед ними на степной лошадке восседал верховой, одетый в неброское дорожное платье.

С левой стороны к его поясу была привязана кривая сабля, с правой — колчан, полный стрел. В руках всадник держал лук, из-за кушака его выглядывала резная рукоять кинжала.

Лицо верхового невольно приковало к себе внимание изгнанников. Смуглое, по-юношески безбородое, оно отличалось дивной, непривычной для Московии красотой.

Острые скулы, чуть вздернутый нос, насмешливая улыбка, обнажавшая ряд безупречно ровных зубов, крутой изгиб черных, как смоль, бровей явно выдавали его татарское происхождение.

Но еще больше татей поразили глаза молодого воина. Огромные, ярко-синие, они пылали такой яростью, что, встретившись с ним взглядом, злодеи невольно опустили свои.

— Язык проглотил? — осведомился у притихшего Фрола всадник. — Ты не ослышался. Судьба дарует тебе шанс поквитаться с Бутурлиным!

— Скажи, что для сего нужно, я исполню… — осторожно вымолвил Фрол, исподлобья поглядывая на бог весть откуда взявшегося верхового.

— Проведи меня На Москву, — ответил тот, — и, я обещаю, Бутурлин поплатится за свои злодеяния!

— На Москву? — переспросил озадаченный предложением незнакомца Фрол. — Боюсь, сие нам будет не по силам…

— Что так? — насмешливо подбоченился в седле наездник. — Духа недостает?

— Да как же мы проведем тебя на Москву, когда нас самих оттуда изгнали! — вступил в разговор Пафнутий. — Погляди на мою спину! Кнутом расписана, места живого ироды не оставили…

А все из-за него, Бутурлина! Он не дал нам покарать блудницу, честь рода моему приятелю восстановить! Да будь у нас возможность, мы бы сами боярина ломтями настрогали!

— Да и нет нужды пробираться в Столицу, — добавил, Фрол, — Бутурлина там тебе не сыскать. Он еще поутру выехал из Москвы!

— Куда выехал? — подался вперед незнакомец, сверля негодяя пронзительным взором. — Гляди, обманешь — не сносить тебе головы!

— Какой мне прок в том, чтобы тебя обманывать? — недоуменно пожал плечами Фрол. — Разве ты не слыхивал, что рек мой приятель? Да мы сами не меньше тебя желаем смерти боярина!

— Допустим, я вам верю, — молвил после недолгого раздумья незнакомец, — и куда направился Бутурлин?

— Он выехал с посольским отрядом Унии на Литву, — припомнил утренние события, предшествовавшие его изгнанию, Фрол, — а значит, движется на запад…

— Если отправишься по его следу нынче же, то к вечеру догонишь! — добавил к сказанному дружком Пафнутий. — Только, если свидишься с боярином, не говори ему, что это мы подсказали, где его искать! Мало ли что…

— Не бойся, не скажу! — по губам незнакомца пробежала презрительная усмешка. — Когда мы встретимся, нам и без того будет о чем толковать!

Он развернул коня, чтобы выехать на дорогу, ведущую к Литве.

— Стой, погоди! — окликнул его Фрол. — Ты хоть имя свое скажи! Должны же мы знать, кому помогаем…

— Имя? — прищурился, обернувшись в седле, дивный всадник. — Что ж, у вас есть право узнать его!

Он тряхнул головой, сбросив железную мисюру с кольчатой бармицей, и тугие угольно-черные косы упали незнакомцу на спину и плечи.

— Баба!!! — охнули в один голос Фрол и Пафнутий.

— Еще раз услышу подобное — снесу головы обоим! — с холодной злостью в голосе произнесла обладательница кос. — Я — Надира, дочь Хозяина Степи Валибея! Надеюсь, сие имя напомнит вам о многом!

Она хлестнула коня плетью и, прежде чем оторопевшие тати пришли в себя от изумления, понеслась по дороге, ведущей на запад.

— Как мыслишь, если она догонит Бутурлина, кто из них кого прикончит? — полюбопытствовал у друга Пафнутий, когда наездница скрылась из виду.

— Тебе больше не о чем думать? — криво улыбнулся беззубым ртом Фрол. — По мне, так пусть загрызут друг друга!

— Хорошо было бы! — согласился с ним Пафнутий.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

О том, что сталось дальше с героями романа, какие испытания, радости и потери ждут их в грядущем, вы узнаете во второй части романа, которая уже на подходе. Впереди у Польши и Руси — война с хитрым, безжалостным врагом. Чем завершится миссия Бутурлина в Литве и удастся ли ему встретиться с Эвелиной?

Об этом повествует «ПРОТИВОСТОЯНИЕ»!

Часть вторая. ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Глава 36

За свою жизнь старый поляк Матвей, содержавший харчевню у дороги, повидал самых разных посетителей. Об одних он вспоминал с теплотой, о других — вовсе не желал говорить.

Кто только не распахивал дверей его заведения! Воины и купцы, крестьяне, везущие на ярмарку продукты своего хозяйства, заезжие искатели приключений и разного рода прощелыги, рыскавшие вдоль дорог в поисках заработка и добычи.

К каждой категории путников у Матвея был свой подход. С теми, кто заказывал много еды и хорошо платил, он был предупредителен и вежлив, к тем же, кто, отобедав в харчевне, вместо денег доставал из ножен меч, трактирщик не ведал жалости.

Двое его взрослых сыновей, Ясь и Винцек, в совершенстве владели искусством боя на дубинах и без труда вправляли мозги всякому зарвавшемуся наглецу.

Близость к пограничной крепости Кременец давала Матвею немало преимуществ перед прочими содержателями подобных заведений. Здесь часто утоляли голод воины, направляющиеся в замок или выезжающие из него. Разбойничьи же шайки, боясь встреч с ратниками каштеляна Прибыслава, обходили харчевню стороной.

Обедали у Матвея и королевские гонцы, везущие в Краков новости с юга, где кипела война со злокозненными турками. Гонцы, следовавшие в обратном направлении, также подкреплялись у старого поляка.

Посему Матвей принял как должное, когда на его подворье въехали всадники, одежда и оружие коих выдавали в них посланцев с южной границы.

На гонца походил лишь один воин из троицы, посетившей придорожную харчевню, — безусый юный шляхтич в дорожном платье. Голову его покрывал капюшон, дающий в пути защиту от зноя и пыли. Пояс юноши, как и у многих бойцов, воевавших на юге, отягощала кривая сабля.

Двое его спутников были королевскими жолнежами, чьи доспехи хранили следы недавних сражений, да и сами они производили впечатление бывалых солдат.

Узрев на поясе шляхтича небольшой, но туго набитый кошель, Матвей решил, что он наверняка закажет обильную трапезу с не менее обильным возлиянием. Однако старый трактирщик ошибся.

Юноша и сопровождающие его воины спешили, посему ограничились лишь легким обедом, что же до возлияния, то им хватило кружки вина на каждого. От крепкой браги, любимой завсегдатаями харчевни, шляхитич вовсе отказался.

Сей отказ от напитка, более дешевого, чем вино, немало удивил Матвея. Обычно гонцы, подкреплявшие у него силы, не брезговали бражкой, и дивное поведение юноши поневоле насторожило поляка.

Своими наблюдениями Матвей поспешил поделиться с супругой, занимавшейся в это время на кухне стряпней.

— Дивный гость к нам пожаловал, Агнешка! — прошептал он на ухо своей половине. — Ты такого еще не видала! От браги отказался!

— Ну и что в том дивного? — насупилась жена. — Сам не мнишь жизни без медовухи, значит, и другим без нее не обойтись? У моего отца в старости нутро болело, так он тоже глядеть на бражку не мог!..

— Так то в старости! — не сдавался Матвей. — А тут молодой парень. Говорю тебе, Агнесса, с ним что-то не так! Голос у него тонкий, на лице — ни усов, ни бороды, хотя на вид парню — лет двадцать, не меньше! В такие-то лета хоть что-то под носом должно было прорасти!

— И что с того? — равнодушно пожала плечами супруга трактирщика. — Мало ли отчего не растут усы?

— Как что?! — изумился ее безразличию муж. — Я разгадал тайну сего посланника! Он — евнух!

— Языком-то не мели! — подняла на него возмущенный взор Агнесса. — Мы что, турки? Откуда у нас взяться евнуху?!

— Истинно тебе говорю! — воздел очи горе супруг. — Святые угодники не дали мне ошибиться!

Еще когда он с коня слезал, я приметил, что штаны впереди у него не отдуваются. У него там нет ничего!

— Может, еще не выросло… — предположила жена.

— Не выросло?! — широко раскрыл от изумления рот Матвей. — Как такое может быть? Ты вспомни меня в его годы!..

— Тоже надумал мерять всех своим аршином! — нежданно развеселилась Агнесса. — Тем паче, что подобных тебе во всей округе не сыщешь!

— Что ж, с тобой не поспоришь… — успокоившись, важно разгладил усы трактирщик. — Но ты все же подумай над моими словами…

— Над чем тут думать? — грустно улыбнулась его половина. — Какая связь между тем, что парень — кастрат, и тем, что он не любит брагу? Даже, коли он евнух, то все одно — не магометанин!

Это только туркам да прочим сарацинам вера пьянствовать не велит! Да и то бывалые люди сказывают, что дети Магомета частенько нарушают запрет!..

— Слушай, а ведь ты права, женушка! — озарила Матвея страшная догадка. — Как же я сразу не подумал! Сей евнух — турецкий лазутчик, под видом королевского гонца выведывающий секреты Унии!

— Господь с тобой! — охнула Агнесса. — Возможно ли такое?

— Еще как возможно! — горячо зашептал Матвей. — Мало ли всякой шушеры рыскает по дорогам! Что дивного в том, что среди нее затесался шпион Султана?

— И что нам теперь делать? — подняла на мужа испуганный взгляд Агнесса.

— Как что? — подивился недогадливости жены трактирщик. — Нужно отправить одного из сынков с донесением в Кременец, к пану Прибыславу! Знаешь, сколько злотых он нам отвалит, коли мы выдадим ему недругов?

— А как быть с этими? — вопросила его Агнесса, кивнув на дверь, за которой насыщались евнух и его спутники.

— Голыми руками их не возьмешь… — досадливо поморщился Матвей. — Будь они без оружия, нам с сыновьями хватило бы и своих сил, а так слишком опасно…

Агнесса всерьез задумалась над словами мужа. В здравом смысле ему трудно было отказать. Если гонец и его спутники окажутся турками, Каштелян и впрямь не оставит семью трактирщика без награды.

Но что будет, если муж ошибся, и юный шляхтич, набивавший утробу в соседнем помещении, — не шпион? Едва ли глава Кременецкого гарнизона погладит Матвея по головке за ложную тревогу.

— Дай-ка я сама погляжу на твоего лазутчика, — приняла наконец решение женщина. — Сам знаешь, если ты принял за турка польского рыцаря, нам с тобой не сдобровать…

— Что ж, гляди! — бросил ей обиженно содержатель харчевни. — Убедись сама, что я не зря опасался!

Неслышно подойдя к двери, Агесса приникла глазом к щели в дверной створке. Едва ли ей было многое видно в узкий просвет между досками, но молодой воин, обедающий в трапезной, сидел как раз напротив двери, и женщина смогла его рассмотреть.

Лицо шляхтича с мелкими правильными чертами действительно было по-девичьи нежным, без какого-либо намека на растительность. Еще Агнесса приметила у него светлые глаза, способные украсить любую из женщин, вздернутый нос с россыпью веснушек и по-детски пухлые губы.

«С чего Матвею взбрело в голову, что мальчишке — двадцать лет? — подумала про себя трактирщица. — Лет семнадцать, от силы — восемнадцать! У многих в таком возрасте борода еще не растет!»

Она уже собиралась поделиться своими мыслями с мужем, но случилось то, чего Агнесса не могла ожидать. Видимо, убедившись, что его не видят посторонние, шляхтич сбросил на плечи капюшон, и глазам женщины предстали русые косы, собранные на затылке гонца в тугой узел.

От неожиданности трактирщица отпрянула от двери, едва не врезавшись затылком в подбородок мужа, пытавшегося глядеть сквозь дверную щелку поверх ее головы.

— Что там? — пролепетал чудом избежавший удара Матвей. — Сказывай, а то я не успел разглядеть…

— А ты как мыслишь? — едко осведомилась его супруга. — Погляди, каков он, Султанов лазутчик!

Трактирщик прильнул глазом к дверной щели и тут же отпрянул назад.

— Пресвятая Богородица, это девка! — ошарашенно произнес он. — Вот почему у нее пусто в штанах!

— Хорошо еще, что ты не отправил сына за жолнежами в Кременец! — продолжала язвить Агнесса. — Была бы потеха, когда бы раскрылось, кто такой на самом деле твой «евнух»!

— Благодарю тебя, Господи, что уберег меня от позора! — с благоговением произнес старый поляк. — Кто бы мог о таком помыслить! Девица в мужском платье, да еще с саблей на поясе! Виданное ли дело?

— По нашим дорогам только с саблей и ездить! — усмехнулась его половина. — За каждым поворотом татя можно встретить!

— Так-то оно так, — со вздохом согласился ее муж, — но все же куда она направляется и что ищет в наших краях?

— Тебе-то какое дело? — укоризненно покачала головой Агнесса. — Мы — люди маленькие, чем меньше знаем, тем лучше спим!..

Шаги в трапезной прервали ее шепот.

— Эй, хозяева! — раздался за дверью молодой голос, явно принадлежавший таинственной гостье.

— Что угодно панне… пану? — с поклоном обратился к юной госпоже, распахнув дверь, Матвей.

По лицу незнакомки пронеслась тень смущения, но она сумела взять себя в руки. Перед тем как подойти к кухонной двери, девушка спрятала волосы под капюшоном, но это не помогло ей сберечь свою тайну от пытливых глаз содержателей харчевни…

— Вот плата за обед, — произнесла она, бросив трактирщику мелкую серебряную монету, — надеюсь, сего хватит…

За скромный обед и дешевое вино этого было более чем достаточно, и Матвей рассыпался в благодарности. Не проронив больше ни слова, девушка вышла на двор, где ее уже ждали конные жолнежи.

— Все готово в дорогу, панна Ванда, — вымолвил один из них, обращаясь к госпоже, — кони накормлены, сбруя в порядке. Можем выступать…

— Тогда выступаем! — бросила она солдатам и, лихо вскочив в седло, вылетела за ворота. Без лишних слов жолнежи последовали за ней.

— И все же любопытно, по какой надобности она здесь очутилась?.. — проронил, глядя вслед незнакомке, старый Матвей.

— Сюда она прискакала по дороге, что ведет с юга. Нынче направилась на восток, — вслух подумала Агнесса. — Похоже, наша гостья везет Самборскому Воеводе послание от Государя, воюющего с турками…

— А ты почем знаешь, что при ней послание? — поднял на жену удивленный взгляд Матвей.

— А ты разве не приметил суму у панны на поясе? — хитро усмехнулась его половина. — Девица ни на миг не расставалась с ней. Значит, в суме — важная грамота!

— И как ты умудряешься все примечать! — восхищенно причмокнул языком трактирщик.

— А что мне еще делать, живя у дороги? — пожала плечами Агнесса. — Только что проку в разговорах? Довольно, муженек, упражнять язык. Пойдем-ка в дом, поможешь мне посадить в печь пироги!

— Пойдем, — не стал перечить жене Матвей, — пироги на столе всегда уместны!..

* * *

Супруга трактирщика не ошиблась, предположив, что девушка, одетая в мужское платье, везет Владыке Самбора королевское послание. В поясной суме наездницы лежала запечатанная сургучом грамота, кою она должна была передать лично в руки Воеводы Кшиштофа…

Юная Ванда происходила из древнего, но, увы, обедневшего рыцарского рода. После смерти родителя его замок и поместье достались сыну, но, призванный Государем на войну, он вскоре пал в сражении с турками.

По законам Польского Королевства, женщины не имели права наследовать отчие владения, и ординат старого рыцаря должен был перейти в собственность другого шляхтича.

Чтобы не лишать двух дочерей бывшего вассала крыши над головой, Король принял решение в духе той этохи. Старшую из сестер, Анну, он выдал замуж за пожилого безземельного рыцаря, отдав ему в держание оставшиеся без хозяина замок и земли.

Младшей сестре — Ванде, досталась еще более незавидная участь. Муж сестры взял над ней покровительство, то есть, обязался содержать девушку до поры, пока она не выйдет замуж.

Стоит ли говорить о том, что жизнь Ванды, и прежде не баловавшая ее весельем, стала вовсе безотрадной? В своем родовом гнезде, где ей был знаком каждый камень, она стала содержанкой, целиком зависимой от воли нового владельца имения.

Но худшее было впереди. Вскоре Ванда стала замечать на себе похотливый взгляд, сестриного мужа. Превосходившая сестру молодостью и красотой, она не могла не прийтись по нраву старому пройдохе, падкому на чистоту юных дев.

Супруг Анны стал всюду преследовать свояченицу. Он подстерегал Ванду то у дверей ее покоев, то на конюшне, и всякий раз недвусмысленно давал понять девушке, что жаждет телесной близости с ней.

Пока дело не шло дальше разговоров, Ванде удавалось ускользать от приставаний деверя. Но однажды, утратив терпение, он набросился на свояченицу и попытался ею овладеть.

За сим занятием его застала Анна, случайно оказавшаяся поблизости. Хотя Ванда отчаянно вырывалась из рук насильника, сестра поняла все превратно и, вместо того, чтобы заклеймить презрением мужа, обрушила свой гнев на сестру.

По ее словам вышло, что Ванда сама строила глазки ее благоверному, его к супружеской измене. Все закончилось тем, что негодяй и его половина уединились в опочивальне, а Ванда, так и не сумевшая доказать сестре свою невиновность, убежала, плача от обиды, на чердак.

Впрочем, Анна и до того дня не упускала случая, чтобы не уязвить чем-либо младшую сестру. Колкости и оскорбления сыпались на ее голову, как из рога изобилия. Не отставал от сестры и ее супруг, при каждом удобном случае напоминавший Ванде, в какие неподъемные расходы выливается для него содержание свояченицы.

Такая жизнь не могла не опостылеть девушке. Устав от преследований и обид, Ванда решила покинуть отчий дом. Но куда ей было податься? С детства она мечтала о жизни, полной приключений, и часто горевала от того, что не родилась мужчиной.

Ее отец с детства подыгрывал увлечению дочери воинскими искусствами, обучал ее верховой езде, стрельбе из самострела и даже сабельному бою. К семнадцати годам Ванда успешно овладела сими премудростями и на скачках даже давала форы своим сверстникам из шляхетных семейств.

Единственным делом, где она могла применить свои навыки, была война, и Ванда, не мудрствуя лукаво, отправилась на юг, туда, где уже не раз сходились в битве за южные земли войска Унии и Османской Порты. Одетая в мужское платье, она пробралась в расположение польских войск и, назвавшись чужим именем, поступила на службу в гусарскую хоругвь.

Девице, проживающей в окружении мужчин, под сенью общего шатра, нелегко долго скрывать свой пол. Стоит ли удивляться тому, что вскоре ее тайна была раскрыта, а сама Ванда предстала пред взором Польского Монарха.

Узнав о сумасбродной выходке юной воительницы, Ян Альбрехт хотел немедленно отправить ее домой, но Ванда, пав перед ним на колени, упросила Государя не отсылать ее из войска.

Рассказ девушки о домашних притеснениях поставил Короля перед сложным выбором. Ему было недосуг приструнивать распоясавшегося опекуна Ванды и водворять покой в ее родовом гнезде.

Но и держать Ванду при войске было небезопасно. Ее боевые умения могли сгодиться для турнира пажей, однако для настоящей битвы их было недостаточно. К тому же, присутствие в воинском стане девицы будоражило умы шляхтичей, отвлекая их от несения службы…

Все это не на шутку озадачило Польского Короля, однако Владыка нашел выход из сложившегося положения. Он назначил Ванду своим вестовым, доставляющим королевские наказы в наиболее удаленные воинские части и гарнизоны.

Во время перемирия с турками сие было для нее не слишком опасно, тем паче, что гонца всегда сопровождал отряд конных солдат. Хотя Ванда мечтала совсем об ином, она не могла противиться воле Государя. Ей оставалось либо исполнять возложенные на нее обязанности, либо отправляться домой, к ненавистному деверю и предавшей ее сестре…

Однако Король сознавал недостаточность подобных мер. Перемирие с турками подходило к концу, а с возобновлением военных действий к вестовому, курсирующему между королевским шатром и войсками, вновь должна была вернуться опасность.

Гонца могли подстеречь в дороге турецкие лазутчики, время от времени нападавшие ночами на польский стан. Рисковать жизнью девушки Яну Альбрехту не хотелось, тем паче, что семья Ванды состояла в родстве с Корибутами, а сама она приходилась сродной сестрой Эвелине.

Посему Владыка искал повод отправить ее подальше от войны, но так, чтобы это не затронуло честь смелой и исполнительной девицы. Вскоре такой повод был найден. Польского Владыку интересовали новости с севера, где вскоре ожидалось вторжение шведов.

Исполняя наказ Государя, Ванда должна была отправиться в Самбор, чтобы получить от Воеводы Кшиштофа грамоту со сведениями о подготовке недруга к военной компании и доставить сей свиток в королевскую военную ставку на южной границе Унии.

Но Ян Альбрехт схитрил. Он еще месяц назад отправил к Самборскому Владыке гонца-мужчину, коий уже успел донести до Монарха отчет Воеводы. В грамоте же, отягощавшей суму посланницы, Король обращался к Кшиштофу с просьбой задержать Ванду подольше в тылу.

Однако девушке сие было неведомо, и, взявшись за исполнение монаршего наказа, она искренне радовалась тому, что сможет наконец принести пользу отечеству…

Дорога, по которой Ванда удалялась от харчевни, вначале пролегала по открытой местности, однако затем вдоль обочин потянулись кусты, сменившиеся вскоре настоящим лесом.

У Ванды это не вызвало опасений. Земли, где можно было встретить неприятельские отряды, остались далеко позади, и, вступая под сень Старого Бора, она не могла даже помыслить о том, что ее подстерегает опасность.

Но юная шляхтянка ошиблась. Из зарослей кустарника, из-за стволов деревьев вслед ее отряду глядели алчные, злые глаза. Когда троица всадников углубилась в чащу, незримые тати решили, что пришло время для нападения.

Внезапно один из жолнежей, сопровождавших посланницу, вскрикнул и с торчащей под лопаткой стрелой повалился на шею лошади. Другому стрела впилась в кадык, и он захлебнулся кровью.

Прежде чем Ванда успела понять, что ее спутники мертвы, из кустов к ней ринулись с воплями какие-то вооруженные люди.

Обнажив саблю, девушка ударила клинком по голове ближайшего разбойника. Но ей недостало сил проломить железную мисюру, и злодей уцелел.

Ничего больше она сделать не успела. Цепкие руки татей, впившись в одежду Ванды, стащили девушку с коня, вырвали из пальцев сабельный крыж. В мгновение ока она оказалась на земле, окруженная толпой возбужденных негодяев.

Девушка попыталась встать, но от обрушившихся на затылок ударов у нее все поплыло перед глазами. Глумливо смеясь и радуясь легкой добыче, негодяи набросили ей на голову мешок и потащили Ванду куда-то в сторону от дороги.

Судя по густоте ветвей, сквозь которые им приходилось продираться, разбойники волокли посланницу куда-то вглубь чащобы, туда, где, видимо, был расположен их стан. Ванда пыталась запомнить направление, в коем они шли, но разглядеть что-либо сквозь плотную мешковину не представлялось возможным.

Ей оставалось лишь гадать, как далеко забредут в лес тати. Один из них тащил девушку на веревке за связанные в запястьях руки, другой подгонял пинками в спину.

Обессилев, она не раз спотыкалась о корни, и тогда на нее со всех сторон обрушивались брань и побои. Ванде казалось, что пути не будет конца, когда последний удар между лопаток вытолкнул ее на открытое место.

В тот же миг с головы девушки сорвали мешок. Она едва не ослепла от брызнувшего в глаза яркого света, но спустя минуту вновь обрела способность видеть.

Ванда стояла посреди широкой поляны, уставленной палатками и шалашами. Открытое пространство между ними заполняли вооруженные люди, явно принадлежавшие к тому же разбойничьему братству, что и ее пленители.

Посередке стана догорал костерок, перед коим на одиноком пне сидел худощавый человек, неторопливо поджаривавший нанизанные на прутик грибы.

Среди прочих разбойников он не выделялся ни ростом, ни мощью телосложения, однако, встретившись с ним взглядом, Ванда сразу поняла, что это — главарь. У него было безбородое лицо, золотистые волосы и пронзительно — бирюзовые глаза, глядевшие на невольную гостью с выражением холодного любопытства.

Разбойник, стоявший позади Ванды, толкнул ее к костру с такой силой, что она едва устояла на ногах.

— Ну, и кого вы привели мне на сей раз? — с улыбкой вопросил подручных предводитель.

— Королевский гонец, хозяин! — подобострастно отозвался тать в предвкушении заслуженной награды. — Мы его встретили на полпути к Самборскому Острогу!

— Тупые болваны! — брезгливо поморщился атаман. — Сколько раз вам нужно говорить, что мне нужны не гонцы, а содержимое их сумок. Сам гонец редко может сообщить что-либо ценное!

— Так ведь это — девка! — замирая от восторга, изрек подручный.

— И что с того, что девка? — казалось, предводителя совершенно не удивила столь нежданная весть. — При ней были какие-нибудь бумаги?

— Имелись! — радостно выкрикнул разбойник, протягивая своему господину грамоту, найденную в суме Ванды.

Взяв ее, безбородый сломал печать, развернул свиток и пробежал его глазами.

— Действительно, послание к Самборскому Воеводе, — произнес он, подняв на Ванду свой леденящий взгляд. — Здесь сказано, что местный Владыка должен удержать сию девицу при своем дворе и не дать ей вернуться в войско!

Даже сейчас, несмотря на весь ужас своего положения, Ванда ощутила горькую обиду на Короля. Владыка обманул ее, найдя благопристойный повод удалить от места грядущих битв.

Если бы не обступающие девушку со всех сторон тати, она бы разрыдалась от досады. Дочитав до конца грамоту, безбородый бросил ее в костер.

— Не стоило тащить сюда вашу пленницу, — со вздохом обратился он к собравшимся вокруг костра лиходеям, — проще было прикончить ее на месте!

— Я — посланница Польского Короля Яна Альбрехта! — выкрикнула оскорбленная до глубины души дерзостью татей Ванда. — Вы можете убить меня, но Государь покарает вас за ваши злодеяния!

— Смелая речь! — коротко улыбнулся предводитель разбойников. — В храбрости тебе не откажешь. Однако она ничего не изменит в твоей судьбе.

Отложив прутик с насаженными на него грибами, безбородый встал с пня и сделал шаг, навстречу девушке.

С быстротой гадюки, бросающейся на добычу, его рука метнулась к шее Ванды и сдавила ее горло твердыми, как железо, пальцами. От ужаса и боли она едва не задохнулась. Безбородый приблизился к ней вплотную, впился в глаза мертвящим, пустым взором.

— Знаешь, сколько подобных тебе я задушил? — вопросил он свою жертву, явно наслаждаясь ее страданиями. — Не меньше трех десятков! И каждый раз было одно и то же: предсмертный хрип, безумные, полные страха глаза…

Я мог бы выдавить из тебя жизнь каплю за каплей, но подобные развлечения мне приелись. А истязать тебя огнем и металлом мне нынче недосуг…

Посему ты умрешь без мучений! — резко разжав пальцы, он оттолкнул от себя полузадушенную жертву. — Филин, Пырятин!

В тот же миг рядом с Вандой словно из-под земли выросли два татя. Едва придя в себя после удушающего приема, она все же смогла рассмотреть своих палачей.

Один из них, седобородый толстяк, мог бы показаться благообразным, если бы не крючковатый нос и хищный изгиб бровей, придававший ему сходство с ночной птицей. Ванде подумалось, что причиной прозвища татя стала его внешность, но, как потом оказалось, не только она…

Второй лиходей, колченогий, с широким слюнявым ртом и переносицей, хранившей след от удара меча, напоминал видом бескрылую летучую мышь. На плосковерхом железном черепнике, заменявшем ему шлем, красовалась свежая отметина, оставленная клинком Ванды.

— Чего угодно, хозяин? — нежданно тонким для его грузного телосложения голосом осведомился у своего господина Филин.

— Прирежьте девку, — равнодушно ответил тот, — да поживее, мы скоро выступаем!

— Прямо здесь? — радостно оскалил гнилые зубы Пырятин.

— Где хочешь, только гляди, не забрызгай меня кровью! — глаза безбородого холодно сверкнули. — Раньше, чем мы окажемся в Самборе, я не смогу смыть ее с себя!

— Так мы отведем девку в лесок? — предложил атаману Филин. — И там — чик-чирик!

Главарь подал ему знак удалиться, а сам взял прутик с подрумянившимися грибами и надкусил один из них.

— Ну, пойдем, девонька! — с гнусной ухмылкой склонился над Вандой толстяк. — Пора тебе на встречу с Господом!

Заставив несчастную встать на ноги, тать потащил ее в лес за веревку, стягивающую запястья. Пырятин шел следом, пиная жертву ногой всякий раз, когда она замедляла ход.

— Вот ведь как бывает! — продолжал философствовать Филин. — Молодая, чистая, а должна умереть! Мы с Пырей такие злодеи, что клейма негде ставить, а будем живы! Ведь правда, Пыря?

— А то! — скрипучим голосом ответил его дружок, не забыв пнуть Ванду ногой в поясницу. — Будем девок портить да бражку попивать!

— Верно, то и будем делать, пу-гу — гу! — засмеялся утробным совиным смехом Филин. — Каждому — свое, девонька!..

От всего пережитого перед глазами Ванды плыли цветные круги. Ей с трудом верилось в то, что это происходит с ней наяву.

— Ну, вот и пришли! — торжественно объявил жертве Филин, когда разбойничий стан скрылся из виду. — Доставай, Пыря, острый нож!

— Да погоди ты, еще успеется! — осклабился Пырятин. — Сам рек: девица — молодая, чистая! Грех убивать такую, не сняв пробу!

— Истину глаголешь! — согласился с приятелем толстяк. — Кто первый снимать будет?

— Я предложил, я и буду! — выпятил вперед куцую бороденку Пырятин. — По мне, так это — честно!

— А мне, что же, идти за тобой следом? — протянул Филин, недовольный тем, что девственность жертвы достанется иному.

— Не жадничай, Филя! — прикрикнул на дружка Пырятин. — Мало ли девок я тебе уступал? Потерпишь один разок мое первенство!

— Ладно, потерплю… — шумно вздохнул тот. — Так тому и быть!..

Пырятин стал расстегивать пояс, но тут его взгляд упал на новые сапоги Ванды.

— Гляди, а сапожки-то у девахи что надо! — причмокнул языком негодяй. — Ей они ни к чему, а мне могут пригодиться!

Прежде чем Ванда успела осмыслить его слова, Пырятин поверг ее наземь и движениями опытного мародера стащил с девичьих ног сапоги.

— Да на что они тебе? — недоуменно пожал плечами Филин. — Ты в них все одно не влезешь!

— Не влезу — так загоню кому-нибудь! — хитро подмигнул другу Пырятин. — Гляди, какая кожа! С руками оторвут!

— Ну, а теперь, краса-девица, скидывай порты! — придвинулся он к Ванде, смрадно дохнув ей в лицо перегаром. — Нынче у меня женитьба!

Ванду вдруг охватила нежданная ярость. Вырваться из рук похотливого деверя, чтобы стать добычей еще более гнусных тварей, кои, отняв у нее девственность, перережут ей горло? Сего она не могла стерпеть!

Прижав к груди колени, девушка резко распрямила ноги и ударила ими в пах нависшего над ней Пырятина. Взвыв от боли, разбойник согнулся пополам.

Не давая татю придти в себя, Ванда выхватила из ножен на его поясе длинный корд и выставила перед собой клинок, готовая защищаться. Застигнутый врасплох Филин попятился назад, растерянно глядя на острие кинжала.

В этот миг Ванду озарило, что Небо дарует ей шанс спастись. Прежде чем разбойники опомнятся от изумления, она успеет скрыться в лесу. Едва ли Филин, с его пивным брюхом, и Пырятин, сраженный ударом в причинное место, смогут догнать ее в чаще…

Вскочив на ноги, Ванда побежала прочь от татей по лесистому склону. Филин было погнался за ней, но упал, споткнувшись о корягу.

— Ты что творишь, дурень?! — взвыл, корчась от боли, Пырятин. — Прикончи ее стрелой!..

— Ага, точно! — откликнулся толстяк, снимая со спины самострел. — И как я сам о том не подумал! Не уйдешь, девонька!..

По какому-то наитию Ванда дернулась в сторону, и это спасло ей жизнь. Басовито прогудев у самого ее уха, в ствол ближайшего дерева впилась арбалетная стрела. Вслед ей неслись угрозы и проклятия.

Девушка бежала сквозь чащу, не разбирая пути. Ветви хлестали ее по лицу, камни и опавшая хвоя впивались в нежные стопы. Но она словно не чувствовала боли, влекомая неведомой спасительной силой.

От волнения и быстрого бега ее сердце рвалось из груди, но душе Ванды никогда еще не было так легко и свободно, как сейчас. Лес поглотил беглянку, скрыв ее от хищных взоров преследователей. Звери в людском обличье остались ни с чем…

Глава 37

— Что за законы такие властвуют на землях Унии? — огорченно промолвил Газда, глядя вслед отчаянно удирающему зайцу. — Отчего иноземцам, проезжающим по польским дорогам, запрещено носить лук? Да будь он при мне, мы бы мигом устроили себе пир с зайчатиной!

— Видимо, Король заботится о том, чтобы гости державы не могли пускать стрелы в его подданных! — пожал плечами Бутурлин. — Иного объяснения сему запрету я не вижу…

— Можно помыслить, что, если мне встретится в пути какой-нибудь наглец, я не посеку его саблей! — возмущенно фыркнул казак. — Клинком даже вернее сразить можно!

— Ты хоть при поляках воздержись от подобных речей! — улыбнулся Дмитрий. — А то накличешь беду!

— Да не накличу я… — поморщился Газда. — Только из-за сих глупых законов придется нам всю дорогу давиться сухомяткой! Хорошо хоть, что я колбаску загодя добыл! Не желаешь отведать?

Казак извлек из привязанной к седлу котомки кольцо кровяной колбасы и, разломив ее надвое, протянул половину московиту.

— Жареная, она вкуснее будет, — вздохнул он, — однако, если костер недосуг разводить, пойдет и так!

— Гляди, даже колбасу прихватить не забыл! — одобрил старания друга боярин. — В запасливости тебе не откажешь!

— Ну, а как по-другому? — усмехнулся Газда. — Не везде же нас будут потчевать пирогами, как на Москве!

— Да уж, тебя хорошо попотчевали! — покачал головой Дмитрий, созерцая едва затянувшуюся рану на затылке приятеля. — Скажи, тебе и впрямь видение было, что Анфимьевне грозит беда?

Если так, то отчего ты нас с Флорианом не покликал? Втроем нам проще было бы одолеть татей!

— Про видение я сказал, чтобы Воротынский не донимал нас расспросами! — смущенно потупилил взор казак. — Перемолвиться мне нужно было с Натальей. Хотел сказать ей, что запала она мне в сердце, а там уж пусть сама решает, нужен я ей али нет…

Да только не пришлось нам толковать с Анфимьевной. Уже на подходе к харчевне я приметил иродов, входящих в ее дом. Хотел вбежать следом за ними, да лиходеи дверь изнутри затворили. Пришлось в терем через верхний поверх пробираться…

Сколько глупостей я тогда натворил, вспоминать срамно! Вместо того, чтобы изрубить татей клинком, вышел с ними на кулачки! Кабы вы с Флорианом не подоспели, сии изверги сперва бы прикончили меня, а после взялись за Наталью!..

Так что я вам по гроб обязан. И своей жизнью, и жизнью любимой!..

— Тебе ли о долгах речь вести! — урезонил друга Бутурлин. — Вспомни, сколько раз сам нас выручал! Не растравляй сердце попусту!

— Да я не растравляю… — тяжело вздохнул казак. — Только неспокойно мне все одно…

— От того, что не вышло поговорить с Натальей? Так ведь вы с ней виделись после княжьего суда!

— Виделись… — задумчиво молвил Петр. — И не с ней одной. Прежних насильников с Москвы прогнали, так к ней в гости новый пожаловал! Братец того ирода, коему я зубы вышиб!

— Тит? — уточнил у приятеля Дмитрий. — Едва ли он опасен. После всего, что сталось, ему будет не с руки донимать Наталью. Да и Воротынский пообещал, что не даст ее в обиду.

— Хорошо, коли так! — кивнул ему чубом Газда. — Только в большом граде за всем не усмотришь!

— Михайло усмотрит! — улыбнулся Дмитрий. — Ты его просто, плохо знаешь. Скажи лучше, что тебе ответила Наталья?

— Что ответила?.. — рассеянно переспросил его Петр. — Сказала, что будет ждать…

— Ну, вот видишь, не так все и худо! — порадовался за приятеля Бутурлин. — Когда вернемся на Москву, вам с Натальей непременно нужно будет обвенчаться. К мужней жене так просто с глупостями не подступишься!

— Да я разве против?! — оживился казак. — Сам с радостью женюсь на ней! Ну, а коли ваш Владыка не разрешит, похищу зазнобу и тайно увезу ее в наши края!

— Да зачем похищать-то? — изумился его словам Дмитрий. — С чего вдруг Государю чинить вам препоны? Вера с московитами у тебя одна, да и для Москвы ты — человек полезный.

С татарами бился, заговор против Великого Князя раскрыл. Нынче едешь со мной на Литву ловить немецкого татя! Если даже Воротынский, доселе глядевший на казаков искоса, предложил тебе идти на службу Москве, то что тогда говорить о самом Владыке?

— Твои бы слова да Богу в уши! — повеселел Газда. — Что ж, брат, будем надеяться на лучшее!

Они смолкли, наслаждаясь красотами природы. Солнце еще не успело высоко подняться; местность лежала во власти утренней тишины и прохлады. На траве яркими бриллиантами горела роса.

Начинался последний летний месяц. Днем все еще царил зной, но поутру чувствовалось дыхание осени.

Дмитрий надеялся завершить свою миссию до наступления дождливой поры, но разумел, что в таких делах можно положиться лишь на Господа.

В любой миг ветер мог нагнать тучи, а обильные дожди — превратить дороги Унии в непроходимое болото. Так что ему следовало поторопиться с поимкой татя.

Подставив лицо лучам восходящего светила, боярин обдумывал свои дальнейшие действия. В душе Дмитрий надеялся на помощь Самборского Воеводы, за полгода охоты на разбойников успевшего изучить их хитрости и повадки.

В том, что ими предводительствует тевтонец, избежавший расплаты в Дикой Степи, Бутурлин не сомневался. Бронебойные наконечники стрел, коими обстреляли отряд Флориана лесные тати, были неотличимы от изделий, поставляемых Слугой Ордена людям Валибея.

Дмитрий один мог опознать тевтонца и посему хотел участвовать в его поимке. Но, хотя Воеводе не было смысла препятствовать боярину, чутье подсказывало ему, что говорить с паном Кшиштофом будет, нелегко.

Причина их прошлой размолвки крылась в Газде.

Московит не зря взял с собой на Литву казака. Газда был ему не только другом, но и помощником, на коего он мог во всем положиться.

Однако Владыка отнюдь не испытывал к спутнику Дмитрия теплых чувств. На общее предубеждение Воеводы против казаков накладывалась история со скарбами Волкича, похищенными Газдой из сокровищницы пана Кшиштофа.

Едва ли старый поляк будет рад, узнав, что похититель вновь объявился на вверенных его попечению землях. Зная это, Бутурлин попросил Флориана первым встретиться с дядей и, по возможности, смягчить его гнев.

Молодой шляхтич сопровождал их до границы, но, встретив польский дозор, был вынужден покинуть своих спутников и направиться к северной границе Воеводства.

От старшего из жолнежей он узнал, что Кшиштофа сейчас нет в Самборе и что он занят ловлей разбойников, напавших на хутор вблизи Старого Бора. Продвигаться дальше в замка не имело смысла.

Впереди путников ждала харчевня с пристроенным к ней двором, и предложил друзьям обождать его там до возвращения дяди.

Дорога к харчевне пролегала по открытой местности, к тому же, здесь часто встечались конные разъезды Унии. Это сулило Дмитрию и Газде безопасный проезд, и юный шляхтич расстался с ними, уверенный в том, что его приятели благополучно доберутся до пристанища.

Надежды юноши оправдались. Дорогу побратимы одолели без приключений. Приключения встретили их уже на постоялом дворе.

Въезжая в ворота, Дмитрий увидел пятерых всадников, привязывавших лошадей к коновязи. Оружие и доспехи выдавали в них польского рыцаря и солдат его свиты.

К седлам двоих жолнежей были привязаны аркебузы с фитильным замком, подобные ручнице, из которой целился в Государя Московии шведский тать.

Однако больше, чем оружие жолнежей, боярина привлекла внешность их господина. Это был рослый, широкоплечий поляк, чьи глаза смотрели на мир взглядом забияки, привычного по любому поводу обнажать меч.

Его лицо с крупными, правильными чертами могло бы показаться красивым, но вздернутые, подобно кабаньим клыкам, усы и стрижка в виде гривы вепря придавали воину дикий, необузданный вид.

В том, что сие сходство со зверем не было случайным, Дмитрий убедился, окинув взглядом доспехи рыцаря. Его щит украшало изображение вздыбленного вепря, забрало же шлема имело вид кабаньего рыла с вставленными в гнезда клыками лесного исполина.

Тело шляхтича облегали грубоватые, несколько старомодные латы. Устаревшими были и обводы шлема, напоминавшего формой сахарную голову. Весь вид рыцаря свидетельствовал о том, что это — мелкий провинциальный нобиль, направляющийся к месту службы.

Но, как часто бывает, низость титула отнюдь не убавляет гордыни его обладателя. Дмитрию в этом еще предстояло убедиться.

— Кто такой будешь? — грозно пророкотал рыцарь, впившись в него пронзительным взором. — Отвечай немедля!

— Боярин Бутурлин, стольник Московского Государя! — ответствовал Дмитрий, выдержав его взгляд. — А тебя как величать, шляхтич?

— Я — рыцарь Болеслав Рарох, потомок Недригайлы, властвовавшего в сих местах столетие назад! — надменно подбоченился нобиль. — Если ты силен в геральдике, то прочтешь историю моего рода на его гербе!

Он повернул свой привешенный к седлу щит так, чтобы московиту были видны нарисованные на лицевой стороне эмблемы.

— Только гляди не истолкуй сии знаки превратно! — криво усмехнулся Рарох. — Это может тебе дорого стоить! Последнему насмешнику, оскорбившему мой герб, я протолкнул язык вместе с зубами в горло!

— И что же такое оскорбительное пришло на ум сему бедолаге? — полюбопытствовал Бутурлин.

— Он сказал, будто мой герб изображает свинью, радостно пляшущую от того, что ей удалось брюхо желудями. А выписанные над ее головой козел, баран и петух славят похоть, скудоумие и дурной вкус моего рода!

— А ты что на это, скажешь, боярин? — испытывающе воззрился на Бутурлина потомок Недригайлы.

— Что тут сказать? — пожал плечами Дмитрий. — Ты получил полное описание своего герба, едва ли я смогу что-нибудь к нему добавить…

— Вот как!!! — глаза Рароха полыхнули яростным огнем. — Мне разуметь твои слова, как оскорбление?!

— Разумей, как хочешь, — равнодушно ответил Бутурлин, — ты начал сей разговор, дабы затеять ссору. Что тогда дивного в моем ответе?

— Как я погляжу, ты жаждешь поединка! — усы Рароха задрались в презрительной ухмылке, открыв крупные, ровные зубы. — Что ж, изволь! Надевай доспехи, мы тотчас будем биться!

— Мои доспехи при мне. Если ты заметил, у меня под кафтаном поддета кольчуга.

— Так не пойдет! — тряхнул головой Рарох. — Кольчуга защищает от сабли, а у меня — меч! Я велю одному из моих людей одолжить тебе панцирь!

— В том нет нужды, — отверг его предложение боярин. — Хочешь — сам снимай доспехи, а нет — дерись, в чем одет!

— Как пожелаешь! — мрачновато усмехнулся рыцарь, несколько обескураженный беспечностью неприятеля. — Видит Бог, я поступил по чести. Теперь пеняй на себя!

Он обернулся к подчиненным, чтобы те помогли ему застегнуть латные рукавицы, и водрузил на плечи тяжелый, целиком скрывающий голову шлем.

— Самое время напасть! — шепнул на ухо Бутурлину Газда. — Оглушим кистенем ляха, выбьем у гридней мечи да свяжем их, пока в себя не пришли!..

— Нам сие ни к чему! — в полголоса ответил ему Дмитрий. — Как бы там ни было, лях соблюдает правила шляхетской чести. Негоже нам нападать по-разбойничьи, со спины!

— Скажешь тоже! — уязвленно хмыкнул казак. — Ужели, если ты станешь побеждать ляха, его подручные останутся в стороне?

— То — их дело! — коротко ответил боярин. — Я же отвечаю за себя!

— Ну что, готов к смерти? — прогудел сквозь забрало, обернувшись к нему, Рарох.

Объятый сталью, с железной кабаньей мордой вместо лица, он походил на выходца из ада. В руках рыцарь держал седельный меч, обращенный острием к Бутурлину.

Такой клинок западные рыцари именовали «бастардом». Уступавший в длине ростовым двуручным мечам, он все же превосходил длиной мечи, носившиеся на поясе, а длинная рукоять позволяла пользоваться им как одной, так и двумя руками. Глядя на шляхтича, Газда с горечью подумал, что Дмитрию нелегко будет одолеть столь хорошо вооруженного врага.

Обнажив саблю, боярин вышел на середину подворья. Рарох встал напротив него, занеся меч обеими руками над головой.

Из распахнутых дверей трапезной на них с изумлением и страхом глядели трактирщик, его жена и двое сыновей, коим ожидание кровавой схватки в их дворе отнюдь не прибавляло радости.

Шагнув навстречу врагу, Рарох с ревом обрушил на него меч. Бутурлин шагнул в сторону, ускользая от клинка, и удар, способный развалить его надвое, пришелся в пустоту.

Осознав свой промах, поляк развернул меч в попытке снести московиту голову страшным боковым ударом. На сей раз Бутурлин пригнулся, и смертоносное оружие со свистом прошло над его макушкой.

Рароха несколько озадачила такая манера ведения боя. До сих пор ему не приходилось встречаться со столь ловким неприятелем. Будто предугадывая каждое его движение, боярин ускользал от вражьего меча с непостижимой быстротой.

Видя, что на открытом месте противника не одолеть, рыцарь стал теснить московита вглубь двора, где обилие мелких строений мешало бы Дмитрию уклоняться от его атак.

Но, сам того не ведая, шляхтич лишь приблизил свое поражение. Когда после неудачной попытки обрубить боярину ноги он вновь нацелил удар Бутурлину в шею, тот ловко пригнулся, и меч поляка засел в столбе коновязи за его спиной.

Не давая недругу высвободить клинок, Дмитрий прыгнул ему навстречу, повергая наземь ударом ноги в грудь. Прежде чем шляхтич осознал случившееся, Бутурлин сел ему на плечи и, выхватив засапожный нож, приставил его к горлу поляка.

Видя бедственное положение своего господина, его воины схватились за мечи, но Газда преградил им дорогу, размахивая увесистым кистенем. Он знал, что вступать одному в бой против четверых равносильно самоубийству, но другого выхода у казака не оставалось.

Однако его отчаянная попытка сдержать врагов возымела действие. Грозный вид шипастого ядра на цепи заставил жолнежей отпрянуть назад. Двое из них бросились к своим пищалям.

— Вели своим людям отступить! — наказал Дмитрий Рароху, слегка вдавив ему в горло лезвие ножа. — Иначе!..

— Иначе что?.. — насмешливым тоном переспросил его поверженный рыцарь. — Я смерти не боюсь! Ты одолел меня и по праву победителя можешь отнять мою жизнь.

— Эй, вы! — крикнул он своим людям, второпях разжигавшим фитили ручниц. — Не смейте бесчестить мое имя! Боярин выиграл бой, не нарушив правил рыцарского поединка. Теперь он волен решать мою судьбу!

— Но мы отвечаем за вашу жизнь, вельможный пан!.. — проронил один из его оруженосцев. — И не дадим врагу лишить вас жизни!

— Я сам вызвал московита на бой, и посему убить меня — его право! — горько усмехнулся рыцарь. — Поклянитесь мне, что не причините боярину вреда!

Жолнежи подавленно молчали. Слова предводителя явно ставили их в тупик. Сказать по правде, Бутурлина они удивили не меньше, чем солдат. Он никак не ожидал от шляхтича такого благородства.

Впрочем, могло статься, что поляк хитрил, пытаясь вызвать к себе сочувствие и тем избежать расплаты. Посему он не спешил отнимать от горла противника нож.

— Ну, что встали, пни! — заревел на подчиненных Рарох. — Сказано вам, погасите запалы!

— Можешь не опасаться их, боярин! — вновь обратился он к Бутурлину. — Они тебя не тронут. Прикончи меня, и вся недолга!..

Судя по тону, коим это было сказано, и по выражению глаз, глядевших на Дмитрия сквозь смотровые щели шлема, в нем не было притворства.

Дмитрий вдруг осознал, что не желает смерти поляка. В смелости поверженного врага и впрямь было нечто подкупающее. Здравый смысл подсказывал боярину способ закончить поединок со шляхтичем без кровопролития.

— Я знаю, как разрешить наш спор! — улыбнулся он недавнему врагу. — Ты предложил мне прочесть знаки на твоем гербе. Так вот, изволь: Черный вздыбленный вепрь — это знак древней Мазовии до прихода к вам Христовой Веры.

Древо, пред коим склонил голову вепрь, — род Короля Пяста, основателя вашей Державы, голубка, сидящая на его ветвях, — дочь Владыки, кою взял в жены твой предок. Видишь, в груди у зверя пылающе сердце? Сие значит, что женился он по любви!..

— Ишь ты… — ошарашенно покрутил головой в шлеме Рарох. — А что тогда означают козел, баран и петух во главе герба?

— Это вехи истории твоего рода. Судя по зарубкам на рогах козла, ему не меньше шести веков. Остриженный баран свидетельствует, что твои предки были лишены отчих владений, а кричащий петух повествует о том, что им часто приходилось отбивать прусские набеги…

— И ты не мог поведать об этом сразу! — гневно прервал его Рарох. — Расскажи ты мне сие, разве я бы поднял на тебя меч? Да я обнял бы тебя, яко брата, и всякому, кто молвил против тебя худое слово, разнес бы до плеч голову!..

Помоги встать, довольно мне на земле валяться! Ныне я с тобой по-иному, по-братски толковать буду!

— Эй, вы! — свирепо заревел он на трактирщика и его сыновей, поднимаясь на ноги. — Тащите из погребов лучшие вина и яства! Мы с другом будем пировать!

Содержатели двора бросились исполнять его повеление.

* * *

— Как говаривал мой дед, мужская дружба всегда начинается с драки! — со знанием дела произнес Рарох, поднося ко рту жареную баранью ногу. — Но клянусь, боярин, я бы не вызвал на бой, опиши ты верно мой герб в самом начале беседы!

— Так ведь ты с угроз начал, пан Рарох, — ответил ему Бутурлин, — а я угроз не люблю.

— Да кто ж их любит?! — громогласно рассмеялся, шляхтич. — Только к чему именовать меня Рарохом? Можешь обращаться ко мне по имени — Болек!..

Лихо ты все же меня поверг! — мотнул он головой, опрокинув в себя ковш, пенной браги. — Откуда такие умения? У него, что ли, подсмотрел приемы?

Шляхтич кивнул в сторону сидевшего за столом напротив Газды.

— Да у боярина свои хитрости имеются… — ответил за Дмитрия казак. — Когда мы свели знакомство, он уже владел навыками ухода от клинка!

— Что ж, тем больше ему чести! — вновь отхлебнул браги из ковша рыцарь. — Но и ты, степняк, не прибедняйся! Видел я краем глаза, как ты осадил моих молодцов!

— То не я осадил, а кистень в моих руках! — ухмыльнулся Газда.

— Однако же руки были твои! — Рарох сурово хмурил брови, но глаза его смеялись. — Ты знаешь толк в сражениях!..

— Не так давно я проезжал по землям, населенным его народом, — вновь обернулся он к Бутурлину, — много дивного повидал. Но более всего изумил меня их боевой танец.

У всех христианских народов война — это одно, а пляски — другое. А у степняков все слито воедино: где танцы, где война, — один Господь разберет!

Однако в бою казак равен трем, а то и пяти жолнежам! Вроде бы дурачится: скачет, приседает с саблей, а потом глядишь — все его недруги порубленные лежат. А сам он живехонек, невредим!

Я сам кое-что из их приемов освоил. Хотел как-то при дворе показать, да ненароком отдавил ногу одной знатной девице. Вот крику-то было!

— Видать, не на шутку отдавил! — скорбно покачал головой Дмитрий. — Неспроста девица кричала…

— Да кабы она одна! — поморщился пан Болеслав. — А то вся шляхта на меня ополчилась! Я взял бедняжку на руки, чтобы к лекарю отнести, а сии вельможные болваны дорогу мне заступили!

Пришлось разбросать их, как деревянный шар разносит по сторонам резные чурки, именуемые кеглями. Одно хорошо: лекарь, оглядев ногу девушки, сказал, что кости уцелели! У меня от сердца отлегло. Если бы я ее искалечил, ни за что бы себя не простил…

Да я и так готов был понести кару за свою оплошность! Сам вышел к шляхтичам именитым. Говорю: «пусть кто-нибудь из вас возьмет меч и посрамит меня в бою!»

Только вот желающих что-то не нашлось. Видно, перевелись в Унии защитники справедливости!..

— Раз есть ты, пан Болек, значит, не перевелись! — ободрил Дмитрий загрустившего поляка. — Но после поединка с тобой для меня не дивно, что шляхтичи убоялись принять твой вызов.

— Отчего тогда ты не убоялся? — хмуро вопросил его рыцарь. — Коли я так страшен?

— Просто мне подобные вызовы в привычку, — пожал плечами Бутурлин, — ныне меня не часто на бой выкликают. Но я помню времена, когда чуть ли не каждую неделю приходилось обнажать саблю…

— Это когда меж нашими державами шел спор за Смоленск? — полюбопытствовал Болеслав. — Сказать по правде, я застал лишь конец той войны. Все больше знаю о ней из рассказов отца…

Ему как раз посчастливилось пройти ее целиком. Только вот не всегда можно разобрать, о чем он сказывает. Один из твоих земляков, приложил его по лицу булавой, из-за чего от зубов и от самого рта мало что осталось. Посему и речь была неразборчивой…

— А сам он чем ответил московиту? — вопросил его Дмитрий.

— Да я уже и не помню… — смутился Рарох. — Тоже вроде бы снес ему пол-лица секирой. Одним словом, обменялись богатыри любезностями…

Помня его опыт, я без шлема с забралом в бой не хожу. Хотя, бывает, и по личине так огребешь, что сутки потом носом кровь сочится!

Для меня в диковину было то, что ты вышел супротив меня в одной кольчуге. Сам я на такое без крайней нужды не решился бы…

— Да жители восточных земель испокон веков так воюют! — вмешался в беседу Газда. — Когда Дмитрию пришлось биться, с тевтонским Командором, он против немца тоже в кольчуге вышел…

— Ты о каком Командоре речь ведешь? — насторожился поляк. — Уж не о Руперте фон Велле, обезглавленном в Самборе прошлой зимой?

— О нем самом! — усмехнулся Петр. — Ловко тогда Дмитрий снес ему голову!

— Не шутишь? — недоверчиво воззрился на казака рыцарь. — Выходит, твой приятель и есть тот Бутурлин, что одолел самого фон Велля?..

— А что, не верится? — улыбнулся Дмитрий.

— Да я как-то выходил против Командора на турнире, но не смог устоять против его копья, — тяжко вздохнул Рарох. — Как же тебе удалось в поединке с ним удержаться в седле?

— Я не отражал удары тевтонца, а уклонялся от них, — пояснил поляку секрет своей победы Бутурлин. — Не скажу, что это было легко, но Господь проявил ко мне милость…

— Видя, как ты бьешься, в сие можно поверить! Но раз тебе удалось сразить самого фон Велля, значит, ты и меня мог обезглавить? — в голосе рыцаря прозвучала обида. — Отчего же ты оставил меня в живых? Пожалел?

— Не в жалости дело, — Дмитрию не хотелось оскорблять гордого шляхтича, — в ином…

Ныне мы сидим за столом, как добрые друзья. А что за радость была бы, если бы один из нас убил другого? Да и мир меж нашими державами такой поединок бы укрепил.

К чему понапрасну лить кровь, когда и у вас, и у нас врагов хоть отбавляй! Вот они порадуются, что поляк с московитом вновь друг другу в глотки вцепились!

— До Польши мне дела нет, — покачал головой шляхтич, — меня заботят лишь судьбы родной Литвы!

— Погоди, разве ты сам — не поляк? — удивился его словам Бутурлин.

— Помнишь мои слова о том, что я — потомок Недригайлы, княжившего в сих местах сто лет назад? В те времена вся земля, от прусской границы и до моря, принадлежала моему роду, а Самбор был его Столицей!..

Что было дальше, ты и сам узнал, прочтя мой герб! Не знаю только, где ты так поднаторел в геральдике…

— Когда часто ездишь с посольствами ко дворам иноземных Владык, многому успеваешь научиться, — ответил рыцарю Бутурлин. — Но ты хотел рассказать о Недригайле…

— Едва ли мое повествование будет долгим, — болезненно поморщился Рарох. — Вскоре Ягайле, коий тогда еще был Великим Князем Литвы, приглянулись наши угодья. Хотел он отдать их одному из своих братьев, то ли Виганду, то ли Скиргайле.

А как отнять земли у законных хозяев? Нужно извести их род! Вот Ягайла и стал, яко тать, подбираться к моим предкам.

Сперва отправил Недригайлу на войну с татарами в надежде, что его убьют. А когда тот вернулся из похода невредимый, затеял поход против пруссов, тревоживших набегами польский кордон.

Владения нашего рода граничили с лесами, где проживали сии варвары, вот Ягайла и потребовал, чтобы мой предок отбил у них охоту вторгаться в чужие земли.

Прусское порубежье всегда было беспокойным, а тут язычники вовсе взбесились. На то была причина. Тевтонский Орден теснил их в глухие дебри, непригодные для житья, и, чтобы не вымереть от голода, пруссы стали грабить польские деревни.

Впустить их на свои земли Недригайла не мог: против христианского Владыки, потворствующего язычникам, выступили бы все его соседи во главе с Ягайлой. Такого подарка недругам Князь не мог себе позволить.

Не было бы беды, согласись пруссы принять Христову Веру. Но варвары упорствовали в своих заблуждениях и не желали креститься. Недригайле не оставалось ничего иного, как выступить против них в поход.

Вначале его дела шли недурно, однако вскоре мой предок попал в засаду и был ранен отравленной стрелой. Похоже, что стрелял в него человек, подосланный Ягайлой. Пруссы, какими богомерзкими они бы ни были, не используют в войне яды.

По возвращении домой он слег и вскоре умер в страшных муках. Следом за ним отправилась его жена, моя бабка, и двое их сыновей, якобы заразившихся какой-то неведомой хворью.

Единственным потомком Недригайлы, уцелевшим в сей бойне, был мой родитель, коего взял на воспитание дед по матери, шляхтич Рарох. Взяв его имя, отец избежал печальной участи братьев, однако навсегда утратил право на родовые владения.

Вот и скажи, боярин, могу ли я любить Польшу, вотчину Ягеллонов?

— С тех пор минуло без малого сто лет, — задумчиво произнес Бутурлин, — скажи, ты не пытался восстановить свои права?

— Пока Польшей правит династия Ягеллы, мне не видать владений предков, как своих ушей! — горько усмехнулся шляхтич. — Закон Унии всегда на стороне Властителей! Так было доныне и так будет впредь!

— Но ты все же не теряй надежды! — попытался ободрить шляхтича Дмитрий. — Короли приходят и уходят, а земли остаются. Глядишь, Ян Альбрехт или его сын Казимир вернут тебе за заслуги перед Унией былую вотчину!

— Ты сам себя слышишь, боярин?! — гневно сверкнул белками глаз Рарох. — Я должен выслуживать у Ягеллонов собственные земли?!

Да не бывать сему! Уж лучше умереть в нищете!..

Прости, мой гнев направлен не против тебя, — шляхтич на удивление скоро успокоился, и на губах его вновь заиграла прежняя добродушная улыбка, — однако мне известен способ вернуть утраченное…

— И в чем он состоит? — полюбопытствовал Бутурлин.

— Еще не время говорить о том, — загадочно улыбнулся рыцарь, — да и сглазить боюсь! Но грядут времена, когда униженные возвысятся, а тираны будут низвергнуты в ад!

— Ты ждешь Страшного Суда? — не смог сдержать удивления Дмитрий.

— Как знать! — прищурился потомок Недригайлы. — Быть может, грядущий суд и впрямь будет страшен для гонителей моего рода!..

Он хотел еще что-то добавить, но труба, пропевшая за стенами гостинного двора, прервала его речь.

— Вот и мои воины! — радостно воскликнул пан Рарох, поднимаясь из-за стола. — Я должен был дождаться их близ сего придорожного заведения. Хотите увидеть, какие молодцы мне служат?

Вслед за шляхтичем Дмитрий и Газда вышли на подворье. За оградой двора рыцаря ждала конная полусотня, одетая в цвета своего господина.

Малая часть жолнежей была вооружена и одоспешена не хуже королевских ратников, однако большинство отряда составляли ополченцы, набранные с бору по сосенке, и оттого более походившие на татей, чем на солдат.

Однако все они были вооружены луками и стрелами, что неприятно удивило Газду.

— Гляди, брат, — шепнул он на ухо Бутурлину, — сии оборванцы при луках да стрелах!

— И что в том дивного? — пожал плечами боярин. — В отличие от нас с тобой — они подданные Унии, и запрет на оружие дальнего боя их не касается!

— Жаль расставаться, да ничего не поделаешь! — широко улыбнулся, разгладив рукой пшеничные усы, Рарох. — Приятно было с вами попировать… и повоевать!

Он залился громким добродушным смехом.

— Буду рад вновь с вами встретиться, — пожал побратимам руки шляхтич, — дай Бог, чтобы не в бою!

С легкостью, удивительной для человека, закованного в броню, он вскочил в седло, дал воинам знак рукой следовать за ним и, вздымая пыль, понесся по дороге, ведущей на север. С лязгом и грохотом разношерстное воинство последовало за своим предводителем.

— Дивный человек… — проронил, глядя вслед удаляющемуся отряду, Дмитрий. — После беседы с ним мне отчего-то неспокойно на душе…

— Похоже, к тебе и впрямь перешел мой дар! — усмехнулся Газда. — Мне неспокойно на душе с того мига, как я его узрел!

— Однако шляхтич храбр и по-своему благороден, — заметил боярин, — мне бы не хотелось, чтобы он себе навредил…

— Боюсь, не в наших силах отвести от него беду, — развел руками казак, — такие, как он, сами рвутся навстречу опасности!

— И все же будет жаль, если с ним случится недоброе! — вздохнул Бутурлин.

— На все воля Божья! — пожал плечами его побратим. — Как говаривал старый Тур, пусть каждый встретит то, что уготовано ему судьбой!

Глава 38

Зигфрид фон Хоэнклингер терпеть не мог, когда в его замыслы вклинивались непредвиденные обстоятельства. Но еще больше он не любил головотяпства подчиненных, по причине коего срывались его тщательно продуманные планы.

Посему нетрудно представить ярость, охватившую рыцаря после известия о побеге пленницы из-под носа Филина и Пырятина.

Первым желанием тевтонца было изрубить осрамившихся горе-вояк на куски, дабы остальным татям, ставшим под его команду, впредь неповадно было вмешивать в дела службы личную похоть.

Но Зигфрид, с присущим ему хладнокровием, преодолел желание учинить расправу над негодяями. Едва ли казнь двух растяп могла бы что-нибудь изменить в сознании прочих наемников, не отделяющих войну от грабежей и насилия.

А вот две пары рук, способных управляться с оружием, были отнюдь не лишними в грядущей битве. Взвесив аргументы «за» и «против» казни, Слуга Ордена ограничился тем, что отходил провинившихся татей древком копья и выслал вместе с десятком их собратьев на поиски беглянки.

Сам рыцарь с основными силами собирался выступать в поход, когда лесную тишину огласил хриплый зов охотничьего рога. В ту пору года звероловы в лесах не были редкостью, но тевтонец сразу уразумел, что в дебри Старого Бора трубача привела не страсть к охоте.

Нехитрая мелодия, звучавшая издалека, была условным сигналом посланника Ордена, и, едва заслышав переливы рога, Зигфрид выслал навстречу трубящему конный дозор.

Вскоре его люди возвратились в сопровождении троих всадников, одетых по-охотничьи, в зеленые плащи. Это были рослые, опоясанные мечами мужи, в коих наметанный глаз тевтонца сразу же опознал братьев по Ордену. Узнав старшего из троицы, Зигфрид даже обрадовался.

Отто фон Грюненберг, возглавлявший отряд, был его добрым знакомым. Они приятельствовали, еще будучи оруженосцами, и посему разумели друг друга без лишних слов.

— Рад вновь тебя видеть, Отто! — распахнул обьятия старому другу Хоэнклингер. — Что привело тебя в нашу глушь?

— То же, что и тебя, Брат Зигфрид! — с улыбкой ответил ему, спешиваясь, гость. — Великие дела Тевтонского Братства!

Светлоглазый, с тонким орлиным носом, Отто и впрямь походил на Зигфрида, как родной брат. Различие между ними заключалось лишь в том, что Грюненнберг носил небольшую бородку, в то время как командующий лагерем наемников гладко брил щеки и подбородок.

— Капитул хочет знать, как п родвигается подготовка к захвату Самборского Острога, — произнес новоприбывший, обнявшись с другом. — Высшие чины Братства хотят быть уверены в том, что тебе хватит сил и сноровки осуществить их замысел…

— Мой замысел! — поправил приятеля Зигфрид. — Если ты помнишь, план захвата Самбора принадлежит мне, Капитул же лишь одобрил мои мысли!

Что до подготовленности к войне, то суди сам! — командир наемников повел рукой в сторону лагеря. — Как видишь, мои люди недурно вооружены и обучены искусству захвата замков. А то, что они ведут себя, как разбойники, не умаляет их умения воевать!

— Однако навыки подчиненных не уберегли тебя от досадного происшествия! — улыбнулся уголками губ Отто. — Мне известно, что не далее, как этим утром, от твоих молодцов сбежала прекрасная пленница!

— Откуда тебе сие известно?.. — на миг растерялся Зигфрид. — Ты услышал это по дороге в лагерь от одного из моих людей?

— Среди тех, кто меня встретил, доносчика не оказалось, — отрицательно покачал головой Грюненберг, — но я узнал об этом по-иному. Сегодня утром, пробираясь через лес, мы наткнулись на трех бедолаг, точь-в-точь похожих на твоих воинов.

Будь их втрое больше, они бы наверняка напали на нас, но поскольку силы были равны, то обратились к нам с вопросом, не встречалась ли нам босая девушка в кафтане королевского гонца?

Не нужно обладать большим умом, дабы понять, что это — твои люди, упустившие добычу. Я даже не стал расспрашивать сих уродов, кто их предводитель. Просто двинулся в том направлении, откуда они явились. И, как видишь, нашел тебя, мой друг!

— Вижу, куда ты клонишь! — из уст Хоэнклингера вырвался горький вздох. — Хочешь сказать, что люди, упустившие девчонку, не смогут удержать в руках крепость?

— Ты сам это сказал! — развел руками его соратник. — Я лишь излагаю факты!

— Те, что сегодня осрамились, — не лучшие из моих подчиненных, — попытался разъяснить Грюненбергу причину досадной неудачи Зигфрид, — сказать по правде, их стоило бы повесить, но казнь могла отпугнуть других татей от нашего дела…

Ты прав, они не приучены к порядку, как Слуги Ордена, но им хватит умения захватить замок и продержаться в нем до подхода шведских наемников!..

— Кстати, есть ли новости от Истинного Владыки? — прервал друга Отто. — Когда он собирается в Самбор?

— Ты прибыл как раз вовремя! — усмехнулся Хоэнклингер. — Завтра поутру он войдет в крепость как один из вассалов Польской Короны. А следом за ним подтянется и моя рать!

Важно лишь, чтобы шведы не опоздали с помощью, иначе замок может не выстоять. Едва над Самбором взовьется стяг Вольной Литвы, поляки осадят его со стенобитными орудиями и бомбардами…

Помня о том, я загодя отправил на Голый остров гонца с просьбой вывести суда в море. Нынче они, должно быть, уже в пути, так что через сутки наемники окажутся под стенами острога!

— Поговаривают, что человек, объявивший себя Истнным Владыкой края, — заносчивый болван, не слушающий ничьих советов, — погладил бородку Грюненберг. — Ужели ты не мог найти для Шведской Короны более покладистого ставленника?

— У каждого человека есть свои достоинства и свои недостатки, — рассудительно ответил Хоэнклингер. — Достоинства нобиля, о коем ты говоришь, в том, что он — действительно потомок местных Магнатов, утративших свои владения из-за жадности Польских Владык.

Мелкая литвинская шляхта, страдающая от притиснений польской знати, не может не поддержать монарха, коий подарит им свободу от угнетателей. А что до его гордыни, то она не помешает осуществлению наших планов.

Ныне ставленник Швеции может сколь угодно быть надменным. Когда на берег Литвы высадятся шведские войска, ему придется умерить свой пыл и стать покорным вассалом своих покровителей.

В противном случае мы найдем ему замену из местных князьков. Троны Властителей долго не пустуют!

— Сказать по правде, я и сам не возьму в толк, для чего он тебе понадобился? — недоуменно пожал плечами Грюненберг. — Ведь изначально мы договаривались о союзничестве с младшим Радзивилом. Зачем было вводить в дело еще одну фигуру?

— Радзивил хитер и осторожен. Пока Владислав не убедится в том, что мы побеждаем в войне, он не выступит против Польши.

А нам, чтобы закрепиться на берегах Литвы, нужен князек, готовый уже сейчас действовать в наших интересах.

— Да, но придется ли по нраву Радзивилу то, что на Литве появится еще один Властитель? — усомнился в действенности планов друга Отто. — Ведь новый Князь сразу же присвоит себе изрядный кусок литовских земель!

— Задача политики в том и состоит, милый Отто, чтобы представлять нашим врагам события в выгодном для нас свете, — разъяснил другу свой замысел Зигфрид. — Пока новый Князь не присягнет на верность Шведской Короне, мы будем кормить Владислава сказками о том, что наш ставленник торит дорогу к власти ему — истинному Правителю Литвы.

— Ужели Радзивил так глуп, что не распознает подвох? — недоверчиво усмехнулся Отто.

— Распознает, но не сразу, — развел руками Зигфрид, — пока же он ищет с нами дружбы, мы успеем сделать многое.

Владислав жаждет монаршей власти, и посему его нужно уверить, что Швеция с союзниками поможет ему обрести Корону Литвы!

— А он ее обретет?

— Нет, но пока Княжич тщится сей надеждой, он не станет нам препятствовать в завоевании Польши. Закроет глаза и на высадку шведских войск в Литве.

Когда же Радзивил поймет, что его обхитрили, махать кулаками будет поздно. Мы успеем разбить Ягеллонов, и тогда нам никто не помешает взяться за Радзивила и Литву!

Древние римляне говорили: «разделяй и властвуй». Следуя сему мудрому принципу, мы посеем раздор между литвинами и поляками и со временем завоюем оба края.

Ныне нам выгодно, чтобы Литва равнодушно смотрела на уничтожение Польши и не пыталась помочь соседям. А единственный человек, способный вбить клин между народами Унии, — это младший Радзивил!

Верно, союзник он ненадежный, но особой помощи мы от него и не ждем. Главное, чтобы княжич стоял в стороне, пока наши рати будут добивать поляков!

— Я как раз для того и прибыл в сию глушь, чтобы заручиться его поддержкой! — усмехнулся Грюненберг. — Визит к тебе, мой друг, — лишь половина моей миссии!

— Ты собираешься встречаться с Радзивилом? — поднял на него любопытный взгляд Зигфрид.

— Не лично, — поморщился Отто, — неделю назад я послал к нему своего человека. Если княжич согласится вступить с Орденом в тайный союз, гонец привезет мне его фамильный перстень.

Герб на нем, — свидетельство того, что Владислав не отступит от своих обязательств. Как только я получу его, твои отряды двинутся к Самбору. Я верю в нашу удачу! Поляков разобьют, и Уния — колосс на глиняных ногах, — будет повержена в прах!

Надеюсь, позаботился о том, чтобы нашей миссии не мешал Самборский Воевода?

— В том даже не сомневайся! — блаженно улыбнулся Зигфрид. — Я сделал все, чтобы пан Кшиштоф ближайшие сутки отсутствовал в замке. Один из моих отрядов напал на селение углежогов, и Воевода отправился туда с конной полусотней наводить порядок!

— Что ж, это облегчит нашу задачу! — удовлетворенно кивнул посланник Ордена. — Меня лишь одно тревожит: побег из твоего лагеря пленной девицы.

Воевода уверен в том, что на деревни нападают разбойники, но если он узнает, что Старый Бор приютил целое войско, то пошлет гонцов за подкреплением в ближайшие остроги.

— Не стоит напрасно волноваться, — успокоил соратника Зигфрид, — едва ли девчонке хватит сил и умения выбраться из леса и донести весть о лесном воинстве до Воеводы.

Мои люди приволокли ее сюда с мешком на голове, так что она не ведает обратного пути. Да и едва ли девица сможет бежать босиком быстрее, чем мои люди, идущие за ней в сапогах.

Если они и не настигнут беглянку, ее сожрет лесное зверье или она свернет шею, упав в овраг. Но даже если Господь сжалится над ней и поможет добраться до Самборского Владыки, своим рассказом бедняжка ничего не изменит.

В действие вступают силы куда более могущественные, чем те, с коими привыкли иметь дело Воевода и окрестные Каштеляны. И им не остановить идущей из-за моря армады, как бы они сего ни желали!

— Что ж, тут я с тобой согласен! — возвысил голос фон Грюненберг, отвязывая от пояса кожаную флягу с вином. — Швеция и союзные рати сметут все на своем пути!

— Выпьем же, мой добрый Зигфрид, во славу грядущих побед!

— Виват!!! — поднял собственную флягу Хоэнклингер.

* * *

Склонившись над ручьем, Эвелина зачерпнула ладонью, прозрачной, как слеза, воды. На рассвете ей досталось восхитительное угощение — пригоршня дикой малины, вкус которой девушка за полгода жизни при дворе успела позабыть.

Ольгерд заботливо собирал ее, пока княжна спала, восстанавливая силы после долгого перехода, и принес на листе лопуха к месту отдыха спутницы. Едва открыв глаза, Эва увидала налитые спелым соком ягоды и вдохнула их манящий аромат.

Малина оказалась на удивление сладкой, и, отведав ее, княжна поспешила утолить жажду водой из ручья. Она поймала себя на мысли, что давно уже не вкушала чего-либо с таким удовольствием.

Ольгерд не уставал ее удивлять. Выросший на лоне природы, с сокольничьими и псарями, он чувствовал себя в лесу уверенно и свободно, как у себя дома. Для шляхтича не представляло трудности отыскать пищу под пологом Старого Бора.

Вчера в обед он угощал княжну грибами, поджаренными на костре, под вечер же поймал в ручье голыми руками большую рыбину, которую они с наслаждением съели, любуясь красками заката.

Позади у беглецов осталась большая часть пути, и, завершив дневной переход, они вышли к опушке Старого Бора. Но покидать лес рыцарь не спешил. Он должен был убедиться в том, что на открытом месте их не подстерегают тати.

Пока Эвелина спала, он с кошачьей ловкостью взобрался на дерево, дабы обозреть окрестности. Предрассветная степь дышала свежестью и покоем, над зарослями чабреца призрачными лоскутами плыл туман.

Вдали на краю неба темнела громада Самборского замка, сквозь пелену тумана казавшаяся бесформенным нагромождением скал.

Ольгерд знал: когда поднимется солнце, крепость предстанет во всем своем величии, но времени ждать восход светила у них с княжной не было. Выступать в путь нужно было без промедления.

Под прикрытием тумана у беглецов было больше шансов дойти незамеченными до замка. С восходом же солнца они стали бы видны, как на ладони, всякому татю, подстерегающему их в степи.

К счастью, пока Ольгерд не обнаружил признаков неприятеля, но в любой миг все могло измениться. Посему нужно было спешить.

Спустившись с дерева, шляхтич двинулся к месту, где почивала княжна, но хруст ветки за спиной заставил его резко обернуться. Рука привычно легла на рукоять меча, но замерла, так и не обнажив оружия.

Позади рыцаря, зябко ежась от утренней сырости, стояла Эвелина. Ольгерд облегченно вздохнул.

— Пресвятая Дева! — в сердцах молвил он. — Отчего вы не окликнули меня, княжна? Вы же знаете, люди, подобные мне, заслышав за спиной шаги, первым делом хватаются за меч! Я же мог испугать вас!

— Простите меня, пан Ольгерд, — виновато потупила взор Эва. — Проснувшись, я не обнаружила вас поблизости и пошла искать. Кстати, я вам благодарна за угощение. В жизни не пробовала ничего вкуснее!

— Это вы простите меня, вельможная панна! — мягко ответил Ольгерд. — Мне следовало быть более осторожным. Но я рад, что нет нужды прерывать ваш сон. Нынче самое время выступать на Самбор.

Туман над полем укроет нас от глаз недругов и поможет незаметно дойти до крепости. Поспешим же, моя госпожа!

Без лишних слов Эвелина стала собираться в дорогу. Приготовления к походу не отняли много времени, поскольку вся поклажа княжны состояла из теплого дорожного плаща, подаренного ей накануне Ольгердом.

Шляхтич усадил девушку боком в седло, сам же сел на спину коня позади спутницы. Законы знати требовали, чтобы рыцарь и его дама занимали места на конской спине в обратном порядке, но Ольгерд пренебрег этикетом.

Если бы за ними увязалась погоня, он, сидя за спиной Эвы, мог бы прикрывать ее от стрел собственным телом, а это было куда важнее придворных правил.

Прежде чем солнечные лучи разорвали спасительную дымку тумана, беглецы тронулись в путь. Конь Ольгерда неслышно ступал по мокрой траве, и это внушало шляхтичу веру в то, что им удастся не привлечь внимания татей.

Но тревога все же не покидала молодого рыцаря. Он знал, что расслабляться рано, и время от времени оглядывался по сторонам.

Беспокоило его и состояние Эвелины. Всю дорогу от лесного озера, где на них напал неведомый враг, и до последней лесной стоянки княжну не покидала хандра. Как ни пытался шляхтич отвлечь девушку от горьких раздумий, ему так и не удалось надолго вырвать Эву из объятий печали.

— Отчего вы грустны, моя госпожа? — обратился к ней Ольгерд. — Нынче у нас нет повода для страданий! Враг остался далеко позади, скоро мы достигнем Самбора, где вы будете в безопасности. Самое время приободриться!

— Благодарю вас, мой добрый Ольгерд, — молвила в ответ Эвелина, — всю дорогу вы как истинный рыцарь заботитесь обо мне и не даете пасть духом. Не вы причина моей скорби!

— Что же тогда? — осторожно вопросил ее шляхтич.

— Меня мучает совесть… — с болью произнесла Эвелина. — Моя прихоть стоила жизни стольким людям…

Дорота, Олдона, ваши воины, следовавшие со мной в Самбор, были бы живы, если бы не мое желание узнать новости о любимом…

Отчего из-за моих чувств должны страдать другие?

— Что ж, и я скорблю о погибших, княжна, — вздохнул Ольгерд, — однако не вините себя понапрасну. Будь вам известно грядущее, вы бы не отправились в путь и избежали бы западни.

Но мы — простые смертные, и грядущее от нас сокрыто. К чему корить себя за невольные ошибки? Не ваша вина, что нам повстречались разбойники, не вы виновны в гибели тех, кто вас сопровождал.

Нам нужно дойти до Самбора, чтобы их усилия не пропали даром. К тому же, необходимо донести до Воеводы весть, что на подвластных ему землях объявились тати.

Если он вовремя узнает об этом, удастся избежать многих бед. Владыка двинет в лес войска, и с убийцами будет покончено…

Ольгерд не договорил, потому что со стороны леса раздались приглушенный стук подков и лошадиное ржание. Беглецы были на середине пути, отделявшего их от Самборской твердыни, когда на границе леса показались всадники.

Как назло, к тому времени солнце растопило туман. Оглянувшись в седле, Ольгерд увидел верховых. Судя по оружию и доспехам, это были головорезы, перебившие его отряд на стоянке у лесного озера.

Узрев путников, восседающих на одной лошади, разбойники опознали их и понеслись следом, чтобы закончить дело, недовершенное при последней встрече.

— Небо посылает нам, новое испытание, княжна! — горько усмехнулся Ольгерд. — Что ж, выдержем его достойно!

Он дал шпоры коню, и благородное животное рванулось вперед, унося их с Эвой от преследователей. До Самбора оставалось не более полверсты, и шляхтич надеялся добраться до замковых ворот прежде, чем их настигнут тати.

Но все было тщетно. Жеребец Ольгерда, отягощенный двойной ношей, уступал в быстроте степным лошадкам разбойников, идущим налегке. Посему расстояние меж ними стремительно сокращалось.

— Мой конь не вынесет двоих! — досадливо молвил Ольгерд, видя приближение врага. — Я спешусь и попытаюсь задержать убийц. Вы же скачите в замок. Я верю, что вам удастся уйти от погони!

— Я вас не брошу! — воспротивилась жертвенному порыву друга Эвелина.

— Подумайте, что доброго будет, если мы оба погибнем? — грустно усмехнулся шляхтич. — Или вы и впрямь хотите, чтобы все мои усилия спасти вас оказались напрасными? Скачите же в Самбор и не помышляйте обо мне!

Сказав это, он спрыгнул с конского крупа и двинулся навстречу неприятелю. Эвелина застыла, не зная, что ей делать. Как бы там ни было, она не могла оставить своего паладина наедине со смертью.

Тати приближались, на ходу расчехляя луки. Они не горели желанием вступать с Ольгердом врукопашную и собирались прикончить его стрелами.

— Бегите же, княжна! — с мольбой в голосе обернулся к ней Ольгерд. — Меня вам не спасти. Спасайтесь сами!

— Не могу! — с болью выкрикнула она. — Покинуть вас не в моих силах!

Первый из настигших их татей уже натягивал тетиву, собираясь стрелять в Ольгерда. Обреченный рыцарь выхватил из ножен меч и стал к недругу боком, чтобы уменьшить поражаемую стрелами площадь тела.

Эвелина замерла, не в силах оторваться от страшного зрелища.

Помощь пришла нежданно. Целившийся в шляхтича тать уже собирался пускать стрелу, когда из ближайшей лощины выехал отряд конных латников.

Возглавлял его рослый, осанистый рыцарь в латах с изображением вздыбленного вепря на щите. При виде разбойников, преследующих Ольгерда и княжну, он дал своим людям команду к бою и сам поспешил на выручку беглецам.

Тати выпустили в него три стрелы, но рыцарь принял их на щит и, поровнявшись с первым недругом, снес ему мечом голову. Остальные повернули коней и стремглав понеслись к спасительному лесу.

Однако уйти от возмездия им не удалось. Подчиненные рыцаря спешились и дали в спину убегающим залп из пищалей. Один из разбойников рухнул с коня замертво, другому пуля оторвала руку.

Когда рыцарь подъехал к нему, чтобы прикончить, тать уже истек кровью, и он не стал тратить время на добивание врага. Последний из разбойников, отставший от товарищей, видя их участь, спешно скрылся в зарослях.

— Что за мерзость такая?! — прогудел сквозь забрало рыцарь, подъезжая к спасенным им шляхтичу и княжне. — О чем только думает Самборский Воевода? Тати нападают на путников под самыми стенами его острога, а он в ус не дует!

Рыцарь снял шлем, и глазам беглецов предстали светлые, навыкате глаза и вздернутые кверху усы пшеничного цвета. Такого же золотисто-русого оттенка была и шевелюра спасителя, остриженная в форме кабаньего гребня.

— Я — рыцарь Болеслав Рарох, — представился он Эвелине и Ольгерду, отдавая оруженосцу свой окровавленный меч и усаженный стрелами щит. — А вы кто будете, вельможные господа?

— Это — княжна Корибут, — представил рыцарю свою спутницу шляхтич, — я же — Ольгерд из Ошмян, посланный Государыней сопровождать ее до Самбора…

— Святые угодники! — с радостным изумлением воскликнул Рарох. — Кто бы мог помыслить, что я встречу в пути дочь благородного Корибута!

Лязгая железом, он спешился и, встав перед княжной на колено, поцеловал ей руку. Эва густо покраснела от смущения.

— Благодарю вас за спасение, пан Болеслав! — произнесла она с легким поклоном, как того требовал обычай. — Не подоспей вы вовремя, нас не было бы в живых…

— Не стоит благодарности, вельможная панна! — прижал к сердцу ладонь в латной перчатке Рарох. — Для меня честь служить дочери человека, хлопотавшего, пусть и безуспешно, о том, чтобы моему роду были возвращены утраченные земли предков!

Но как вы очутились в сей глуши без свиты и отряда сопровождения?

— У меня были дела в Самборе, — опустила взгляд Эвелина, — а что до свиты и охранного отряда, то их перебили разбойники, коих вы видели. Если бы не доблесть и смекалка пана Ольгерда, я бы погибла вместе с ними…

— Вот оно как! — с уважением посмотрел спутника княжны Рарох. — Однако что за нужда заставила вас отправиться в столь опасный путь?

— Простите, пан Болеслав, но княжна утомлена дорогой, — мягко прервал расспросы рыцаря Ольгерд, — последние двое суток ей приходилось утолять голод дарами леса и почивать на ложе из елового лапника. Моя госпожа нуждается в пище и отдыхе…

— Прошу простить мое любопытство, вельможная панна! — еще раз прижал руку Эвы к губам Рарох. — Мой долг — предоставить вам все, перечисленное вашим спутником!

Мы как раз направляемся в Самбор, так что нам по пути. Я буду рад сопроводить вас до крепости, где вы получите все, чего заслуживают ваша красота и благородство! Едемьте же с нами!

Эвелина не нашла причин отказать своему спасителю. Рарох велел предоставить княжне ездовую лошадь, а Ольгерд помог ей сесть верхом.

Путь беглецов, полный опасностей и волнений, завершился, и они смогли наконец облегченно вздохнуть. Что до Рароха, то он был горд и счастлив оттого, что спас жизнь дочери Корибута.

День для шляхтича начался удачно, и Болеслав видел в том предвестие своих грядущих побед.

Сверкая латами в лучах восходящего солнца, оглашая долину рыцарскими песнями, его воинство направлялось к Самборской твердыне.

Глава 39

Весь день Ванда брела по лесу, пытаясь спастись от преследующих ее татей. Она двигалась вслед за солнцем, с востока на запад, в единственном направлении, кое ей верно указывал путь небесного светила.

Девушка мнила, что рано или поздно лес закончится, и она выйдет к людскому жилью. Однако до исхода дня ей так и не удалось достичь границ чащобы.

Солнце уже касалось верхушек деревьев, а юную шляхтянку по-прежнему обступали густые заросли, в надвигающихся сумерках казавшиеся непроходимыми. Страшное напряжение дня спало, и она ощутила себя смертельно уставшей и одинокой.

С заходом солнца девушке окончательно стало ясно, что она заблудилась. Отыскать дорогу в ночном лесу не представлялось возможным, а израненные о камни и сучья ноги болели так, словно она ступала по пылающим углям.

Ванде оставалось лишь одно: дождаться рассвета. Пока совсем не стемнело, она отыскала место для ночлега. Им оказалась яма под корнями вывороченного бурей дерева. Обросшая по краям зарослями папоротника, она была почти незаметна для посторонних глаз.

Девушка обнаружила ее случайно, едва не провалившись в пустоту, но тут же сообразила, что сможет переждать ночь в укромном месте. Забыв о жажде и голоде, она свернулась калачиком в своем убежище и забылась тревожным, прерывистым сном…

Ее разбудили утренний холод и солнечные лучи, пробивающиеся сквозь густое кружево папоротника. Дрожа от озноба, она высунула голову из приютившей ее берлоги и огляделась по сторонам.

Под пологом леса царил сырой полумрак, но кое-где сквозь кроны деревьев пробивались столбики солнечного света. Грядущий день обещал быть ясным, и Ванда отметила это с удовлетворением.

Следуя за солнцем, она могла выйти к Самборскому острогу, лежавшему где-то на западе от сих мест. Ванде почему-то казалось, что она находится совсем близко от опушки и вскоре сможет увидеть стены и башни замка.

Выбравшись из ямы, она сделала первый шаг и вскрикнула от боли. Еще вчера, переходя вброд лесной ручей, Ванда наступила на что-то острое и занозила ногу.

Но тогда за ней гнались тати, и девушке было не до заноз и порезов. Теперь же рана воспалилась, сделав невозможным ее дальнейший поход.

Доковыляв до ствола рухнувшего дерева, Ванда присела на него и, подвернув к себе ступню, попыталась вынуть занозу. Порез был глубоким и извлечь предмет, ставший причиной боли, ей никак не удавалось. Отчаявшись выдавить его из раны пальцами, девушка попыталась поддеть занозу острием отнятого у Пырятина кинжала. Однако ничего путного из сей затеи не выходило.

Поглощенная своим занятием, она не заметила, что из чащобы за ней следят чьи-то глаза. Пока Ванда тщилась избавиться от чужеродного предмета в ноге, незнакомец вышел из укрытия и приблизился к девушке сзади.

— Бог в помощь, красавица! — нежданно прозвучало у нее за спиной. — Могу ли я чем пособить?

Забыв о занозе, Ванда вскочила на ноги и обернулась на голос, выставив перед собой кинжал. В трех шагах от нее стоял худощавый парень, одетый в кафтан московского покроя.

Выглядел он так, словно сам блуждал по лесу не первый день. Его одежда хранила следы борьбы, а царапины на лице и руках свидетельствовали о том, что ему приходилось продираться сквозь густой подлесок Старого Бора.

Правый рукав его кафтана был оборван у плеча вместе с рукавом рубахи, и в прорехе виднелось голое тело. На левой щеке багровел свежий кровоподтек, в волосах застряли стебельки трав.

Серые глаза парня глядели весело, но без насмешливости, широкоскулое лицо лучилось приветливой улыбкой. Но Ванда, успевшая навидаться проявлений коварства и предательства, не поддалась на уловку чужака расположить ее к себе.

— Кем будешь, девица? — дружелюбно вопросил ее незнакомец. — Вот уж не чаял встретить в сей глуши христианскую душу!

— Сам-то кто будешь? — задала она встречный вопрос, продолжая держать перед собой оружие. — На доброго человека не больно похож!

— Что ж, пора мне представиться! — еще шире улыбнулся парень. — Я — боярин Григорий Орешников, стольник Великого Московского Князя!

— И что в сих краях делает слуга Москвы? — недоверчиво поинтересовалась Ванда, не сводя глаз с привешенной к поясу незнакомца сабли. — Московские земли лежат далеко на востоке!

— Верно, там они и лежат, — кивнул, продолжая улыбаться, московит. — Боюсь, ты все равно не поверишь моим словам.

— Так поведай о себе! — усмехнулась Ванда. — А я уже решу, верить тебе или нет!

— Изволь! — развел руками боярин. — Коли просишь — поведаю. Минувшей зимой Московский Владыка встречался в Самборе с вашим Королем.

Государю Унии пришлось по сердцу мое умение пускать стрелы, и он упросил Великого Князя оставить меня на полгода здесь, дабы я научил польских вояк управляться с луком.

Неделю назад полугодичный срок истек, и каштелян Прибыслав, под началом коего я наставлял в стрельбе жолнежей, отпустил меня в родные края. Да только все вышло не так, как мне хотелось.

Пару дней назад, проезжая через Старый Бор, я встретился с разбойниками. Меня стащили с коня и попытались убить.

С божьей помощью мне удалось отбиться. Двоих лиходеев я посек саблей, другие сами отступили.

Похоже, тати не ожидали отпор, и пока они приходили в себя, я дал деру в лес. Места сии мне незнакомы, и я порядком заплутал. Вот, пожалуй, и весь мой сказ! А ты здесь как очутилась?

— Так же, как и ты! — горестно вздохнула Ванда. — Видишь на мне кафтан королевского гонца? Я везла Самборскому Воеводе послание от Государя, но по дороге меня захватили в плен те же тати, что напали и на тебя!

— Дела! — покачал головой Орешников. — Как же тебе удалось вырваться из их рук?

— Господь помог! — ответила ему, не желая вдаваться в подробности, Ванда. — Двое разбойников отвели меня в лес, дабы зарезать, но мне посчастливилось вырвать у одного из них кинжал, и я пустилась наутек…

— Лихо! — уважительно причмокнул языком, боярин. — Видно, Господь и впрямь тебя любит! Слушай, раз ему было угодно свести нас в сей чащобе, выбираться из нее нам нужно вместе.

Что скажешь на это, панна? Или ты мне не доверяешь?

Ванда не сразу нашлась с ответом. Новый знакомый, столь нежданно вторгшийся в ее жизнь, не походил на негодяев, с коими ей давеча пришлось встречаться в дороге, однако сего было мало, чтобы принять его предложение.

Опыт последних дней научил девушку не доверять никому. Добродушие нового знакомого могло оказаться притворством, призванным ослабить ее бдительность.

— Боюсь, я буду плохой попутчицей, — вымолвила она, — со мной ты далеко не уйдешь!

— Оттого, что ты хромаешь? — вопросил Орешников. — Дай-ка поглядеть, что у тебя с ногой…

Не обращая внимания на кинжал в руках девушки, московит приблизился к ней с намерением оказать помощь.

Выбора у Ванды не было. Присев на ствол поваленного дерева, она протянула ступню новому знакомому.

— Худо дело! — сокрушенно покачал он головой, осмотрев рану. — Уж больно глубоко сидит заноза. И поддеть ее нечем. У тебя, чай, нет ни иглы, ни шила…

— Откуда им взяться? — пожала плечами Ванда. — Все мое отняли лиходеи!

— Кинжал ты мне тоже не одолжишь, — продолжил прерванную мысль Орешников, — мне остается лишь одно…

Пообещай, панна, что не ударишь меня кинжалом, сколь бы дивным ни показалось то, что я нынче сделаю!

— А что ты намерен делать? — задала ему непраздный вопрос девушка.

— Увидишь! — хитро подмигнул ей боярин. — Ну так что, даешь слово?

— Даю… — с трудом выдавила из себя Ванда.

— Вот и ладно! — широко улыбнулся Орешников. — Будет немного больно, ты уж потерпи!

Взяв в ладони узкую девичью ступню, московит поднес ее к глазам, словно прикидывая, как лучше взяться за дело, и вдруг впился зубами в края раны, словно упырь.

Ванда вскрикнула от боли и, еще больше, от возмущения, однако ей хватило сил сдержать данное Орешникову слово. Спустя миг она убедилась, что боярином руководило отнюдь не желание ей навредить.

С торжествующим видом московит выплюнул на ладонь маленький черный предмет, походивший на сломанное острие ножа.

— Вот что мешало тебе ступать, — произнес он, разглядывая находку, — осколок ракушки! Ты, верно, занозила ногу, переходя вброд ручей…

— Нет, влезая на дерево! — фыркнула Ванда, тщетно пытаясь скрыть за раздраженностью свое смущение.

— Охотно верю! — ответил, не моргнув глазом, Орешников. — На Литве все не так, как в иных местах. Чему дивиться, что здесь и ракушки растут на деревьях?..

Ванде стало стыдно за то, что она непочтительно обошлась с человеком, оказавшим ей услугу, и девушка решила извиниться.

— Прости, я не должна была сего молвить, — сказала она, опустив глаза, — я благодарна тебе…

— Погоди благодарить, дело еще не сделано! — прервал ее новый знакомый. — Мало извлечь занозу, нужно саму рану залечить.

К великому удивлению девушки, он вырвал из земли какое-то растение и принялся его жевать. Затем, выплюнув на ладонь густую зеленую кашицу, смазал ею Ванде ранку на ноге.

— Что это? — прошептала она, изумленная таким способом целительства.

— Подорожник, — деловито пояснил ей боярин, — На Руси его еще кровавником кличут. При ранениях нет лучше средства. Он и жар из раны уберет, и саму ее за пару дней затянет…

Верно, дивные создания люди. Целебное снадобье под ногами растет, а они чужеземные мази за золото покупают!..

Оторвав от кафтана болтающийся обрывок рукава, он обвязал им раненую ступню девушки.

— А ты, я вижу, силен в целительстве, — впервые за время беседы улыбнулась она. — Где только научился так ловко вынимать занозы?

— На войне многому научишься. Не то что занозы — стрелы да обломки клинков порой приходится из себя вытаскивать…

Видишь? — боярин повернулся к ней боком, дабы Ванда могла увидеть двойной шрам на плече. — Стрела татарская прошила насквозь.

Наконечник оказался с зазубринами, так что не было иного способа от стрелы, как протащить ее целиком крозь рану…

— А сломать стрелу было нельзя? — промолвила Ванда.

— Отчего же, можно было! — утвердительно кивнул ей Орешников. — Только зачем ломать? Та стрела мне потом пригодилась!

— Ты выпустил ее во врага?

— Сперва ткнул ею в глаз одного супостата, а после уже послал в другого!

— Вот как… — грустно вздохнула Ванда. — Выходит, тебе и повоевать пришлось…

— А то как же! Я с четырнадцати лет в боях да походах! Всякого насмотрелся!

— И часто доводилось убивать врагов?

— Да я уж не припомню… — слегка смутился боярин.

— Как, ты не знаешь, скольких недругов сразил? — изумилась девушка.

— Сего тебе ни один ратник точно не скажет, — в глазах Орешникова промелькнула затаенная боль. — Оно ведь как в сече? Встал против тебя неприятель — ты его и ударил. А насмерть зарубил или только ранил — глядеть недосуг…

А ты что о таком вопрошаешь? Из любопытства или самой убивать приходилось?

— Не приходилось! — горько вздохнула Ванда. — На войне побывать пришлось, а в битву меня Государь не пустил…

— О том не кручинься! — утешил ее московит. — В битве можно славу стяжать, а можно и голову потерять. Да и радости от убийства немного, ты уж мне поверь!

— Я тебе верю… — Ванде не хотелось, чтобы боярин перешел к расспросам о том, что ее толкнуло на стезю войны, и она поспешила сменить русло беседы. — Скажи, что ты намерен делать дальше?

— Идти к Самбору! — убеждённо заявил Орешников. — Иного пути, панна, у нас с тобой нет. Вставай, поглядим, сможешь ли ты ходить без занозы в ноге!

Ванда попыталась встать на раненую ногу и вновь застонала от боли.

— Что ж, на большее я и не рассчитывал, — печально вздохнул боярин, — так скоро боль не стихнет. Да и босиком тебе не уйти далеко. Придется мне одолжить тебе сапоги.

Хотя с такой раной ты и в них хромать будешь. Найти бы нам лошадей…

— Где же ты их найдешь? — недоуменно вопросила его Ванда, обводя взглядом окрестные заросли.

Словно откликом на ее вопрос издали донеслось лошадиное ржание.

— Сдается, Господь нас слышит и посылает то, что надо! — лукаво усмехнулся Орешников.

— То ли, что надо? — усомнилась в его словах девушка.

— Посмотрим! — пожал плечами боярин.

Судя по долетавшим до них звукам, всадники приближались к месту встречи Ванды и московита.

— Пригнись, панна! — шепнул девушке Орешников, ныряя в подлесок. Ванда последовала его примеру, укрывшись от посторонних взоров в зарослях папоротника.

— Поймаю песью девку — потроха вырву! — смутно долетел до их слуха голос одного из путников. — Надо же было так лягнуть!

В просвете между деревьями показалось двое всадников, в коих Ванда узнала Филина и Пырятина. Сердце девушки бешено забилось в груди при виде насильников. Ее волнение не укрылось от Орешникова.

— Это те двое, что хотели меня… убить! — шепотом пояснила ему Ванда.

— Я так и думал! — понимающе кивнул боярин. — Похоже, они тебя ищут!

Тем временем тати приблизились к беглецам настолько, что те смогли слышать их разговор.

— До сих пор брюхо болит! — продолжал сетовать на свои беды Пырятин. — Еще и хозяин не пожалел. Так отходил копьем по ребрам — дышать тяжко!

— Тебя хоть понятно, за что! — откликнулся на жалобы друга Филин. — А мне за какие грехи перепало?

— Ну да, ты же у нас святой! — скривил рожу Пырятин. — Или забыл, как сам хотел первым влезть на девку? Насилу тебя упросил пропустить меня вперед!

И сбежала она по твоей вине! Не промахнись ты из самострела — не пришлось бы нам плутать по лесу!

— Что, будешь корить меня за сей промах до конца дней? — обиделся на приятеля Филин. — Ну и дерьмо же ты, Пыря!

— Не большее дерьмо, чем ты! — огрызнулся Пырятин. — Гляди лучше по сторонам! Не отыщем девку — хозяин спустит с нас семь шкур!

Бранясь и сквернословя, разбойники проследовали мимо сидящих в засаде беглецов и скрылись в глубине чащи.

— Сдается мне, я знаю, что делать! — обернулся к спутнице Орешников. — Подожди меня здесь, панна. У нас будут лошади!

— Что ты надумал? — насторожилась Ванда.

— Увидишь! — боярин выбрался на тропу и, достав из поясной сумки волосяную бечеву, натянул ее меж двух деревьев на высоте чуть выше конской головы. — Настигну татей и заставлю их погнаться за мной.

Я пробегу под бечевой, они же зацепятся за нее головами и слетят с коней. А дальше попробую их одолеть! Ты только не высовывайся из кустов. С одним кинжалом ты много не навоюешь, а вот жизнь можешь потерять…

Ванда хотела поспорить с ним, но боярин не принимал возражений. Прежде чем его спутница успела что-либо вымолвить, он поспешил вдогонку за разбойниками.

Девушка осталась одна. Затаившись в зарослях, она чутко вслушивалась в звуки леса. Вначале было тихо, но вскоре чаща огласилась конским топотом и воплями.

Спустя мгновение на лесной тропе показался Орешников, бегущий во все лопатки. За ним неслись верхом Филин и Пырятин.

Действуя по своему замыслу, боярин пробежал под натянутой меж деревьями бечевой. Как он и рассчитывал, не заметившие ее тати угодили в западню.

Скакавший первым Пырятин налетел кадыком на незримое в лесном сумраке препятствие и вылетел из седла. Двигавшийся следом Филин попытался остановить коня, но разгорячённая лошадь взбунтовалась и, встав на дыбы, сбросила наездника.

Прежде чем тати пришли в себя от падения, Орешников обнажил саблю и ринулся в бой. Ударившийся головой о землю Пырятин никак не мог встать на ноги, и это хорошо помогло московиту.

Но Филин и в одиночку был опасным врагом. Прежде чем Орешников добежал до него, он успел подняться с земли и обнажить меч. Сталь ударилась о сталь, высекая искры, звон клинков и яростные возгласы разорвали в клочья сонную лесную тишь.

Орешников не ожидал от грузного душегуба такого проворства. Выпучив глаза, оглашая лес громким совиным криком, Филин обрушивал на него удары, кои московит едва успевал парировать.

Но еще хуже было то, что лежавший до сих пор без движения Пырятин наконец в себя и, кряхтя, встал на ноги. Видя, что Филину своими силами не одолеть московита, тать решил помочь другу.

Вытащив из ножен тесак, он двинулся в обход дерущихся с тем, чтобы незаметно подобраться к боярину сзади и нанести ему удар в спину. Этого Ванда никак не могла позволить. Не думая об опасности, девушка выбежала из своего укрытия на тропу.

— Эй, кривая морда! — крикнула она Пырятину. — Не меня ли ищешь?

Тать обернулся на голос, и в его прищуренных глазах вспыхнул злой огонь.

— Тебя, красавица! — гнусно осклабился душегуб. — Мы, помнится, с тобой не договорили! Прими же мою любовь!!!

Ревя от ярости, он взметнул над головой тесак и понесся к Ванде, чтобы зарубить ее. Занятый схваткой с Филином, Орешников, при всем желании, не сумел бы ей помочь. Спасти Ванду могло лишь чудо.

Она выставила перед собой кинжал в надежде отразить им удар противника, хотя и слабо верила в то, что ей это удастся. Собственная гибель казалась девушке неизбежной, но Небо распорядилось ее судьбой по-иному.

Не добежав до Ванды пары шагов, разбойник запнулся ногой о придорожный корень и рухнул, сбив ее с ног. Его тесак прошел мимо цели, а сам Пырятин нежданно напоролся грудью на острие корда, выставленного девушкой ему навстречу.

Несколько мгновений она с ужасом смотрела в изумленно выпученные глаза татя, потом сбросила его с себя. Пырятин пару раз дернулся и замер, уткнувшись лицом в траву.

Ванде хотелось встать, но ноги были ей неподвластны. Она как зачарованная глядела на мертвое тело, не веря в то, что убила врага…

Орешникову наконец удалось окончить поединок. Забыв об осторожности, Филин сделал неверный замах мечом, и московит сполна воспользовался его ошибкой. Пригнувшись, он пропустил над собой удар, и прежде чем тать вернул клинок в защитную позицию, полоснул его саблей по животу.

Филин замер, не веря в то, что ему вспороли брюхо, и по привычке захохотал совой. Но в следующий миг из раны хлынула кровь, он покачнулся и, закатив глаза, осел наземь. Жить ему оставалось считанные минуты. Сорвав пучок травы, боярин оттер от крови саблю и вложил клинок в ножны.

— Как ты? — обратился он к Ванде. — Тяжело убивать с непривычки? Беру, панна, свои слова назад. Кабы ты меня послушалась и не отвлекла второго татя, мы ныне с тобой не толковали!

Я помыслить не мог, что толстяк окажется таким матерым рубакой! Присоединись к нему его дружок, мне едва ли удалось бы с ними справиться. Так что я — твой должник!

— Я не хотела убивать… — хриплым, плохо повинующимся голосом промолвила Ванда. — Он сам упал на корд…

— Как бы там ни было, ты спасла мне жизнь! — ободрил ее московит. — Но нам нужно уносить ноги из сих мест! Вслед за этими двумя могут придти другие тати!

Взяв девушку за локоть, московит помог ей подняться с земли. Колени у Ванды дрожали, но ей все же хватило сил устоять на ногах. Поймав за уздечки разбойничьих лошадей, Орешников обыскал их седельные сумки.

— Взгляни, не твои ли сапожки? — бросил он спутнице пару новых сапог, извлеченных из пожитков Пырятина. — По мне, так они должны прийтись тебе впору!

Не проронив ни слова, Ванда обулась. Видя состояние девушки, боярин не стал донимать ее расспросами. Подведя к спутнице лошадь, он помог ей взобраться в седло.

— Это война, панна… — произнес Орешников немного смущенно. — Мне жаль, что все так сталось…

Но я не жалею о том, что Господь свел наши пути. И не пожалею никогда!

* * *

Расставшись с Бутурлиным и Газдой, Флориан последовал к северной границе Воеводства в надежде отыскать дядю. От встретившегося им еще утром конного дозора шляхтич узнал, что Самборский Владыка отправился в погоню за татями, посмевшими напасть на хутор углежогов.

Едва ли он рассчитывал встретить Воеводу в добром расположении духа. Но, так или иначе, их разговор должен был состояться, и юноша обдумывал слова, в коих собирался поведать дяде о приезде побратимов.

Дорога, которой Флориан со своим отрядом продвигался на север, шла по краю Старого Бора, где также могли скрываться разбойники. Помня об этом, шляхтич зорко оглядывался по сторонам, высматривая в придорожных зарослях неприятеля.

Однако по пути ему не встретилось ничего подозрительного, и Флориан слегка ослабил бдительность. Около полудня он велел жолнежам остановиться на привал.

День выдался сухим и знойым, солнце иссушало жгучими лучами в лугах траву. Отряд Флориана остановился под кроной одинокого раскидистого дуба, где жолнежи тут же принялись варить кулеш.

Пока они разводили костер, Флориан решил прогуляться к излучине ручья, тихо журчавшего поодаль. Там юноша думал напоить лошадь и пополнить запасы воды в опустевшем кожаном мехе.

Подъехав к ручью, он спешился и, присев на корточки, умылся прохладной родниковой водой. Потом зачерпнул ее ладонью и сделал глоток.

Источник не разочаровал молодого шляхтича. Вода в нем была приятной на вкус и не отдавала, как во многих ручьях, глиной. Удовлетворенный пробой, Флориан отвязал и решил наполнить живительной влагой мех для воды, но вдруг замер, настороженно глядя вдаль.

Местность, по которой пролегал путь его отряда, была открыта с востока глазу до самого горизонта. Но кое-где степь прорезывали полосы кустарника, тянувшиеся вдоль дороги.

Едва ли сии заросли могли служить прибежищем татей, выслеживающих одиноких путников, но, глядя на них, Флориан невольно ощутил тревогу. На миг вдали сквозь переплетение ветвей что-то сверкнуло.

Шляхтич в мыслях прикинул, что бы это могло быть. Так ярко в лучах солнца не могли сиять ни медь, ни железо. Юноша вспомнил свою поездку на Москву, в коей сопровождал датского посла Розенкранца.

Граф не расставался в пути с диковинным изделием италийских мастеров-оптиков, позволявшим издали наблюдать за недоступными предметами.

Кожаная трубка с выпуклыми стеклами в обеих ее концах увеличивала все в размерах, отчего далекие строения и едва различимые с большого расстояния люди были видны, как на ладони.

Но всякая медаль имеет оборотную сторону. Стекла чудесного прибора ярко сверкали в солнечных лучах, выдавая присутствие наблюдателя. Посему, находясь в засаде, пользоваться им следовало крайне осторожно.

Узрев сквозь ветви блеск стекла, Флориан сразу же догадался о его источнике. Похоже, некто, таившийся в зарослях, наблюдал в подзорную трубу за шляхтичем и его людьми.

Это не могло не насторожить юношу, коему дядя с детства прививал бдительность. Едва ли из кустов за отрядом следил честный странник. Скорее, так мог вести себя враг, ожидающий, когда поляки уберутся с равнины, чтобы тайно пересечь отделяющую его от леса пустошь.

Не тратя времени попусту, Флориан затрубил в рог, призывая к себе подчиненных, и, вскочив на коня, направился к зарослям, где схоронился незнакомец.

Худшие из догадок шляхтича оправдались. Не дожидаясь его приближения, из кустов вылетел всадник в дорожном плаще и стремглав понесся к лесу.

Времени на раздумья у Флориана не оставалось. Дав коню шпоры, он помчался вслед за неприятелем. Дорогу им несколько раз преграждал ручей, чье извилистое русло тянулось вдоль пустоши, подобно гигантской змее.

В очередной раз штурмуя водную преграду, конь беглеца оступился и рухнул в воду. Его наездник сумел удержаться в седле, но падение лошади задержало его, и, воспользовавшись сей заминкой, Флориан догнал удирающего врага.

Видя, что от преследователя не оторваться, тот повернул коня и, выхватив из ножен меч, полетел ему навстречу. Уроки фехтования, преподанные дядей Кшиштофом, для юноши не пропали даром. Уклонившись от вражьего замаха, Флориан с ходу чиркнул неприятеля саблей по запястью.

Вскрикнув от боли, тот выронил клинок и схватился за раненую руку в попытке остановить кровь.

— Кто будешь? — вопросил побежденного врага Флориан, стараясь придать голосу как можно больше суровости.

Незнакомец молчал, сверля своего победителя из-под капюшена ненавидящим взором.

— Не хочешь говорить — не надо! — пожал плечами Флориан. — И без слов ясно, что ты — чужеземный лазутчик. Я препровожу тебя в Самбор, где ты будешь отвечать перед Воеводой!

Лязгая доспехами, к Флориану подъехали его жолнежи. При виде их глаза пленника наполнились отчаянием. Он понял, что улизнуть от поляков ему не удастся.

— Обыщите его! — наказал своим людям Флориан.

Жолнежи ринулись выполнять распоряжение господина. Чужеземца стащили с коня, сорвали с него дорожный плащ.

— Погодите! — внезапно выкрикнул он по-польски. — Я поведаю вам все, что знаю! Только перевяжите мне рану, иначе я истеку кровью!

Один из солдат вынул из сумки обрезок чистой ткани, чтобы обвязать им раненую руку шпиона. Но тот стремился лишь усыпить их бдительность…

Незаметно сунув здоровую руку в кошель на поясе, незнакомец извлек из него какой-то мелкий, блестящий предмет и зашвырнул его в ручей. Прежде чем жолнежи и Флориан уразумели, что он сделал, шпион впился зубами в украшенную бирюзой пуговицу на рукаве.

Ломая зубы о твердый камень, чужеземец вырвал его из оправы и проглотил толику спрятанного под ним порошка. До Флориана долетел его смех, полный злобы и презрения.

Но долго смеяться лазутчику не пришлось. Спустя мгновение его лицо побагровело, горлом пошла бурая пена. Рухнув наземь, он какое-то время бился в судорогах, потом замер, глядя застывшим взором в полуденное небо.

Флориан мучительно застонал от досады. Чужеземец провел его, как мальчишку, предпочтя смерть откровению перед Воеводой.

Шляхтичу оставалось лишь надеяться, что вещица, брошенная врагом в ручей, прольет свет на тайну, унесенную им в царство мертвых. Спешившись, юноша бросился к месту, где, как ему показалось, упал в воду блестящий предмет…

Едва ли Флориан всерьез рассчитывал отыскать его, но Небо оказалось милостиво к молодому нобилю. Шаря по дну ручья, он наткнулся рукой на что-то твердое.

Шляхтич вынул из воды свою находку и обмер. Это был гербовый перстень, один из тех, что носила высшая знать Польши и Литвы.

На нем явственно проступал герб Радзивилов — одного из приближенных к польскому трону родов Литвы. Это ставило юношу в тупик. Ему было невдомек, зачем недругам Унии понадобился перстень королевского сановника и почему от него поспешил избавиться пойманный шпион…

Из раздумий Флориана вывело появление Воеводы, возвращавшегося с северной границы своих владений. Кшиштофу удалось отразить набег на поселение углежогов, но разбойники укрылись в чаще леса и встретили Самборский отряд бронебойными стрелами.

Потеряв нескольких человек убитыми, Воевода был вынужден отказаться от преследования. Раздосадованный неудачей, он был неразговорчив и зол. Однако встреча с родичем помогла ему вернуть доброе расположение духа.

— Приветствую тебя, дорогой племянник! — произнес он, спешиваясь, дабы обнять Флориана. — Что это тебе вздумалось залезть в воду? Решил рыбы наловить?

— Какая рыба, дядя! — горестно воскликнул молодой шляхтич. — Я изловил чужеземного лазутчика. Только счастье мое оказалось переменчиво. Тать отравился и ушел в небытие, не сказав, кому служит.

Перед тем, как выпить яд, он выбросил это в воду, — Флориан протянул старому рыцарю найденный в ручье перстень, — и, сказать по правде, я не знаю, радоваться сему или горевать…

На чело Воеводы легла мрачная задумчивость. Он узнал на перстне герб Радзивилов, и это отнюдь не тешило Самборского Владыку.

— Похоже, при Польском дворе свила гнездо измена… — произнес наконец Кшиштоф. — Мне горько говорить о том, но ничего иного в голову не приходит.

Видимо, перстень — тайный знак, коий Радзивил подает врагам нашей державы. Узнать бы, что он хотел таким способом сообщить неприятелю…

— Что же нам теперь делать? — осведомился у дяди Флориан.

— Что делать? — переспросил его Воевода. — Мне — то же, что я делал раньше, а вот ты, племянничек, готовься в дорогу. Тебе придется отвезти в Краков свою находку.

Было бы правильнее доставить ее Государю, но он ныне занят войной с сарацинами на юге. Посему ты отдашь ее в руки Наследнику Престола.

Впрочем, Королевич горяч и в гневе может натворить лишнего. Чтобы избежать сего, ты сперва встретишься с Канцлером Сапегой и расскажешь ему обо всем…

Он не раз доказывал свою верность Правящему Дому, так что чинить тебе препоны и покрывать изменников не станет!

— Но почему в Краков надлежит ехать мне?

— Ты изловил татя — тебе и докладывать о сем подвиге Наследнику, — усмехнулся в усы Воевода. — Я же дам тебе в подмогу десяток жолнежей, чтобы ты смог безопасно доехать до Столицы!

— У меня есть еще одна новость, дядя, — вспомнил о деле, с коим направлялся к родственнику, Флориан, — в твои владения едет боярин Бутурлин…

— Это еще зачем? — глаза Воеводы широко раскрылись от изумления.

— Дмитрий прознал, кто возит бронебойные стрелы лесным татям. Боярин видел того лиходея в лицо. Он и Москве немало кровей попортил, поставляя оружие татарам…

— Вот как?! — криво усмехнулся Воевода. — У себя, в Московии, боярин не изловил ирода, так к нам ловить пожаловал! Что ж, пусть едет, любопытно, каким способом он намерен избавить нас от сей напасти!

— Только он не один едет… — понизил голос Флориан, не зная, как сказать дяде о побратиме московита. — Помните Газду, того молодца, что помог Дмитрию изловить татя Волки?..

— Кого?! — оборвал его на полуслове Кшиштоф. — Бунтовщика, похитившего из Самбора разбойничий скарб? И у него хватило дерзости явиться на подвластные мне земли?!

— Но, дядя, Газда уже не тот, каким вы его знали, — поспешил уверить Самборского Владыку Флориан, — он остепенился, поступил на службу Москве. Сам слышал, как боярин Воротынский, правая рука Великого Князя, уважительно отзывался о нем…

— И что сие меняет для меня? — сурово нахмурил брови Воевода. — Разбойник есть разбойник, как бы о нем ни отзывались чужие Владыки!

— Однако ныне он — подданный Московского Властелина и вассал Бутурлина!

— Лишь это мешает мне вздернуть его на осине! — проворчал, с трудом взяв себя в руки, Кшиштоф. — То, что Бутурлин берет в подручные всякую рвань, — для меня не новость. Дивно только, что Московский Князь оказывает сей шушере покровительство!..

Ну да ладно! Где московит со своим слугой обретается нынче?

— Они остановились на постоялом дворе у Матвея, — ответил Флориан, довольный тем, что ему удалось сдержать дядин гнев в безопасных для Газды пределах, — ждут вашего возвращения из похода…

— Пусть ждут! — махнул рукой Воевода. — Хуже будет, если они начнут сами ловить татей в моих владениях!

Самборский Владыка пробежал глазами по разложенным на траве вещам мертвого шпиона и остановил взгляд на подзорной трубе с чехлом из дубленой кожи.

— Дай-ка мне сию вещицу, племянник, — обратился он к Флориану, — уж больно она мне приглянулась!

— Будьте осторожны с ней, дядя! — улыбнулся юноша, подавая ему вожделенный предмет. — Своему прежнему хозяину она не принесла удачи!

— Как знать, может, мне принесет! — пожал плечами Кшиштоф. — Доныне она служила врагам Унии. Пусть же теперь послужит ее защите!

— Да будет так! — согласился с ним Флориан.

Глава 40

В жизни Эвелины не раз случалось, что вполне безобидный по содержанию сон, оборачивался кошмаром. Теперь нечто подобное происходило с ней наяву.

Когда отряд Рароха, спасшего их с Ольгердом от разбойников, подъезжал к Самборскому Острогу, княжна думала, что все страшное в ее жизни осталось позади.

Но надежды ее обманули. Благородный спаситель оказался не тем, за кого себя выдавал. Подъехав к воротам замка, рыцарь потребовал впустить в крепость его отряд, якобы посланный Воеводе Королем в помощь против лесных татей.

Ни Кшиштофа, ни его юного помощника в замке не оказалось, стражник же, оставленный за главного, не смог отказать в крове благородному рыцарю, рядом с коим на коне восседала сама княжна Корибут.

Он велел немедленно отворить перед вельможными гостями ворота, и отряд Рароха, бряцая оружием, въехал на замковое подворье. То, что произошло после, показалось Эвелине дурным сном.

Прежде чем малочисленные воины гарнизона осознали, что происходит, люди Рароха силой обезоружили их и заточили в подземелье. Старший стражник воспротивился чужакам, но, получив удар булавой по шлему, очнулся уже связанным. В считанные минуты замок был захвачен пришлыми вояками.

Видя, что происходит неладное, Ольгерд схватился за меч, но жолнежи Рароха ринулись к нему со всех сторон и, стащив с коня, отняли у шляхтича оружие.

— Что здесь происходит? — не веря увиденному, произнесла Эвелина. — Соблаговолите объясниться, пан Болеслав!

— Борьба за справедливость, моя панна! — с поклоном ответил ей Рарох. — Некогда окрестные земли принадлежали моему роду, а Самбор был его столицей. Отныне он будет служить законному хозяину!

— Остановись, безумец! — выкрикнул удерживаемый наемниками Ольгерд. — Твое самоуправство граничит с изменой!

— С изменой кому? — обернулся к нему с улыбкой недавний спаситель. — Потомкам клятвопреступника и убийцы, истребившего мой род?

Изменить можно другу или властителю, оказывавшему тебе помощь в борьбе с врагами. Но можно ли изменить татю, подло лишившему тебя имени и отчих владений?

— Кто же ваш враг? — с трудом вымолвила пораженная признанием шляхтича Эва. — Я вас не разумею…

— Уразуметь меня нетрудно, княжна! — горько усмехнулся Рарох. — Ягайло, от коего происходит нынешняя Королевская Династия, силой захватил владения моего рода, а сам род велел извести!

Чтобы сохранить жизнь, моему отцу пришлось отказаться от родового имени, а заодно и от претензий на земли предков. Но мне хватит сил вернуть утраченное, тем паче, что у меня есть могущественный союзник!

— Уж не о Швеции ли ты молвишь? — вопросил шляхтича Ольгерд, видя, куда клонит Рарох.

— А что, если так? — надменно усмехнулся рыцарь. — Не все ли равно, кто поможет мне избавиться от гонителей моего рода?

— Ты можешь не любить династию Ягайлы! — мучительно поморщился спутник Эвелины. — Но зачем предавать Унию?

— А что такое Уния? — криво улыбнулся Рарох. — Кабальный союз, навязанный знати Литвы, чтобы подчинить ее Польской Короне!

— Пан Болеслав, я мнила вас благородным рыцарем, — дрожащим от волнения голосом произнесла Эвелина, — а вы…

— А я и есть благородный рыцарь! — бросил на нее полный горечи взгляд потомок Недригайлы. — Но, боюсь, княжна, вам сего не уразуметь. Королевская чета отравила ложью ваш разум, и вы не можете отличить добро от зла…

Но я верю: в Самборе туман придворной лжи рассеется, и вы сами увидите, что мной руководят лишь самые благие побуждения!

— О, пан Болеслав! — простонал Ольгерд. — Ужели ты сам не видишь, что Шведская Корона использует тебя для достижения собственных целей? Подумай, как она поступит с тобой, когда ты станешь ей не нужен. Ты что же, веришь, что шведы придут на земли Литвы, чтобы даровать им свободу?

— Пусть сперва придут и прогонят род Ягайлы! — гневно выкрикнул Рарох. — А что будет дальше — поглядим…

Мне жаль, пан Ольгерд, что ты хранишь верность столь недостойным правителям, как Ягеллоны! — укоризненно покачал он головой. — Верь мне, они и тебя предадут…

— Главное, что я сам не предам тех, кому присягал! — бесстрашно ответил шляхтичу Ольгерд.

— Что ж, вольному — воля, — пожал плечами Рарох, — я не стану склонять тебя к измене…

— Эй, стража! — крикнул он своим людям. — Отведите благородную госпожу и ее спутника в покои Воеводы и принесите им добрую снедь, а также горячую воду для омовения панны…

Я хочу, чтобы княжна ни в чем не испытывала недостатка!

Вооруженные слуги сомкнули кольцо вокруг пленников своего господина и увели их вглубь замковых покоев.

— Господи, что же теперь будет? — промолвила, обращаясь к Ольгерду по пути, Эвелина.

— Не думайте о плохом, панна! — ответил, пытаясь ободрить ее, шляхтич. — Я — рядом, об остальном не тревожьтесь. Господь не оставит нас без подмоги!

* * *

В лагерь лесных татей фон Грюненберг вернулся мрачнее тучи.

— Что сталось, Отто? — заметил перемену в настроении друга Зигфрид фон Хоэнклингер. — На тебе лица нет!

— Только что я видел смерть подчиненного… — с трудом вымолвил тот. — Брат Генрих вез мне перстень Радзивила, коий должен был стать залогом его союза со Швецией…

Но нам не суждено было свидеться. Я ждал Генриха на опушке Старого Бора. Не знаю, как вышло, что за ним увязался польский дозор. Я видел лишь исход их встречи. Какой-то шляхетный молокосос настиг Генриха в десятке шагов от леса и взял его в плен.

Мой человек поступил, как истинный Слуга Ордена. Зная, что поляки будут его пытать, он принял яд и умер, не выдав недругам своей миссии…

Будь польских выродков меньше, я сумел бы отбить у них Генриха! Но вступать в бой с парой солдат против десятка вооруженных до зубов латников было сущим безумием. Сквозь кустарник я бессильно глядел на то, как жолнежи обыскивают моего мертвого друга…

— А что сталось с перстнем? — не на шутку встревожился Зигфрид. — Поляки завладели им?

— Перед тем, как принять яд, Генрих бросил перстень в ручей, надеясь, что враги не найдут его, — болезненно поморщился Отто, — но, похоже, полякам помогает сам Дьявол! Я своими глазами видел, как шляхтич, пленивший Генриха, достал перстень из воды…

Он так сиял на солнце, что я не мог спутать его с чем-либо иным! — Грюненберг умолк, потупив взгляд в землю.

— Плохо дело… — процедил сквозь зубы Хоэнклингер. — И как нам надлежит действовать теперь?

— Так же, как собирались прежде! Потеря перстня ничего для нас не меняет. Если Радзивил выслал его мне, значит, он согласился вступить в союз со шведами…

— Да, но поляк, завладевший перстнем, наверняка доставит его к Краковскому двору! Наследник Престола вызовет Радзивила в Вавель, и тот, дабы избежать обвинений в измене, отречется от нас, как Симон Петр отрекся от Христа!

Если бы не твоя скрытность, Отто, ничего подобного бы не случилось. Отправляясь на встречу с Генрихом, ты мог взять десяток моих людей, и тогда бы спас для нашего дела и перстень, и друга!

— Что после драки махать кулаками! — горько вздохнул фон Грюненберг. — Я не ясновидец и не всегда могу предугадать, что нас ждет впереди! Случилось то, что случилось, и теперь нам нужно искать выход из сей неприятной истории…

Я мыслю, ничего страшного не произойдет. Когда шведы ступят на литовский берег, Наследнику будет не до Радзивила. Да и самому Княжичу не захочется отступать от союзнических обязательств, когда он узрит нашу мощь…

Главное — чтобы все свершилось быстро, а зная тебя и зная шведов, я верю, что все так и будет! Поспеши же захватить Самбор, пока Воевода Кшиштоф не вернулся из похода!

— Я выступлю, едва дождусь возвращения моих людей, отправленнных на поимку беглянки, — ответил Зигфрид, — у меня на счету каждый человек…

— Забудь о них! — махнул рукой фон Грюненберг. — Когда из-за моря придут корабли с наемниками, у тебя не будет недостатка в людях!

Глава 41

— Что за лес такой! — в сердцах воскликнул Орешников. — Полдня едем, а ему края не видно!

Ванда не ответила, занятая своми думами. Перед ее мысленным взором до сих пор стояли выпученные глаза и полный крови рот умирающего Пырятина.

— Ну, будет тебе горевать, панна! — сделал попытку ободрить ее боярин. — Стоит ли так убиваться по мертвому татю? Он бы тебя зарезал, глазом не моргнув, еще бы с шутками да прибаутками дружкам о том сказывал…

Уразуметь не могу, что тебя, такую ранимую, повлекло на войну? Что ни говори, не женское это дело — нестись на коне в гущу битвы да недругам головы рубить!..

— А что тогда женское дело? — откликнулась задетая за живое его словами Ванда. — Сидеть за прялкой, вышивать гобелены?

— Ну, хотя бы это… — развел руками Орешников. — Чем плохое занятие? Пусть скучновато, зато жизнью рисковать не нужно.

— Я, может, и не рисковала бы! — с болью в голосе промолвила Ванда. — Да только у меня не было иного выхода.

Когда родные стены становятся узилищем, а близкие люди — врагами, поневоле сбежишь на войну. Там хоть знаешь, кто недруг и чего от него ждать…

— И как сталось, что тебе опостылел дом? — вопросил ее московит.

— Едва ли тебя развлечет моя история… — подняла на него грустный взгляд девушка. — Ты, верно, слышал подобные рассказы…

После всего пережитого Ванде хотелось излить кому-нибудь душу, избавиться от накопившихся переживаний. При иных обстоятельствах она бы не доверила свои чувства первому встречному мужчине.

Но сейчас у нее не было выбора. Угнездившаяся в сердце девушки боль рвалась наружу, а ехавший рядом московит вполне подходил на роль слушателя.

— Счастлива я была лишь в детстве… — словно продолжая прерванную мысль, вымолвила она. — Тогда мне казалось, что в грядущем меня ожидает много любви и добра. Дивно, когда я думаю о былом, мне чаще вспоминаются солнечные дни.

Мои родители любили друг друга и своих детей. Старшим был брат Стефан, за ним шла сестра Анна, я была младшей в семье. Отец меня баловал, учил ездить верхом и стрелять из арбалета.

Моя старшая сестра не отличалась ловкостью и посему с детства завидовала мне. Она часто язвила в мой адрес, говоря, что я в одежде верхового выгляжу, как подстреленный воробей.

Но я не обижалась. Моя жизнь была полна радости, и глупые шутки Анны не могли ее омрачить. Так продолжалось до того дня, когда умерла матушка.

Она давно мучалась от боли в груди. Местный лекарь поил ее травяными отварами, облегчавшими страдания, но так и не излечить от недуга. Полгода болезни иссушили маму, и она стала подобна призраку, с трудом передвигающемуся по родному замку…

Ее смерть стала ударом для всех нас, но больше всего она преобразила отца. Он словно постарел на десять лет, стал нелюдим, забросил охоту. Вместе с мамой из его сердца ушла радость бытия, и, казалось, он ждал смерти как избавления от душевной муки.

Однажды осенью, возвращаясь из поездки в Краков, батюшка попал под дождь и простудился. Брат вызвал к нему лекаря, но отец наотрез отказался принимать снадобья. Неделю он изнывал от жара, призывая в бреду маму, умоляя ее не уходить.

Всю эту неделю на дворе лил дождь, а когда он прекратился и в просвет облаков выглянуло солнце, отец открыл глаза, в последний вымолвил любимое имя и умер, оставив детей наедине с миром…

К тому времени моему брату уже исполнился двадцать один год, он был посвящен в рыцари и унаследовал вотчину. Но долго управлять родовыми владениями ему не пришлось.

На южных границах Унии вновь пошли в наступление турки, и Государь призвал Стефана на войну. Через полгода к нам пришло известие о том, что брат погиб, сражаясь с сарацинами.

Шляхтич, поведавший о кончине Стефана, сказывал, что он успел забрать с собой на тот свет с десяток нехристей, но и сам был изрублен так, что не удалось собрать даже его останков.

Порой мне кажется, какая-то злая сила вознамерилась истребить наш род, так скоро смерть унесла маму, отца и брата…

Ванда умолкла, потупив взор в конскую гриву. Орешников не торопил ее продолжить рассказ, ожидая, когда девушка справится с чувствами.

— Дальше было еще хуже, — продолжила прерванное повествование Ванда. — Ты, верно, знаешь, что женщины в Унии не наследуют отчие владения. Со смертью брата наш замок и земли остались без хозяина.

Государь нашел для них нового владельца. Им оказался королевский егерь, до сорока лет ходивший в оруженосцах и лишь недавно обретший рыцарское достоинство. Анне шел девятнадцатый год, и она вполне могла стать женой новоиспеченного вассала.

Поженив их, Государь мыслил свершить два добрых дела: наделить землей своего слугу и дать возможность нам с сестрой остаться в родных стенах.

Может, для Анны брак с рыцарем и был выходом из того положения, в коем мы очутились, но мою жизнь он превратил в пытку. Из дочери я превратилась в содержанку, зависимую от милости нового владельца поместья.

По закону, он должен был обеспечивать меня кровом и пищей до того дня, когда я выйду замуж. Но кто захочет сватать бесприданницу, тем паче, что муж Анны быстро промотал завещанные нам батюшкой средства?..

Дня не проходило, чтобы он не попрекал меня куском, сетуя на то, в какие расходы ему обходится мое содержание. Что до Анны, то она во всем соглашалась с мужем и даже не скрывала, что ждет моего отъезда, как манны небесной.

Порой нам кажется, что хуже, чем нынче, быть не может. Так думала и я, пока мой деверь не сотворил новую подлость. Я давно уже замечала его похотливые взгляды, но со временем он настолько осмелел, что стал приставать ко мне в открытую.

Пока дело не шло дальше слов, я умудрялась ускользать от его домогательств. Но однажды он напал на меня в конюшне и попытался взять силой.

Я отбивалась, как могла, исцарапала негодяю всю рожу, но он хрипел, как одержимый, и рвал на мне платье. На мой крик прибежали слуги, за ними пришла и моя сестра. Я, глупая, понадеялась, что Анна примет мою сторону хотя бы сейчас.

Но она обрушилась на меня с обвинениями, будто это я соблазняю ее драгоценного муженька! При конюхах и служанках сестра поносила меня, именуя кабацкой девкой и дрянью!

Сего вынести я не смогла. Наутро, собрав свои пожитки, я вскочила на коня и отправилась на юг с тем, чтобы примкнуть к одному из королевских отрядов, идущих на войну. Как видишь, мне это удалось!..

— Похоже, твоя сестра была ослеплена любовью к супругу, а он тем беззастенчиво пользовался, — покачал головой Орешников. — Он, верно, был хорош собой?

— Какое там! — брезгливо поморщилась Ванда. — Плешивый, тощий, с кривым носом…

Постой, ты хочешь сказать, что если бы он был красавцем, я должна была ему поддаться?

— Вовсе нет! — смущенно отвел глаза в сторону боярин. — Я хотел лишь сказать, что не разумею женщин. Иные из них любят мужчин за красоту, прощая им несусветные мерзости, другие же, как твоя сестра, готовы простить подлость даже уроду…

— Не все женщины таковы, как ты молвишь! — обиделась за слабый пол Ванда, — У Анны просто не было выбора, за кого выходить замуж, вот она и прикипела к тому, кого ей послала судьба.

Но в одном ты прав! Женщины не всегда влюбляются в красоту. Взять хотя бы мою сродную сестру, Эвелину. У нее был выбор и сватались к ней первые красавцы и богачи Унии. Однако она предпочла им твоего земляка из Московии, бедного боярина с лицом, изрытым оспой!

А знаешь, почему? Потому что он превзошел храбростью и благородством всех нобилей Польши и Литвы!

— Постой, о какой Эвелине ты речешь? — встрепенулся Орешников. — Не о княжне ли Корибут?

— О ней самой, — кивнула спутнику девушка. — А тебе откуда известна история моей сродной сестры?

— Мне ли не знать ее! — нежданно развеселился московит. — Я даже знаком с возлюбленным твоей родственницы! Его звать Дмитрий Бутурлин, и, скажу больше, мне с ним доводилось бывать не в одном походе!

— Ну, и каков он? — не смогла сдержать любопытства Ванда. — Правда, что из-за рубцов от оспы нельзя разглядеть черт его лица?

— Молва, как всегда, преувеличила! — досадливо поморщился Орешников. — Оспа и впрямь коснулась лица боярина, однако большого ущерба не нанесла.

А что до его доблести, то тут преувеличения нет. Дмитрий и впрямь великий воин. Я сам много ценных умений у него перенял. И не только боевых. Он владеет доброй дюжиной языков, а книг перечитал столько, что не всякий ученый монах за ним угонится!

Бутурлин не только спас твою сестру из рук татей, он изловил их вожака, служившего крестоносцам, а главного виновника смерти Князя Корибута лично сразил в поединке!

— Тебя послушать, так моя сестра влюбилась в боярина из благодарности! — насупилась Ванда. — Но благодарность и любовь — разные чувства, и одно из них не порождает другое!

— Как знать? — пожал плечами московит. — У одних людей так, у других — по-иному. По мне, так любовь может произрасти из любого доброго чувства, если только оно искренно…

У кого-то любовь рождается из жалости, у кого-то — из страсти, кто-то мнит, что лишь благодарен за помощь, а в сердце его уже зреет любовь!

Ванда с интересом подняла взор на своего спутника. Худой, нескладный, с угловатыми чертами лица, он, в то же время, чем-то располагал к себе. Привлекали его открытый взгляд, рассудительная, правильная речь. Да и в храбрости боярину трудно было отказать.

В памяти девушки еще свежи были впечатления от того, как ловко и умело Орешников сражался с лесными татями.

Глядя на него, нетрудно было поверить, что сей человек не лжет, и Ванда мысленно поблагодарила Пресвятую Деву за то, что та послала ей такого попутчика…

* * *

Подъезжая к Самбору, Зигфрид велел горнисту трубить в рог. Заслышав сигнал посланника Ордена, люди Рароха бросились к воротам и без промедления опустили на край замкового рва подъёмный мост.

Въехав во двор крепости, тевтонец тотчас слез с коня и поспешил во внутренние покои замка. Потомок Недригайлы ждал его в просторной горнице, служившей Самборскому Воеводе залом для приема гостей.

На столике перед ним стоял кувшин с вином из запасов пана Кшиштофа, на деревянном блюде дымился, распространяя аромат жареного мяса, только что снятый с вертела окорок.

— Дорогой друг! — отставив полупустой кубок, поднялся из-за стола Рарох. — Рад приветствовать тебя в твердыне моего рода! Раздели со мной сию скромную трапезу. За дружеской пирушкой нам будет легче обсуждать грядущие свершения!

— Что ж, можно и разделить! — холодно бросил ему с порога крестоносец. — Но сперва скажи, зачем ты убил моих людей?!

— Каких еще людей? — искренне изумился шляхтич. — О чем ты речешь?

— Один из моих отрядов получил наказ перехватывать всех знатных путников, проезжающих через Старый Бор, поскольку они могут везти королевские наказы и прочие ценные бумаги. Мои подчиненные выследили отряд какой-то знатной дамы, направлявшейся на север, и преследовали ее до самого края леса, пока ты не испортил им всю охоту.

Не говори, что я возвожу на тебя напраслину! Один из моих людей остался жив и рассказал, что сталось с его товарищами. Старшего над ними ты лично обезглавил, еще двоих сразили пулями твои стрелки!..

— Вот ты о чем! — усмехнулся Рарох. — А как я должен был поступить, узрев татей, преследующих вельможную панну и ее спутника?

Да и со мной твои бродяги едва ли почтительно обошлись. Пойдем, я покажу свой щит с засевшими в нем обломками стрел! К тому же, на лбу у сих уродов не было написано, что это твои слуги!

Впрочем, будь мне известно, что ты их хозяин, я бы не поступил с ними по-иному!

— Это отчего, же? — изумленно приподнял бровь, посланник Ордена.

— Во-первых, потому, что рыцарю надлежит заступаться за женщин и сирот, кто бы их ни преследовал. А во-вторых, я не мог отдать на растерзание двуногому зверью дочь человека, пытавшегося возродить на землях Унии справедливость.

Князь Корибут не единожды обращался к Королю с просьбой вернуть моему роду фамильные земли, и хотя ему не удалось пробудить в Ягеллолне совесть, я благодарен ему за сию попытку!..

— Постой! Не хочешь ли ты сказать, что спасенная тобой девица — дочь покойного Жигмонта Корибута? — бритое лицо крестоносца вытянулось в изумленной гримасе. — Ты уверен в том, что это она?

— Что же, я никогда прежде не видел Эвелину? — надменно усмехнулся Рарох. — Князь привозил ее ко Двору, где мне самому не раз приходилось бывать. Правда, в последний раз мы с ней виделись, когда она была совсем ребенком. Но годы не смогли изменить ее облик до неузнаваемости!

— Это меняет дело! — произнес крестоносец, улыбаясь своим мыслям. — Не знаю, как в сих краях очутилась княжна Корибут, но это не могло быть случайностью. Небо предоставляет нам шанс обрести куда больше, чем я мог надеяться!

Пойдем же, пан Рарох, я хочу увидеть твою гостью!

Глава 42

— Давно ли ты виделась со своей сестрой? — полюбопытствовал Орешников у Ванды на привале.

— Я приезжала к ней в Краков по весне, — ответила девушка, — это было незадолго до того, как мной попытался овладеть деверь. А к чему ты вопрошаешь?

— Оскорбленная предательством родни, ты вскоре ушла на войну… — задумчиво промолвил боярин. — А значит, тебе неведомо, что сталось с княжной после вашей встречи.

— А что с ней могло статься? — насторожилась Ванда.

— Думаю, ничего страшного! — поспешил успокоить ее московит. — Жить при дворе, может, и скучновато, зато не так опасно, как ходить в битву!

Я о другом подумал. Вернувшись на Москву, я наверняка встречу там Бутурлина. Без сомнения, он станет расспрашивать меня, нет ли у меня новостей о княжне. Все-таки я был на Литве и кое-что мог о ней слышать от шляхтичей, приезжавших из Кракова в Кременец. Жаль, что тебе известно об Эве не больше моего…

— И мне тоже! — горько вздохнула, Ванда. — Знаешь, я часто жалела о том, что Эва мне не родная, а только двоюродная сестра. Она любит меня, с ней можно без боязни говорить о сокровенном…

С Анной все по-другому. И родители у нас одни, а мы с ней будто чужие. Сколько помню, всегда насмешничала, пыталась меня чем-то уколоть…

— Так бывает, — кивнул ей Орешников, — порой чужие люди нам ближе по духу, чем кровные родственники. Бутурлин мне не родич, а вспоминаю о нем с теплотой, яко о брате! Он всегда в бою прикрывал мне спину, последним куском хлеба делился в походе!

Нас на Москве четверо друзей: я, Митька, Федька Усов да Василий Булавин. Он у нас за старшего и по возрасту, и по рассудительности будет!

Жаль, что судьба нас по свету разбросала! Федор с Васей на южном порубежье, я — здесь, на Литве, полгода служил, а где нынче Митя — не ведаю вовсе. Великий Князь сказывал, что припас для него какую-то особую службу. А что за служба, о том известно лишь самому Владыке…

— Знаешь, я тоже хотела послужить Отечеству, — грустно улыбнулась Ванда, — думала, что везу Самборскому Воеводе какое-то важное послание. А в нем содержался лишь наказ удерживать меня подольше в Самборе…

— Воистину ваш Государь не обделен умом! — причмокнул языком московит. — По-своему его можно понять. Он хотел сохранить тебе жизнь и посему отправил подальше от войны.

Но откуда ты знаешь, что было в королевском послании? Обычно бумаги запечатывают сургучом с оттиском гербового перстня. Ты что же, осмелилась сломать на свитке печать?

— Я не ломала печати, это сделал вожак татей, взявших меня в плен. Из его слов я поняла, что он охотится за королевскими гонцами, везущими ценные бумаги.

Разбойник прочитал вслух мою грамоту, после чего бросил ее в огонь…

— Что ж, может, и к лучшему, что в свитке не оказалось ничего важного, — утешил девушку боярин, — было бы куда хуже, завладей тати и впрямь ценным посланием.

Любопытно только, кто их предводитель — иноземец или местный недруг Унии?

— По-польски он молвил не хуже самих поляков, но выговор у него был немецкий, — припомнила подробности встречи с главой разбойников Ванда, — и лицо у него было бритое, как у немца…

— Знать бы еще, что это за немец! — вздохнул московит. — Может быть, лазутчик Ливонии? Ливонский Орден водит дружбу со шведами. Немудрено, что они могли послать на Литву своего человека, дабы тот вредил Польской Короне. Впрочем, сколотить шайку в сих лесах могли и наши старые друзья-тевтонцы. С этих станется!

— То, что я видела, нельзя назвать шайкой! — подняла на боярина взор девушка. — Это было целое войско в доспехах, с луками и стрелами. Одних шатров не менее тридцати, значит, народу в них около сотни!

— Верно же ты все рассчитала! — с восхищением воскликнул Орешников. — В каждой палатке помещается до трех человек, а это значит, что всего в стане чуть меньше ста душегубов.

Как ты только успела подсчитать шатры? Тебе ведь тогда грозила гибель!

— Как-то само вышло… — смутилась Ванда. — Думала, коли удастся вырваться из лап татей, сообщу обо всем Самборскому Воеводе. Он должен знать, что у него под боком притаилось целое войско…

— Ты непременно расскажешь о том Воеводе, — убежденно заявил боярин, — и мой долг — помочь тебе добраться до Самбора! Если все так, как ты молвишь, грядут большие беды. Похоже, тати, засевшие в лесу, собираются напасть на острог.

Боюсь только, они нас опередят. Пока мы блуждаем по лесу, мятежники, должно быть, уже подступили к замку…

Орешников задумчиво умолк, не найдя, о чем говорить дальше.

Притихла и Ванда. На сегодня ей было достаточно впечатлений.

К счастью, среди пожитков мертвых разбойников боярин обнаружил кольцо колбасы, шмат солонины и ломоть полузасохшего каравая. Подкрепившись сим нехитрым харчем, путники сели на коней и вновь тронулись в путь.

Какое-то время они ехали за солнцем, на запад, но потом Орешников решил, что им нужно свернуть на север. Так, по его словам, можно было порядком сократить путь к Самбору.

Но отыскать северное направление в Старом Бору было непросто. Лес во многих местах прорезывали глубокие овраги, и, преодолевая их, панна и московит вскоре потеряли всякое представление о том, где находятся.

День догорал, солнце грозило вот-вот скрыться за верхушками деревьев. Когда на лес опустились сумерки, Ванде окончательно стало ясно, что они заблудились.

Орешников попытался отыскать направление на север по лишайнику на стволах деревьев, всегда покрывающему их северную сторону. Но переменчивый в этих местах ветер и сырость, царящая под пологом Старого Бора, сыграла с путниками злую шутку.

Роскошный серый лишайник полностью окутывал древесные стволы, не отдавая предпочтение какой-либо одной их стороне.

Затерявшимся в лесу странникам оставалось надеяться лишь на Бога. Только с приходом ночи боярин вновь сумел отыскать направление на север.

Московиту его подсказала полярная звезда, ярким огнем горевшая в индигово-синем ночном небе меж ветвей. Однако теперь они с Вандой не видели дорогу под ногами.

Это привело к тому, что, ведя коней в поводу, путники едва не скатились в преградивший дорогу овраг. Ванда готова была разрыдаться от безысходности, но Орешникова новое препятствие лишь позабавило.

— Не горюй, панна! — ободрил он спутницу. — Погляди, какой подарок сделал нам Господь!

— Куда смотреть-то? — грустно вздохнула она, не понимая, что так обрадовало московита.

— Сперва в небо, а после — под ноги! — улыбнулся он в темноте. — Смекаешь, как нам повезло?

— В чем именно? — с трудом вымолвила Ванда.

— Ну как же! Овраг прямой, как стрела, и идет точно на север, — пояснил девушке ход своих мыслей боярин, — по нему мы, как по тракту, доберемся до границ Старого Бора.

Да и завалов на дне его немного, так что весь путь проделаем верхом, не спешиваясь. Благодарю тебя, Господи!

Произнеся эти слова, он взял лошадь под уздцы и стал спускаться по глинистой осыпи в овраг. У Ванды не было сил спорить с московитом, тем паче, что говорил он дело. Не проронив ни слова, девушка последовала, за ним.

Однако достичь края чащи им не удалось. Проехав по оврагу с полверсты, путники оказались в урочище, поросшем толстыми, кряжистыми соснами.

Несмотря на темноту, Орешников и его спутница сумели разглядеть три приземистые избушки, ютящиеся у корней лесных исполинов. Вросшие по окна в землю, с кровлей, покрытой мхом, они казались прибежищем леших.

При взгляде на такое жилье нелегко поверить, что в нем обитает человек. Но если здесь и проживали люди, едва ли стоило рассчитывать на их помощь.

Коротать годы в такой глуши способны были лишь разбойники да сбежавшие от господ холопы. Встреча с подобным людом не сулила Ванде и московиту добра, и Орешников решил обойти лесное поселение стороной.

Но внимание боярина привлек колодец посреди пустоши, отделявшей друг от друга срубы избушек. С утра путники не поили коней, да и мех, из коего они утоляли жажду, опустел за день.

— Подожди меня здесь, — шепнул он, Ванде, — я быстро обернусь!

Стараясь не поднимать шум, московит приблизился к колодцу.

Как всякий ухоженный источник питьевой влаги, он был оснащен журавлем с подвешенной на крюк бадьей. Орешников осторожно опустил ее вглубь колодезной ямы и, зачерпнув воды, потянул вверх.

Довольный тем, что ему удалось сделать это незаметно для местных обитателей, он собирался поставить бадью на край сруба, когда в ее деревянный борт с хрустом впилось брошенное кем-то копье.

Обернувшись туда, откуда оно прилетело, Орешников обмер. В пяти шагах от него стоял вздыбленный медведь. За свои неполные восемнадцать лет боярину не раз приходилось сталкиваться на охоте с косматым обитателем чащобы, и он хорошо знал медвежьи повадки.

С этим медведем что-то было явно не так. Слишком уверенно, по-человечьи стоял он на задних лапах. Но еще больше московита поразило другое.

Брюхо зверя обнимал широкий кушак с заткнутым за ним топором, коий он тут же поспешил вынуть. Орешников не знал, оборотень перед ним или же неведомый разумный зверь, но топор в лапах существа красноречиво свидетельствовал о его намерениях.

Вырвав из бадьи увязшую сулицу, боярин метнул ее в зверя.

Тот с нежданной ловкостью увернулся от броска, и копье улетело в чащу.

— Ну вот, чужак, теперь ты мой! — глухо проревел на литвинском наречии лесной обитатель, поудобнее перехватывая топорище. — Готовься к смерти!

Чего-чего, а храбрости Орешникову было не занимать. Другой при виде говорящего медведя с секирой, забыв обо всем, бежал бы в ужасе прочь. Но московит не дрогнул. Вытащив из ножен саблю, он приготовился отражать натиск зверя.

— Что ж, у тебя был шанс унести ноги! — усмехнулся медведь. — Теперь моя совесть перед Господом чиста!

Перебрасывая топор с руки на руку, зверь двинулся к московиту.

Однако скрестить оружие с боярином ему не удалось. В поединок вмешалась новая сила.

— Ану стой, шут! — раздался из темноты звонкий девичий голос. — Тронешь моего друга — мозги вышибу!

Медведь замер на полпути, медленнно оглянулся. В десятке шагов от себя он увидел девушку в мужском платье, целящуюся в него из самострела.

Похоже, лесной житель был обескуражен. Незваные гости, столь дерзко вторгшиеся в его бытие, почему-то не испытывали перед ним страха. Но долгим смятение зверя, не было.

— Оглянись, красавица! — произнес он, не скрывая насмешки. — Узришь, что будет, коли спустишь тетиву!

Теперь уже в нерешительности застыла Ванда. От ближайшего сруба отделились две человекоподобные фигуры с волчьими головами на плечах. Но еще хуже было другое. В лапах оборотни держали луки и на тетиве у каждого была наложена стрела.

Выбежав на открытое место, один из них направил свое оружие на Орешникова, другой взял на прицел Ванду.

— Ну что, осрамились, соколики? — покачал косматой головой медведь. — Негоже без спросу вторгаться в чужие владения! Кто такие будете?

— Сам кто будешь? — вопросил его Орешников, разглядев наконец, что имеет дело с облаченным в медвежью шкуру человеком.

— Властитель сих мест! — зычно ответил ряженый, возвращая за пояс топор. — И я, помнится, в гости вас не звал!

Развязав на шее шнуры, он снял свой дивный головной убор, и глазам путников предстало мясистое лицо, наполовину утонувшее в буйной бороде. Под стать ей была и густая копна волос, сливавшаяся по цвету с медвежьей шкурой.

Темные глаза лесного жителя смотрели на пришельцев с нескрываемой враждебностью. Похоже, ему и впрямь не доставляло радости принимать незваных гостей.

— Повадились тут разные тати шастать по лесам! — досадливо проревел он, переводя тяжелый взгляд с Орешникова на его спутницу. — Сказывайте, чего вам понадобилось в наших краях?!

— Сказать по правде, единственное наше желание — поскорее убраться из сих мест! — ответил ему боярин, не опуская сабли. — Дайте нам уйти без боя, и вы нас впредь не узрите!

— С трудом верится! — хмуро усмехнулся обладатель медвежьей шкуры. — А вот если мы с сынками прикончим вас да схороним в сырой земле, тогда точно не увидим!

— Что ж, я готов принять бой, — бесстрашно ответил московит, — только отпустите панну. Она пред вами ни в чем не виновата!

— Мы вместе сюда пришли и вместе уйдем! — звенящим от волнения голосом выкрикнула Ванда. — Или же вместе сложим головы!

— Эге, да вы не уступите друг дружке в благородстве! — рассмеялся житель чащобы. — Что же мне с вами делать?

— Решай сам! — сухо ответил боярин. — Я сказал свое слово!

— Батюшка, на девице — кафтан королевского гонца… — робко вставил слово один из «оборотней». — Я однажды видел такой на одном пане, проезжавшем через наши края.

— Ну и что с того? — пожал плечами отец. — Мало ли где она могла его добыть…

— Нигде я кафтан не добывала! — обиделась Ванда. — Я и есть королевский гонец! Я была послана Государем с грамотой к Самборскому Воеводе, но по пути на меня напали разбойники!

— И ты смогла отбиться от них? — недоверчиво усмехнулся лесной обитатель.

— Меня выручил он! — не желая вдаваться в подробности своего спасения, девушка кивнула на московита. — Вместе нам удалось одолеть гнавшихся за мной татей!

— И кто же твой спаситель? — перевел взгляд со шляхтянки на московита патриарх «зверолюдей».

— Боярин Орешников, стольник Московского Государя! — представился ему спутник девушки. — Слыхивал о таком Владыке?

— Приходилось, — нисколько не удивился его ответу бородач. — И что делает в нашей глуши такая важная птица, как стольник Великого Князя?

— Обучал владению луком кременецких жолнежей по просьбе вашего Короля!

— Вот как? — на сей раз глаза чащобного патриарха широко раскрылись от изумления. — Ты что, такой меткий стрелок?

— Хвалить самого себя — грех, но Московский Владыка на мою меткость не жаловался.

Бородатое лицо собеседника расплылось в хитрой ухмылке.

— Ну-ка, парень, покажи нам свое искусство! — обратился он с нежданным предложением к Орешникову. — Сумеешь поразить указанную мной мишень — отпущу вас на все четыре стороны!

— Да я с радостью! — усмехнулся боярин. — Только где мне взять лук и стрелы?

— Онуфрий, одолжи боярину стрелу и лук! — наказал он тому из сыновей, что выглядел моложе. — А ты, Савва, не спускай глаз с девицы: если она выстрелит в меня — отплатишь ей за мою смерть!

Младший из «оборотней» вышел вперед и неохотно протянул свой лук и одну из стрел московиту. Старший по-прежнему оружие наготове, следя за каждым движением Ванды.

— И куда я должен попасть? — обернулся к «медведю» боярин.

— Видишь зарубку на бадье, что оставило копье? — вопросил тот. — Положи рядом с ней стрелу!

Несмотря на то, что глаза Ванды привыкли к темноте, задание лесного жителя казалось ей невыполнимым. Во мраке едва было видно саму бадью, не говоря уже об оставленном копьем следе.

Но Орешникова просьба лесовика нисколько не обескуражила. Взяв оружие, он привычным движением наложил стрелу на тетиву лука.

— Ну, чего медлишь? — нахмурился «медведь», недовольный тем, что гость не спешит стрелять. — Али задумался о чем?

— Я не волк и не сова, чтобы видеть в кромешной тьме, — ответил боярин, — пусть хотя бы луна выйдет из-за туч!

— Что ж, пускай выйдет! — признал правоту московита хозяин чащобы. — Во мраке стрелять и впрямь несподручно. Но если ты меня обманул — не жди пощады!

Сказать по правде, Орешников испытал соблазн выпустить стрелу в татя, державшего на прицеле Ванду, а затем броситься с саблей на «медведя» и его младшего сына. Заряженный самострел в руках девушки внушал боярину веру, что им удастся одолеть врага.

Но какое-то неведомое чувство помешало ему осуществить сей замысел. И этим чувством не был страх. Желай лесовик и его дети смерти незваным гостям, они бы успели всадить в них с десяток стрел. Однако лесные жители не спешили убивать пришельцев, и это лишало боярина права нанести первым удар.

В конце концов, ему было что показать. «Медведь» с сыновьями заслуживали урока стрельбы, и Орешников не видел причин отказывать в нем новым знакомым.

Едва из-за тучи выкатился, заливая мир серебром, лунный диск, боярин вскинул лук и без промедления выстрелил в стоящую на краю колодезного сруба бадью.

Расстояние до цели было невелико, но это не умалило его меткости. Чуть слышно прожужжав в воздухе, стрела впилась в середку выбоины, оставленной копьем «медведя».

Сыновья лесного патриарха охнули в один голос, но удивить их отца было не так-то просто.

— Я сказал положить стрелу рядом с выбоиной, а не вгонять в нее! — недовольно проворчал он.

— Я мыслю, для стрелка больше чести попасть в мишень, чем положить стрелу рядом с мишенью! — улыбнулся бородачу Орешников.

— Да нет, тебе просто повезло! — не сдавался «медведь». — Едва ли ты сможешь повторить подобное!

— Что ж, испытаем мою удачу еще раз, — пожал плечами московит. — Дай-ка мне еще одну стрелу!

Прежде чем луна вновь скрылась за тучами, он вскинул лук, и пущенная им стрела расколола надвое свою увязшую в древесине предшественницу.

— Мне и впрямь сегодня везет! — радостно воскликнул Орешников. — А давай-ка я еще раз, выстрелю! Должна же мне наконец изменить удача!

— Будет тебе портить стрелы! — отнял у него лук «медведь». — Вижу, что ты — меткий стрелок! Доказал!

— Коли так, мы с панной уходим! — попытался поймать на слове местного владыку боярин. — Я выполнил твое условие!

— Что ж, ступайте! — с затаенной грустью вздохнул тот. — Но к чему вам плутать во тьме по лесу? Переночуйте у меня, подкрепитесь, чем Бог послал, а поутру я сам выведу вас из чащи…

Орешников и Ванда переглянулись. Предложение лесного патриарха было сколь нежданным, столь и заманчивым. На вероломных разбойников «медведь» и его дети мало походили, да и мысли о ночном походе не добавляли путникам радости.

Недолго думая, они решили заночевать у новых знакомых.

* * *

— Здрав будь, боярин! — пророкотал, войдя в дверь придорожной харчевни, Самборский Властитель. — Каким ветром тебя занесло в наши края?

— И ты будь здрав, пан Воевода! — приветствовал Кшиштофа Бутурлин. — Сюда меня занес не ветер, а забота о благе наших держав!

— Флориан мне поведал о цели твоего приезда, — кивнул поляк, присаживаясь на скамью у стола, — но я бы хотел послушать тебя самого. Ты что, и впрямь явился в мои владения, чтобы ловить беглого московского татя?

— Немецкого татя, — поправил его Дмитрий. — Сей вредитель — посланник тевтонского Братства. Там, где он появляется, война вспыхивает с новой силой!

— И ты уверен в том, что это немец? — с сомнением вопросил его Воевода.

— Как ни в чем другом! — убежденно ответил боярин. — Я встречался с ним в стане татарского вождя, получавшего от Ордена бронебойные стрелы. Те самые стрелы, коими нынче убивают поляков!

— И что ты делал у татар? — полюбопытствал пан Кшиштоф.

— Пребывал в плену, — буднично ответил московит, — татары держали меня связанным в земляной яме.

Тевтонец приходил поглумиться надо мной, а заодно дать татям наказ меня искалечить. Но Господу было угодно сохранить мою плоть в целости. Мне помогли бежать из плена…

Скрипнула дверь, и в помещение вошел возвратившийся из конюшни Газда. При виде его мясистое лицо Воеводы налилось кровью, и он впился в казака свирепым взглядом.

— Вот кого я жаждал узреть! — с нескрываемой злостью в голосе произнес он. — Сказывай, тать, на что истратил скарбы Волкича?

— И тебе не хворать, пан Воевода! — не смутившись ярости поляка, ответил Газда. — Уж не взыщи, что без поклона. У нас, казаков, кланяться не принято. А что до сокровищ татя, то они пошли на благое дело!

— Знаю я ваши благие дела! — возмущенно фыркнул Воевода. — Сколько шляхты убито оружием, купленным тобой за краденые деньги?

— Можешь не верить мне, но мы истратили клад Волкича на иные нужды. Коли тебе сие любопытно, скажу: за те сокровища мы выкупили из турецкой неволи наших собратьев.

А на деньги, что остались после их вызволения, и впрямь зброю приобрели. Но использовали ее против татар, а не ляхов. Мы тогда ходили в поход на Степь, так что лишние стрелы и клинки нам не помешали…

Сколь ни дивно, мы даже помогли Унии! Татары ведь всегда были с турками заодно. Не меньше Султана терзали ваши земли набегами. Вам лишь на пользу пошло, что мы проредили басурман!..

— Премного благодарен! — насмешливо произнес, склонив голову в шутовском поклоне, Воевода. — Даже не знаю, чем ответить на такую любезность!

Разве что предоставить тебе для отдыха покои в Самборском замке? Уютные покои с решетками на окнах и крепкими замками на двери!!!

— Не стоит так горячиться, Воевода, — вмешался в перепалку между Кшиштофом и Газдой Бутурлин. — Петр ныне — человек, коему обязан жизнью Великий Князь!

— Когда это он успел спасти жизнь Князю? — бросил на него изумленный взор шляхтич.

— Не далее, как неделю назад! — развел руками боярин. — Петр опознал татя, готовившего убийство Владыки, и сорвал его замыслы!

— Не шутишь? — Воевода вновь перевел взгляд с Дмитрия на казака.

— Нисколько, — чистые глаза московита, а равно и улыбка на лице Газды, подтверждали правдивость всего услышанного старым шляхтичем.

— Что ж, может, сей проныра и спас вашего Государя, но для меня это ничего не меняет! — произнес он, с трудом придя в себя от изумления. — Отныне, степняк, ты будешь под моим надзором, и не дай тебе Бог украсть на землях Унии хотя бы пуговицу с чужого кафтана!

— А если она сама оторвется? — полюбопытствовал Газда.

— Поднимешь и отдашь хозяину! — сурово нахмурился Воевода. — Уразумел меня?

— Как не уразуметь? — понимающе кивнул казак. — Срезать пуговицы у ляхов не буду!

— Надеюсь, это не пустые слова… — проворчал Самборский Властитель. — В противном случае я выгоню тебя из Воеводства, и заступничество боярина не поможет!

— Прости, Воевода, я мыслю, нам есть о чем толковать, кроме утерянных пуговиц, — попытался отвлечь внимание Кшиштофа от Газды Бутурлин. — Не лучше ли будет обсудить способ поимки немецкого татя?

— Здесь мы все одно не станем ни о чем толковать! — поднялся из-за стола Самборский Владыка. — Приедем в замок, там все и обсудим. Собирайтесь в дорогу!

Дважды просить побратимов не пришлось. Дмитрий и Газда подхватили седельные сумки со своими пожитками и вышли на двор вслед за Воеводой.

Заходящее солнце отбрасывало от предметов длинные косые тени. На дворе еще царил зной, но близкий закат предвещал вечернюю прохладу.

Осмотрительность, к коей приучили Дмитрия невзгоды, не подвела его и ныне.

Выходя во двор, Бутурлин приметил на земле тень человека, выглядывавшего из-за конька крыши. В том, что это человек, сомнений не было. Узрев московита, он встал во весь рост и поднял лук с наложенной на тетиву стрелой.

Времени на раздумья у боярина не оставалось. В миг, когда враг собирался спускать тетиву, он резко отступил назад, и предназначенная ему стрела вошла в землю.

Его проворство не обескуражило лучника. Выхватив из тула новую стрелу, он послал ее вслед за первой. На сей раз Бутурлин пригнулся, дав стреле пройти над плечом.

Солнце слепило боярину глаза, мешая разглядеть лицо стрелка, но Дмитрий все равно узнал его. Затянутая в черную кожу ладная фигурка могла принадлежать лишь одной особе. Имя ей было Надира…

Прежде чем она вынула из колчана третью стрелу, Газда, стоявший рядом с Бутурлиным, метнул в нее ятаган. Татарка отбила клинок луком, но оружие казака скользнуло по ее щеке, оставив кровавый след.

— Что стоите, яко пни?! — загремел на подчиненных Воевода, первым из поляков осознавший, что происходит. — Немедля схватить чертову бестию!!!

Его подчиненные бросились выполнять наказ. Двое ближайших жолнежей стали отвязывать от седел свои пищали, еще трое поспешили за сруб харчевни в надежде обойти лучницу с тыла.

Но взять в плен дочь Валибея оказалось нелегко. Видя, что ей грозит опасность, Надира обратилась в бегство. Скользнув вниз по скату крыши, она толкнула ногами в грудь двоих подбежавших к ней жолнежей, отчего оба повалились наземь.

Третьего солдата, преградившего ей путь, воительница хватила луком промеж ног. Не ждавший такого удара, парень скорчился от боли, и Надира не преминула этим воспользоваться.

Вскочив на спину жолнежа, словно на ступеньку, она лихо перемахнула отделявший ее от свободы частокол, оказавшись в седле привязанной к нему лошади.

Прежде чем поляки пришли в себя, дочь Валибея обрубила ножом поводья и понеслась к чернеющему невдалеке лесу. Оба жолнежа с пищалями выстрелили ей вслед, но промахнулись.

— Куда вы целитесь, олухи безрукие! — заревел, топая сапогами, Воевода. — Хоть кто-нибудь попадите в нее! Она не должна уйти!

Но было поздно. Прежде чем солдаты перезарядили оружие, Надира скрылась в спасительной чаще.

— Поведаешь, кто сия девка, пытавшаяся тебя убить?! — грозно хмурясь, обернулся к Дмитрию Воевода.

— Дочь Валибея, Надира, — ответил, переведя дух, Бутурлин. — Помнишь, я сказывал, что мне помогли бежать из плена? Так вот, мое спасение — дело ее рук…

— Если тогда она тебя спасла, то почему ныне покушается на твою жизнь?

— Надира хочет мне отомстить за смерть отца, — тяжело вздохнул Дмитрий.

— А ты его убил? — полюбопытствовал Воевода.

— Напротив, хотел спасти. Но она мнит, что я стал причиной его гибели!

— Да, дела… — протянул Самборский Владыка. — Я как чуял, что с тобой к нам явятся новые беды! Мне мало своих напастей, так ты еще одну привел! Говори честно, ведал, что басурманка идет за тобой?

— Узнал лишь ныне. Я и помыслить не мог, что она подастся за мной на Литву…

— Теперь можешь! — хмуро усмехнулся Кшиштоф. — Ладно! Как говорят у вас на Москве, семь бед — один ответ! Доберемся до Самбора, выспимся, а поутру начнем ломать голову над тем, как одолеть наших врагов!

— Все по коням! — зычно крикнул он своим жолнежам. — Мы возвращаемся в Самбор. Вдоль дороги тянется лес, посему всем зарядить пищали. Если кто увидит в зарослях разбойничью рожу, пусть стреляет не раздумывая!

— А если они попадут в случайного путника? — поинтересовался у Воеводы Бутурлин.

— Случайные путники по лесам в эту пору не ходят, — Кшиштоф махнул рукой на садящийся солнечный диск, — разве что тати да всякие проходимцы…

Так что, если недруг высунется из кустов, бей его наповал, сынок! — обернулся шляхтич к юноше, держащему под уздцы его коня.

— А что делать, если я его только раню, пан Воевода? — робко вопросил своего господина жолнеж.

— Добей копьем, чтобы не мучился! — с улыбкой ответил ему Самборский Владыка.

Глава 43

Перед тем как войти в покои княжны Корибут, Зигфрид погляделся в серебряное зеркальце, пытаясь придать лицу выражение милосердия. Удовлетворившись увиденным, он потянул за кольцо дверь, отпертую перед ним людьми Рароха.

Юная княжна сидела у оконца, с грустью глядя на умирающий закат. При виде ее сердце рыцаря радостно затрепетало. Достаточно было одного взора на девушку, чтобы его сомнения рассеялись, как дым.

Полгода назад в Самборе он видел дочь Корибута, и ее образ надолго запомнился слуге Ордена. Едва ли он мог забыть, как горячо сопереживала княжна московскому варвару во время его поединка с Рупертом фон Веллем.

Еще тогда секретаря Магистра поразила симпатия княжны к еретику, еще больше укрепившая в Зигфриде неприязнь к славянам. Даже те из них, что были обращены в Истинную Веру, тяготели душой к схизме и не скрывали вражды к братьям-католикам.

Тогда, видя смерть Брата Руперта, павшего от руки недоверка, Зигфрид дал себе слово отомстить всем, присутствовавшим при схватке: Польскому Королю, Князю Московии и, конечно же, девке, рукоплескавшей убийце его друга…

Теперь княжна была у Тевтонца в руках. Он мог заставить ее страдать так, как страдали убитые им прежде женщины: задушенные, утопленные, сожженные на костре.

Но два обстоятельства мешали Зигфриду поступить с мерзавкой, как она того заслуживала. Во-первых, расправе бы воспрепятствовал Рарох, помешанный на кодексе рыцарской чести. Во-вторых, крестоносец уже вынашивал замысел, как обернуть себе на пользу пребывание в Самборе княжны.

Едва он переступил порог узилища, она встала, обернувшись лицом к нежданному гостю. Одновременно с этим навстречу тевтонцу из угла шагнул человек в одежде польского шляхтича. Он был безоружен, но рука его по привычке скользнула к бедру в поисках отнятого меча.

— Не бойтесь меня, княжна, — обратился немец к Эвелине, чей взор красноречиво свидетельствовал о ее чувствах, — и вы, господин рыцарь, не тревожьтесь понапрасну. Я вам не враг!

— Я вас узнала… — промолвила Эва, в памяти коей всплыли события полугодичной давности. — Минувшей зимой мы встречались с вами в Самборе. Вы — Зигфрид, секретарь Великого Магистра фон Тиффена…

— Рад, что вы не забыли меня, вельможная госпожа! — учтиво поклонился ей крестоносец. — Прошло столько времени, на мне нет орденского плаща, но вы меня по-прежнему помните!

Воистину, Господь наделил вас доброй памятью…

— Что вам нужно от княжны? — загораживая дорогу к Эве, вопросил крестоносца Ольгерд. — И по какому праву Слуги Ордена без приглашения являются в Самбор?

Нечеловеческим усилием Зигфрид подавил в себе порыв заколоть мечом дерзкого поляка. При иных обстоятельствах он бы уже сделал это, но ему не хотелось пугать раньше времени Эвелину. Тевтонец надеялся привлечь ее на свою сторону…

— Вы говорите, без приглашения? — переспросил он молодого шляхтича. — Ошибаетесь! В Самбор меня пригласил грядущий Владыка сего края, высокородный Князь Недригайла!

— Вы так именуете самозванца, обманом захватившего острог? — презрительно усмехнулся Ольгерд. — Сказать по правде, стоило ждать, что он призовет на помощь Тевтонское Братство…

— И не только его! — с улыбкой прервал Зигфрид поляка. — Очень скоро здесь будут ливонцы и шведы. В борьбе с ними Польская Корона потерпит поражение, и Уния распадется на множество свободных земель!

— Свободных от чего? — хмуро воззрился на тевтонца Ольгерд.

— От тирании Ягеллонов! — сияя лучезарной улыбкой, ответил Хоэнклингер. — Литва обретет независимость, о которой мечтала столько веков…

— С помощью Шведской Монархии? — закончил за него Ольгерд.

— Почему бы и нет! — развел руками немец. — Не все ли вам равно, кто очистит литовскую землю от поляков?

Если бы не меч у бедра крестоносца, поляк Ольгерд угостил бы его за такие слова кулаком в зубы.

— И что вы хотите от нас? — холодно вопросила Хоэнклингера Эвелина.

— Немногого, госпожа! В грядущей борьбе одни из властителей Литвы обретут могущество, другие — утратят то, чем обладают ныне. Я бы не хотел, чтобы наследница столь древнего рода, как ваш, лишилась владений предков…

— И что я должна сделать, дабы сохранить их? — Эва уже поняла, куда клонит крестоносец, но решила дослушать его до конца, чтобы знать, в чем заключается план Ордена.

— Вы могли бы стать нашим знаменем в борьбе Литвы против польского гнета. Всем известно, как почитают на Литве имя вашего покойного Батюшки. Ныне литовская знать стоит пред выбором: сражаться за Ягеллонов или отстаивать собственную свободу.

Если бы вы объявили, что поддерживаете борьбу Недригайлы, и призвали прочих литвинов поступать так же, многие колеблющиеся шляхтичи перешли бы на нашу сторону…

— На нашу? — переспросила рыцаря Эвелина.

— На сторону сил, воюющих против Польской Короны, — уточнил Хоэнклингер. — Поверьте, это бы очень помогло общему делу…

— Не слушайте его, княжна! — выпалил, не в силах сдержать гнев, Ольгерд. — Сей змей хочет отравить ложью ваш разум! Ныне Ордену выгодно противопоставить друг другу Польшу и Литву, и он вбивает меж ними клин, соблазняя литвинов посулами свободы!

Только вряд ли у него это выйдет! И поляки, и литвины знают, как благоденствуют племена, завоеванные шведским оружием. Швеция уже сеяла раздор между народами Балтии, понуждая ливов и эстов убивать друг друга.

И чем все завершилось? Те и другие растратили силы в усобной борьбе и пали под натиском шведских орд. Теперь наши враги хотят сделать то же самое с Литвой!

— Я согласна с вами, Ольгерд! — кивнула шляхтичу Эвелина. — Если шведам удастся расколоть Унию надвое, они сперва захватят Польшу, а после примутся и за Литву!

Вы, верно, мните, господин рыцарь, что сможете меня склонить к измене Унии и помощи Тевтонскому Братству, погубившему моего отца? Напрасный труд!

— Гибель вашего батюшки осталась в прошлом, — по губам тевтонца пронеслась ледяная улыбка, — вам же, княжна, стоит задуматься о грядущем…

Ваша жизнь целиком зависит от моей воли. Замок полон людей, в чьих глазах чужая жизнь и честь не обладают ценностью. Вы и ваш спутник до сих пор живы лишь потому, что так угодно мне.

Но в любой миг все может измениться. Мне достаточно щелкнуть пальцами, и сюда ворвется дюжина головорезов, весьма падких на прелесть юных дев.

После того, что они с вами сделают, мне останется лишь одно: прикончить вас из милосердия, дабы избавить от боли и унижений. Посему будьте благоразумны и подумайте над моими словами…

— Ты смеешь, наглец, угрожать моей госпоже?! — гневно оборвал крестоносца Ольгерд. — Ну, держись! Ты нынче же узнаешь, что такое ярость поляка!

Оторвав от пола тяжелое дубовое кресло, Ольгерд бросился с ним на врага. Тевтонец с кошачьей ловкостью уклонился от его атаки, на ходу обнажая меч. Теперь он не сомневался в том, что прикончит дерзкого славянина.

Но одолеть шляхтича оказалось непросто. Орудуя креслом, как щитом, он выбил клинок из руки неприятеля и прижал того дубовыми ножками, к стене.

Хрипя от удушья, Хоэнклингер схватился за кинжал в попытке заколоть поляка ударом снизу, но размеры кресла, разделявшего дерущихся, не давали ему дотянуться до врага.

Неизвестно, чем бы все кончилось, но на шум и крики в помещение ворвались люди Рароха. В одно мгновение у Ольгерда отняли кресло и оттащили его от немца.

Подняв с пола меч, Зигфрид занес его для удара, но в этот миг на пороге узилища возник Рарох.

— Что здесь происходит? — заревел он, яростно сверкая глазами. — Кто посмел устроить драку?!

— Убей поляка! — потирая ушибленную шею, просипел тевтонец. — Он первый бросился на меня!

— После того, как сей негодяй пообещал княжне натравить на нее жолнежей, если она не поддержит ваш мятеж! — бесстрашно добавил Ольгерд.

— Это так? — грозно хмурясь, вопросил тевтонца Рарох.

— Я лишь хотел убедить княжну перейти на нашу сторону… — вымолвил, морщась от боли, Хоэнклингер.

— Угрожая ей насилием? — глаза Рароха приняли выражение, от которого Слуге Ордена стало не по себе, — Ну-ка, пойдем, потолкуем!

— Прошу простить меня, вельможная панна, — обернулся он с поклоном к княжне, — Будь мне известно загодя, что господин Зигфрид поведет себя неучтиво, я бы воспрепятствовал вашей встрече!

Обернувшись к тевтонцу, Рарох велел ему покинуть место заточения Эвы и сам вышел следом.

— Ты кто такой?! — задал он вопрос Зигфриду, оставшись наедине с ним.

— Как кто? — опешил немец, поставленный в тупик нежданным вопросом, — Твой советник…

— Вот именно! — не дал ему договорить Рарох. — И не более того! Кто дал тебе право побуждать княжну угрозами служить нашему делу?!

— Ты не разумеешь меня, — с трудом перевел дыхание после схватки с Ольгердом Зигфрид. — Если бы мне удалось склонить дочь Корибута на нашу сторону, за тобой бы пошла добрая половина литовской шляхты!

— Даже если так, я не стану опускаться до бесчестия и не дам поступать бесчестно тебе! Княжна должна сама узреть благородство наших намерений. И если она не согласится с ними, я не стану ее неволить!

— Виной всему — сопровождающий княжну поляк! — процедил сквозь зубы Хоэнклингер. — Если бы не он, я бы убедил дочь Корибута стать под наши знамена. Мы должны избавиться от него! Вели своим людям отправить шляхтича в небытие!

— С чего это вдруг?! — лицо Рароха исказила брезгливая гримаса. — Ольгерд ведет себя, как истинный рыцарь, и на его месте я поступил бы точно так же!

— Он — наш враг, разве ты сам не видишь сего? — придвинулся к нему тевтонец.

— Верно, враг! — не стал отрицать очевидного, Рарох. — Но враг, чуждый низости и коварства. Будь все мои недруги такими, как он, я бы горя не знал!

— Сохранив ему жизнь, ты совершаешь большую ошибку! — покачал головой, Хоэнклингер. — Гляди, как бы тебе не пришлось в том раскаяться!..

— Время покажет, каяться мне или нет! — прервал крестоносца потомок Недригайлы. — Пойдем лучше, отужинаем. От всего пережитого у меня разыгрался аппетит!..

— Не стоит горевать, моя панна! — тем временем успокаивал Ольгерд плачущую княжну. — Сей мерзавец не стоит ваших слез!

— Я просто испугалась! — подняла на него глаза Эвелина. — Он мог вас убить!

— Ну, такой радости я бы ему не доставил!.. — улыбнулся молодой рыцарь. — И, сказать по правде, я недооценил пана Рароха.

Хоть он самозванец, однако не чужд рыцарской чести.

А значит, если со мной что-либо случится, не даст вас в обиду тевтонцу!

— Господи, сделай так, чтобы это безумие поскорее завершилось! — воздела очи горе Эвелина. — Усмири в людях зло, не дай пролиться крови!

— Я буду молиться вместе с вами, — кивнул княжне Ольгерд, — но, боюсь, одних молитв мало. Нам нужно найти способ вырваться из сего каменного мешка!

— Где же ты, любимый? — чуть слышно произнесла Эва, закончив свою молитву. — Почему от тебя нет вестей?..

* * *

— Не думал, что мы так скоро доедем до Самбора! — вымолвил Бутурлин при виде поднимающихся из-за леса замковых башен.

— А это — самая короткая дорога к острогу! — усмехнулся Воевода. — Впрочем, минувшей зимой путь к замку, верно, казался тебе долгим!

— Вестимо, долгим, — подтвердил его слова Газда, — я тогда вел Дмитрия с княжной через чащу. На дороге нас поджидали тати, а путь по лесу был хоть и дольше, но безопаснее!

Кшиштоф бросил на казака сердитый взгляд, но промолчал. Он никак не мог простить Газде похищение из Самбора разбойничьих скарбов.

Ночь еще не вступила в права, но в небе уже зажглись первые робкие звезды. Чаща вот-вот должна была закончится, и путники отдались мечтам об ужине и сне. Но небом им было уготовано иное…

Нежданно дозорные, идущие впереди отряда, замерли и вскинули пищали, целясь в какую-то темную массу на дороге.

— Что там? — осведомился у своих людей, привстав на стременах, Самборский Владыка.

— Вроде как мертвый, пан Воевода! — обернулся к нему один из солдат.

— Всем стать в круг, пищалями к лесу! — отдал распоряжение подчиненным Кшиштоф. — Это может быть западня!

Жолнежи перестроились в боевой порядок, направив в чащу грозные ружейные стволы. Один из дозорных спешился и с саблей в руке подошел к лежащему, дабы осмотреть его.

Тихий стон, донесшийся до жолнежа, выдал в незнакомце жизнь, хотя в теле его торчали две длинные стрелы.

— Да это же Харламп, один из наших! — изумленно воскликнул солдат, рассмотрев лицо раненого. — Он жив, пан Воевода!

— Жив, но ранен, — добавил, подъезжая к дозорному, Бутурлин, — и, похоже, потерял много крови. Его нужно перевязать…

Соскользнув с коня, он извлек из поясной сумки чистую ткань для перевязывания ран и, разорвав ее на длинные лоскуты, отдал жолнежу.

— Подашь мне их сразу, едва я выну стрелу, — обратился он к поляку, — когда откроется рана, обильно пойдет кровь. Если ее не остановить сразу, ваш друг может скончаться!

— Сделаю все, как скажешь, боярин! — кивнул ему жолнеж. — Ты только спаси его!

На всякий случай Бутурлин наложил выше стрелы, засевшей в бедре раненого, жгут. Затем, взявшись за черенок, осторожно потянул его на себя. К счастью, наконечник оказался без зазубрин, и Дмитрию удалось его вынуть, не разорвав края раны.

Не были задеты и важные кровеносные жилы, посему, избавив пострадавшего от стрелы, боярин снял жгут, ограничившись наложением повязки.

С теми же мерами предосторожности он извлек вторую стрелу из плеча раненого и обвязал его бинтом.

— Любопытно, как он здесь очутился и кто его ранил… — раздался у него над ухом голос Воеводы. — Харламп — один из Самборских стражников. Что привело его в чащу?

— Похоже, он спешил навстречу тебе, Воевода, чтобы о чем-то предупредить, — подал мысль Бутурлин.

— Предупредить? — недоуменно переспросил его старый рыцарь. — Но о чем?

— О том, что в твое отсутствие Самбор захватили турки! — не удержался от насмешки Газда.

— Мне не до шуток, степняк! — гневно сверкнул глазами Кшиштоф. — Но, сдается, ты прав. Пока я гонялся за татями по лесам, в замке стряслось недоброе. Харламп хотел уведомить меня о том, но ему помешали…

Раненый пребывал на грани бесчувствия, но при звуке голоса Воеводы все же открыл глаза.

— Тати, пан Воевода… — превозмогая слабость, вымолвил он. — Замок захвачен татями…

— И кто осмелился на такое? — грозно сдвинул брови к переносице Кшиштоф. — Говори же, Харламп, не молчи!

— Рарох… — выдавил из себя жолнеж, прежде чем вновь погрузиться в забытье.

Бутурлин и Газда многозначительно переглянулись.

— Вы знаете что-то, о чем я не ведаю? — вопросил Воевода, от внимания коего не ускользнул их обмен взглядами. — Ну-ка, сказывайте живо!

— Да сказывать, в общем-то, нечего, — пожал плечами Дмитрий. — Мы с Петром видели сего Рароха на постоялом дворе за день до твоего приезда.

Сказать по правде, вел он себя дивно. Сперва вызвал меня на бой, а когда я одолел его, стал угощать нас, яко братьев. Еще молвил, что вскоре придет час расплаты для всех гонителей его рода.

— И кто его гонители? — поинтересовался у московита Кшиштоф.

— Правящая Унией династия Ягеллонов. Из его повествования мы уразумели, что когда-то Владислав Ягайло несправедливо обошелся с его предком, Князем Недригайлой…

— Недригайлой?! — не смог сдержать изумления Воевода. — Да его род прервался еще сто лет назад!

— Как видишь, не прервался! — вздохнул Бутурлин. — И теперь потомок Недригайлы решил вернуть себе достояние предков. Помнится, он рек, что некогда Самбор был вотчиной его рода.

Немудрено, что он захватил замок…

— Еще как мудрено! — в ярости тряхнул головой старый рыцарь. — Надо же, владения предков он хочет вернуть! И сколько с ним было людей?

— Не меньше полусотни, — ответил Дмитрий, — но, боюсь, в замке их будет больше. Что-то подсказывает мне, что Рарох состоит в союзе с лесными татями. Неспроста же они напали на поселение углежогов. Им нужно было выманить тебя из замка.

Пока ты преследовал малый отряд разбойников, большая их часть ждала в лесу, когда Рарох захватит крепость и откроет пред ними врата!

— Похоже на то… — угрюмо проворчал Воевода. — Но я не возьму в толк, как Рароху удалось захватить острог!

— Видно, он представился замковой страже вассалом Короля, посланным тебе в помощь, — предположил Бутурлин, — а может, с ним был человек, хорошо знакомый твоим людям…

— Кто же это мог быть? — недоуменно вопросил боярина Кшиштоф.

— Знал бы — поведал бы! — развел руками Дмитрий. — Только к чему гадать? Вернешь себе замок — все само и прояснится!

— Его еще вернуть надо! — криво усмехнулся Газда. — С чего мыслишь начать, пан Воевода?

— Для начала дождемся утра. С рассветом я пошлю гонцов за подкреплением в Кременец и на лесную заставу, — принял решение Кшиштоф. — С отрядом в пятдесят человек нам все равно не взять острог приступом!..

И еще нужно уведомить о случившемся Наследника Трона, — продолжил он. — Как знать, может, нам понадобятся пушки да стенобитные тараны?

— Рарох — муж дивный, однако не безумец, — задумчиво произнес Дмитрий, вспоминая встречу с потомком Недригайлы, — едва ли он взялся бы за столь опасное дело без сильных союзников.

— Знать бы только, кто сии союзники! — шумно вздохнул Воевода, поглаживая рукоять привешенного к седлу шестопера. — Уж я бы потолковал с ними!

— Как знать, может, вскоре и потолкуешь! — загадочно усмехнулся Газда. — А нынче давайте спать. Утро вечера мудренее!

Бутурлин и Воевода не стали спорить с казаком.

Глава 44

— Как сталось, что что от вас сбежал пленный стражник?! — прошипел, обращаясь к нерадивым часовым, Хоэнклингер. — Отвечайте немедленно!

— Он сказал, что должен сообщить пану Рароху нечто важное… — пролепетал, отступая, жолнеж. — Вот мы с братом и решили отвести его…

— Решать здесь могу лишь я! — резко оборвал его тевтонец. — Отчего вы не доложили мне, что поляк желает говорить с вашим господином?

— Он рек, что может поведать свою тайну лишь пану Рароху, то есть, Недригайле… — поддержал брата второй жолнеж. — Да и откуда нам было знать, что сей замухрышка столкнет нас лбами и спрыгнет со стены!..

— К тому же, мы выпустили ему вслед по две стрелы, — вновь вступил в разговор первый наемник, — даже если он не утонул во рву, все равно околеет от ран…

— Околеет? — по лицу тевтонца пронеслась улыбка, от которой солдат зазнобило. — Нет, олухи, это вы сейчас околеете!

Жолнежи были примерно одного роста, и Зигфрид знал, что сможет одним взмахом меча перерезать горло обоим. Сжав пальцами эфес, он потянул клинок из ножен, но вынуть его не успел. На замковой стене появился Рарох.

— Что это ты намерен делать? — ледяным тоном вопросил он своего советника.

— Эти двое упустили человека Воеводы, — ответил Хоэнклингер, пряча меч под плащом, — и они заслужили смерти!

— Ты, помнится, рек, что у нас на счету каждый жолнеж, — сурово нахмурился шляхтич, — негоже истреблять собственных солдат!

— О чем ты? — изобразил на лице праведное негодование тевтонец. — Сии простофили дали сбежать врагу, коий доложит Воеводе, что мы его ждем в замке!

— И ты возомнил, что у тебя есть право казнить моих подчиненных?

— Покарай их сам! — парировал крестоносец. — Такие промахи нельзя прощать! Мы могли впустить Воеводу в Самбор и захватить его врасплох. Теперь же он ни за что не сунется в западню!

— Может, это и к лучшему! — ответил, изумив Зигфрида, Рарох. — Кшиштоф — храбрый рыцарь, и мне самому не по сердцу затея нападать на него по-разбойничьи, из засады!

Пусть покличет меня на поединок. Я охотно приму вызов!

— В наше время поединками не выигрывают войны, — пробовал возразить ему Хоэнклингер, — побеждает тот, кто способен нанести врагу упреждающий удар…

— Такие войны не по мне! — с презрительной ухмылкой изрек Рарох. — Что это за битва, где недругу не дают ударить в ответ? Скучища да и только!

— И что ты намерен делать после того, как неприятель узнает о нашем захвате крепости?

— Все зависит от того, что предпримут поляки. Наверняка Кшиштоф пошлет гонцов за подкреплением в Кременец, а может, и еще куда…

Но какой прок гадать, что будет завтра! Утром мы и так сие узнаем. Как говорили древние: «На горе Иеговы усмотрится!»

Повернувшись спиной к своему советнику, Рарох величественной поступью удалился. Тевтонец с трудом сдержал себя, чтобы не разразиться проклятьями.

— Как же я тебя ненавижу, славянин! — прошептал он вслед удаляющемуся потомку Недригайлы. — К счастью, мне недолго осталось терпеть твои выходки. Когда шведы закрепятся на берегах Литвы, ты станешь их верным псом или же обратишься в труп, дабы удобрить собой родную Литовскую Землю!

* * *

— Может, скажешь, как тебя звать на самом деле? — обратился Орешников к главе лесного поселения. — Медведь, как ни крути, — прозвище, а не имя…

— Коли хочешь, зови Прокопием, — ответил старатель, наливая в плошки гостям отдающую травами и кореньями похлебку, — только мне привычнее, когда меня кличут Медведем!

— А в шкурах вам тоже привычнее ходить, чем в людском наряде? — полюбопытствовал боярин.

— Сподручнее, — кивнул ему хозяин хуторка, — и четвероногое зверье нас меньше опасается, и двуногое стороной обходит!

Дивно только, что вы нашего звериного облика не устрашились. Ладно — ты, охотник да воин. А вот спутница твоя меня и впрямь изумила. Мы ведь с сынками в шкурах — чистые оборотни, а она, гляди ж ты, — не сробела!

— Чего мне робеть? — отозвалась из-за стола Ванда. — Будто я ряженых никогда не видала. С тех пор, как в нашем замке воцарился муж сестры, они к нам часто заходили.

Деверю радостно было, когда одетые в зверей скоморохи устраивали побоище. Обрядятся в шкуры — и давай колотить друг дружку почем зря!

А сестра с мужем глядят на них и хохочут, словно обезумевшие. Мерзость какая! Был бы жив батюшка, он бы такого не позволил!

— Вот отчего ты назвала меня шутом, — усмехнулся Медведь, вспомнив слова, произнесенные девушкой при встрече. — А тебе, что же, не любо, когда звери сражаются?

— Мне не любо, когда человеки уподобляются зверям! — ответила Ванда. — А уж радоваться тому, что они избивают друг друга, — вовсе дико…

— Так ведь избивают понарошку! — рассмеялся Хозяин Чащобы. — Видал я на ярмарке такие представления! Кабы скоморохи колотили один другого в полную силу, то давно бы уже перевелись как народ. А они со своим ремеслом живут и процветают!

— Все одно дико! — грустно вздохнула Ванда.

— Хмурая ты какая-то, панна, — покачал головой Медведь. — Дорога тебя утомила али угощение мое не по нраву?

Похлебка лесных жителей и впрямь была резкой на вкус, но девушку угнетало отнюдь не это.

— Панне сегодня впервые довелось сразить врага, — пояснил Медведю Орешников, — вот ей и несладко.

— Я не хотела убивать… — с трудом вымолвила Ванда. — Как-то само вышло. Он споткнулся и упал на нож…

— Что ж, так бывает! — причмокнул языком многоопытный старатель.

Бежал, споткнулся, туда-сюда,

На нож наткнулся, стряслась беда,

Стряслась беда!!! —

Хрипло пропел он, сотрясая голосом затхлый воздух избушки.

Орешников и Ванда взглянули на него с изумлением.

— Это я песню вспомнил! — объяснил им свое поведение старатель. — Хорошая такая песня, охотничья…

— Вы, я вижу, живете припеваючи, — улыбнулся Орешников.

— А то как же! Чем еще развлечь себя, когда нет охоты? А зимой долгими вечерами? Коли не петь, то от скуки зачахнуть можно!

Жену мою, красавицу, Господь добрым голосом наделил. Когда она песню выводит, у меня будто светлеет на душе…

А ежели мы с сынками затянем думу молодецкую, птицы с жалобным криком разлетаются, зверье испуганное прочь бежит, и чащоба целый месяц потом стоит мертвая!

— Так ведь, сынки? — обратился Медведь к отпрыскам, доедавшим из своих плошек похлебку.

— Так, батюшка! — откликнулись в один голос Савва и Онуфрий.

Без звериных шкур и волчьих наголовий они выглядели вполне безобидно, по-домашнему. Старшему, Савве, было около двадцати лет от роду, и на его щеках уже курчавилась молодая поросль.

Младший, Онуфрий, был безбородым и безусым, выглядел совсем мальчишкой, и Орешников мысленно возблагодарил Господа за то, что тот не позволил боярину лишить жизни этого мальчишку.

— А супруга твоя где? — вопросил лесного патриарха боярин.

— На сносях она, вот я и отвез ее к родичам, в деревню! — ответил тот. — Ведающие люди сказывают, что на сей раз она мне подарит дочку!

Я и младшенького из сынков с ней в деревню отправил. А то что ему, годовалому, в нашей глуши без мамки делать? Вот подрастет малость, тогда к ремеслу приучать его буду!

— Значит, вы промышляете охотой?

— Все больше охотой, боярин, — кивнул Медведь, — но и собирательством не брезгуем. В лесу ведь грибов и ягод уйма: ешь — не хочу! Бывает, к бортникам заходим в гости. Мы им шкурки да мясо несем, а они нас медом потчуют.

В чащобе по-иному не проживешь! Всяк вольный добытчик должен быть готов придти на помощь соседу. А без дружбы нам не выстоять…

— Так вы именуете себя вольными людьми? — удивился словам охотника боярин. — Дивно… Обычно так кличут себя разбойники…

— Что ж, каждый ищет в слове свой смысл! — развел руками Медведь. — А тебе что больше не по сердцу? Слово «добытчик» или же слово «вольный»?

— Да мне и то, и другое по душе, — смутился Орешников, — просто непривычно слышать, чтобы мирный люд величал себя по-разбойничьи…

— Именитой шляхте в каждом, кто бежит от нее в леса, тать мерещится! — горько усмехнулся, охотник. — То и не дивно…

Чаща приютила немало беглецов. Здесь и ваши смерды, не пожелавшие терпеть притеснения господ, казаки с юга и прочие люди, коим в тягость рабское ярмо…

Не поверишь, однажды в наши края забрел бродячий гусляр. Что его привело в чащобу, один Господь ведает. Заплутал, сердечный, в буреломе, не знал, как на дорогу выбраться.

А дни тогда стояли холодные, осень к концу подходила. Он так бы и замерз, кабы ему не встретились мы с сынками. Ясное дело, впустили на ночлег, обогрели, накормили…

Поутру, когда я вывел его на дорогу, он мне свои гусли подарил, вроде как в благодарность. Я ему говорю: «Как же ты без них обойдешься? Это же твой хлеб!»

А он мне: «Я себе новые смастерю, а эти пусть останутся тебе на добрую память!» Вот и остались. Я потом не раз пытался игру на гуслях освоить, да ничего не вышло. Видно, для сего дела особый дар нужен, коего у меня нет…

У детей лучше выходит, особо у Онуфрия, но и у него к музыке душа не лежит. Так, одно баловство!

— А можно ли их увидеть? — загорелся музыкальной страстью Орешников.

— Отчего же нельзя? — пожал плечами Медведь. — Онуфрий, принеси боярину игрушку!

Юный охотник полез под полати в углу избы и извлек из-под них изрядно потрепанные гусли. Нескольких струн им явно недоставало, и, судя по многочисленным царапинам на коробе, они побывали не в одной переделке.

Боярин сдул с инструмента пыль, провел рукой по струнам, и вдруг из ветхого короба полились чарующие звуки. У себя на родине Григорий с детства обучался игре на гуслях, и хотя в последнее время ему редко приходилось упражняться в сем деле, не растерял навыков.

Медведь и его сыновья, как завороженные, слушали игру московита. Лицо Ванды тоже просветлело. Она испытала гордость от того, что знакома с человеком, способным так искусно музицировать.

Ее старые представления о московитах как о неотесанных варварах стали отступать перед правдой жизни. И в душе девушки затеплилось новое, неведомое ей прежде чувство, кое она еще не решалась назвать любовью.

— Ну как? — осведомился у слушателей, закончив игру, Орешников.

— Умеешь ты удивлять… — ответил за всех, покачивая головой, Медведь. — Что ж, боярин, прими мою благодарность!

— А хотите услышать сказание об ушедшем под воду Китеж-Граде? — вопросил всех польщенный вниманием боярин. — Аль потешить вас сказкой?!

— В другой раз потешишь! — положил на струны ладонь Медведь. — Нынче пора, поздняя, а нам всем нужно отоспаться!

Я, как и обещал, выведу вас к Самбору, но сперва мы немного поохотимся!

— Поохотимся? — переспросил его московит, усомнившись в том, что верно понял слова вольного добытчика. — На какого зверя, если не секрет?

— Зверь вам знаком! — хитро ухмыльнулся Медведь. — Вернее, многие звери. Я так полагаю, они идут по вашим следам, так что к утру будут поблизости от сих мест.

Нельзя позволить, чтобы они здесь озорничали. Я мыслю, мы должны избавить Старый Бор от непрошенных гостей. Ты с нами, боярин, али как?

— Отчего бы не помочь добрым людям? — пожал плечами Орешников. — Буду рад выйти с вами на охоту!

Глава 45

Уже смеркалось, когда Эвелине почудились лязг оружия и крики, долетающие с замковой стены.

— Вы слышите, Ольгерд? — обратилась она к своему спутнику. — Что может значить сей шум?

Шляхтич прильнул ухом к двери, пытаясь узнать причину переполоха в захваченной самозванцами крепости.

— Дело приняло новый оборот! — сообщил он княжне, догадавшись по обрывкам речей стражи о случившемся. — Из Самбора сбежал один из людей Воеводы. Дай Бог, чтобы он выжил и рассказал пану Кшиштофу о том, что здесь сталось!

— Будем молиться, чтобы ему повезло! — воспрянула духом княжна. — Воевода вызволит нас из заточения!

— В этом я не уверен, — вздохнул рыцарь. — Взять замок приступом — дело непростое, и от Воеводы оно потребует многих сил. Хорошо уже то, что пан Кшиштоф избежит западни, расставленной недругом.

Тати наверняка собирались впустить его в замок, чтобы захватить врасплох…

— Неужели Рарох и впрямь способен на такое? — подняла на него изумленный взор Эвелина. — Трудно поверить, что он столь коварен…

— Он, может, и не коварен… — задумчиво молвил Ольгерд. — Но у него есть советчик, коему не занимать подлости!

Я мыслю, это он предложил Рароху захватить Самбор. Сам пан Болеслав не додумался бы до такого…

И если Воевода решится штурмовать острог, немец наверняка воспользуется вашим пребыванием в нем.

— Станет угрожать моей жизни, если дядя Кшиштоф пойдет на приступ? — догадалась княжна.

— Пожалуй, — тяжело вздохнул молодой шляхтич. — Такие затеи в его вкусе. Тем паче вам нужно бежать из Самбора!

— Нам нужно бежать! — поправила его Эвелина. — Что бы ни случилось, я вас не покину! Если вы останетесь в замке, тевтонец выместит свою злобу на вас!

— Вы очень добры ко мне, княжна! — улыбнулся Ольгерд. — И я буду рад составить вам компанию в побеге. Дело за малым: осталось найти лишь путь к свободе!..

* * *

Зигфриду Хоэнклингеру этой ночью не спалось. Побег пленника, бездарно упущенного людьми Рароха, упрямство и несговорчивость самого потомка Недригайлы, не желающего слушать советы крестоносца, грозили обернуться новой бедой.

План нападения на Воеводу, столь тщательно продуманный Слугой Ордена, провалился из-за головотяпства стражей. А ведь как ладно все началось!

Тихий захват замка дарил тевтонцу шанс легко взять в плен и самого Владыку, для коего в крепости была устроена западня. Зигфрид рассчитывал впустить Воеводу в Самбор, а затем перебить его отряд.

Любивший все делать основательно, он расставил на замковых стенах лучников, чьи стрелы были смазаны быстро действующим ядом. Даже легкое ранение должно было обернуться для людей Воеводы неминуемой смертью.

Тевтонец не огорчился бы, погибни в стычке и сам Кшиштоф. В войне, что вот-вот должна была разразиться, подобная потеря была бы ему лишь на руку.

Зигфрид собирался перебить весь Самборский гарнизон, но неуместное заступничество Рароха за жолнежей помешало ему это сделать. И вот теперь побег поляка сорвал блистательный замысел ловушки!

Воины, от коих сбежал жолнеж, выпустили ему вслед по две отравленные стрелы, и Зигфрид тешился мыслью, что если хотя бы одна из них задела беглеца, он не преодолеет замковый ров.

Но по мере наступления ночи надежда Хоэнклингера таяла, как лед под весенним солнцем. Воевода не спешил возвращаться в крепость, а это значило, что наемники промахнулись и жолнеж дошел до Самборского Владыки.

Утром он направит гонцов за подкреплением в ближайшие остроги, а значит, не миновать штурма. Если шведские наемники, добирающиеся до сих мест морем, хотя бы на день опоздают, их собратьям, закрепившимся в Самборе, придется несладко.

Зигфрид вспомнил свою беседу с фон Грюненбергом перед его отъездом из лесного стана. Отто получил от Капитула особое задание, о коем не преминул рассказать другу.

После извещения союзников Тевтонского Братства о готовности младшего Радзивила выступить против Польши соратнику Зигфрида предстояло отправиться к южным границам Унии.

Главы Ордена пожелали, чтобы Польский Король не вернулся из похода на турок, и послали Грюненберга убить монарха…

Зигфрид разумел, сколь сложное и опасное дело надлежит исполнить его приятелю. Дорога на юг была опасна во всех смыслах, но даже если бы Отто благополучно ее осилил, приблизиться к Владыке Унии было непросто.

Посему Зигфрид предложил другу несколько способов устранения Яна Альбрехта, наиболее действенных и наименее рискованных. Чтобы ничего из сказанного не стерлось в сознании Отто, Хоэнклингер даже изложил тайнописью свой план на листе пергамента.

Но старый приятель положился на память и отверг свиток Зигфрида. С обиженным вздохом тот сунул грамоту в поясную сумку. Он не хотел терять мысли, родившиеся во время беседы с Отто.

— Хотелось бы, дружище, чтобы ты сумел воспользоваться моими задумками! — вслух подумал, ворочаясь на ложе, Хоэнклингер. — Ибо если тебе сие не удастся, Капитул отправит меня по твоим следам!

* * *

Когда Флориан добрался до Кракова, на дворе уже смеркалось и громада Вавельского замка, высившаяся перед его глазами, казалась черной на фоне закатного неба.

Так поздно обитатели крепости не принимали посланников с окраин Унии, и начальник стражи, встретивший юношу у ворот, предложил ему заночевать в помещении для караульных. Но Флориан, ссылаясь на важность дела, потребовал отвести его к канцлеру Сапеге.

Раздосадованный настойчивостью гонца, пожилой шляхтич все же рискнул потревожить покой королевского советника. Пан Лев собирался отойти ко сну, когда ему доложили, что встречи с ним добивается оруженосец Самборского Воеводы.

Несмотря на преклонный возраст, Сапега был легок на подъем и не раздумывая согласился принять гостя. Чутье подсказывало царедворцу, что без особой причины воспитанник старого Кшиштофа не стал бы его беспокоить в столь позднее время.

Надев домашний халат, Глава Канцелярии вышел к молодому человеку, ожидавшему его в приемных покоях. Бегло окинув взглядом посланца, Лев приметил в его глазах тревогу и без промедления велел юноше изложить суть его визита.

Сказать, что услышанное от шляхтича повергло старика в трепет, — значит, не сказать ничего. Сапега хорошо разумел, какими бедами может обернуться для Унии предательство Радзивилов в канун войны со Швецией и ее союзниками.

В начале повествования юноши министр еще тщился надеждой, что Флориан спутал герб на кольце лазутчика с чьим-то иным родовым знаком, но вид перстня, врученного ему гонцом, убил сие чаяние на корню.

Старик долго разглядывал его, пытаясь обнаружить признаки подделки, но, к своему огорчению, был вынужден признать подлинность фамильного украшения Магнатов.

— То, что ты мне поведал, чрезвычайно важно для Унии, — произнес он, обращаясь к Флориану, — я поставлю о том в известность Государыню и Наследника Престола. Готов ли ты пред ними повторить свой рассказ?

— Готов, Ваша Светлость! — покорно кивнул, сглотнув незримый комок, Флориан.

— Тогда поутру мы отправимся во дворец! — старик спрятал перстень в шкатулку и отдал ее начальнику своей личной стражи. — Нынче же ложись почивать. Ты — ценный свидетель тайных дел и посему до утра останешься в моих покоях.

Я велю выделить тебе комнату для ночлега!

— Рад служить Государю и Унии! — ответил с воодушевлением Флориан, проникшийся важностью предстоящего дела. — Если нужно, я готов всю ночь не смыкать глаз!

— Ну, это уже лишнее, — усмехнулся в усы царедворец, — ты не в дозоре, шляхтич, так что отсыпайся как следует. Утром нам всем понадобятся силы!

Глава 46

Последние дни старого Князя Радзивила беспокоили боли в сердце. К бремени прожитых лет добавилось волнение за судьбы сына и дочери, а также за собственную жизнь.

Сын и наследник пана Януша ввязался в дело, грозящее обернуться опалой для одного из знатнейших родов Унии, и это не могло не тревожить старого отца. Осмотрительный и дальновидный, Князь сделал все, чтобы удержать своего первенца от рокового шага, но Владислав был непреклонен.

Жаждущий добыть Корону Литвы, он рвался в бой, как молодой лев, и не думал об опасности. Зная, что весть о его намерении стать Литовским Государем вскоре долетит до Кракова, Князь спешил закончить дела в Столице и поскорее выехать за ее пределы. Но не успел…

Старый Магнат ощутил в груди могильный холод, когда явившийся к нему утром распорядитель Двора сообщил Янушу, что его желают видеть Наследник Престола и Королева.

Мажордома сопровождал отряд из шести шляхтичей, охраняющих внутренние покои замка. Едва ли стражники были направлены к Радзивилу в качестве почетного караула, и их присутствие невольно встревожило Князя.

Однако, не подав вида, он стал собираться на прием. Надев свой лучший кафтан, Януш обременил шею массивной золотой цепью с ярлыком королевского интенданта и велел секретарю захватить с собой отчет о поставках войску фуража и боеприпасов.

Но едва переступив порог тронного зала, Князь понял, что разговор пойдет отнюдь не об интендантских делах. Ждавшие его Наследник и Королева смотрели на Радзивила с нескрываемой холодностью, если не враждебностью.

Не меньше удивило Януша и присутствие в зале Канцлера Сапеги, за спиной коего неуверенно топтался какой-то юный шляхтич-провинциал. При виде его Радзивил испытал странное чувство, словно к его сердцу приставили острие ножа.

— Что побудило, Государыня, вас и Наследника Престола покликать меня в столь раннюю пору? — осведомился Радзивил у Владычицы и ее сына, церемонно поклонившись.

— Поверь, Князь, без особой причины мы не стали бы отвлекать тебя от державных забот, — с легким прищуром глаз произнесла Ядвига, — однако злой рок преподнес нам загадку, кою нам без твоей помощи не разрешить…

— Готов сделать все, что в моих силах, — вновь поклонился Госпоже Радзивил, стараясь не выдать голосом своего волнения, — если вам только будет угодно…

— Мне угодно, чтобы ты взглянул на одну вещицу, — не дала ему договорить Королева. — Узнаешь ли ты ее?

Приблизившись к вельможе, начальник замковой стражи поднес ему шкатулку, на дне коей блестело золотое кольцо. При виде его Януш обмер. Это был перстень его сына, тот самый, что Владислав отправил шведам в знак военного союза с ними.

Отрицать очевидное не было смысла. Разум Князя лихорадочно искал способ выкрутиться из создавшегося положения.

— Сей перстень напоминает мне мой собственный, — вымолвил он, придирчиво озирая печать на кольце, — но лишь на первый взгляд. В гербе присутствует знак, коего нет на моем собственном перстне…

— Сие не дивно! — холодно усмехнулась Владычица престола. — Ибо мост на трех опорах во главе герба принадлежит твоему сыну, наследнику фамилии Радзивилов!

— Простите, Госпожа, но я с годами стал дальнозорок! — грустно вздохнул, разведя руками, Магнат. — Мелких деталей на расстоянии вытянутой руки мне уже не различить…

Но если это перстень моего сына, то как он очутился здесь?

— Его привез в Краков шляхтич, коего ты, Князь, можешь видеть подле меня, — вступил в разговор доселе молчавший Сапега, — он отнял сей перстень у лазутчика, собиравшегося бежать из Унии. Как ты можешь это объяснить?

— И не значит ли сие, что княжич Владислав посылает тайные знаки недругам нашей державы? — добавил к сказанному старцем Казимир.

— Государыня и ты, Королевич! — прижал руку к сердцу Радзивил. — Стоит ли рубить сплеча и видеть лишь одно объяснение случившемуся?

Мой сын пребывает ныне в войске, сражающемся на юге против безбожных турок. Своей многолетней службой он доказал преданность Унии и правящей династии Ягеллонов.

Как могла вам придти мысль, что Владислав снесся с врагами нашей Державы? Нужно еще разобраться, что это за кольцо и как оно попало в ваши руки!

У союза Польши и Литвы много врагов, и все они пытаются вбить меж нами клин, сея среди поляков недоверие к литвинам! Перстень моего сына, отнятый на пограничье у татя, ничего не доказывает.

Его могли украсть у Владислава или же просто искусно подделать! Где хоть малейшее доказательство того, что перстень принадлежит ему? Вы допросили негодяя, владевшего кольцом?

— К сожалению, он принял яд и унес свою тайну в могилу! — сокрушенно вздохнул Сапега, — Но, судя по его предсмертным действиям, гонец не пытался ввести нас в заблуждение.

Желай он бросить тень на твоего сына, то постарался бы, чтобы кольцо попало в руки пограничной стражи, а не стал бы выбрасывать его в ручей.

То, что шляхтичу повезло найти его в воде, — Господнее Чудо, доказывающее, что в мире есть справедливость!

Известие о смерти гонца, везущего шведам кольцо его наследника, вызвало у старого Магната вздох облегчения. Мертвец не выдаст сокровенной тайны Владислава, а доказать, что перстень подлинный, Сапеге не удастся.

Но Князю сего было мало. Ему хотелось покарать дерзкого выскочку, осмелившегося бросить вызов могуществу Радзивилов.

— И кто может подтвердить, что шляхтич, доставивший перстень в Краков, вынул его из ручья, а не из собственной мошны? — с надменной усмешкой обратился он к Флориану.

— Мои люди, присутствующие при этом, — ответил, выступив вперед, Флориан.

— То есть, твои холопы! — брезгливо скривил лицо пан Януш. — Государыня и ты, Вельможный Принц! Ужели вы поверите низкорожденным мужикам и подвергнете сомнению слова Магната?

Не знаю, что случилсь на пограничье и кем был человек, схваченный стражей, но враги, стремящиеся оклеветать Владислава, недурно все продумали!

— Сказывай, негодяй! — вновь обернулся он к Флориану. — Кто тебе наказал доставить в Краков поддельный перстень моего наследника?!

Кровь бросилась в лицо оскорбленному шляхтичу. Он не привык спускать обиды, и даже имя могущественного вельможи Унии не могло его устрашить.

— Я сказал правду! — негромко, но твердо ответил он, глядя в полные ненависти глаза Радзивила. — И я готов доказать это с оружием в руках!

— На твое счастье, я старик и не смогу составить тебе соперничество в битве! — высокомерно вскинул голову Януш. — Но ты, шляхтич, недооценил моих вассалов!

— Рожич, готов ли ты защитить честь Радзивилов? — обратился он к своему секретарю.

— Только накажите вступить в бой! — с поклоном произнес сопровождающий Князя нобиль. — Я готов за вас умереть!

— Тогда докажи Государыне и Вельможному Принцу невиновность моего сына!

Без единого слова секретарь Магната снял с руки замшевую перчатку и бросил к ногам Флориана. Горько усмехнувшись, юноша поднял ее в знак того, что принимает вызов.

Такое развитие событий не на шутку встревожило Сапегу. Рожич был не только секретарем, но и телохранителем старого Князя, в совершенстве владевшим всеми видами оружия.

Он происходил из племени сармат — кочевого народа, населявшего некогда приднепровские степи, а затем смешавшегося с поляками. В память о былых временах их потомки не остригали волосы в кружок, а носили зачесанными назад, сбривая лишь пряди на висках.

Смуглые и темноволосые, они всегда выделялись среди польской знати злопамятным, вспыльчивым нравом. Но именно сарматы подарили Польше тяжелую конницу, не знавшую поражения в битвах.

Богуслав Рожич, служивший вассалом Радзивилу, удачливо сочетал воинские умения с бойким пером. Его искусству составлять послания и отчеты могли позавидовать лучшие письмоводители из Королевской канцелярии.

Еще он прославился как сочинитель стихов и песен, а также как дамский угодник. Долговязый, с узким лицом, крупным носом и глубоко посаженными глазами, Рожич отнюдь не выглядел красавцем, но это не мешало ему сводить с ума знатных девиц и их матерей.

При дворе ходили слухи о баснословной любовной выносливости воина и письмоводителя. Шептались, что женщины, коим посчастливилось провести с ним ночь, поглядывали на иных мужей с презрением.

Но у шляхтича, обладавшего столь ценным набором качеств, одна добродетель напрочь отсутствовала. Этой добродетелью была жалость.

Не знающий сострадания, он искалечил немало нобилей в играх, действуя так, чтобы несчастья, постигавшие его соперников, казались всем игрой злого рока.

Еще Рожич презирал людей, коим не по вкусу были его стихи, и всегда находил возможность отомстить им за неуважительные высказывания о его виршах.

Последний шляхтич, смеявшийся над рифмами Богуслава, горько об этом пожалел. Вызвав насмешника год назад на турнирный поединок, письмоводитель Радзивила умудрился так повредить ему шею, что бедняга до конца дней остался прикованным к ложу.

Поскольку правил турнира он не нарушил, судьи не смогли предъявить ему обвинений. Но с того дня Ян Альбрехт попросил Радзивила не допускать своего любимца к играм и состязаниям…

Однако ныне Король был далеко, да и речь шла не о турнире.

Радзивил знал, сколь грозного воина он выставляет против осмелившегося ему прекословить молокососа.

Знал это и старый Канцлер Сапега, посему принятие вызова Флорианом его отнюдь не обрадовало.

— Государыня и ты, Вельможный принц! — обратился он к Ядвиге и Королевичу. — Мы разбираем дело державной важности и не можем полагаться на исход ордалии!

— Что я слышу! — едко усмехнулся Радзивил. — Мудрейший Канцлер, добрый католик не верит в Божий Суд!

— Ты был против ордалии и в тот раз, когда стоял вопрос о причастности тевтонцев к гибели Корибута! — воскликнул Королевич. — Но поединок состоялся, и истина восторжествовала!

— Вы бросаете в яму волка и агнца и ждете, что восторжествует справедливость? — горько вздохнул Сапега.

— Я — не агнец! — нежданно для всех подал голос Флориан. — Поверьте, пан Канцлер, я способен постоять за правду!

— Я тоже мыслю, что ты, пан Лев, преуменьшаешь возможности сего юноши! — улыбнулась уголками губ Ядвига. — Едва ли Рожич будет для него опаснее в поединке, чем пойманный им на границе лазутчик…

— Решено, пусть рыцари готовятся к схватке! — подвел итог сказанному Казимир. — Отведите их в часовню. Отец Себастьян исповедует бойцов и приведет к присяге! Поединок состоится без промедления!

— Все же есть лучший способ узнать правду, — мягко упрекнул Королевича Сапега, когда сопровождаемый стражей Януш удалился в свои покои, — нужно послать за младшим Радзивилом. Пусть явится ко двору!

Если перстень при нем, значит, недруги пустили нас по ложному следу…

— Ну, а если нет, тогда княжич скажет, что перстень у него похитили, — закончил за старика Казимир. — Нет, таким способом нам не доказать причастность Владислава к заговору!

— Главное, чтобы он явился в Вавель, — прищурился старик, — здесь под нашим присмотром он не сможет строить козни династии Ягеллонов…

— А если он не явится на наш зов? — усмехнулась Ядвига.

— Тогда мы точно узнаем, что он участвует в заговоре против Унии! — развел руками Сапега. — Такой способ выяснения правды куда вернее, чем ордалия!

— А кто сказал, что мы не исполним задуманного тобой, пан Лев? — улыбка Ядвиги стала еще шире. — Пусть старший Радзивил тешит себя мыслью о победе своего вассала. Любопытно будет увидеть его лицо, когда откроется истина!

— Но зачем рисковать жизнью храброго юноши? — тяжко вздохнул Сапега. — Вы ведь знаете, сколь грозный противник Рожич!

— Ты и впрямь недооцениваешь Флориана! — мечтательно улыбнулась Королева. — Поверь, сей юноша не так прост, как кажется. Он себя еще покажет! Нас ждет незабываемое зрелище!

* * *

Ночь, проведенная под открытым небом, не лучшим образом сказалась на Самборском Владыке. Кшиштоф был хмур и зол и отнюдь не горел желанием выслушивать соленые шутки Газды.

К неприятности захвата замка татями добавилась еще одна. Утром Воевода решил справиться о здоровье храбреца, ценой ранений оповестившего его о готовящейся в Самборе западне.

Однако ему не пришлось перемолвиться со своим верным подчиненным.

Бежавший из крепости стражник умер на рассвете, не приходя в сознание. Сие казалось вдвойне дивным, поскольку жизненно важные части его тела не были поражены стрелами.

— Как такое могло статься? — не скрывая своей боли, обратился Кшиштоф к Бутурлину. — Ты ведь перевязывал его, боярин. Сам знаешь, с такими ранами не умирают, тем паче, что тебе удалось вовремя остановить кровь!

— Если только стрелы, пронзившие его плоть, не были смазаны ядом! — вздохнул Дмитрий. — Дай-ка мне на них взглянуть!

Один из дозорных, коему московит отдал извлеченные из тела Харлампа стрелы, осторожно протянул их боярину.

— Так и есть, — поморщился Бутурлин, осмотрев наконечники стрел, — погляди на сей маслянистый налет, Воевода! Когда-то стрела, покрытая такой мазью, едва не унесла и мою жизнь…

— Харламп был преданнейшим из моих людей! — едва сдерживая ярость, прорычал Воевода. — Клянусь, убившие его негодяи дорого заплатят за это!

— Похороните его как воина! — бросил он своим подчиненным. — Что ж, Харламп, ты спас наши жизни, и мы свершим все, чтобы твоя смерть не была напрасна!

Но идти на приступ замка рыцарь не спешил. Самбор был мощной крепостью, за стенами коей пряталось войско с отравленными стрелами.

Самое пустячное ранение такой стрелой могло унести жизнь жолнежа, коих у Кшиштофа было не больше полусотни, включая Бутурлина с Газдой. Нужно было дождаться подкрепления из Кременца, куда он с рассветом отправил вестового.

Второй гонец был им послан в Краков с донесением о захвате замка Наследнику Престола. Лишь Королевич мог выделить Воеводе стенобитные орудия и пушки, необходимые для штурма острога. Как ни горько было Кшиштофу просить об этом Принца, другого выхода у него не было.

— Ну, и долго мы будем ждать? — осведомился у Самборского Владыки Газда. — Так можно простоять под Острогом до Второго Пришествия!

— Можешь предложить что-то лучшее? — криво усмехнулся Кшиштоф. — Валяй, парень! Послушаем!!!

— Помнишь тайный ход, по которому я вынес из замка скарбы Волкича? — лукаво прищурился казак. — Нынче самое время о нем вспомнить!

— Хочешь пробраться в Самбор потайным ходом? — потер лоб Воевода. — Что ж, мысль недурна, но лишь на первый взгляд!

Проход, как ты помнишь, перегораживают три железные двери, отворить кои можно лишь изнутри. Сам проход настолько узок, что по нему с трудом проходит человек, ведущий в поводу лошадь.

Если внешнюю дверь можно выбить тараном, то вовнутрь прохода его не затащить. Можно попытаться взорвать двери, но для сего нам не хватит пороха.

К тому же, если мы станем возиться в проходе, поднимется такой шум, что к нам сбегутся все засевшие в Самборе тати.

— Тебя послушать, так у нас нет иного выхода, как идти на приступ… — покачал головой Бутурлин.

— И впрямь нет! — резко оборвал его Воевода. — Мыслишь, мне по сердцу штурмовать собственную крепость? Да я в страшном сне не мог представить, что когда-нибудь стану осаждать Самбор!

— Меня нынче иное заботит, — задумчиво произнес Бутурлин. — Что собирается делать дальше Рарох? Едва ли он захватил замок для того, чтобы в одиночку сражаться с династией Ягеллы.

Помнишь, Воевода, вчера я рек о том, что у Рароха должны быть союзники? Так вот, судя по всему, он ждет их подхода…

— Кто же эти союзники и когда объявятся? — поднял на московита хмурый взор Кшиштоф. — Ты уже второй раз упоминаешь их, но, как видишь, на помощь Рароху чужеземцы не спешат!

— Как знать, может, и спешат… — пожал плечами Бутурлин. — Если Рароху помогает тот, о ком я думаю, его не оставят без подмоги!

Глава 47

Сквозь просветы в зарослях Орешников и Медведь наблюдали за приближением татей. Чутье не подвело лесного патриарха. Разбойники, преследовавшие Ванду и московита, действительно шли по их следам и к утру достигли урочища, в глубине коего обитали охотники.

Естественно, Медведь не горел желанием принимать дома незваных гостей и посему решил встретить их на подступах к жилью. В совершенстве владея всеми охотничьими приемами, глава звероловов припас татям немало смертоносных подарков.

Первый же чужак, идущий по тропе, рухнул в разверзнувшуюся под ногами волчью яму. Судя по долетевшему оттуда воплю, он приземлился на острые колья, врытые в дно западни.

Его приятель хотел отступить, но в грудь ему впились стрелы, выпущенные Саввой и Онуфрием. Третий разбойник пытался ответить им из арбалета, но Орешников опередил его броском копья, намертво пригвоздив татя к дереву.

При свете дня душегубы видели, что им противостоят люди, одетые в звериные шкуры, но это отнюдь не прибавляло убийцам смелости. Самые умные из них поняли, в какую смертельную игру ввязались, и теперь спешили унести ноги с поля битвы.

Но спастись от охотников было не просто. Усаженное острыми щипами бревно на веревках пролетело над тропой, унеся жизни еще двоих лиходеев. Идущий следом верзила, не выдержав напряжения, обратился в бегство, но пущенный Медведем топор вошел ему в затылок, развалив надвое череп.

Последний из татей, прыщавый белобрысый отрок, хотел укрыться в чаще, но угодил ногой в ловчую петлю и внезапно повис вниз головой на веревке, отчаянно дергаясь из стороны в сторону.

Как ни суров был Медведь, сострадание не было ему чуждо. Подойдя к орущему от ужаса юнцу, он вынул из его ножен тесак и обрубил веревку, на которой болтался незадачливый разбойник.

— Считай, на сей раз тебе повезло! — проревел он сквозь свое косматое наголовье. — Я перерезал бечеву. Но коли не внемлешь словам и явишься сюда еще раз — отрежу ногу!

Похоже, мальчишка усвоил урок. Несмотря на ушибы, полученные при падении, он вскочил на ноги и резво пустился наутек.

— Авось, не заплутает! — подмигнул Орешникову сквозь прорезь в наголовье Медведь. — Надо же, совсем сопляк, а в душегубы лезет! Может, хоть теперь ума наберется?..

Обойдя убитых, Савва и Онуфрий вынули из трупов свои стрелы, а также собрали оружие побежденных татей.

— И впрямь, знатно прошла охота! — уважительно кивнул, глядя на их трофеи, Орешников. — Куда, любезные, добычу денете?

— Да уж куда-нибудь пристроим! — лукаво улыбнулся, сняв наголовье, Медведь. — То, что для охоты годится, себе оставим, а остальное в деревнях продадим. Времена грядут суровые, а жизнь нужно защищать. Так что оружие нынче в цене!

— И часто вам приходится так выходить… на охоту? — полюбопытствовал московит.

— Не то чтобы часто, — скривился зверолов, — но приходится! Сам видишь, боярин, что за люд по лесам бродит. Не ты их, так они тебя прикончат. Сам я в чужие войны не лезу, но когда тать подбирается к твоему дому, поневоле возьмешься за топор!

— Так ведь, сынки?

— Так, батюшка! — подтвердили его слова увешанные трофеями Савва и Онуфрий. — Возьмешься поневоле!

* * *

Ложась спать, Ванда дала себе зарок проснуться затемно, но когда она открыла глаза, на дворе уже вовсю сияло солнце. В приютившей их с московитом избушке, кроме самой Ванды не было ни души.

Она вспомнила, что перед сном Медведь и его дети собирались идти на битву с татями и приглашали боярина с собой.

«Но почему они не разбудили меня? — закусив губу, с обидой подумала девушка. — Ладно, звероловы сочли, что я буду им обузой! Но ведь Орешников знает, какова я в бою, что же он меня не покликал?»

Ей хотелось рыдать от досады, но она сдержала слезы, памятуя о том, что королевскому гонцу не подобает выказывать слабость.

Ванда вышла на двор и, умывшись студеной колодезной водой, прогнала остатки сна. Но избавиться от тревоги девушке не удалось. Орешников наверняка сейчас рисковал жизнью, а Ванда ничем не могла ему помочь.

Она сама не разумела, почему так переживает за московита. Может, оттого, что была ему благодарна? Ну да, конечно!

С первых мгновений встречи боярин не давал ей упасть духом, сражался с ее обидчиками, лечил раненую ногу…

И хорошо лечил! Кашица из пережёванного подорожника к утру погасила жар в порезе, и теперь девушка ступала почти безболезненно.

Солнце уже высоко поднялось, но еще не жгло, и в чаще радостно пели птицы. Ванде вспомнились волнения минувшего дня, последовавшей за ним ночи.

Ныне они казались девушке нереальными, словно сон или наваждение. Многое из того, что случилось с ней за эти сутки, Ванда желала забыть, но одно из событий ей все же хотелось сохранить в памяти. Этим событием была встреча с московитом…

Она вспомнила, как впервые встретилась с ним глазами, когда тщетно пыталась вытащить из ноги занозу. Затем их разговор на привале. Еще тогда Ванда отметила внимание, с коим слушал ее невольную исповедь Орешников.

Словно очередная бусина, нанизанная на нить памяти, перед внутренним взором девушки промелькнули сумрак избы, коптящая лучина в свитце и переливы струн, звучащих под руками боярина…

Ванда невольно улыбнулась, вспомнив, как они с московитом устраивались на ночлег. Места в обиталище Медведя было немного, и охотник велел им почивать на одних полатях. Ванде сие казалось немыслимым, и она взбунтовалась против сна рядом с мужчиной.

— Обещаю не храпеть! — уверил ее Орешников. — А если всхрапну разок-другой, пусть меня поразит гром небесный и пригвоздит к сему месту молния!

— Ладно! — неохотно согласилась разделить нары с московитом Ванда. — Только положи между нами клинок!

— Клинок? Это еще зачем? — искренне изумился боярин.

— Чтобы у тебя был меньше соблазн… — зарделась от стыда Ванда. — Знаешь, в детстве я слыхивала одну балладу. Там рыцарь и дева, странствовавшие вместе, были вынуждены ночевать в одном шатре. Поскольку рыцарь дал обет не прикасаться к своей спутнице, то, борясь с искушением, клал меж ними свой меч!

— Если витязь не одолеет искушение, лежащий меч его не остановит! — рассмеялся Орешников. — Посему, чтобы тебе слаще спалось, я воткну саблю в ложе меж нами!

— Ишь, чего удумали! — загремел на постояльцев Медведь. — Полати мне хотите испортить? Ану, живо спать, озорники!..

Ванда поймала себя на том, что невольно улыбнулась, вспомнив об этом.

— Почему он не разбудил меня? — с тоской и болью вопрошала себя девушка. — Жди его теперь, гадай, что с ним сталось! Ну, ничего, пусть только вернется. Мигом узнает мой гнев!

От волнения ее сердце рвалось из груди, и едва Орешников в сопровождении Медведя с сыновьями ступил на подворье, Ванда бросилась к нему, дабы излить свою ярость.

— Как ты мог не взять меня с собой! — обиженно кричала она, колотя боярина по груди своими маленькими кулачками. — Пришибу тебя, ей-богу, пришибу!

Но губы девушки улыбались, и по щекам ее текли слезы счастья.

— Что ты, панна, разве можно так бить? — ласково отвечал боярин. — Еще руки себе повредишь! Я просто хотел, чтобы ты отоспалась. Да и к чему тебе глядеть на побоище? Не женское это дело!

— Пришибу!.. — всхлипывая от радости, шептала Ванда. — Никогда, никогда больше так не делай!

— Чудная какая! — промолвил, подойдя к Медведю, его первенец Савва. — Дерется, а сама плачет!

— Тебе сие не понять! — со вздохом ответил отец. — Молод ты еще! Любовь у них с боярином, я уразумел это, едва взглянув на них!

— Разве когда любят, бьют? — с сомнением поглядел на отца Савва.

— Когда мужик бабу бьет, любви и впрямь нет! — усмехнулся старатель. — Ну, а когда баба мужика колотит, то может и быть!

— Что ж это, коли я женюсь по любви, жена тоже будет меня поколачивать? — изумился молодой охотник.

— Еще как будет! — рассмеялся Медведь. — На то она и любовь!

Глава 48

Хриплый звук трубы возвестил о начале судебного поединка. Закрывшись щитом и опустив забрало, Флориан погнал коня навстречу врагу.

Рожич тоже пришпорил своего жеребца, грозно фыркавшего из-под усеянного шипами налобника. На сей раз он был не на турнире, и ничего не сдерживало воинский пыл наследника сармат.

Мальчишка, оскорбивший честь Радзивилов, заслуживал смерти, и Рожич спешил исполнить приговор, вынесенный наглецу его сюзереном. Взяв наперевес копье, он мчался железным вихрем к Флориану.

Любивший нагонять на неприятеля страх еще до вступления в бой, письмоводитель Магната был одет в доспехи, ужасающие одним видом.

Черненые латы Рожича на плечах и локтях щетинились острыми шипами, а забрало шлема, откованное в виде пасти химеры, скалило острые зубы. Но не одна лишь жуткая личина вселяла трепет в его врагов.

Среди шляхты Рожич слыл грозным соперником в конной сшибке. Мало кто из рыцарей Унии мог устоять перед его копьем.

Флориану это удалось. Получив удар в середину щита, молодой шляхтич едва не опрокинулся на спину, но все же сумел удержаться в седле.

Копье Рожича раскололось надвое от удара так же, как и копье, коим ударил недруга в щит Флориан. Разминувшись, противники помчались к дальним концам ристалища, дабы сменить оружие и вновь взять разгон.

Но на сей раз письмоводитель Радзивила не стал испытывать судьбу. Сознавая, что попадание в голову сразит врага насмерть, он избрал мишенью шлем Флориана.

Чтобы противник не разгадал его замысла, Рожич вначале метил молодому шляхтичу копьем в грудь. Но за миг до столкновения он резко поднял древко, и удар пришелся Флориану в наличник шлема.

На миг перед глазами юноши полыхнула ослепительная вспышка, и он вылетел из седла, влекомый чудовищной силой таранного столкновения. Забрало выдержало натиск стали, но завязки лопнули, и шлем слетел с головы молодого поляка.

Оглушенный ударом, Флориан с трудом встал на ноги, чтобы продолжить бой. Голова юноши шла кругом, перед глазами плыли цветные круги.

Щит и копье он обронил при падении, привешенную к луке седла булаву утратил вместе с конем. Оставалась лишь надежда на висящий у бедра меч.

Развернувшись, Рожич вновь пришпорил коня и полетел ему навстречу.

На сей раз копье сармата было нацелено в живот противнику. Видя, что столкновения не избежать, Флориан нанес врагу встречный удар мечом.

Юноше повезло. Стальной клинок с хрустом рассек древко неприятельского копья, и Рожич промчался мимо, не причинив ему вреда. Флориан успел оглянуться на помост, с коего за схваткой наблюдали Королева, Наследник, Сапега и Радзивил.

С лица последнего не сходила злорадная улыбка. Хорошо знавший своего вассала, Князь не сомневался в исходе поединка.

Флориан стиснул зубы. Он не мог позволить себе проиграть бой, и дело было не только в его чести. Отступить перед Рожичем значило позволить изменникам и дальше вредить Польской Державе.

Занеся меч для удара, он ждал приближения врага.

У Рожича оставалось в запасе еще одно копье, но он им не воспользовался. Вместо этого сармат снял с седла увесистый трехглавый кистень. Вертя им со свистом над головой, он стремительно приближался к Флориану.

Юноша хотел уклониться от атаки, но удача ему изменила. Три усаженных шипами ядра ударили молодого поляка в грудь, повергая его наземь.

Падая, он выронил меч и теперь беспомощно наблюдал за своим врагом, разворачивающим коня для новой сшибки. Отброшенный ударом клинок лежал от него в трех шагах.

В иное время Флориан мигом бы подобрал меч, но избитое тело плохо ему повиновалось, а сознание готово было покинуть юношу в любой миг.

Видя, что дух противника сломлен, Рожич поспешил нанести ему решающий удар. Он знал, что его никто не осудит, если мальчишка умрет, поднимая с земли меч.

Правила ордалии были жестче турнирного кодекса и разрешали сражающимся приемы, немыслимые в мирных состязаниях знати. Вновь сменив кистень на копье, сармат ринулся в бой.

Сознание окончательно вернулось к Флориану в тот миг, когда неприятель был совсем рядом. Узрев нацеленный ему в грудь рожон вражеской пики, он понял, что не успеет дотянуться, до клинка.

Нежданно перед глазами юноши блеснул предмет, торчащий в полушаге от него из земли. Это был наконечник одного из копий, сломанных в предыдущих сшибках.

Оружие не ахти какое, но выбора у Флориана не было. Подобрав рожон, юный шляхтич метнул его в несущегося навстречу врага.

Он и сам не понял, что произошло. Бросок был столь резок, что Рожич не успел закрыться щитом, и пущенный Флорианом наконечник вошел ему в кадык, прорвав кольчужное ожерелье.

Клокоча пробитым горлом, сармат выронил копье. Сквозь прорези в жуткой личине хлынула кровь. Какое-то мгновение он пытался удержаться в седле, но, не проскакав и трех шагов, рухнул навзничь.

Следившие за поединком стражники бросились к рыцарю, но спасать его было поздно. Обернувшись к помосту, Флориан встретился глазами с Радзивилом. Лицо Магната было пепельно-серым, в глазах его застыл немой ужас.

Что было дальше, Флориан уже не помнил. Его окутала тьма.

* * *

— Мне искренне жаль твоего секретаря, пан Януш, — со вздохом обратился к Радзивилу Сапега, — Уния потеряла великого бойца!

— Он с равным искусством владел оружием и пером… — глухо отозвался потрясенный Магнат. — Во всех начинаниях Рожич был моей правой рукой. Его потеря для меня невосполнима!..

— Мы скорбим вместе с тобой, Князь, — холодно проронила Ядвига, — однако давай вернемся к истокам нашего спора…

Ты пожелал Ордалию, и я не смогла тебе отказать в ней. Но твой боец проиграл бой. Не свидетельствует ли это о твоей неправоте?

— Государыня, я потрясен не меньше вас! — воскликнул, воздевая руки к небу, Радзивил. — Заклинаю вас именем Господа нашего и Пресвятой Девы, не полагайтесь в суждениях на исход сего поединка!

— Отчего же? — подняла тонкую бровь Владычица. — Еще недавно ты ратовал за Ордалию и шутил над Сапегой, коий сомневался в справедливом исходе схватки! Что же изменилось? Ты больше не веришь в Божий Суд?

— Как я могу не верить в справедливость Создателя? — с благоговением промолвил Магнат. — Но и враг людского рода силен! Чем, как не его кознями, можно объяснить победу неопытного выскочки над столь искусным бойцом, как Богуслав?

— Ты вспомнил мои слова, сказанные в Самборе минувшей зимой, пан Януш? — в голосе Сапеги звучал горький упрек. — Что ж, ты прав!

Я живу на земле шестой десяток лет и знаю, что в поединках чести далеко не всегда побеждает правый. Сперва, веря в победу своего вассала, ты настаивал на ордалии. Теперь же хочешь оправдать свое поражение кознями дьявола!..

— Мне не в чем оправдываться! — оборвал Канцлера Радзивил. — Мой род чист перед Унией и династией Ягеллонов!

— Тогда тебе нет повода тревожиться! — усмехнулся, вставая с кресла, Королевич. — И поскольку исход ордалии тебя не устраивает, я намерен поступить так, как предлагал с самого начала, пан Лев.

Мы отправим к твоему сыну гонца с наказом покинуть войско и вернуться в Краков. Если княжич Владислав исполнит сие повеление и добровольно явится ко Двору, ему не грозит опала.

Он пробудет в Вавеле до тех пор, пока мы не узнаем достоверно, как к схваченному на границе татю попал его перстень. Я мыслю, это справедливо!

— Если княжич окажется невиновен в заговоре против Унии, мы охотно возвратим ему свободу и Воеводскую булаву, — с улыбкой добавила Ядвига, — а поражение пана Богуша в ордалии отнесем на счет могущества дьявола!

Будь Князь уверен, что его сын не замешан в тайном союзе с врагами Польши, он бы облегченно вздохнул, услышав эти слова. Но посвященный в дела своего первенца, Януш знал, что Владислав отнюдь не намерен откликаться на зов Королевича.

Судьба подарила Магнату короткую передышку, и он попытался воспользоваться ею для бегства из Столицы.

— Государыня, я благодарен вам за вашу мудрость, а тебе, Королевич, за рассудительность! — поклонился он Владычице и ее сыну. — Меня ни на миг не покидало сомнение в том, что вы поступите справедливо…

Однако подозрение Владислава в измене и печальные события, свидетелями коих нам нынче пришлось быть, камнем легли мне на сердце. После всего, что сталось, я не смогу исполнять обязанности Королевского Интенданта…

Примите же, Государыня, мою отставку и позвольте старику удалиться в имение, где бы я мог закончить свои дни! — не скрывая своей горечи, произнес Магнат. — Так будет лучше для всех!

— Что это ты надумал, пан Януш? — укоризненно покачала головой Королева. — Я вовсе не собираюсь лишать тебя должности, с коей ты отменно справляешься вот уже четверть века!

Если тебя утомила служба, отложи на пару недель все дела и предайся отдыху! Но зачем покидать Вавель? Ты и здесь можешь развеять грусть, прогуливаясь в королевском парке или охотясь на вепрей в окрестных лесах!

Рожич был не единственным твоим помощником. Тебе еще служит немало людей, коим ты сможешь доверить бремя, державных забот.

Отдыхай же, Князь, и гони прочь скорбные мысли. Тем паче, что тебя ждет радость. Вскоре ты сможешь обнять сына!

Радзивил мучительно застонал. Его попытка вырваться из Кракова с треском провалилась. Князь оказался в западне.

— Как я разумею, теперь меня будет повсюду сопровождать королевская стража! — горько усмехнулся он, оглядываясь на латников за спиной. — Вы все-таки не доверяете мне, моя госпожа!

— Скажи, а как бы ты поступил с человеком, сын коего подозревается в сговоре с врагами Унии? — вновь вступил в разговор Принц. — Пока Владислав не докажет свою невиновность, тебе придется жить в Вавеле под присмотром. Не обессудь!

Князь Януш ощутил, как в сердце его просыпается, разливаясь по телу, жгучая боль. Он представил грядущий позор, связанный с лишением его чинов и привилегий, злорадствои придворных, стражу у входа в его покои, где отныне он будети узником Ягеллонов…

В душе старого Князя вспыхнула ярость, кою он уже не мог сдерживать. Глумление мальчишки, посмевшего лишить его свободы, стало последней каплей, переполнившей чашу терпения Магната.

— Четверть века я служил мечом и советом Королевскому Дому! — вскричал он, обратив пылающий взор на своих пленителей. — Ужели сия служба не доказала вам мою преданность Унии и роду Ягеллы?!

Чем же отплатили мне за мое добро Ягеллоны? Вы, Государыня, чей род во все времена одалживал деньги у моего рода, и ты, юный Принц, собиравшийся жениться на моей дочери, дабы завладеть сокровищами Радзивилов?!

Что ж, вы добились своего! Теперь, когда надо мной и моим сыном тяготит обвинение в измене, вам будет просто наложить руку на наши богатства!

Но Господь видит все! Ягеллонов ждет расплата за их беззаконие!..

Лицо Князя налилось кровью, он захрипел, хватаясь рукой за грудь. Ноги его подкосились, и он осел на пол, судорожно хватая ртом воздух.

— Лекаря сюда! — крикнул страже Сапега, первым осознавший, что происходит. — Немедленно!!!

Стражники бросились исполнять наказ, но было поздно. Когда придворный врач прибежал на зов Канцлера, глаза Радзивила уже мутнели, бессмысленно глядя в потолок тронного зала.

— И что теперь будет? — облизав пересохшие губы, вымолвил Казимир.

— Ничего доброго! — скорбно покачал головой Сапега. — Теперь у княжича Владислава появится законный повод ненавидеть Ягеллонов…

— А что нам посоветуешь ты? — произнесла Ядвига, потрясенная внезапной смертью Радзивила.

— Ждать, что предпримет наследник Князя! — горько вздохнул старик. — Сожалею, моя Королева, но Господь не оставил нам иного выбора!..

Глава 49

Надира никак не могла придти в себя от потрясения. Столько времени преследовать ненавистного московита, следить за ним из засады! И все для того, чтобы так глупо и бездарно провалить священное дело мести!..

В том, что Бутурлину помогает шайтан, она убедилась, глядя на нечеловеческую ловкость, с коей боярин уворачивался от ее стрел.

Впрочем, не он один. Еще неверному помог чубатый варвар, один из сыновей проклятого в Османской Порте племени, известного дерзкими набегами на турецкое побережье.

Если бы не брошенный им в Надиру ятаган, она наверняка сумела бы прикончить убийцу своего отца, а следом и его прислужника…

Воздав хвалу Всевышнему за то, что сохранил ей жизнь, дочь Валибея задумалась над тем, как ей действовать дальше. Раненая ятаганом щека обильно кровоточила, и Надире понадобилось немало времени, чтобы унять кровь.

Но еще больше раны воительницу удручало крушение ее мстительных замыслов. До сегодняшнего дня Бутурлин не подозревал, что по его следам идет смерть. Теперь он знал о Надире, а значит, впредь будет вести себя осмотрительно.

Однако никакая сила не могла заставить ее отказаться от мести подлому убийце. Надира знала, что избавит мир от Бутурлина даже ценой собственной жизни…

Остаток дня она тайно следовала за московитом, направлявшимся с отрядом Воеводы в Самборский замок. Будь у нее малейшая возможность приблизиться к боярину на выстрел из лука, его судьба была бы предрешена.

К великому сожалению Надиры, воины Самборского Наместника всю дорогу зорко следили за придорожными зарослями, не давая ей прицелиться в Бутурлина.

Дочери Валибея оставалось надеяться, что в какой-то миг жолнежи ослабят бдительность и дадут ей возможность подойти к врагу на расстояние, с коего его можно будет достать стрелой…

Она была немало удивлена тем, что отряд Воеводы не вошел в Самбор, а остановился на ночлег в версте от него. Надира силилась понять причины, побудившие Владыку Самбора заночевать вне крепости, и не находила сему объяснения.

Но то, что неверные решили скоротать ночь под открытым небом, было ей на руку. Умевшая тихо ходить по степи, дочь Валибея могла незаметено пройти сквозь польский стан и нанести гибельный удар московиту.

Привязав коня к дереву в глубине леса, Надира осторожно двинулась навстречу судьбе. К счастью, жолнежи разбили лагерь неподалеку от лесной опушки. Сквозь переплетение ветвей мстительница видела их палатки, багровеющие в отсветах костров.

Сделав очередной шаг, она вдруг провалилась в пустоту, внезапно открывшуюся под ногами. Пролетев десяток локтей до земли, дочь Валибея приземлилась на мягкое, глинистое дно ямы. Следом на голову ей посыпались сломанные ветки.

Похоже, она угодила в западню, вырытую для крупного зверя и скрытую от глаз настилом из срезанных ветвей.

При свете дня Надира ни за что бы не попалась в столь незатейливую ловушку, но в ночном мраке она не сумела распознать подвох. От смерти ее спасло отсутствие в яме острых кольев, каковыми часто пользовались охотники на крупную дичь.

Воительница подняла глаза вверх, пытаясь определить глубину своего узилища. В обступающей тьме едва ли это было возможно. Но одно Надира поняла сразу: без посторонней помощи ей отсюда не выбраться.

Стены ловчей ямы были совершенно отвесными и слишком удаленными друг от друга, чтобы можно было подняться наверх, упираясь в них ногами.

Попытки вылезти из западни при помощи ножей тоже ничего не дали. Сухая земля крошилась под ударами клинков, засыпая дочери Валибея глаза, ножи беспомощно соскальзывали с глинистых стенок ямы.

Проклиная себя за ротозейство, Надира принялась откалывать от них куски. Она знала, что может быть заживо погребена землей, но иного выхода у девушки не было. Лишь прорыв боковой ход, она смогла бы выбраться из своей темницы.

За этим занятием ее застал рассвет. Изнуренная тяжким трудом, Надира привалилась к стене узилища, чтобы немного передохнуть, и увидела высоко над головой бледное утреннее небо. Замысел разделаться с убийцей отца пришлось отложить до лучших времен…

Она внутренне напряглась, когда наверху послышался шорох и над ямой склонилась вихрастая голова мальчишки-подростка. На вид ему было не больше четырнадцати лет. Но глаза его, лучащиеся радостью охотника, поймавшего дичь, были глазами ушлого старичка.

— Опа, добыча! — радостно воскликнул он, созерцая съежившуюся в яме Надиру. — Кто будешь, лесная тварь?

При иных обстоятельствах дочь Валибея разбила бы наглецу за такие слова рожу, но положение, в коем она очутилась, вынуждало ее сдерживать гнев.

— Помоги мне выбраться отсюда, и я тебе заплачу! — обратилась она к подростку.

— Чем же я тебе помогу? — вопросил он, явно набивая цену своей услуге. — У меня нет ни лестницы, ни веревки. Придется идти за ними в ближайшую деревню, а это неблизкий путь…

— У меня есть веревка! — резко оборвала его Надира. — Чуть поодаль в чаще ты найдешь моего коня. Там, в седельной сумке, должна быть крепкая бечева.

— Уже нашел, — криво ухмыльнулся юнец, — только какой прок мне вытаскивать тебя из ямы? Твой конь и все имущество при нем по-любому теперь мои…

Надира стиснула зубы. Прежде ей ни разу не доводилось встречаться с подобной наглостью, и поведение подростка ставило воительницу в тупик.

— Если поможешь мне выбраться из ямы, я дам тебе гораздо больше, чем стоит конь и все мое имущество, — произнесла она, с трудом сдерживая гнев.

— Ану покажи, чем ты владеешь! — не поверил ей на слово юный вымогатель. — Может, врешь, и ничего ценного у тебя нет?

Сопя от возмущения, Надира отвязала от пояса кошель, полный серебряных монет, и, развязав шнурок, показала подростку его содержимое.

— Ладно, убедила! — причмокнул языком зарвавшийся юнец. — Желаешь, чтобы я тебе помог, брось мне сию мошну!

— Так не пойдет! — Надира уже поняла, с кем имеет дело, и не желала быть обманутой малолетним негодяем. — Получишь деньги, когда я выберусь из ямы!

— Не хочешь — как хочешь! — возмущенно фыркнув, подросток отошел от края ямы. — Тогда я пойду!

От ярости девушке хотелось кричать, но она не стала выказывать чувства перед проходимцем. Надира вновь осталась одна.

Но внутреннее чутье подсказывало ей, что мальчишка никуда не ушел и ждет, когда она, отчаявшись, согласится принять его условие. Однако дочь Валибея не спешила идти на поводу у вымогателя.

Здравый смысл подсказывал ей, что, получив желанный кошель, наглый отрок не станет вытаскивать ее из ямы, а скроется вместе с деньгами и конем.

Посему она решила дождаться, когда у подростка закончится терпение. И Надира была вознаграждена за свою стойкость.

В поединке упорства и хитрости упорство одержало победу.

Не прошло и получаса, как над краем ямы вновь выросла наглая рожа молодого татя.

— Ну, что ты решила? — вымолвил он уже без прежней уверенности в голосе. — А то я и впрямь уйду…

— Иди! — равнодушно ответила, скрестив руки на груди, Надира. — Мне и без тебя хорошо!

— Ладно! — вспылил юнец, сбросив ей на голову ногой ком земли. — Тогда подыхай тут!

Он вновь куда-то исчез, но дочь Валибея это мало заботило. Она знала, что шакал в людском обличье не сможет побороть свою алчность.

Надира не ошиблась. Спустя какое-то время отрок вновь появился на краю ямы.

— Хорошо, я спущу тебе веревку! — уныло произнес он. — Но поклянись, что ты отдашь мне свой кошель!

Нежданно для себя дочь Валибея поняла, что может перехитрить недалекого юнца. Оставить его без оплаты за свое вызволение из ямы было проще простого.

— Чем я должна поклясться? — вопросила она юного нахала.

— Перекрестись! — важно подбоченился он.

— Я — не вашей веры, — возмущенно фыркнула Надира, — и поклоняюсь Аллаху, а не его пророку Исе, как делаете вы, заблудшие! Ваше крестное знамение для меня ничего не значит!

— Ты что, татарка? — прыщавая рожа юнца изумленно вытянулась. — Вот это новость! Слушай, может, мне покликать сюда Воеводу? Коли я отдам тебя пану Кшиштофу, он меня щедро наградит!

— Наградит, даже не сомневайся! — желчно усмехнулась дочь Валибея. — А после догонит и еще раз наградит! Ты что же, мыслишь, что он отдаст тебе мой кошелек?

Какой-нибудь грош за усердие ты, может, и получишь, а о большем не мечтай!

Парнишка озабоченно умолк, почесывая голову. Здравый смысл в словах татарки, безусловно, присутствовал, и ему не хотелось прогадать.

— Ладно, тогда поклянись самой страшной татарской клятвой! — выдавил он из себя после недолгих раздумий.

— Пусть небо упадет мне на голову, пусть саранча сожрет все посевы на моем поле, пусть кровь в моих жилах обратится в смолу, если я не отдам сей кошель своему вызволителю из западни! — торжественно произнесла Надира. — Устроит тебя такая клятва?

— Ага!.. — рассеянно произнес юнец, потрясенный страшными заклинаниями пленницы. — Погоди чуток!

Спустя мгновение в яму упала долгожданная веревка. Подтягиваясь на ней и переступая ногами по стенке глинистого колодца, Надира выбралась наверх.

Лишь сейчас она смогла толком рассмотреть юного вымогателя. Несмотря на мальчишеский век, он был почти одного роста с Надирой, а шириной плеч явно превосходил ее.

На дочь Валибея паренек глядел без должного почтения, сознавая свое превосходство в силе. Оружия при нем не было, но на поясе болтались пустые ножны от тесака.

— Ну, исполняй обещанное! — вымолвил он с наглой ухмылкой.

— Изволь! — многообещающе улыбнулась Надира. — Все, как мы договаривались!

Отвязав от пояса кошелек, она высыпала на ладонь его содержимое и отдала парню пустую мошну.

— Что это? — промолвил он, изумленно хлопая рыжими поросячьими ресницами. — Ты, верно, шутишь?

— И в мыслях не было! — дочь Валибея откровенно глумилась над юным вымогателем. — Я поклялась отдать тебе свой кошелек, и ты его получил. О деньгах речь не шла!

Подобного исхода дела парень не ожидал. Татарка провела его, как младенца, и теперь ему оставалось удовлетвориться пустым кошельком. В душе обманутого подростка вспыхнула ярость.

Шагнув к Надире, он попытался столкнуть ее обратно в яму, но вдруг ощутил кадыком лезвие кинжала. По телу его разлился леденящий ужас.

— Коснись меня, и я перережу тебе горло, как барану! — прошипела наследница Валибея, глядя в полные страха глаза подростка.

Будь мальчишка при мече, она бы уже сделала это, но отсутствие клинка в ножнах вымогателя остановило ее руку. Как ни сильна была ненависть Надиры к христианам, она не могла убить безоружного.

Но и отпускать наглеца было нельзя, поскольку он тут же поспешил бы продать ее Воеводе. Надира заколебалась. Честь воина боролась в ней со здравым смыслом.

Разумел причину ее колебаний и сам подросток.

Не углядев кинжал, заткнутый сзади за поясом у Надиры, он теперь проклинал свое легкомыслие и готов был на все, лишь бы татарка не перерезала ему горло.

— Не убивай меня, слышишь! — жалобно скулил он, растеряв всю свою дерзость. — Хочешь, я перейду в вашу Веру?

— Аллаху не нужны шакалы! — брезгливо поморщилась Надира. — Будь в тебе хоть толика человеческого, я не стала бы тебя убивать. Но ты предашь меня, как только что предал свою Веру!

— Пощади! — взвыл, трясясь от страха, юнец. — Я могу быть тебе полезен!!!

— Чем ты можешь быть мне полезен? — недоверчиво усмехнулась она. — По мне, так на земле нет существа бесполезнее тебя!

— Я исполню все, что ты скажешь! — от охватившего его ужаса подросток перешел на поросячий визг. — Пощади!!!

— Все, что я скажу? — усмехнулась, ловя его на слове, дочь Валибея. — Если так, то я, пожалуй, сохраню тебе жизнь…

Как тебя звать, неверный?

— Сопля! — представился отрок, заискивающе глядя в глаза новой госпоже.

— Что, правда? — не поверила она словам юного вымогателя.

— Как есть правда! — бойко закивал он головой. — Братки мои так меня кличут…

Кликали… — поправился он, вспомнив кончину своих собратьев от рук Медведя и его сыновей.

— Что ж, Сопля, — превозмогая отвращение к новому знакомцу, произнесла Надира, — считай, что ты начал жить заново. Отныне будешь служить мне душой и телом!

* * *

— Внезапная смерть Князя Радзивила нанесла делу Унии непоправимый вред, — со скорбным вздохом молвила Королева. — Мало того, что мы утратили Великого Интенданта, — теперь на нас еще ополчится его сын!

— Боюсь, он уже ополчился против нас, моя госпожа, — досадливо скривил лицо Сапега, — но вы правы. Гибель пана Януша лишь укрепит ненависть княжича к правящей династии…

— Кто мог знать, что ему вдруг станет дурно! — в сердцах ударил кулаком по подлокотнику Казимир. — Я даже помыслить не мог…

— Никто не мог! — согласился с ним старый Канцлер. — Но какой прок от сожалений? Не время сокрушаться, время действовать!

— Что ты хочешь предпринять, пан Лев? — Ядвига уже взяла себя в руки и теперь внимала словам царедворца. — Поделись с нами соображениями!

— Охотно, моя госпожа! — разгладил седые усы Сапега. — Помните, я сказал, что у нас нет иного выхода, кроме как ожидать, что предпримет княжич Владислав.

Так вот, нельзя позволить, чтобы сторонники княжича в Кракове донесли до него первыми сию скорбную весть. Мы сами должны сообщить Владиславу о смерти его родителя.

Он должен знать, что отец умер не в темнице или на дыбе, а также то, что Государыня и Наследник пошли ему навстречу, дав возможность оправдаться Божьим Судом…

— Коего он сам пожелал, — добавила Королева. — Ты прав, пан Лев, мы не можем дать разгореться ненависти наследника Радзивилов. Нужно сделать все, чтобы Владислав приехал на похороны отца!

— Едва ли он пойдет на это! — вздохнул Сапега. — Однако попробовать стоит. Княжич должен знать, что по возвращении в Краков он не будет взят под стражу и обвинен в измене.

— Все это имеет смысл, если он и вправду не вступал в сговор с врагами Унии… — задумчиво промолвил Казимир. — Ну, а если все же вступил?

Канцлер хотел ответить Наследнику, но в тронный зал стремительно вошел начальник дворцовой стражи.

— Государыня, и вы, Королевич! — с поклоном обратился он к Владычице и ее сыну. — Ко Двору прибыл гонец от Самборского Воеводы.

— Еще один? — изумленно воззрилась на него Королева. — Какие вести он принес?

— Некий пан Рарох обманом захватил Самборский Замок, якобы принадлежавший его предкам. В придачу он объявил себя потомком Князя Недригайлы, властвовавшего на сих землях более ста лет назад!

— Рарох? — не поверила словам шляхтича Ядвига. — Чудак, приезжавший ко двору моей сестры в Варшаве? Помнится, он отплясывал какие-то варварские танцы и отдавил ногу фрейлине Беаты…

— Боюсь, сего ему показалось мало, — хмуро усмехнулся Сапега, — и он решил отдавить нам кое-что еще…

— Мне не до шуток, пан Лев! — одернула Канцлера Владычица.

— Мне тоже, моя госпожа, — кивнул ей старик. — То, что свершил сей узурпатор, уже нельзя назвать чудачеством. Он явно решил вывести север Литвы из состава Унии, а это чревато для нас большьшими бедами.

В одиночку Рароху не удержать Самбор и прилегающие земли, а значит, он обратится за помощью к Шведам или Ливонцам. А может, к тем и к другим!..

— Сколько же бед навалилось на нас в одночасье! — воскликнула, бледнея от гнева, Ядвига. — Сперва смерть Радзивила, теперь вот мятеж Рароха! Что еще сообщает Самборский Воевода?

— Он просит Владычицу и Наследника направить к нему подкрепление с пушками и стенобитными орудиями, — отчеканил глава стражи, — дабы он мог в кратчайшие сроки изгнать из крепости узурпатора…

— Он получит все необходимое! — не дала ему закончить Королева. — Кто из шляхты возглавит поход?

— Дозвольте, матушка, сделать это мне! — выступил вперед Казимир. — Я не только Наследник Унии, но и Великий Литовский Князь! Сии земли вверены отцом моему попечению, и борьба с мятежами на Литве — моя забота!

— Но у тебя нет опыта осадной войны… — растерялась от неожиданности Ядвига. — Справишься ли ты с новым для тебя делом?

— Верно, опыта у меня нет! — не стал отрицать очевидное Принц. — Но где мне его приобрести, как не на войне? Мы нынче же выступим в поход!

— На твоем месте, Королевич, я бы не рисковал жизнью, — пытался отговорить его от опасной затеи Сапега, — твоя голова слишком дорога для Унии, чтобы подставлять ее под стрелы и пули. А при осадах случается всякое…

— Ты до конца моих дней будешь стоять между мной и опасностью? — горько усмехнулся Наследник Престола.

— До конца своих дней буду стоять точно! — утвердительно кивнул старик. — Ты единственный наследник Государя и должен беречь свою жизнь, как зеницу ока!

— И отсиживаться, как мышь в норе, когда другие воюют! — в голосе Принца звучала уже не горечь, а едва сдерживаемый гнев. — Отец велел мне постигать премудрость управления Державой!

Но что я постигну, не высовывая нос из замковой библиотеки? Как научусь разбивать вражеские рати, не выходя на поле боя?!

Жалок удел Короля, не вдыхавшего запах битвы, не ходившего в походы на врага!

— Не дайте же мне, матушка, прокиснуть здесь, среди мертвых знаний и пыльных фолиантов, — взмолился он, — я обещаю изгнать из Самбора узурпатора, принести вам победу! В конце, концов, вы не можете мне запретить…

— Могу, — грустно улыбнулась Королева, — но не стану сего делать, поскольку тебя не удержать в четырех стенах, я благославлю твой поход!

— Вы меня отпускаете?! — просиял Королевич.

— Тебя одолевает жажда великих свершений. Что ж, испытай свои силы! Но ты не останешься в походе, без присмотра. Тебя будет сопровождать Сапега!

— Пан Лев, — обратилась к Канцлеру Ядвига, — следуй повсюду за моим сыном и удерживай его от опрометчивых поступков!

— Сочту за честь, моя Королева! — склонился в поклоне перед Владычицей старик. — Ваше повеление — для меня закон. Отныне я буду тенью Наследника Престола!

Глава 50

— Скоро полдень, а мы до сих пор не знаем, что у Рароха на уме! — проворчал, доедая из миски остатки кулеша, Воевода. — Как понять, что он задумал?

— Покликать на встречу и расспросить! — усмехнулся Газда. — найдется ли дело проще?

— К чему ты это сказал? — нахмурился Кшиштоф. — Чтобы разозлить меня?!

— А ведь Газда прав, пан Воевода, — вмешался в их беседу Бутурлин, не давая вспыхнуть гневу старого шляхтича, — нужно заговорить с Рарохом о чем-либо, не связанном с захватом крепости…

— И что сие даст? — с сомнением вопросил его Самборский Владыка. — Мыслишь, он поведает нам свои замыслы?

— Нрав Болеслава крут, но хитрость ему чужда, — продолжил мысль Дмитрий, — и в разговоре он может исподволь проговориться о чем-то важном. Но главное не это. Рарох должен узнать, что к нам идет подкрепление.

— Вот это да! — не смог сдержать изумление Кшиштоф. — Воистину удивил, боярин! Может, скажешь, зачем неприятелю ведать, что к нам спешит подмога? Дабы он лучше подготовился к штурму?

— Дабы он знал, что ему не выстоять против королевских бомбард и таранов. Так или иначе, польское войско войдет в Самбор, а тогда Болеславу и всем, кто с ним заодно, не поздоровится.

Пусть думает о том, пока еще есть время. Я хочу помочь ему отказаться от своих замыслов и мирно покинуть Самбор…

— Едва ли Рарох станет слушать твои увещевания! — фыркнул Воевода. — Ныне он одурманен гордыней и не внемлет здравому смыслу!

— Все же стоит попробовать, пан Кшиштоф…

— И кто пойдет на переговоры с захватчиком? — полюбопытствовал старый рыцарь. — Ужели ты сам?

— Я предложил сие — мне и исполнять, — пожал плечами Бутурлин. — Тем паче, что с тобой он вряд ли захочет вступать в беседу.

— А с тобой захочет? — уязвленно вымолвил Воевода.

— Мы с ним поначалу сражались, а затем трапезничали за одним столом. Для людей, подобных Рароху, такие вещи кое-что значат!

— И ты готов рисковать жизнью ради спасения сотни висельников, засевших в остроге? — поднял на Дмитрия удивленный взор шляхтич.

— А еще ради спасения людей, кои неизбежно погибнут, штурмуя замок, — ответил московит. — Или они того не стоят?

— Я вижу, боярин, ты все еще ищешь иголку в стоге сена! — вздохнул, понурив голову, Самборский Владыка. — Что мне с тобой делать? Выбрал путь — так иди по нему. Только не рискуй без нужды, слышишь?..

— Не буду! — улыбнулся, вставая с земли, Дмитрий. — Мне еще на тот свет рановато! Дай мне, пан Воевода, своего трубача, и мы пойдем к замку.

— Я тоже пойду с тобой! — живо вскочил на ноги Газда. — Помирать — так вместе!

— Ступайте!.. — бросил им вслед Кшиштоф, пытаясь скрыть за напускной суровостью свою тревогу. — Матерь Божья, укрой их своим покровом от вражьих стрел! Если сии схизматики погибнут, мне будет пусто на земле…

* * *

Болеслав Рарох завтракал вместе с Хоэнклингером в покоях Воеводы, когда до его слуха долетел звук трубы.

— Что это, герр Зигфрид? — обратился он с вопросом к своему сотрапезнику.

— Похоже, Воевода выслал парламентеров! — хмуро усмехнулся крестоносец. — Не стоит вступать с ними в переговоры. Тебе это ничего не даст!

— А я бы послушал, что предложит пан Кшиштоф! — Рарох встал из-за стола и, оправив кафтан, направился на замковую стену. — Ты со мной или как?

Своеволие Болеслава не на шутку удручало Слугу Ордена, но он вынужден был терпеть капризы своего подопечного. Неохотно отложив завтрак, тевтонец последовал за ним.

— Вот это да! — изумленно произнес, глядя сквозь просвет меж крепостными зубцами, Рарох. — Ожидал увидеть кого угодно, но только не сих двоих!

Повинуясь любопытству, Зигфрид осторожно выглянул из укрытия. Открывшееся ему зрелище заставило сердце Слуги Ордена биться с удвоенной силой.

Вдали от замка, на расстоянии, превышающем дистанцию полета стрелы, стоял ненавистный Хоэнклингеру Бутурлин, помахивая самодельным белым стягом.

Его сопровождали какой-то степной варвар с длинной прядью волос на выбритой голове и польский жолнеж с горном. Зигфрид умел сдерживать чувства, но при виде московита его затрясло от ненависти.

— Знаешь, кто это? — прошипел он, обращаясь к своему подопечному.

— Еще бы не знать! — усмехнулся Рарох. — Мой друг Бутурлин. А бритоголовый — его побратим, казак. Не ведаю, как они здесь оказались, что делают в стане Воеводы, но перемолвиться с ними было бы небезынтересно…

— Ты собираешься вступить с ними в переговоры? — поднял на шляхтича изумленный взгляд Хоэнклингер.

— А почему бы и нет? — пожал плечами Рарох. — Боярин хочет мне нечто сообщить. Любопытно узнать, что именно!

— Сей варвар убил одного из моих собратьев, Руперта фон Велля! — скрипнул зубами тевтонец. — Он должен умереть!

— Так вызови его на бой и срази в поединке! — рассмеялся Рарох. — Или ты страшишься боярина?

— К сожалению, я не могу выдать недругам свое присутствие в Самборе. Никто не должен знать, что потомку Недригайлы оказывает помощь Братство Девы Марии!

— Ну, как знаешь! — развел руками шляхтич. — Тогда оставайся в замке, а я прогуляюсь на свежем воздухе. Заодно узнаю, чего от меня хочет Бутурлин!

— Эй, стража, коня мне и меч! — обернулся он к своим жолнежам. — И опустите немедля мост! Я отправляюсь на встречу с посланцем Воеводы!

Дмитрий и его спутники уже думали, что не дождутся из Самбора ответа, когда в крепости пропел горн, и подъемный мост, громыхая цепями, опустился на край рва. Из распахнутых ворот острога верхом на рослом жеребце выехал пан Рарох.

Плечи его покрывал белоснежный плащ с алым подбоем, у бедра покачивался уже знакомый Бутурлину длинный меч. Потомка Недригайлы сопровождали два конных латника с заряженными самострелами в руках.

Глядя на них, Газда пожалел о том, что не взял с собой лук. Впрочем, ему, как иноземному подданному, здесь все одно запрещалось пользоваться оружием дальнего боя, и казак мысленно обругал за это глупые и недальновидные законы Унии.

В десяти шагах от переговорщиков верховые остановились. Отдав узду своего коня одному из сопровождающих, Рарох спешился и дальше пошел пешком.

— Рад видеть тебя в здравии, пан Болек! — приветствовал шляхтича Бутурлин.

— И я рад видеть тебя, боярин! — откликнулся претендент на земли предков. — Только что ты делаешь в стане моих врагов? Это не твоя война, да и мы с тобой как будто приятели!..

— Я и хотел потолковать с тобой по-приятельски, — ответил ему Дмитрий. — Ты ввязался в опасное дело, кое не закончится для тебя добром. Пока не поздно, тебе лучше покинуть Самбор.

Скоро сюда подойдет королевская рать с пушками да таранами. Как бы ни были крепки стены Самбора, они не выдержат долгого обстрела из бомбард.

Тем паче, что для Ягеллонов ты — узурпатор, а посему они обрушат на Самбор всю свою мощь. Признай, пан Болек, замок тебе не удержать…

— Если только вовремя не подойдет помощь! — усмехнулся Рарох. — Или ты не веришь, что у меня могут быть союзники?

— И кто же они? — полюбопытствовал Бутурлин. — Во всей округе не сыскать дружины, что могла бы придти тебе на помощь.

— Не найдется в округе, так придет из-за моря! — развел руками Рарох. — Пусть мое одиночество тебя не тревожит!

— Хочешь сказать, что ждешь помощи от шведов? — догадался Дмитрий. — Что ж, сего следовало ожидать! Кому, как не им, выгоден захват Самбора и прилегающих к нему земель…

Однако ты просчитался, взяв их в союзники. Ныне Швеции нужен правитель, выступающий против Ягеллонов, и она обещает тебе поддержку. А что будет, когда шведы завоюют весь край?

Понадобишься ли ты им тогда?

— Знаешь, боярин, мой дед говаривал: «после будет после»! — хмуро усмехнулся Рарох. — Пусть сперва очистят сии земли от Ягеллонов, признают мой княжеский титул, а там поглядим, что будет!

— Боюсь, тебе их не переиграть, — покачал головой московит. — Захватив север Литвы, шведы поспешат избавиться от тебя, а здешним Наместником поставят одного из своих ярлов.

— Еще поглядим, кто кого переиграет! — яростно тряхнул головой наследник Недригайлы. — Меня поддержит вся литвинская шляхта!

— Почему же тогда ты не искал союзников среди местной знати? — горько усмехнулся Бутурлин. — Да потому, что и сам ведаешь: от литвинских панов помощи тебе не дождаться!

— Пока у меня не было среди них веса, со мной и впрямь никто не считался, — нехотя признал правоту боярина Рарох, — но теперь все будет по-иному!

Узнав о поддержке Шведского Короля, литовская шляхта сама побежит под мои знамена! По-иному и быть не может!..

— А ты, боярин, оказался хитрее, чем я думал! — вдруг рассмеялся мятежный шляхтич. — Как ловко ты меня подвиг выдать тайну, коя теперь станет известна Воеводе!

Но я о том не жалею. Ни ему, ни королевским пушкарям не перемочь силы, что со дня на день явится из-за моря.

Знай же, московит, я не покину стен, возведенных моими предками. Пусть лучше Ягеллоны бегут прочь без оглядки! И мой тебе дружеский совет: уезжай поскорее, пока здесь не стало жарко!

Произнеся это, Болеслав вскочил в седло своего коня и, сопровождаемый арбалетчиками, понесся к замку. Черная пасть крепостных ворот поглотила шляхтича вместе с его свитой, лязгая цепями, встал на место подъемный мост.

— Говорил я, что приключения бродят за шляхтичем табуном! — невесело усмехнулся Газда. — Не сегодня-завтра здесь начнется большая война!

— Если только не найдется силы, способной ее остановить… — задумчиво откликнулся на слова друга Бутурлин.

Глава 51

— А недурная мысль была вырыть в сем месте ловчую яму, — подумал вслух Сопля, — мы с братьями готовили ее на оленя. Жаль, что вместо него в западню угодила ты, госпожа!..

— О каких братьях ты речешь? — поинтересовалась у подростка Надира. — Уж не о разбойниках ли, угнездившихся в Старом Боре?

— Для кого разбойники, а для кого — Вольные Люди! — хитро ухмыльнулся отрок. — Не все ли равно, кто мои братья?

— Верно, сие мне без разницы! — брезгливо поморщилась наследница Валибея. — Меня нынче другое заботит: как выманить из польского стана моего врага!

— А кто твой враг? — полюбопытствовал, угодливо глядя ей в глаза, новый служка. — Может, я его знаю?

— Едва ли… — покачала головой девица-воин. — Он не из местных. Впрочем, может, ты и виделся с ним. Слыхивал когда-нибудь о боярине Бутурлине?

— Может, и слыхивал… — произнес, копаясь в памяти, подросток, — Скажи, каков он, госпожа?

— Ростом с меня, волос темнее твоего. Лицо оспой изрыто! — Надиру от ненависти передернуло. — Что, приходилось встречать такого?!

— Не приходилось, — отрицательно помотал головой Сопля. — А он точно пребывает в стане Воеводы?

— Точнее быть не может! — любопытство мальчшки раздражало воительницу. — Трудность в ином! Я должна убить боярина, но пока он под защитой Воеводы, мне до него не добраться…

— А хочешь, я приведу его сюда? — неожиданно предложил ей Сопля.

— А тебе это по силам? — с сомнением посмотрела на подростка Надира.

— Мне ведомо, как сделать, чтобы боярин сам к тебе пожаловал, — прищурился ушлый юнец, — но ты же разумеешь, госпожа, я бы не хотел рисковать даром…

— Ты будешь мне ставить условия?! — вышла из себя дочь Валибея, чуя, куда клонит малолетний негодяй. — Да я прикончу тебя на сем месте!

— Я не то хотел молвить, госпожа! — Сопля съежился, опасливо глядя на руку Надиры, сжимающую рукоять кинжала. — Но могу ли я надеяться на твою щедрость, если, рискуя жизнью, выманю из польского стана Бутурлина?

— Сперва скажи, как ты намерен это сделать! — нахмурилась мстительница. — Я должна быть уверена, что твой замысел действенен!

— В моей задумке нет особой хитрости, — развел руками Сопля, — я просто явлюсь к Бутурлину под видом местного жителя и скажу, что, собирая грибы в лесу, набрел на тяжко раненого гонца, везущего боярину весть от Московского Князя.

Еще я поведаю, якобы со слов умирающего, что послание секретное, и его нельзя видеть посторонним. Услышав сие, боярин по-любому явится туда, где его ждет гонец…

— Ты мыслишь, боярин тебе поверит? — насмешливо фыркнула Надира. — Бутурлин хитер, как черт, и запросто распознает твой обман!

— Не распознает, хозяйка! — поспешил заверить ее пройдоха. — Даже черт не догадается, что мы с тобой действуем заодно!

Надира заколебалась. По-своему, Сопля был прав. Едва ли Бутурлину, сколь искушенным он ни был, могло придти на ум, что мальчишка-литвин исполняет волю татарской княжны.

— Что ж, попробуй, — произнесла она, обдумав слова подростка. — Воистину, тебе не занимать хитрости! Авось не оплошаешь!

— А как насчет мзды? — осторожно поинтересовался Сопля.

— На сей раз я рассчитаюсь честно! — усмехнулась Надира. — Если подведешь боярина под мой выстрел, клянусь именем Аллаха Всемилостивого, я отдам тебе все серебро, коим владею!

— Гляди, хозяйка, ты дала слово! — ухмыльнулся юнец, прежде чем двинуться к опушке. — Жди меня с добычей!

* * *

Бутурлин с Газдой едва успели возвратиться в лагерь, как вдали пропели трубы, оповещая Воеводу о приближении Наследника Престола.

Вскоре из-за леса показалось польское войско с отрядом тяжелой конницы на челе. Рыцарей было не больше десятка, поскольку основные силы Унии пребывали нынче близ южных кордонов. Однако нобили, сопровождавшие принца, были вооружены и одоспешены наилучшим образом.

Бутурлин сразу же узнал Королевича по роскошному гребню из павлиньих перьев, венчавшему его шлем. Принц выступал на парадном сером жеребце, его боевого коня, скрытого под доспехами, вел в поводу верховой грум.

Полуденное солнце ослепительно сверкало на латах и украшениях конской збруи, слепя глаза всем, созерцавшим процессию. Со стороны казалось, будто Наследник приехал на праздник, а не на войну.

— И к чему так наряжаться? — глядя на принца и его свиту, не смог сдержать изумления Газда. — В бою от роскоши один вред! Да и недолго ей услаждать взоры. Под ударами мечей сия мишура живо обратится в хлам!

— Надеюсь, ты не скажешь об этом Королевичу? — вопросил казака Бутурлин.

— Я бы сказал, да он слушать не станет! — шумно вздохнул Газда. — Ляхи — народ самолюбивый. У мелкого шляхтича гордыни, как у Магната! Что тогда о королевских чадах толковать?

— Вы бы придержали языки! — сурово воззрился на побратимов Воевода. — Не ваше дело обсуждать монархов!

— Да разве мы обсуждаем? — хитро подмигнул шляхтичу казак. — Просто жаль с такой красотой идти на войну!

Пока он сие говорил, рать Наследника вступила в пределы польского лагеря. Дав коню шпоры, Кшиштоф выехал навстречу Королевичу и поклонился ему в седле.

— Рад видеть тебя, Вельможный Принц! — приветствовал он Казимира, не поднимая взор. — Жаль только, что не смогу принять тебя во вверенном мне остроге…

— Я тоже рад видеть тебя, пан Кшиштоф! — сдержанно улыбнулся сын Яна Альбрехта. — Сказать по правде, мне до сих пор не верится, что ты дал узурпатору захватить замок!

Воевода мучительно застонал.

— Я знаю, мне нет оправдания! — произнес он, скорбно качая головой. — Враг выманил меня из Самбора, устроив набег на поселение углежогов. В мое отсутствие тать Рарох подошел к замку и уговорил стражу пустить его вовнутрь…

Сам не знаю, как ему сие удалось! — лицо Воеводы исказила гримаса, в коей ярость смешалась с болью. — Я готов понести наказание!

— Наказание не изменит наши дела к лучшему, — вмешался, выезжая из-за спины Королевича, Сапега. — Поведай лучше, пан Кшиштоф, как нынче ведет себя неприятель?

— Засел в замке, словно медведь в берлоге! — недовольно проворчал Самборский Владыка. — Правда, незадолго до вашего приезда он все же осмелился высунуть нос из острога!

Но о сем лучше толковать не со мной. Боярин Бутурлин и его вассал ходили к узурпатору на переговоры и были удостоены внимания Рароха!

— Вот как? — перевел любопытный взгляд на Бутурлина и Газду Королевич. — Он, что же, соблаговолил к вам выйти?

— Я разумею твое удивление, Вельможный Принц, — ответил Казимиру, склонившись в седле, Дмитрий, — но тому, что Рарох пожелал говорить с нами, есть причина.

Позавчера мы встретили его на постоялом дворе и успели сперва подраться, а затем попировать. Посему он принял нас, как добрых знакомых…

— Ты молвишь, вы сначала вступили в драку, а после трапезничали? — смерил московита недоверчивым взором Принц. — В подобное нелегко поверить!

— Нам его поступки тоже сдавалить дивными, — согласился с Наследником Унии Бутурлин, — но таков уж пан Рарох! Он человек прямой и щедрый. Сквозь его суровость проглядывает чуждая коварству душа.

— Ну да, захват острога, никак не назовешь коварным! — усмехнулся в усы Сапега. — О чем же вы толковали с Рарохом под стенами Самборской твердыни?

— Я попытался убедить его оставить замок и убраться восвояси, — ответил Дмитрий, — но у меня ничего не вышло! Рарох одержим страстью вернуть себе земли, отнятые некогда Королевской Династией…

— Он еще смеет сомневаться в нашей справедливости! — оборвал его гневным возгласом Королевич. — Сей Рарох еще дерзновеннее, чем я о нем думал!

— Обида — великая сила, Королевич, — вымолвил Сапега, — а у Рароха она, похоже, копилась годами…

— Но захват Самбора — это лишь начало его мести роду Ягеллонов, — продолжал Бутурлин. — Зная, что в одиночку ему не удержать замок, Рарох вступил в союз со шведами!

— Час от часу не легче! — покачал седой головой Канцлер. — Но, сказать по правде, я не удивлен.

Шведы давно искали мятежного литвинского князька, коий бы попросил их о помощи в борьбе против Унии. И, судя по всему, они такого молодца нашли!

Вопрос в ином: что нам теперь с ним делать?

— Для меня сие — не вопрос! — надменно усмехнулся Королевич. — Мы должны без промедления выбить из Самбора негодяя, чтобы прочим любителям бунтовать неповадно было захватывать остроги!

— Но есть еще одна опасность, — вставил слово Сапега. — Пока мы будем осаждать Самбор, с моря подойдут шведы и ударят нам в спину…

— Тем паче, нам нужно скорее изгнать узурпатора из крепости! — нетерпеливо воскликнул Принц. — Как только сюда прибудет артиллерия, я велю пушкарям начать обстрел Самбора!

— Я хотел сказать, что главная опасность для нас исходит с моря, — продолжил прерванную мысль пан Лев, — и в первую очередь нам нужно думать о защите, северных рубежей…

— Я направил к Прибыславу в Кременец гонца с наказом явиться оружно под стены Самбора, — сообщил Казимиру и его советнику Воевода, — но, узнав о грядущей высадке шведов, повелел ему охранять побережье!

— Что ж, ты принял верное решение, — кивнул шляхтичу Сапега, — будет лучше, если пан Прибыслав выступит к берегам Балтии. Нынче это куда важнее, чем топтаться перед закрытыми воротами острога…

— Поверь, пан Лев, нам недолго стоять у врат крепости! — воскликнул в гневе Казимир. — Мои пушкари сделают все, дабы причинить неприятелю наибольший ущерб! Не пройдет и часа, как над Самбором взовьется победоносный стяг Унии!

— Но одновременно с этим мы нанесем ущерб и самому острогу, — мягко заметил Сапега, — а отстроить его будет весьма нелегко…

— Ни одна битва не обходится без потерь! — гордо вскинул голову Казимир. — Да, мы пожертвуем замком, но выиграем войну!

— Прости, Королевич, но я не вижу нужды разрушать замок, — вздохнул мудрый старец, — главное — отразить атаку с моря. Без помощи шведов Рарох в Самборе долго не продержится.

Нам нужно идти на север, навстречу Прибыславу, а заодно послать вестовых в окрестные замки за подкреплением. Для грядущей битвы нам понадобятся все силы!

— А что делать со всем этим? — махнул рукой в сторону Самбора Казимир. — Развернуться и уйти, позволив узурпатору и дальше торжествовать?!

— Поверь, Королевич, его торжество не будет долгим, — заверил ретивого Принца наставник. — Когда мы опрокинем в море шведов, то вернемся под стены Самбора и потолкуем с Рарохом всерьез!

— Но если мы забудем о замке, в спину нам могут ударить люди Рароха! — не сдавался Принц.

— Едва ли ему хватит на это сил, — вмешался в спор Королевича и сановника Бутурлин, — у Рароха около полусотни человек, если к нему и подошло подкрепление, в нем будет не более ста бойцов.

— Откуда такие сведения, боярин? — недоверчиво прищурился Наследник Унии. — Ты побывал в Самборе?

— В крепости, подобной Самборскому острогу, болишого войска не спрячешь, — попытался разъяснить свою мысль Дмитрий неопытному в военном деле Наследнику, — сотню-полторы, не больше…

С такими силами он не отважится на вылазку. Ему проще и безопаснее отсиживаться в замке, ожидая, когда шведы сокрушат поляков и придут ему на помощь.

Пан Лев прав. Будет лучше, если мы двинемся к морю, чтобы помешать недругу ступить на литовский берег…

— Ты всегда перечишь воле монархов? — холодно усмехнлся Казимир. — Скажи, Великому Московскому Князю ты бы тоже посмел возражать?

— Будь в том нужда, посмел бы, — без страха ответил Королевичу Бутурлин. — Уразумей, Вельможный Принц, мной движет не желание прекословить. Просто я не раз осаждал замки и знаю, что опасно, а что — нет.

— Что ж, поглядим, сколь искусен ты в осадном деле! — уязвленным тоном молвил Принц. — Я принял решение: мы отправим в помощь Прибыславу отряд стрелков и часть гарнизонов прибрежных крепостей.

Но сам я не отступлю от стен Самбора, пока захвативший его узурпатор не выбросит белый флаг! По-иному не будет!

— Сего я и опасался! — тяжко вздохнул Сапега. — Что ж, Королевич, ты сделал выбор. Дай Бог, чтобы тебе не пришлось жалеть о нем!

Глава 52

— Ну, и где твои шведы? — полюбопытствовал у Хоэнклингера Рарох, следя с замковой стены за передвижениями польского войска. — Гляди, к Королевичу уже подошла артиллерия, а их все нет!

— Вскоре подойдут, — попытался успокоить потомка Недригайлы терпеливый Зигфрид, — не в их интересах дать полякам вновь овладеть крепостью!

— Твоими бы устами да мед пить! — мрачно фыркнул Рарох. — Видел, какие орудия у наших недругов? Королева-Мать не поскупилась на игрушки для дорогого сына!

Как мыслишь, сколько выстрелов из таких камнеметов выдержат Самборские стены? Если шведы опоздают…

— Они подойдут вовремя, — заверил подопечного Слуга Ордена. — Ветер дует с севера, а это значит, что корабли с наемниками уже в море.

— И что мне сие дает? — пожал плечами Рарох. — Поляки в любой миг могут начать обстрел, а союзные рати до сих пор не ступили на литовский берег!

Зигфрид и сам сознавал, что шведская флотилия несколько задерживается в пути, но старался не выдавать своей тревоги Рароху. Если шляхтич решит, что шведы изменили своим клятвам, он придет в ярость и станет неуправляем. Один Бог знает, каких бед он натворит тогда…

— Будь у нас больше воинов, мы могли бы выйти из Самбора и отбить у Королевича орудия! — в гневе ударил кулаком по каменному парапету Рарох. — Но можно ли выступать силами в полутора ста жолнежей против тысячного войска?!

Нет! Все, что нам остается, — это сидеть за стенами острога, ожидая, когда поляки зарядят свои камнеметы!

Нежданно Зигфриду пришла на ум счастливая мысль о том, как избежать обстрела Самбора. В замке пребывала особа, жизнь коей обладала ценностью для правящей Польской Династии.

— Что ж, я могу тебе способ воздействия на юного принца, — с улыбкой произнес Слуга Ордена. — Если ты воспользуешься моим советом, ни одно ядро не ударит в стены твоей крепости. Скажу больше, можно заставить поляков вовсе отступить от Самбора!

— И что это за способ? — бросил на Тевтонца любопытный взор Рарох. — Поведай о нем скорее!

— Охотно поведаю! — широко улыбнулся Хоэнклингер. — Мы можем воспользоваться услугами княжны Корибут…

— Ты хочешь, чтобы Эвелина упросила Королевича отвести от Самбора войска? — недоверчиво усмехнулся потомок Недригайлы. — Едва ли она пойдет на это…

— А нам и не нужно, чтобы она говорила с Принцем, — Зигфрид лучился гордостью за свой изворотливый ум, — достаточно будет вывести княжну на замковую стену и приставить к ее горлу нож!

И сказать полякам, что за каждое ядро, выпущенное по нам, мы будем отрезать княжне палец. Когда закончатся пальцы на руках, перейдем к ногам, а затем…

Договорить он не успел. Мощный толчок в грудь отбросил его к парапету замковой стены. В тот же миг крестоносцем нависло перекошенное гневом лицо его подопечного.

— Да как ты смеешь, тевтонская крыса, вести такие речи?! — взревел Рарох, жуткий в своей неумолимой ярости. — Советовать мне прикрыться, как щитом, дочерью человека, заступавшегося за мой род! Да еще и отрезать ей пальцы!!!

— Я не прошу тебя делать это! — растерялся от нежданного нападения шляхтича Хоэнклингер. — Только сказать полякам…

— Чтобы покрыть свое имя позором, а совесть отяготить смертным грехом? — глаза рыцаря метали молнии. — Посмей дать мне еще раз подобный совет, и я разорву тебя надвое, как цыпленка!

— Благое дело свершают чистыми руками… — добавил он, слегка остудив свой гнев. — Или тебе, господин Зигфрид, сие неведомо?

— Поверь мне, это лучший способ заставить Принца снять осаду… — выдавил из себя, едва дыша, крестоносец. — К тому же, самый дешевый!

— Дешевое не всегда лучшее! — презрительно поморщился мятежный шляхтич. — Я знаю иное средство, как потянуть время до подхода шведов и не замараться той грязью, в кою ты норовишь меня толкнуть!

— И что это за средство? — осмелился задать ему вопрос Хоэнклингер.

— Скоро узнаешь! — хмуро усмехнулся Рарох. — Стража, подать мне оружие и доспехи!

* * *

— Добрый камнемет! — произнес Дмитрий Бутурлин, оглядев самое мощное из огнестрельных орудий поляков. — Любопытно, пробьет ли он одним выстрелом крепостной мур?

— Одним едва ли, — ответил на вопрос Сапега, — а вот пятью может и проломить. Только будет лучше, если нам удастся избежать разрушения замка…

Я благодарен тебе, боярин, за то, что ты поддержал мой замысел выступить на защиту побережья. Это был единый выверенный план военных действий…

— Что толку в моей поддержке, если Королевич все одно остался стоять с главными силами под Самбором? — пожал плечами московит. — Боюсь, ему невдомек, как крепко он рискует!

— Принц нетерпелив и горяч, как большинство молодых воителей, — горестно вздохнул старый Канцлер. — Захватом Самбора Рарох нанес оскорбление Династии Ягеллонов, и Казимир не может отступить от стен острога, не покарав его…

— Все же попытайся, пан Лев, уговорить Наследника не разрушать крепостных стен! — с болью вымолвил слушавший их разговор Воевода. — Если Королевичу охота стрелять из пушек, пусть лучше выбьет Самборские ворота. Их, по крайней мере, проще заменить, чем заново отстраивать башни да галереи!

— Я попытаюсь убедить Принца не ломать без нужды строений крепости, — кивнул ему Сапега, — но обещать, пан Кшиштоф, ничего не могу. Королевич поступает так, как мнит должным, и не нам с тобой оспаривать его решения…

— Хорошо бы знать, что ныне замышляет Рарох, — вновь вступил в беседу Дмитрий. — Жаль, что нет способа слышать издали разговоры неприятеля…

— Слышать врага издали и впрямь нельзя, — согласился с ним Воевода, — зато можно рассмотреть, что он делает!

Сказав это, он достал из седельной сумки подзорную трубу, подаренную ему Флорианом.

— На, погляди, чем занят недруг! — молвил Кшиштоф, протягивая ее Бутурлину. — После нам расскажешь!

— Откуда у тебя столь ценная вещь? — изумленно вопросил Воеводу Дмитрий, осматривая диковинный прибор.

— Флориан отнял у одного татя, везущего в Ливонию перстень Радзивила. Трубу я взял себе, а Флориана отправил с перстнем к Краковскому Двору, дабы Государыня и Наследник узнали об измене Магната!

— Все хочу тебя спросить, пан Лев, — обратился Воевода к Сапеге, — благополучно ли доехал мой племянник до Вавеля, и почему его нет с вами?

— До Кракова он добрался без происшествий, — начал издалека вельможа, — и перстень Радзивила доставил по назначению…

Но случилось то, чего никто не ждал. Старший Радзивил обвинил Флориана в подлоге и клевете и потребовал ордалии. Защитником своего доброго имени он назначил дворцового секретаря, шляхтича Рожича…

— Турнирного убийцу?! — не поверил своим ушам Воевода. — И что было дальше? Мой мальчик его одолел?

— Одолел, в том даже не сомневайся! — уверил Кшиштофа царедворец. — Вогнал обломок копья сармату в горло, так что тот скончался, не приходя в себя…

— Если он выиграл ордалию, то почему не вернулся ко мне вместе с вами? — с замиранием сердца вымолвил Кшиштоф. — Говори, пан Лев, что с моим племянником?!

— Не тревожься понапрасну! — поспешил утешить его Сапега. — Твой родич жив и даже особо не пострадал. Правда, Рожич умудрился сломать ему пару ребер и ключицу, но в остальном его дела неплохи!..

— Неплохи? — переспросил Канцлера изумленный его словами Бутурлин. — Да после таких переломов и через полгода трудно сесть на коня!

— Зачем я только послал его в Краков! — поморщился, как от удара плетью, Кшиштоф. — Нужно было мне самому доставить Государыне сей злосчастный перстень!

Как я буду смотреть в глаза Флориану, если он останется калекой?!

— Погоди раньше времени петь панихиду! — улыбнулся в седые усы Сапега. — Твой племянник — крепкий орешек. Даст Бог, он преодолеет все невзгоды!

Глава 53

Придя в себя, Флориан первым делом попытался встать, но застонал от боли. Его грудь была туго стянута бинтами, а левая рука примотана к устройству из двух дощечек, сбитых под углом в единое целое.

Голова юноши кружилась, стоило оторвать ее от подушки; казалось, в ней звенят сотни колоколов. Откликаясь на его стон, из полумрака тесной комнаты выплыло женское лицо.

На миг Флориану почудилось, что оно принадлежит Эвелине, и сердце юноши радостно затрепетало. Но тут же из его уст вырвался горький вздох разочарования. Пред ним стояла совсем иная девушка.

Черты ее лица не уступали в правильности чертам княжны Корибут, но глаза и волосы красавицы были темными. Флориан напрягся, пытаясь вспомнить, где он мог видеть эти брови вразлет, тонкий прямой нос и алые губы, кои девушка нервно покусывала.

Но ничего путного на ум не приходило. Похоже, Рожич умудрился выбить из Флориана вместе с сознанием и память. Хуже и быть не могло!

— Хвала Пречистой Деве, вы пришли в себя! — с улыбкой промолвила незнакомка. — Как вы себя чувствуете, рыцарь?

— Рыцарь?.. — изумленно вопросил ее Флориан. — Прошу меня извинить, панна, но, кажется, я не посвящен в рыцарское достоинство…

— Это не важно! — пропела она бархатистым, ласкающим слух голосом. — После всего, что вы свершили, вас наверняка ждут рыцарская цепь и шпоры!

— Что же я такого свершил? — Флориан с трудом ворочал сухим и неподатливым языком. — Выиграл ордалию?..

— Не только! — беседа с ним явно доставляла красавице удовольствие. — Вы раскрыли заговор против Польской Державы и вывели на чистую воду негодяев, предававших Унию!

— Рожич мертв? — невероятным усилием выдавил из себя Флориан.

— И не он один! — воскликнула его собеседница. — Вскоре после ордалии скончался и старый Радзивил!

— Князь умер? — не веря услышенному, произнес Флориан. — Но от чего?

— Сказывают, его подвело сердце, — вздохнула, перекрестившись, девушка, — смерть пана Януша подтвердила вашу правоту. Нынче весь Двор говорит о вас как о герое!

— Я свершил то, что должен был свершить… — облизав губы, вымолвил молодой шляхтич. — Но не стоит именовать мое деяние геройством…

Подвиги свершают в битвах с иноземным врагом. Я же лишил жизни соплеменника, вся вина коего в том, что он вступился за честь своего сюзерена…

— Вам жаль Рожича? — изумленно подняла красавица тонкую бровь. — Дивно слышать от вас подобное! Уж кто-кто, а он бы вас убил, не задумываясь!

— То был бы его выбор, — ответил Флориан, — не мой…

— Что ж, как христианка я могу вас понять! — кивнула ему собеседница. — Но у меня кончина Рожича не вызвала слез.

Он был мстительным, жестоким человеком, вымещавшим обиды и зависть на других. А еще писал бездарные стихи и страшно негодовал, когда они кому-нибудь приходились не по нраву.

Раньше к нам в Краков приезжал молодой менестрель, Гневко из Залесья. Он красиво играл на лютне и еще лучше пел. Его песни будили в людях добро, заставляли плакать и смеяться самые черствые души…

Однако Рожич не терпел соперничества при дворе, где мнил себя первым сказителем. Как-то раз он вызвал Гневко на песенное состязание и проиграл ему спор.

Но еще хуже было то, что менестрель осмелился поправить рифмы в балладе соперника. Сего Рожич не мог вынести! Отказавшись что-либо менять в своем опусе, он покинул Вавель мрачнее тучи. Без малого год никто не слышал при Дворе его тяжеловесных поэм и сонетов…

А затем близ Кракова состоялся турнир, собравший рыцарей со всей Унии. На свою беду, туда прибыл и юный Гневко, недурно управлявшийся с лошадью и с копьем.

Рожич не упустил возможности отомстить человеку, посрамившему его на стихотворном поприще. Он бросил менестрелю вызов, коим тот не мог пренебречь.

Во время конного поединка копье Рожича якобы случайно задралось вверх и ударило Гневко в забрало, так же, как и вас…

Вследствие удара у юноши была сломана шея, и он оказался до конца дней прикованным к ложу. Воистину Божье чудо, что вы, получив такой удар, остались в живых!

Если вам взгрустнется от того, что вы сразили Рожича, вспомните о юном Гневко, чьих песен больше никто не услышит. Я же мыслю, Господь вашими руками отплатил Рожичу за его злодеяния.

А если учесть, что он защищал изменника Радзивила, то его кончина выглядит и вовсе символичной. Так что не казнитесь, мой храбрый рыцарь, избавивший Королевский Двор от скверны предательства!

— Вы так юны и так не по годам мудры! — подивился уму собеседницы Флориан. — Как ваше имя, прекрасная панна?

— Об этом вы узнаете в свое время, — лучезарно улыбнулась она, — а теперь отдыхайте! Ваши сила и доблесть так нужны Унии!

Произнеся эти слова, незнакомка скрылась за дверью, оставив шляхтича наедине с тайной. Подобное с ним происходило впервые…

* * *

Прильнув глазом к подзорной трубе, Дмитрий рассматривал строения Самборской твердыни. По тому, что творилось в замке, он пытался предугадать дальнейшие действия неприятеля.

Но осмотр вражеских позиций ему мало что дал. Захватчики крепости вели себя так, будто их совершенно не тревожил грядущий штурм.

Тати неспешно прогуливались по замковой стене, и их шлемы, мелькавшие в просветах меж крепостных зубцов, то и дело вспыхивали на солнце яркими бликами. Похоже, они были готовы к битве и без трепета ждали начала военных действий…

…Боярин собирался возвратить трубу ее хозяину, когда увидел нечто, заставившее учащенно биться его сердце. На миг между зубцами крепостной стены мелькнула сухопарая фигура, закутанная в серый дорожный плащ.

При виде ее Бутурлин невольно вздрогнул. Бритое худощавое лицо и пронзительный взгляд из-под капюшона могли принадлежать лишь одному из живущих. Имя ему было — Зигфрид фон Хоэнклингер.

Дмитрий напряг зрение, пытаясь убедиться в том, что не ошибся, но осторожный тевтонец, словно почуяв его взгляд, скрылся из виду и больше не показывался на стене…

Сомнений быть не могло, Рароха опекали не только шведы, но и Тевтонский Орден. Неудивительно, что люди мятежного феодала были вооружены стрелами, смазанными ядом. Подобные вещи были во вкусе Хоэнклингера и его собратьев.

Дмитрий хотел поделиться увиденным с Кшиштофом и Сапегой, но в этот миг в замке громко пропела труба. Строгий и властный звук плыл над равниной, призывая к вниманию собравшихся перед острогом поляков.

Заслышав его, Королевич покинул шатер, где едва успел отобедать, и велел пажу позвать к нему Канцлера. Но кликать Сапегу не пришлось. Пан Лев уже спешил навстречу своему юному Повелителю.

— Что бы сие значило? — изумленно вопросил своего советника Казимир. — Подобным сигналом оповещают о желании вступить в переговоры…

— Возможно, Рарох одумался и хочет обсудить с тобой, мой Принц, условия сдачи крепости… — пожал плечами Сапега. — Но мне в такой исход слабо верится. Здесь что-то другое!..

— Узнать бы, что именно! — усы Королевича дрогнули в презрительной улыбке. — Как бы он ни хитрил, я не дам изменнику уйти от расплаты! Пусть все вокруг знают, что самоуправство на землях Унии не остается безнаказанным!

— Воистину так, мой Принц! — склонил пред ним голову старый дипломат. — Однако я бы все же выслушал Рароха.

Если он добровольно согласится покинуть Самбор, мы должны пойти ему навстречу и избавить от кары. Милосердие смягчает самые жесткие сердца, непримиримость же порождает в недругах упорство…

— По-твоему, мы должны дать узурпатору в целости покинуть поле боя? — глаза Принца широко раскрылись от изумления. — Воистину не знай я тебя с младенчества, пан Лев, решил бы, что ты заодно с врагом!..

— Я просто следую здравому смыслу, мой Принц! — развел руками вельможа. — Нам не нужны лишние потери. А пойдя на приступ, мы положим втрое больше людей, чем противник.

К чему нам сие, если можно договориться миром?

— Я не дипломат и не стану вступать в переговоры с тем, кто посягнул на честь моего рода! — запальчиво выкрикнул Королевич. — Тот, кто осмелился захватить мой замок, пусть пеняет на себя!

— Согласен с каждым твоим словом, мой Принц! — кивнул Казимиру Сапега. — Но все же недурно будет узнать, чего добивается Рарох. Едва ли переговоры нанесут урон твоей чести…

— Ладно, раз ты настаиваешь, я выслушаю сего шута! — неохотно согласился с вельможей Королевич. — Но знай, я в последний раз шел у тебя на поводу!

Он не успел закончить речь, как двери Самбора отворились, и из ворот показался одинокий всадник. Судя по одежде и доспехам, это был один из оруженосцев Рароха. Над головой посланника развевался белый флаг.

На расстоянии полета стрелы от польского стана верховой остановился и помахал своим знаменем, призывая подъехать к нему представителей Унии.

— Это всего лишь гонец! — воскликнул при виде его Кшиштоф. — Я сам узнаю от него, чего хочет засевший в Самборе висельник!

— Будет лучше, если это сделаем мы, — сказал, подъезжая к шляхтичу, Бутурлин. — Гнев — плохой советчик, пан Воевода. Едва ли он тебе позволит выслушать до конца и верно запомнить слова послания.

Мы с Газдой здесь люди чужие, посему нам не так горько беседовать с теми, кто захватил вашу твердыню…

— Что ж, ступайте! — царственным кивком отпустил их Королевич. — Раз уж вам не сидится на месте, послужите делу Унии!

Учтиво прижав руку к сердцу, Дмитрий тронулся в путь. Газда следовал за побратимом, не отставая от него ни на шаг.

— Какую весть ты принес, жолнеж? — обратился, подъехав к посланцу, Бутурлин.

— Мой господин желает встретиться с Принцем Казимиром! — срывающимся голосом вымолвил оруженосец.

— Для чего? — невозмутимо задал вопрос Дмитрий. — Если ты хочешь, чтобы сия встреча состоялась, я должен знать, что намерен обсуждать с Принцем ваш Владыка.

— Сие мне неведомо! — вблизи вражеского стана жолнеж чувствовал себя неуютно. — Но Князь Недригайла сказал, что ему ведом способ, как без потерь разрешить противоречие меж его родом и Польской Короной!

Дмитрий с Газдой многозначительно переглянулись. Похоже, Рарох и его советник задумали какую-то хитрость.

— Где и на каких условиях должна состояться встреча? — вопросил жолнежа Бутурлин.

— На середине пути между вашим станом и замком, — произнес оруженосец, косясь на рукоять торчащего за поясом у Газды ятагана. — Моего господина будут сопровождать два бойца.

Пусть столько же человек будет с Королевичем. Мой пан мнит, что это будет справедливо…

— Более чем! — не удержался от восклицания Газда. — Что ж, мы передадим послание Князя Принцу. А ты, парень, возвращайся в острог! А то, не ровен час, какой-нибудь лях пальнет в тебя из пищали!

Дважды просить посланника не пришлось. Развернув коня, он что духу помчался к Самбору и вскоре скрылся в замковых воротах.

— Пугливый какой-то! — усмехнулся казак, глядя на курящуюся за жолнежем пыль. — Я же пошутил!

— Видно, ему не до шуток, — вздохнул Дмитрий, — не каждый день парню приходится доставлять послания такой важности…

— А что в том сложного? — нежданно развеселился Газда. — Надувай щеки да пересказывай чужие глупости с важным видом!

— Слышал бы тебя пан Сапега! — покачал головой боярин.

— Когда-нибудь услышит! — заверил друга казак. — Верь, из меня выйдет отменный посланник!

Глава 54

О том, что труднее всего догонять и ждать, Надира знала давно. Но никогда еще ожидание не было столь тягостным для дочери Валибея.

О чем только она не передумала за время пребывания в засаде! С той минуты, как Сопля покинул ее, пообещав вскоре привести Бутурлина, мстительницу не покидали самые черные мысли.

Она не доверяла своему помощнику, чья жадность могла поспорить с его же коварством. Сопля мог выдать ее Бутурлину за обещание отдать ему серебро Надиры, и привести к ней жолнежей. К чему мальчишке рисковать жизнью, когда можно обогатиться без всякого риска, да еще заслужить признательность Воеводы?

Ненависть к московиту сыграла с Надирой злую шутку. Приняв предложение юного негодяя, она отдала себя в руки врагов, и теперь девушке оставалось лишь ждать, когда за ней придут неверные!

Как только Надире в голову пришла сия мысль, она решила бежать без промедления. Однако чувство долга не дало ей покинуть место засады.

Что, если Сопля сдержит слово и приведет к ней убийцу отца, а она трусливо сбежит? Поступив так, Надира предаст священное дело мести и покроет имя наследницы Валибея несмываемым позором…

«Едва ли люди Воеводы сумеют окружить меня незаметно, — сказала она себе, — в конце концов, рядом со мной конь, а под рукой сабля, лук и колчан стрел! Ужели я не смогу отбиться от кучки неверных псов, приведенных мальчишкой?!»

Успокоив себя этой мыслью, Надира укрылась в зарослях, ожидая появления московита. Она отвязала от седла саблю и пристегнула ее к поясу, а лук и колчан со стрелами положила рядом, дабы воспользоваться ими, как только боярин или другие неверные преступят границу леса…

Но опасность подкралась к Надир вовсе не со стороны Бутурлина и поляков. Обернувшись на шорох, девушка встретилась взглядом с Соплей, сжимавшим в руках корявую дубину. В одно мгновение Надире все стало ясно.

Подручный отнюдь не собирался вести к ней боярина. Притворившсь, что идет за ним, Сопля сделал круг по лесу и подобрался к мстительнице сзади. Время же, что Надира ждала в засаде, он потратил на поиски подходящей коряги, кою можно было использовать, как оружие…

Все эти мысли в одно мгновение пронеслись пред мысленным взором Надиры. В следующий миг она рванула саблю из ножен.

Однако разбойник не уступал ей в проворстве. Прежде чем Надира успела обнажить клинок, на голову ей обрушилась дубина. Шатаясь, девушка попыталась отступить, но второй удар в темя окончательно выбил из нее сознание.

Убедившись в том, что жертва не шевелится, тать проворно обобрал ее, отняв у Надиры не только деньги, но и оружие.

— Ты что же, чума татарская, думала обхитрить Соплю?! — ухмыльнулся он, сплюнув на бесчувственное тело мстительницы. — Надо бы тебя прирезать, да руки марать неохота! Ступай же туда, откуда пришла!

Сказав это, разбойник взял Надиру за щиколотки и, весело насвистывая, сбросил обратно в яму. Его переполняла гордость.

* * *

— Здрав будь, Королевич! — приветствовал издевательским поклоном Наследника Унии Болеслав Рарох. — Рад принять дорогого гостя во владениях моих предков!

— Ты позвал меня, чтобы потешить остроумием? — холодно вопросил Казимир. — Если так, то не стоило стараться. У нас в Кракове хватает своих шутов!

— Что ты, Принц! Как ты мог обо мне такое подумать? — изобразил на лице изумление внук Недригайлы. — Никакого шутовства, все более чем серьезно!

— Серьезно? — насмешливо переспросил его Королевич. — Что ж, тогда и я буду серьезен. Видишь сии пушки, заряженные каменными ядрами? Каждая из них бьет на сто шагов, разрушая любые преграды.

Если ты и твои люди не сложите оружия, я велю начать обстрел замка, и тогда вам придется туго! Тех же, кто после битвы останется жив, казнят как изменников делу Унии!

— Что ж, красиво сказано! — кивнул Принцу мятежный рыцарь. — Я даже заслушался! Только ты, Королевич, кое-что не учел.

Стены Самбора достаточно прочны, чтобы выдержать обстрел из камнеметов, а мои люди хорошо обучены обороне крепостей!

При штурме замка нападающих погибает втрое больше, чем защитников. А значит, поведя войско на приступ, ты положишь добрую половину своих жолнежей!

Я буду рад погибнуть, защищая родные земли, но тебя потеря войска едва ли обрадует. Да и Батюшка — Король не погладит сына по головке за столь великие потери!

— И что ты предлагаешь вместо битвы? — вопросил уязвленный красноречием Рароха Королевич. — Мои послы передали мне, что тебе известен способ, как разрешить наш спор без потерь!

— Так и есть, — радостно кивнул Наследнику Унии пан Болеслав. — Я предлагаю тебе сразиться со мной за право обладания Самбором. Мы обрядимся в доспехи и выйдем на ристалище, чтобы обменяться ударами. До смерти биться не будем!

Коли одолеешь меня в поединке, я со своими людьми покину острог без всяких возражений. Если же победа достанется мне, тебе придется отвести войско от стен твердыни.

Как тебе мое предложение, Королевич?

— Не слушай его, мой Принц! — воскликнул Сапега, присутствовавший при разговоре Казимира с мятежным шляхтичем. — Рарох готовит тебе западню!

— Вовсе нет! — тряхнул гривой наследник Недригайлы. — Всё будет по-честному по-честному, без подвоха!

Мы сойдемся на утоптанной земле, как бойцы времен Грюнвальда, поклявшись друг другу соблюдать кодекс рыцарской чести.

На время поединка ты, Принц, отведешь свои войска от стен Самбора, мои же люди останутся в замке, так что никто не помешает нашему спору. Это будет воистину Божий суд!..

— Впрочем, если ты опасаешься проиграть, поступай так, как хотел изначально! — усмехнулся Рарох. — Ты — Принц, и твоя жизнь важнее жизней бедолаг, что погибнут, штурмуя самборские стены! Я приму твой выбор!

— Ты смеешь усомниться в моей готовности отстаивать мечом родовую честь! — вскипел Казимир. — Знай же, во славу Унии я готов биться с кем угодно любым оружием!!!

— Остановись, Королевич! — вскричал Сапега в попытке удержать его от опрометчивого шага. — Рарох не стал бы вызывать тебя на бой, не будь он уверен в своем превосходстве!..

— О каком превосходстве ты ведешь речь, пан Лев? — недоуменно пожал плечами мятежник. — Разве Принц Казимир не один из лучших рыцарей Польши, прославивший свое имя в битвах и турнирах?

Вызывая его на бой, я подвергаю свою жизнь риску в той же мере, что и он!..

— Королевич, тебе нельзя рисковать жизнью, тем паче в канун войны, — попытался отговорить Принца от поединка, Дмитрий. — Если позволишь, я сражусь с паном Болеславом от твоего имени!

— Еще чего?! — возмущенно фыркнул Рарох. — С тобой, боярин, мы уже дрались! Теперь мне охота испытать мощь наследника Унии!..

Так что ты решил, Вельможный Принц?!

— Оружие и доспехи мне! — выкрикнул, бледнея от гнева, Казимир. — Я принимаю вызов! Но берегись, пан Рарох, тот, кто сеет ветер, пожнет бурю!

Глава 55

— Случилось то, чего я больше всего опасался! — тяжко вздохнул Сапега, усаживаясь в походное кресло. — Что я теперь скажу Королеве?

— Пока еще ничего страшного не случилось, — попытался утешить его Бутурлин, — я дрался с Рарохом и могу сказать, что при всей своей мощи он уязвим. К тому же, по правилам поединка, каждого рыцаря должны сопровождать на бой двое подручных.

— Да, секундантов, — подтвердил его слова старик, — людей, кои смогут вступиться за бойца, если противник нарушит правила чести…

— И я о том же! — кивнул Канцлеру Дмитрий. — Мы с паном Кшиштофом будем подле Королевича и не допустим, чтобы поединок перерос в побоище!

— Жаль, что я не могу пойти с вами! — горестно поморщился Газда. — Может, уступишь мне место, пан Воевода?

— Еще чего надумал! — вспыхнул гневом Кшиштоф. — Это моя крепость, мое Воеводство, и идти в бой с Принцем надлежит мне!

— Недоставало, чтобы вы подрались за право сопровождать Наследника! — урезонил спорщиков Сапега. — Наши склоки Рароху будут только на руку!

— Не так страшен Рарох, как его советник! — заметил Дмитрий. — Боюсь, мысль вызвать на бой Королевича принадлежит ему…

— О каком советнике ты молвишь? — нахмурился Воевода.

— Помнишь, я сказывал о Тевтонце, поставляющем оружие лесным татям? Так вот, он здесь, в Самборе. Разглядывая стены замка в подзорную трубу, я видел его среди прочих недругов.

Газда о нем уже знает, теперь ваша очередь узнать, кто стоит за захватом острога!

— Едва ли Слуга Ордена действует от своего имени… — задумчиво произнес Сапега. — Похоже, Немецкое Братство вступило в союз с врагами нашей Державы. Вижу, скучать нам не придется!

Пока он сие говорил, слуги облачали Королевича в доспехи, и вскоре он появился из шатра, закованный в сияющую миланскую броню. За ним следовали пажи, несущие шлем и щит господина.

— Я готов к поединку! — произнес Казимир, озирая своих соратников пылающим взором. — Желаю, чтобы на бой меня сопровождали пан Кшиштоф и боярин Бутурлин!

Дмитрий и Воевода поклонились ему в пояс, благодаря Принца за оказанное доверие. Сев на коней, они втроем двинулись к месту, где их поджидал Рарох.

Его люди успели подготовить место для боя, утоптав круглую площадку величиной в дюжину шагов. Боец, заступивший за ее край, должен был признать свое поражение.

Рарох встретил Наследника в том же доспехе, в коем вышел на постоялом дворе против Бутурлина. Глядя на старомодные обводы его лат, Королевич невольно усмехнулся: человек, жаждавший власти над северным краем, не имел средств даже на то, чтобы приобрести современную броню.

— Надеюсь, ты сохранишь верность законам рыцарской чести и не станешь действовать по наущению тевтонского хорька! — обратился к потомку Недригайлы Бутурлин. — Я бы не хотел, пан Болек, чтобы ты слушался его советов!

— Тевтонского хорька? — изобразил на лице недоумение Рарох. — О ком ты речешь, боярин?

— О том, кто смазал стрелы твоих лучников ядом! — ответил Дмитрий. — Воин, бежавший из Самбора, умер от ран, нанесенных отравленным железом!

— Отравленным? — наигранное недоумение шляхтича сменилось искренной озабоченностью. — Сего я не знал…

Но, поверь, я найду виновного в подлости, и он дорого за нее заплатит!

— Довольно слов, приступим к делу! — нетерпеливо прервал их Казимир. — Мы и без того потеряли уйму времени!

— Воистину так! — кивнул ему, улыбаясь своим мыслям, Рарох. — Приступим без промедления!

Захлопнув забрало шлема, он двинулся навстречу Принцу. Тот уже ждал его, прикрывшись щитом и отведя правую руку назад для замаха.

В качестве оружия поединка они оба выбрали боевые палицы — едва ли не самое грозное оружие из рыцарского арсенала.

Изначально Королевич хотел биться булавой, привезенной из Кракова, но Воевода уговорил его восползоваться своим шестопером, не раз испытанным в битвах.

Приблизившись к противнику на расстояние удара, Рарох с ревом обрушил на него свой буздыхан. Наследник принял удар на щит и сам перешел в наступление. Ристалище огласилось хрустом дерева и лязгом железа.

Королевич в его совершенных доспехах превосходил потомка Недригайлы подвижностью, но уступал ему в силе удара, более выносливый и неторопливый Рарох бил со страшной силой, умело пользуясь ошибками молодого противника.

Свой щит он старался подставлять под удар так, чтобы оружие Королевича соскальзывало в пустоту, не причиняя ему вреда.

Менее опытный Казимир отводил палицу врага щитом как можно дальше, дабы нанести ему, пока тот вновь замахнется, большее количество ударов.

Полуденное солнце накаляло доспехи, отчего бойцов окутывало жаркое марево. От изрубленных щитов дождем летели щепы, одна из коих вошла бы в глаз Бутурлину, не уклонись он вовремя.

Рыцари тяжело дышали сквозь прорези в забралах. Они были утомлены схваткой, исход коей трудно было предугадать. К тому времени оба успели ранить друг дружку, что не лучшим образом сказывалось на их боеспособности.

Казимир хромал, получив удар палицей по колену. Его доспехи были изрядно помяты, а сломанный плюмаж свисал со шлема крыльями мертвой птицы.

Не слаще пришлось и Рароху. Шестопер Наследника повредил ему левую смотровую щель, ухудшив шляхтичу обзор, и выбил один из кабаньих клыков забрала.

Но такие мелочи не могли обескуражить потомка Недригайлы, не раз выходившего победителем из подобных схваток. Повернув голову набок, чтобы лучше видеть неприятеля, он топтался перед Наследником, примериваясь для решающего удара.

Его упорство не осталось без награды. Надеясь вытолкнуть врага за пределы утоптанного круга, Казимир вновь ринулся в бой. С проворством, коего от него не ждали, Рарох ушел от атаки, обрушивая на Принца свое оружие.

Возможно, Казимир сумел бы избежать встречи с буздыханом, но болтающийся плюмаж упал ему на смотровую щель, закрыв на миг обзор. Ослепленный нежданной завесой, Казимир наугад вскинул щит, пытаясь прикрыть голову от удара. Но было поздно.

Опередив его руку, глава буздыхана ударила Наследника по затылку. Казимиру почудилось, что на него обрушился целый мир с горами и океанами.

Перед глазами Принца вспыхнули сонмы звезд, ярких, словно солнце, затем их поглотила ночь, липкая и тягучая, как расплавленный шоколад. Шоколад? Отчего Казимир вспомнил о нем?

В мгновение перед его глазами пронеслась вся жизнь. Детство и юность, минувшие в Кракове. Турниры пажей, охоты. Молодая, смеющаяся матушка, крошечное личико новорожденной сестры, спеленутой шелками. Еще не седой отец на рослом испанском скакуне.

«И у тебя будет такой конь, мой мальчик!», «гляди, это твоя сестра Эльжбета, защищай ее, как положено рыцарю», «отменный выстрел, сынок, я горжусь тобой!»

Все светлые и яркие воспоминания Наследника вынырнули из глубин памяти, чтобы на миг озарить бездну, в которую ему суждено было упасть.

«Как глупо! — пронеслось напоследок в голове Принца. — Уйти из жизни, так ничего и не свершив!»

Больше он ни о чем не успел подумать. Наследника Унии по глотила тьма…

Видя падение Королевича, Бутурлин и Воевода бросились к нему со щитами, готовые встать между Принцем и его противником, если тот изменит клятве не добивать врага.

Но Рарох не посмел нарушить данное слово. Выбросив буздыхан за пределы круга, как того требовал обычай, он отошел к своим оруженосцам.

— Я выиграл поединок! — заявил шляхтич, избавившись от покореженного шлема. — Так что снимай, пан Кшиштоф, осаду с замка!

По его челу струями сбегал пот, на левой скуле кровоточила свежая рана. По хриплому дыханию рыцаря Дмитрий понял, сколь тяжко далась ему победа.

— Решение о снятии осады может принять лишь Королевич, — отрезал Воевода, — а не мы, его вассалы! Когда Принц придет в себя, мы вернемся к сему разговору, а пока оставим все, как есть!

— Что ж, я свою клятву сдержал! — хмуро усмехнулся потомок Недригайлы. — Поглядим, как вы сдержите свою!

Он велел подать коня и поскакал в замок. Подняв с земли щит и шлем господина, жолнежи устремились следом.

Склонившись над Принцем, Дмитрий освобождать его от доспехов. К счастью, Королевич был жив. Прижав к его шее ладонь, боярин почувствовал ток крови в жилах.

Шлем миланской ковки выдержал удар, и, хотя шипы буздыхана оставили на нем вмятины, пробить сталь Рароху не удалось. Лицо Наследника было бледным, как у мертвеца, но, к счастью, не пострадало.

Стон, вырвавшийся из уст Казимира, вызвал вздох облегчения у обоих секундантов. Встав на ноги, Воевода протрубил в рог, призывая на лекарей и жолнежей.

— Как мне теперь жить с сим позором? — скорбно покачал головой Воевода. — Сражаться с Рарохом за Самбор должен был я!

— Главное, что Королевич жив! — утешил его Дмитрий. — А с прочими бедами как-нибудь сладим. Как говорят на Руси: «были бы кости, а мясо нарастет!»

— Ты еще о мясе можешь думать? — поднял на него изумленный взор Воевода. — Моли лучше Господа, чтобы Наследник выжил!

— Помолюсь вместе с тобой, — ответил шляхтичу Дмитрий. — Ты только не сокрушайся раньше времени. Что-то подсказывет мне, что с Королевичем все обойдется!

— Твои бы слова да Богу в уши! — грустно вздохнул поляк. — Впрочем, что Господу молитвы схизматика?..

* * *

Стоя на замковой стене, Зигфрид фон Хоэнклингер наблюдал за поединком Рароха с Королевичем и морщился от досады.

Его раздражала горячность потомка Недригайлы, стремление рваться в битву там, где сего можно было избежать. Вот и сейчас он раздавал и принимал удары, бессмысленно рискуя головой.

Стихийная ярость Рароха лишала Тевтонца возможности направлять его в русло здравого смысла. Болеслав слушал лишь голос сердца, и тонкие игры ума, коими его пытался прельстить Слуга Ордена, были шляхтичу чужды…

Чем плоха была идея вывести на стену крепости дочь Корибута и потребовать у поляков в обмен на ее жизнь снять с Самбора осаду? Но Рарох, помешанный на кодексе чести, отверг совет куратора, предпочтя беспроигрышной игре схватку с польским Принцем, столь же бесшабашным, как и он сам…

На миг Зигфрид ощутил жгучее желание затворить ворота и не пустить шляхтича в Самбор, а стражникам велеть привести на гребень стены Эвелину.

Но в замке было около полусотни бойцов, верных своему предводителю, и, узнав о таком решении Тевтонца, они бы наверняка взбунтовались. Да и сам Рарох, как это ни печалило Слугу Ордена, пока еще был нужен шведам.

Без мятежного феодала, обратившегося за помошью к Шведской Короне, Король Эрик утратил бы повод для высадки на земли Литвы. А это значит, что Зигфриду придется терпеть строптивого варвара до тех пор, пока шведы не закрепятся в его владениях!

Подобная будущность отнюдь не прельщала Слугу Ордена, тем паче, что внук Недригайлы обращался с ним без должного почтения. Зигфрид стиснул зубы, вспомнив о том, как шляхтич толкнул его в грудь, обозвав тевтонской крысой!

А его последняя выходка, при воспоминании о коей крестоносец трясся от гнева? Выезжая из замка, Рарох обернулся в седле и во всеуслышание заявил, что если за время его отсутствия кто-либо причинит вред княжне Корибут, он спросит за это с Зигфрида!

Подобного оскорбления Хоэнклингер не мог снести. В его душе, не отягощенной добродетелью, созрел план мести.

Он уже знал, как поступит с Рарохом, когда тот станет не нужен шведам. Пока же Зигфрид запасся терпением, столь важным для людей его ремесла…

— Может, скажешь, зачем было так рисковать? — с деланным сочувствием обратился он к шляхтичу по его возвращении в замок. — Ты ведь мог проиграть бой…

— А ты, может, скажешь, зачем снабдил моих лучников отравленными стрелами? — не дал ему договорить Болеслав. — Ты хоть разумеешь, как я выгляжу нынче в глазах неприятелей?!

— Война есть война! — холодно отчеканил Зигфрид. — У наших врагов и так троекратный перевес в силе. Я решил хоть как-то поправить дело за счет отравленных стрел…

— Поправить? — переспросил, не веря услышенному, шляхтич. — Нет, ты сделал все, чтобы очернить наше дело, а заодно и меня! Знаешь, я все больше жалею о том, что связался с тобой!!!

Брезгливо отвернувшись от тевтонца, Рарох зашагал прочь.

— А я как жалею, что взялся тебе помогать! — прошипел ему вслед Хоэнклингер. — Но ничего, скоро все изменится! Когда эти земли станут добычей шведов, ты сразу же отправишься в ад, к своим нечестивым предкам!

Но на душе Зигфрида было неуютно. Заходящее солнце окрашивало горизонт цветом крови, навевая на него тоску.

— Господи Правый, — обратился он к Небу, — сделай так, чтобы корабли с наемниками прибыли к завтрашнему утру! Если они опоздают, нам всем — конец!

Зигфрид не знал, внемлет ли его мольбе Господь или оставит ее без ответа, но чувство тревоги не покидало Слугу Ордена, предвещая страшную развязку Самборской осады.

Глава 56

— Ну, что скажешь, мореход, хватит ли тебе сноровки подвести корабли к литовскому берегу? — обратился к Харальду Ларс, сверля его напряженным взглядом. — Впереди нас ждут прибрежные мели. Я должен быть уверен в том, что ты сумеешь их обойти!..

— Не тревожься без нужды, — бросил, обернувшись к нему, Магнуссен, — я не раз приставал к сим берегам и знаю, как миновать подводные камни.

Если тебе боязно глядеть на то, как я веду корабль, спустись в трюм и обожди, пока он пристанет к берегу.

В голосе датчанина звучала неприкрытая издевка, и это не могло не задеть самолюбие молодого шведа.

— Нет, приятель, я не оставлю тебя без присмотра! — фамильярным жестом потрепал он по плечу бывшего пирата. — Более того, тебя будут охранять мои лучшие воины!

Он щелкнул пальцами, и по оба плеча Харальда выросли два здоровяка, угрюмо поглядывавших на него из-под надвинутых на лбы капюшонов.

— Охранять? — равнодушно переспросил его датчанин. — И от кого же, если не секрет?

— От худшего, что есть в тебе! — улыбнулся Ларс. — От желания навредить нашему делу и скрыться!

— Скрыться? Здесь, посреди моря? — изумленно поглядел на него лоцман. — Ты мыслишь, такое возможно?

— Как знать! — пожал плечами его куратор. — Ральф велел мне держать с тобой ухо востро. Говорил, что ты способен на многое…

— Надо же! — рассмеялся датчанин. — Как высоко ценит меня господин Ральф! А я-то думал, он мне доверяет!..

— Если честно исполнишь порученное дело, можешь не опасаться за свою жизнь. Более того, Ральф велел мне щедро расплатиться с тобой!

— Щедро — это как? — поинтересовался Харальд, налегая на кормовой румпель. — Хотелось бы знать, сколько стоит его благодарность?

— Не беспокойся, тебе хватит до конца дней! — заверил подопечного швед. — Ты ведь долгий век намереваешься прожить?

Датчанин почуял фальшь, звучащую в голосе куратора. Впрочем, Ларс никогда не вызывал у него доверия, как, впрочем, и Ральф Бродериксен.

Харальд догадывался, какая награда ждет его в конце пути. Люди, подобные его шведским нанимателям, всегда стремились к тому, чтобы поменьше заплатить своему работнику и побольше с него взять.

Когда же речь шла о людях, подобных Магнуссену, они вовсе предпочитали сберечь деньги, а исполнителя их воли отправить на корм рыбам. Помня о том, Харальд вел себя предельно осторожно, ни словом, ни взглядом не выдавая своих истинных намерений…

Он давно уже обдумывал способы, позвлившие бы ему вырваться из когтей своего куратора, но нашел действенным лишь один. Для его осуществления датчанину пришлось пойти на поводу у врагов.

Твердой рукой бывший пират вел судно к литовскому берегу. До последних мгновений шведы не должны сомневаться в его покорности и, не меньше того, в жадности. Быть может, тогда они ослабят хватку…

Соглядатаи, приставленные к нему Ларсом, слишком верили в свои силы и явно недооценивали датчанина. Для них он был всего лишь хромым калекой, с коим при нужде можно будет легко справиться.

Магнуссен не спешил разубеждать их в этом. Пусть презирают и насмешничают. Тем больнее им будет, когда Харальд нанесет удар…

Большая часть пути была пройдена. За кормой шхуны разливалось зарево заката, впереди зубчатой полоской чернел берег.

Каравану из трех когов, идущих за лоцманским судном, нужно было одолеть последнее препятствие, отделявшее их от жмудского побережия Литвы.

Холодные волны Балтии скрывали отмели и донные скалы, преграждающие подходы к берегу. Целая гряда незримо тянулась по дну, грозя бедой не знающим о ней мореходам.

Лишь немногие лоцманы, ведая бреши меж ее зубцами, отваживались подходить в сих местах к изломанной береговой черте. Но оборотной стороной медали было то, что польская стража слабо охраняла участок берега, неприступный для нападений с моря…

Это и навело шведов на мысль начать наступление именно здесь. От Харальда требовалось провести корабли через прибрежную гряду и высадить наемников в укромной бухте, где их не ждали поляки.

Оглянувшись, датчанин увидел три неповоротливые посудины, казавшиеся черными в кровавых лучах заката. Судя по низкой осадке, на каждой из них было не меньше сотни душ.

«Как же мне бросить все три кога на мель? — сверлила мозг Харальда неотступная мысль. — Да так, чтобы Ларс не заподозрил меня загодя в измене?»

Решение, принятое бывшим пиратом, было сколь дерзким, столь и опасным для него самого. Но иного выхода у датчанина не было.

— О чем задумался? — прервал раздумья датчанина насмешливый голос Ларса.

— О том, что к берегу нужно подходить ночью, — ответствовал Харальд.

— С чего это вдруг? — подозрительно покосился на него швед. — Разве не проще высадиться на берег засветло?

— Порой здесь встречаются польские конные дозоры. Увидев нашу высадку, поляки тут же пошлют гонцов к Воеводе, и на подступах у Самбору нас встретит целое войско.

— Но у самого Воеводы едва ли хватит сил остановить нас… — усомнился в его словах куратор.

— Он может послать людей за подмогой в Кременец или еще куда… — пожал плечами Магнуссен. — Кроме Самбора на побережье есть еще несколько замков с крепкими гарнизонами. Их каштеляны не откажутся придти на выручку Владыке Края!

Если же мы высадимся на берег ночью, ничто не помешает нам подкрасться к Самбору и нанести полякам на рассвете удар, от коего они не оправятся!

— Что ж, рассуждаешь ты здраво, — не мог не согласиться с логикой датчанина Ларс, — однако сможешь ли ты в темноте провести корабли мимо отмелей?

— Поверь, время суток для меня значения не имеет! — покачал головой Харальд. — Под толщей воды отмели видны днем не лучше, чем ночью. Мы, моряки, находим их по-своему хоть при свете, хоть во тьме.

— Смотри у меня! — погрозил ему пальцем Ларс. — Сам знаешь, кто умрет первым, если корабли сядут на мель!

— Я не забываю об этом ни на миг! — горько усмехнулся датчанин. — Но и ты не забывай, господин швед: без лоцмана вы — ничто!

— Лишь потому, мерзавец, ты до сих пор жив! — уязвленно пробормотал себе под нос куратор. — Дай мне лишь ступить на берег, я потолкую с тобой по-иному!..

Харальд не стал прислушиваться к его словам. Он и так знал об истинном отношении к себе шведа.

* * *

— И чего мы ждем? — вырвал Харальда из плена раздумий надтреснутый голос Ларса. — Ночь наступила, а мы все стоим на якоре!

— Нынче же развернем паруса! — кивнул ему, обернувшись, датчанин. — Только вот судам нужно перестроиться в иной порядок. Идти в затылок дальше нельзя, необходимо развернуться в линию…

— С чего это вдруг? — подозрительно прищурился куратор. — Во все времена корабли шли следом за лоцманским судном. Какой прок перестраивать коги в линию?

— Погляди в небо, и тебе станет ясен ход моих мыслей! Луна убывает, а значит, грядет отлив. Море здесь мелкое, и если суда пойдут гуськом, есть опасность того, что замыкающий корабль, а то и два, сядут на мель.

Единственный способ избежать сего — это подойти к берегу сразу всем трем судам до наступления отлива…

— А как мы тогда избежим рифов, что ждут нас впереди? — лицо Ларса скривилось в недоверчивой усмешке. — Ты что-то темнишь, мореход. Говори, как ты намерен провести суда сквозь подводную гряду?!

— Дай-ка мне вощеную дощечку и стило, — попросил Харальд шведа, — ты сам узришь, что в моих действиях нет подвоха.

Гляди, вот лоцманское судно, вот коги, что идут вслед за ним. Впереди гряда из семи рифов, — Магнуссен живо чертил на дощечке скрытые толщей воды препоны, — а меж рифами — три прохода, коими я и проведу корабли!

Есть ли смысл двигаться по одному из них, рискуя сесть на мель, когда можно воспользоваться сразу тремя и скоро завершить порученное дело?

Ларс задумчиво потер подбородок, вдумываясь в слова датчанина. Здравый смысл в них, безусловно, присутствовал, но многое в замысле Харальда шведу было непонятно.

— Ладно, — наконец произнес он, взвесив все «за» и «против», — допустим, средний ког, что пойдет за лоцманской шхуной, избежит встречи с рифом. А как быть тем, что идут по бокам от него? Их шкиперам придется держать курс вслепую…

— Чтобы не сбиться с пути, слепцы держатся за зрячего проводника! — усмехнулся бывший пират. — Я подскажу способ, как, двигаясь без лоцмана, не налететь на мель.

Мне известно расстояние между рифами. Оно равно примерно трем длинам кога. Пусть капитаны судов отмерят канаты оной длины и протянут меж судами.

Если держать дистанцию так, чтобы канаты не провисали, то коги раз минуют рифы, не зацепившись за них ни бортом, ни килем!

— И все же, в сем деле есть риск! — удрученно покачал головой Ларс. — Скажи, отчего ты не поведал мне сразу о своем замысле?

— Успей мы подойти к берегу до начала отлива, в моем замысле не было бы нужды, — пожал плечами датчанин. — Помнишь, как я торопил тебя выйти в море?

А теперь ты еще винишь меня в том, что я пытаюсь спасти дело, кое вы едва не погубили своей медлительностью! Что ж, мы можем поступить, как ты хочешь, и продолжить двигаться к берегу гуськом.

Только поклянись, что не станешь обвинять меня в измене, если твои суда сядут на мель!

— Ладно, на сей раз я соглашусь с тобой, — неохотно кивнул швед, — но помни: если обманешь меня или просчитаешься, тебя ждет лютая смерть!

— Да помню я, помню! — устало поморщился Харальд. — О таком трудно забыть. Но давай лучше думать о деле, а не об угрозах. Убить меня ты всегда успеешь!

Ларс промолчал, поскольку возразить датчанину ему было нечего. Но доверия к подчиненному он по-прежнему не испытывал.

— Делай, как знаешь, — произнес наконец швед — но прежде отдай мне оружие. Чтобы всем нам было спокойнее…

Один из его людей шагнул к датчанину и, вынув из его ножен тесак, сунул себе за пояс. Харальд в ответ на это лишь недоуменно пожал плечами.

Когда приготовления к высадке были завершены, суда, подняв якоря, направились к берегу. Впереди, указывая путь, шла лоцманская шхуна, за ней продвигались коги с натянутыми меж бортов канатами отмеренной Харальдом длины.

Береговая черта, объятая пеной прибоя, надвигалась на них из тьмы. Как когда-то на Готланде, Магнуссен вновь вступил в игру со смертью…

Он внутренне подобрался, услышав по левому борту сочный хруст напоровшегося на подводную скалу кога. Спустя миг подобные звуки раздались справа и позади. Бледный, как полотно, Ральф замер, не веря в происходящее.

Расчет Харальда оправдался. Длины канатов, натянутых меж корабельных бортов как раз хватило, чтобы посадить коги на зубья подводной гряды.

Легкая шхуна прошла над ними, не зацепив отмели, в то время как низко осаженные корабли напоролись на рифы, с треском ломая борта и кили.

Оцепенение Ларса не было долгим. Ему хватило мгновения, дабы понять, что ушлый датчанин его провел. Три кога разваливались на глазах у шведа, над морем стоял исполненный ужаса крик тонущих наемников.

Исправить что-либо Ларс был, не в силах. Все, что ему оставалось, — это отплатить вероломному датчанину за измену. Обернувшись, куратор увидел на лице Магнуссена злорадную ухмылку.

— Чего медлите, болваны! — исступленно заорал он на своих подручных. — Убейте датскую крысу!!!

Сказать сие оказалось проще, чем осуществить, и люди Ларса тут же убедились в этом. С проворством, коего никто не ждал от калеки, Харальд проскользнул под мечом соглядатая, выхватывая у него из-за пояса свой тесак.

Прежде чем наемник осознал ошибку, датчанин вогнал лезвие ему в затылок и, крутнувшись на здоровой ноге, сходу рассек брюхо второму из нападавших.

Ларс схватился за рукоять меча, но было поздно. Не успев обнажить клинок, его кисть упала на палубу, отрубленная Магнуссеном.

Швед застыл в немом изумлении, переводя взгляд с утраченной руки на пирата. Все, о чем его предупреждал Ральф, стало правдой. Харальд оказался еще опаснее, чем мнил его куратор, но воспрепятствовать ему Ларс был не в состоянии.

— Я знал лишь одного человека, обнажавшего меч быстрее меня, — произнес он, обращаясь к искалеченному шведу, — и это был не ты! Жаль, что все так случилось, но те, кто мне роют яму, долго не живут!

Произнеся сии слова, он взмахнул клинком, и голова Ларса откатилась к фальшборту. В следующий миг датчанин был вынужден отпрыгнуть в сторону. У самых его ног в палубу вошла арбалетная стрела.

Как и на многих кораблях той эпохи, к одной из мачт шхуны было приделано «воронье гнездо» — бочка для смотрящего вдаль моряка. Ныне там гнездился арбалетчик, чей выстрел едва не стоил Харальду жизни.

Датчанин не имел лука, чтобы послать в ответ стрелу, но с ним была вещица, способная поспорить по действенности с самострелом наемника.

Вынув из-за пояса пращу с вложенной в чашку свинцовой пулей, Харальд взмахнул ею, и сраженный в переносицу стрелок выронил оружие.

Больше на шхуне у Магнуссена не осталось врагов. До смерти напуганные моряки жались к корме, боясь прогневить скорого на расправу убийцу.

— Спустите на воду лодку и поднимите над ней парус! — властно наказал мореходам Харальд. — Сделаете все, как скажу, — останетесь живы. И поспешите убраться отсюда, пока не поздно. Скоро здесь будет жарко!

Прежде чем экипаж шхуны пришел в себя от потрясения, он сошел в лодку, и, управляя парусом здоровой рукой, направил челн к берегу. Обернувшись к корме, датчанин увидел вспыхнувшее над морем зарево.

Это пылал один из когов, зажженный упавшим с мачты масляным фонарем. Горящее масло разлилось по палубе, мгновенно превратив корабль в гигантский факел. Среди буйства пламени по палубе метались фигурки людей, стремившихся вырваться из огненного ада.

Те, кому повезло добежать до фальшборта, искали спасение от пожара в воде. Но едва ли вода была милосерднее огня. Мало кто сумел бы доплыть до берега во тьме, затопившей мир после того, как погас тонущий парусник.

Харальд представил ярость Бродериксена, узнавшего о гибели снаряженной им экспедиции, и ощутил тревогу. Впрочем, ему не впервые приходилось наживать могущественных врагов.

«Главное, что я вырвался из твоих когтей, господин Ральф! — подумал датчанин, вдыхая полной грудью запах моря. — А там поглядим, кто из нас кого переиграет!»

Ведомый им челн стремительно двигался к побережию Литвы.

Глава 57

За свою долгую жизнь Кременецкий Каштелян Прибыслав повидал всякое, и мало что в бренном мире могло его удивить.

Но за последние сутки седоусый рыцарь не раз имел возможность убедиться в том, что чувство изумления его отнюдь не покинуло.

Шляхтич едва успевал исполнить один наказ Самборского Воеводы, как тут же получал иной, отменявший прежнее повеление. С утра гонец привез ему грамоту, в коей Кшиштоф требовал от подчиненного выступать силами конной хоругви на Самбор.

Но стоило Кременецкому отряду покинуть стены родной цитадели, как другой посланник Воеводы доставил Каштеляну наказ идти к побережию для защиты оного от нашествия с моря…

Все это не доставляло старому шляхтичу радости. Он не ведал, в каком количестве высадится на берег неприятель, и сможет ли Прибыслав выстоять против него силами одной хоругви.

Сбивчивый рассказ гонца о захвате замка Рарохом тоже не прояснил рыцарю картины событий. Ему с трудом верилось в легкость, с коей мятежники завладели Самборской твердыней.

«Наверняка не обошлось без измены! — горько вздыхал про себя Прибыслав. — Кто-то оповестил татей о том, что Кшиштофа нет в остроге, кто-то открыл им ворота! Как же быстро все завертелось! Не успели прогнать из крепости самозванца, как пришла новая беда — враг из-за моря!»

Тревога Каштеляна несколько улеглась, когда к нему подоспела сотня стрелков, посланных в помощь Королевичем, а также воины из окрестных замков, брошенных Воеводой на охрану побережия.

Весь день жолнежи занимались подготовкой к отражению вражьих орд, сбивали и устанавливали вдоль берега рогатки, призванные хотя бы на время сдержать натиск неприятеля.

К вечеру Прибыслав велел своим людям отдыхать, набираясь сил перед завтрашней битвой. Как опытный боец, он знал, что на рассвете может сложить голову, и посему, отойдя в сторонку, молил Господа простить ему ошибки и прегрешения.

Закончив молитву, он вынул из ножен меч и стал его точить, напевая слова старой походной песни. Шляхтич слышал ее еще от деда, сражавшегося в сече под Грюнвальдом.

«Господи, пошли нам веру в наши силы и в грядущий день, коий мы приближаем ратными трудами! — звучали из глубин рыцарской души незабываемые слова. — Пусть кровавая роса оросит землю, пусть дождь из стрел падет на наши головы!

Нет большего счастья, чем пасть за Веру Христову, честь предков и отчий край! Пусть праведные души вознесутся к Господу и новая жизнь взойдет из костей и крови, славя Создателя и благодать Его!»

Заходящее солнце заливало горизонт багровым светом, словно предвещая завтрашнее побоище. Когда оно скрылось за стеной леса, Прибыслав ощутил себя похороненным заживо.

— Что ж, такова моя доля — пасть за Короля и Унию! — сказал он, самому себе. — Вручаю тебе, Господи, мою душу! Заранее готов принять участь, кою ты мне пошлешь!..

Подобные мысли тревожили и его людей, пережидавших у костров короткую летнюю ночь. Одни бодрились, пытаясь скрыть свои страхи за напускной веселостью, другие задумчиво молчали, не желая тратить силы на пустые разговоры.

Прибыслав разумел и тех, и других. Проходя мимо, он всматривался в лица воинов, многих из которых видел в последний раз.

Миновав польский стан, шляхтич взошел на холм, с коего просматривалась на много лиг гладь Балтийского Моря. Впрочем, гладью ее ныне трудно было назвать. Суровый северный ветер морщил поверхность воды, вздымая соленые брызги и украшая верхушки волн курчавой пенистой гривой.

Глядя на них, Прибыслав подумал о том, как хорошо было бы, разразись к вечеру шторм. Наверняка он бы разметал суда вражьей флотилии, а многие из них пустил бы на дно.

Еще шляхтич надеялся на подводные скалы, уже много веков охранявшие Жмудский берег от нашествий с моря. Но сия надежда не особо согревала душу рыцаря. У врага наверняка имелись опытные лоцманы, способные провести корабли мимо прибрежных рифов.

Шляхтич уже собирался вернуться в лагерь, когда над морем вдруг вспыхнул яркий огонь. Заметил его не один Прибыслав. Многие из жолнежей взбегали на холм, силясь понять причину разлившегося по небу зарева.

Но долго наслаждаться дивным зрелищем им не пришлось. Взметнувшись над морем, язык пламени угас, словно какая-то неведомая сила втащила его под воду.

Мнения тех, кто наблюдал сие явление, разделились надвое. Одни сходились на мысли, что огонь над морем предвещает польскому войску беду, другие, напротив, видели в нем залог грядущей победы.

К последним относился и Прибыслав. Зарево, охватившее горизонт, могло свидетельствовать лишь о пожаре, вспыхнувшем на корабле. И если корабль принадлежал к неприятельской флотилии, она неминуемо утратила часть своей силы.

«Что это: случайность или кто-то намеренно поджег вражье судно? — подумалось старому шляхтичу. — Узнать бы имя сего храбреца, чтобы помолиться о его здравии!»

В тревожном ожидании прошла ночь, поутру же, когда рассеялась тьма, Прибыслав увидел источник ночного зарева.

Там, где под водой незримо тянулась скальная гряда, из моря сиротливо торчали мачты двух затонувших кораблей. От мачты третьего судна остался лишь обугленный обломок, едва возвышавшийся над поверхностью воды.

Хотя у рыцаря не было подзорной трубы, он сумел разглядеть три весельных челна, торопливо идущих к берегу со стороны кораблекрушения. В лодках насчитывалось не больше трех десятков человек, но шляхтич решил все одно не пускать их на берег.

Стрелкам он велел укрыться в береговых зарослях, сам же с конным отрядом занял место близ верхушки холма, откуда хорошо просматривались окрестности. Здесь столь же обильно росли кусты и деревья, так что конникам было где спрятаться до поры от вражеских взоров.

Едва потерпевшие крушение ступили на берег, навстречу им из засады хлынули воины Унии. Не ждавшие нападения пришельцы растерялись.

Поляки изрядно превосходили их числом, к тому же добрая их треть была вооружена пищалями, в то время как собственные ружья наемников и запасы пороха к ним пошли на дно вместе с затонувшими судами…

Обнажив мечи, наемники сгрудились у челнов на узкой полосе прибоя. Отступать было некуда. Со всех сторон в глаза им глядела смерть.

Неторопливым аллюром с холма спустился пан Прибыслав.

— Хотите жить — бросайте оружие! — без церемоний, властно скомандовал он. — Если хотя бы один из вас выстрелит из лука или самострела, велю перебить всю шайку!

Наставленные на разбойников клинки и пищали не давали им повода усомниться в словах шляхтича. Разумея, что иного выхода нет, наемники побросали мечи на песок.

— А теперь протяните вперед руки, дабы моим людям было сподручнее вас вязать! — наказал татям Каштелян. — И поживее!

Видит Бог, я не хочу крови, но к таким, как вы, милосердие неприменимо. Я могу обещать лишь справедливый суд, но чтобы дожить до него, вам придется усмирить нрав пиратской вольницы!

— Мы — лишь наемники, господин рыцарь… — гнусаво произнес, отделившись от толпы пленных, долговязый худой человек с кривым носом. — Нам самим неведомо было, с кем придется воевать. Видишь, мы по доброй воле отдаем тебе оружие и знамя нашего предводителя!

— И кто ваш предводитель? — сурово нахмурился Прибыслав.

— Вельможный Князь Недригайла! — разочарованно вздохнул наемник. — Нам было поручено доставить в Самбор его стяг…

Он подал знак товарищам, и те положили на песок знамя, спеленутое рогожей. Когда ее развернули, глазам шляхтича предстал искусно вышитый вепрь, кланяющийся древу с сидящей на ветвях птицей.

— Тонкая работа! — уважительно причмокнул языком Прибыслав. — И раз вы не смогли донести ее до Самбора, я сделаю это сам. Но вместо Недригайлы сей стяг узрят Королевич, Князь Сапега и Самборский Воевода!

Тощий наемник покорно кивнул ему в ответ.

* * *

Королева Ядвига давно уже не чувствовала себя столь раздраженной и беспомощной одновременно. С того часа, как Наследник Унии отправился осаждать Самбор, в ее сердце поселилась тревога.

Хорошо зная вспыльчивый нрав своего сына, Владычица сомневалась, что вдали от Кракова Принц будет вести себя благоразумно. В какой-то мере ее успокаивало присутствие рядом с Королевичем Сапеги, чья рассудительность была призвана сдерживать неистовые порывы Наследника.

Однако наличие мудрого советника отнюдь не гарантировало послушания Принца. В том, что тревога Ядвиги не была беспочвенной, она убедилась с приездом гонца от старого Канцлера.

В послании, доставленном вестовым, Сапега с присущей ему обстоятельностью поведал госпоже о поединке Королевича с мятежным феодалом и о тупике, в коий загнала войско осаждающих их схватка.

Поскольку по договору Казимира с потомком Недригайлы войско побежденного бойца должно было покинуть поле битвы, проигрыш Наследника лишал его подчиненных свободы действий.

Поляки обладали достаточной силой для взятия крепости, но обещание Королевича связывало им руки, не давая идти на приступ.

Сам Казимир отлеживался в шатре, оглушенный ударом булавы, и едва мог принимать решения. К тому же, верный своей клятве, он бы не посмел отдать войску наказ штурмовать Самборский острог. Ядвига почуяла, что пришло время вмешаться в дела сына.

Гибкий ум Владычицы подсказал ей простой, но действенный способ, как преломить ход событий в нужную сторону. Вызвав придворного секретаря, она продиктовала ему послание, кое собиралась отправить с гонцом Канцлеру Сапеге.

Своим наказом Ядвига лишила Королевича права командования осадой и передала бразды правления войском Самборскому Воеводе. Для Принца такой поступок матери был равносилен пощечине, однако иного выхода у Государыни не было.

Горячность Казимира заслуживала кары, и Ядвига мнила, что отстранение сына от войны послужит ему уроком. Впридачу нужно было срочно возвратить Самбор под власть Короны, а для осуществления сего требовался более опытный полководец, чем юный Наследник Престола…

Отправив гонца с посланием к осаждающим Самбор войскам, Королева облегченно вздохнула и велела позвать к ней дочь. Но слуги доложили Владычице, что Королевны в ее покоях нет.

Ядвигу это не удивило. С недавних пор у Эльжбеты появилось занятие, коему она посвящала большую часть своего времени.

С появлением при дворе молодого шляхтича, раненого в ордалии, ее словно подменили. Позабыв о пирах и охотах, без коих она прежде не мнила своей жизни, Принцесса проводила досуг в беседах с племянником Самборского Владыки.

Ближайшие две недели лекари запретили юноше вставать с ложа, и Королевна скрашивала его одиночество, навещая шляхтича в лазарете. Едва ли они могли говорить о чем-либо серьезном, но поведение дочери не могло не насторожить Ядвигу.

Эльжбета пребывала в том возрасте, когда девичье сердце открыто для любви и вспыхивает страстью, разжигая в душе неугасимые пожары. Особенно легко влюбиться в овеянного славой героя, тем паче, когда он юн и прекрасен, как Флориан.

До недавнего времени Королевна вела себя благоразумно, памятуя о том, что дочери Владык не принадлежат себе, и замуж выходят лишь по воле отцов. Но раненый шляхтич, похоже, всколыхнул ее душу, заставив Эльжебету забыть все, чему ее учили с детства.

Будь Флориан здоров, от него можно было бы избавиться, отослав к месту службы. Но раны, полученные молодым человеком в судебном поединке, не позволяли Королеве спровадить его со Двора.

Действовать нужно было по-иному, и Ядвига решила всерьез потолковать со своей наследницей. Пришло время выбить из головы Принцессы поэтическую дурь, почерпнутую ею из баллад и романов.

Эльжбета должна осознать, сколь велика пропасть между дочерью могущественного Монарха и захудалым шляхтичем, не имеющим даже титула провинциального князька. Да и к чему влюбляться в безродного мальчишку, когда тебя все равно разлучат с ним, выдав замуж за Короля или Принца?

Сознавая всю важность предстоящей беседы, Ядвига собралась с духом и велела слугам отыскать Королевну. Долгими поиски лакеев не были. Придворный мажордом встретил Эльжбету как раз выходящей из лазарета.

Едва уловив его взгляд, девушка поняла, что ей предстоит серьезный разговор с Владычицей. Стараясь не выдавать волнения, Принцесса поспешила в ее покои.

— Рада видеть вас в добром здравии, Матушка! — с поклоном молвила она, входя в двери королевской светлицы.

— Я тоже рада тебя видеть, дитя мое! — приветствовала ее кивком Ядвига. — События последних дней помешали мне уделять должное внимание делам семьи. Но я постараюсь наверстать упущенное!

Как ты себя чувствуешь, дитя?

— Отлично, Матушка! — скромно опустила глаза Эльжбета. — Я ни в чем не испытываю нужды!

— Еще бы! — охотно согласилась с ней Королева. — Двор тебя обожает и стремится всеми силами угодить прекраснейшей из принцесс! Но, я вижу, тебе не по сердцу праздные забавы.

Ты нашла занятие более благочестивое, чем игры и прогулки с дочерьми Магнатов. Что ж, уход за ранеными — дело почетное, но не слишком ли много времени ты тратишь на посещение лазарета? Тем паче, что в нем ныне пребывает всего лишь один страждущий?

— Шляхтич Флориан оказал Унии большую услугу, раскрыв заговор Радзивилов! — скороговоркой выпалила Эльжбета загодя придуманную фразу. — Я отдаю дань уважения храбрецу, сорвавшему планы недругов нашей Державы!

— Не уверена, что ему сие удалось, — с сомнением молвила, покачивая головой, Ядвига, — но в одном я с тобой согласна. Шляхтич потратил немало сил, дабы разоблачить заговорщиков, и дорого заплатил за истину.

Однако мне кажется, что к его посещению в лазарете тебя побуждает отнюдь не благодарность…

— Но, Матушка… — робко попыталась возразить Эльжбета.

— Не спорь со мной, дитя! — с улыбкой прервала ее Королева. — Я знаю, о чем говорю. Флориан — прекрасный юноша, он не только храбрец и галантный кавалер, но и красавец, каких мало!

В такого молодца нельзя не влюбиться. Но прежде чем ты признаешься себе в этом, подумай, есть ли будущее у такой любви? Ты — дочь одного из могущественных Владык, он — мелкий шляхтич, коему не светит ни княжеский титул, ни должность Воеводы…

— Но отчего? Ведь Флориан — сын Князя! — исподволь вырвалось у Эльжбеты.

— Младший сын Князя, — холодно поправила ее Королева, — к тому же, от второго брака. Такие, как он, не могут наследовать ни титул, ни земли предков. Ему еще повезло, что его взял под крыло дядя по матери. Без помощи Кшиштофа Флориану оставалось бы лишь идти в услужение к какому-нибудь Магнату…

— Но разве за те услуги, что он оказал Короне, Государь не может наделить его титулом? — изумилась Принцесса.

— Все, на что он может рассчитывать, — это рыцарская цепь и место в Королевском войске, — поморщилась Ядвига, — о большем пусть даже не мечтает!

Ни от светской, ни от духововной власти он не добьется разрешения стать твоим мужем. Нетитулованные шляхтичи не имеют права вступать в брак с особами монаршей крови, и даже предложение такого союза рассматривается законом как оскорбление Величия!

Эльжбета побледнела, но не от страха, а от гнева. Ей хотелось кричать о том, что Флориан превосходит благородством души любого из титулованных Магнатов, прославивших себя лишь надменностью да чванством. Но она знала: слова ее никак не повлияют на решение матери.

— Я знаю, что послужило тебе примером! — продолжала меж тем Ядвига. — Страсть княжны Корибут, полюбившей нищего схизматика!..

— Но Матушка, Флориан — добрый католик, — попыталась вставить слово ее дочь, — и я хочу заметить…

— Не перебивай меня! — гневно сверкнула глазами Королева. — Лучше подумай о том, кто ты и кто сей жалкий шляхтич! Между вами непреодолимая пропасть, о чем тебе и самой известно!

Эльжбета молчала, закусив в кровь губу. В глазах ее стояли слезы, кои Ядвига не могла не заметить. Видя страдания дочери, она решила слегка ослабить натиск.

— В конце концов, ты причиняешь боль не только себе, но и ему… — как бы невзначай добавила Королева. — Я приведу один пример, коий тебе все объяснит!

Она подошла к окну и распахнула цветные мозаичные створки, за коими по карнизу расхаживала пара диких голубей.

— Вот, полюбуйся! — сделала в их сторону жест рукой Владычица. — Год назад я прикармливала сих птиц хлебными крошками. Мне доставляли радость их красота и милое воркование.

Но вскоре оказалось, что они загаживают дворцовые подоконники, а придворный лекарь принес весть, что безобидные пташки разносят чуму.

Я перестала потчевать их хлебом, надеясь, что вскоре они уберутся прочь, но отвадить голубей оказалось куда сложнее, чем приучить к кормежке. Погляди, прошел год, а некоторые из них до сих пор стучатся в окно, ожидая угощения.

Боюсь, они вынудят меня вновь накормить их, на сей раз отравленным зерном. Ведь по-иному от них не избавиться…

— Что ты, дитя? — улыбнулась Ядвига, заметив, как вздрогнула от ее последних слов Эльжбета. — Я тебя напугала? Но ведь это всего лишь голуби…

Впрочем, если безмозглые птицы столь привязчивы, то что тогда говорить о человеке? Допустим, меж тобой и шляхтичем вспыхнет любовная страсть. К чему она приведет?

Ты все равно не сможешь связать с ним свою жизнь. Его по выздоровлении отошлют в Самбор, тебя же выдадут замуж за отпрыска одной из Королевских фамилий.

Отравленные любовью, вы будете маяться долгие годы, а жизнь, в коей могло быть столько радости, покажется вам адом. Подумай, стоит ли разжигать в сердцах чувство, которое испепелит вас обоих?!

Эльжбета подняла на мать красные от слез глаза.

— Я так разумею, Матушка, вы запрещаете мне видеться с Флорианом? — робко промолвила она.

— Ну что ты! — покачала головой Ядвига. — Я не стану препятствовать вашим встречам. Нужно лишь, чтобы ты уразумела: дочь Польского Короля не должна давать сердцу волю. Тем более, когда любовная связь заранее обречена на разрыв. Подумай об этом, дитя!

— Я подумаю, Матушка… — выдавила из себя Эльжбета.

— Обязательно подумай! — назидательно кивнула ей Владычица. — И было бы славно, если бы твоя сегодняшняя встреча со шляхтичем стала последней.

Согласись, коли есть потребность избавить собаку от больного хвоста, более милосердно отрубить его одним ударом, чем резать по частям!

Но отчего ты плачешь, дитя мое? Что тебя так огорчило?

— Собаку жалко, Матушка!.. — едва сдерживая слезы, ответила Государыне Эльжбета.

Глава 58

— Как я только мог позволить Принцу сойтись в поединке с Рарохом? — досадливо покачал седой головой Сапега. — Теперь мне ни за что не оправдаться перед Государыней!

— А есть ли нужда оправдываться? — вопросил его Бутурлин. — Королевич — зрелый муж, способный сам отвечать за свои деяния.

— Однако ныне сей зрелый муж не встает с ложа, а мы вынуждены топтаться под стенами Самбора, вместо того, чтобы идти на приступ… — развел руками старик. — Горячность Наследника сыграла со всеми нами злую шутку!

— Королевича извиняет то, что он хотел избежать людских потерь, — заметил Дмитрий, — ты ведь сам, Княже, говаривал, что споры по возможности нужно решать миром. Можно ли осуждать Принца за то, что он внял твоим уговорам?

— Я его не осуждаю, — грустно вздохнул Сапега, — а вот Королева, да и сам Король, не оставят поединок с Рарохом без наказания…

Из беды, в коей мы оказались, есть лишь один выход. Нужно чтобы войско возглавил иной полководец, не связанный клятвой отвести от Самбора войска в случае его поражения в поединке.

Посему я отправил в Краков гонца с посланием Государыне, в коем прошу направить к нам, одного из тамошних Воевод. Надеюсь, Королева не откажет мне в сей просьбе…

— Глядите, прибыл гонец от пана Прибыслава! — прервал речь старого Князя смотревший вдаль Газда. — К тому же, не с пустыми руками!

Жолнеж, въехавший в польский стан, действительно держал в руках предмет, больше всего походивший на свернутое знамя. Подъехав к шатру Принца, он спешился и, встав на колено перед Сапегой, отдал свою ношу пажам Князя.

— Какие вести ты привез от Прибыслава? — обратился к воину старый Канцлер.

— Отрадные вести, Княже! — гонец и впрямь лучился радостью. — Нашествие с моря захлебнулось!

— Захлебнулось? Чем? — удивленно поднял седые брови Сапега.

— Морской водой, Княже! Три корабля с наемниками, идущие к жмудскому берегу, сели на мель!

— Сами сели? — недоверчиво прищурился старик.

— Или же кто-то посадил, — предположил вестовой. — Пан Прибыслав говорит, что крушение не могло быть случайностью…

— Знать бы, кто нам так помог! — усмехнулся Сапега. — Уж я бы не поскупился на награду для сего молодца. О подобном союзнике можно лишь мечтать! Говори же, что сталось дальше?

— По словам самих наемников, на когах их было не меньше трех сотен, но до берега добралась только горстка воинов. Остальные пошли на дно с кораблями или погибли, сражаясь за челны.

Тех, кому удалось спастись, пан Прибыслав взял в плен.

У наемников с собой было знамя, кое они должны были доставить в Самбор мятежнику Рароху!

Он дал знак жолнежам развернуть свой трофей, и все присутствующие узрели на нем вычурный герб Недригайлы.

— Искусная работа! — по достоинству оценил труд вышивальщиц Сапега. — Любопытно, сколько времени ушло у шведов на создание сего дива?

— Сколько бы ни ушло, их труды пропали даром! — насмешливо фыркнул Самборский Воевода. — Рарох не дождется ни военной помощи, ни стяга!

— Верно, одной бедой у нас меньше! — согласился с ним Канцлер. — Однако отдыхать еще рано. Рарох по-прежнему сидит в Самборе, и с каждым днем его пребывания там возрастает гнев Государыни. Как мыслишь, пан Кшиштоф, на чьи головы он падет, если мы не выкурим мятежника из острога?

— На наши, Княже! — хмуро усмехнулся рыцарь. — Больше ни на чьи!..

Едва он успел договорить, за спиной у шляхтича раздался звук горна. Обернувшись на него, Канцлер и Воевода увидели тройку въезжающих в лагерь всадников, один из коих был одет в кафтан королевского гонца.

Еще раз протрубив в горн, посланник спешился и, поклонившись Князю, вручил ему скрепленую печатью грамоту. Торопливо сломав сургуч, Сапега пробежал глазами ее содержимое.

— Радуйся, пан Воевода! — поднял он на Кшиштофа просветлевший взор. — Отныне ты — командующий осадой!

— Я? Командующий? — не поверил услышенному старый шляхтич. — Ужели в Кракове не нашлось более достойных воителей?

— Значит, Государыня сочла тебя достойным! — усмехнулся Сапега. — Или ты хочешь оспорить королевский указ?

— Что ты, Княже! — помотал головой изумленный Кшиштоф. — Но справедливо ли это по отношению к Королевичу?..

— Утешение Королевича — моя забота, — холодно улыбнулся Князь, — твое же дело — выбить из Самбора Рароха!

— Да я готов хоть сейчас идти на приступ! — воинственно сверкнул глазами старый рыцарь. — Велю лишь жолнежам подтянуть к замку штурмовые орудия!

— Вели, — коротко кивнул ему Сапега, — теперь это — твое законное право. Но сперва нам нужно будет еще раз встретиться с Рарохом. Хочу дать ему последний шанс решить дело миром!

* * *

— С чем пожаловали, господа послы? — насмешливо обратился к Воеводе, Сапеге и Бутурлину Рарох, встретившись с ними на месте недавней схватки. — Какие вести от Королевича? Он уже пришел в себя?

— Принц по-прежнему нездоров, — ответил за всех парламентеров Сапега, — и, боюсь, в себя придет нескоро…

Однако новости у нас имеются, и тебе они будут не по сердцу!

— Не томи, Князь! — поморщился мятежник. — Говори, чего мне ждать!

— Видишь сей указ? — Канцлер вынул из сумы и развернул грамоту с печатью Королевского Двора. — Мне его доставил гонец из Кракова.

В нем сказано, что Государыня освобождает Принца от должности главы войска и передает командование осадой Самборскому Воеводе…

— Вот как! — яростно тряхнул головой Рарох. — Узнаю семейку Ягеллонов! Узнав, что ее сын утратил право осаждать Самбор, госпожа Ядвига решила заменить Командующего войском!

— Как бы там ни было, штурмовые отряды теперь подчиняются мне! — мрачновато заметил Кшиштоф. — И если ты, пан Рарох, не сложишь оружия, я буду вынужден взять Самбор приступом!

— Твое право, пан Воевода! — уважительно кивнул ему потомок Недригайлы. — Я готов к штурму. Можешь начинать!

— Это еще не все новости, пан Болеслав, — вновь вступил в разговор Сапега, — помощь из-за моря, кою ты ждешь, не придет!

Минувшей ночью корабли с наемниками, собиравшимися ударить нам в спину, сели на мель неподалеку от жмудского побережия.

Большая часть татей отправилась на дно, тех же, кому удалось достичь берега, взял в плен Каштелян Прибыслав!

Рарох одарил Канцлера хмурым, недоверчивым взглядом. Похоже, он сомневался в правдивости слуги Ягеллонов.

— Я тебя разумею, — продолжал после недолгого молчания Сапега, — тебе нужны доказательства моих слов! Что ж, погляди на это!

Он подал знак сопровождавшим его пажам, и те развернули отнятое Прибыславом у наемников знамя. Рарох впился в него окаменевшим взором, словно не веря своим глазам. Такое же выражение было во взглядах сопровождавших его воинов.

— Без помощи шведов тебе не выстоять, — продолжал меж тем Сапега, — какое-то время ты и впрямь продержишься в замке, но к чему продлевать агонию? Самбор будет взят, а тебя и твоих приспешников казнят за измену.

— И что ты мне предлагаешь? — в голосе Рароха звучала горькая насмешка. — Сдаться без борьбы?

— Так ты обретешь надежду на прощение и сохранишь жизнь своим людям…

— Полно, Князь! — гневно оборвал Канцлера мятежник. — Ты хоть сам веришь в свои слова?! Милосердие Ягеллонов, лишивших мой род земли и замка, мне хорошо известно!

Покорная сдача в плен не спасет ни меня, ни моих воинов от смерти! Нас казнят уже за то, что мы оспорили право Польской Короны на владение нашими землями!

— А если сделать так, как ты, Князь Лев, предлагал Королевичу? — подал мысль Дмитрий. — Вспомни, ты рек, что если Болеслав согласится без боя покинуть крепость, мы можем отпустить его с миром! В Ливонию или еще куда, не столь важно!

— Ныне сей исход для нас неприемлем! — удрученно покачал головой Сапега. — Мы были вольны так поступить в начале осады, но пришедший из Кракова наказ лишает нас права отпускать пана Рароха и его людей на свободу.

Государыня требует захватить их живыми или мертвыми, а я не могу перечить ее воле. У мятежников есть лишь один способ сохранить свои жизни: добровольно сдаться в плен!..

— Если сложишь оружие, я обещаю замолвить за вас слово перед Королевой, а если придется, то и перед самим Государем! — клятвенно заверил Болеслава Сапега. — Пока вы не пролили крови, еще можно выхлопотать помилование…

— Полно, Князь! — не сдержал своих чувств Рарох. — По-твоему, я сам откажусь от того, что принадлежит мне по праву?!

— Жизнь дороже земель и замков, — заметил Сапега.

— Нет, Княже, дороже всего — честь! — отрицательно покачал головой шляхтич. — Знаешь, когда я был мальчишкой, мы с дедом как-то проезжали мимо Самбора. Кивнув в сторону замковых башен, он сказал мне: «Гляди, Болек, это твердыня твоего рода!»

Я тогда не мог понять, почему твердыня моего рода принадлежит не ему, а королевской династии. И поклялся, что когда-нибудь верну все, отнятое у нас Ягайлой!

Раз уж меня ждет смерть, лучше умереть с поднятой головой, чем стоя на коленях, подобно рабу. Я и мои люди готовы биться даже голыми руками! Самбор — мой оплот. Я его не покину!

— Тем самым ты обрекаешь себя на смерть, — тяжко вздохнул Сапега. — Видит Бог, я хотел помочь, но ты глух к уговорам!

— Пусть так! — усмехнулся, обретя спокойствие, Рарох, — но раз уж я осужден на смерть, у меня есть право на одно желание, кое вы, как мои тюремщики, не можете не исполнить!

— Чего же ты хочешь? — насторожился старик.

— Немногого! Если мне суждено Богом умереть, то я хочу сложить голову в бою, под знаменем предков. Посему будет недурно, если мне возвратят мой стяг!

Послы изумленно переглянулись между собой. Ни Кшиштоф, ни Сапега не ждали от мятежного шляхтича подобной просьбы.

— Желаешь, чтобы мы отдали тебе захваченный в бою трофей?! — с возмущением произнес Воевода.

— В бою? — презрительно скривился Рарох. — Я уверен, что кучка наемников, достигшая берега, сама отдала мое знамя пану Прибыславу. Если хочешь истинно завладеть сим стягом, вырви его из моих рук. Это будет более по-рыцарски и принесет тебе больше чести!

Воевода перевел взгляд с Рароха на Сапегу, ожидая, что скажет представитель Королевы. Но в глазах Канцлера он увидел лишь отражение собственных сомнений.

— Я здесь не в своем праве, — нарушил неловкое молчание Бутурлин, — но раз уж мне пришлось стоять здесь рядом с вами, скажу: пан Болеслав имеет право идти в бой под своим знаменем!

И ты, Княже, и ты, Воевода, — рыцари, а значит, люди чести. Не отказывайте же в чести тому, кто идет на смерть!

Какое-то время старый Канцлер молчал, обдумывая его слова. Глядя на его суровое, словно высеченное из камня лицо, трудно было догадаться, какое решение он примет.

— Что ж, не могу не согласиться с тобой, боярин! — наконец произнес он, подняв взор на Дмитрия. — Хотелось бы, чтобы каждый из людей имел выбор, как ему жить и как умереть!..

— Держи свой стяг, потомок Недригайлы!

Обернувшись к пажам, он взял свернутое знамя мятежного шляхтича и протянул его владельцу. Глаза Рароха воссияли такой радостью, словно в сей миг сбылась заветная мечта его жизни.

— Пусть мне недолго осталось жить, но я до последнего вздоха буду признательнен вам за сей поступок! — учтиво произнес он, кладя руку на сердце. — И ты, боярин, прими мою благодарность! Рад, что не ошибся в тебе!

Вручив обретенный стяг старшему из своих жолнежей, он вскочил в седло и направился с отрядом к замковым воротам.

— Не пожалеем ли мы, что отдали ему знамя? — с сомнением произнес Кшиштоф, глядя вслед удаляющемуся неприятелю. — Боярин — вассал чужого Владыки, с него спрос невелик. А с нас Государыня взыщет без всяких сомнений!

— Взыщет, если узнает! — ответил ему Сапега. — Но я мыслю, пан Воевода, никто из нас не расскажет об этом Королеве!

Глава 59

В прорезь меж зубцов замковой стены Хоэнклингер зорко следил за переговорами своего подопечного с вождями осады.

С минувшего вечера крестоносца не покидало чувство тревоги, и он по поведению Сапеги пытался разгадать, о чем тот говорит с Рарохом.

Больше всего Зигфрида раздражало присутствие рядом со старым Канцлером Бутурлина. При виде его Слугу Ордена охватывал гнев, с коим он едва мог справиться. Будь у Хоэнклингера шанс достать выстрелом ненавистного варвара, он без колебаний разрядил бы в Дмитрия пищаль или арбалет!

Но ни пуля, ни стрела не могли долететь до места переговоров, и Зигфриду оставалось лишь тщиться мечтой об убийстве московита. Впрочем, увиденное рыцарем, заставило его на время забыть о мести.

Злоба, кипевшая в душе Хоэнклингера, сменилась изумлением, когда по приказу Сапеги его пажи развернули принесенный с собой стяг. В солнечном свете на нем яркими красками сиял герб Недригайлы, искусно вышитый мастерицами Стокгольмского Двора.

Зигфрид застонал от бессильной ярости. Он не знал, каким образом знамя Мятежа оказалось в руках королевского министра, но догадывался, что попытка наемников высадиться на жмудский берег потерпела крах. Отчего-то Тевтонцу подумалось, что к их разгрому тоже приложил руку Бутурлин…

То, что последовало дальше, едва не лишило Слугу Ордена дара речи. После недолгих переговоров Сапега взял у своих оруженосцев знамя и торжественно вручил его Рароху.

Хоэнклингер не раз слышал о непредсказуемости славян да и сам порой не находил смысла в их поступках. Но с подобной нелепостью он столкнулся впервые.

Глава войска, осаждающего крепость, сам отдал мятежнику знак его власти. Такого мир не видел со времен древних царей. Однако для Зигфрида это ничего не меняло.

— Скажи, почему Сапега отдал тебе знамя? — вопросил он Рароха по его возвращении в Самбор.

— Решил признать мою власть над Северным Краем! — горько усмехнулся Болеслав. — Да нет же, шучу! Сие было бы слишком красиво, чтобы оказаться правдой…

Корабли, сев на мель, затонули, так что помощи нам ждать неоткуда. Все, что мне и моим людям осталось, — это погибнуть, защищая дом предков!

Сапега отдал мне знамя, чтобы я с честью встретил в бою смерть. Тебе, тевтонец, сего не понять. Ты привык жертвовать лишь чужими жизнями…

— Ты не смеешь так говорить со мной! — вышел из себя Хоэнклингер. — Возьми свои слова назад!

— Отчего? Разве я не прав? — холодно усмехнулся Рарох. — Все, что ты делал до сих пор, — это отсиживался за чужими спинами да наносил удары, исподтишка.

Хочешь доказать, что ты — воин? Тогда бери меч и сражайся со мной плечом к плечу, как подобает рыцарю!

Не получив от немца ответа, он поспешил в свои покои, дабы надеть доспехи и подготовиться к битве.

— Не дождешься, чтобы я сражался за твои интересы, славянская собака! — морщась от злобы, прошептал Хоэнклингер. — Желаешь подохнуть? Изволь! Но я не дам тебе бросить тень на Священный Орден!

Он уже знал, как поступит дальше. В свое время Зигфрид раздобыл план Самборской Крепости, где были указаны все тайные помещения.

Среди них числился и подземный ход, по которому Тевтонец был намерен бежать из охваченного войной замка. Но оставалось дело, не завершив коего, он не мог покинуть Самбор.

Ни люди, собранные им в лесной отряд, ни воины Рароха не подозревали о службе Зигфрида в Братстве Пречистой Девы.

Жолнежам в ум не могло придти, что человек, велевший им называть себя Господином, — Слуга Ордена.

В совершенстве владевший языком славян, Хоэнклингер при них за все время не проронил ни слова по-немецки. Даже с пятью солдатами-немцами, составлявшими его ближайший круг, он прилюдно общался лишь на литвинском наречии.

Немудрено, что большинство наемников мнило его разорившимся шляхтичем Унии. Однако три человека в Самборе знали истинное лицо рыцаря-монаха, и Зигфрид не мог позволить, чтобы они поведали Королю о помощи Ордена шведам.

Их нужно было убить как можно скорее.

* * *

Слова, сказанные Матушкой, глубоко ранили душу Эльжбеты. Она и сама разумела, что ей и Флориану не быть вместе, но не могла совладать с сердцем, рвущимся из груди всякий раз, когда видела юношу или думала о нем.

Впервые они встретились в начале весны, когда молодой шляхтич приезжал ко двору навестить Эвелину. Тогда он лишь мельком попался на глаза Королевне, однако Эльжбете хватило мгновения, чтобы оценить статного красавца с чистым по-детски взором.

Все, что она осторожно выведала у Эвы о приятеле ее детства, утвердило Принцессу в мысли, что более достойного спутника жизни ей не сыскать. Флориан обладал преданнейшим сердцем и ни за какие блага мира не бросал в беде тех, кто был ему дорог.

Эльжбете казалось дивным, что такому блистательному юноше можно было предпочесть кого-либо другого, тем паче дикаря-схизматика с изрытым оспой лицом.

Испытывай Эва любовную страсть к Флориану, Эльжбета ни за что бы не встала между ними, но поскольку сердце подруги принадлежало иному, путь к вожделенному юноше для Королевны был открыт.

Однако жизнь возвела между ними преграду, не менее серьезную, чем отсутствие взаимного чувства. Эльжбета была уверена, что сумеет покорить сердце Флориана. Но едва ли она могла одолеть пропасть, созданную феодальной сословностью.

Мелкому шляхтичу было запрещено просить руки королевской дочери, и даже обрети он рыцарское звание, это ничего бы не изменило. Дистанция между племянником Воеводы и Принцессой все равно оставалась бы огромной.

Исправить положение не могло и родство с обедневшей княжеской фамилией, отпрыском коей был Флориан. Младшие сыновья, тем более от второго брака, не могли наследовать ни отцовского титула, ни владений — в этом, как ни горько, Матушка была права!

Эльжбета и сама осознавала невозможность счастья с оруженосцем, но убить в сердце любовь было выше ее сил. Пользуясь тем, что Государыня не запретила ей встречаться с Флорианом, она продолжала навещать юношу в лазарете.

Зная, что высокий титул Королевны может отпугнуть от нее шляхтича, она упросила лекарей не выдавать ее имени и статуса предмету своей любви. Тайное грозило в любой миг стать явным, но Эльжбета заботилась о том, чтобы это случилось как можно позднее.

Дабы избежать разоблачения, она наряжалась в свое самое скромное платье и делала все, чтобы ни речью, ни манерами не выдать в себе наследницу Ягеллонов. Юноше Эльжбета представлялась дочерью замкового смотрителя, и, похоже, он ей верил…

Но всякой идиллии приходит конец. Память, частично потерянная шляхтичем после удара в голову, понемногу возвращалась к нему, и Эльжбета с опаской ждала того дня, когда оруженосец вспомнит все.

Правда, во время своего первого визита в Краков молодой воин видел ее лишь издали, разряженную в шелка и бархат, и, как казалось Принцессе, не смел поднять на нее взор. Но если его память запечатлела образ королевской дочери, воспоминание о нем могло озарить шляхтича в любой миг.

Эльжбете казалось, что она готова к разоблачению, но когда это произошло, все же растерялась. Ранним утром, пока большая часть обитателей замка спала, она выскользнула из своих покоев и, стараясь не попасться на глаза слугам, направилась в лазарет.

Когда Принцесса вошла в пристанище раненого, он полулежал на своем ложе, любуясь в окошко наступлением рассвета. Однако при виде ее Флориан привстал на здоровом локте и попытался в силу своих возможностей изобразить поклон.

У Эльжбеты похолодело в груди. Такое поведение шляхтича для нее могло значить лишь то, что к нему вернулась память или же кто-то из лекарей проговорился об истином статусе его посетительницы.

— Похоже, вы уже знаете, кто я! — грустно улыбнулась она. — Вспомнили меня сами, или вам помог кто-нибудь из слуг моей Матушки?

— Госпожа моя, до сего утра я пребывал в неведении, но едва вы вошли, у меня перед глазами словно вспыхнул порох, — с трудом придя от потрясения, вымолвил шляхтич, — и я вспомнил день, когда впервые приехал в Краков навестить княжну Эву…

Когда я въезжал во двор Вавельского замка, вы с Государыней стояли на галерее и глядели на меня сверху…

Господи, как я мог все это забыть?! И почему вы не открылись мне при нашей первой встрече в лазарете?

— Потому что хотела видеть в вас друга, а не слугу! — пытаясь скрыть за улыбкой боль, произнесла она. — Пусть вас не тревожит мой высокий статус. Когда рядом нет Матушки и придворных, вы можете по-прежнему называть меня панна Эльжбета…

— Но госпожа… панна Эльжбета, — выдавил из себя шляхтич, — чем я заслужил такую милость?

— Вы — близкий друг Эвы, а значит, и мой друг тоже. И все, что мне о вас известно, лишь подтверждает ее высокое мнение о вас как о друге и человеке!..

— Эва… — эхом отозвался Флориан. — Где она? Я могу с ней увидеться?

— Увы, сие невозможно! — вздохнула Принцесса. — Неделю назад она упросила Государыню позволить ей нанести визит Вашему дядюшке и отправилась с отрядом охраны в Самбор…

— В Самбор? — переспросил, не веря своим ушам, шляхтич. — Но ведь там идет война!

— Княжна мне как сестра, и я тревожусь за нее не меньше вашего! — нахмурилась Королевна. — Да и Матушка моя обеспокоена не на шутку. Покойный Князь Корибут был другом королевской семьи, и мы все несем ответственность перед Богом за жизнь его дочери!..

Впрочем, едва ли Эве грозит опасность. Мятежник, захвативший Самбор, заперт в крепости войсками Унии и не смеет оттуда даже нос высунуть! У стен замка княжну встретят мой брат, Канцлер Сапега и еще немало славных рыцарей, возглавляемых вашим дядюшкой…

По воле Государыни, он нынче командует осадой Самбора!

— Я рад успехам дяди, панна Эльжбета, но есть ли новости от княжны? — известие о поездке Эвы в Самбор не на шутку встревожило молодого шляхтича. — Где она, что с ней?

— Пока от нее не было вестей!.. — развела руками Королевна. — Но не стоит огорчаться раньше времени. Похоже, Эва просто задержалась в дороге. Ее отряд возглавляет умелый и храбрый рыцарь. Возможно, он узнал в пути о событиях в Самборе и отвез княжну в какой-нибудь другой замок!

— Не страдайте так, храбрый паладин! — сделала попытку утешить юношу Эльжбета. — Если бы Эве грозила беда, я бы почувствовала это сердцем! Меж нами существует какая-то дивная связь. Когда одной из нас плохо, то и другой не по себе…

— Я должен быть подле нее! — от волнения Флориан забыл о ранах и попытался встать с ложа. Но жгучая боль в подреберье вновь лишила его сил.

— Пречистая Дева! — всплеснула руками Королевна. — Разве так можно? У вас же не срослись переломы! Я уверена, что Эва в безопасности!

Хотя Эльжбета сказала так из самых лучших побуждений, ей поневоле пришлось кривить душой. Еще с вечера Принцессу не покидало смутное предчувствие беды.

— Будем молиться, чтобы все обошлось! — простонал Флориан, с трудом приходя в себя от резкой боли. — Если с Княжной стрясется лихо, я не прощу себе нынешнего бездействия!

— Даже не сомневайтесь, у Эвы все будет хорошо! — утешила шляхтича Королевна. — Господь убережет ее от несчастий!..

Но в душе Эльжбеты уже поселилась тревога.

Глава 60

— Курт, для тебя есть поручение! — обратился Зигфрид к старшему из своих солдат. — Трое человек в замке знают, что мы — Слуги Ордена, и, угодив в плен, разболтают об этом полякам. Посему их нужно убрать!

— И кто эти трое? — осведомился кнехт.

— Один — наш покровитель, пан Рарох, двое других — княжна Корибут и ее спутник. Сих двоих я поручаю прикончить тебе. Когда начнется штурм, мятежники стянут все силы к воротам, и охранять их будет некому!

— А как же Рарох? — удивленно вопросил Курт.

— Его я возьму на себя! — зло прищурился рыцарь. — Убей княжну с поляком и возвращайся ко мне. Мы покидаем Самбор!

Покорно кивнув господину, солдат отправился исполнять наказ.

Громыхая латами, из внутренних покоев замка показался Рарох. За прошедшие сутки оуженосцы расправили вмятины на его доспехах и выровняли смотровую щель, покореженную в схватке шестопером Принца. Идущий за ним воин нес в руках знамя с фамильным гербом Недригайлы.

— Мои воины! — громогласно обратился к собравшимся во дворе жолнежам мятежный шляхтич. — Нам многое пришлось испытать вместе, и я буду с вами откровенен!

Союзники, коих мы ждали, разбиты в море и не придут к нам на помощь, так что рассчитывать мы можем лишь на свои силы! Вскоре поляки начнут обстрел замка, а затем пойдут на приступ.

Все вы ведаете, что станет, когда они захватят замок. Те, коим суждено будет выжить, позавидуют мертвым! Посему я даю вам выбор.

Тех, кто не желает биться за свободу, я не стану удерживать в замке. Ступайте прочь и попытайтесь спасти ваши жизни! Но помните, Ягеллоны мстительны и не прощают поднявших на них оружие.

Взяв замок, они расправятся с изменниками так же, как и с теми, кто сохранит мне верность. Выбор невелик: смерть в бою или же на плахе, под шутки и глумление королевских палачей!

Пусть же каждый из вас предпочтет то, что ему больше по сердцу!

Столпившиеся в замковом дворе воины внимали своему Владыке в тягостном молчании. До сей минуты они жили надеждой на помощь из-за моря, теперь же сия надежда рухнула у них на глазах. Над рядами голов в шишаках и капелинах повисла хмурая тишина.

— А по мне, так выбора нет! — откликнулся в толпе рослый худой жолнеж с клеймами на лбу и щеках. — Милосердие Королей нам хорошо ведомо!

Если кого из сдавшихся полякам не казнят сразу, то лишь для того, чтобы отправить на рудники. А сие — та же смерть, только умирать придется долго…

По мне уж лучше пасть в бою вольным человеком. Я с тобой до конца, Князь!

— И я! И я! — прогремело следом несколько десятков голосов.

— Что ж, тогда готовьтесь к бою! — воскликнул, потрясая знаменем, потомок Недригайлы. — А чтобы нам было веселее сражаться, добудьте из погребов вино и снедь. Обратим нашу гибель в пир!

Несколько его слуг уже выкатили во двор бочонок с вином из запасов Воеводы. В одно мгновение из бочонка было выбито днище, и к заветному вину потянулась добрая дюжина рук с плошками и флягами.

— Куда без меня, черти?! — гневно рассмеялся Рарох. — Стоило вам увидеть вино, вы забыли о своем Князе? Немедля принесите мне кубок! Я желаю выпить с вами!

Исполняя его повеление, солдаты принесли из трапезной большой серебряный кубок и, наполнив его вином, подали господину.

Пока кубок шествовал по рядам солдат, стоявший подле Рароха Хоэнклингер смекнул, что нужно делать. В какой-то миг посудина с вином оказалась у него перед глазами. Зная, что иного шанса разделаться с подопечным у него не будет, тевтонец принял ее и передал мятежному шляхтичу.

Никто из присутствующих не заметил, как на перстне Зигфрида открылось крошечная емкость, из коей рука немца, пройдя над кубком, высыпала в вино толику бесцветного порошка.

Не разглядел сего и сам Рарох. Взяв кубок двумя руками, он осушил его под одобрительные возгласы своих воинов.

— А теперь к бою! — зычно выкрикнул Болеслав, потрясая над головой знаменем предков. — Покажем Ягеллонам, как бьется вольная Литва!

— Одной головной болью у меня стало меньше! — улыбнулся своим мыслям Хоэнклингер. — Надеюсь, с двумя другими Курт тоже справится!

* * *

С самого утра пан Рарох испытывал смутное беспокойство. Шляхтичу казалось, что он оставил незавершенным какое-то важное дело, и Болеслав полдня тщетно пытался вспомнить, в чем оно заключалось.

Как часто бывает, искомое вынырнуло из глубин памяти с трагическим опозданием. Заслышав донесшийся из польского стана сигнал к бою, внук Недригайлы вздрогнул, осознав сколь злую шутку сыграла с ним проклятая забывчивость.

Не желая подвергать опасности княжну Корибут, рыцарь еще с вечера решил отправить ее к Князю Сапеге, и, идя утром на встречу с Канцлером, собирался ему об этом сказать.

Но весть о разгроме союзных сил оглушила рыцаря и стерла в его памяти намерение дать Эве свободу.

— Как же я мог забыть о княжне! — в сердцах хлопнул себя по лбу железной перчаткой Рарох. — Не голова — казан дырявый!

Ему захотелось исправить оплошность, но изменить что-либо шляхтич был уже не в силах. С оглушительным грохотом самое мощное из польских орудий обрушило на замок свой каменный снаряд.

* * *

— Господи, что это, пан Ольгерд? — прошептала Эвелина, ощутив сотрясший крепостные стены толчок.

— Наше войско пошло в наступление, княжна! — сообщил ей, прислушавшись к звукам канонады, Ольгерд. — Едва падут ворота, поляки овладеют Самбором!

— Значит, нашим бедам пришел конец? — робко улыбнулась княжна.

— Я бы на это не рассчитывал, моя госпожа, — покачал головой рыцарь, — у меня дурное предчувствие.

Рарох, похоже, намерен биться до конца, однако тевтонец не из той породы людей, что станут жертвовать собой ради чужих интересов. Чутье мне подсказывает, что он постарается улизнуть из замка, но перед этим сделает попытку убить нас.

Едва ли ему будет в радость, если Государь узнает о помощи Тевтонского Братства мятежникам. Так что сидеть в заточении становится опасно. Пока до нас не добрались убийцы, мы должны покинуть сие место!

— Но как? — вопросла его Эвелина. — Мы же заперты снаружи…

Она была права. Прежде дверь в покои Воеводы запиралась изнутри, но чтобы превратить их в узилище для пленников, люди Хоэнклингера вынули из петель внутренний засов, заменив его крючком на внешней стороне.

Пока за дверью топтались воины Рароха, о побеге нечего было и мечтать. Но едва начался обстрел, стражники покинули пост, чтобы помочь товарищам в обороне замка.

От свободы узников теперь отделяла лишь крепкая дубовая дверь. Крюк, на коий она была заперта, отличался добротной ковкой, и выбить его рывком изнутри не представлялось возможным.

Будь у Ольгерда меч или кинжал, он бы попытался просунуть лезвие в щель между дверью и косяком и снять крючок с петли. Но оружие у него было отнято неприятельскими солдатами еще при въезде в Самбор.

Шляхтич оглянулся по сторонам в поисках предмета, способного заменить ему клинок. Однако ничего подходящего на глаза не попадалось.

— Господи, пошли хоть что-нибудь, чем бы я мог отворить дверь! — воззвал к Всевышнему Ольгерд. — Спица, ложка — сгодится все!

— Это подойдет? — Эвелина расстегнула сумку на поясе и извлекла оттуда гребень для расчесывания волос. — Он мне достался от матушки…

В первое мгновение шляхтичу не поверилось, что безделушка из черепахового панциря способна вызволить их с княжной из заточения. Но, приглядевшись к вытянутым зубцам гребешка, шляхич решил, что они могут пройти в зазор между дверной створкой и косяком.

Просунув гребень в сию щель, он попытался поддеть зубцами крючок. Два из них с хрустом сломались, не выдержав давления, но благодаря возникшей в гребешке бреши Ольгерду удалось зацепить крюк и вытащить его из петли. Дверь распахнулась.

— Ваша матушка защищает вас с небес! — благоговейно молвил рыцарь, возвращая Эвелине сломанный гребень. — Видит Бог, мы обретем свободу!

Отворив дверь, он выглянул в коридор. Убедившись, что там их не поджидают убийцы, Ольгерд дал знак княжне следовать за ним. Узкий проход вывел беглецов на замковую стену, откуда открывался вид на лагерь осаждающих.

Там все тонуло в сизом пороховом дыму. Не желая полностью разрушать замок, поляки обстреливали из самого мощного орудия крепостные ворота.

Первые два выстрела не смогли проломить окованный железом подъемный мост, и теперь жолнежи закатывали в пушечное жерло третье ядро. Ожидая падения ворот, польские воины выстраивались в колонны, коим предстояло штурмовать Самбор.

Но с противоположной воротам стороны замка осада не велась. Численность королевской дружины была недостаточной, чтобы атаковать крепость с нескольких направлений.

Желая вложить все силы в один мощный удар, предводители осаждающих стянули свою рать к воротам. Беглецам сие оказалось на руку.

Рарох и Тевтонец были вынуждены отвести большую часть своих людей со стен, дабы с большим успехом противостоять штурму ворот. Это давало шанс шляхтичу и княжне, незаметно покинув узилище, затаиться в каком-нибудь укромном уголке замка.

Но полумеры Ольгерда не устраивали. Мысли рыцаря были нацелены на спасение княжны, и он искал малейшую возможность вырвать ее из плена.

В глаза шляхтичу бросилась лебедка на крепостной стене, служащая для быстрого подъема в замок лазутчика или груза, не столь значимого, чтобы отворять ради него ворота.

К лебедке была привешена бадья, способная вместить двоих человек, и при виде ее Ольгерд смекнул, что Небо дает им с Эвой шанс обрести свободу.

— Мы спасены, княжна! — бросил он Эвелине. — Сия машина поможет нам спуститься со стены!

Не теряя времени, он усадил девушку в бадью, висящую над крепостным парапетом, и, взобравшись следом, положил руку на стопорный рычаг лебедки. Но покинуть замок вместе с Эвой ему не удалось. На крепостной стене показались люди Зигфрида, спешащие к беглецам с мечами.

Не обнаружив пленников в покоях Воеводы, тати ринулись на крепостную стену. Ольгерду хватило мига, чтобы принять единственно верное решение.

Спрыгнув с бадьи на парапет, он рванул на себя рычаг, освобождающий механизм лебедки, и двинулся навстречу недругам. Вскрикнув от изумления, княжна попыталась удержать своего паладина, но ей не хватило сил.

Надрывно взвизгнули шестерни подъемного механизма, и бадья с княжной, влекомая силой тяжести, устремилась вниз.

Поступить по-иному шляхтич не мог. Окажись они с Эвой оба в бадье, тати бы застопорили лебедку и втащили их обратно на замковую стену.

Уйти на свободу мог лишь один из узников, и Ольгерд, спасая княжну, пожертвовал собой. Зная, что жить ему осталось считанные мгновения, рыцарь отдал их на спасение любимой.

Уклонившись от меча ближайшего татя, Ольгерд перехватил его запястье и, ударив кистью о колено, заставил выпустить оружие.

Швырнув супостата под ноги другим нападавшим, он поднял вражеский клинок и занес его для удара. Видя, сколь сильного противника послала им судьба, убийцы на миг замерли в нерешительности.

Но долгим их смятение не было. Сняв со спин щиты, тати стали теснить ими шляхтича к парапету.

Ольгерд рубился, как одержимый, не давая врагам приблизиться к механизму лебедки. Он знал, что обречен на смерть, и думал лишь о спасении Эвелины.

Но силы были неравными. Ловко подставив щит под удар поляка, Курт, возглавлявший татей, выбил из его пальцев меч. В одно мгновение рыцарь был прижат к зубцам крепостной стены.

В последнее мгновение жизни, отпущенное ему Господом, он успел перегнуться через парапет и взглянуть вниз. Княжна благополучно достигла земли, и, видя это, Ольгерд улыбнулся ей на прощание.

Ничего больше он сделать не успел. Четыре меча одновременно вонзились в его тело, и глаза шляхтича заволокло кровавым туманом.

— Будь счастлива, Эва!.. — теряя от боли сознание, прошептал он. — Ты, как никто, достойна любви и жизни!..

Но слова умирающего потонули в оглушительном треске и грохоте. Осаждающим удалось наконец выбить замковые ворота.

Глава 61

Едва подъемный мост, запиравший вход в Самбор, рухнул под ударом каменного ядра, поляки пошли на приступ. В считанные мгновения через замковый ров были переброшены сходни, по которым штурмующие устремились на приступ.

Заслоняясь щитами от летящих навстречу стрел и пуль, они ворвались в замок и с ходу вступили в бой с воинами Рароха. Но защитники крепости не уступали в упорстве полякам.

Ярость штурмующих разбилась о непоколебимую решительность литвинов биться до конца. Под их натиском польские жолнежи были вынуждены отступить к воротам. Однако вскоре к ним пришло подкрепление, и чаша весов победы стала клониться в сторону поляков.

Воевода Кшиштоф сражался в первых рядах своей дружины. Как и большинство рыцарей его поколения, старый шляхтич предпочитал вести за собой других, чем наблюдать за битвой с безопасного места.

Орудуя щитом и шестопером, он уверенно прокладывал себе дорогу вглубь неприятельской рати. Самолюбие Воеводы требовало отплаты за обиду, нанесенную ему захватом замка, и Кшиштоф искал встречи с Рарохом, дабы лично сразиться с ним.

Долгими поиски оскорбителя не были. Сражавшийся в самой гуще битвы, пан Болеслав вдохновенно размахивал буздыханом, повергая наземь неосторожно приблизившихся поляков.

У ног рыцаря уже покоилось несколько вражеских воинов, успевших испытать силу его ударов. Но Воеводу это не смутило. Грозный боец, он верил в собственную мощь, боевой опыт и крепость доспехов.

— Прочь с пути! — заревел он, потрясая над головой шестопером. — Мне нужен Рарох!!!

Не желая попасть под его удар, свои и чужие воины расступились перед шляхтичем, давая ему дорогу. В одно мгновение между ним и Рарохом образовалась пустошь.

— Наконец-то, пан Воевода! — прогудел сквозь забрало Рарох, узревший своего противника. — Мне как раз нужно с тобой потолковать!..

— Так толкуй! — хмуро усмехнулся Самборский Владыка, обрушивая на врага шестопер.

— Да погоди же! — вскричал мятежный шлтич, отражая его удар щитом. — Проломить черепа друг дружке мы еще успеем!

Нынче есть дело важнее! Нужно спасти княжну Корибут!..

— При чем здесь княжна? — недоуменно воззрился на него, подняв забрало, старый рыцарь. — Зубы заговаривешь, бунтовщик?!

— У меня нет иных дел, как заговаривать тебе зубы! — Рарох в ярости обрушил на щит Воеводы удар такой силы, что тот едва устоял на ногах. — Верь мне, в замке пребывает дочь Князя Жигмонта, Эвелина!

Болеслав откинул наверх забрало шлема. Судя по выражению его лица, он и впрямь был не на шутку встревожен.

— Как здесь очутилась Эва?! — впился взглядом в мятежника Воевода.

— Я встретил ее на подходе к Самбору! — ответствовал Рарох. — Мне пришлось спасти княжну от татей, пытавшихся ее убить…

— Здесь есть еще тати, кроме тебя и твоих людей? — недоверчиво усмехнулся Кшиштоф. — Расскажи сию байку кому-нибудь другому!

— Истинно говорю, так все и было! — боль в глазах шляхтича не оставляла сомнений в его правдивости. — Княжна направлялась в Самбор по своим делам и едва не попала в руки убийц…

Мне недосуг рассказывать тебе обо всем. Я отбил Эву у татей и сопроводил до острога. Сама того не ведая, она помогла мне войти в замок. Узрев ее, твои воины без колебаний открыли пред нами ворота…

— Вот, значит, как! Ты использовал княжну для того, чтобы захватить острог?! — вышел из себя Воевода. — Что ж, весьма достойный путь к победе!

— Не забывай, что я спас ей жизнь!!! — гневно сверкнул глазами Рарох. — Только над княжной и ее паладином вновь нависла угроза. Со мной был человек, желающий Эве смерти, — посланник Прусского Ордена. Княжна знает его в лицо и может выдать полякам.

Едва началась битва, немец куда-то исчез. Я знаю, сей супостат намерен бежать из Самбора, но сперва он попытается убить княжну. Пока не поздно, вели своим людям найти ее и вывести из замка!

— Где княжна? — придвинулся к мятежнику Кшиштоф. — Отвечай немедля!

— Заперта в твоих покоях. Ее охраняло четверо верных мне людей, но, боюсь, они уже мертвы! Я велю своим воинам расступиться и дать жолнежам проход вглубь замка! Мы же с тобой закончим наш спор!

— Да будет так! — согласился с противником Воевода. — Но, как ты разумеешь, доброе деяние не облегчит твоей участи…

— Я и не рассчитывал на сие! — по лицу Рароха пронеслась грустная улыбка. — Я верю в Господнюю милость, но не в доброту Ягеллонов!..

— Эй, вольные литвины! — обернулся он к своим соратникам. — Пусть десять поляков, на коих укажет пан Воевода, пройдут в его покои. Пока не завершится битва, они будут охранять княжну Корибут. Мы же продолжим сражаться!

Послушные своему предводителю, ратники расступились, образовав проход для десятка поляков, отправленных Воеводой на защиту Эвелины.

— Ну что, продолжим, пан Кшиштоф? — обратился к Владыке Самбора Рарох, когда ряды литвинов вновь сомкнулись за его спиной. — Порадуй меня молодецким ударом!

Воевода взметнул свой шестопер, но замер, так и не нанеся удар. Лицо Рароха вдруг исказилось от боли, он заклокотал горлом, и на губах его выступила кровавая пена.

— Что с тобой, ты ранен? — изумленно молвил, не веря своим глазам, Кшиштоф. — Отчего ты мне сразу не сказал?..

— Кубок с вином, как я мог забыть… — прохрипел, корчась в судорогах, Рарох. — Тевтонец отравил меня!..

— Погоди петь по себе панихиду! — тряхнул головой Кшиштоф. — Тебе промоют желудок и ты одюжишь!

— Зачем? — грустно улыбнулся окровавленным ртом Болеслав. — Чтобы кончить жизнь на плахе? Да и поздно уже меня спасать!..

Ноги шляхтича подломились, и, тяжко осев наземь, он замер у ног солдат. Из уст и ноздрей рыцаря темной струей брызнула кровь. Спустя миг его душа отлетела к Богу.

Утратив вождя, соратники Рароха замерли в нерешительности.

Воевода опустил долу шестопер.

— Погребите его, как подобает хоронить рыцаря! — плохо повинующимся голосом обратился он к воинам мятежного шляхтича. — Хоть ваш предводитель и бунтовщик, бился он храбро и пал в бою под знаменем предков!

Вы же смекайте, что вам лучше: погибнуть или сдаться на милость победителя. Я приму любое ваше решение!

Ответом ему была гробовая тишина.

* * *

Курт знал, что Брат Зигфрид не похвалит его за упуск княжны, но изменить что-либо был не в силах. Едва бадья с пленницей коснулась земли, Эвелина выбралась из нее и припустила что есть духу к замковым воротам.

Крестоносец выстрелил ей вслед из арбалета, но промахнулся. В тот миг, когда он спускал тетиву, девушка споткнулась, и стрела, нацеленная ей в затылок, лишь задела беглянку по волосам.

В следующий миг Эвелина скрылась за выступом крепостной стены, лишив немца шанса исправить оплошность. Помянув в сердцах козни дьявола, солдат Ордена поспешил к своему начальнику, чтобы доложить о неудаче.

Но везение изменило тевтонцам не только в этом. Спускаясь с замковой стены, они нос к носу столкнулись с десятком польских аркебузир, входивших в крепость. При виде их поляки вскинули ружья и дали залп, сразивший подручных Хоэнклингера насмерть.

Курта от смерти спасло лишь то, что один из его людей, шедший впереди, невольно заслонил его от пуль. Упав навзничь вместе со своими соратниками, тевтонец притворился мертвым, когда же поляки прошли мимо, вскочил на ноги и продолжил свой путь.

Зигфрид встретил его в замковом подвале, освещенном сумрачным факельным светом. По выражению лица Курта он догадался, что попытка убийства потерпела крах.

— Как все прошло? — все же вопросил он кнехта. — Тебе удалось покончить со свидетелями наших дел?

— Отчасти, господин, — опустил глаза долу Курт. — Рыцарь, сопровождавший княжну, мертв, но самой ей удалось уйти…

— Ты хоть соображаешь, что натворил, болван?! — глаза рыцаря сверкнули злобным огнем. — Как ты мог позволить девчонке остаться в живых?!

Вылетев из ножен, кинжал Хоэнклингера уперся острием в щетинистый кадык солдата, и Курт сдавленно захрипел, предвкушая свою гибель.

— Когда мы вошли в покои Воеводы, княжны и поляка там не оказалось… — с трудом выдавил он из себя. — Не ведаю, как, но им удалось отворить дверь и бежать на стену замка…

Когда мы их догнали, рыцарь уже усадил княжну в бадью крепостной лебедки и отправил вниз, сам же бросился на нас, не давая подступиться к спусковому механизму.

Мы убили его, но княжна улизнула из наших рук, а польские аркебузиры расстреляли нас в упор. Я чудом остался жив…

— Проклятье! — глаза Зигфрида сверкнули в факельном свете злобным огнем. — Сами они ни за что не отворили бы изнутри дверь! Похоже, Рарох велел своим людям отпустить пленников на волю! Я должен был это предусмотреть!!!

Вопреки ожиданиям Курта, кинжал его господина вернулся в ножны, что дало солдату отсрочку от смерти. Но расслабляться ему было рано.

— Мы должны догнать и прикончить девчонку! — процедил сквозь зубы Хоэнклингер. — Нельзя дать ей рассказать о нас Сапеге!

— Но она наверняка уже в польском лагере… — осмелился возразить грозному повелителю кнехт.

— Это мы еще поглядим! — Зигфрид отвязал от кольца в стене свою лошадь и, ведя ее в поводу, скрылся во тьме потайного хода. Не проронив ни звука, Курт последовал за ним.

* * *

Едва бадья коснулась земли, Эвелина выбралась из нее и подняла глаза, ища на замковой стене Ольгерда. На какой-то миг лицо его мелькнуло меж крепостных зубцов.

Рыцарь сражался один против четверых, и Эва была не в силах ему помочь. Но и оставить в беде друга она не могла. Вместо того, чтобы бежать к польскому лагерю, княжна помчалась к крепостным воротам, где кипела битва.

Она хотела найти Воеводу и упросить направить в помощь Ольгерду отряд, коий, пробившись сквозь вражеское войско, спас бы его от смерти. Но дойти до Самборского Владыки Эве не удалось.

Угодив ногой в скрытую травой колдобину, она подвернула лодыжку и, вскрикнув от боли, рухнула наземь. В то же мгновение стрела, выпущенная с крепостной стены, прошла по волосам княжны и вонзилась в землю в каких-нибудь трех шагах от нее.

Превозмогая боль в ноге, Эва встала и продолжила путь, но, едва миновав выступ стены, скрывший ее от стрелка, она очутилась в новой западне. Вырвавшийся из ближайших к Самбору зарослей, всадник в темном плаще устремился княжне наперерез.

Если бы не поврежденная нога, девушка успела бы добраться до поляков прежде, чем ее настиг преследователь, но боль в щиколотке сковывала Эвелину, не давая бежать в полную силу.

В считанные мгновения верховой догнал беглянку и его жилистые руки оторвали княжну от земли. Она отчаянно сопротивлялась своему пленителю, но силы были неравные.

Твердые, как железо, пальцы татя разжали ей рот и влили в него какую-то обжигающую, дурно пахнущую жидкость. Жарким огнем она устремилась в пищевод и желудок Эвы, лишая ее сил.

С минуту княжна еще пыталась вырваться из объятий недруга, но затем мысли ее закружились, словно подхваченные вихрем осенние листья, и на смену отчаянию пришло равнодушие. Душа ее отделилась от тела, чтобы улететь в неведомые дали.

Глава 62

Едва польские отряды двинулись к замку, Дмитрий стал облачаться в кольчугу. Это была тонкая железная рубашка, пол года назад подаренная ему Воеводой.

В том месте, где по ней прошел меч фон Велля, ряд колец пришлось заменить. Московским бронникам, чинившим доспех Бутурлина, не удалось подобрать металл, сходный по цвету с остальной кольчугой, и в память об их трудах на отливающей голубизной кольчатой ряби проступала светлая полоска.

— Ты что, в битву собрался? — полюбопытствовал, глядя на его военные приготовления, Сапега. — К чему тебе сие? Это не твоя война…

— Увы, Княже, она стала моей! — ответил, застегивая пояс с привешенной к нему саблей, Дмитрий. — В замке обретается враг, коего мне надобно изловить!

— Тевтонца, служащего Рароху? — понимающе кивнул старик. — Что ж, это твое право! Только вот сможешь ли ты его отыскать в сутолоке побоища?

— А мы не будем искать его в замке! — ответил за боярина, подтягивая подпругу своего коня, Газда. — Слуга Ордена не из той породы людей, что рвутся в гущу битвы. Скорее всего, он попытается улизнуть из Самбора по подземному ходу, как когда-то сделал я сам. Там мы его и встретим!..

— Что ж, удачи вам! — напутствовал их Канцлер. — Дать десяток солдат в помощь?

— Благодарствуй, Княже, мы уж как-нибудь сами! — поклонился в пояс ему Бутурлин. — мы будем ждать немца в засаде, а лишние люди могут его вспугнуь!

Промолвив это, он вскочил в седло, и они с Газдой поскакали в сторону острога.

— Храни вас Бог! — успел крикнуть им вслед Сапега.

* * *

— Вот здесь, брат-москаль, мы и будем дожидаться немца! — склонившись к уху Дмитрия, шепнул Газда. — Правда, трудно поверить, что в сотне шагов от нас скрыт потайной ход?

Поверить и впрямь было нелегко. На ровной, как скатерть, равнине, окружавшей Самборский Острог, едва ли можно было разглядеть признаки входа в подземное убежище.

Дмитрий невольно вздрогнул, когда земля невдалеке разверзлась, и из глубины подземелья вырвался всадник.

Закутанный в черный плащ, верхом на вороном коне, он казался выходцем из преисподней. Вслед за ним подземное обиталище покинул его верховой слуга.

— А вот и наши друзья! — криво усмехнулся казак. — Что, брат, готов к охоте?

Бутурлин лишь кивнул в ответ и, дав коню шпоры, вылетел из овражка, в коем они с Газдой поджидали неприятеля. Казак устремился следом.

При виде их черный всадник и его подручный, развернув лошадей, помчались к лесу. Встреча с Дмитрием и Газдой явно не доставляла им радости…

Покидая замок, Зигфрид фон Хоэнклингер горел желанием расправиться с княжной, но при виде верховых, встретивших его у выхода из подземелья, передумал. Тем паче, что в одном из преследователей он узнал Бутурлина.

Тевтонец до сих пор не мог понять, как боярину удалось вырваться из рук татар и привести в стан Валибея казачье войско. Но случившееся доказывало, что московит еще опаснее, чем представлялось Слуге Ордена, и Зигфрид счел разумным спастись от него бегством.

Однако резвость немецких коней, на которую так надеялся Хоэнклингер, себя не оправдала. Лошади преследователей не уступали им в быстроте, и вскоре Зигфрид понял, что оторваться от них не удастся.

Первым от неистовой скачки обессилел конь его подручного, и рыцарь решил, что пришла пора избавиться от Курта.

— Мы примем бой! — крикнул он, обернувшись к солдату. — Возьми на себя бритоголового, а я нападу на московита!

Повернув коня, Курт двинулся навстречу Газде с мечом в руке. При виде его казак отцепил от седла «летучий змей» и, крутя им над головой, пошел на сближение с врагом.

Пригнувшись в седле, он избежал встречи с клинком крестоносца и захлестнул веревочной снастью его руку, сжимающую меч. От страшного рывка оба вылетели из седел и продолжили борьбу уже на земле.

— Оставь меня! — крикнул Дмитрию Газда, видя, что тот спешит ему на помощь. — С сим супостатом я и сам управлюсь! Не упусти главного татя!..

Вопреки собственным словам, Зигфрид не спешил вступать в бой, продолжая двигаться к лесу. Но Бутурлин, чей степной конек был резвее немецкого жеребца, все же сокращал разрыв между ними.

Развязки их встречи Газда, занятый схваткой с собственным врагом, так и не увидел. Тевтонец и Бутурлин скрылись за лесом, врезавшимся клином в предзамковую пустошь.

Казаку удалось вырвать из рук Курта и отшвырнуть подальше его меч, но немец напал на него с кинжалом. Стиснув пальцами его запястье, Петр вступил в борьбу за клинок.

Курт превосходил противника ростом и весом, но руки у Газды были сильнее. Вывернув резким движением кисть врага, он завладел кордом и вонзил его немцу в шею.

Несколько мгновений пальцы кнехта судорожно цеплялись за одежду казака, затем взор его угас, и он повалился наземь.

Переведя дух, Газда осмотрелся по сторонам. Хоэнклингера и Бутурлина нигде не было видно, но они не могли далеко отъехать. Свистом подозвав коня, казак вскочил в седло и двинулся по следам погони.

* * *

Дмитрий настиг недруга у кромки леса, в коем тот пытался укрыться от преследования. Отцепив от седла аркан, боярин захлестнул им плечи тевтонца и мощным рывком сбросил недруга с коня.

Однако Слуга Ордена не уступал ему в проворстве. Едва коснувшись земли, он выхватил из-под плаща корд и одним махом обрубил стягивающую его грудь волосяную петлю.

Спустя мгновение рыцарь сбросил плащ, мешавший ему двигаться, и метнул кинжал в Бутурлина. Уклонившись от броска, Дмитрий спешился и обнажил саблю.

В ответ на это немец вынул из ножен свое оружие — длинный, узкий меч, служащий по большей части для колющего удара.

Такие клинки, именовавшиеся в Европе на испанский лад рапирой, были бессильны против рыцарских лат, но в бою с бездоспешным противником не знали себе равных в способности убивать.

Тонкая и гибкая рапира в руках фехтовальщика двигалась с непостижимой быстротой, легко обходя чужие мечи и отыскивая прорехи во вражеской защите. В том, сколь коварным и смертоносным было это оружие, Дмитрию еще предстояло убедиться.

— Ну вот мы и встретились, боярин! — кривя губы в презрительной улыбке, произнес тевтонец. — Ты ведь сего хотел? Что ж, помолись перед смертью! Хотя какой прок в твоей молитве? Ты, схизматик, по-любому отправишься в ад!!!

Молниеносным выпадом он послал клинок в сердце Бутурлину. Отбив его, Дмитрий перешел в атаку, но меч противника вновь вырос перед его грудью, не давая приблизиться к врагу на расстояние удара.

Выписывая рапирой замысловатые петли, тевтонец атаковал московита вновь и вновь. Его уколы сыпались на боярина, как из рога изобилия, и Дмитрий едва успевал отражать их своей тяжелой саблей.

Один раз тевтонцу удалось пробиться сквозь защиту Бутурлина и ранить его. Кольчужная рубашка задержала вражий клинок, не давая ему глубоко войти в плоть, но острие меча сквозь просвет в кольцах все же укололо плечо московита.

Видя, что против такой манеры боя ему долго не выстоять, Дмитрий пошел на хитрость. В свое время татарин Василий учил его, как одолеть превосходящего быстротой врага. Теперь пришло время вспомнить его уроки.

Покачиваясь, будто от усталости, он стал отступать под натиском Хоэнклингера. Движения его утратили былую легкость, как у человека, измотанного долгой схваткой.

Тевтонец не мог сего не заметить. Видя, что враг обессилен, он ослабил натиск. Собственная победа казалась ему решенным делом. Он ждал лишь, когда противник допустит оплошность и позволит нанести себе гибельный удар.

И такой миг наступил. Пятясь, боярин оступился и широко раскинул руки, пытаясь устоять на ногах. В тот же миг Зигфрид с проворством стервятника ринулся в атаку.

Но на сей раз удача изменила Хоэнклингеру. Острие его меча было в каком-то вершке от московита, когда тот, внезапно обретя былую ловкость, уклонился от выпада германца и, пропустив его мимо себя, обрушил свой клинок на рапиру.

Не выдержав такой нагрузки, меч Зигфрида с хрустом преломился у крыжа, а сам он рухнул наземь, получив сокрушительный удар кулаком в подбородок.

— Ты проиграл, тевтонец! — раздался над ним насмешливый голос московита. — А знаешь, почему? Потому что творишь подлость, а она не угодна Богу. Такие, как ты, могут одерживать лишь малые победы, в главном же вас всегда ждет поражение!

— Что ж, убей меня! — злобно прошипел Хоэнклингер. — Чего медлишь? Покончи со мной скорее!

— Надо бы, но не стану… — отрицательно покачал головой Бутурлин. — Лучше я свяжу тебя и доставлю полякам. Пусть Король узнает, чем занимается у него за спиной Тевтонское Братство!

Зигфрид в ответ лишь скрипнул зубами. Происходившее с ним казалось Слуге Ордена дурным сном.

Дмитрий подобрал с земли аркан и шагнул к немцу, чтобы связать его. Но жуткая боль, пронзившая тело, остановила его на полпути.

Казалось, сотни раскаленных игл впились в мышцы, лишая боярина способности двигаться. В мгновение он утратил способность управлять своей плотью.

Звериным чутьем тевтонец ощутил перемену в состоянии недруга, и по его лицу расплылась довольная ухмылка.

— Что-то не по нраву, боярин? — воспрянув духом, осведомился он у Бутурлина. — Ты, верно, не ожидал такого? Я заранее готовился к нашей встрече и припас для тебя гостинец!

Мой клинок смазан ядом, однако не тем, что убивает в считанные мгновения. Не всегда есть нужда быстро расправиться с врагом. Иной раз нужно, чтобы он мучался перед смертью, платя за свои грехи.

Полгода назад в Самборе я поклялся распахнуть перед тобой врата Ада и все это время изобретал для тебя способы отплаты за смерть Брата Руперта. Когда ты угодил в плен к татарам, я подумал, что Небо наконец услышало мои моливы и послало мне шанс отомстить убийце наставника.

Но дьявол помог тебе вырваться из западни, и мне пришлось начинать все сызнова! Однако я не ропщу на Господа. Он вновь предал тебя в мои руки, и теперь ты уже ни за что не отвертишься от справедливой кары.

Я расскажу, как действует сей яд. Сперва твои мышцы сведет судорогой, и ты будешь корчиться, словно червяк на углях. Затем тело станет жечь внутренний огонь, испытав коий, ты сам захочешь смерти. Но смерть придет лишь спустя сутки, когда твои внутренности лопнут и ты захлебнешься собственной кровью!..

Я мог бы убить тебя прямо сейчас, однако не стану сего делать. Яд, попавший в твою кровь, прикончит тебя столь же верно, сколь и клинок, но перед смертью ты испытаешь все мыслимые оттенки страдания!

Поднявшись с земли, Зигфрид подозвал коня, ждавшего его неподалеку, и, вскочив в седло, пристегнулся к нему закрепленной на поясе цепочкой.

— Прощай, московит! — издевательски помахал он рукой скованному болью Дмитрию. — Готовься к встрече с адом!

В краткий миг Бутурлин осознал безысходность своего положения. Как ни горько было сознавать, Хоэнклингер добился своего, оцарапав его отравленным клинком.

Спасения не было, но боярин успел сделать то единственное, на что еще был способен. Превозмогая боль, он поднял с земли оброненную саблю и невероятным усилием занес ее для броска.

— Эй, Тевтонец! — крикнул Дмитрий вслед торжествующему врагу. — До встречи в пекле!

Не поверив услышенному, Зигфрид оглянулся и вскрикнул от ужаса. Ничего больше он сделать не успел. Брошенная московитом сабля прошла над его плечами, начисто снеся Слуге Ордена голову.

Ноги крестоносца судорожно дернулись, вонзив шпоры в бока лошади, и жеребец, заржав от внезапной боли, рванулся прочь, унося на спине мертвого седока.

— Благодарю тебя, Господи, что не дал оплошать! — прошептал Дмитрий, чуя, как внутри него разгорается убийственное пламя. — После того, что я свершил, смерть не страшна. Прими мою душу!..

— Да будет так! — прозвучал в его гаснущем сознании громоподобный голос Вседержителя. — Ты сделал все, что мог! Ступай, ратный муж, в мои чертоги!

В то же мгновение всепожирающий огонь охватил боярина с головы до пят.

Глава 63

С мгновения, когда Ловчий упустил княжну во время битвы у лесного озера, его не покидало желание вновь отыскать беглянку.

Другой, разумея безнадежность сего предприятия, отказался бы от погони, но Ловчий был не таков. Без малого неделю он двигался по следам Ольгерда и княжны, отыскивая тропы, по которым рыцарь вел свою подопечную к Самбору.

За это время надежда изловить девушку в его сознании не раз сменялась горьким отчаянием. Трижды он подбирался к ней так близко, что, казалось, протянув руку, сможет завладеть желанной добычей.

Но всякий раз судьба вмешивалась в его планы, препятствуя похищению княжны. В первый раз Ловчему помешало сделать сие нападение лесных татей на королевский отряд. Во второй — стычка с какими-то бродягами, посчитавшими его легкой добычей.

Охотник разделался с ними без особых усилий, но при этом потерял время, необходимое ему, чтобы настичь беглецов. Однако судьба припасла для похитителя еще один удар.

В последний раз он нагнал княжну и ее паладина поутру на опушке леса. Ловчий целился из лука в спину Ольгерда, когда разбойники вновь вспугнули его добычу, заставив рыцаря гнать лошадь с двумя седоками на спине во весь опор к замку.

Тогда в сердцах наемник швырнул о землю лук и разразился проклятиями. Но надежда выкрасть княжну и доставить ее за кошель золотых Радзивилу в сердце охотника не умерла…

Вторые сутки бродил он вокруг Самбора, выискивая способ, позволивший бы ему подобраться к дочери Корибута.

Проникнуть в замок было не столь уж трудно. Ловчий мог забросить на крепостную стену крюк с веревкой и взобраться по ней наверх или отыскать двери подземного хода, ведущие в сердце Самборской твердыни.

Куда сложнее было похитить княжну из Самбора. Для этого Ловчему пришлось бы притвориться ее другом, желающим вызволить наследницу Корибута из плена. Он уже продумывал, как это сделать, но поляки поспешным наступлением на замок сломали все его планы.

В голове наемника созрел новый замысел, как завладеть княжной. Ему нужно было переодеться в польского жолнежа и вместе со штурмующими войти в острог. Это было проще всего.

В польском лагере еще оставались солдаты, не успевшие вступить в битву. Оглушив какого-нибудь зазевавшегося жолнежа, Ловчий смог бы оттащить его в кусты и позаимствовать доспехи.

Он уже выбрал жертву, но судьба сделала ему подарок, на коий охотник даже не рассчитывал. Наблюдая из кустов за крепостью, он заметил движение на замковой стене.

Похоже, там шла ожесточенная схватка, но кто и с кем дрался, Ловчий так и не смог понять. Однако то, что он увидел спустя мгновение, заставило его сердце биться втрое быстрее.

Над стеной, в том месте, где шло побоище, возвышалась лебедка с подвешенной на канате бадьей. После недолгой возни вокруг нее бадья устремилась вниз.

Ловчий не поверил своим глазам, узрев в ней женскую фигурку. На какое-то мгновение ему даже почудилось, что он бредит, принимая желаемое за действительное.

Но сомнений быть не могло. В спустившейся со стены девушке охотник без труда узнал княжну Корибут. Медлить было нельзя. Возблагодарив Господа за его милость, он устремился к добыче.

Догнать ее конному наемнику не составило труда, тем паче, что девушка, подвернув ногу, хромала. Настигнув беглянку, Ловчий оторвал ее от земли и, усадив перед собой на холку лошади, силой влил в рот дурманящее зелье.

С минуту княжна отчаянно сопротивлялась своему похитителю, но затем стихла под действием снадобья. Прежде чем охотника и девушку заметили поляки, он развернул коня, и стремглав помчался к лесу. О такой удаче Ловчий мог, лишь мечтать.

* * *

— Потерпи, брат, недолго осталось! — увещевал Бутурлина Газда. — Вот-вот достигнем польского стана. Наверняка у лекарей, что выхаживают Королевича, для тебя найдется противоядие!

Едва ли Дмитрий расслышал его слова. Когда казак нашел побратима, тот пребывал в состоянии между жизнью и смертью. Увидев его на земле без чувств, недвижимого, Газда сразу уразумел, что сталось с его другом. Об этом свидетельствовало пятно крови, расплывшееся по кольчуге московита, и сломанный немецкий меч, покрытый маслянистым налетом. Чуть поодаль лежала голова тевтонца, отделенная от тела мастерским ударом.

Дмитрию удалось покарать Слугу Ордена за его злодеяния, но коварный тевтонец успел уколоть боярина отравленным клинком. Казак не знал, сколько времени осталось жить его другу, но изо всех сил надеялся, что успеет вовремя довезти его до лагеря, где раненому окажут помощь.

Положив боярина поперек седла, он направил коня через чащу, сокращая путь. На счету было каждое мгновение. Но уже на середине пути Дмитрий сдавленно захрипел. Тело его вдруг изогнулось в чудовищном спазме и, соскользнув с холки коня, забилось в судорогах.

Впервые Газда чувствовал себя столь жалким и беспомощным. Он не знал, как спасти приятеля или чем облегчить его муки. На глаза казака навернулись слезы.

— Господи, сделай что-нибудь! — в отчаянии возопил он, обращаясь к Небу. — Не дай погибнуть твоему верному рабу!..

— Чего орешь посреди леса? — раздался у него за спиной негромкий мужской голос. — От твоего крика, листья на деревьях вянут!

Газда обернулся к говорящему, на ходу выхватывая из ножен саблю. В трех шагах от него стоял долговязый худой человек, закутанный в бурый плащ. Из-под капюшена, на казака смотрели глубоко посаженные серые глаза.

— Кто будешь?! — дрожа от волнения, вопросил незнакомца Петр.

— Знахарь местный, — ответил тот, не страшась обнаженного клинка Газды, — хожу вот по лесу, травы собираю!

Лишь сейчас Газда заметил на поясе собеседника вместительную сумку, из которой выглядывали листья и корешки сорванных растений.

— Знахарь?.. — эхом отозвался изумленный казак. — Скажи, можно ли помочь моему другу? Клянусь, коли спасешь ему жизнь, отдам тебе все, чем владею: деньги, коня, оружие!

— А что с твоим другом? — вопросил его лесной врачеватель. — Падучая напала?

— Какое там! — с болью выдохнул Газда. — Ранили отравленным клинком. С лиходеем, сотворившим сие, мой друг рассчитался, но сам ныне борется за жизнь…

Что за яд небывалый, от коего по телу идут такие корчи?

— Небывалый, молвишь? — хмуро усмехнулся знахарь, глядя на судороги Бутурлина. — Еще какой бывалый! Помнится, я сам…

— Так что, сможешь исцелить или как? — оборвал его, сурово хмурясь, Петр. — Говори без промедления!

— Не обещаю, что выйдет, — пожал плечами лесовик, — однако попробовать — не грех. Давай перенесем раненого в мою пещеру, мне там будет сподручнее врачевать!

— Исполню все, что скажешь! — с готовностью заявил Газда, укладывая боярина на седло. — Показывай дорогу!..

Глава 64

— Ну вот, ваши скитания завершились! — с какой-то особой торжественностью произнес Медведь, выведя Ванду и Орешникова на опушку Старого Бора. — Не знаю, свидемся ли вновь. Посему возьми, боярин, на память. Мне в них нет прока, а тебе могут пригодиться!

Сняв с плеча котомку, он извлек из нее старые гусли и протянул их Орешникову.

— Вот это подарок! — с радостным изумлением молвил московит, приняв подношение охотника. — Дай Бог здоровья тебе, Прокопий, и твоей родне!

— Ты много лучше, чем я думала вначале! — произнесла Ванда, стыдясь поднять глаза на зверолова. — Прости, что назвала тебя шутом!

— Ладно, панна! — усмехнулся в усы Медведь. — Шут — не вор и не разбойник. Переживу как-нибудь! Не поминайте лихом!

— Какое там лихо! Добром помнить будем! — улыбнулся Орешников. — Надеюсь, еще повстречаемся!

— Пусть пребудет с вами Господь! — лесной житель скрылся в чаще, помахав им на прощание рукой.

— Ну что, пойдем к Самбору? — обернулся к Ванде боярин.

— Пойдем! — кивнула она, готовая следовать за своим спутником хоть на край света. — Нам и трудов немного. Вот он, Самбор!

В совершенстве зная лес, Медведь вывел путников к замку самой короткой дорогой, и теперь старая крепость предстала перед их глазами во всем своем величии.

Но едва ли картина, открывшаяся взорам Ванды и московита, доставила им радость. Вокруг Самбора кипела битва. Стены замка тонули в едком пороховом дыму, грохот канонады эхом разносился над равниной, оповещая всех о скором падении северной твердыни.

— Сдается мне, у поляков дела идут как надо! — промолвил Орешников, издали наблюдая за суетой у замковых ворот. — Еще немного усилий, и они овладеют Самбором!

— Жаль только, что им приходится разрушать свою же крепость! — грустно вздохнула Ванда. — Нелегко будет ее отстроить…

Девушка вскрикнула, не успев договорить. Прямо на путников от края леса несся всадник без головы. При виде его боярин выхватил из ножен саблю, однако незнакомец отнюдь не собирался на них нападать.

При виде возникших на пути людей его лошадь свернула в чащу, но вскоре остановилась, зацепившись поводьями за сучья ближайшего дерева.

— Что за диво? — изумленно прошептала, не веря своим глазам, Ванда.

— Поглядим! — держа клинок наготове, Орешников двинулся к запутавшемуся в зарослях коню. Ванда последовала за ним.

Подойдя к безголовому всаднику, боярин и девушка облегченно вздохнули. Зрелище, представшее их глазам, не содержало в себе ничего колдовского. Сидящий на коне мертвец был пристегнут к седлу особой цепочкой, удерживавшей его на конской спине.

— Ты такое когда-нибудь видел? — изумленно вопросила своего спутника Ванда.

— Обезглавленных не раз приходилось, — пожал плечами Орешников, — но чтобы привязанных к седлу…

— Кто бы это мог быть?

— Даже не знаю… — боярин и сам был ошарашен встречей с дивным верховым не меньше ее. — Судя по рыцарским шпорам, какая-то важная птица…

Нужно поглядеть, что в суме у покойника! — подойдя вплотную к мертвецу, Орешников расстегнул сумку у него на поясе и, пошарив в ней, извлек на свет грамоту, свернутую в тугую трубку.

Московит развернул ее и пробежал глазами в надежде понять, содержимое свитка.

— Эге, да тут писано по-немецки! — обернулся он к Ванде. — Да как убористо! Весь лист в письменах, чистого места не осталось!

— И ты можешь прочесть? — глаза Ванды загорелись детским любопытством.

— А то как же! — кивнул ей боярин. — Когда с юных лет ездишь с посольствами ко дворам иноземных Владык, поневоле освоишь чужую речь.

Хотя большой радости читать подобные грамоты нет. Здесь указаны все способы, коими можно умертвить Польского Короля…

— Короля?! — не поверила услышенному Ванда. — И кто же осмелится на такое?..

— Как видишь, смельчак нашелся, — грустно вздохнул московит, — тот, кто снес ему голову, оказал вашей Державе неоценимую услугу!..

— А что, если сей враг — не один? — подняла на боярина встревоженный взор Ванда. — Из всего видно, что это — гонец, везущий замысел убийства Государя изменнику в его окружении!

— Похоже на то, — согласился с девушкой Орешников, — и если гонец не доберется до предателя, его хозяева пошлют следом другого. Нужно известить Короля, что объявились силы, желающие ему смерти…

— И кто же оповестит Государя? — вопросила боярина Ванда.

— Есть у меня на примете один воин, коему нет равных в храбрости и смекалке! — улыбнулся, окидывая взором ладную фигурку девушки, Орешников. — А я ему помогу. Так и надежнее будет, да и вдвоем в дороге веселее!

* * *

Сознание вернулось к Надире лишь поздней ночью. Подняв глаза, она увидела в небе бледный лунный серп, висящий как раз над ее узилищем.

Голова девушки немилосердно болела, разбитая в кровь дубиной недавнего подручного. Вспомнив о нем, Надира застонала от ярости. Как она могла довериться пройдохе, вобравшему в себя худшие из черт неверных?!

Мерзкий молокосос отнял у дочери Валибея все ее имущество: деньги, оружие, коня. Проклиная свою доверчивость, Надира дала обет найти негодяя и отомстить ему за вероломство.

Но девушке еще нужно было выбраться из ямы, а рядом не было никого, кто бы бросил ей веревку. Из оружия у Надиры оставались лишь два метательных ножа, спрятанные за голенищами сапог и потому не найденные Соплей.

Едва ли они годились для рытья земли, но выбора у Надиры не было. Желая поскорее выбраться из западни, она вновь стала с остервенением вонзать их в глинистые стены, прокладывая себе дорогу наверх.

Вскоре один из клинков сломался, наткнувшись на камень, но другой уцелел и помог мстительнице выбраться на свободу. Лежа на сырой земле у края узилища, она тяжело дышала, не веря в свое спасение.

Однако радоваться было рано. Надира вздрогнула, когда за спиной у нее раздалось громкое рычание. Забыв об усталости, она вскочила на ноги и обернулась в сторону, откуда донесся звук.

Ее худшие опасения оправдались. В нескольких шагах от девушки стоял огромный мохнатый волк. Глаза его во мраке горели красноватым огнем, из пасти доносился голодный рык.

Похоже, обходя свои владения, хищник нежданно встретил добычу и теперь собирался полакомиться ею. Еще с детства Надира слыхивала, что волки в одиночку не нападают на людей, особенно летом, когда леса изобилуют добычей.

Но этот зверь был не такой, как остальные, а может, Надиру угораздило встретить хищника, отдающего предпочтение человеческому мясу? Как бы там ни было, волк явно готовился покончить с незваной гостьей.

Сердце Надиры, казалось, замерло в груди, боясь выдать биением страх перед хищником. Рука до боли в пальцах сжала рукоять единственного ножа, уравнивающего ее шансы на выживание в схватке со зверем.

Голод лесного обитателя пересилил в нем осторожность. Подобравшись всем телом, он выжидал миг, чтобы броситься на жертву. Человек и хищник встретились взглядами, и дочь Валибея осознала, кем на самом деле было чудище, принявшее облик лесного зверя. У волка были глаза Бутурлина!

— Я знала, что ты — оборотень!.. — произнесла она, обращаясь к своему врагу. — Ни одному из рожденных человеком не удалось бы избежать расставленных мной ловушек! Но это даже лучше, что мы встретились лицом к лицу! Я бросаю тебе вызов, подлый нелюдь!

Глаза волколака полыхнули злобным огнем, и Надире почудилось, что она слышит его злорадный смех. Но понять, так ли это или сие ей кажется, девушка не успела. Спустя мгновение, зверь оскалил клыки и длинным прыжком устремился к добыче.

Воинственный женский клич и рычание хищника слились под сводами ночного леса, вселяя ужас во все живое. Дочь Степного Владыки приняла бой.

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ

Превратности судьбы вновь помешали встрече Дмитрия Бутурлина с возлюбленной. Находясь совсем рядом друг от друга, боярин и Эвелина вновь разминулись, чтобы еще раз испытать на прочность, связавшее их некогда чувство. Сколько невзгод предстоит преодолеть героям на пути к счастью, сколько новых врагов и друзей встретить, прежде чем они смогут взглянуть в любимые глаза?

Об этом вы узнаете в третьей части романа, которая называется «ИСКУПЛЕНИЕ».

Часть третья. ИСКУПЛЕНИЕ

Глава 65

Ральф Бродериксен вознес Богу благодарственную молитву, славя его за свое спасение из рук московской стражи. То, что ему удалось вырваться невредимым из Столицы Великого Княжества, можно было объяснить лишь Господним Чудом.

Преследуемый Бутурлиным и его подручными, швед воспользовался для бегства первой попавшейся ему лошадью. По воле Вседержителя она принадлежала княжескому гонцу, кутившему в это время с друзьями в кабаке.

Сие обстоятельство сыграло главную роль в спасении лазутчика. В привязанной к седлу котомке вестового хранился его парадный кафтан с золочеными галунами, по коим можно было издали опознать слугу Московского Владыки.

Пренебречь таким подарком судьбы было бы непростительной глупостью, а Бродериксен себя глупцом не считал. Нарядившись в платье гонца, он подъехал к запертым городским воротам и потребовал у стражи дать проезд личному слуге Государя.

Городовые ратники, получившие наказ никого не выпускать за пределы города, вначале усомнились в его праве покидать Столицу. Но кафтан княжеского вестового вкупе с уверенностью шведа, обратившегося к ним на московской речи, сделал свое дело, побудив стражей отворить перед гонцом ворота.

Когда воины уразумели свою ошибку, было уже поздно. Лазутчик скрылся в подмосковных лесах, и снаряженная за ним погоня вернулась ни с чем…

Однако в главном деле, ради коего Ральф прибыл на Москву, его постигла неудача, и это не на шутку тревожило королевского шпиона.

Почему Господь, милостиво позволивший Бродериксену уйти от расправы, не дал ему застрелить Московского Владыку? Разве Царю Небесному не угодна смерть схизматика, вознамерившегося вести еретические силы в битву с истинно христианским миром?

Впрочем, поразмыслив, швед сумел найти объяснение дивному промыслу Вседержителя. Поскольку прежние замыслы Ральфа осуществлялись без сучка и задоринки, он решил, что Небо на сей раз посылает ему испытание.

«До сих пор мне все давалось слишком легко, — сказал сам себе лазутчик, — видимо, Господу сие пришлось не по нраву, и он решил дать мне урок.

Что ж, если Создатель ждет от меня подвига, я не разочарую его. Великий Князь пожалеет о том, что его не сразила моя пуля!»

В голове Ральфа начал зреть новый замысел уничтожения Московского Государя. Отныне его путь лежал на север, где он надеялся обзавестись союзниками. Не привыкший отступать перед трудностями, Бродериксен вновь готовился к борьбе.

* * *

Ловчий облегченно вздохнул, когда впереди из-за леса показались башни замка Радзивилов. Уже третьи сутки он с похищенной княжной продвигался на запад, в сторону владений одного из могущественнейших родов Литвы.

Дело было не из легких. Все это время ему приходилось везти пленницу, посадив её впереди себя на лошадиную холку и привязав к груди ремнями.

За два дня пути девушка, одурманенная сонным снадобьем, ни разу не приходила в себя. Но иногда княжна начинала стонать во сне, веки ее подрагивали, и казалось, что она вот-вот проснется.

Ловчего это отнюдь не радовало. Вернись к дочери Корибута сознание, она бы воспротивилась усилиям охотника доставить ее в цитадель Радзивилов, и тогда бы похитителю вновь пришлось силой опаивать ее сонным зельем.

Сего ему не хотелось. Дурманящее снадобье нельзя было принимать часто. От этого вызванный им сон становился столь глубоким, что жертву не всегда удавалось вернуть к жизни.

Зная о таком свойстве зелья, Ловчий по пути до замка ни разу больше не вливал его в уста княжны.

Риск похитителя был вознагражден сторицей. Когда он передал спящую Эву распорядителю замка Магнатов, она подавала первые признаки пробуждения, а это значило, что охотник не ошибся в расчетах.

Шляхтич Винцент Калюжа, служивший мажордомом у Радзивилов, выдал ему за труды обещанный кошель серебра, получив коий, Ловчий решил отдохнуть в замке несколько дней, прежде чем скрыться в неведомых далях.

Распорядитель же поместья отправил к молодому сюзерену гонца с вестью о том, что похищение прошло успешно. Однако мажордома не покидала тревога. До владений Радзивилов уже докатились слухи о смерти старого Князя и о том, что над его сыном тяготит обвинениение в измене Ягеллонам.

Сие значило, что в любой миг Наследник Престола и Королева могли двинуть к границам Ордината войска, дабы начать войну против мятежного рода. Не трудно было догадаться, какими бедами это грозило самому Калюже и прочим вассалам Радзивилов.

Беспокоило шляхтича и другое. В замке, куда Ловчий доставил Эвелину, проживала также высланная отцом из Кракова сестра молодого княжича — Барбара. Из письма Владислава Калюжа знал о ее неприязни к дочери Корибута и мысленно готовился к их неизбежному противостоянию.

Шляхтич не желал ссориться со своей госпожой, но еще больше страшился гнева наследника Радзивилов. Его всерьез заботила мысль о том, как не впасть в немилость у обоих покровителей.

Мажордом страшился прогадать…

Глава 66

Эвелина впервые видела столь чистый, красивый город. Здесь напрочь отсутствовали грязь и сор, широкие улицы были словно вымыты, а стены домов отсвечивали свежей краской приятных мягких оттенков.

Но еще больше поразили княжну обитатели сего дивного места.

Облик горожан дышал молодостью и красотой, среди них не встречались нищие и калеки, без коих немыслимы были старые европейские города.

Одетые в светлые наряды, горожане чинно прогуливались по улицам, и Эва то и дело ловила их приветливые взоры.

Ее не покидало предчувствие, что она непременно встретит здесь родителей и старшего брата, верную служанку Магду, коей некогда доверяла свои детские тайны. Все эти люди, умершие или убитые, нашли себе пристанище в чудесном городе, где не было потерь и страданий, где каждый был счастлив и любим.

Но первая же встреча в благостном мире принесла Эвелине боль. Девушка невольно вздрогнула, увидев идущего ей навстречу Ольгерда.

— Здравствуй, Эва! — с улыбкой произнес рыцарь, обняв за плечи княжну. — Помнишь, я рек о граде любви, где все будут в равной чести и где каждый обретет радость бытия?

Так вот, я нашел его! Здесь нет чванства и унижения, здесь ценятся лишь милосердие да готовность помогать ближним!

— Значит, ты погиб?.. — вымолвила Эвелина, с грустью глядя в глаза своего преданного друга.

— Нет! — рассмеялся он. — Напротив, обрел бессмертие!

— Выходит, и я тоже? — печально улыбнулась княжна.

— Нет, ты здесь лишь в гостях! — успокоил ее Ольгерд. — Отдохни с дороги, осмотрись. А я сделаю все, чтобы ты познала красоту моего мира!..

Эвелина охнула от изумления, не дав ему договорить.

На противоположной стороне улицы она увидела Бутурлина. Дмитрий стоял перед ней, одетый в легкую белоснежную ферязь. На щеках его отсутствовали следы оспы, и сам он, казалось, был выше и стройнее, чем в своей земной жизни.

Но во взгляде его притаилась боль. Казалось, боярин не ждал встречи с возлюбленной в царстве мертвых…

— Господи, как он здесь оказался? — прошептала княжна, не веря своим глазам. — Ольгерд, скажи, Дмитрий здесь тоже гость или?!..

Она замерла, не смея закончить страшную мысль.

— Не бойся, Эва, — успокоил ее Ольгерд, — сегодня вы оба мои гости! Когда-нибудь вы и впрямь станете жителями сего мира, но сперва проживете долгую жизнь в своем.

Примите как Божье благословение то, что он дал вам увидеть юдоль, ждущую вас за гранью вечности. И будьте счастливы!

Эвелина хотела что-то ответить другу, но резкая боль, пронзившая ее ногу, вырвала девушку из царства грез, возвращая в бренный мир.

Вскрикнув, княжна открыла глаза. Она покоилась на широком ложе в горнице со сводчатым потолком и забранными решеткой окнами.

В изножье ее кровати сидела сухонькая старушка со сморщенным, как печеное яблоко, лицом. Она бережно втирала в распухшую щиколотку княжны какую-то мазь.

— Простите, панна, что причинила вам боль, — с поклоном обратилась старушка к Эвелине, — но иного выхода не было. Я должна была вправить вывих…

— Где я? — с трудом вымолвила Эва, озираясь по сторонам. — Что это за место?

— Считайте, госпожа, что ваши мытарства позади! — поспешила утешить ее знахарка. — Вы находитесь в замке, вельможного Князя Радзивила.

— Радзивила? — не поверила своим ушам княжна. — Но я же была в Самборе! Как я могла здесь очутиться?

— Пути Господни неисповедимы! — старушка достала из поясной сумки бинт и туго спеленала им ногу девушки. — Вас доставил в замок человек княжича Владислава, некий Ловчий. Знаете такого?

Из глубин памяти Эвы выплыло смуглое горбоносое лицо похитителя, влившего ей в рот обжигающую жидкость. Она вспомнила свой побег из Самбора, отчаянную попытку Ольгерда спасти ее ценой собственной жизни. Если Эва зрела во сне истину, он был мертв. Сердце девушки сжалось от боли…

…Не веря до конца в реальность происходящего, княжна попыталась встать, но тут же ощутила скованность в пояснице.

Сквозь ткань платья проступил обрис дивного сооружения из металла, охватывавшего низ ее живота и бедра.

— Что это? — изумленно вопросила она знахарку. — Зачем на меня надели сие?

— Для того, чтобы вы, панна, не страшились за свою девичью честь, — пояснила ей служанка Радзивилов, — времена ныне смутные. Посему мы позаботились, чтобы вы при любых испытаниях сохранили для своего суженого невинность!..

— Для какого еще суженого? — обмерла от слов знахарки Эвелина.

— Для вельможного княжича Радзивила! — лукаво улыбнулась, открыв темные беззубые десны, старуха. — Для кого же еще? Замок на поясе верности застегнут руками, а вот отпереть его сможет лишь обладатель ключа! У княжича такой ключик имеется, а всем прочим доступ к вашему лону заказан!

— Это княжич повелел надеть на меня пояс верности? — едва не задохнулась от возмущения Эва. — Да как он смеет?!..

— Владыки мира многое смеют! — еще шире улыбнулась знахарка, с поклонами отступая к двери. — Вы не тужите, панна!

Многие девицы грезят очутиться на вашем месте, так стоит ли роптать на судьбу?

Выскользнув в коридор, она проворно затворила за собой дверь. Гулко лязгнул засов, отделив княжну от внешнего мира.

— Господи, помоги мне бежать отсюда! — прошептала Эва, с трудом придя в себя от пережитого. — Ужели я вырвалась из рук мятежников лишь для того, чтобы оказаться в руках негодяев?!

Ответом ей была хмурая тишина твердыни Радзивилов.

* * *

— С возвращением тебя, брат! — благоговейно произнес Газда, видя, что Бутурлин открыл глаза. — Ты и помыслить не можешь, как я рад вновь тебя видеть!

Туманным взором Дмитрий обвел глинистые своды пещерки, затем остановил взгляд на склонившихся над ним лицах. Одно из лиц принадлежало его побратиму-казаку, другое тоже казалось знакомым, хотя боярин не мог припомнить, где встречался с его обладателем.

— Надо же, три дня тебя носило между жизнью и смертью! — продолжал изливать свою радость Газда. — Я уже не чаял с тобой свидеться, думал сыскать священника, дабы он помолился за упокой твоей души…

За то, что жив, будь благодарен, ему! — Петр кивнул в сторону долговязого бородача, растирающего в ступке сушеные коренья. — Его усилия возвратили тебя миру!

— Не скажу, что сие было, легко, — вступил в разговор бородач, — однако я не свершил ничего такого, на что бы не был способен иной лекарь…

— Это он от скромности так молвит, — усмехнулся Газда, — а сам три ночи подряд. глаз не сомкнул, меняя тебе повязки да вливая в уста целительный отвар. Я утратил веру в твое спасение, а он все боролся с хворью, не давал ей тебя унести…

— По-иному боярина нельзя было вырвать из лап смерти, — пояснил причину своего упорства спаситель Дмитрия, — когда сия отрава попадает в кровь, нужно сразу же принять противоядие, а иначе ее действие не остановишь…

Благодарите Господа за то, что послал меня вам навстречу. Промедли мы еще немного, мои отвары были бы бессильны что-либо изменить!

Нежданно для себя самого Дмитрий вспомнил, откуда знает обитателя глинистого схрона. Полгода назад они встречались на постоялом дворе в ту роковую ночь, когда от рук Волкича погибли Тур и Чуприна. Тогда худой лысеющий муж, крепко налегавший на костыль, был хозяином странноприимного заведения.

После кровавых событий той ночи он бесследно исчез, устроив поджог собственного жилища. Дмитрий до сих пор не мог забыть буйства пламени, взметнувшегося над строениями постоялого двора.

Но как он здесь очутился? Неужто полгода жил в чащобе, питаясь дарами леса и коротая дни в холодном, необустроенном схроне? Ответа на эти вопросы у московита не было.

— Благодарю тебя за спасение, добрый человек! — с трудом вымолвил Бутурлин.

— Тогда поблагодари еще раз, — усмехнулся хозяин пристанища, — ибо я спасал тебя уже дважды!

— Когда же сие сталось впервые? — вопросил его Дмитрий.

— Полгода назад на постоялом дворе, — ответил знахарь, бросив в казанок с водой истолченные коренья. — К чему притворяться, что мы не знакомы? Я вот сразу же узнал тебя, боярин. Да и ты меня, судя по глазам, тоже…

— Да, я помню тебя, — честно признался, московит, — ты был хозяином постоялого двора. Но от какой напасти ты меня спас?

— Так же, как и на сей раз, от яда. Ты, верно, догадался, что я тогда пособничал фон Веллю? Так вот, он дал мне наказ тебя отравить. А я отказал ему в сем, сказав, что яд потеряет силу, смешавшись с сонным зельем, кое вы все уже успели принять…

— Сонное зелье? — переспросил знахаря Газда. — Так это ты наслал сон на нас и на ляхов Воеводы?

— Ну, а кто же еще! — развел руками хозяин схрона. — Кому бы еще такая работенка была под силу? Тевтонец возжелал, чтобы пойманный вами тать обрел волю, вот я и опоил всех вас снотворным, дабы вы ему не мешали…

— Значит, это ты развязал Волка? — грозно сдвинул брови к переносице казак. — Из-за тебя погиб Тур?

— Волка избавил от пут ваш прятель с рыжей прядью, — холодно усмехнулся знахарь, — за то и получил благодарность.

А к смерти второго из ваших друзей я непричастен. Сам не ведаю, отчего он пробудился той ночью. Видно, не взяло его сонное снадобье…

С яростным ревом Газда рванул из ножен клинок. Отпрыгнув с невероятной для хромца ловкостью к стене пещеры, бородач выхватил из-под плаща тесак. Он был готов защищаться.

В мгновение Дмитрий понял, что сейчас свершится непоправимое. Невероятным усилием оторвавшись от ложа, он встал между противниками, не давая им сойтись в поединке.

— Стойте! — выкрикнул он, разделяя руками готовых к схватке знахаря и казака. — Ваша смерть никому не принесет добра!

— Он погубил Тура! — задыхаясь от гнева, прохрипел Газда.

— Зато другого приятеля спас! — хмуро усмехнулся бородач. — Коротка же у тебя память, коли ты так скоро забыл сие! Помнишь, как сам рек, что готов отдать все, чем владеешь, за спасение друга?

— Ничего я не забыл! — огрызнулся Газда. — За то, что ты исцелил Дмитрия, я и впрямь поделюсь с тобой последним добром!

Но и смерть Тура прощать не намерен! Ты умрешь, лиходей!

— Ну и зачем мне твое добро, если я умру? — презрительно фыркнул хозяин схрона. — Ты, верно, с головой не дружишь, степняк!

— Пусть так! — яростно тряхнул чубом Газда. — У тебя вовсе не будет головы!

— Остановитесь оба! — Дмитрий, едва державшийся на ногах, страшился вновь потерять сознание. — Кому и что вы докажете, убив друг друга?

— Остуди свой пыл! — обернулся он к Газде. — Гнев — плохой советчик, Петр! Сей человек мог и впрямь нас отравить, однако же отказался исполнить наказ фон Велля!

Я не меньше тебя скорблю по Туру, но боль не должна заглушать в нас рассудок. Тур сам выбрал свою судьбу. Он мог избежать схватки с Волкичем, однако по доброй воле вступил в бой! Кому, как не тебе, знать это!

— Ты принял его сторону? — горестно усмехнулся казак, кивнув в сторону бородача. — Немудрено! Он ведь спас тебе жизнь!

— Да, ты прав, я благодарен ему за спасение. Но речь нынче идет об ином. Мы не вправе обвинять человека в грехе, коего он не совершал!

— Хочешь молвить, что в гибели Тура нет его вины? — хмуро вопросил его казак.

— Если и есть, то она невелика, — Бутурлин изо всех сил пытался втолковать Газде мысль, смысл коей казался ему очевидным, — едва ли сей бедняк действовал по доброй воле. Все содеянное им говорит о том, что он, как мог, противился воле тевтонца…

— Воистину так! — подал голос знахарь. — Меньше всего на свете я хотел служить столь хищной твари, как фон Велль. Он, словно паук, опутал меня страхом за жизнь сына, и я вынужден был брать на душу смертные грехи, дабы мой мальчик остался жив.

Однако спасти его мне не удалось. В ночь, когда погиб ваш побратим, я потерял Олафа. Накануне он обронил в конюшне ладанку, доставшуюся ему от покойной матери.

Не посчитавшись с моим запретом, Олаф отправился ночью на ее поиски, но вместо ладанки нашел смерть…

— Я знаю, — кивнул хозяину схрона Дмитрий, — Волкич пронзил его копьем…

— Да, копьем, — болезненно поморщился тот. — Так что, если в смерти вашего друга и есть моя вина, я заплатил за нее своей утратой…

Чтобы отомстить Тевтонцу за смерть сына, убитого его слугой, я поджег постоялый двор. Сие заведение служило целям Ордена, и его потеря могла больно ударить по Командору.

Но я не жалею о том, что дважды спасал тебя, боярин. Хоть и с опозданием, ты избавил меня от зверя, долгие годы терзавшего мое сердце…

Вы вправе меня ненавидеть, — добавил после недолгого молчания хозяин пещеры, — однако перед тем как взяться за оружие, найдите силы выслушать…

В схроне воцарилась гнетущая тишина. Слышно было лишь, как потрескивают в огне сучья под закипающим котелком знахаря. Бутурлин бессильно опустился на травяное ложе.

Он свершил все возможное, дабы не пролилась кровь, и уповал на то, что бывшему трактирщику и Газде хватит здравого смысла не убить друг друга.

— Ладно, черт с тобой! — проворчал наконец казак, опуская клинок долу. — Мне не нужна твоя смерть! Однако не помышляй, что я когда-нибудь обниму тебя, яко брата!

— Да я и не помышляю! — ответил, вкладывая в ножны тесак, врачеватель. — Как-нибудь проживу свой век без объятий!

Уже теряя сознание, боярин облегченно вздохнул. Разум Газды пересилил в нем боль, и Дмитрий больше не страшился оставлять его наедине со знахарем. Он был уверен в своем друге.

Глава 67

Владислав Радзивил готовился к походу, когда гонец из Кракова доставил ему весть о смерти отца и повеление Королевы прибыть в Столицу на похороны.

У княжича защемило сердце. Как могло статься, что родитель не внял сыновним предостережениям и вместо того, чтобы покинуть Вавельский замок, остался ждать, когда на него обрушится гнев правящей династии?

По рассказу гонца выходило, что Князь умер от болезни сердца, однако Владислав чуял, что здесь нечисто. Отца, несомненно, довели до смерти пытками или угрозами.

«Что ж, теперь у меня есть весомый повод для ненависти к Ягеллонам, — сказал он себе, — и, клянусь Всевышним, я отплачу роду Ягеллы за эту смерть!»

Разумея, что в Кракове его поджидает западня, княжич не собирался откликаться на монарший зов, а чтобы на ком-то сорвать злость за смерть родителя, велел повесить гонца.

Положение у шляхтича было двойственное. С одной стороны, отослав шведам фамильный перстень, он дал обещание выступить с ними против Польши, с другой, не знал, когда на литовский берег ступят сами шведы.

Сие значило, что он вступил в рискованную игру, конец коей было трудно предугадать. Правда, Шведская Корона не рассчитывала на военную помощь наследника Радзивилов. Ей вполне хватало того, что он не станет поддерживать в войне поляков.

Однако сидеть сложа руки княжич тоже не хотел, тем паче, что это было опасно. Не дождавшись его приезда в Краков, Владычица Унии и ее недалекий сынок могли двинуть войска на подавление мятежа, и тогда Владиславу поневоле пришлось бы вступить с ними в войну.

Пока что он был не готов к сему. В распоряжении княжича находилась всего лишь одна хоругвь, прочие верные ему отряды еще не подошли из ближайших крепостей. Владислав вспомнил о своей мечте призвать на помощь казаков и татар с юга.

Мысль обратиться за помощью к детям Магомета пришла на ум княжичу внезапно. Вдоль южных границ Унии кочевало немало татарских отрядов, грабящих всех подряд. Жадные к добыче степняки вполне могли прийти на его клич.

Большинство их предводителей было младшими отпрысками своих родов, изгнанными из Крыма более сильными собратьями. Сами по себе они не представляли большой силы и едва ли могли расчитывать на успех в войне с христианами.

Однако союз с Радзивилом сулил татарам обильную добычу, коя не могла не привлечь их. Посему княжич направил к главам кочевников своих посланцев с предложением о совместных действиях.

Татары не промедлили с ответом. Не прошло и суток, как в стан мятежного шляхтича въехало несколько десятков смуглых всадников с луками и саблями, верхом на коренастых степных лошадках.

Жолнежи Владислава изумленно взирали на кожаные доспехи и украшенные конским волосом шлемы новых союзников. Им впервые приходилось выступать под одним знаменем с теми, кого они испокон веков почитали врагом.

Но худшее было впереди. Вскоре на зов княжича из степей явились казаки, также привлеченные посулами добычи. Веками боровшиеся с татарами за Дикую Степь, они отнюдь не горели желанием брататься со старинным недругом.

Опасение княжича за мир в его стане оказалось не напрасным. При первой же встрече казаков и татар меж ними вспыхнула ссора, и Владиславу с жолнежами пришлось разборонять дерущихся союзников.

Лишь сейчас княжич осознал, сколь рискованное и опасное дело затеял. Управлять войском, одна часть коего ненавидела другую, было одним из труднейших занятий на свете.

Однако отступать было поздно. Подобно Цезарю, перешедшему Рубикон, княжич сжег за собой мосты.

Не меньше Владислава тревожило иное. Приехавший от Калюжи вестник сообщил ему, что Ловчий доставил княжну Корибут в замок Радзивилов. С одной стороны, это было хорошо. С другой — у княжича появился новый повод для волнений.

В замке присутствовала его сестра, явно не питавшая добрых чувств к Эвелине, и Владислав страшился, что Барбара может причинить вред его избраннице. Замковые же слуги, коим был дан наказ охранять Эву, не вызывали у княжича доверия.

Поразмыслив, наследник Радзивилов решил отправить домой человека, преданного ему лично. Из сопровождавших его в походе холопов, княжич мог всецело доверять лишь одному.

— Где ныне Мышь? — обратился он к одному из часовых, охранявших его шатер.

— Обучает жолнежей метанию ножа, Вельможный пан! — с поклоном ответил стражник.

— Поклич немедленно! — распорядился Радзивил. — У меня есть для него поручение!..

* * *

— Скажи, отчего ты решил мне открыться? — промолвил, вновь придя в себя, Бутурлин.

— Да я и сам толком не знаю, — пожал плечами знахарь, — ты обладаешь редким свойством — неравнодушием к судьбам иных людей. Я заметил сие еще на постоялом дворе, слушая ваши разговоры с побратимами.

— Что ж такого дивного было в моих речах? — слабо улыбнулся Дмитрий.

— Ты ни разу не вспомнил о своем благе, все рек о долге да о сохранении мира меж державами. В отличие от тебя, ваш спутник, отпустивший на волю татя, заботился лишь о своей шкуре. Немудрено, что он поддался посулам фон Велля…

Сидевший поодаль Газда мучительно застонал.

— Всяк выбирает свой путь, — молвил Бутурлин, — что проку осуждать других? Лучше думать о том, как самому не оступиться. Вон сколько соблазнов вокруг: богатство, почести, слава! Иной мыслит: главное — достичь их, а как — не важно.

Дьявол и бросает ему желаемое, что рыбак блесну. Заглотить ее просто, а исторгнуть из себя можно лишь с муками да с кровью! Посему я решил для себя не стремиться к тому, что блестит.

Господь знает, что кому надобно, и сам дает в нужный час…

— Мудрено… — задумчиво промолвил знахарь, — …я бы так не смог.

В моем свете за все приходилось бороться. За хлеб, скарб, место под солнцем. И если бы я не сражался за все это, меня бы скоро раздавили. Там, откуда я родом, бескорыстие почитают уделом слабых.

— Где же твой дом? — полюбопытствовал Дмитрий.

— Смотря что звать домом! — усмехнулся лесной житель. — Родился я в Дании. Однако родная земля не стала мне домом. С младых лет я скитался на чужбине…

Знахарь умолк, припоминая события былого. Его грубо очерченное лицо не выдавало внутренней боли, но взор, обращенный в прошлое, был полон страданий, терзавших сего человека долгие годы.

— Мой отец был кожевником, — вновь нарушил молчание спаситель Бутурлина, — нас в семье было пятеро детей. Матушка рано ушла из жизни, и отец взял себе новую жену. Она родила отцу двоих моих младших братьев.

Жили мы не то чтобы богато, но хлеба нам хватало. Однако когда умер отец, подцепив какую-то дивную хворь, семья оказалась на пороге нищеты.

Моей сестре тогда исполнилось пятнадцать лет, мне — десять, младшему братишке — восемь.

Мачеха вышла замуж за суконщика, принеся ему приданое в виде мастерской моего отца, за что он согласился усыновить двоих ее детей. Для нас с братом, и сестры Герды места в его доме не нашлось.

Сестру наскоро выдали за сводного брата суконщика, мне же и братишке Питеру предстояло самим добывать пропитание. Однако ни суконщику, ни его брату мы не нужны были в качестве подмастерьев: эти должности занимали собственные родичи кузенов. Нам оставалось одно — отправляться на Голый Остров…

— Что значит Голый? — впервые вступил в разговор доселе молчавший Газда. — Как разуметь сие?

— Как хочешь, так и разумей! — горько усмехнулся хозяин схрона. — Есть такой островок в Северном Море. Там нет ни деревьев, ни травы, посему его кличут Голым…

Мы жили в приморском селении, где в годы бескормицы сложилась одна традиция: детей, коих община не могла прокормить, садили в лодку и отвозили на Голый Остров…

— На голодную смерть? — вопросил изумленный рассказом знахаря Бутурлин.

— Ну отчего же на смерть! — невесело усмехнулся тот. — Наши люди тоже не дикие звери! Снабжали в дорогу кое-какой провизией, чтобы хватило на месяц…

— Всего на месяц? — не смог сдержать удивления Дмитрий. — Но ведь это почти что ничего!

— Ничего, — согласился знахарь, — но в том был особый рассчет. В течение месяца мимо острова проходил какой-нибудь торговый корабль, и моряки приставали к берегу, чтобы пополнить запасы пресной воды.

Обычно они подбирали высаженных на остров детей и увозили их в свои далекие порты. Мальчишек, как правило, постигала участь моряков, девочек же ждали разные судьбы!

Одни из них вырастали портовыми шлюхами, другие становились женами мореходов. Те, кого Небо не обделило красотой, попадали служить в богатые дома, где, при удаче, дослуживались до экономок.

Но таких было немного. У большинства из них жизнь складывалась плачевно. Однако и нас с братом не ждало ничего радостного. Лучшее, на что мы могли рассчитывать, — это места юнг на каком-нибудь китобойном судне…

Хозяин схрона умолк, погрузившись в воспоминания о днях, проведенных на Голом Острове. Похоже, они и впрямь бередили его сердечные раны, и Дмитрию вскоре стало ясно, почему.

— Корабль, коего мы ждали, задержался в пути, а у нас закончились запасы еды, — продолжил повествование знахарь. — Отыскать на Голом острове что-либо съестное было непросто, но нам не осталось иного выхода, как двинуться на поиски пищи.

Обойдя побережие острова, мы не нашли чего-либо, что могло бы послужить нам провиантом. Но тут дьявол подбросил мне мысль подняться на вершину единственного на острове холма.

Сам не знаю, что меня туда понесло, однако я взобрался на холм сам и увлек за собой брата. Там нашим глазам предстало то, чего мы не ожидали увидеть: плоскую верхушку холма, у подножия коего не росла даже трава, покрывал ковер из низкорослых кустиков, увенчанных маслянистыми черными ягодами.

Я не знал, съедобны ли они, и посему нашел в себе силы преодолеть соблазн. Но мой восьмилетний брат не справился с голодом и, стоило мне отвернуться, набил рот чудесными ягодами.

Расплата не замедлила придти. К вечеру ему так скрутило живот, что брат стал биться в судорогах, беднягу то морозило, то кидало в жар. И хотя я заставил его изрыгнуть содержимое желудка, Питера это не спасло. На рассвете его унесла смерть…

Знахарь вновь умолк, задумчиво глядя на язычки пламени, облизывающие днище казанка с лечебным варевом. Казалось, он умолк надолго, и никакая сила не заставит его продолжить рассказ.

— Что было дальше? — все же решился задать ему вопрос Бутурлин.

— Дальше? — переспросил, вырвавшись из плена воспоминаний, хозяин пещеры. — Я думаю, ты и сам догадался. Тело брата я обложил камнями, дабы уберечь от хищных птиц.

Сам же еще двое суток томился голодом, пока к острову не подошел долгожданный корабль. Не знаю, на счастье или на беду, им оказалась шхуна Готландского Братства…

— Братства морских разбойников? — догадался Дмитрий.

— Пиратов, — поправил его знахарь, — вольных людей, не признающих над собой ничьей власти. Впрочем, в глазах знати и богатеев мы всегда будем разбойным сбродом.

— Что смотришь на меня с презрением? — обернулся он к Газде, на лице коего промелькнуло выражение неприязни. — Уж ты, как никто, должен меня разуметь. Вас, казаков, польская знать самих за разбойников почитает!..

— Сравнил тоже! — возмущенно фыркнул казак. — Мы мирно обретались в родном краю, пока к нам не нагрянула польская да литовская шляхта! Если и ходили в походы, то разве что на басурман! Большая часть казаков — мирные хлебопашцы, согнанные панами с земель предков!..

— Так ведь и большая часть пиратов — тоже мирные крестьяне, — усмехнулся хозяин схрона, — те, что бежали на Готланд от притеснений господ.

Правда, на острове встречались горожане и даже обедневшие рыцари. Но их едва ли бы набралась третья часть от всего населения Готланда. Остальные две трети составляли мужики…

Для своих десяти лет от роду я был достаточно силен и вынослив, чтобы браться за любую работу, может, потому вольные добытчики взяли меня с собой. Я пришелся но нраву Готланду, Готланд пришелся по нраву мне. Годы, проведенные на острове, стали лучшими годами моей жизни!

— Значит, Воевода верно угадал твой промысел, — улыбнулся Дмитрий, вспомнив, как Воевода полгода назад побуждал хозяина постоялого двора сознаться в пиратском прошлом.

— Все мы что-то угадываем верно, а в чем-то ошибаемся!.. — пожал плечами бывший пират. — Глядя на мою рожу в шрамах, нетрудно догадаться, что мне выпала лихая доля.

Если бы Воевода и впрямь был уверен в том, что я — бывший пират, он бы сам вздернул меня на дубе, а постоялый двор сровнял с землей!

— Скорее всего… — согласился с ним Бутурлин. — Скажи, как ты попал в рабство фон Велля?

— Сие сталось много лет спустя. К тому времени я уже твердо стоял на ногах, слывя одним из лучших на Готланде бойцов абордажных команд.

Я обзавелся на острове домом и семьей. У меня была любимая жена, двое сыновей. Чего еще можно желать? Я был счастлив…

Но счастье не бывает долгим. Впрочем, может, и бывает, но не у меня… — на миг лицо знахаря исказила горькая гримаса. — Силы, коим вольный остров был как кость в горле, объединились, чтобы раздавить Готландское Братство.

Как-то раз они нагрянули к нам, истребляя на острове все живое. Жену убили на глазах детей, отчего мой первенец Олаф утратил дар речи. Мне же с сыновьями удалось спастись, добежав до челна на побережии…

Там я и встретил дьявола в людском обличье. Он прибыл на Готланд, дабы захватить в плен вожака островной вольницы — Клауса Штертебеккера. Фон Велль собирался с его помощью грабить корабли, добывая деньги для нужд Ордена.

С Командором мы столкнулись случайно, если только в жизни дьявола бывают случайности. Он одолел меня в схватке, однако не убил и даже отпустил на свободу, пообещав вскорости найти.

Тогда мне казалось, что я сумею ускользнуть из его когтей, но я недооценил исчадие Ада. Через несколько месяцев фон Велль, как и обещал, настиг меня в Стокгольме и заставил служить ему.

Надеюсь, не нужно пояснять, какой службы он от меня потребовал?

— Нетрудно догадаться! — подал голос Газда. — Велел убивать врагов Ордена!

— Именно так, — с хмурой улыбкой кивнул хозяин схрона, — и я не мог ему отказать. В Стокгольме я сошелся с одной доброй женщиной, заменившей моим сыновьям мать. Если бы я воспротивился Командору, он бы отдал наказ убить их…

— Что ж, сие было в духе фон Велля! — кивнул Бутурлин. — Скажи, а как ты очутился на Литве?

— Это долгая история! — поморщился знахарь. — В двух словах ее не пересказать!

— Так поведай не в двух! — усмехнулся Газда. — Времени у нас навалом!

— Как скажешь… — взор бывшего пирата вновь потускнел, обратившись в былое, — Мы с Командором натворили в Стокгольме немало темных дел, и по нашим следам шла местная стража.

Фон Велль решил покинуть Шведскую Столицу и прихватить меня с собой. Но он знал: пока живы Ингрид и дети, мне тяжело будет расстаться со Стокгольмом. И Тевтонский дьявол решил избавить меня от того, что, по его словам, отягощало мою душу…

Как-то раз, когда мы с Олафом отправились на рынок, в доме Ингрид вспыхнул пожар. Когда я прибежал к месту событий, ее жилище пылало так, словно в нем хозяйничали огненные демоны преисподней.

Разум твердил, что мне не спасти любимую и младшего сынишку, однако сердце рвалось к ним, и я, забыв об опасности, бросился в горящий дом. Но мне там не удалось сделать и трех шагов. Горящая балка, рухнувшая на голову, выбила из меня сознание и придавила к земле.

От смерти меня спас Олаф, вбежавший следом за мной в сие рукотворное пекло. Не знаю, как ему удалось вытащить меня наружу, но Господь оказался на моей стороне…

Очнувшись, я обнаружил, что большая часть тела мне неподвластна. Так в один день я утратил два любящих сердца и добрую половину себя самого.

Мне казалось, что теперь фон Велль прикончит меня без всякого сожаления, но я ошибся. Как ни дивно, он истратил немало средств на мое лечение и, даже убедившись, что прежним мне не быть, сохранил мою жизнь.

Оставил он в живых и Олафа. Немой мальчишка не мог выдать его тайн, а страх за его жизнь, по разумению Тевтонца, должен был уберечь меня от предательства.

Командор привез нас в Кенигсберг, где я без малого год обучался ремеслу знахаря под присмотром Орденских лекарей.

Там я узнал, как составлять яды и противоядия, выведывать чужие тайны, подлив в кружку какого-нибудь вельможи зелье, развязывающее язык.

Когда я полностью овладел сей наукой, фон Велль выдал мне деньги на постройку гостинного дома и помог закрепиться на перекрестке важных дорог. Остальное вам, должно быть, известно…

— Все же мне невдомек, отчего немец сохранил вам жизни! — тряхнул чубом Газда. — Неужто у него не нашлось иных слуг?

— Фон Велль не раз говорил, что его привлек мой дар выживать там, где другие погибают. Быть может, ему было любопытно, чем закончится мой жизненный путь. К тому же, хромой калека не вызывал подозрений у путников, ночевавших под крышей постоялого двора.

— Что ж, в таком подходе есть доля здравого смысла, — не мог не согласиться со своим спасителем Бутурлин. — Скажи, Командор часто наказывал тебе травить постояльцев?

— Почто вопрошаешь? — поднял на него хмурый взор хозяин схрона. — Будь доволен тем, что я спас твою жизнь! Как ни дивно, именно искусство отравителя помогло мне распознать яд, попавший в твою кровь, и верно сварить целебное снадобье…

Знаешь, боярин, из чего была изготовлена цикута, едва не отправившая тебя на тот свет? Из сока тех самых ягод, коими отравился мой бедный брат!

Недавно мне довелось побывать на Голом Острове, и я вновь узрел сии дьявольские плоды. С тех пор, как мы с братом были высажены на пустынный берег, чертовы ягоды там обильно разрослись.

Сказать по правде, мне хотелось, чтобы все участники той высадки объелись ими и протянули ноги, однако никто из сопровождавших меня татей так и не попробовал чудо-плодов. Похоже, им были известны свойства черных, как вороньи глаза, ягод…

— Скажи, что ты делал на Голом острове и кто были люди, коим ты желал смерти? — полюбопытствовал Дмитрий. — Они, как и ты, занимались морским разбоем?

— Да нет, у них было на уме совсем иное! — скривил лицо знахарь. — Пиратам я бы не стал желать смерти!

— Так кто же они тогда были? — не удержался от вопроса Газда. — Ты, я вижу, любитель загадками изъясняться!

— В том, что я поведал, никакой загадки нет, — отрицательно покачал головой знахарь, — только к чему вам моя подноготная?

— Ты ведь не просто заговорил с нами о былом, — задумчиво промолвил Дмитрий, — тебе нужна помощь, и ты ждешь ее от нас.

Я готов тебя выручить, но мне нужно знать, кому я помогаю…

— И то верно! — добавил из своего угла Газда. — Решил открыть душу, так открывай ее до конца!

— Что ж, может, вы и правы… — вздохнул хозяин схрона. — Ладно, слушайте тогда все!..

После того, как ты, боярин, обезглавил фон Велля, я попытался вернуться к мирной жизни. За годы службы Ордену мне удалось скопить кое-какие деньги, позволявшие сводить концы с концами.

Я приобрел в Данциге жилище, завел лавку, готовый влачить существование скромного торговца скобяными изделиями. Но фон Велль, похоже, вознамерился достать меня из ада.

Его псы все это время шли по моим следам и однажды подстерегли меня у дверей дома. С ними ко мне пожаловал молодой шведский пройдоха, смазливый хлыщ с козьей бородой…

— С козьей бородой? — переспросил знахаря изумленный Бутурлин. — Не тот ли это враг, что покушался на жизнь Московского Государя?

— Отчего бы и нет! — отозвался со своего места Газда. — И что ему было нужно от тебя?

— Недруги Польши и Москвы собирались высадиться на литовском побережии для похода на Самбор, — пояснил ему хозяин схрона, — да только не были уверены, что им сие удастся.

Море в тех местах коварно. Под водой уйма скрытых мелей, скал, запросто вспарывающих корабельное днище. Вот им и понадобился человек, способный провести суда к берегу сквозь сии препоны!

— И ты провел? — замер в ожидании развязки истории казак.

— А ты будто не знаешь, чем все завершилось? — криво усмехнулся бывший пират. — Я посадил все три корабля на мель, а сам ушел на лоцманском челне…

— И враги позволили тебе уйти? — не поверил его рассказу Бутурлин. — Знаешь, дивно как-то!

— Попробовали бы они не отпустить меня! — хищно улыбнулся его собеседник. — После того, как два кога развалились, а третий запылал, их заботило лишь спасение собственных шкур.

Правда, рядом со мной находился шведский соглядатай и пара его прислужников, кои пожелали свести со мной счеты. Но куда им до меня?

Я хоть и хромой, но с тесаком управляюсь лучше всей этой братии. Они же сильны да проворны в бою против слабых…

В пещере вновь воцарилась тишь, нарушаемая только треском сучьев в костерке. Бутурлин и Газда переваривали все, услышанное от хозяина схрона.

— Ну и что ты намерен делать дальше? — разорвал наконец неловкое молчание Дмитрий. — Чем мы можем тебе помочь?

— По правде сказать, я надеялся, что вы заберете меня с собой в Московию, — признался знахарь, — шведы и их немецкие прихлебатели не простят мне утопленных кораблей.

Пока я пребываю здесь, мне не избавиться от опасности, на землях Унии шведские лазутчики рыщут повсюду…

— Судя по недавним событиям, они добрались и до Москвы, — задумчиво произнес Бутурлин, — боюсь, московские стены не защитят тебя от мести шведов.

Если тебе кто и сможет помочь, то это — Польская Корона. За то, что ты помешал высадке татей в Литве, Король наверняка наградит тебя и найдет способ защитить от врагов. Не лучше ли тебе обратиться к Ягеллонам?

— В королевскую милость я не верю! — болезненно поморщился бывший пират. — Всякого насмотрелся за свою жизнь, ведаю, какова из себя милость Владык!

Да и что я отвечу Королю, если он меня спросит, отчего шведы подрядили лоцманом именнно меня? Придется врать, а вранье далеко не заведет.

Тем паче, что недруги сделают все, дабы правда о моих деяниях всплыла на поверхность и Государь Польши узнал, кто такой на самом деле Харальд Датчанин. И вот тогда мне не сдобровать…

— Как же я мог забыть! — хлопнул себя ладонью по лбу казак. — Верно, тебя кличут Харальд!

— Если все так, как ты молвишь, то я готов взять тебя на Москву, — кивнул знахарю Дмитрий, — а что скажешь ты, Петр?

— Что тут можно сказать? — тяжко вздохнул Газда. — С одной стороны, я благодарен сему человеку за твое спасение, с другой — не могу простить ему гибель Тура. Как бы там ни было, Харальд приложил руку к смерти моего побратима.

Да и прочих грехов у него, что блох у бродячей собаки. Один Бог ведает, скольку народа он погубил ядом…

— С тобой трудно не согласиться… — кивнул ему хозяин схрона. — Грехов на мне и впрямь немало. Когда я покину сей мир, то едва ли отправлюсь в рай…

Что ж, боярин, расстанемся здесь. Ты мне ничего не должен. Считай, что я расплатился с тобой за избавление от фон Велля. Жаль только, ты свершил это слишком поздно, и мне не удалось спасти сына…

— Погоди, Харальд! — прервал речь знахаря Бутурлин. — Не спеши. Помнишь, Спаситель рек: «не судите, и да не судимы будете, ибо каким судом судите вы, таким и вас судить будут!»

— Ну и к чему ты сие сказал? — нахмурился Газда.

— К тому, что все мы — не святые, и за каждым из нас грехи бродят чередой. Важно то, что мы свершили, но еще важнее то, что можем свершить в грядущем.

Христос молвил: покаявшийся грешник стоит десяти праведников. И это так. Тот, кто не падал, не ведает, как трудно подниматься после падения, а тот, кто нашел в себе силы встать, достоин почета.

Не нам оценивать грехи сего человека. На это способен лишь Господь. Я хочу лишь напомнить тебе, Харальд, что путь к покаянию для тебя открыт. Тебе одному решать, ступишь ты на него или нет!

— Мыслишь, что я смогу обрести божью благодать? — недоверчиво усмехнулся датчанин. — Боюсь, после всего сотворенного мной Господь оттолкнет меня, как шелудивого пса…

— Ты рассуждаешь, как Волкич! — горестно покачал головой Дмитрий. — Тот тоже мнил, что дорога к Господу для него закрыта, а раз так, ему нужно до конца служить Владыке Тьмы.

Только проку от такого служения нет. Всякий живущий во Тьме со временем напитывается Тьмой и теряет людское обличье. Грешник же, тянущийся к свету, обретает шанс вернуться к Господу…

…Знаешь, Харальд, когда-то у меня был наставник, учивший любить и почитать мир, сотворенный Богом. Он сказывал, что все мы идем сквозь огонь страстей и страданий, но если в человеке есть устремленность к добру, душа отыщет верный путь и выйдет на него неопаленной…

— Неопаленным мне на сию дорогу уже не выйти, — покачал головой бывший пират, — слишком много зла я принес в мир!

— А ты попробуй умножать в мире добро! — не сдавался боярин. — Сойди с пути, на коий тебя некогда толкнул дьявол!

Знаю, Петр, тебе мое решение будет не по сердцу. Но мне бы хотелось, чтобы Харальд отправился с нами. Не знаю, какие беды нас ждут впереди, но могу обещать одно: что бы ни случилось, мы не заставим тебя творить зло и причинять вред невиновным!

— Что ж, если ты так решил, то и говорить не о чем… — тяжко вздохнул Газда. — Верно, Господь велел прощать грехи нашим недругам. Господь судья сему горемыке. Пусть следует за нами до Москвы, а там поглядим, что будет…

Они толковали всю ночь и не заметили, как в пещеру робко прокрался рассвет. Отчего-то всем троим казалось, что грядущий день будет особенным и привнесет новый смысл в их бытие.

Лето подходило к концу, и утренний холод пробирал троицу до костей, побуждая к действию.

— Что ж, хватит мне отлеживать бока, — улыбнулся своим мыслям Бутурлин, — коли никто из вас не ропщет, мы нынче же выступим в поход!

Глава 68

Привстав на стременах, Ральф Бродериксен огляделся по сторонам. Тропу, по которой он продвигался на север, с обеих сторон обступал глухой бор.

Здравый смысл твердил шведу о невозможности отыскать в сих краях земляков. Но чутье опытного лазутчика подсказывало ему, что искомое где-то рядом. Он уже ведал об изгнании из Москвы шведских наемников и рассчитывал встретить их где-то здесь…

Ожидание Ральфа оказалось не напрасным. Едва он тронул коня шпорами, чтобы продолжить путь, лес огласился воинственными криками. С треском ломая кустарник, к нему со всех сторон ринулись вооруженные люди, чьи доспехи выдавали в них наемников-северян.

— Во имя Короля Эрика стойте!!! — громогласно выкрикнул на родном языке нобиль. — Я его слуга! Кто поднимет на меня руку, станет врагом Шведской Короны!

На случай, если слова не подействуют, он обнажил саблю, украденную в пути у какого-то подвыпившего боярина. Но, вопреки ожиданиям, сказанное им отрезвило вольных добытчиков.

Не добежав до него нескольких шагов, наемники замерли, изумленно разглядывая путника сквозь щели забрал. Затем один из них, самый рослый, с огромной секирой в руках важно выступил вперед.

— Кто ты такой и откуда знаешь нашу речь? — обратился он к Бродериксену, подняв забрало на шлеме. — То, что ты сказал о Короле Эрике, правда? Если ты солгал, тебя ждет лютая смерть!

— Правдивее не бывает! — ответил Ральф, с любопытством разглядывая лицо земляка, наискось рассеченное длинным шрамом.

— И что ищешь в сих краях? — осведомился швед, озирая недоверчивым взгядом московский кафтан Бродериксена.

— Сдается мне, я нашел то, что искал! — с улыбкой ответил лазутчик. — Вопрос в том, найдется ли у вас достаточно рассудка, чтобы, выслушав меня, принять верное решение…

— Что ж, молви! — кивнул ему помеченный шрамом наемник. — А мы с братьями решим, оставлять тебе жизнь или нет!

— Скажи, ты здесь, за старшего? — пропустив мимо ушей, его угрозу, вопросил Ральф. — Если это так, я готов говорить с тобой. Если нет, отведи меня к стоящим выше тебя.

Дела, о коих я поведу речь, слишком важны, чтобы я обсуждал их с каждой мелкой сошкой!

Наемнику хотелось заявить, что он здесь главный, но осторожность помешала ему это сделать. Похоже, за спиной шведа стояли более влиятельные люди, коим его бахвальство могло придтись не по нраву.

— Что ж, я отведу тебя к тому, кто старше меня! — уязвленным тоном произнес солдат. — Но если он скажет, что твое предложение — чушь, я лично перережу тебе горло!

— Ни на миг в том не сомневаюсь! — холодно усмехнулся Бродериксен. — Но довольно слов. Скорее веди меня к своему вождю. Мне дорого время!

Их путь, пролегший сквозь чащобу, завершился в забытом Богом урочище, посреди коего были выстроены три длинные избы. Вокруг них кипела жизнь. Шведы, загнанные превратностью доли в эти дикие края, разбили здесь настоящий военный лагерь.

Едва ли они сами выстроили себе жилище. Потемневшая от времени и сырости древесина изб, а равно их поросшие мхом крыши свидетельствовали о том, что их возвели много лет назад.

Когда-то здесь было поселение бортников или звероловов, но затем лесные добытчики его покинули. Трудно сказать, что прогнало их с насиженных мест. То ли окрестные леса оскудели добычей, то ли воинственные шведы, найдя урочище удобным для стоянки, перебили прежних хозяев.

В пользу сего предположения говорили обломки оружия, то и дело попадавшиеся Бродериксену под ноги, а также бурые пятна крови на земле, коими была обильно покрыта дорога к шведскому стану.

Посреди лагеря, как водится, пылал костер, над которым закипал котелок с душистой мясной похлебкой. Напротив костра, удобно устроившись на деревянном чурбаке, сидел жилистый седовласый бородач огромного роста, точивший оселком лезвия двуручного меча.

— Папаша Гуннар, мы изловили человека, коий именует себя посланником Короля Эрика! — с благоговением в голосе обратился наемник со шрамом к пожилому исполину.

— Вот как? — человек, названный Папашей, оторвался от работы и вперил пристальный взор бирюзовых глаз в незваного гостя. — А кто он на самом деле?

— Я и есть королевский посланник, — отчеканил Ральф на родном наречии, — рыцарь Бродериксен, главный Коронер Стокгольмского Двора!

— Что ж, добро пожаловать к нашему огню, господин рыцарь! — с ласковой улыбкой произнес великан, откладывая меч в сторону. — Лейф, Торвальд, пропустите благородного гостя! Не часто нам доводится принимать у себя посланцев Шведской Короны!

* * *

— Ну вот, еще один день пути, и мы достигнем королевского стана! — воскликнул Орешников, обозрев окрестности. — Не впадай в уныние, панна!

Ванда не впадала в уныние. Просто ей было горько думать о скором расставании со своим провожатым.

За те несколько дней, что они пробыли рядом, девушка привязалась сердцем к московиту, чья храбрость не уступала его рассудительности, а воинское искусство сочеталось с умением врачевать раны.

Самборскому Воеводе, у коего они остановились три дня назад, пришлось не по нраву желание Орешникова сопровождать гонца-девицу в расположение королевских войск.

— Что ты надумал, боярин? — сурово нахмурился он, услышав о сем намерении московского гостя. — Я отправлю с панной десяток своих лучших жолнежей, так что в твоей помощи нет нужды!

— Суди, как хочешь, Воевода! — не отступил перед гневом старого шляхтича Григорий. — Но я дал слово панне проводить ее к месту службы и не нарушу своей клятвы!

— Что мне с тобой делать?! — поморщился Кшиштоф. — Коли дал слово, то исполняй! Свиток, коий вы везете Государю Унии, весьма важен, и могут найтись силы, желающие отнять его у вас.

Как знать, может, твои руки и меч не будут лишними в походе!

Переночевав в Самборе, Ванда и Орешников поутру выступили на юг. Воевода, как и обещал, отправил с ними отряд из десяти латников, призванный охранять королевского гонца в дороге.

Миновав Старый Бор, путники выехали на широкую равнину, поросшую степным разнотравием. В начале пути им то и дело встечались польские конные разъезды, затем они исчезли, что свидетельствовало об отсутствии власти Унии на сих землях.

Помня о том, что здесь можно напороться на степных кочевников-татар, тревожащих набегами тылы польского воинства, Орешников и сопровождающие их с Вандой латники зорко смотрели по сторонам.

К концу второго дня пути они углубились в степь и теперь согревали сердца надеждой встретить поляков раньше, чем их обнаружат татары. Разводить костер здесь было опасно, поскольку он мог привлечь внимание незваных гостей.

Посему, отужинав всухомятку, Ванда и ее спутник решили заночевать прямо на земле, укрывшись плащами. И хотя от земли по ночам тянуло холодом, им пришлось смириться с сим неудобством. Безопасность была дороже уюта.

Расстелив на земле кошму, путники стали готовиться ко сну. Ванда рассупонила ремни на подпруге и, сняв со спины своего коня седло, положила его в изголовье нехитрого ложа вместо подушки.

— А ты ловко управляешься с конской сбруей! — уважительно заметил Орешников, наблюдая за действиями своей спутницы. — И в седле держишься не хуже любого степняка!

— Отец с малолетства приучал меня к седлу, натаскивал в стрельбе из самострела, — с улыбкой обернулась к нему Ванда, — видя во мне страсть к скачкам и охоте, он воспитывал меня как мальчишку!

Кто тогда мог знать, что мне сии навыки пригодятся на войне? Матушка и старшая сестра почитали мое увлечение опасной блажью, и когда я возвращалась домой вся в ссадинах и ушибах от падений, сокрушенно качали головами.

Впрочем, искренне за меня переживала только мама. Когда ее не было рядом, от сестрицы мне доставались лишь насмешки да издевательства. Но ни боль от ран, ни глумления Анны не могли пересилить во мне желание овладеть воинской наукой.

Знаешь, порой я жалела о том, что не родилась мальчишкой! В мире мужчин все решается куда проще!

— Тебе сие лишь кажется! — улыбнулся в ответ боярин. — У нас, мужчин, тоже все непросто. Да и если бы ты родилась мальчонкой, у меня бы не было радости сопровождать в польский стан самую храбрую и красивую из девиц!

— Скажешь тоже… — смущенно опустила взор Ванда. — Тебе, видно, настоящие красавицы не попадались, раз ты так молвишь!

— Это мне не попадались?! — от изумления у Орешникова прошел сон. — Да знаешь, сколько знатных девиц мне пришлось повидать, разъезжая по дворам Владык!

Насмотрелся и на принцесс, и на королевен разных. Одни и впрямь были хороши собой, иных украшал лишь титул. Но подобных тебе умением и отвагой, я не встречал!

— Значит, просто королевны нынче обленились! — тихо рассмеялась Ванда. — В старые времена знатные дамы шли на войну наравне с мужчинами!

Девицы Марфиза и Брадаманта, покрывшие себя славой в войне с испанскими маврами, Королева Алиенора, отправившаяся в крестовый поход с отрядом, набранным из знатных девиц! В конце концов, Дева Иоанна, изгнавшая из Франкии непобедимых прежде англичан!

— Это та, которую сожгли на костре, приписав ей сношение с дьяволом? — полюбопытствовал Григорий.

— Да, — печально опустила глаза Ванда, — ее оклеветали завистники…

Не могу поверить, что девушка, свершившая столько добра, могла подпустить к себе Врага Рода Людского. Ее казнь — страшная ошибка отцов церкви!..

— Помнится, на прошлой стоянке, доказывая мне превосходство католичества над православием, ты утверждала, что ваши священники непогрешимы!

— В вопросах Веры… — горько вздохнула Ванда. — В вопросах суда они не более непогрешимы, чем простые миряне…

— Берегись высказывать сию мысль в присутствии братьев-инквизиторов, — лукаво сощурился боярин, — им подобные речи могут придтись не по сердцу!

— Пусть думают обо мне, что хотят, — нахмурилась Ванда, — за меня все скажут мои поступки. Я лишь не разумею, как можно обвинять в ереси человека, деяниями доказавшего преданность Вере!

— Подлость изворотлива и многолика! — вспомнил услышанные некогда от Бутурлина слова Орешников. — Пока один подставляет голову под стрелы и мечи, бороня отчие пределы, иной силится в тиши возвести на него поклеп…

— Но правда все равно должна восторжествовать! — воскликнула Ванда. — Иначе зачем тогда жить?

— Сама она не восторжествует, — развел руками боярин, — мы должны ей помочь. Если хватит слов, то словами, а будет нужда, то и клинками ее усилим!

— Вот почему я хочу, чтобы ты научил меня как следует владеть саблей! — поймала спутника на слове Ванда. — Вдруг мне придется защищать правду клинком!

— Хочешь, чтобы я прямо здесь, взялся тебя учить? — опешил от изумления московит. — Что ж, изволь. Но удачно ли ты выбрала время, для упражнений на саблях?

— Для доброго дела всякое время уместно! — гордо вскинула голову Ванда. — Ну так что, дашь мне урок фехтования?

— Что с тобой поделаешь? — улыбнулся, доставая из ножен саблю, Орешников. — Принимай боевую стойку, позвеним немного клинками!

Однако упражняться в фехтовании им не пришлось. Раздавшиеся вдали лошадиное ржание и топот копыт заставили панну и московита обернуться туда, откуда они доносились.

Сопровождавшие их солдаты тут же вскочили со своих мест, обратив пищали в сторону приближающихся верховых.

Они не замедлили появиться. Спустя миг из сумерек выступили очертания шести конников в легком вооружении. Возглавлял жолнежей осанистый молодой человек, вздернутые усы и прическа коего выдавали в нем польского шляхтича.

Тяжелые латы были неудобны в походе, и вместо них ладное тело нобиля защищала приталенная куртка с рядами вшитых в нее железных пластин.

— Кто будете? — строго вопросил путников, приблизившись, молодой рыцарь. — Отвечайте немедленно!

— Князь Томаш! — воскликнула, узнав аристократа, Ванда. — Я — королевский гонец, везущий послание Государю Униии!

— Опустите стволы, жолнежи! — обернулась к своим подчиненным девушка. — Нет нужды грозить друзьям!

— Вас, панна, я узнал, — почтительно кивнул головой Томаш, — а кто ваш спутник?

— Боярин Орешников, стольник Великого Московского Князя, — отчитался за Ванду Григорий, — вызвался сопровождать панну до расположения польских войск!

— Вот как! — усмехнулся с трудом различимый в полумраке рыцарь. — А была нужда сопровождать?

— Учитывая важность документа, коий мы везем Государю, клинок боярина не был лишним в походе! — пояснила нобилю, необходимость присутствия московита в ее отряде Ванда. — Князь, сию рукопись нужно доставить Владыке без промедлений!

— Раз нужно, то доставим! — с пониманием кивнул рыцарь. — Польский стан близко. Если поспешим, то к полуночи будем на месте!

— Похоже, урок фехтования откладывается, — со вздохом сожаления обернулся к Ванде Орешников.

— Ничего, мы еще вернемся к нему в королевском лагере! — заверила его юная спутница. — Даже не помышляй избежать его!

— Да я и не помышляю… — пожал плечами боярин. — В коем веке у меня еще появится такой красивый и способный ученик?

Глава 69

Закончив вечерний намаз, Демир-Ага из рода Турхан поднялся с молитвенного коврика и прицепил к поясу круто изогнутый шемшир.

Уже не первый год он предпочитал сие оружие персов широкому турецкому киличу, разваливавшему надвое недругов, но, увы, непригодному для проведения сложных фехтовальных приемов.

Легкая же, прекрасно сбалансированная персидская сабля делала своего обладателя неуязвимым в ближнем бою. И хотя многие придворные Султана Селима Грозного косо глядели на бея, носившего оружие извечного врага турок, Демир ни за что бы не променял любимый шемшир ни на килич, ни на ятаган.

Однако свое оружие он все же привешивал к поясу по-турецки, лезвием вниз, отчего пятка ножен задиралась к небу подобно хвосту кузнечика…

Прослуживший пять лет на границе с Персией, молодой турецкий разведчик был вызван в Столицу Высокой Порты, где получил от Владыки новое задание. Впрочем, новым его можно было назвать лишь условно.

На землях, подвластных Унии, ему предстояло заняться тем же, что он уже не раз свершал, переходя турко-персидскую границу: собирать сведения о замыслах неприятеля, искать недовольных властью чужих Владык и вербовать среди них союзников Порты.

Едва ли подобное поручение могло обрадовать молодого Агу. В Персии он имел дело с братьями-мусульманами, пусть даже принадлежащими к другой ветви ислама, и это облегчало его задачу.

Здесь же Демиру предстояло столкнуться с людьми, глядевшими на последователей Шестого Пророка, как на исчадие ада.

Единственным средством, безотказно служившим на землях неверных, оставался подкуп, но лазутчику еще предстояло найти изменников, готовых за турецкое золото предать собственного Государя…

В последнее время мысленный взор Аги был прикован к княжичу Радзивилу, собиравшему войска для битв с Польской Короной. Лазутчики, посланные Демиром шпионить на землях Унии, доложили ему о решении молодого нобиля поддержать вторжение шведов в Польшу.

Однако после того, как мятеж Рароха был подавлен, а нашествие с моря в буквальном смысле захлебнулось, княжич очутился в сложном положении. Было ясно: едва династия Ягеллонов укрепит свои северные границы, она вспомнит об измене Радзивила и двинет войска на юг.

Все это внушало Демиру мысль о том, что ему удастся склонить княжича на сторону Высокой Порты. Лишившись шведской поддержки, он, так или иначе, станет искать новых союзников, и вот тогда Великая Османская Держава протянет ему руку помощи…

Если всемилостивому Аллаху будет угодно, все пройдет, как рассчитывал Демир-Ага. А в том, что его действия угодны Всевышнему, посланник Султана не сомневался.

Но действовать следовало осторожно. Трудно угадать, как поведет себя своенравный княжич, услыхав о предложении совместных действий с мусульманской страной.

Ага не слишком верил в религиозную щепетильность Радзивила, препятствующую ему принять поддержку турок. Однако, встав под знамена Порты, княжич противопоставил бы себя всему христианскому миру, а это грозило ему гневом соседних Владык, с мнением коих Владислав не мог не считаться.

Демир решил лично встретиться с мятежным нобилем, дабы подготовить его к судьбоносному решению о вступлении в союз с династией Османов.

«Военные неудачи сами приведут княжича в объятия Порты, — мысленно сказал себе лазутчик, — моя же задача в том, чтобы быть рядом и в решающий миг подтолкнуть его к верному решению!»

Демир уже собирался отходить ко сну, когда до него долетел стук копыт приближающегося конного отряда. Откинув полог шатра, Ага поспешил наружу.

Чавуши, охранявшие вход в обиталище господина, при виде верховых вскинули луки, но тревога оказалась ложной.

В турецкий стан возвратился десяток пластунов, посланный с утра Демиром следить за передвижениями неприятеля.

Похоже, верные сипахи явились не с пустыми руками. Поперек седла одной из лошадей лежало связанное по рукам и ногам тело.

— Кого это вы мне доставили? — осведомился у подчиненных Демир, ответив на их приветствие. — И где двое ваших братьев, ушедших с вами в разведку?

— Простите, Ага, именно из-за сего нечестивца двое наших братьев предстали перед Аллахом! — с поклоном ответил господину смуглый бородач Халил. — Мы встретили его на подступах к стану неверных.

Двоих слуг шайтана мы сразили стрелами, а его, приняв по одежде за старшего, решили взять в плен, дабы вы могли допросить. Но он сражался, как одержимый: убил двоих наших людей, ранил третьего…

В подтверждение его слов один из нукеров выставил вперед перевязанную руку.

— Что ж, любопытно будет потолковать с вашей добычей! — глаза Демира-Аги хищно сверкнули в полумраке. — Ну-ка, поставьте неверного предо мной!

Уцелевшие воины бросились выполнять наказ господина. Стащив пленника с лошадиной спины, нукеры развязали ему ноги, дабы он мог передвигаться, и подвели к Аге.

Демир с нескрываемым любопытством разглядывал незваного гостя. Высокий и светловолосый, он походил на поляка, однако мелкие черты облика выдавали в нем сына иного народа.

Большинство шляхтичей Унии брило бороды и закручивало шнурком усы, отчего они воинственно торчали вверх, словно кабаньи клыки. У незнакомца же аккуратно остриженные усики и борода сливались в единое целое, что в большей мере было свойственно германским народам.

Однако платье и доспехи неверного были явно польскими, что ставило Демира в тупик.

— Кто будешь? — дружелюбно обратился он к пленнику на польской речи. — Ты одет, как поляк, однако стрижка и борода выдают в тебе иноземца. Может, скажешь, откуда ты явился в сию глушь, рыцарь?

— Да я не поляк! — нежданно ответил ему на чистом немецком языке пленный воин. — Я посланник Ордена Девы Марии, Тевтонский Командор Отто фон Грюненберг!

Демир ожидал от неверного всякого, и все же его признание повергло посланника Султана в шок.

— Он вас оскорбил, Ага? — вопросил Халил, заметивший, как вытянулось лицо господина. — Накажите отрубить неверному голову?

— Не сметь! — Демир уже овладел собой, и теперь его разум работал выверенно и четко, как отлаженный часовой механизм. — Пусть молвит!

— Как я разумею, вы — дети Магомета! — произнес незнакомец, обведя взором столпившихся вокруг него турок. — Что вам от меня нужно? Я не предам свою Веру, лучше убейте меня прямо здесь!

— К чему нам это? — с улыбкой пожал плечами Демир. — Пророк Мухаммед запретил своим последователям. силой обращать в Ислам иные народы. Более того, он велел нам относиться к христианам, как к заблудшим братьям…

— Расскажи это кому-нибудь другому! — возмущенно фыркнул немец. — Видал я, как ваши «верные» насаживают на колья христиан!

— А я видал, как добрые христиане заживо сжигают на кострах моих единоверцев, — улыбнулся пленному Демир. — Может, стоит отказаться от вражды, дабы понять, как много между нами общего!

— И что же общего между нами? — недоверчиво воззрился на турка тевтонец.

— У нас общие цели! — не моргнув глазом, ответил собеседник. — Насколько мне известно, ваше богоугодное Братство желает избавиться от польской опеки и заполучить выход к Балтийским берегам.

Мы тоже жаждем разрушения Унии, препятствующей нашему захвату южных земель. Кроме того, Высокая Порта не меньше вас ненавидит Русь, подмявшую под себя владения наших союзников — татар.

Вот я и помыслил, отчего бы нам не действовать сообща? Тем паче, что иного выхода у нас нет! Объединив усилия, мы сможем добиться всего, чего захотим: вы получите свободу, а заодно прибалтийские земли, мы же захватим часть Унии, именуемую Украйной, и вернем в лоно Порты улусы волжских мусульман!

Ужели не выгодно ради всего этого забыть на время старые раздоры?

— Чего ты хочешь от меня, бей? — хмуро воззрился на Демира рыцарь.

— Да, в общем-то, немногого! Мне хотелось бы узнать, что ты делал вблизи польского стана. Едва ли я поверю, что ты искал способ помощи полякам в борьбе с нами, так что лучше скажи правду…

— Я собирался убить Польского Короля! — мрачно сверкнул глазами фон Грюненберг. — Такой ответ тебя устраивает, бей?

— Ага, — мягко поправил собеседника Демир, — по происхождению я действительно бей, то есть, по-вашему — рыцарь. Но поскольку я командую двумя десятками воинов, ко мне следует обращаться Ага.

Если Аллаху будет угодно, когда-нибудь меня нарекут Пашой, и я войду в Диван — совет Великого Султана. Но чтобы достичь сего, нужно приложить немало сил, служа Владыке Мира.

Посему я без промедления задам тебе вопрос: как именно ты собираешься умертвить Польского Короля?

— Сказать по правде, мне известно несколько способов, — потупил взор крестоносец, — но зачем тебе их знать?

— Затем, что я хочу помочь тебе выбрать лучший из них! — широко улыбнулся Демир-Ага. — Как говорили древние: одна голова — хорошо, а две головы — лучше!

— А когда я поведаю тебе свои замыслы, ты велишь перерезать мне горло? — недоверчиво усмехнулся немец. — Чтобы представить перед Султаном плоды моего труда, как свой собственный замысел!

— Да зачем мне это? — искренне рассмеялся Демир. — Толку мне от того, что я расскажу все это Владыке? Он ждет от подданных не слов, а деяний.

Да и есть ли смысл пробираться в польский стан, рисковать головой, воплощая замысел, коий может осуществить за тебя другой? По мне, нет лучшего выхода, как позволить тебе самому исполнить свою задумку!

— Я разумею, рыцарь, тебе трудно принять мои слова! — кивнул Демир, заметив недоверие в глазах собеседника. — И для того, чтобы ты уверился в чистоте моих намерений, я отпущу тебя на волю! Эй, Халил, Мустафа! Немедлено избавьте храброго воина от пут и верните ему клинок!

— Вы что, оглохли?! — сурово прикрикнул он на застывших в нерешительности нукеров. — Вы все верно уразумели. Нынче же отдайте моему гостю оружие и коня!

— Но ведь это же неверный, наш враг! — с трудом вымолвил потрясенный поступком своего господина Мустафа. — Он убил двух наших братьев!

— Все так! — охотно согласился с ним Демир. — Но, кроме сего, он враг наших врагов, и весьма упорный! Если он убьет Короля неверных, это окупит смерть сынов Ислама!

Ничего не поделаешь, чтобы одолеть врагов Аллаха, порой приходится обращаться за помощью к шайтану!

— И Аллах нам простит сие? — неуверенно вопросил Агу Халил.

— Аллах зрит, что мы действуем в его интересах! — убежденно заявил Демир. — Что до меня, то я молюсь за то, чтобы задуманное крестоносцем ему удалось!

Мустафа и Халил благоговейно промолчали в ответ.

* * *

Дмитрий и его спутники выезжали из леса, когда путь им преградил Самборский Воевода с отрядом конных жолнежей.

— Ты?! — не смог сдержать радостное изумление Кшиштоф. — Куда ты исчез во время осады, боярин? Я после битвы за Самбор отрядил людей на твои поиски, однако тебя не нашли ни среди мертвых, ни среди живых!

Сапега поведал, что ты отправился на поимку немецкого татя, помогавшего советом Рароху…

— Так и было! — кивнул ему боярин.

— И ты настиг его?

— Еще как настиг! — ответил за побратима Газда. — Догнал и обезглавил!

— Обезглавил?.. — задумчиво переспросил Кшиштоф. — Тогда я разумею, откуда взялся всадник без головы…

— Какой еще всадник? — подался вперед Бутурлин.

— Да было тут одно дело… — поморщился Воевода. — Пять дней назад в Самбор приехал королевский гонец. Его сопровождал твой земляк, боярин Орешников. Они привели в замок лошадь с обезглавленным трупом в седле…

— А как рядом с гонцом очутился Гришка? — не смог удержаться от вопроса Дмитрий.

— Сие он сам поведает тебе при встрече! — криво усмехнулся Кшиштоф. — Хотя, по мне, и так все ясно. Гонец — молодая, недурная собой девица. Будь я моложе, сам бы увлекся ею…

Не знаю, что за блажь побудила панну отправиться на войну, но Государь рассудил, что там ей грозит опасность, и услал в Самбор, подальше от битв.

Однако по дороге сюда на девицу напали тати из тех, что после влились в воинство Рароха, и захотели убить. Ей удалось чудом сбежать от разбойников, а когда они вновь ее настигли, за девушку вступился твой приятель, случайно оказавшийся рядом!

— На Гришку сие похоже! — улыбнулся Дмитрий.

— Что похоже? — вперил в него удивленный взор Воевода. — Случайно оказываться рядом?

— Нет же, заступаться за слабых! — пояснил ему боярин. — Он и на Москве пострадал за то, что ранил наемника, желавшего обесчестить девицу…

— Тогда все ясно! — причмокнул языком Самборский Владыка. — Но главное не в их встрече.

Выбравшись из леса, они встретили коня с привязанным к седлу мертвецом и свитком, в коем были перечислены способы покушения на жизнь нашего Государя.

Похоже, убитый тобой тать собирался доставить сей пергамент изменнику в окружении Короля. Очевидно, что, узнав о смерти своего посланца, враги Унии пошлют следом за ним другого.

Посему я внял просьбе гонца и отправил его со свитком в королевский стан. Пусть Государь узнает о том, что враги роют ему западню!

— Ну, а что Гришка? — полюбопытствовал Бутурлин.

— А что с ним могло статься? — пожал плечами Воевода. — Напросился сопровождать свою зазнобу! Мало того, что я к ней приставил десяток лучших жолнежей, так еще он затесался в отряд!

— Гришка в походе не будет обузой! — заверил шляхтича Дмитрий. — Он и саблей владеет отменно, и из лука в недруга не промахнется!

— Я и не препятствовал его участию в походе! — махнул рукой Кшиштоф. — Мало ли что в дороге случиться может. Глядишь, и от него будет польза!

Твой приятель и так уже помог делу Унии. Окажись гонец-девица одна, может, она не осмелилась бы приблизиться к лошади с трупом в седле. Дивно только, что ты сам сего коня не изловил!

— Сказать по правде, мне было не до того! — вспомнил, как чуть не погиб от яда, Бутурлин. — Перед тем как я обезглавил тевтонца, он уколол меня отравленным клинком.

Без малого неделю моя душа носилась между жизнью и смертью. Если бы не он, — Дмитрий кивнул в сторону Харальда, державшегося у него за спиной поодаль, — мы бы с тобой нынче не толковали…

— И кто же твой спаситель? — обрадованный встречей с московитом, Кшиштоф не сразу обратил внимание на его нового спутника, однако ныне ощутил к нему интерес. — Подними капюшон, добрый человек, не прячься за спиной боярина!

Видя, что отступать некуда, Харальд сбросил капюшон на плечи и выехал вперед.

— Погоди, да это же тать, служивший фон Веллю на постоялом дворе!.. — опешил от неожиданности Воевода. — Тот, по чьей вине мы все едва не сгорели!

— Да, это он, — не стал спорить с Самборским Владыкой Дмитрий, — но не все таково, каким видится тебе, Воевода.

Сей человек и впрямь выполнял поручения Командора, однако тяготился своей службой и искал способ избавиться от опеки Ордена.

Тогда, на постоялом дворе, Тевтонец велел ему отравить меня, однако Харальд, не исполнив повеление господина, бежал с места службы. Чтобы убедить фон Велля в своей смерти, он был вынужден устроить поджог.

— Для меня сие — слабое утешение! — возмущенно фыркнул Кшиштоф. — Ужели, боярин, ты веришь в его байки?

— Верю, ибо то, что он молвит, похоже на правду. Пожар в его избах занялся, когда все мы были на дворе, а значит, сей бедняк не желал нам смерти.

К тому же, его варево вытащило меня с того света, и посему я никому не дам Харальда в обиду! Не забывай, Воевода, что и ты своим нынешним покоем обязан ему!

— Чем же я задолжал сему висельнику? — брови Кшиштофа поползли вверх от изумления. — Поведай, боярин, ибо мне невдомек!

— Невдомек? — многозначительно усмехнулся Дмитрий. — Как, по-твоему, кто посадил на мель корабли со шведскими наемниками?

— Что, тоже он? — глаза Воеводы округлились еще больше. — Как бают на Москве: «наш пострел везде поспел»?

— Можно и так сказать, — кивнул ему Бутурлин. — Если у тебя есть время, он сам поведает, как перехитрил врагов Унии!

— Пусть лучше расскажет, как оказался лоцманом у шведов! — хмуро усмехнулся Самборский Владыка. — Сие и впрямь любопытно!

— Бывшие слуги фон Велля отыскали его в Данциге и продали шведскому Коронеру. Харальд — муж, искушенный в морском деле, в свое время слыл одним из лучших лоцманов на Балтике.

Немудрено, что враги Унии пожелали, дабы он сопроводил их суда морем в Литву. Они тщились надеждой, что Харальду будет по силам избежать встреч с подводными скалами у литовских берегов. А чем все завершилось — ты и сам ведаешь!

— Рассказать можно всякое! — тряхнул головой, словно отгоняя от себя наваждение, Воевода. — Может, твой новый приятель просто не справился с порученным делом?

— Как бы там ни было, он посадил шведские коги на мель, и тебе, пан Кшиштоф, сие было на руку! Помыслить страшно, что бы сталось, когда наемники, ступив на берег, ударили бы в спину вашему войску!

Судя по тому, как передернулось лицо Воеводы, он хорошо сознавал последствия, к коим могла привести удачная высадка шведов под Самбором.

— Сего человека надо награждать, а не карать! — закончил свою речь Дмитрий. — Горько видеть, пан Кшиштоф, как старые обиды застилают взор державным мужам вроде тебя!

— Награждать его или нет — пусть решают те, кто стоят выше меня! — проворчал Воевода. — Мое дело — не давать множиться татям во вверенном мне Воеводстве!

— Харальд — не тать! Ему досталась лихая доля, но он встал на путь покаяния, готов искупать старые грехи. Ужели ты воспрепятствуешь ему заслужить прощение Господа?..

— Скажи лучше, как ты намерен поступить с сим молодцом? — прервал его Кшиштоф. — То, что ты мастер защищать разбойный сброд, для меня не новость!

— Возьму его в Московию! — развел руками боярин. — Хорошие корабеллы потребны моему отечеству!

— Ну да, как Москва проживет без разбойников да пиратов! — ухмыльнулся Воевода. — Нужное дело ты затеял, боярин, без сомнения!

На сей раз Дмитрий не стал спорить. Он делал все, чтобы уберечь Харальда от гнева Самборского Владыки.

Но того, казалось, заботили более важные вещи, чем доля бывшего морского разбойника. Поймав мимолетный взгляд Воеводы, боярин догадался, что Воеводу тревожит нечто, о чем он не решается заговорить.

— Я вижу, тебя что-то гнетет, пан Кшиштоф, — попытался перевести беседу а иное русло Бутурлин. — Скажи, могу ли я тебе помочь?

— Помочь? — поднял на него печальный взор Воевода. — Тогда помысли сразу о том, чем сможешь помочь себе. Во время штурма я узнал такое, что мне до сих пор тяжко на сердце…

— О чем тебе стало известно? — тревога старого шляхтича поневоле передалась московиту. — Говори без стеснения, как то, что ты узнал, касается меня?

— Даже не знаю, с чего начать… — помрачнел Кшиштоф. — В последние минуты своей жизни Рарох поведал мне, что в Самборе пребывала Княжна Корибут…

— Эва? — не поверил своим ушам Дмитрий. — Но как она здесь очутилась?

— Откуда мне знать? — поднял на него глаза, полные боли, Кшиштоф. — Наверное, соскучилась по Флориану и упросила Королеву отпустить ее в Самбор.

На подступах к замку ее встретил Рарох, искавший способ проникнуть в крепость, и сия встреча оказалась ему на руку.

Нет, он не причинил вреда княжне, напротив, защитил ее по неведению от людей тевтонца, гнавшихся за Эвой и ее провожатым.

Чему дивиться, что, увидев рядом с мятежником Эву, мои люди поспешили открыть ему ворота Самбора! Ну, а что случилось после, ты, верно, и сам догадался…

— Что сталось с княжной? — с трудом сдержал переполнявшее его волнение Дмитрий. — Она жива?!

— Тело Эвы не нашли на месте битвы… — тяжко вздохнул старый рыцарь. — Но и среди выживших в сече ее не оказалось…

Мы обнаружили на гребне стены тело сопровождавшего ее рыцаря. Похоже, сей молодец защищал княжну, как подобает шляхтичу, — тяжко вздохнул Кшиштоф, — до последнего удара сердца!

— Как он выглядел? — сглотнув незримый комок в горле, вопросил Бутурлин. — Может, я его знаю?

— Ростом выше тебя, волосы темные… — пожал плечами Воевода. — Лицо описывать не берусь. Тати, с коими он бился, так иссекли его, что разобрать черты было невозможно!

— Высокий, темноволосый… — задумчиво произнес Дмитрий. — Знаешь, Воевода, когда я пребывал между жизнью и смертью, моя душа бродила по дивному городу, где не было старости, боли и страданий. Там я встретил Эву, и сердце мое словно сжало тисками, ибо я знал, что сей город — юдоль мертвых…

Рядом с ней стоял рослый, темноволосый юноша, с коим она вела беседу, как с добрым знакомым. Узрев меня, княжна спросила его, не значит ли наша встреча, что я умер?

Но тот человек ответил, что мы оба — лишь гости мира, в коем когда-нибудь встретятся все, жившие на земле. Тогда я решил, что сей человек — ангел. Теперь я знаю, кто он…

— Коли так, нет повода для кручины! — вмешался в разговор Газда, видя, как тяжело дается Дмитрию удерживать душевное равновесие. — Княжна жива, а уж мы, брат, сделаем все, дабы отыскать ее!

— Дай Бог, чтобы твой сон оказался вещим! — не слишком уверенно промолвил Воевода. — Сам знаешь, как я отношусь к Эве!

— Будь мне известно, что Эва пребывает в Самборе, я нашел бы способ ее вызволить! — поднял на шляхтича полные ярости глаза Бутурлин. — Не важно, сколько татей встало бы на моем пути. Я бы освободил Эву или погиб, защищая, как тот рыцарь, отдавший за нее свою жизнь!

Воевода был неробкого десятка, но когда он встретился взором с московитом, в душе его что-то дрогнуло.

— Кабы я знал, что Эва в замке, не пожалел бы собственной жизни для ее спасения! — заверил он московита. — Да только что махать кулаками после боя?

— Погоди, боярин, — вмешался в разговор молчаливый датчанин, — поведай, какова княжна с виду?

— Нет лица добрее и прекраснее! — с болью выдохнул Дмитрий. — Можно ли описать весну, тепло солнца, рассвет? Все это в ней, иных слов мне не найти!

— Тебе нынче трудно говорить о ней, — положил руку на плечо боярина Газда, — позволь, брат, я расскажу о княжне.

Она невелика ростом, но хорошо сложена, у нее волосы, словно лен в лучах зари. Глаза — что два озера, на пол-лица… — казак улыбнулся, вспомнив милый лик княжны, кою некогда вел в Самбор по заснеженному лесу.

— Погоди, если я не ошибаюсь, мне встречалась девица с такой наружностью! — потер лоб, припоминая события недавнего прошлого, Харальд. — Незадолго до того, как я увидел вас с боярином, по лесной тропе проехал верховой.

Так вот, он вез, посадив перед собой на конскую холку, молодую девицу, хорошо подходящую под твое описание…

— Ты точно знаешь, что она была жива?! — прервал знахаря, резко обернувшись к нему, Дмитрий. — Не томи, молви!

— Мертвое тело нет смысла везти головой вверх, — пожал плечами бывший пират, — так везут лишь живого пленника!

— И княжна не противилась? — изумился его словам боярин. — Сего не могло быть!

— Похоже, человек, везший девицу, опоил ее дурманящим зельем. Глаза ее были закрыты, да и сама она вела себя, словно зачарованная: тихо стонала, однако за все время, что я провожал их взглядом, не проронила ни слова!

— Куда, куда они направились?! — тряхнул датчанина за плечи Бутурлин. — Разумеешь, как важно для меня сие!!!

— На восток… — невозмутимо ответил привычный ко всему Харальд, — в сторону, противоположную той, откуда тебя привез Петр…

В одно мгновение боярин развернул коня и, дав ему шпоры, погнал туда, откуда вставало утреннее солнце. Газда и Харальд, восседавший на лошади, утратившей хозяина в недавней битве, устремились за ним.

— Не дайте боярину, натворить глупостей! — привстав на стременах, прокричал им вслед Воевода. — Слышишь, Петр, на тебя вся надежда!

Но слова его едва ли были услышаны тремя конниками, стремглав летевшими на восток.

— Будь я моложе, сам бы отправился следом! — горько вздохнул Кшиштоф, глядя на курящееся над тропой облачко пыли. — Но не могу: прикован к Самбору, яко узник. А еще мне нужно думать об укреплении морских рубежей Воеводства, о взымании податей с крепостных…

— Господи, сделай так, чтобы эти трое отыскали княжну и вернулись живыми! — обратился он к небу.

К великому изумлению Воеводы, нависашая над дорогой ветка дрогнула в такт его словам, хотя не было ни ветерка.

— Ты услышал меня, Господи? — изумленно прошептал старый шляхтич. — Молю тебя, пошли им удачу. Ты ведь знаешь, без Эвы и Дмитрия мне не жить!

Глава 70

— Угощайтесь, господин рыцарь! — произнес Папаша Гуннар, протягивая Бродериксену миску с пряным душистым варевом. — Из запасов прежних жителей сего места вышла отменная похлебка!..

Жаль только, они не пожелали по доброй воле разделить ее с нами, — добавил, улыбаясь, великан, — пришлось их истребить…

Благодарно кивнув радушному хозяину, Ральф принял у него угощение.

— Отрадно видеть, что ваши люди крепко стоят на ногах! — произнес он, обведя взглядом лагерь вновь обретенных земляков. — Однако это не совсем то, о чем вы мечтали…

— Мечты не всегда сбываются! — кротко вздохнул старый швед. — Порой нам приходится довольствоваться малым…

— Но мечтаете вы по-прежнему о великом! — закончил за него Бродериксен. — Не так ли?

— К чему ходить окольными путями, господин Ральф? — с улыбкой обратился к нему наемник. — Ты ведь прибыл к нам не для того чтобы рассуждать о малом и великом?

Говори, с чем пожаловал. Но помни: я живу на земле уже шестой десяток лет и смогу отличить истину от лжи!

— Что ж, так даже лучше! — кивнул ему Бродериксен. — И впрямь, к чему лишние слова? Я прибыл на Русь, дабы расправиться с Московским Государем, и хочу, чтобы вы помогли мне в сем деле!

— Вот как? — казалось, Папаша Гуннар ждал от гостя подобных слов. — С чего ты решил, что мы станем тебе помогать?

— Потому, что у вас нет иного выхода! — развел руками королевский посланник. — Господь дарит вам шанс обрести то, чего вы не сумели добыть на Москве: богатство, почитание, власть!

— Так много! — с уст наемника не сходила благостная улыбка. — Как говорят московиты, твоими бы устами да мед пить!

— Я не шучу! — Ральф был, как никогда, серьезен. — После изгнания из Московии вы сели на мель, с коей вам нелегко будет сняться.

Ведь не случайно вы застряли в сей глуши, вместо того, чтобы вернуться на родину?

— Родная земля не всегда была милостива к нам, — отложив пустую миску, Гуннар вновь принялся точить меч. — Для многих из нас возвращение домой чревато опасностью…

— И я о том же! — улыбнулся Бродериксен. — Знаю, на земле предков многие из твоих молодцов — вне закона. Но вы можете заслужить прощение Государя и вернуться домой героями, еще и разбогатеть!

Король Эрик суров с недругами, однако щедро одаривает союзников. Узнав, что вы избавили его от такого врага, как Московский Князь, он не поскупится на золото для своих верных слуг.

И не только на золото! Лучшие из вас обретут рыцарское достоинство, о чем до сего дня не могли и мечтать! Выбирай сам, что тебе больше подходит: доживать век в глуши, среди зверья и болотной лихорадки, или, свершив подвиг, стать нобилем?

На миг глаза старца сверкнули алчным огнем, но тут же погасли. Опыт прожитых лет научил его осмотрительности.

— Ты можешь обещать, что твой замысел не провалится, как прежнее покушение на Князя Ивана? — вопросил он, сверля взглядом незваного гостя.

— В том, что случилось, моей вины нет, — пояснил причину своего краха Бродериксен, — меня узнал старый враг, проживающий на Москве, и выдал страже…

— Как бы там ни было, твоя неудача стоила нам изгнания из Москвы! — оборвал его Гуннар, утратив былое добродушие. — А ныне ты предлагаешь моим людям вновь рисковать жизнью, суля им сказочные блага!

Что ж, тебя, в случае успеха, Король, может, и одарит, а большая часть идущих за тобой сложит головы!

— Войны без потерь не бывает… — сухо проронил Ральф.

— Все вы, нобили, так говорите! — покачал головой наемник. — Только расплачиваются за ваши промахи другие!..

А знаешь, ты меня рассердил, господин рыцарь! Велю-ка я тебя зарезать! — Гуннар обнажил в гневном оскале не по возрасту крепкие зубы.

— Зарежешь меня, и что дальше? — горько вздохнул Бродериксен. — Как был ни с чем, так ни с чем и останешься…

Долго разбойничать в сих лесах вам не придется. Когда московитам с новгородцами надоест терпеть вашу вольницу, они объединят силы и зажмут вас в чащобе, яко в тисках.

Но, может, до побоища и не дойдет. Уходящее лето выдалось жарким, а значит, зима обещает быть суровой. Не знаю, как вы выдержите ее, и сколько могил придется рыть в сем гостеприимном урочище…

Он не договорил. С быстротой молнии наемник поднялся на ноги, и его меч лег Бродериксену на плечо, коснувшись лезвием горла.

— Глумишься надо мной? — яростно вращая глазами, прорычал старый швед. — Одно движение, и твоя голова упадет на землю!

— Есть ли смысл глумиться над тобой? — пожал плечами Ральф. — Я лишь напомнил о том, что смерть имеет много обличий. Одного она настигает в бою, другого — в постели. Третий умирает за столом, подавившись рыбьей костью…

Но по мне лучше погибнуть, борясь за славу и богатство, чем околевать от цынги и бескормицы в этих диких краях. И если ты до сих пор не отрезал мне голову, то лишь потому, что сознаешь мою правоту!

Ярость наемника улеглась так же быстро, как и вскипела. Отняв меч от горла Бродериксена, он вновь опустился на чурбак. Похоже, слова гостя не оставили Гуннара равнодушным, что было видно по его глазам.

— Ты верно молвишь, я рассуждаю, как нобиль, — закрепляя успех, продолжал Ральф, — однако нобилем я не родился. Мой отец был успешним купцом, и у меня имелись причины идти по его стопам.

Однако я предпочел стоянию за прилавком путь чести, полный опасностей и тревог. Ступив на него, я не раз тонул в море, ускользал от мечей и стрел, дабы не вызвать подозрения врагов, пил с ними отравленное вино в надежде, что успею вовремя принять противоядие.

Но я не жалею о своем выборе, ибо все мои усилия и муки окупились сполна. Путь чести даровал мне рыцарскую цепь, а затем вознес на должность придворного Коронера.

Не знаю, что ждет меня впереди, но молю Господа, чтобы он позволил мне и дальше идти избранной стезей. Ибо она для меня наполнена смыслом, без коего мне не жить!

— В чем ты хочешь меня убедить? — усмехнулся, вновь надев благодушную маску, вождь наемников.

— Ни в чем! — отрицательно покачал головой Бродериксен. — Я сделал свой выбор, теперь очередь за вами! Но помни, не каждый день выпадает случай подняться после падения и обрести славу!

— Не каждый, — согласился с ним Гуннар, — однако я не могу принять решение, не посоветовавшись с братьями…

— Полно, старик! Нам обоим известно, что ваше братство согласится с любым твоим решением. Никто из наемников не посмеет прекословить тебе на совете!

— Пусть так, — кивнул седой головой Гуннар, — но мне все равно нужно подумать над твоими словами…

— Что ж, думай, — пожал плечами Ральф, — но только недолго! Удача переменчива, да и зима не за горами. Не прогадай!

* * *

— С той поры, как пришлые тати воевали за Самбор, сталось много дивного, — задумчиво молвил трактирщик Матвей, обращаясь за ужином к супруге. — Мятежник Рарох устроил на моем подворье поединок с московитом, девица, переодетая в мужское платье, к нам заезжала…

Затем чужеземец какой-то явился со спящей красавицей. Спала, когда он ступил к нам во двор, спала, когда уезжал. Судя по наряду, знатная панна, а кто такая — один Бог ведает…

Ныне путники диво лесное нашли на дороге, тоже к нам привезли! Еще одна девка, наряженная мужиком. Вся в ранах, в крови, будто с хищным зверем сцепилась…

Вот она, похоже, и впрямь сарацинка! Волосы у нее черные, как ночь, на шее креста нет, ни католического, ни такого, как схизматики носят!..

— Может, обронила где? — откликнулась, вороша кочергой уголья в печи, Агнесса. — Сам молвишь, вид у нее, как после схватки со зверем. Борясь с ним, и потеряла!

Ты уже принял раз проезжую девицу за евнуха, лазутчика турок. Хорошо, что сына с вестью в Кременец не успел отправить! Вот бы там над тобой посмеялись, узнав правду!

— Раз на раз не приходится, — разгладил усы корчмарь, — будет и на нашей улице праздник!

Ты все верно сделала, женушка, перевязав девке раны и уложив спать. Пусть мнит, что ей ничто не угрожает, а я отправлю кого-нибудь из дворовых к пану Прибыславу!

— Гляди, не попади впросак! — укоризненно покачала головой его половина. — А то будет нам на орехи!

— На сей раз не попаду! — возбужденно сверкнул глазами Матвей. — Все сошлось: черноволосая бестия, без креста, лопочет не по-нашему!

Только пару-тройку слов на московском наречии и проронила. Бормотала в бреду: «Конец тебе, Бутурлин! Я отомстила, теперь гори в пекле!»

А чем отомстила-то? Видел я давеча сего Бутурлина. Проезжал через наши края с двумя молодцами, ты ведь помнишь! Жив-живехонек, только взор пылает, как у одержимого!

Узнав, что у нас останавливался тот, смуглый, со спящей панной на руках, вылетел на дорогу, будто ужаленный. Да так резво помчался на восток, что его спутники едва поспевали за ним…

Матвей не закончил. Дверь в соседнюю комнату стремительно отворилась, и на пороге возникла гостья, ставшая предметом беседы трактирщика с женой.

При виде ее Матвей и Агнесса невольно отпрянули к дверям. В забинтованной руке девушка держала короткий нож, видимо, извлеченный из-за голенища, а глаза ее горели таким огнем, что, казалось, способны были испепелить семейную пару корчмарей вместе с их питейным заведением…

— То, что я услышала, правда? — произнесла она ледяным тоном по-русски, наступая на трактирщика и его супругу. — Бутурлин жив?!

— Живее не бывает! — робко пролепетал Матвей, пятясь перед воительницей. — Не далее, как вчера вечером, заглянул к нам не надолго… Вы почивали, госпожа, и я не посмел вас будить…

Губы бестии дрогнули, обнажив в гневной гримасе ровные зубы, забинтованные пальцы крепко сжали черен метательного ножа.

— Не убивайте нас, госпожа, — взмолилась, падая перед ней на колени, Агнесса, — пощадите! Я ведь перевязывала вам раны!

— Ваше счастье, что не успели на меня донести! — презрительно вымолвила демоница. — Иначе я бы вас точно не пощадила! Ваши жизни мне не нужны! Я хочу получить иное!..

— Наши души? — охнули в один голос корчмарь и его половина.

— На что они мне? — глаза гостьи широко раскрылись от изумления. — Я говорю о лошади! Лошадь у вас есть?

— Имеется! — с готовностью выпалил Матвей, готовый на все, лишь бы заезжая сарацинка не прикончила их с Агнессой. — И седло найдем, и все, чего пожелаете…

Спустя четверть часа незнакомка уже восседала на лошади. В красоте и резвости сия кляча явно уступала породистой кобыле, похищенной у Надиры Соплей, но выбора у дочери Валибея не было.

Она молила Аллаха лишь о том, чтобы он не дал Бутурлину далеко отъехать от сих мест.

— Московит точно отправился на восток? — вопросила она семейную пару, обернувшись в седле. — Если вы меня обманули…

— Как можно! — замотали головами Матвей и Агнесса. — Клянемся всем, что имеем: боярин поскакал туда, где восходит солнце!

— Что ж, иного выхода, как поверить вам, у меня нет! — усмехнулась воительница. — Получите за труды, надеюсь вам хватит сей мелочи, дабы купить новую клячу!

Оторвав от куртки пару серебряных застежек, Надира бросила их к ногам содержателей харчевни и птицей вылетела за ворота.

— Вот как бывает… — упавшим голосом вымолвил Матвей. — Думали обогатиться, а вместо сего потеряли…

— Радуйся, что в живых остались, — утешила мужа Агнесса, — а то ведь могли и с жизнью распроститься!

А так только лошадь утратили. Да то не велика беда, глядишь, за две серебряные бляшки приобретем новую. Как говорил мой покойный отец: были бы кости, а мясо нарастет!

Одно лишь худо, что мы выдали сей бестии, куда подался Бутурлин! Вдруг она настигнет его и убьет? Пусть он схизматик, но все же христианин. Негоже как-то вышло…

— Может, и не настигнет, — пожал плечами Матвей, — а может, боярин сам прикончит сию дикую кошку. Разве он дитя малое, что не способно за себя постоять?

— На все воля Господа! — согласилась с мужем Агнесса.

Глава 71

Стоя на замковой стене, Флориан вдохнул бодрящий осенний воздух. После долгого перерыва он впервые решился дышать полной грудью.

До сих пор все его попытки глубоко вдохнуть заканчивались болью в подреберье, лишавшей шляхтича сознания. Но сегодня он обнаружил, что недуг, терзавший его плоть, отступил, позволив безболезненно наслаждаться свежестью сентябрьского утра.

Похоже, ребра юноши, сломанные в схватке с Рожичем, начали срастаться, приросла к своему месту и ключица, выбитая ударом ретивого Сармата. Флориан готов был плясать от радости, когда придворный лекарь избавил его от деревянной полки, удерживавшей в приподнятом положении левую руку.

Сама рука, ослабевшая за время бездействия, казалась шляхтичу усохшей, но костоправ обещал, что в течение месяца она обретет былую ловкость и силу, если Флориан будет ее упражнять. Поначалу же, чтобы рука излишне не отекала, шляхтичу пришлось носить ее на переброшенной через плечо перевязи…

С высоты замковой галереи юноше открывался вид на окрестные леса, еще недавно кипевшие жизнью. Теперь, когда большинство птиц улетело на юг, они стояли в скорбном безмолвии, словно оплакивая ушедшее лето.

Одни из деревьев уже начинали рыжеть и покрываться багрянцем, другие стойко хранили изумрудную зелень листвы, не желая мириться с приходом осени.

Сквозь обступавшую замок рощу вилась лента дороги, истоптанная множеством ног и конских копыт, разбитая колесами возов, привозящих топливо и провизию в Королевскую Цитадель.

Однако сегодня она была на удивление пустынной. На ней невозможно было встретить ни обозников с их крытыми телегами, ни торжественных кавалькад всадников, ни карет.

Обычно в эту пору начинался осенний сезон охоты, и в Вавельский замок съезжалась со всей Унии знать, жаждущая потешить себя травлей крупного зверя. Но на сей раз Королева Ядвига была не расположена к приему гостей.

Королевич Казимир, ее надежда и опора, вернулся с войны оглушенным и не испытывал радости от торжеств и гуляний. После удара булавой по шлему он нетвердо стоял на ногах, скоро утомлялся и изнывал от частых головокружений.

Его возвращение в замок послужило причиной того, что Принцесса Эльжбета перестала донимать Флориана частыми визитами. Государыня упрекнула дочь в том, что она больше времени уделяет выздоравливающему шляхтичу, чем родному брату, куда более нуждающемся в сочувствии и заботе.

Боясь прогневить матушку, Королевна вняла ее словам и сократила количество посещений Флориана в лазарете. Однако полностью отказаться от встреч с возлюбленным Эльжбета не могла.

Вот и сегодня молодой шляхтич ожидал ее утреннего визита. Но судьба уготовила ему иную долю. Прежде чем свидиться с Принцессой, Флориану пришлось испытать горечь новой беды…

Глядя вдаль, он заметил движение на дороге. Сквоз рощу, вздымая пыль, несся отряд всадников, возглавляемый каким-то знатным Воеводой. Об этом свидетельствовали его пунцовый плащ, отороченный мехом горностая, и роскошные доспехи, ярко сиявшие в лучах солнца.

Стремительно преодолев расстояние, отделяющее лес от замка, отряд приблизился к воротам, после чего рыцарь велел горнисту трубить в рог.

Требование впустить его в крепость не осталось без ответа. Стража проворно отворила ворота Цитадели, и нобиль, сопровождаемый свитой, въехал на замковое подворье.

Это был рослый, костистый человек лет шестидесяти, несмотря на преклонный возраст, сохранивший в теле юношескую бодрость и силу.

В глаза Флориану, наблюдавшему за нобилем со стены, бросилось его властное горбоносое лицо с морщинистым лбом и хищно вздернутыми усами. Длинные темные волосы, прорезанные на висках сединой, были по-сарматски зачесаны назад.

Так же острижены были и его жолнежи, чья выправка выдавала в них опытных бойцов. На щитах и плащах воинов Флориан разглядел изображение аиста, отделанное серебром и золотом. Судя по расцветке герба, он принадлежал одному из знатнейших вельмож Королевства.

Вряд ли беседа с ним доставила бы Флориану радость. В памяти его еще свежи были впечатления от схватки с другим выходцем из Сарматской знати, и юноша не рассчитывал на теплый прием со стороны земляков сраженного им Рожича.

Однако избежать разговора с незнакомцем ему не удалось.

Проезжая через замковый двор, рыцарь посмотрел вверх, и Флориан встретился с его тяжелым, пристальным взглядом.

— Кто ты, шляхтич? — бесцеремонно обратился к юноше пожилой нобиль. — В каком сражении был ранен?

— Я Флориан Дукай, младший сын Князя Дукай-Залесского, — почтительно склонил перед старцем голову юный оруженосец, — племянник Самборского Воеводы Длугошевича…

— Значит, это ты убил в поединке Богуслава Рожича? — вопросил его, озирая недоверчивым взглядом, нобиль. — Глядя на тебя, верится с трудом!

— Я защищал правду, и Господь даровал мне победу! — бесстрашно молвил Флориан. — Признаюсь, она досталась мне нелегко!

— В том нет сомнений! — хмуро усмехнулся старик. — Что ж, тебе есть чем гордиться. Не всякому мальчишке, вроде тебя, удается сразить воина-Сармата!

Однако не долго ли ты почиваешь на лаврах? Со дня вашего поединка прошло уже две недели, а ты все прохлаждаешься в королевском лазарете! Твоя рана так опасна?

— У меня была выбита ключица и сломаны два ребра. Только на днях сняли лубок…

— Раз сняли, значит, кости срослись! — надменно усмехнулся нобиль. — Нечего тебе киснуть в Вавеле, под крылом у Королевы! Твоему дяде нынче нужна помощь, так что твое место в Самборе, рядом с ним!

— Я бы рад вернуться, — вздохнул Флориан, — да лекари не отпускают…

— Какая чушь! — резко оборвал его старый рыцарь. — Если бы я во всем слушался лекарей, то давно бы уже стал калекой! Запомни, сынок, рыцарь исцеляется в битвах!

Обернувшись к Флориану спиной, он продолжил свой путь, но тут уже не смог сдержать любопытство Флориан.

— Простите, Вельможный пан, — окликнул он удаляющегося нобиля, — кто вы? Не имею чести знать ваше имя…

— Ты не узнал мой герб? — старик обернулся к нему с искренним изумлением на лице. — Для меня новость, что на землях Унии он может быть кому-либо незнаком!

— Прошу извинить меня! — Флориан учтиво склонил голову перед седеющим воином. — Мне редко доводилось бывать в Кракове, и, видимо, посему я не запомнил ваш герб…

— Знай, с тобой говорил Князь Станислав Витольд Черногузский, Маршал всех проживающих в Унии Сармат! — гордо сверкнул глазами рыцарь. — Я прибыл в Вавель с миссией, возложенной на меня Государем Польши и Литвы!

— В чем, Княже, если не секрет, заключается ваша миссия? — осмелился задать вопрос нобилю Флориан. — Может, я смогу быть вам полезен?

— Полезен? Едва ли! — Маршал Всех Сармат усмехнулся, открыв на миг длинные, желтые зубы. — Однако в том, зачем я прибыл сюда, нет тайны!

Мне предстоит расследовать дело о пропаже княжны Корибут, похищенной из Самбора врагами нашей Державы!

— Похищенной?… — не поверил своим ушам Флориан. — Когда сие сталось?..

— Уже неделю, как о том ведомо Государю, хотя он с войсками стоит далече отсюда! — казалось, Князь был ошарашен неведением Флориана. — А до Вавеля весть должна была дойти еще быстрее. Или ты хочешь сказать, что не слыхивал об этом?

— Признаться по правде, нет… — Флориан вдруг ощутил, как своды галереи, мгновение назад дававшие ему опору, уходят из-под ног. — Ей-богу, я слышу сие от вас впервые!..

— Да, удивляюсь я вам, молодым! — покачал головой Князь. — Ничего вам не ведомо, ничто вас не тревожит! Слава Богу, мой сын не таков! Расторопный парень, уж ему до всего есть дело!

Пока я здесь наношу визит почтения Государыне, он собирает верных нам людей для поисков княжны. Надеюсь, долгими они не будут. Когда за дело берутся Сарматы, Господь всегда рядом!

— Княже, возьмите меня с собой! — взмолился Флориан. — Клянусь, я не стану вам обузой!

— Это еще зачем? — нахмурился старый рыцарь. — Для сего дела мне вполне хватит собственных вассалов! И не советую тебе засиживаться в Вавеле, отправляйся лучше на Литву! Помни, если воинскую славу не обновлять в битвах, она ржавеет!

Произнеся эти слова, Князь вновь обернулся к Флориану спиной, давая ему понять, что разговор окончен.

Юноша мучительно застонал от нового удара, нанесенного ему судьбой. Как могло статься, что всему Вавелю было известно о похищении княжны, а тот, кто без нее не мыслил своего бытия, все это время оставался в неведении?..

Ответ на горький вопрос вызрел в его сознании сам собой. Утаивать от Флориана похищение Эвы было в интересах лишь одного человека, и сим человеком была Эльжбета.

Флориану вспомнилось, как уклончиво отвечала Принцесса на все его вопросы о Эвелине, как старалась отвлечь от дум, в коих так или иначе присутствовала княжна. Она делала все, дабы затмить собой и вытеснить из сознания шляхтича образ дочери Корибута…

Разум Флориана вдруг озарило воспоминание о том, как Королевна шепталась о чем-то с навещавшим его лекарем. Вероятно, тогда она и предупредила костоправа, чтобы тот не откровенничал с Флорианом об исчезновении Эвы.

Душу юноши пронзила жгучая боль. Человек, коего он успел полюбить, как друга, нанес ему в спину предательский удар.

— Почему? — Флориан никак не мог сего уразуметь. Он не раз замечал нежное чувство во взоре, коим его одаривала принцесса, однако не давал ей повода рассчитывать на взаимность. В его сердце жил лишь образ Эвелины, и Флориан ни за какие блага мира не согласился бы променять его на иной…

В беседах с Эльжбетой он пытался учтиво разъяснить ей это, но королевская дочь сходу отвергала все его доводы.

Последние дни встречи с ней тяготили Флориана, и он даже обрадовался тому, что Королевна стала реже навещать его в лазарете. Но шляхтичу в голову не могло придти, что Принцесса может скрыть от него историю похищния Эвелины.

Эта весть стала последней каплей, переполнившей его чашу терпения. Флориан понял, что ему пришла пора покидать Вавель.

Вернувшись в лазарет, юноша стал собирать в суму свои пожитки. Делать это одной рукой было несподручно, но он принял решение и не желал отступать.

За сим занятием его застала Королевна, спешившая нанести визит молодому шляхтичу. Увидев его, Эльжбета сразу же поняла, что случилось нечто непредвиденное.

— Куда это вы собрались, Флориан? — попыталась изобразить недоумение она. — Разве вы уже здоровы?

— Воин исцеляется в битвах, Вельможная Королевна, — с поклоном ответил шляхтич, вспомнив слова старого Князя, — довольно мне прохлаждаться в Вавеле, пользуясь вашей добротой!

— Вельможная Королевна? — с легкой обидой в голосе переспросила Принцесса. — Почему не «панна Эльжбета»? Я же говорила, что хочу видеть в вас друга, а не вассала?

— Я готов быть вашим вассалом, моя госпожа, — с болью в голосе молвил юноша, — но после того, что сталось, едва ли смогу оставаться другом…

— Что же такое случилось, что вы отвергли мою дружбу? — Эльжбета уже поняла, что шляхтичу стало известно об утаенном ею похищении Эвелины, но все еще надеялась избежать гнева оруженосца.

— Вы умолчали о судьбе княжны Корибут, — поднял на нее полный горечи взор Флориан, — сделали так, чтобы я не отправился на ее поиски, а остался здесь, подле вас!

— Да, я утаила от вас похищение Эвы! — видя, что отступать некуда, решилась признать свою вину Эльжбета. — А вы не задумывались, почему я так поступила?

Со сломанными ребрами и рукой вы ничем не смогли бы помочь Эве, лишь страдали бы в бессилии…

Я хотела уберечь вас от боли, от лишних терзаний души!..

— Что ж, ненадолго вам сие удалось, Принцесса! — склонил пред ней голову Флориан. — Благодарю за заботу!

Он взвалил на плечо котомку и направился к двери. Эльжбета досадливо закусила губу.

— Погодите, шляхтич! — крикнула она вслед юноше в отчаянной попытке удержать его. — Разве вы не видите, что я вас люблю?!

— Скажите, что для вас любовь? — вопросил ее, обернувшись в дверях, Флориан. — Помнится, вы говорили, что любите Эву, как сестру. Но будь это так, вы бы не смогли умолчать о постигшей ее беде!

— Я столь страстно влюбилась в вас, что забыла о многом… — с грустной улыбкой произнесла Эльжбета. — Я могла думать лишь о том, как бы мы были счастливы, не будь между нами Эвы!

— Но я люблю Эву, и сего никому не изменить! — пожал плечами Флориан. — Мы с вами не сможем обрести счастье, Королевна!

— Вы любите Эву?! — гневно вскричала Эльжбета. — Но она не любит вас! Когда мы впервые встретились в Вавеле, я подумала, как можно предпочесть вам кого-то другого? А Эва променяла вас на первого встречного схизматика, к тому же, изуродованного оспой!

— Тут вы правы, моя госпожа, — согласился с Королевной шляхтич, — оспа и впрямь не пощадила боярина!

Я и сам не мог взять в толк, чем он так полюбился княжне. Однако, узнав Дмитрия ближе, понял: внешность в нем — не главное.

Эва любит его не за красоту плоти, а за красоту души…

— Что же такого в его душе, чего нет у других? — насмешливо скривила губы Королевна.

— Бутурлин не способен на низость! — улыбнулся в ответ Флориан. — От него я услышал мысль, с коей уже не смогу расстаться.

Он сказал: любовь стоит столько, сколько стоят свершаемые во имя нее деяния. Если на алтарь любви приносишь свою жизнь, значит, она истинна, а чужой жизнью за свое счастье расплатиться хочешь — никакая это не любовь! Страстишка дурная, темная…

— Ну, и чьей жизнью я пожертвовала ради своего счастья? — глядя на шляхтича сквозь застилающие взор слезы, произнесла Эльжбета.

— Пока ничьей, но и то, что вы свершили, Принцесса, не делает вам чести, — пытался втолковать ей Флориан, — не мне вас судить! Но, прошу, избегайте поступков, способных навредить другим…

И еще передайте Государыне мою признательность за ее заботу обо мне. Сам я не посмею отвлекать ее от дел!

В одно мгновение боль, терзавшая душу Эльжбеты, обернулась гневом, а любовь к молодому шляхтичу — жгучей неприязнью.

— Вон отсюда! — яростно прошипела она, до боли сжав кулачки. — Убирайся прочь из Вавеля и из моей жизни! Ненавижу вас с Эвой обоих!

— Как вам будет угодно, госпожа! — выдержав полный презрения взгляд Королевны, Флориан поклонился ей и вышел за дверь.

Пытаясь справиться с кипящим чувством обиды, Эльжбета ударила кулачком о дверной косяк, но боль в разбитых костяшках не заглушила муки, терзавшей ее сердце.

Бессильно осев на дощатый пол, она зарыдала. Девушка не могла поверить, что ее первая любовь закончилась так печально. Любимый ею человек отдал предпочтение ее подруге, видевшей в нем лишь брата.

Спустя час, когда боль ушла со слезами, Эльжбета пожалела о своем поступке, показавшемся ей уродливым и жестоким. Ей захотелось догнать юношу, принести ему извинения, дабы расстаться без ненависти и обид.

Но Принцесса опоздала. Когда она выбежала на замковую галерею, ища глазами Флориана, его в замке уже не было.

Шляхтич покинул Гостеприимный Вавель, дабы продолжать свой жизненный путь без нее.

* * *

Уже вторую неделю Барбара Радзивил, сосланная отцом за строптивость в имение предков, томилась хандрой. В отсутствие родителя и брата она не могла принимать в замке гостей, устраивать балы и игрища.

Единственным доступным ей развлечением оставалась охота, и большую часть своего досуга княжна проводила в лесах, срывая зло на ни в чем не повинных животных.

Загонщикам ее свиты довелось приложить немало усилий, отыскивая для госпожи в чащобе оленей и кабанов, — мелкая дичь не вызывала интерес у дочери Магната.

В последний раз удача улыбнулась княжне, дав подстрелить из арбалета косулю. Выражение глаз раненого животного напомнило ей чем-то взгляд Эвы Корибут, и Барбара с особым удовольствием перерезала косуле горло.

Вернувшись в замок, она услыхала печальную весть о смерти старого Князя, доставленную гонцом из Кракова.

Нельзя сказать, что Барбара слишком любила родителя. Но отец не жалел для дочери подарков, всеми силами ратовал за ее брак с Королевичем, и, утратив его, княжна лишилась надежной опоры.

Не меньше тревожило ее долгое отсутствие брата. До имения доходили слухи, что Владислав на юге собирается поднять мятеж против Польской Короны.

Подобные его действия ставили крест на грядущей свадьбе Барбары с Наследником Унии и, естественно, не прибавили ей радости. Напротив, они пробуждали в ее душе злость.

Одержимая сим чувством, Барбара трое суток носилась по лесам, надеясь, что пролитая на охоте кровь погасит пламя, пылающее в ее сердце.

Однако княжне не везло. Словно чуя ее приближение, крупные звери уходили в непроходимые дебри, а мелкие — пряталось в норы и берлоги.

Бесплодно проблуждав по лесу еще один день, дочь Магната возвратилась в имение. Дурное настроение она выместила на встретившем ей дома слуге.

Юный конюх замешкался, освобождая от стремени хозяйский сапог, и Барбара за это рассекла его лицо плетью, едва не лишив парня глаза. Запах крови возбудил княжну, и она вновь занесла руку, дабы повторить удар.

Однако в этот миг Барбара узрела Ловчего, покидающего замок. Встретив ее взгляд, наемник склонился в седле перед хозяйкой поместья и, пришпорив коня, выехал за ворота.

— Что здесь делает сей висельник? — ледяным тоном осведомилась княжна у раненого слуги.

— Он привез в замок гостью, Вельможная панна! — пролепетал тот, морщась от боли.

— Какую еще гостью? — брови Барбары грозно сошлись на переносице. — Отвечай немедленно!

— Сказывают, княжну Корибут, — слуга не знал, умиротворят его слова хозяйку или разгневают еще больше, — я ведаю не больше других, Вельможная Панна…

— Ловчий сам так сказал? — вперила в грума пылающий взор дочь Радзивила.

— Да, моя госпожа…

Конюх сжался в комок, ожидая нового удара плетью, но ожидаемой вспышки господского гнева не последовало. Более того, лицо хозяйки вдруг просияло радостью.

— Что ж, Ловчий сделал мне отменный подарок, — промолвила, улыбаясь своим мыслям, Барбара, — теперь я знаю, кто заплатит мне за все мои несчастья!

Глава 72

— Слава Богу, давшему тебе силы овладеть собой! — облегченно выдохнул Газда, глядя на мирно сидящего у костра Бутурлина. — То, что тать, похитивший княжну, ускользнул от нас, худо.

Но мы хотя бы ведаем, что она жива, а значит, небо дает нам шанс ее найти!

— Знать бы, где искать!.. — глухо откликнулся, подняв на него потухший взор, Дмитрий. — Все лесные берлоги обыскали, все урочища! Эва как в воду канула!

— Если бы в воду, следы бы и впрямь оборвались, — хитро подмигнул другу казак, — а раз похититель шел по суше, они, так или иначе, найдутся!

Помнишь, Тур сказывал, что я владею даром подобно ему угадывать, где скрывается ворог и в каком подземелье томится пленный друг? Может, мне попробовать отыскать княжну мыслью?

— Отчего бы и нет? — как тонущий хватается за соломинку, так и боярин ухватился за последнюю возможность отыскать любимую. — Вдруг выйдет…

— Нынче же начну! — Газда сел по-турецки, поджав под себя ноги, закатил глаза и погрузился в молчание.

Просидев так какое-то время, казак разлепил веки и отрицательно помотал головой.

— Прости, брат, — виновато вздохнул он, — не знаю, в чем дело, но я не смог нащупать мыслью разум княжны. Видно, не достичь мне высот Тура!..

Будь он жив — указал бы, и где сокрыта твоя зазноба, и кто ее похититель. Великий был человек — мудрец, ясновидец! А как сражался! В сече один пятерых стоил, а коли выбивал у недруга саблю, то она улетала на добрые десять шагов!..

— Разве я сказал что смешное? — вопросил Дмитрия Газда, заметив на его устах подобие улыбки. — С чего вдруг ты развеселился?

— В твоих рассказах, Петр, выбитая сабля всегда улетает на десять шагов! — грустно усмехнулся Бутурлин.

— И что в том дивного? — недоуменно пожал плечами казак. — Чаще всего так и бывает. Или ты хочешь сказать, что я лгу?

— Ложью сие не назовешь, — поморщился Дмитрий, — но преувеличить ты и впрямь любишь!

— Да что я преувеличил-то? — слегка обиделся Газда. — Тоже мне задача — отбросить вражий клинок на десять шагов!

Вспомни хотя бы наш поединок, когда мы с тобой познакомились? Я у тебя саблю из рук летучим змеем вышиб, и она упала от нас ровно в десяти шагах!

— Не было там десяти шагов, — покачал головой боярин, — семь, от силы восемь…

— Вот ты Фома Неверующий! — вышел из себя казак. — Словам не внемлешь, так я по-иному докажу свою правоту!..

Бери саблю и становись против меня, как тогда. А я буду выбивать ее летучим змеем! Только держи крепко, мне поблажки не нужны!

Рывком поднявшись на ноги, он достал из сумки свою веревочную снасть. Видя, что друга уже не остановить, Бутурлин встал с коряги и, обнажив клинок, принял боевую стойку.

— Что это вы решили на клинках поупражняться? — вопросил их, возвращаясь с охоты, Харальд. — Лучше дела не нашлось?

— Глядите, какой красавец! — датчанин торжественно поднял над головой пойманного в силки глухаря. — Коли руки чешутся, возьмите в работу сию птицу!

Я ее добыл, а ваше дело — ощипать да изжарить! — ухмыльнулся бывший мореход. — А то надумали мечами звенеть!

— Да мы звенеть и не собирались, — слегка смутился Газда, — просто заспорили с боярином, можно ли саблю из рук врага так выбить, чтобы она на десять шагов улетела.

Я говорю, что можно, а он не верит! Вот я и решил доказать делом, что человеку такое по силам! А ты что скажешь, Харальд? Ты ведь знаешь толк в военном деле!

— Нашли о чем спорить! — укоризненно покачал головой датчанин. — Тут все от силы удара зависит. Коли удар слаб, клинок и на шаг не отбросишь, а от сильного удара он и на дюжину шагов улетит!

— На дюжину — это вряд ли! — усомнился в словах попутчика Бутурлин. — Разве что из рук вышибать будет какой-нибудь Гераклий!

— Что-то не слыхивал я прежде о таком богатыре… — покачал чубом Газда. — Из ваших, что ли, из московитов?

— Из греков древних, что еще до прихода Христова жили, — пояснил ему Дмитрий, — я о нем в одной рукописи читал. Силой он обладал немеренной, из лука стрелял метко.

Однако мощь свою тратил лишь на добрые дела: с чудищами боролся, злодеев разных истреблял. Льва-людоеда, чью шкуру нельзя было ножом пробить, задушил голыми руками.

Еще расправился с гидрой, многоглавой тварью, что, выползая из озера, пожирала целые стада. Отсеченные головы у нее заново вырастали, так Гераклий додумался огнем прижигать обрубки!

— И впрямь умно! — согласился с ним Харальд.

— Однако Гераклий обрел славу не в одних лишь битвах, а и в мирных трудах, — продолжал Дмитрий. — Некий Князь по имени Авгий решил уморить его трудом и посему дал богатырю непосильную работу.

Гераклию было поручено очистить от навоза княжеские конюшни, кои никто не убирал бог весть сколько лет…

— Да, работенка не из приятных! — едко фыркнул, представив себя на месте силача, Газда. — Ну, и как поступил Гераклий?

— Он не стал тратить силы на уборку конюшен, — развел руками боярин, — а отвел воды от ближайшей реки и направил их в загаженные стойла. Вода вымыла оттуда весь навоз, и Авгий был вынужден сполна заплатить герою за труды…

— Что ж, Гераклий умел не только воевать, но и думать! — причмокнул языком внимательно слушавший московита Харальд. — К чему ты нам поведал о нем, боярин?

— К тому, что и нам стоит задуматься о том, как найти татя, похитившего княжну. И уразуметь, кому он служит. Едва ли он выкрал Эву из Самбора, чтобы самому жениться на ней…

— И как мы сие узнаем? — пожал плечами Харальд.

— Сперва нужно дознаться, кто такой похититель. Сие многое прояснит. Ты видел его издали, Харальд. Каков он с виду?

— Тощий, смуглый. Лицо горбоносое, усы, уж не обижайся, Петр, как у тебя…

Вопреки его ожиданиям, Газда не обиделся, напротив, в его глазах промелькнула искорка любопытства.

— Усы, молвишь, как у меня? — живо вопросил он. — А другие приметы у него были?

— Голова бритая тоже, как у тебя, — не стал скрывать правду Харальд, — только вот прядь, что вы, казаки, оставляете посреди головы, на ней не росла.

Да и не могла расти, поскольку макушка татя была выжжена, словно на нее пролили кипящую смолу…

— Или масло… — задумчиво проронил Газда.

— Может, и масло! — пожал плечами датчанин. — Откуда мне знать? Еще ухо у него было разорвано. Но не как у меня. Мне край уха стрела рассекла, а у него мочка раздвоена так, будто из нее силой серьгу вынимали!

— Надо же! — тряхнул головой Газда. — Если он таков, как ты описал, то я знаю, где его нужно искать!

— Знаешь? И где? — оживился Бутурлин.

— Сперва недурно бы узнать, кто он… — с хитрой улыбкой подмигнул ему казак. — Твои ведь слова, брат?

— И кто же он, не томи?! — подался вперед Бутурлин.

— Один из моих бывших братьев! — поморщился, словно от горького питья, Газда. — Все приметы на то указывают…

Помнишь, я сказывал, как много для казаков значат чупер и серьга?

— Все хотел узнать, какой в них смысл, — вмешался в разговор Харальд. — Ладно, серьга — украшение, а прядь на бритой голове для чего?

— Чтобы голову мертвого воина сподручнее нести, было! — лицо казака исказилось в хмурой усмешке.

— Не шутишь? — окинул его недоверчивым взором, датчанин. — Впервые слышу, чтобы кто-либо заботился об удобстве для врага!

— Не для врага, а для друга! — пояснил ему Газда. — Если казак погибал в битве, а тело нельзя было в целости вернуть домой, побратим покойного должен был привезти его родным голову, дабы те могли с ним попрощаться и хоть что-то похоронить…

…-Чего смотришь на меня, как на диво лесное? — горько усмехнулся казак, видя изумление морехода. — Сперва боярин так глядел, теперь вот ты…

На моей памяти не было, чтобы Вольные Люди подобным образом обходились с мертвецами. Давно сие было, еще до того, как наши пращуры приняли Христову Веру.

Но обычай отращивать чупер на Украйне сохранился. Для нас он — знак воинской чести и свободы. Как и серьга в ухе. Казак ее получает в день совершеннолетия, перед своим первым походом.

А после похода или битвы оставляет на ней насечку в память о тех событиях. Посему у нас даже в бане опытного воина всегда можно отличить от новичка.

— По числу насечек на серьге? — догадался Дмитрий.

— Именно так! — кивнул Газда. — И если казак свершил мерзость, коей нет прощения, — изменил Вере, бросил в беде собрата или обесчестил девицу, — его лишают знаков казачьего достоинства и изгоняют из Братства Вольных Людей!

— Как я разумею, ему разрывают ухо, дабы он впредь не мог носить серьгу, а на голову льют кипящее масло, лишая права отращивать чупер! — усмехнулся Харальд. — Дивный обычай!

— Не более дивный, чем обычаи иных племен! — бросил на него суровый взор казак. — К тому же, мы вспоминаем о нем не часто.

Как правило, за предательство братьев или Веры карают куда жестче — зарывают в землю живьем. А масло льют на голову и рвут серьги тем, кого пощадили из жалости к родне или же за их прежние заслуги…

Посему, я мыслю, тот, коего мы ищем, — один из таких изгоев! Если его найти и крепко прижать, он поведает, кто ему заказал похищение княжны!

Наверняка вор уже передал девицу в руки того богача, а сам пропивает награду в укромном месте…

— Ты сказал, что знаешь, где оно! — вспомнил слова побратима Дмитрий. — Молви, как его найти!

— Есть в Диком Поле одна дыра, куда тати слетаются, яко мухи на навоз, — криво усмехнулся Газда, — наверняка там наш лиходей и укрылся!

— Тогда выступаем на Дикое поле! — возбужденно сверкнул глазами Бутурлин.

— Нынче уже поздно, боярин, идти куда-либо, — отрезвил его рассудительный Харальд, — ночь надвигается, скоро совсем стемнеет!

Да и дела свершать лучше на свежую голову. Переночуем здесь, а поутру выступим в поход!

— Пожалуй, ты прав, — нехотя согласился Дмитрий, — переночуем здесь. Но ничего, раньше ляжем — раньше встанем!

Над миром сгущались сумерки, порывистый ветер предвещал холодную, сырую ночь. Пламя костра, на котором жарился ощипанный глухарь, металось из стороны в сторону, словно хотело вырваться из заколдованного круга и убежать в теплые края.

— Как твоя рука? — обратился к боярину, кутаясь в меховой плащ, Харальд. — Лучше, чем было вчера?

— Пожалуй, — кивнул своему спасителю Дмитрий, — уже могу ею двигать. Только вот пальцы пока плохо чую. Оно и не мудрено!

Немец ранил меня отравленной сталью в плечо, так что руке больше всего яда досталось…

К счастью, я обучен действовать обеими руками. Пока буду носить саблю справа, чтобы сподручнее было обнажать левой рукой. А там, глядишь, и в десницу силы вернутся…

— Непременно вернутся! — заверил его датчанин. — Через пару дней уже сможешь брать в руку меч. Мне пришлось куда хуже.

Помнишь, какой я был полгода назад? Рука висела плетью, без костыля шага не мог ступить. Думал, что и умру калекой.

Но после гибели сына ко мне стала возвращаться подвижность. Сам не знаю, почему Господь сжалился надо мной, но разбитая параличом часть тела со временем стала оживать.

До прежней силы и ловкости мне, верно, далече. Но я хотя бы твердо стою на ногах, могу сам о себе позаботиться.

— Видишь, Господь дал тебе шанс начать жизнь заново! — улыбнулся Бутурлин. — Я рад, Харальд, что ты отправился с нами!

И еще я благодарен вам обоим, за то, что вы разгадали, где прячится похититель княжны!

— Благодарить будешь, когда мы его изловим! — усмехнулся Газда.

— Тогда прими спасибо за спор о том, как далеко улетает выбитый из рук клинок! Ты ведь неспроста его затеял? Хотел исцелить меня от хандры?

— Ну, вроде того… — кивнул чубом казак. — Ты ходил мрачнее тучи. Вот я и решил встряхнуть тебя, отвлечь от кручины. Только вот не знал, как. Ты сам подсказал мне повод спора, я за него и ухватился. Жаль только, ничего не вышло!

— Еще как вышло! — признательно взглянул на друга боярин. — Но, увы, не все нам подвластно. Мысли о княжне по-любому не дадут мне сегодня уснуть. Где она, в чьих руках? Не холодно ли ей, не больно?

— Что ж, помолимся, дабы у нее все обошлось! — подытожил услышанное Харальд. — Однако чутье мне подсказывает, что с княжной не случится лиха.

— Хорошо, чтобы так и было! — с надеждой промолвил Бутурлин.

* * *

С той минуты, когда Эвелина очнулась в замке Радзивилов, ее ни на миг не покидала надежда вырваться на волю. Но люди, заточившие дочь Корибута, сделали все, дабы ее мечты не осуществились.

Дверь в узилище Эвы запиралась снаружи, а единственное окно, выходившее на внутренний двор замка, было забрано в кованый переплет. Найди Эва способ вырвать из камня решетку, ее бы встетило новое испытание: окно темницы и плиты замкового двора разделяло добрых десять локтей высоты.

Впрочем, одолев сие препятствие, княжна бы оказалась в каменном колодце между внутренней и внешней стенами замка, на виду у стражи. Нужно было придумать иной способ побега, однако ничего путного в голову девушке не приходило.

Дважды в сутки ей приносили снедь. То ли кухня Радзивилов не отличалась разнообразием, то ли слугам княжича было запрещено баловать пленницу разносолами, но кушания всякий раз оказывались одни и те же.

Ломоть жареной баранины или свинины на блюде, обложенный фруктами и зеленью, хлеб или полба, небольшой кувшин вина, отдающего плесенью подземелья.

За два дня заточения Эвы в замке его хозяева не нарушали покой пленницы. Однако на третьи сутки уединение княжны было нарушено самым нежданным образом.

Еще вечером попытки ступать на пострадавшую ногу оборачивались для нее мукой. Но, проснувшись Эва обнаружила, что боль в лодыжке стихла, и решилась сделать пару осторожных шагов по узилищу.

Больше пройти ей не удалось. Дверь в темницу вдруг распахнулась, и на пороге возникла Барбара Радзивил. Глаза ее пылали мстительным огнем, лицо сияло дьявольской улыбкой.

— Вот ты где! — воскликнула она, обращаясь к узнице. — Ну, здравствуй, Эва! Ты представить не можешь, как я рада тебя видеть!

При виде ее радости Эвелина невольно отступила вглубь комнаты.

— Боишься? — млея от предвкушения расправы, вопросила ее Барбара. — Правильно! Нынче ты ответишь за все свои злодеяния!

— Злодеяния? — не поверила услышенному Эва. — Разве это я устраивала тебе травлю, колола иглами, врывалась в твои покои?

— Молчи! — в ярости взвизгнула дочь Магната. — Ты еще будешь дерзить мне в моем доме? Или забыла, как пыталась отбить у меня Принца, а когда не вышло, взялась за моего бедного брата?!

— Ты, верно, не в себе… — скорбно покачала головой Эвелина. — Помнится, я говорила, что с Королевичем меня связывает детская дружба.

А что до твоего брата, то он мне не нужен. Это княжич дал наказ похитить меня и силой привезти сюда! Хочешь от меня избавиться? Тогда дай мне покинуть сию темницу!

— Говори, что хочешь! — ухмыльнулась злыдня. — Тебе это не поможет! Мой замок ты покинешь лишь по частям! Уколы иглами в Вавеле покажутся тебе детской забавой!

Я буду снимать с тебя лоскутами кожу! Я вырву твои бесстыжие глаза, кои ты пялила на Казимира, и скормлю их собакам!

Горя жаждой осуществить задуманное, она шагнула навстречу Эвелине и протянула к ней руки.

Если природа и не наделила дочь Корибута большой силой, то смелости и находчивости придала ей сполна. Сорвав с подставки смоляной факел, Эва заслонилась им от врага.

— Только тронь меня! — с холодной решимостью произнесла она. — Станешь страшной, как тать Волкич!

Вид пылающего факела в ее руках отрезвил злобную фурию. Барбара могла без зазрения совести изуродовать соперницу, но была не готова расстаться с собственной красотой.

— Эй, слуги! — крикнула она столпившейся позади нее дворне. — Отнимите у мерзавки факел!

Однако холопы не проявляли решительности. Они знали, что Эвелина — гостья их грядущего властителя, и не решались причинить ей вред.

— Вы что, оглохли? — вышла из себя Барбара. — Кому служите, скоты?!

— Вам, Вельможная Панна! — с поклоном ответил ей старший из слуг, чье лицо было изрезано рубцами от плети.

— Тогда забери у нее факел! — злобно прошипела хозяйка. — Иначе я велю сварить тебя живьем!!!

Тяжко вздохнув, дворовой сделал шаг к Эвелине. В глазах его читалось «прости, у меня нет иного выхода».

— Что здесь происходит?! — загремел на слуг прибежавший на шум мажордом Калюжа. — Господи, Вельможная панна, умоляю, не творите того, о чем будете жалеть!

— О том, что я сотворю с сей дрянью, точно жалеть не буду! — криво усмехнулась злыдня. — А ты что, Винцек, на ее стороне?

— Боже упаси, на вашей! — близко посаженные к переносице глазки Калюжи хитро бегали по сторонам. — Но подумайте, Вельможная Панна, как обойдется со всеми нами ваш брат, узнав, что вы изувечили его гостью?

Он и меня не помилует, и вас покарает в духе покойного Князя! Вспомните, как вы пребывали целый месяц под замком минувшей зимой, когда осмелились дерзить вашему батюшке?

Как я разумею, Вельможный Княжич собирается жениться на княжне. Если по его возвращении у гостьи не будет носа или ушей, вы не обойдетесь месяцем сидения взаперти!

Увещевая хозяйку не вредить узнице, мажордом едва ли руководствовался добрыми чувствами к Эве. Выбирая между господином и госпожой, он просто встал на сторону более сильного покровителя.

Однако его слова возымели действие на Барбару. Владислав не простил бы ей вред, причиненный Эвелине, и княжна могла лишь гадать, какой каре подверг бы ее за это злодеяние любящий брат.

Разумея, что с ним лучше не ссориться, дочь Радзивила решила на время отступить.

— Считай, на сей раз тебе повезло! — бросила она с презрением несостоявшейся жертве. — Но помни, от моей мести тебе не уйти. Ты получила лишь отсрочку исполнения приговора! С дороги, холопы!!!

Слуги живо расступились, давая госпоже проход, и Барбара вылетела из темницы. Дворня устремилась вслед за ней. Последним узилище покинул Калюжа.

— Помните о том, кто спас вашу красоту, Вельможная Панна! — произнес он в дверях, обернувшись к Эве. — И не забудьте сказать о том княжичу Владиславу по его возвращении в Ординат!

Услышав лязг дверного засова, княжна в изнеможении опустилась на свое ложе. Первую битву с Барбарой Радзивил она выиграла, но расслабляться было рано. Эва знала, что злыдня не оставит ее в покое.

«Как же мне покончить с тобой, чтобы брат не заподозрил моего участия в твоей смерти?! — лихорадочно думала, метаясь по своим покоям, Барбара. — Должен же быть какой-то способ стереть тебя с лица земли!»

Способ нашелся сам собой. Нежданно для себя самой княжна вспомнила о Ксаверии Бур-Корибуте.

— Вот кто мне нужен! — воскликнула дочь Магната, в памяти коей всплыла хитроумная попытка несостоявшегося наследника убить Эвелину с помощью гигантского вепря-людоеда. — Ксаверий не откажет мне в помощи. У нас общие интересы. Одна голова хорошо, а две — лучше!

Обрадованная своим решением, она тут же принялась писать послание к шляхтичу, закончив кое, вызвала к себе слугу, считавшегося лучшим наездником в Ординате.

— Ты отвезешь письмо пану Бур-Корибуту, — наказала она гонцу, — но, помни, никто не должен знать об этом! Если хотя бы одна душа проведает о твоей поездке, я скормлю тебя голодным псам!

Дворовой в ответ лишь низко поклонился своей госпоже. Он знал: Вельможная Панна не бросает слов на ветер.

Глава 73

— Что скажешь, Князь Томаш, о замыслах наших недругов? — обратился Ян Альбрехт с вопросом к своему начальнику разведки. — С трудом верится, что в стане есть человек, способный их осуществить!

— Как знать, Государь! — вздохнул молодой нобиль. — В вашем войске больше тысячи шляхтичей и у каждого не менее трех слуг. Возможно, среди них скрывается изменник или переодетый враг…

Главное, мы успели принять необходимые меры безопасности. Ваш шатер, Государь, окружен тройным кольцом верных вам жолнежей, каждого из коих я лично проверял.

Сказать по правде, я рад тому, что, возвращаясь из разведки, встретил панну Ванду и ее спутника. Если бы не они, мы бы еще долго оставались в неведении о планах врага.

— Я тоже рад, что сия храбрая дева вернулась невредимая в наш стан! — улыбнулся Король. — Ее заслуги перед Унией и Короной неоценимы. Видит Бог, я хотел отправить девочку подальше от войны, но ему было угодно, чтобы Ванда донесла до нас весть о грядущем покушении…

— Я бы, Государь, еще поставил свечу за здравие того, кто сразил гонца, везущего врагу свиток с замыслом убийства, — добавил к сказанному Владыкой Томаш, — не будь его, сия бумага не попала бы нам в руки!

— Верно, благодаря ему у нас есть время подготовиться к встрече с убийцей! — кивнул, соглашаясь с Князем, Ян Альбрехт, — но едва ли отсрочка будет долгой.

Узнав о гибели посланника, наши недруги отправят следом за ним другого, и скрытый враг вскоре получит наказ об убийстве…

Любопытно, какой из трех способов моего устранения, описанных в манускрипте, он выберет?

— Первый состоит в том, чтобы устроить пожар в стане и, воспользовавшись всеобщей суматохой, проникнуть в королевское обиталище.

Благодаря нашим усилиям, Государь, осуществить сей замысел будет непросто. По всему лагерю расставлены бочки с водой, и едва где-либо начнется возгорание, его тут же потушат.

Второй способ убийства заключается в отравлении. Я и здесь принял меры. Ваши пищевые запасы охраняются, а дегустаторы, приученные по вкусу распознавать яды, снимают пробу с каждого кушания…

Но я должен заметить, Государь, — склонил голову перед Владыкой шляхтич, — меня тревожит третий из предложенных убийце способов расправы с вами!

— «Божья Кара»? — поднял на него любопытный взор Ян Альбрехт. — Признаться, сие дивное название мне тоже не дает покоя. Автор послания упомянул его, однако не удосужился пояснить, что оно означает.

— Похоже, именуемый так способ убийства заранее был известен лазутчику, и силы, отправившие ему манускрипт, лишь напомнили о нем… — предположил молодой Князь. — Это и настораживает. Трудно предотвратить действие, смысл коего недоступен разуму!

— Как бы там ни было, нам нужно держать ухо востро, Князь, — задумчиво произнес Ян Альбрехт, — я не боюсь смерти, но и не желаю доставлять своей гибелью радость врагам.

Посему будь бдителен, Томаш. От того, сумеешь ли ты сберечь мою жизнь, зависят судьбы Унии!

— Сделаю все, что в моих силах! — Томаш склонил голову перед Монархом в почтительном поклоне. — Мои люди скрытно наблюдают за станом, и если кто-либо из шляхты или черни проявит враждебность, его тут же схватят.

— Что ж, сие утешает! — усмехнулся Ян Альбрехт. — Кстати, как обстоят дела у спутника панны Ванды? Мы обязаны боярину ее благополучным возвращением. Посему я хочу, чтобы на время пребывания здесь он ни в чем не нуждался.

— Не беспокойтесь понапрасну, Государь, у боярина есть все для отдыха! — заверил своего Владыку шляхтич. — Но, как оказалось, его натура не терпит праздности!

— Чем же он занят? — не смог сдержать любопытства Король.

— Обучает панну Ванду фехтованию! — ответил молодой нобиль.

* * *

— Ну, что же ты, панна? Соберись! Сама пожелала учиться бою на саблях, а в мыслях где-то далеко! — журил Ванду Орешников. — Опаздывешь с защитой, бьешь невпопад! Что тебя гнетет?

— Знаешь, я все думаю о том, что значит «Божья Кара», — призналась ему, опустив клинок, Ванда.

— Ты это о чем? — поднял на нее удивленный взгляд боярин.

— Помнишь, в грамоте, что мы доставили Государю, было сказано о некой Божьей Каре, коя должна постичь Польского Властелина?

Как мыслишь, что имел в виду человек, отправивший сие послание?

— Трудно сказать… — задумчиво потер лоб Григорий. — У нас на Москве всякое бедствие, исходящее от природы, именуют Божьей Карой.

Град, суховей, наводнение или же, напротив, сушь — наши наказания за грехи. Еще у нас так кличут моровое поветрие…

Оспа да чума столько жизней уносят — города пустеют! Холера многих забирает на тот свет!..

— Погоди, ты сказал, моровое поветрие? — встрепенулась Ванда. — Что, если враги Унии решатся заразить наше войско чумой?

— Ну, и как они сие сделают? — недоуменно пожал плечами московит. — Где добудут источник заразы и как сами останутся невредимы, прикоснувшись к нему?

— Не ведаю… — пожала плечами Ванда. — Но, согласись, ничего иного на ум не приходит…

Я помню, в принадлежащей нам деревне как-то пала лошадь. Батюшка тогда вызвал лекаря, чтобы тот осмотрел ее, и сказал, не умерла ли она от заразы.

Выяснилось, что лошадь поразил сап — жуткая хворь, опасная и для человека. Лекарь посоветовал придать ее тело огню, а останки глубоко зарыть вдали от реки, дабы вода не разнесла заразу по окрестностям.

Отец велел крестьянам так и сделать, а впридачу сжечь сарай, где обреталась хворая лошадь. Ее хозяевам такой наказ пришелся не по сердцу, только что поделаешь, когда грозит мор?

Поневоле пришлось сжигать конюшню и возводить новую…

— И к чему ты вспомнила об этом? — полюбопытствовал боярин.

— А вот к чему! Я помню, лекарь перед тем, как осматривать труп, обрядился в кожаный балахон и особые рукавицы, на голову же надел личину, проложенную внутри слоями ткани.

Что, если тать, желающий занести в стан заразу, воспользуется такими же средствами защиты?

— Да ну! — махнул рукой Орешников. — Если он в сем диковинном виде явится в стан, к нему отовсюду сбегутся стражи. Я бы и сам пришел поглазеть на такое чучело!

— Тебе бы лишь шутить да насмешничать! — горько вздохнула Ванда. — Защитный наряд нужен, чтобы собрать заразу, а пронести ее в лагерь можно в закупоренных воском горшках и в обычном платье.

— Дело говоришь! — вымолвил, поразмыслив над словами девушки, боярин. — Доставить в войско горшки — дело несложное. Главное, сломав на них печати, быстро покинуть стан.

— И я о том же! — оживилась Ванда. — Нужно срочно сообщить об этом Государю. И обойти лагерь в поисках закупоренной посуды! Всякий горшок или кувшин с залитой воском горловиной должен отправиться в огонь. Так мы избежим мора!..

— Мысль недурна, — согласился с Вандой московит, — только как найти убийцу? Наверняка у многих обитателей стана имеются запечатанные воском горшочки с медом или кувшины с вином…

Что, каждого, у кого они будут найдены, обвинять в измене?

— А пусть тот, кто хранит мед или вино в закрытой посуде, сам сломает на ней печать и отведает свое кушание! — подала мысль Ванда. — Тому, кто верен Государю, опасаться нечего!

— А и вправду! — по достоинству оценил замысел девушки Орешников. — Лихо ты, панна, придумала!

— Я еще не то могу! — радостно подмигнула ему Ванда. — Ну что, боярин, за дело?!

— За дело! — с улыбкой кивнул спутнице московит.

Глава 74

— Ну что, братья, вы слышали, о чем говорил посланник Короля! — обвел взором соратников Папаша Гуннар. — Случай предоставляет нам шанс обрести милость нашего Государя, нобилитет и деньги, о которых можно лишь мечтать!

Выбор за вами: добыть все это или прозябать в глуши, ожидая, когда по наши головы придут новгородские или московские дружинники…

— И ради сих благ мы должны встать под команду господина Бродериксена? — спросил с места молчаливый Торвальд. — Ты ведь это нам предлагаешь, Гуннар?

— А вам не все ли равно, под чьим началом сражаться за славу и богатство? — насмешливо вопросил его старый швед. — Разве вы прежде не шли за сильными мира сего?

— Прежде сильные мира сего платили нам вперед! — криво усмехнулся Торвальд. — А господин Ральф кормит нас лишь обещаниями!

Гуннар перевел хмурый взор на Бродериксена в ожидании, что тот скажет. Ральф почуял, что пришло время вмешаться в события.

— Все верно, мне нынче нечем заплатить вам за труды, — произнес он, выходя из-за спины великана, — но я могу открыть вам дорогу в грядущее, о коем вы лишь мечтали. Разве оно не стоит того, чтобы рискнуть?

— Только рисковать будем мы, а награда достанется тебе, рыцарь, — в голосе Торвальда звучала явная издевка, — в случае неудачи ты покинешь нас и сбежишь, как сбежал из Москвы, а мы сложим головы!

— Я готов поклясться, что дойду с вами до конца нашего общего пути! — убежденно заявил Ральф.

— Знаешь, сколько клятв нам приходилось слышать? — продолжал глумиться над ним наемник. — Господь милостив к нобилям и всегда прощает им измену!

Не знаю, как вы, братья, а не доверяю сему стокгольмскому хлыщу. Нынче мы нужны ему, и он не скупится на посулы титулов и богатства.

Только кто скажет, скольким из нас придется лечь костьми, осуществляя его план убийства Московского Князя? Обещания господина Ральфа могут оказаться ложью, вам же придется всерьез рисковать жизнью. Подумайте об этом!

По рядам наемников пронесся ропот. Единства в среде шведов, на которое так рассчитывал Бродериксен, не наблюдалось. Добрая их половина, судя по их репликам и взглядам, явно поддерживала Торвальда.

— Как я вижу, мнения разделились! — вымолвил Ральф, обводя земляков укоризненным взором. — Что ж, каждый волен выбирать жизнь по своему вкусу. Только вот какое грядущее ожидает тех, кто не согласен идти со мной?

Сии края бедны добычей, а разбоем вы не прокормитесь. Раздосадованные вашими набегами поселяне обратятся за помощью к Новгороду, коий вскоре двинет на вас полки.

На юг вы не отступите, ибо там вас ждет во всеоружии московская рать. Вы окажетесь между двух огней, и, скорее всего, славяне вас раздавят!

Многие из вас скажут, что между москвичами и новгородцами нет согласия, и они не смогут договориться о совместной травле вашего Братства. На это я скажу: не обольщайтесь!

Каковы бы не были ссоры между Новгородом и Москвой, они не помешают русичам объединиться против незваных гостей. Тех из вас, кто примет бой, ждет бесславная гибель, а оставшихся в живых — мучительная казнь!

Я же предлагаю вам нанести удар, коий обезглавит Москву, заплатившую вам за верную службу изгнанием, и вернуться героями на землю предков. Вы отомстите славянам за обиду и обретете милость нашего Владыки.

Со своей стороны я приложу усилия, чтобы большинство из вас осталось в живых. Ужели все, сказанное мной, не убедило вас вступить на путь чести?

— Убедило, господин рыцарь, — хмуро усмехнулся Торвальд, — только в обратном. Ты лезешь из кожи вон, желая втравить нас в войну с Русью, и сие можно понять.

Тебе нужно любой ценой оправдаться перед Королем за свою неудачу в Москве, и ты надеешься свершить нашими руками то, чего не сумел сделать сам.

Но я не намерен идти за неудачником и не советую братьям по оружию тебе доверять! Впрочем, сам того не желая, ты указал выход из тупика, в коем мы все очутились. Нам не стоит задерживаться здесь до зимы. Будет лучше, если мы проберемся в Ливонию.

Даже если там для нас не найдется работы, мы сможем отправиться морем в Данию или Норвегию. В любом случае это лучше, чем гнить в сей глуши!

— Я ухожу, братья! Кто со мной?

Бродериксен с болью и злостью глядел на то, как половина шведов, встав со своих мест, стала собирать пожитки. Для Ральфа это был крах.

— А как же воинское братство, спаянное кровью? — обратился он к Торвальду и его сторонникам. — Ужели вы бросите братьев наедине с опасностью?

— Никто не заставляет наших братьев рисковать головами! — насмешливо фыркнул Торвальд. — А что до опасности, то она пришла к нам вместе с тобой! Уж не взыщи, рыцарь, я не намерен подставлять под меч голову, чтобы ты обрел новый титул и привилегии!

Обернувшись спиной к оставшимся в лагере шведам, он двинулся к выходу из урочища. Решившие уйти с ним наемники потянулись следом.

Казалось, их уже ничто не остановит, но Бродериксен ошибся. Помощь пришла от человека, коий до сих пор отмалчивался в стороне.

— Эй, Торвальд! — раздался вдруг зычный голос Папаши Гуннара. — Я знаю, отчего ты решил уйти! Ты просто испугался за свою шкуру и, чтобы не выглядеть трусом, решил увести с собой тех, что живут без царя в голове!

Слова его поразили Торвальда, словно гром небесный. Стремительно обернувшись, он вперил в старого шведа пылающий яростью взор.

— Клянусь именем и славой моего рода, еще никто не смел называть меня трусом! — прорычал он, обращаясь к Гуннару. — Возьми свои слова назад, не то!..

— Не то что? — с холодной насмешливостью вопросил его седовласый наемник. — Договаривай, брат! Что ты хотел сказать?

— Иначе я развалю тебя надвое топором!!! — выкрикнул оскорбленный воин.

— Топором? — переспросил с умильной улыбкой Гуннар. — Тогда прошу в круг! У тебя есть шанс доказать свою правоту. Если небо будет к тебе милостиво и поможет меня… развалить, сии добрые люди покинут урочище и пойдут за тобой следом!

— Идет! — криво усмехнулся Торвальд. — Так и поступим! Одного не могу уразуметь, Гуннар, когда ты стал плясать под чужую дудку?

— Меньше слов, больше дела! — ласково пропел бородач. — Я жду тебя в кругу!..

Окружавшие его наемники расступились, образовав пустошь для поединка. Никому не хотелось угодить ненароком под меч Гуннара или секиру его врага.

Уверенной походкой Торвальд вышел на середину круга. Если он и уступал старому мечнику ростом, то шириной плеч и плотностью телосложения явно превосходил его.

Однако в глазах бородача Ральф не заметил и тени страха. Папаша Гуннар был спокоен, как скала под ветром, и на устах его играла благодушная улыбка.

Казалось, ему был совершенно безразличен исход поединка, и Бродериксен догадывался, почему. Сей человек столько раз смотрел в лицо смерти, что она стала для него обыденностью.

К тому же, изучивший сильные и слабые стороны своих подчиненных, он ведал, насколько опасен каждый из них. И, судя по улыбке старца, исход поединка с Торвальдом был заранее предрешен.

Однако крепыш, посмевший противиться воле вождя наемников, держался иного мнения. Фыркая от ярости, как боевой конь, он несколько раз присел, разминая ноги, затем взмахнул руками, точно лесоруб перед работой.

— Дайте мне топор поболее! — крикнул он, обернувшись к своим сторонником. — Мне нужно оружие, способное противостоять двуручному мечу!

Белоголовый Лейф, помеченный шрамом, бросил ему свою грозную секиру, кою Торвальд поймал с ловкостью опытного бойца. Перебрасывая ее с руки на руку, он двинулся навстречу Гуннару.

Тот поджидал его, опираясь на меч, и, казалось, вовсе не собирался вступать в поединок. Однако Торвальда это не обескуражило. Занеся для удара секиру, он с яростным ревом бросился на врага.

Гибель старого наемника казалась всем неотвратимой, но в последний миг Гуннар резко шагнул в сторону, и удар, способный рассечь его надвое, пришелся в пустоту. Прежде чем Торвальд осознал ошибку, меч исполина взмыл к небу и, описав широкую дугу, обрушился на его ключицу.

— Ну, и кто кого развалил? — с улыбкой произнес Гуннар, созерцая бьющееся в судорогах тело. — Ладно, брат, я не в обиде на тебя. Умри с миром!

Он провел клинком над плечами Торвальда, и голова наемника откатилась прочь. Сорвавшиеся с меча капли крови упали на Бродериксена, забрызгав ему лицо и одежду.

— Что ж, Торвальд выбрал свой путь! — нарочито громко произнес Гуннар, обращаясь к сторонникам мертвого врага. — Теперь ваша очередь выбирать!

Вы можете покинуть лагерь и двинуться на запад, в Ливонию, а можете остаться здесь и попытать счастья с господином Ральфом и мной. Тем, кто выберет путь чести, я прощу их нынешнюю измену. Тот же, кто бросит нас ныне, назад может не возвращаться, ибо его ждет участь Торвальда!

Наемники подавленно молчали, глядя на останки грозного бойца. Гуннар ревниво следил за тем, чтобы солдаты не сомневались в его власти, и смерть товарища, посмевшего возразить главарю, стала для них страшным уроком.

— Ну все, хватит пялить глаза! — вывел их из оцепенения властный голос предводителя. — Схороните сего храбреца, как подобает, и если кто помнит слова молитв, пусть помолится за упокой его души. Как-никак, Торвальд был добрым католиком!

— Лучше, если это сделаешь ты, Лейф! — обернулся он к белобрысому солдату со шрамом. — Сдается, вы были друзьями. И подбери с земли секиру! Жаль будет, если заржавеет…

Лейф нагнулся к своему топору, опасливо косясь на меч Гуннара. Он ждал, что вожак наемников поступит с ним так же, как поступил с его приятелем, однако на сей раз убийца не стал проливать кровь.

— Не бойся, брат! — рассмеялся старец, следя за осторожными движениями Лейфа. — Без нужды я не убью и муху!

— Пусть тебе нынешние события послужат уроком, — обернулся он к Бродериксену, — если сдержишь обещание и пойдешь со мной до конца, я стану тебе защитой и опорой. Но если захочешь обмануть меня и сбежать, я отрублю тебе ноги, а после искромсаю мечом! Верь мне, господин рыцарь! И поспеши умыться, у тебя на щеке кровь…

Облегченно вздохнув, Ральф двинулся к бочке с водой, дабы смыть с себя кровавые брызги. На сей раз небо проявило к нему милосердие, не дав Торвальду погубить столь удачно начатое дело.

Умываясь, он почуял на себе чей-то неприязненный взгляд. Оглянувшись, Бродериксен увидел Лейфа, стоявшего невдалеке от него.

— Тоже умыться желаешь? — вопросил его Ральф, чтобы завязать разговор. — Подходи, я уже завершил омовение!

— Жаль, я не прикончил тебя на дороге! — процедил сквозь зубы наемник. — И Торвальд был бы жив, и нам бы не пришлось исполнять твою волю!

— Думай, что хочешь! — усмехнулся лазутчик. — Когда на твои плечи ляжет рыцарская цепь, ты будешь мне благодарен!

* * *

Уже третий день Надира гналась за врагом, чудом ускользавшим от ее мести. Неуловимость Бутурлина дочь Валибея объясняла помощью шайтана, покровительствующего вероломному московиту.

Пролежав несколько суток без сознания, она невольно дала Бутурлину фору, коей боярин сполна воспользовался. Все, что оставалось теперь Надире, это идти по следам неприятеля, расспрашивая о нем встречных путников.

К ее изумлению, убийца отца не спешил возвращаться в Московию. Судя по рассказам людей, встречавших его на дорогах Унии, Бутурлин гнал коня на восток, в сторону Дикого Поля.

Сие казалось Надире вдвойне странным, поскольку там, куда направлялся боярин, его не ждало ничего, кроме жажды, бескормицы и смерти. Край, именовавшийся Диким полем, служил прибежищем тюркских племен, каждое из коих считало свои долгом поквитаться с убийцей Владыки Степи.

Однако Надира мнила, что честь расправы с Бутурлиным принадлежит ей, и торопилась догнать московита, прежде чем его настигнет смерть от чужой руки.

Впрочем, сделать сие оказалось непросто. Лошадь, купленная Надирой за две серебряных пряжки у Матвея и Агнессы, не отличалась резвостью и быстро утомлялась.

Чтобы не загнать коня, дочери Валибея приходилось то и дело останавливаться на отдых, отчего расстояние между ней и Бутурлиным неизбежно возрастало. Но другого выхода у девушки не было — потеряв лошадь, она бы вовсе утратила шанс догнать московита.

Еще больше Надиру удручало отсутствие оружия. Метательного ножа было явно недостаточно для осуществления ее мстительных планов. К тому же, в дороге она могла встретить разбойников или других любителей наживы, от которых ей было нечем отбиться.

Если бы проклятия Надиры, посланные обокравшему ее Сопле, сбылись, под ногами предателя давно бы разверзлась бездна, кишащая змеями и скорпионами.

Попадись он ныне в руки мстительницы, Надира бы не пощадила вора и, скорее всего, освежевала бы его живьем. Но дочь Валибея умела помнить о главном. Сперва нужно было покарать убийцу отца, а затем уже мстить собственным обидчикам.

В глубине души она разумела, что без боевого коня, сабли и лука со стрелами ее шансы отомстить московиту невелики. Но ненависть к врагу придавала ей силы, побуждая забыть о тяготах и невзгодах пути.

«Аллах свидетель, я найду Бутурлина и отплачу ему за содеянное зло, — поклялась себе Надира, — кровь моего отца будет отмщена, иначе мне не жить на земле!»

Словно утверждая ее клятву, вдалеке глухо зарокотал гром. Затянутое тучами небо собиралось разразиться ливнем, и, отложив на время планы мести, Надира стала искать укрытие от дождя.

Глава 75

В конце пятнадцатого века большая часть польской шляхты еще пользовалась обоюдоострым мечом, но кривая сабля, прорезавшая кожу тюркских доспехов, уже завоевывала сердца рыцарей Унии.

И если по дороге Польско-Литовской Державы проезжал верховой, вооруженный саблей, встречные путники знали: он возвращается с южной границы. Порой они ошибались, ибо какой-нибудь франт, не вдыхавший запаха крови и гари, мог привесить к поясу саблю, просто отдавая дань моде.

Двое таких молодых людей, вооруженных саблями, как раз беседовали, стоя на крыльце постоялого двора. Один из них смуглый красавец с длинными волосами, зачесанными назад, явно принадлежал к высшей знати, его же юный спутник, остриженный по-польски в кружок, походил на провинциального шляхтича, исполняющего при вельможном пане обязанности оруженосца.

— Поверь, Янек, мне знакома твоя печаль, — говорил, обращаясь к юноше, длинноволосый нобиль, — я тоже мечтал покрыть себя славой в борьбе с турками, но то, что мы делаем ныне, для Унии столь же важно, сколь и война на юге.

Мой отец не зря выхлопотал у Государя право на поиски похищенной княжны Корибут. Королева прочит ее в жены одному из родственников правящей династии, дабы прибрать к рукам наследство княжны, и тот, кто вернет ее в Краков, не останется без награды!..

Сказать по правде, я и сам был бы не против повести крошку Эву под венец, — продолжил он прерванную мысль, — однако моему роду не с руки спорить с Ягеллонами!

— Сказывают, княжна — писаная красавица! — с затаенным восторгом в голосе молвил оруженосец.

— Да, маленькая недотрога недурна собой! — усмехнулся, подкрутив вздернутые кверху усы, вельможа. — Однако главное ее достоинство в ином.

Покойный Князь Корибут оставил дочери в наследство два города и прилегающий к ним прииск железной руды. Тот, кто станет ее мужем, сказочно обогатится; немудрено, что Государыня мнит сей клад достоянием Короны!

Однако и нам, если отыщем пропавшую княжну, перепадет немалый куш. Ларца с серебром хватит, чтобы вернуть долги ростовщикам, да и после уплаты останется куча денег!

— Будь моя воля, я бы предпочел богатству руку княжны! — мечтательно улыбнулся Янек.

— Будь моя воля, я завладел бы и тем, и другим! — рассмеялся его собеседник. — Да только выбирать не приходится! Но, как бы там, ни было, лучше искать пропавшую княжну здесь, вдали от войны, чем подставлять голову под стрелы и мечи на юге!..

Нобиль не договорил. Его внимание привлек всадник, въехавший в ворота постоялого двора. Одетый в скромное дорожное платье, он ничем не выделялся из множества путников, проезжавших по дорогам Унии.

Но одна особенность его облика все же бросилась в глаза молодому аристократу. Верховой был горбуном. Оказавшись на подворье, он спешился и, привязав жеребца к поилке, направился к колодцу за водой.

При виде его глаза нобиля сверкнули злым азартом. Ему пришло на ум, что ныне самое время развлечься. Умевший недурно подражать голосам птиц и зверей, он свистнул вслед горбуну иволгой.

Пропустив мимо ушей неуместный звук, незнакомец зачерпнул бадьей воды и двинулся в обратный путь. Пытаясь испугать его, молодой вельможа изобразил рев зубра, но с тем же результатом.

Невозмутимость приезжего разожгла в сердце аристократа праведный гнев. Подняв с земли камень, шляхтич бросил его в горбуна.

Тот, словно почуяв опасность, уклонился от броска, и камень пролетел мимо его головы. Возмущению нобиля не было предела.

— Эй, ты, поди сюда! — гневно окликнул он приезжего. — Как звать тебя, холоп?

— Мышью кличут, Вельможный пан, — с поклоном ответил горбун.

— Мышью?! — глаза шляхтича широко раскрылись от изумления. — Скажи, Янек, ты когда-нибудь видел горбатых мышей?

— Нет!.. — румяный круглолицый Янек добродушно хохотнул.

— И кому ты служишь, Мышь? — допытывался нобиль.

— Вельможному пану Владиславу, — выдохнул путник, — он наказал мне исполнить поручение…

— Могу представить сего Вельможного Пана! — на лице нобиля расплылась кривая усмешка. — Наверняка какой-нибудь деревенский простофиля, остриженный в кружок и заедающий пиво чесноком!

Слова его больно укололи самолюбие оруженосца, коий сам носил прическу в виде упомянутого кружка. Но из уважения к титулу господина Янек проглотил обиду.

— Дивно, что твой хозяин не смог найти себе слугу с ровной спиной! — продолжал глумиться над горбуном шляхтич. — Скажи, за что он тебя так ценит?

— Я верен ему, Вельможный Пан, — пояснил выбор своего господина приезжий. — А еще я ловок…

— Ловок? — переспросил, недоверчиво подняв бровь, молодой аристократ. — Что ж, нынче мы испытаем твое проворство!

Я буду бросать в тебя камни, а ты от них — увертываться! — радостно сообщил он о своем решении путнику. — Эй, Янек, принеси мне пригоршню камней!

Юный оруженосец растерянно огляделся по сторонам, пытаясь отыскать на постоялом дворе камни.

— Негоже глумиться над страждущим, шляхтич! — раздался за спиной нобиля незнакомый мужской голос. — Сему бедняку Господь и так дал тяжкую ношу, а ты еще от себя норовишь прибавить!..

Стремительно обернувшись, молодой аристократ встретился взглядом с коренастым бородачом, одетым в кафтан московского покроя и с привешенной справа саблей. Нобиль вспомнил, что видел московита накануне вечером.

Тот вместе со слугами заночевал на постоялом дворе, где шляхтич просиживал уже третьи сутки, ожидая подхода своих вассалов.

Одного взгляда на путников нобилю было достаточно, чтобы ощутить к ним неприязнь. Московитов он презирал, независимо от титула и положения, сообщники же левши у молодого аристократа вовсе не вызывали добрых чувств.

Один из них, длинный и худой, со скандинавской бородкой, был с виду похож на лешего или, как его величали в Польше, Боруту. Другой, с вислыми усами и серьгой в ухе, на голове носил длинную прядь, служившую у казаков символом бунта и посему ненавидимую польской щляхтой.

Будь с юным Магнатом его воины, он без колебаний велел бы связать и допросить сомнительную троицу. Но отряды шляхтича задержались в пути из-за проливных дождей, не прекращавшихся уже неделю, и нобилю невольно пришлось мириться с соседством московита и его слуг.

Однако схизматик отплатил за проявленную к нему доброту неслыханной дерзостью. Шляхтич решил указать наглецу его место.

— Кто ты и по какому праву взялся меня учить?! — произнес он, надменно подбоченясь.

— Боярин Дмитрий Бутурлин, стольник Великого Московского Князя! — без промедления ответил московит.

— Всего-то боярин? — презрительно поморщился нобиль. — А я — Ежи, сын и наследник Вельможного Князя Черногузского, чей родовой знак — аист-черногуз в рассеченном поле серебряного и золотого цветов!

— Каких бы цветов ни было поле, негоже глумиться над убогими! — укоризненно покачал головой боярин. — Не по-христиански это да и не по-людски…

— Ты мне проповедь будешь читать, схизматик?! — вспылил Ежи, до глубины души возмущенный дерзостью московита.

— Схизматик-католик, какая разница? — пожал плечами Бутурлин. — Заповеди что у вас, что у нас — одни и те же…

Он не договорил, поскольку шляхтич, не сдержав ярость, рванул саблю из ножен. Умение быстро обнажать клинок не раз приносило ему победу в поединках, но на сей раз подвело молодого аристократа.

Левша, нежданно оказавшийся грозным соперником, опередил Ежи, выбив из его руки саблю быстрым, как молния, встречным ударом.

— Ну вот же, на десять шагов отлетела! — послышался радостный голос увенчанного казачьим чубом спутника московита. — Могу хоть сейчас измерить!

— Десяти шагов, пожалуй, не будет… — откликнулся на его слова бородач с наружностью Боруты. — Семь, от силы — восемь!

— Ладно, восемь! — неохотно согласился с ним чубатый. — Но это лишь потому, что боярин действовал левой рукой!

Обезоруженный нобиль зарычал от бессильной злости.

— Ай-ай, нехорошо, пан Ежи! — с укором покачал головой московит. — Так ведь можно и руки лишиться…

Или головы, — закончил он, видя, что Янек потянулся к сабельному крыжу. — Признаться, я ждал от вас большей рассудочности…

— Ты еще ответишь за свою дерзость, схизматик! — морщась от боли в ушибленной кисти, прошипел сын Магната.

— Все мы ответим за наши деяния перед Господом! — вздохнул боярин, пряча клинок в ножны. — И тебе, княжич, когда-нибудь придется отвечать. Подумай об этом!

Фыркая от злости, Ежи скрылся в дверях ближайшей избы постоялого двора. Подобрав с земли его саблю, Янек последовал за господином.

— Напрасно ты вступился за меня, боярин, — молвил, обращаясь к Дмитрию, горбун, — ни к чему тебе ссориться с княжеским сыном. Кто знает, как переплетутся ваши пути…

— Как бы ни переплелись, у него нет права бросать в люд камни! — гневно сверкнул глазами Бутурлин. — Как тебя звать на самом деле, добрый человек?

— Зови Мышью, боярин, — улыбнулся в ответ путник, — мне так привычнее…

— Как знаешь, — развел руками Дмитрий. — Сдается, мы бы с тобой были добрыми попутчиками. Жаль, что наши дороги расходятся!

— Как знать? — покачал головой горбун. — Может, когда-нибудь и сойдутся…

Вскочив на коней, Бутурлин и его спутники выехали за ворота и помчались по дороге, ведущей на восток. Мышь долго смотрел им вслед.

— Ты прав, боярин, — произнес он, когда всадники скрылись из виду, — настанет время, когда все ответят и за доброе, и за злое!..

* * *

Весь день княжич Ежи не находил себе места, сходя с ума от переполняющего душу гнева. Как сталось, что его, лучшего фехтовальщика Унии, одолел какой-то дикарь-схизматик, да еще посмел над ним насмехаться?

В жизни молодого нобиля подобное происходило впервые, и сын Магната не знал, как себя вести. Подойди к нему один из его отрядов, Ежи тотчас пустился бы вдогонку за оскорбителем, а настигнув его, покарал бы за дерзость смертью!

Но вассалы не спешили на помощь княжичу, предоставив ему самому искать средство утешения. И Ежи не нашел ничего лучше, как потребовать у хозяина гостиницы самого крепкого из имеющегося в наличии вина.

Как ни старался отговорить его от возлияния верный Янек, княжич был непреклонен. Он намеревался уничтожить все винные запасы на постоялом дворе.

Но унять раненое самолюбие было непросто. Одолев в одиночку бурдюк Рейнского, Ежи вдруг решил сесть на коня и лично отправиться на поиски дерзкого московита.

Попытка Янека остановить его едва не привела к трагедии. Озверевший нобиль швырнул в оруженосца тяжелую деревянную кружку, от которой тот чудом увернулся.

Прогнав его пинками, княжич распахнул дверь и вышел во двор, под порывы пронизывающего осеннего ветра. На дворе царила тьма, с неба сеялся мелкий дождик.

Ночной холод и сырость несколько остудили сердце шляхтича, и на смену его мстительному порыву пришло тупое равнодушие. Постояв с минуту во дворе, Ежи решил вернуться в натопленную избу.

Однако путь ему преградила, шагнув из тьмы, чья-то коренастая фигура. Будь шляхтич трезв, он бы верно оценил степень опасности, но, одурманенный вином, не почувствовал страха.

— Кто такой?! — гневно вопросил Ежи возникшего перед ним чужака. — Отвечай немедля!

Темный капюшен упал на плечи незнакомца, и нобиль, к своему изумлению, узнал в нем давешнего горбуна.

— Ты?.. — не поверил он собственным глазам. — Прочь с дороги, урод!!!

— Напрасно ты так, княжич! — с укором произнес горбун. — Помнишь, что сказал боярин? Негоже глумиться над убогими!

— Смерти жаждешь?! — вскричал в гневе нобиль. — Так получай!

Забыв о боли в подвернутой кисти, он схватился за саблю, но обнажить ее не успел.

Выпростав из-под плаща руку, горбун резко взмахнул ею навстречу врагу. Что-то свистнуло в воздухе, и горло княжича пронзила жгучая боль. Потянувшись рукой к шее, он нащупал торчащую из кадыка рукоять ножа.

— Видишь, как бывает? — усмехнулся во тьме убийца. — Господь с лихвой наделил тебя знатностью и красотой. Но он не додал тебе ума, от того и все твои беды!

Сдавленно хрипя, шляхтич осел на пропитанную влагой землю. Перед глазами его плыли цветные круги, сознание мутилось от нестерпимой боли.

Прежде чем веки Ежи навсегда сомкнулись, горбун птицей взлетел на спину своего коня и, выехав со двора, растворился в просторах бескрайней ночной степи.

Глава 76

— Ну вот, что нами сделано не так? — с грустью произнесла Ванда, глядя на холмик из пустых кувшинов, хранящих до сих пор запах браги. — Мы же не могли ошибиться. Как еще можно истолковать слова о Божьей Каре?

— Значит, дали маху! — пожал плечами Орешников. — Но ты не горюй. Ладно уже то, что в стане нет заразы…

— Вот вы где, милостивая панна! — раздался над ухом у девушки раздраженный хрипловатый голос. — Позвольте возблагодарить вас за проявленную бдительность!

Обернувшись, боярин и Ванда встретились глазами с паном Игнатием Тромбой, проезжавшим по лагерю со своими сыновьями Лешеком и Збышком. Глаза старого шляхтича метали молнии, усы грозно топорщились, предвещая бурю гнева.

— Это же надо выдумать такое! — продолжал изливать желчь рыцарь. — Что кто-нибудь из шляхты под видом питья пронесет в стан чуму! Но еще более дивно, что Государь поверил в сии бредни и потребовал от вассалов вкушать брагу из собственных запасов!

Мне, десятилетиями служившему Унии и Короне, пришлось, доказывая свою невиновность, откупоривать горшки с хмельным медом, да еще пить его на глазах у Монарха!

— Ты еще скажи, Вельможный пан, что употребил питье без удовольствия! — усмехнулся Орешников. — Уж в это я точно не поверю!..

— Я не к тебе обращаюсь, московит, а к панне Ванде! — бесцеремонно оборвал его поляк. — Что ты себе позволяешь, птенец желторотый? Твой отец, панна, был рассудительным человеком, и негоже тебе срамить его память нелепыми выдумками!

— Хоть ты, пан, обращаешься и не ко мне, тебе придется меня выслушать! — вступился за Ванду Григорий. — В том, что сталось, вины панны нет. Это я подал Королю мысль о том, что скрытый враг может заразить вас чумой!

— Вот как? — презрительно поморщился шляхтич. — Я даже не удивлен! Что хорошее могло придти на ум схизматику?

— Схизматику пришло на ум защищать Польского Государя, в то время как вассалы Короля ничего не делали для его спасения! — не убоявшись рыцарского гнева, ответил Тромбе Орешников. — Уж не взыщи, что мы с панной допустили промах.

Не ошибается тот, кто ничего не делает!

— Ты обвиняешь меня в бездействии? — нахмурил седые брови шляхтич. — Меня, дважды заслонявшего Государя от стрел в бранном поле? Неслыханная дерзость! Да я могу за такие слова вызвать тебя на подинок!

— Твое право, шляхтич, — пожал плечами боярин, — сам выйдешь на бой или мне сражаться с твоими сыновьями?

Лешек и Збышек потянули из ножен клинки, готовые отстаивать честь родителя.

— Отойди в сторонку, панна! — шепнул своей спутнице Григорий. — Как я разумею, пришло время выгула мечей!

— Может, не стоит? — попыталась отговорить его от опасной затеи Ванда. — Я не хочу, чтобы ты пострадал из-за меня…

— А кто сказал, что я пострадаю? — ободряюще улыбнулся ей московит. — Для меня честь отстаивать твою правоту. А страдают пускай наши недруги!

Он вышел на середину пустоши меж трех шатров и, обнажив клинок, принял боевую стойку. Старший из сыновей Тромбы, Лешек, спешился и тоже вытащил из ножен меч.

— Как будем биться? — полюбопытствовал боярин. — До первой крови, до первого выбитого зуба или первого вытекшего глаза?

Старый шляхтич и его младший сын с сомнением переглянулись.

— Как Бог положит! — ответил московиту Лешек, сам не робкого десятка. — Начнем бой, а там видно будет!

— Начинай! — занес для удара саблю Орешников.

— Помогай, Пресвятая Богородица! — рявкнул, вознося над собой меч, его противник.

— Что здесь происходит?! — остановил их чей-то властный окрик. — Или вы запамятовали, что во время войн поединки чести под запретом?

Оглянувшись, дуэлянты увидели Князя Томаша. Объезжавший со своим отрядом королевский лагерь, он незаметно приблизился к шатру Орешникова и стал свидетелем его ссоры с Тромбой.

— Да какой поединок?.. — попытался изобразить на лице недоумение старый шляхтич. — Просто упросил боярина дать моим сыновьям урок боя на саблях…

— А ты что скажешь? — перевел взор Князь с Тромбы на московита.

— Что тут можно молвить, Княже? — развел руками Григорий. — Наши приемы боя напоминают турецкие. Вот рыцарь и обратился ко мне с просьбой подучить сабельному бою его молодцов.

А я не нашел повода ему отказать, ибо сам нуждаюсь в воинских упражнениях. Без них плоть быстро слабеет…

— Если так, то продолжайте! — холодно усмехнулся Томаш. — Только не пораньте друг дружку. Враги возрадуются тому, что христиане льют братскую кровь вместо того, чтобы обращать мечи против сарацин!

Однако я искал тебя, пан Игнатий, по делу. Пока не закончилось перемирие с турками, Государь решил развеять тоску доброй охотой. Сказывают, ты ведаешь толк в сем деле?

— Еще как ведаю, Княже! — расплылся в улыбке старый шляхтич. — Охота — моя страсть, с младых ногтей! Вепря ли затравить, медведя ли — для меня все едино!

— А оленя выследить сможешь? — одарил его испытывающим взором молодой Князь.

— Проще простого! — гордо вскинул двойной подбородок Тромба. — Только накажите!..

— Вот и ладно! — не дал ему договорить глава королевской разведки. — Тогда собирайся. Не позже полудня мы выступим за добычей.

Кстати, юную панну и московского гостя Государь приглашает разделить с ним охотничью стезю. Вам сие будет вдвойне полезно, ибо после истории с поиском источника чумы вас в лагере не ругает лишь последний лентяй.

Посему я не удивлюсь, если в отсутствие Владыки у тебя, боярин, появится много друзей, желающих учиться бою на саблях…

Так что поторопитесь с панной, не заставляйте Государя вас ждать!

Повернув коней, Князь Томаш и его воины поскакали прочь.

— А тебе не чуждо понятие о рыцарской чести, боярин! — уважительно промолвил, обращаясь к Орешникову, пан Тромба. — Признаюсь, я ждал, что ты нажалуешься на меня Князю!

— Было бы о чем сказывать! — усмехнулся московит. — Можешь меня не благодарить. Свои люди, как-нибудь сочтемся!..

* * *

Никогда еще Отто фон Грюненберг не был так близок к исполнению своего замысла. Из всех способов устранения польского Монарха он предпочел тот, коий его друг Зигфрид окрестил «Божьей Карой».

Означенный способ был хорош тем, что не требовал от него личного участия в акте возмездия Королю. Крестоносцу не нужно было пробираться мимо стражи в монарший шатер, подсыпать яд в пищу Владыки Унии или целиться в него стрелой из засады.

Однако это не значило, что посланник Ордена избрал легкий путь достижения цели. Чтобы осуществить задуманное, он должен был внедриться в польский стан и стать для недругов на время одним из своих.

Сделать сие было непросто, но Отто в последнее время несказанно везло. Впервые рыцарь убедился в этом, когда его отпустил на волю лазутчик Султана.

То, что безбожный сарацин столь великодушно обошелся с крестоносцем, казалось Господним чудом, но, поразмыслив, рыцарь пришел к выводу, что турком руководил трезвый рассчет.

Устранение чужими руками главы вражеского войска, без сомнения, было на руку Высокой Порте, и, позволив Грюненбергу исполнить свой замысел, Ага оказал услугу самому себе.

Впрочем, встреча с турком оказалась полезной и для тевтонца. Перебрав все изложенные им способы покушения на Польского Короля, Демир посоветовал Слуге Ордена остановиться на последнем из них. Стоит ли говорить о том, что это была «Божья Кара»?..

Во второй раз Отто повезло, когда на подступах к польскому лагерю он встретил хоругвь ополченцев, идущую на слияние с основными силами Унии.

Хоругвь была набрана с бору по сосенке. Большую часть ее составляли жолнежи, призванные из Аукшайтии и Жмуди, — угрюмые бородачи, плохо разумевшие польскую речь и не признававшие воинской дисциплины. Управлять таким людом было непросто, и шляхтич, возглавлявший хоругвь, не единожды проклинал день, когда взялся вести ополчение к месту грядущих битв.

Посему он был несказанно рад, когда к его воинству пристал жолнеж-жмудин, чей отряд был вырезан во время набега союзных туркам степняков. В совершенстве владевший речью аукшайтов, он помог главе хоругви навести в ней порядок и тем завоевал благосклонность шляхтича.

Немудрено, что по приезде в лагерь рыцарь не пожелал отпускать от себя человека, доносившего его наказы до ополченцев на их родном языке. Так, незаметно для всех, Отто фон Грюненберг влился в войско Унии и занял при новом господине место толмача.

Польского рыцаря звали Игнатием Тромбой. Он происходил из старинного рода, свято соблюдавшего древние воинские традиции и чуждого коварству тайной войны. Тромбе в голову не могло придти, что человек, помогавший ему управлять хоругвью, готовит покушение на Государя.

Этим и воспользовался хитроумный тевтонец. Уютно устроившись под крылом старого шляхтича, он стал выискивать подступы к Польскому Владыке.

Впрочем, была минута, когда Слуге Ордена пришлось испытать нешуточное волнение. После приезда в стан девицы-гонца в сопровождении московита Король стал недоверчив и подозрителен.

По лагерю ползли слухи о том, что враги Унии готовят покушение на Монарха, собираясь применить против него дивное средство, именуемое «Божьей Карой». Для Грюненберга это значило, что Зигфрид угодил в плен полякам и под пытками сознался в намерении Ордена лишить Яна Альбрехта жизни.

Но вскоре Отто убедился в том, что истинный смысл названия «Божья Кара» Королю и его окружению неведом.

Сие стало ясно, когда правая рука Монарха, Томаш Варшавский, велел всем шляхтичам и их слугам снести на окраину лагеря свои питьевые запасы, дабы дегустировать их в присутствии Владыки. Поляки сочли, что убийца собирается доставить в стан в закупоренной посуде чуму!

Узнав об этом, Отто облегченно вздохнул. Похоже, Зигфриду удалось пустить врагов Ордена по ложному следу. Так или иначе, это помогло Грюненбергу.

Суета вокруг горшков с брагой отвлекла от него внимание королевской стражи и позволила тевтонцу беспрепятственно готовиться к осуществлению своего замысла. К тому же, оскорбленная требованием доказывать перед Королем свою невиновность, шляхта воспылала гневом к московиту, подавшему Яну Альбрехту мысль о чуме.

Тевтонцу сие было на руку. Даже если пытливый схизматик догадается об истинных планах Отто, после всего случившегося Король не станет его слушать.

Более того, большинство польских воинов не скрывали своей враждебности к боярину, и Слуга Ордена ждал минуты, когда какой-нибудь шляхтич срубит ему голову в поединке.

Но время шло, а ненавистный схизматик оставался невредим, что доставляло немалое огорчение тевтонцу. Однако Грюненбергу посчастливилось в ином, и это была уже третья его удача за последнее время.

Месячное перемирие с турками подходило к концу, и Ян Альбрехт решил развлечься в последние мирные дни охотой на оленя. К вящей радости Отто, устроителем охоты Король назначил его господина, Вельможного пана Тромбу.

Это значило, что вся свита старого шляхтича должна была принять участие в поисках и травле зверя. Большее везение для Грюненберга, трудно было представить.

— Эй, Франек! — загремел на подручного, вваливаясь в свой шатер, Игнатий. — Собирай все нужное для охоты! Нынче же мы отправимся загонять Государю добычу. Бери охотничьи стрелы, луки, силки! Мы должны сделать все, дабы Ведьможный Король надолго запомнил эти ловы!

— Сделаю все возможное, мой пан! — с поклоном ответил господину тевтонец. — Верьте мне, сия охота войдет в историю Унии!

Глава 77

Впервые за долгие годы беспокойной, полной опасностей жизни Ловчему по-крупному повезло. Кошеля серебра, коим его наградил за труды Калюжа, охотнику должно было хватить на безбедное существование.

Однако похититель людей не мог решить, как ему лучше распорядиться обретенным богатством. Другой на его месте купил бы дом, харчевню или какое иное, приносящее доход, заведение.

Но Ловчему, не привычному к мирным трудам, мысль осесть в каком-нибудь селении и зажить жизнью обывателя в голову не приходила. На землях Унии у людолова было немало врагов, кои могли объявиться в любой миг.

Сие значило, что, спасаясь от преследователей, охотник был бы вынужден бросить свое имущество, а значит, потерять вложенные в него деньги. Такой оплошности он допустить не мог…

Вручив Калюже спящую дочь Корибута, Ловчий хотел скорее покинуть замок Радзивилов, но обстоятельства помешали ему это сделать. Если Эва последние трое суток пребывала в искусственно вызванной дреме, сам похититель, оберегавший ее все это время от невзгод, ни на миг не посмел сомкнуть глаз.

Чтобы его не сморил сон, Ловчий принимал зелье, пробуждающее в теле скрытые силы. Это позволило ему бодрствовать три ночи кряду, но по истечении последних суток вор от усталости едва держался в седле.

Посему, приехав в замок, он испросил у мажордома Радзивилов право на отдых. Ему отвели комнату со внутренним засовом на двери, где похититель отсыпался двое суток, восстанавливая силы.

На третий день, окончательно придя в себя от действия бодрящего снадобья, Ловчий решился покинуть цитадель Магнатов. И вовремя, поскольку, выезжая из замка, он нос к носу столкнулся с Барбарой Радзивил.

По роду занятий похитителю не раз приходилось проливать кровь, но радости ему сие не доставляло, и вор избегал общения с людьми, убивавшими ради удовольствия. Однажды на охоте он видел, с каким наслаждением княжна Радзивил добивала раненого зверя, и это пробудило в душе людолова неизбывное отвращение к ней.

Ему приходилось слышать о неприязни, кою рыжая бестия питала к дочери Корибута, и Ловчий мысленно пожалел девочку, не без его помощи угодившую в лапы кровожадного чудовища. Но защита Эвы от ее ненавистницы не входила в число обязанностей похитителя, и, заглушив голос совести, Ловчий поспешил выехать за пределы поместья Радзивилов…

Его путь лежал туда, где вольным добытчикам не грозили намыленная веревка и плаха. Городишко Поганин, расположенный на границе с Дикой Степью, был как раз таким местом, куда стекались со всей Польши и Литвы подобные ему люди.

Здесь они делились новостями, сбывали награбленное и обменивались трофеями, проигрывали в кости и пропивали добытые нечестным путем сбережения. Хотя на Поганин распространялись законы Унии, и в нем стоял гарнизон жолнежей, обитатели городка вели себя так, словно над ними не было королевской власти.

Шляхтич, направленный сюда служить Воеводой, был больше занят защитой внешних рубежей Державы, чем борьбой с базарными ворами и конокрадами в самом Поганине.

И лихой люд сполна пользовался предоставленной ему свободой. Ходили даже слухи, что воровское братство делилось с главой Воеводства барышами, полученными от краж и разбоя.

Но доказательств тому не было, а все, кто пытался донести весть о мздоимстве местного Владыки до Кракова, умирали от разных причин. Одним словом, Поганин был не самым приятным местом на земле.

Главную причину, сделавшую приграничный городишко местом сходки грабителей и воров, жители окрестных селений видели в древнем языческом капище, на месте коего возник Поганин.

В древние времена здесь обитало племя, тревожившее набегами восточные рубежи Русских княжеств. Раздосадованный происками язычников, местный Князь с сыновьями прогнали нехристей в Дикую Степь.

Чтобы уберечь свои земли от дальнейших вторжений, Владыки решили на месте стойбища выстроить заставу и поселить в ней крепкий гарнизон. Так на холме, служившем прежним хозяевам местом жертвоприношений, выросли сперва деревянный детинец, а затем и сложенная из привозного камня крепость.

Уже во времена Унии сюда стал стекаться ремесленный и торговый люд. Когда крепость обросла слободами, вокруг нее пришлось возводить вторую крепостную стену.

Так военное поселение превратилось в город, коему несколько раз пытались дать благозвучное имя. Но все имена почему-то не приживались. Зато сознание горожан хранило слово, напоминавшее о временах, когда здесь властвовали язычники, — Поганин.

Никто из его нынешних жителей уже не помнил места древнего капища, где степняки приносили жертвы своим богам и заклинали духов. Поговаривали, что первый из Поганинских Воевод по наущению церкви велел там вырыть яму, откуда со всего городка сливались нечистоты.

Целая династия золотарей следила, чтобы она не переполнялась отходами: на своем печальном опыте горожане знали, что в места, откуда подолгу не вывозят навозную жижу, приходит мор.

Однако древние духи Поганина нашли иной способ отомстить тем, кто посмел устроить на месте их пиршеств отхожее место. По наущению темных сил в городишко стали стекаться люди жестокого нрава: разбойники, воры, конокрады.

За несколько веков существования Поганина они подчинили себе все ремесленное и торговое сословие городка, став, по сути, его хозяевами, и даже городская стража не смела вторгаться в места их сборищ и притоны…

Именно здесь собирался пересидеть лихолетье грядущей войны Ловчий. В Поганине у него было немало приятелей, готовых предоставить охотнику за людьми стол и жилище.

Приехав в городишко, он стал на постой к одному из них, хмурому типу по прозвищу Штырь, содержавшему гостинный двор и харчевню.

Некогда Штырь служил в жолнежах, но, убив в пьяной драке товарища, вынужден был бежать на приграничные земли. Страсть к мародерству и жажда власти побудили его сколотить разбойничью шайку, под видом татар совершавшую набеги на приграничные селения. Без малого год разбойники отравляли крестьянам жизнь, пока у тех не лопнуло терпение.

Когда воинство Штыря в очередной раз наведалось в ближайшую деревню «за данью», разгневанные хлеборобы встретили их вилами и топорами. Потеряв в стычке половину своих людей и чудом унеся ноги от преследовавших его селян, Штырь укрылся в Поганине, где такие, как он, всегда могли рассчитывать на убежище.

Сумы с нажитыми за время мародерства деньгами и ценностями разбойнику хватило, чтобы обзавестись постоялым двором, где он тут же стал привечать подобных себе искателей богатства.

Не был исключением из них и Ловчий, частенько ночевавший под крышей недавнего душегуба. Едва ли тот питал к охотнику, как, впрочем, и к другим постояльцам добрые чувства, но похититель людей щедро платил за ночлег, и Штырь не видел причин отказать ему в постое.

Здесь, в Поганине, Ловчий смог наконец передохнуть. Невзгоды и опасности остались позади, и охотник мог без опаски строить планы на грядущее.

Но прошлое шло за ним, и вскоре похититель уразумел, что мечтам о сытой, вольготной жизни не суждено сбыться. Возмездие его настигло, словно пущенная вслед стрела, заставив расплатиться за прежние грехи…

* * *

Получив от Барбары Радзивил весть о пребывании в ее замке Эвелины, шляхтич Ксаверий испытал смешанные чувства. Рыжая бестия хотела избавиться от ненавистной соперницы чужими руками и рассчитывала на помощь Бур-Корибута.

Сказать по правде, шляхтич не испытывал желания вступать в союз с таким нестойким компаньоном, как дочь Радзивила, но и отвергнуть ее предложение тоже не мог.

После неудачи на охоте он ни на миг не оставлял мысль об убийстве кузины, стоящей на его пути к богатствам Корибутов, и теперь, когда появился шанс избавиться от девчонки, сродный брат Эвы не мог его упустить…

Для темного дела требуются темные люди, и такие люди у шляхтича имелись. Не желая, чтобы о его поездке к Радзивилам ходили сплетни, он взял с собой лишь тех слуг, в молчании коих был уверен: бородатого Куя и его помощника Жашко, не столь давно выкармливавших для него вепря-убийцу.

Отправившись с подручными якобы на охоту, Ксаверий вскоре свернул с наезженного тракта и тайными охотничьими тропами двинулся на север, туда, где его в условном месте ждала Барбара Радзивил. Едва ли дождливая, ветренная погода сделала сию поездку приятной, но мысль о скором избавлении от кузины согревала сердце шляхтича, помогая ему осилить невзгоды пути.

По истечении трехдневного срока он увидел над кронами леса островерхие крыши замка Радзивилов. При виде их Ксаверий испытал легкую зависть: о подобном родовом гнезде он мог лишь мечтать.

Однако зависть шляхтича улеглась при воспоминании о замке Корибутов. Имение родичей, коим он собирался завладеть, ничуть не уступало в пышности угодиям Магнатов, и мысль о нем вызвала у Ксаверия горделивую улыбку.

Разбивая палатки в урочище, где они по уговору должны были встретиться с Барбарой, он был готов к тому, что княжна явится лишь под вечер, однако дочь Радзивила не заставила себя долго ждать.

Не прошло и часа, как раздался приглушенный стук копыт, и из зарослей в глубине оврага выехал всадник, закутанный в темный плащ с капюшоном.

При виде его Куй и Жашко схватились за мечи, но Бур-Корибут остановил их властным жестом и двинулся навстречу приезжему. Выбившаяся из-под капюшена всадника рыжая прядь не оставляла сомнений в том, что перед ним — дочь Магната.

— Рад видеть вас, княжна, в добром здравии! — с улыбкой вымолвил, приблизившись к ней, Ксаверий. — Я получил ваше послание и не смог не придти на зов…

— Оставим на время этикет! — поморщилась Барбара. — Прибережем любезности до той поры, когда у нас не останется врагов!

— Что ж, приступим к делу! — с готовностью кивнул Бур-Корибут. — Какой помощи вы ждете от меня?

— Я должна устранить Эву Корибут таким способом, чтобы меня не заподозрилили в убийстве. А сделать сие непросто! Надежных людей, коим я могла бы поручить дело, в замке нет. Да и у меня связаны руки. Придворный лизоблюд Калюжа следит за мной, не давая шагу свободно ступить!

— Тогда нужно сделать так, чтобы Эва оказалась за пределами замка! — усмехнулся, дивясь недалекости Барбары, шляхтич. — Я мыслю, сие можно легко осуществить!

— Легко? — с ледяной насмешливостью переспросила его дочь Магната. — И каким же способом?

— Пусть один из моих людей встретится с княжной и предложит ей бежать отсюда, — подал мысль Ксаверий. — Думаю, после вашего с ней… общения она не откажется от побега.

А мой слуга приведет Эву туда, где ее буду ждать я со вторым подручным. Клянусь вам, панна, у кузины не будет шанса на спасение!..

— А вы и впрямь умны! — мечтательно сощурилась Барбара. — Что ж, ваш замысел безупречен, и до недавнего времени его можно было воплотить в жизнь. Но вчера в замок приехал слуга моего брата, верный пес Владислава.

Исполняя его наказ, сей холоп занял место у двери покоев вашей кузины и не подпускает к ней прочих слуг. Когда Эве приносят еду, он пробует ее первым, дабы не допустить отравления.

Он хитер, как дьявол, и умеет определять на вкус яды и сонные зелья. Как вы разумеете, отравить или усыпить такого молодца невозможно…

— Когда яд не действует, в ход идет острая сталь! — криво усмехнулся Ксаверий. — Мыслите, княжна, мои люди не справятся с ним?

— Сие будет непросто… — покачала головой Барбара. — Он искусно бьется на мечах и с непостижимой ловкостью метает кинжалы. Сей бес у меня на глазах с десяти шагов вгонял нож в смотровую щель рыцарского шлема, надетого на столп…

— Мои слуги тоже не младенцы! — сурово сдвинул брови к переносице Бур-Корибут. — Так или иначе, должна найтись управа и на беса!

— Не нужно искать на меня управу, Вельможный Пан! — раздался у него за спиной насмешливый мужской голос. — С бесом можно договориться!

Сии слова прозвучали так внезапно, что Барбара обмерла от страха, а Бур-Корибут и его люди стремительно обернулись на голос, обнажая мечи.

К немалому своему изумлению, они увидели горбуна в серо-зеленом дорожном плаще с торчащими из-за голенищ сапог рукоятями ножей.

— Простите, моя панна, и вы, пан шляхтич! — с поклоном обратился к присутствующим нобилям горбун. — Не хотел мешать вашей беседе, но провидение мне подсказало, что я могу быть вам полезен.

— Полезен?.. — с трудом пришла в себя от замешательства Барбара. — И чем же?

— Скрытно следуя за вами, я слышал ваш разговор с паном Бур-Корибутом, — улыбнулся слуга княжича, — и уразумел его замысел. Вам недостает человека, коий бы его исполнил. Так вот, сей человек перед вами!

— Ты выведешь из замка княжну Корибут? — недоверчиво воззрилась на него Барбара. — Поступишь так вопреки воле княжича, наказавшего тебе защищать ее?

— В последнее время княжич не шибко ценит мою верность! — горестно вздохнул горбун. — И я не вижу причин служить ему дальше. К тому же, грядет большая смута, а я не хочу рисковать головой ради господской прихоти добыть Корону Литвы!

Единственное, чего я желаю, — это обрести деньги, с коими смогу благополучно встретить старость. И если вы согласитесь пойти мне навстречу и выдать потребную сумму серебром, я исполню ваше пожелание. К завтрашнему утру княжна будет мертва…

— Скажи, почему я должна тебе верить? — отойдя от испуга, обрела свою привычную желчность дочь Магната. — Как я узнаю, что ты не замышляешь против меня какого-либо коварства?

К тому же, я вполне могу обойтись и без твоей помощи. Раз ты здесь, рядом с нами, значит, княжна осталась без присмотра. Тебе не приходило на ум, что, пока ты предлагаешь мне свои услуги, к ней не наведается убийца?

— Не наведается, моя панна! — отрицательно покачал головой холоп. — Я бы не покинул княжну, не приняв необходимых мер по ее защите. На двери в покои пленницы мной повешен замок, коий не своротить ломом, а слуги предупреждены, что посмевшего сбить его я выпотрошу заживо!

Скажите, кому охота созерцать собственные внутренностии? — горбун улыбнулся, открыв остатки некогда ровных зубов. — Да и вы сами, госпожа, давеча молвили, что верных людей у вас в замке нет. Имей вы возможность расправиться с княжной собственными силами, не стали бы обращаться за помощью к пану Бур-Корибуту…

— Хватит! — гневно оборвала его Барбара. — Сколько ты хочешь за свою услугу?

— Иуда предал Христа за тридцать серебренников! — насмешливым тоном произнес грядущий убийца Эвелины. — Я же согласен изменить хозяину не меньше, чем за сто!

— Хватит с тебя и пятидесяти! — отвязав от пояса кошелек с серебряной мелочью, Барбара бросила его холопу, ловко поймавшему на лету свою добычу.

— Маловато будет! — поморщился горбун, взвесив на руке обретенный кошель. — К чему скупиться, вельможные господа?

Если княжна умрет, пан Корибут покроет свои затраты сторицей, а ваша радость от смерти соперницы, моя панна, и вовсе бесценна!

Не нуждайся Ксаверий в помощи наглого холопа, он без колебаний снес бы ему голову за столь откровенную дерзость. Однако в сложившихся обстоятельствах шляхтич вынужден был наступать на горло родовой чести.

— Держи и помни, это лишь задаток! — произнес он, бросив вымогателю собственный кошель. — Когда исполнишь порученное дело, получишь вдвое больше, клянусь своими предками!

— Вот это иной разговор! — гнусно осклабился негодяй, спрятав свои сокровища в поясной суме. — Считайте, что княжна уже мертва!

Поклонившись обоим нобилям, горбун скрылся в чаще, откуда вскоре донесся удаляющийся топот конских копыт.

— Вы всерьез согласны заплатить ему столь крупную сумму? — изумленно воззрилась на компаньона дочь Магната.

— Если бы это было необходимо, заплатил бы! — пожал плечами Ксаверий. — Игра, кою мы затеяли, стоит немалых трат. Однако на сей раз мы обойдемся без них.

Более того, когда все закончится, к нам вернется и серебро, коим мы так щедро наделили мерзавца. Как вы разумеете, я не позволю ходить по земле человеку, владеющему нашей общей тайной. Посему дерзкий холоп разделит участь моей кузины, упокоившись вместе с ней в могиле!

— Я рада, что не ошиблась в вас! — с восторгом молвила Барбара, предвкушая свой триумф. — Порой мне кажется, что мы с вами были бы достойной супружеской парой!

— Что ж, княжна, об этом стоит подумать! — улыбнулся в ответ, подкручивая рукой кверху свои пышные усы, Бур-Корибут.

Глава 78

Дорога, по которой возвращался домой Флориан, огибала с востока Старый Бор, хранивший даже в разгар осени яркие цвета вечнозеленой хвои.

В иное время шляхтич залюбовался бы рядами стройных, испускающих пряный аромат сосен, но известие о пропаже Эвелины отравляло болью его душу, не давая наслаждаться красотами природы.

Чувство долга велело юноше спешить в Самбор, да сердце его рвалось на поиски подруги детства. Однако чем он мог ей помочь?

С чужих слов шляхтич знал, что Эвелину выкрали из осажденного Самбора во время штурма. Утешала юношу лишь мысль о чудесном спасении княжны — после битвы ее тела не нашли ни в замке, ни в его окрестностях.

Но кому было нужно похищать Эву? Здравый смысл подсказывал оруженосцу, что это мог сделать человек, желающий тайно жениться на ней, дабы завладеть богатствами Корибутов.

Едва ли на такую дерзость мог решиться кто-либо из нетитулованной шляхты. Скорее, напротив — заказать похищение княжны способен был один из приближенных к трону Магнатов. Лишь человеку, обладающему высоким титулом и достатком, по силам провернуть подобное дело!

Посещай Флориан чаще Вавель, он наверняка заподозрил бы в похищении Эвы младшего Радзивила, больше других оказывавшего девушке знаки внимания. Но проводивший большую часть жизни в Саборе и на границе, он понятия не имел об интригах Краковского Двора. Да и Королевна Эльжбета, как выяснилось, не горела желанием, просвещать его в сем вопросе…

Поглощенный мыслями о пропавшей княжне, Флориан не сразу заметил догоняющих его всадников. Лишь услышав призыв боевого горна остановиться, юноша натянул поводья и обернулся в седле, желая рассмотреть верховых.

Судя по виду, это были вассалы того самого Князя Сармата, коий давеча приезжавшего в Вавельский замок. Шляхтич узнал их по крыльям на шлемах, а также длинным волосам, спускавшимся на плечи.

— Стой, воин! — сходу крикнул, приближаясь к Флориану, один из всадников. — Кто такой будешь?

— Флориан Дукай, оруженосец Воеводы Длугошевича! — представился жолнежам шляхтич. — А кто вы и по какому праву останавливаете путников?

— Мы — слуги Вельможного Князя Черногузского! — с гордостью ответил суровый длинноусый воин, возглавлявший отряд из трех конных. — Князь занят поисками пропавшей княжны Корибут, и мы расспрашиваем о ней всех, кто проезжая по дорогам Унии, мог встретиться с панной и ее похитителями!

— Боюсь, я в сем деле не смогу быть вам полезен! — горько вздохнул Флориан. — Хотя более вас хотел бы знать, где нынче пребывает княжна Корибут!..

— Как бы там ни было, нам велено останавливать всех встреченных нами путников и препровождать к Князю! — развел руками Сармат. — Посему следуй за нами, шляхтич!

Повернув коня, Флориан поскакал за жолнежами. Он не испытывал желания общаться с Князем Черногузским, однако надеялся, что пожилому нобилю со времени их встречи стало хоть что-нибудь известно о судьбе Эвелины.

Проскакав полверсты в обратном направлении, Сарматы свернули в лес, где было разбито с десяток шатров. Посреди лагеря на раскладном стуле восседал худой длинноволосый человек, закутанный в меховой плащ, и грел над костром озябшие руки.

По пронзительному взгляду из-под седых бровей Флориан сразу же узнал в нем приезжавшего в Вавель Магната. Вспомнил его и пожилой Князь.

— Ты? — с насмешливым удивлением в голосе вопросил он оруженосца. — Не чаял я тебя здесь встретить! Но раз приехал, подходи, садись, толковать будем!..

Приблизившись к костру, Флориан опустился на вывороченный из земли комель сваленного дерева напротив Вельможного Князя.

— Ты сделал правильный выбор, покинув Вавель, — усмехнулся, сверля юношу тяжелым взглядом, Маршал Всех Сармат, — каждый день, проведенный рыцарем вне воинского стана и забот войны, можно считать потерянным!

— Скажите, Князь, вам удалось выйти на след похищенной княжны? — поинтересовался у старого вояки Флориан.

— Какое там! — скрипнул зубами нобиль. — Как сквозь землю провалилась! Мои люди перекрыли все дороги Самборского и других прилегающих к нему Воеводств, обшарили лесные поселения, городские притоны! Все без толку!..

Но еще хуже иное. Мой старший сын и наследник Ежи, помогавший мне в поисках, пал от руки убийцы! — на впалых щеках Князя заиграли желваки. — К счастью, мне известно имя негодяя, так что его поимка — лишь дело времени!

— Кто же он? — полюбопытствовал Флориан. — Может, мне доводилось встречаться с ним в дороге?

— Слуга Московского Князя, боярин Бутурлин! — морщась, словно от боли, прокаркал старый шляхтич. — Пусть черти унесут его душу в пекло!

— Бутурлин? — едва не потерял от неожиданности дар речи Флориан. — Но сие невозможно!

— Отчего невозможно? — хмуро воззрился на него Маршал Всех Сармат. — Ты знаешь нечто, о чем я не ведаю? Говори же!

— Боярин ныне далече от сих мест, — ответил Флориан, пытаясь скрыть от Магната пребывание друга на землях Унии, — не так давно мне приходилось побывать в столице Московии и видеться с ним.

Великий Князь собирался отправить его в поход против степняков. Маловероятно, что Бутурлин мог оказаться в наших краях…

— Однако же оказался! — гневно сверкнул глазами Черногузский. — Ну-ка, Янек, расскажи сему неверующему Фоме о встрече моего сына с убийцей!

Юноша, помешивающий ложкой варево в подвешенном над костром казанке, прервал свою работу и, поклонившись Князю, начал рассказ:

— Княжич Ежи отправил гонцов к вассалам Вельможного Князя, после чего мы остановились на постоялом дворе, ожидая их подхода…

Туда же приехал и Бутурлин. Они с княжичем повздорили, мой пан схватился за саблю, но боярин, обезоружив его встречным выпадом, сказал, что так можно утратить руку, а то и голову…

Вскоре он покинул постоялый двор, а мы остались ждать княжеские дружины. К вечеру у пана Ежи разболелась голова, и он вышел во двор подышать свежим воздухом.

Тут его и настигла смерть. Я узрел своего господина на земле с ножом в горле. Рядом никого не было. Похоже, убийца подстерег княжича во дворе, ударил из засады и поспешил скрыться…

— Дивно как-то… — задумчиво вымолвил Флориан. — И совсем не похоже на Бутурлина. Ты уверен, что это был он?

— Боярин сам назвал свое имя, — вздохнул оруженосец, — я присутствовал при их ссоре с Княжичем и слышал все!

— И каков с виду тот, что назвался Бутурлиным?

— Бородач среднего роста… — облизал от волнения едва пробившиеся светлые усики оруженосец. — Еще, помню, лицо у него было изрыто оспой…

При упоминании сей приметы Бутурлина Флориан невольно вздрогнул. Если бы не рубцы от оспы, шляхтич подумал бы, что какой-то из врагов Дмитрия назвался чужим именем, дабы очернить его в глазах поляков.

— Боярина сопровождали двое слуг, — продолжил воспоминания Янек, — один долговязый, обросший бородищей. У другого — вислые усы и прядь на голове, какую носят мятежники с юга…

Флориан подавил горький стон. Все указывало на то, что Дмитрию и впрямь пришлось скрестить клинки с надменным отпрыском Магната. Но убийство княжича совершенно не вязалось, ни с нравом боярина, ни с целью его поездки в Унию.

— Да нет, быть того не может, — тряхнул головой шляхтич, отгоняя наваждение, — Дмитрий на такое не способен!

— Ты что же, не веришь словам оруженосца? — сурово нахмурился Князь. — По-твоему, он лжет?!

— Я не о том, Княже… — болезненно поморщился Флориан. — Оруженосец видел лишь ссору вашего сына с Дмитрием, после коей тот удалился с гостинного двора.

По-вашему, боярин дожидался вечера в степи, под дождем, затем проник на постоялый двор, подстерег княжича и убил его? Для чего ему понадобилось все это?

— Откуда мне знать? Может, московит опасался свершать убийство на виду у всех! — рявкнул, сжав до боли в пальцах рукоять меча, старый Князь. — Иных причин сему я не вижу!

— А я не вижу причин, чтобы Бутурлин желал княжичу смерти! — убежденно заявил Флориан. — Он и так выиграл схватку. Ужели вы мыслите, Князь, что человек, честно одолевший врага в поединке, станет подкрадываться к нему в темноте, с ножом?..

Я достаточно хорошо знаю Бутурлина. Ему чужды удары из-за угла, да и повода ненавидеть пана Ежи у него не было…

— Но мой сын убит! — глаза Князя метали молнии. — Кто его еще мог сделать сие, если не Бутурлин?!

— Быть может, стоит поискать иного врага? — подал мысль шляхтич. — Пусть Янек вспомнит, не ссорился ли его господин еще с кем-либо, кроме боярина?

— На постоялый двор заезжал один человек, — робко проронил оруженосец, — горбун, слуга какого-то пана Владислава…

Из-за него у княжича и вышла ссора с московитом. Мой господин хотел подшутить над горбуном, а боярину та забава пришлась не по сердцу…

— И в чем заключалась забава? — не смог сдержать любопытства Флориан.

— Пан Ежи пожелал бросать в холопа камни, чтобы тот от них уворачивался, — смущенно потупил взор Янек, — а боярин сказал, что негоже именитому шляхтичу глумиться над убогим…

— Да как он смел поучать моего сына! — гневно тряхнул головой Маршал Всех Сармат. — Немудрено, что Ежи схватился за саблю!

— Одно дело обезоружить противника, а другое — его убить, — заметил Флориан, с трудом удержавшись от улыбки. — Судя по рассказу оруженосца, Бутурлин даже не оцарапал пана Ежи!

— Лишь ушиб ему руку, — печально вздохнул Янек. — Княже, сдается мне, московит не убивал княжича… Это сделал горбун.

Я помню, какими злыми глазами он глядел на моего пана.

Да и гостинный двор покинул много позже боярина…

— Ты тоже решил оправдывать московита?! — прикрикнул на юного оруженосца нобиль. — Следи лучше за кашей, чтобы не пригорела!

— В его словах есть доля истины, — не мог не согласиться с Янеком Флориан, — что, если княжича и впрямь убил горбун?

— Глумишься надо мной?! — напустился на Флориана старик. — Чтобы моего сына одолел какой-то холоп, к тому же, калека?! Да скорее небо упадет на землю, чем случится подобное!..

— Но ведь Ежи убили не в бою! — пытался достучаться до здравого смысла Князя Флориан. — Рыцарская доблесть не защищает от ударов в спину…

— Ничего не желаю слушать! — рассвирепел Маршал Всех Сармат. — Кто ты такой, мальчишка, чтобы поучать меня, Князя и опоясанного рыцаря?!

Я согласился говорить с тобой лишь из уважения к высшим силам, позволившим тебе одолеть в схватке Сармата! Однако я вижу, что ошибся. Не стоило тебя звать к костру!

Возвращайся восвояси в Самбор. И если встретишь Бутурлина, с коим, как я вижу, вы приятели, передай, что я найду его и покараю. Пусть даже он укроется за московскими мурами!

Видя, что Князь глух к доводам разума, Флориан встал с коряги и, поклонившись старому воителю, покинул его стан.

«Нужно известить Дмитрия о грозящей ему опасности, — подумалось шляхтичу, — может, до Москвы Маршал Всех Сармат и не дотянется, но пока боярин путешествует по дорогам Унии, ему нужно быть настороже!»

Словно подтверждая сию мысль, вдали хищно прокричала неясыть. На лес опускались сумерки, затягивая все вокруг туманом, и юноша пришпорил коня, дабы успеть засветло добраться до ближайшего постоялого двора.

* * *

После отъезда Флориана из Вавельского замка в душе Эльжбеты воцарилась пустота. Королевна потеряла интерес к жизни, ее ничто не радовало и не прельщало.

Пища и вино казались ей безвкусными, придворные сплетни и разговоры о державных делах лишь раздражали. После проливных дождей, без малого неделю орошавших окрестности Вавеля, природа наконец сжалилась над его обитателями и подарила им неделю бабьего лета.

Хотя на дворе стояли воистину золотые дни, Эльжбета не спешила выезжать на прогулку. Ее больше не манили прозрачность осеннего неба и вкрадчивый шепот янтарной листвы.

Затворившись в своих покоях, девушка предавалась мыслям о том, как они могли быть счастливы с Флорианом, обладай он княжеским титулом и не пылай столь бесмысленной любовью к княжне Корибут.

Но мечты лишь растравили ее сердце, вызвав новый поток горестей. Чтобы хоть как-то от них отвлечься, Принцесса занялась вышиванием.

Но и здесь все пошло не так. Сделав пару стежков, Эльжбета нечаянно уколола иглой палец, и брызнувшая из ранки кровь попала на ткань.

Вскрикнув от боли и досады, она отшвырнула испорченное шитье и тихо зарыдала. Все было против нее, даже собственная кровь препятствовала начинаниям Королевны.

Поглощенная скорбью, она не заметила, как в ее покои вошла мать. От Ядвиги не укрылась печаль, уже третьи сутки не покидавшая принцессу, и Владычица решила потолковать с ней по душам.

— Что с тобой, дитя мое? — обратилась она к дочери, заметив слезы в ее глазах. — Ты чем-то расстроена?

— Да вот, Матушка, палец уколола иглой… — промолвила, опустив глаза, Эльжбета.

— А мне сдается, что тебя укололо нечто иное! — улыбнулась Ядвига. — Поведай, что тебя гложет, доверься мне!

— Шляхтич Флориан покинул Вавель… — хлюпнула носом Королевна.

— Вот как? — удивленно приподняла бровь Государыня. — Мне о том не доложили…

— Он не желал вас беспокоить, но просил передать признательность за заботу о его исцелении… — начала было Эльжбета.

— Есть за что! — насмешливым тоном прервала ее Королева. — На лечение шляхтича было потрачено немало средств!

Что ж, я принимаю благодарность и готова простить шляхтичу его отъезд, более напоминающий бегство! Похоже, он осознал то, что ты никак не можешь уразуметь!..

— Я люблю его, Матушка! — собравшись с силами, выпалила Эльжбета.

— Нисколько в том не сомневаюсь, — кивнула дочери Ядвига, — но любит ли он тебя?

— Он любит лишь княжну Корибут! — горько вздохнула Принцесса. — Что же мне делать?!

— Оставить все, как есть! — пожала плечами Владычица. — Раз сердце шляхтича тебе не принадлежит, то и думать не о чем!

Впрочем, это даже хорошо, что он холоден к тебе. Испытывай Флориан ответное чувство, вас и впрямь было бы трудно разлучить. А так особых осложнений не предвидится.

Месяц-другой тебе придется страдать, но затем боль стихнет, и ты излечишься от любовного недуга. Кстати, будет лучше, если ты начнешь забывать о шляхтиче уже сейчас!

Погляди, какая погода на дворе, да и конь твой застоялся в конюшне! Развейся, насладись последними солнечными днями, тебе это пойдет на пользу!..

— О чем вы молвите, Матушка! — вскричала, не дав договорить Владычице, Эльжбета. — Как я могу забыть Флориана? У вас нет сердца!

Она осеклась, поняв, что преступила грань дозволенного, но ожидаемой бури Королевского гнева не последовало. Напротив, ее слова погрузили Ядвигу в молчание.

— Что ты знаешь о моем сердце? — произнесла наконец она, подняв на дочь глаза, полные боли. — Кому, если не мне, ведать, как трудно наступать на горло любви?..

Я была еще совсем девочкой, когда впервые испытала сие чувство…

Польское Королевство и Уния в целом тогда переживали не лучшие времена. Затяжные войны с Тевтонским Орденом истощили Державу, казна была пуста, а к южным границам наших владений подступали турки.

Недовольная политикой твоего деда по отцу, высшая знать Унии начинала роптать. При Дворе зрел заговор, направленный на низложение Литовской Династии и передачу Короны одному из семейств Малопольских Магнатов.

При таких обстоятельствах Ягеллоны особо нуждались в надежном союзнике при дворе и войске. И они такого союзника нашли.

Сарматы, с незапамятных времен обитавшие на востоке Польши, отличались стойкостью в бою, верностью присяге. С их помощью у правящей династии был шанс удержать на голове Корону.

Но как привлечь их на свою сторону? Лучшим средством обзавестись чьей-либо поддержкой во все времена был брачный союз.

Посему Королевская Чета предложила одному из наиболее сильных родов Сарматских Князей обвенчать старшую дочь со своим сыном, Яном Альбрехтом…

Как ты разумеешь, сей дочерью была я! — грустно улыбнулась Ядвига. — А королевским посланником, доставившим моему отцу грамоту с предложением брака, — небезызвестный тебе пан Сапега.

При виде его меня будто пронзила молния. Не умом, но сердцем я поняла, что люблю сего человека и пронесу это чувство к нему через всю жизнь!

Мне тогда было шестнадцать, ему — немногим больше двадцати. Никогда прежде я не встречала мужчину, в коем бесстрашие сочеталась с умом, а воинская доблесть — с обходительностью. Ко всему, он был на удивление хорош, собой…

— Пан Лев? — не смогла сдержать изумленный вздох Эльжбета, перед глазами коей стоял образ тучного старца с изрезанным шрамами лицом и окаймляющей лысину подковкой седых волос.

— В те годы он выглядел несколько по-иному, чем ныне! — прищурилась, словно вглядываясь в былое, Королева. — Поджарый, стройный, с золотистой гривой.

Но больше всего меня пленил его взор. Достаточно было встретиться с ним глазами, чтобы понять: сей человек не способен на низость или коварство. И если он кого полюбит, то до конца своих дней!

— И вы влюбились, Матушка? — с замиранием сердца произнесла Эльжбета.

— Не влюбиться в него я не могла. Однако сам Лев не питал ко мне ответного чувства. Для него я была невестой Королевича, особой, которую нужно почитать, оберегать, но нельзя любить!

Кто знает, не будь меж нами сего препятствия, я бы и в его сердце разожгла любовь. Но Господь дал мне иную судьбу, а с ним не поспоришь…

Для отца было честью породниться с Королевской Династией, пусть даже непрочно сидящей на троне. К тому же, брак его дочери с наследником престола возвысил бы наш род при Дворе. Без лишних слов он отправил меня в Краков…

Пан Лев с отрядом сопровождал мою карету до ворот Вавеля, и я всю дорогу страдала от мысли, что вскоре нас разлучат и я навсегда его потеряю.

В конце концов, не выдержав сердечной муки, я призналась ему в своих чувствах. И еще в том, что готова бежать с ним хоть на край света, забыв о долге перед Унией и чести своего рода!

Больше всего меня поразило то, что Лев не удивился, выслушав мое признание, а, посмотрев нежно в глаза, сказал, что будет мне преданным слугой до последнего вздоха!

К подобному удару судьбы я была не готова. Мир утратил для меня краски, стал хмурым, как осенний туман. Больше я не обращалась с просьбами к предмету своей любви и до конца поездки не проронила ни звука…

— Что было потом? — осмелилась задать матери вопрос Эльжбета.

— Потом все было так, как хотели наши родители. Я обвенчалась с Наследником Престола, чтобы со временем стать Польской Королевой.

При виде сарматских хоругвей, вступивших в Краков, малопольские Магнаты присмирели, и бунт, не успев разгореться, угас сам собой. Зачинщики мятежа были высланы за пределы Унии, а правящая Династия укрепила пошатнувшийся было трон…

— И вы вырвали любовь к пану Льву из своего сердца? — вопросила у Владычицы, дочь.

— Вырвала, ибо другого выхода у меня не было! — горько вздохнула Ядвига. — Но, как оказалось, не до конца. Верно, пан Лев не тот, что был двадцать лет назад, да и я уже не та…

Но порой угли в потухшем костре начинают разгораться вновь, и тогда мне бывает нестерпимо больно…

— Значит, все это время вы жили с Батюшкой без любви? — печально произнесла Эльжбета.

— Ну отчего же без любви? — улыбнулась Владычица. — У Наследника Унии оказалось много достоинств, и со временем я смогла его полюбить. А после вашего с Казимиром рождения мы и вовсе сблизились…

Однако это — совсем иное чувство. Оно не побуждает мое сердце рваться из груди, забывать о долге перед семьей и Державой. С годами я уразумела, что данный мне Богом путь — лучший из всех возможных, и посему не ропщу на свою долю.

По-своему я даже благодарна Сапеге за то, что он отверг некогда мои чувства. Пан Лев, как и обещал, остается моим верным вассалом, а большего мне и не нужно!

— И все же ваша история навевает печаль… — улыбнулась сквозь слезы Эльжбета. — Скажите, Матушка, отчего мы с вами должны страдать от неразделенной любви?

— О том лишь Господь ведает, дитя, — вздохнула, прижимая ее к груди, Ядвига, — может, сие — плата за грехи предков, а может, небо испытывает нашу стойкость духа?

Но я знаю твердо: если у меня хватило сил изжить дурную страсть, то и ты осилишь любовное наваждение. В твоих жилах течет моя кровь, а значит, в тебе присутствует и моя сила!

— Что ж, я буду вам достойной дочерью! — превозмогая в душе боль, вымолвила Принцесса. — Вырву из сердца чувство, не сулящее мне добра, и когда вы с Батюшкой укажете на угодного вам жениха, покорно приму ваш выбор!

— Была рада не разочароваться в тебе! — просияла улыбкой Королева. — Помни, то, что нас не убивает, делает нас сильнее!

— Я буду сильной, Матушка! — процедила сквозь зубы Эльжбета. — Вы сами удивитесь тому, насколько сильной я могу быть!

Глава 79

— Дивное место, Поганин… — удрученно покачал головой Дмитрий. — Впервые вижу город, где властвуют воры!

— А по мне, так ничего дивного! — отозвался Газда. — Воры властвуют везде. Только паны, правящие в иных местах, — грабители куда худшие, чем здешние тати. Они отнимают у простолюдина не только имущество, но и свободу!

— Как бы там ни было, найти похитителя княжны в Поганине будет нелегко, — подытожил Харальд, — разбойный люд не выдаст нам своего собрата…

— Нужно идти прямиком к местному Воеводе! — подал мысль спутникам Бутурлин. — Поведаем ему обо всем, без утайки. Не может же шляхтич Унии быть равнодушен к участи княжны Корибут!

— Еще как может! — горько усмехнулся Газда. — Без кошеля серебра сей мздоимец толковать с тобой не станет! Здесь нужно действовать по-иному…

— Это как? — в один голос вопросили его датчанин и московит.

— Тать, укравший княжну, в прошлом — казак! Я скажу местным кабатчикам, что ищу земляка, задолжавшего мне деньги, и пообещаю тому, кто приведет меня к его берлоге, половину отнятого у должника серебра!

— Боюсь, хитрец, давший слово указать логово похитителя, заведет тебя в трущобы, где вас будут ждать его дружки. — поморщился Харальд. — Не страшишься за свою жизнь?

— Так я же не один туда пойду, — хитро усмехнулся Газда, — а вместе с вами!

— Сие значит, что против нас выйдет втрое больше татей, — невозмутимо ответил датчанин, — уразумей, разбойникам проще взять нас в плен, выведать пытками, кого и зачем мы ищем. А после уже решать, охотиться ли им самим за твоим должником или, узнав, что сказ о нем — лишь уловка, перерезать нам горло!

— Пусть попробуют! — упрямо фыркнул казак. — Мы с боярином, сабли держать умеем, да и ты, чай, в бою — не промах!

— Так-то оно так! — закивал головой бывший пират. — Но когда мы станем их рубить, поднимется большой шум. Сбежится городская стража, нас силой разоружат и бросят в подвалы, а тать, коего мы ищем, наверняка улизнет из города!

— Пожалуй!.. — поскреб в затылке Газда, — А что предлагаешь, ты?

— Не о чем тут спорить! — прервал обоих Бутурлин. — Говорю же, попытаемся растолковать все местному Воеводе. Помочь нам — в его интересах. Наверняка за спасение княжны он получит от Короля награду!

— Это если княжну найдут в Поганине, — вздохнул Харальд, — а ее здесь, скорее всего, нет…

— Вот это встреча! — оборвал его на полуслове радостным восклицанием Газда. — Демир-эфенди, какими судьбами?!

Мимо них, неспешно пересекая рыночную площадь, двигалось трое конных. Заслышав голос казака, старший из них обернулся в седле, оценивая Газду взором.

— Что, не признал? — продолжал допытываться у всадника Петр. — А я тебя сразу приметил!

На какой-то миг Бутурлину подумалось, что его друг обознался, приняв за знакомца случайного человека. Но спустя миг, на лице верхового расцвела белозубая улыбка.

— Газда? — с радостным изумлением молвил он, подъезжая к казаку и его спутникам. — Вот уж не чаял встретить тебя здесь!

— Да и я не чаял свидеться с тобой в Поганине! — развел руками Газда. — Воистину, мир тесен!

— Воистину так! — согласился с ним Демир-эфенди. — Ты по каким делам сюда прибыл?

— Да так, есть одно дельце… — замялся Газда. — Ничего такого, что могло бы тебя заинтересовать…

— Ясно! — понимающе кивнул знакомый казака. — Верно, сопровождал до Поганина, московского гостя?

— С чего ты взял, что я — московский гость? — вопросил приезжего Дмитрий. — Угадал сие по моему лицу?

— По лицу! — приветливо улыбнулся ему Демир. — Но также и по одежде.

У поляков не принято отращивать бороду, а кафтаны того покроя, что ты носишь, шьют лишь в Московии!

А стоило тебе заговорить, я и вовсе уверился в том, что ты — коренной москвич. Вашу речь не спутаешь ни с польской, ни с речью Роксоланов, — он кивнул в сторону Газды, — мне приходилось не раз встречаться с московскими торговцами, так что я и в вашем языке поднаторел!..

— Более чем! — кивнул, соглашаясь с собеседником, боярин. — И где тебе доводилось встречать наших купцов?

— На рынках Порты, где же еще! — пожал плечами Демир. — Я ведь и сам купец! Вот и ныне привез в Поганин цветные ткани: шелк, бархат, дамаск. В христианском мире, на все это растет спрос, несмотря на войну, кою ведут ваши Владыки с моим отечеством!

А обратно везу изделия из железа, дерево, медвежьи и волчьи шкуры. Еще янтарь. Он пришелся по вкусу нашим красавицам.

Дивно, но рубины, сапфиры и изумруды на рынках Османской Порты в изобилии, а вот янтарь там — редкость! Его приходится ввозить из чужих земель…

— Сказать по правде, ты больше похож на воина, чем на купца, — молвил Дмитрий, приметивший на боку у собеседника и его слуг длинные сабли.

— Что ж, здесь ты прав! — отдал дань наблюдательности боярина Демир-эфенди. — По пути к границам Унии нас подстерегают опасности, и мне с моими людьми приходится быть наготове.

Смешно молвить, но я больше опасаюсь разбойников-единоверцев, чем христиан! Степные татары не упустят случая бесплатно завладеть добром, кое я везу на рынок в Поганин. И мы встречаем их во всеоружии…

Но пусть тебя, московит, не смущают наши сабли. Мы их пускаем в ход, лишь когда недруг покушается на наш товар! — Демир-эфенди добродушно рассмеялся, — впрочем, к чему толковать о том, что и так всем известно!

Ты тоже при сабле, а значит, хорошо усвоил урок приграничной жизни. Однако на купца не похож. Поведай, что привело тебя в сию глушь, столь далекую от Москвы?

— Мы ищем человека, — не стал скрывать от турка свои намерения Бутурлин, — но, боюсь, ты не поможешь нам в его поисках.

— Как знать? — пожал плечами Демир. — Может, и помогу. Я знаком с торговцами Поганина, а они знают всех местных обитателей.

В городе есть одно место, где я остановился со своими людьми. Если доверяете мне, то поезжайте следом.

За доброй пирушкой мы лучше узнаем друг друга, а заодно решим, чем я смогу быть вам полезен!

Дмитрий оглянулся на своих спутников. Газда ему подмигнул, давая понять, что с турком можно вести дела, Харальд тоже не высказал опасений по поводу нового знакомого.

— Что ж, веди! — кивнул Демиру-эфенди Бутурлин. — Быть может, ты и впрямь знаешь того, кто нам нужен!

* * *

Со времени последнего визита Барбары Радзивил минуло уже трое суток, но Эвелину не покидала тревога. Помня слова злыдни об отсрочке смертного приговора, княжна в мыслях готовилась к любым подлостям с ее стороны.

У Эвы в замке не было друзей, способных встать на ее защиту.

В прошлый раз изуродовать соперницу Барбаре помешал мажордом Калюжа, но кто знает, сможет ли он долго противиться воле своей госпожи?..

Последнее время у дверей Эвы на страже стоял горбун с дивным именем Мышь. Немногословный, вечно глядящий исподлобья, он внушал княжне страх одним своим видом.

Однако с его появлением попытки причинить вред гостье прекратились. Холопы обходили комнату Эвы стороной, да и сама наследница Радзивила не решалась вторгаться в узилище. Похоже, Мышь был слугой княжича Владислава, на коего власть злокозненной фурии не распространялась.

Горбун бдительно следил за тем, чтоб никто из замковых слуг не нарушал покой девушки. А когда Эвелине приносили снедь, страж первым пробовал кушания и питье.

Умевший распознавать на вкус яды, он не давал отравить княжну. Лишь убедившись в том, что пища безопасна, Мышь доставлял ее гостье.

Но Эвелина разумела, что долго так продолжаться не может. Барбара Радзивил была не из той породы людей, что, приняв решение, отказываются от него под давлением обстоятельств. Напротив, такие, как она, всеми силами ищут возможность исполнить задуманное.

Но развязка истории с похищением удивила саму Эву. Вечером, когда она собиралась отойти ко сну, в ее покои вошел Мышь.

— Тебе грозит смерть, княжна! — без предисловий обратился он к девушке. — Вельможная Панна призвала твоего родича, Бур-Корибута, дабы он помог ей расправиться с тобой!

— Ксаверия? — не поверила его словам Эвелина. — Но ведь он — мой родственник…

— В том-то и беда! — кивнул княжне Мышь. — Похоже, сей тать хочет наложить лапу на твое наследство. Если ты умрешь, ему как ближайшему родичу достанется все добро, завещанное тебе отцом.

— Дивно… — не поверила услышенному княжна. — Сперва он хотел жениться на мне, теперь желает убить?..

— Что тут дивного? — пожал плечами страж. — Таким, как он, все одно, каким способом завладеть богатством! Не вышло с женитьбой, так он по-иному приберет к рукам твое состояние!

— И что же мне делать? — вопросила его Эвелина. — Как я разумею, кроме тебя, у меня здесь нет союзников…

— Это правда! — ухмыльнулся горбун. — И мне не защитить в одиночку твою жизнь. В замке полно сволочи, желающей порадовать вельможную хозяйку. Изведут они тебя. Не с ядом, так с кинжалом явится кто-нибудь…

Те же тати, что пришли с Бур-Корибутом. Спастись от них ты можешь, лишь сбежав отсюда!

— Сбежав? — изумилась его словам Эвелина. — Разве это возможно?

— В одиночку — нет, а со мной может и выйти! — лукаво подмигнул ей, Мышь. — Мне здесь знакомы все потайные входы и выходы.

Холопов панны Барбары я отпугнул от твоих покоев, так что они нам не помеха. Готовься, княжна, сей же ночью мы покинем Ординат Радзивилов!

— Скажи, почему ты мне помогаешь? — обратилась к нему с вопросом Эвелина. — Хочешь угодить княжичу Владиславу? Ты ведь его слуга?

— Не время разговоров о том, кому я хочу угодить! — загадочно усмехнулся Мышь. — Собирайся в дорогу и жди. В полночь я приду за тобой!

Глава 80

— Знаешь, как я познакомился с Демиром-эфенди? — отхлебнув из ковша пенной браги, вопросил Дмитрия Газда. — Как-то, возвращаясь с братьями из похода на Крым, мы встретили в море одинокое торговое судно, идущее от берегов Порты.

Кому охота терять добычу? Мы догнали тот корабль, окружили с трех сторон «чайками» — так мы зовем наши суда. Ну и пошли на абордаж…

Бой кипел недолго. Корабельную стражу мы живо за борт отправили. Один вот он, — Газда кивнул на сидящего напротив него за столом Демира, — бился до последнего. Да как! Ни с копьем, ни с саблей нельзя было к нему подступиться.

Но меня в нем удивило иное. Выбив у одного из наших из рук оружие, Демир не зарубил его, а оттолкнул ногой и принялся биться с другим врагом. То есть, со мной!..

Когда мне удалось сломать ему клинок, братья пожелали выбросить турка в море, но я упросил их даровать храбрецу жизнь. Однако меня к нему расположила не его стойкость.

Разных турок я встречал: и таких, что головы рубили моим побратимам, и таких, что кожу с них заживо снимали. А вот такого, что не поднимет меч на безоружного недруга, видел впервые.

Посему мы обошлись с купцом великодушно. Все ценное, что на корабле было, перенесли на «чайки», а его пощадили. Не тронули и мореходов. Что с них взять — подневольные люди! Да и какой прок было оставлять жизнь Демиру, если без команды ему не добраться до берега?

В общем, отплыли восвояси с чистой совестью. Демир тогда сказал на прощание, что если я когда-нибудь окажусь в турецком плену, он поможет мне выкупиться из неволи. Благородно, прямо-таки по-казачьи!..

— Мог ли я поступить иначе? — пожал плечами Демир-эфенди. — Я умею ценить добро и быть благодарным! А услуга, кою ты мне оказал, защитив от гнева соплеменников, и вовсе бесценна!

— Что ж, воздавать за добро добром — верный путь, — не мог не согласиться с ним Дмитрий. — Тот, кто платит за доброе вероломством, загоняет себя в угол…

— Как ты сказал? — с улыбкой обернулся к нему турок. — Загоняет в угол? Нужно будет запомнить сии слова. Мне хотелось бы в совершенстве овладеть речью московитов. Это позволит лучше разуметь ваших купцов в торговых переговорах!

— Только в торговых? — вопросительно склонил голову набок боярин. — Как по мне, толковать можно и о многом ином!

— Воистину так! — причмокнул языком новый знакомый. — Но у каждого, как говорят ваши жрецы, своя епархия. Я — купец и не вижу зазорного в том, что у моего сословия на первом месте — торговля.

Скажу больше. Пока Владыки разрушают мир войнами, торговый люд делает все, дабы сохранить его в целости. И, в отличие от бранных трудов, наши усилия приносят народам лишь пользу!

В то время, как Польский Король и Султан Высокой Порты силой оружия спорят за южные земли, я везу красавицам Унии шелка и бархат, а турчанкам поставляю вожделенный янтарь.

Разве не благородно нести людям радость? Да если бы Князья мира сего мыслили так, как я, войны бы и вовсе прекратились!

— Едва ли… — задумчиво промолвил Бутурлин. — Боюсь, купцам не помирить дерущихся Владык. Раз рынки приносят хозяевам земли доход, Князья будут биться и за них.

Та же Османская Порта обрела свое могущество, захватив торговые пути, ведущие в Сирию и Египет, Алжир и страны Магриба…

— Что ж, не могу не согласиться с тобой! — развел руками Демир-эфенди, — однако правители и купцы завоеванных земель не остались в накладе.

Власть Султана обеспечила там твердый порядок, укротив местных тиранов, победила мздоимство и грабеж. Под сенью знамен Порты торговое сословие сих стран благоденствует!

— Но благоденствует ли там простой люд? — вопросил собеседника Дмитрий. — Те, кто сеют и жнут, трудятся в городах? Насколько мне ведомо, Султан Селим удвоил налоги, а иноверцев обязал платить налог на Веру…

— Такова плата за спокойную жизнь! — широко улыбнулся Демир-эфенди. — Может, сей налог и не радует иноверцев, проживающих на землях Порты, но мусульмане хотя бы не истребляют их, как поступали с моими собратьями во время крестовых походов католики.

К тому же, можно избавляться от налога на Веру, приняв Ислам. В конце концов, разница меж нашими религиями не столь велика, как о том принято говорить.

Хоть мы и не воздаем пророку Исе божественных почестей, как вы, христиане, однако в нашей Вере он — уважаемый святой, чье имя поминается при богослужении наряду с именами других пророков…

— Что-то не больно ты похож на турка, — вмешался в беседу отмалчивавшийся до сих пор Харальд.

— По-твоему, турок должен выглядеть, как Халиль или Мустафа? — со смехом кивнул на своих чернобородых слуг Демир, сам русый и сероглазый, как сидящий напротив него Бутурлин. — В старые времена мои соплеменники были все подобны мне видом!

Арабы, смешавшись с моим народом, принесли ему свет Истинной Веры, но, увы, немного испортили нам кровь! Посему на рынках Стамбула так велик спрос на белокожих, златокудрых рабынь. Мой народ желает вернуться к своим истокам!

— Угнетением других счастья не добудешь! — покачал головой Дмитрий. — И жажда наживы к добру не приведет. Господь Иисус, коего вы почитаете, как пророка, говаривал, что проще верблюду пройти в игольные уши, чем богатому попасть в рай.

— Пророк Мухаммед, коему Всевышний дал закончить Учение, тоже приветствовал бедность, — улыбнулся Демир, — однако же он говорил: «не засматривайтесь глазами своими на богатства, коими мы наделили некоторые угодные нам семейства»!

— Вот потому-то мне наша Вера и милее! — ответствовал турку Бутурлин. — Едва ли будет честно одним запрещать стяжательство, а другим потакать в нем!

На лицо Демира-эфенди набежала тень. Казалось, слова московита его оскорбили, и, почуяв перемену в настроении господина, Халиль и Мустафа незаметно потянулись к оружию.

В ответ Бутурлин и его спутники тоже взялись за сабельные рукояти, не спеша обнажать клинки. Под низкими сводами харчевни повисло напряженное молчание.

— Нет, московит, ты неверно меня понял! — рассмеялся, поняв, что беседа может закончиться кровопролитем, Демир-эфенди. — Я вовсе не желал ссоры с тобой!

Будь на моем месте ученый толкователь Корана, он сумел бы развеять твои сомнения в истинности моей Веры. Но я — лишь купец, не искушенный в вопросах богословия, посему мы оставим наш спор. Скажи лучше, кого вы ищете в Поганине?

— Негодяя, похитившего невесту Дмитрия! — выпалил, опередив боярина, Газда. — Одного из тех, кто некогда был частью моего народа, но затем изменил и ему, и Вере!..

— То есть, бывшего казака? — понимающе поднял бровь турок. — Таких в Поганине немало. Скажи, каков он с виду?

— Смуглый, горбоносый, с разорванным ухом и выжженной макушкой! — ответил за Газду Харальд. — Приходилось встречать такого?

— Что ж, я видывал человека с подобными приметами, — произнес, покопавшись в памяти, турок, — мы с ним вчера вместе въезжали в город.

Бывший разбойник по прозвищу Штырь содержит у северных ворот странноприимное заведение. Тот, кого вы ищете, остановился у него. Если не ошибаюсь, он носит прозвище Ловчий!

— Подходящее имя для охотника на людей! — гневно сверкнул глазами Бутурлин. — Что ж, прими мой поклон, Демир-эфенди. Надеюсь, у меня будет возможность отплатить тебе за твое добро!

— Не стоит благодарности! — улыбнулся в ответ турок. — Мир тесен. Может быть, и ты когда-нибудь окажешь мне помощь?..

Не теряя зря времени, Дмитрий и его спутники поспешили к месту, где обретался похититель Эвелины.

— Как мыслите, Ага, неверные догадались о том, кто мы на самом деле? — обратился к господину, когда они скрылись из виду, черноглазый Мустафа.

— Не думаю, — слегка поморщился Демир, — но осторожность нам не помешает. Правдива ли история об украденной невесте, или это лишь уловка, чтобы усыпить нашу бдительность, — не столь важно.

Судя по тому, как московит разумеет политику Порты, — он не простой искатель приключений, а лазутчик Москвы, пробирающийся на юг, дабы чинить вред Османской Державе.

Посему нужно будет подрезать ему крылья. Халиль, дай-ка мне перо и бумагу. Поможем местному Воеводе изловить врага!

* * *

— Ну вот, уже третий день ловов, а добычи не видать! — в сердцах воскликнула, озирая окрестные заросли, Ванда. — Видно, изменила нам охотничья удача…

— Погоди тужить, панна! — ободрил ее Орешников. — До ночи далеко. Глядишь, Господь еще пошлет нам дичь!

— Боюсь, подстреленный мной глухарь сегодня будет единственным трофеем, — вздохнула девушка. — Что поделаешь, коли здесь не водятся олени?

Холмистая лесостепь, прорезанная во многих местах оврагами, и впрямь не слишком подходила для обитания увенчанных рогами лесных красавцев.

Как правило, они отдавали предпочтение густым рощам, где легко было укрыться от врага, а здешний кустарник, перемежающийся с широкими прогалинами, такой возможности не давал.

Однако шляхтич Тромба уверил Государя в том, что здесь должны водиться олени, и Ян Альбрехт, доверявший опыту вассала, не спешил покидать охотничьи угодия.

Впрочем, когда солнце стало клониться к закату, искатели дичи разуверились в своем везении и стали стекаться к поляне, где слуги уже разожгли кострище. Поодаль от него выросли охотничьи шатры, самым крупным из коих был шатер Польского Владыки.

На случай, если господам не посчастливится вернуться с добычей, слуги варили кулеш из взятых с собой на охоту припасов. Это оказалось как нельзя более кстати, ибо удача изменила ныне всем нобилям.

Лишь Ванда умудрилась добыть глухаря да зоркий Князь Томаш подстрелил зайца. Впрочем, хвалиться такой добычей среди вельможных охотников было не принято. Лишь увенчанный рогами олень или клыкастый вепрь могли вызвать у них одобрительный возглас.

Что до Орешникова, то он не печалился отсутствию дичи на своем поясе. Боярин любил охоту не столь горячо, как собравшиеся здесь нобили, и для счастья ему хватало присутствия Ванды.

Чтобы чем-то себя занять, он, сидя на пригорке, подтачивал стрелы, раздобытые в польском стане. Среди стрел с обычными наконечниками в его колчане поблескивало несколько образчиков с широким железком в виде полумесяца, обращенным вперед рогами.

Сии стрелы не могли не привлечь внимание Ванды. С детства ходившая на охоту, она впервые видела подобные наконечники и не смогла сдержать любопытства.

— Для чего нужны стрелы со столь дивным железком? — поинтересовалась она у московита. — Мы же не турки, чтобы украшать свое оружие полумесяцем!

— Дело не в турецкой моде, — улыбнулся Григорий, — да и железко, подобное месяцу, — не для красоты. У нас на Москве такие наконечники кличут срезнями. Погляди на сие вогнутое лезвие — оно призвано разрубать веревки, канаты. Еще им удобно рвать вражьи паруса, когда бой идет на море!

— Но мы же не на море! — рассмеялась Ванда. — Где ты видишь здесь паруса?

— Парусов здесь и впрямь не сыщешь, зато есть веревки, — ответил ей Орешников. — Представь: захочется охотнику поймать живьем того же оленя.

Расстелет он ловчую сеть, приманку разложит. Но как сделать, чтобы ловушка сомкнулась, подняв зверя над землей?

— У нас в Польшеи к сети подвешивают груз с веревкой, переброшенной через толстый сук, — со знанием делаи поведала московиту Ванда, — его до порыи тоже привязывают к ветвям.

Когда зверь, ступивший на сеть, начинает свой пир, егерь тянет за бечеву, раскрывая узел, и груз падает, увлекая вверх добычу!

— Что ж, можно и так охотиться, — согласился с девушкой боярин, — но у сего способа ловли есть один недостаток.

Бечева, за кою приходится тянуть охотнику, не бывает слишком длинной. А значит, зверь может учуять его запах и сбежать, так и не соблазнившись приманкой. Или же бечева лопнет от рывка — и прощай, добыча!

А стрелок, запасшийся срезнем, освободит груз выстрелом, не вспугнув при этом зверя.

— И с какого расстояния он будет бить? — недоверчиво вопросила Ванда, знавшая по собственному опыту, что охотники, как и рыбаки, любят преувеличивать свои достижения.

— Шагов со ста — ста пятидесяти. Как придется!

— Ты хочешь сказать, что попадешь в бечеву, удерживающую на дереве груз, со ста пятидесяти шагов?! — изумилась Ванда. — Слушай, у всякого бахвальства есть предел!

— До сих пор не промахивался… — пожал плечами Орешников. — Тебе самой доводилось видеть, как я владею луком…

Ванда вспомнила меткость, с коей пускал стрелы боярин на подворье Медведя, и устыдилась своей язвительности.

— Прости, я вправду забыла… — вымолвила она, густо зардевшись. — Ты-то, верно, попадешь, а смогут ли попасть в веревку другие?

— Да что в сем особенного? — искренне изумился Григорий. — Тоже мне диво — бечеву стрелой рассечь! Митя Бутурлин со ста шагов в медный грош не промахнется! И прочие мои друзья на Москве в меткости мне не уступят!

— Нам, полякам, более привычен самострел, — вздохнула Ванда, — он и бьет дальше, и целиться из него проще.

— Верно, проще, — кивнул, соглашаясь, московит, — но и заряжать его в три раза дольше, чем лук. И если первой стрелой не сразишь в поле недруга, то выпустить вторую он тебе не даст…

Стрельбе из лука нужно дольше учиться, но освоив его, легко управишься и с самострелом. А вот арбалетчика, сколь бы метким он ни был, переучить на лучника непросто!

— Тебе, я вижу, известны все премудрости стрельбы, — улыбнулась Ванда, — тогда скажи, отчего стрелы в твоем колчане уложены острием вверх, а не вниз, как у других охотников?

— Потому что у них разные наконечники, — пояснил ей боярин. — Гляди: сии, с узким железком, — на мелкую дичь, те, у коих железко шире, — на зверя крупнее. Ими можно сразить вепря или даже медведя. О срезнях я уже сказывал…

На охоте всякое может статься. Бывает, идешь на зайца, а из кустов на тебя бросается волк. Должен же я знать, какую стрелу вынимаю из тула!

Что будет, если вместо стрелы-убийцы в моих руках окажется тупой «кайдалик», коим бьют пушного зверя? А так я не глядя найду стрелу с нужным наконечником!

— Наощупь? — удивилась Ванда. — А пораниться не боишься?

— Уж лучше пораниться, чем принять смерть от волчьих клыков! — усмехнулся Орешников. — Если стрелы не отравлены, то опасности нет. А на Руси не принято смазывать их ядом…

У нас до сих пор помнят, как погиб на охоте Византийский Василевс Иоанн Комнин.

Как-то на него бросился вепрь. Император принял зверя на рогатину, но при сем его рука, подавшись назад, ударилась о тул с отравленными стрелами.

Крышка на нем была поднята, и Владыка поранил ладонь об острия. Как ни пытались спасти Императора лекари, яд, попавший в его кровь, оказался сильнее целедных снадобий.

Через несколько дней Иоанн скончался, успев лишь промолвить, что его постигла Божья Кара…

— Ты сказал, Божья Кара? — прервала боярина нежданным вопросом Ванда. — Слушай, а что, если недруг, желающий убить нашего Государя, готовит ему подобную участь?

— Ранение отравленной стрелой? — задумчиво склонил голову набок Григорий. — Почему бы и нет? У вас, правда, не принято носить стрелы в колчанах, по-византийски, но стрелу, смазанную ядом, в королевский тул можно подложить и вверх острием…

Если только убийца ведает историю гибели Иоанна Комнина…

— А кто сказал, что убийце она не известна?! — вскочила со своего места Ванда. — Пусть над нами потешается шляхта, мы должны предупредить Государя о грозящей беде!

— Что ж, поспешим, пока не сталось непоправимое! — поднялся на ноги боярин. — Надеюсь, обнаружить стрелу с ядом нам будет проще, чем горшок с чумой!

Едва он вымолвил сие, над равниной разлился голос охотничьего рога, призывающий участников ловов к сбору у костра. Королевская охота подходила к завершению, чтобы смениться пиром.

Подобрав с земли лук со стрелами и арбалет, Ванда и московит двинулись к месту общего сбора. На душе у обоих была тревога.

Глава 81

— Ну вот, княжна, полдела сделано, — негромко вымолвил Мышь, оглядываясь на тонущую в тумане громадину замка Радзивилов, — теперь нам нужно скорее покинуть Ординат. Когда рассеется туман, твой родич и моя панна пустятся за нами в погоню.

— Одного не разумею: как нам удалось выбраться из узилища незамеченными? — изумленно пожала плечами Эвелина. — Даже дивно, что по пути к подземному ходу мы не встретили ни души…

— Ничего дивного! — хмуро усмехнулся ее провожатый. — Княжна Барбара постаралась, чтобы никто не мешал нашему побегу!

— Княжна Барбара? — не поверила услышенному Эва. — Ты шутишь?

— Даже не думал! — глаза княжеского слуги говорили о том, что он как никогда серьезен. — Моя панна искала способ тихо покончить с тобой, и я предложил ей помощь.

Убей люди твоего сродника тебя в замке, она бы не смогла оправдаться перед братом. А так можно свалить вину на предателя, похитившего тебя из твердыни Радзивилов…

То есть, на меня! — рассмеялся горбун. — Я пообещал Барбаре, что отведу тебя в место, где нас будут ждать слуги Бур-Корибута. На сих условиях она согласилась дать нам выезд из замка!

— Но ты не бойся! — наскоро утешил он побледневшую от страшного признания княжну. — Тебе смерть не грозит!

Я перехитрил сих злыдней. Они будут нас подстерегать у северной границы владений Радзивилов, а мы повернем на юг. Когда над лесом встанет солнце, гнаться за нами будет, поздно!

Правда, чтобы вызволить тебя, мне пришлось пойти на обман Вельможной Панны. Но как еще было сделать, чтобы она не препятствовала нашему побегу?

— И Барбара с Ксаверием поверили в то, что ты против воли своего хозяина убьешь меня? — изумленно вопросила Мыша Эвелина.

— За четыре кошеля серебра! — рассмеялся ее провожатый. — Два из них я потребовал в задаток. Чему удивляться, княжна? Для Барбары и Бур-Корибута измена да мздоимство — привычные вещи. Куда труднее им было бы принять мою верность княжичу Владиславу!

— Как же нужно любить своего господина, чтобы так рисковать, ради его счастья! — вздохнула Эва, — ты ведь спасаешь меня, дабы привезти к нему?

— Нет, не к нему… — загадочно улыбнулся Мышь. — Я хочу порадовать иного человека…

— Это кого же? — не на шутку встревожилась Эва. — Говори же, не томи!

— Мне довелось встретиться с ним в пути, — начал повествование горбун, — по дороге в Ординат Радзивилов, на постоялом дворе, я столкнулся с одним вельможным хлыщом, коий решил развлечься, бросая в меня камни.

Дивного в том не было. Знатные паны любят забавы с избиением холопов, а если холоп — горбун, то быть ему битым и подавно!

Сказать по правде, в заступничестве я не нуждался. Шляхтич был не больно меток, и уклоняться от его бросков мне бы не составило труда.

Однако некий московский боярин, гостивший на постоялом дворе, сказал хлыщу, что негоже-де знатному господину глумиться над убогими.

Тот полыхнул гневом, стал саблей махать! Но московит оказался проворнее. Выбил у него из рук оружие и сказал, что так можно головы лишиться!

Шляхтич заскрипел зубами, да что поделаешь, коли проиграл бой? Скрылся от срама в гостевой избе!

— Как звали того боярина? — с замиранием сердца вымолвила Эвелина. — Случайно не…

— Дмитрий Бутурлин! — с улыбкой закончил за нее Мышь. — Он назвал свое имя!

— И где это сталось?

— Далече от сих мест! — вздохнул провожатый. — Да и нет смысла туда добираться. Боярин, насколько я ведаю, повернул на восток. Похоже, он ищет тебя…

Признаться, я слыхивал от княжича историю вашей любви. Мой пан не раз поминал боярина бранным словом. Говаривал, что если бы не московский дикарь, ему было бы проще добиться твоей благосклонности…

— Скажи, когда вы виделись с боярином, ты уже знал о моем пребывании в замке Радзивилов? — подняла на Мыша испытывающий взгляд Эва.

— Вестимо, знал! — утвердительно кивнул он. — По-иному и быть не могло! Княжич Владислав отправил меня в Ординат, дабы я защищал тебя от происков Барбары. Как я мог не ведать о твоем плене?

— Тогда отчего ты не рассказал о том Дмитрию?! — с болью произнесла княжна.

— Вот так сразу? — лицо горбуна исказила грустная улыбка. — Мыслишь, я мог так легко изменить своему господину?

— Но ведь ты же…

— Изменил? — договорил за княжну он. — Верно! Однако принял сие решение не сразу. Остаток дороги до замка Радзивилов страдал совестью, думал о том, что негоже препятствовать вашему с боярином счастью. Но и предавать хозяина мне было не с руки…

Не нависла бы над тобой смерть, я, может, и не решился бы устроить твой побег…

— Отчего ты так верен Радзивилам? — полюбопытствовала княжна. — Разве они были добры к тебе?

— О, да! — хрипловато рассмеялся Мышь. — Погляди на мою рожу. На ней написано, сколько добра я от господ повидал!

Рубцов, оставленных плетью, не сосчитать, зубы — одни осколки. Сколько раз нос ломали, уж и не припомню. Не то, что кулак — сапог панский порой приходилось мордой ловить!..

— Тогда в чем причина твоей верности? — недоуменно воззрилась на Мыша Эвелина.

— В чем? — задумчиво переспросил он. — Да, пожалуй, в том, что покойный Князь Радзивил спас меня от плахи. За то я десяток лет хранил верность его роду…

Видишь, княжна, жизнь ко мне всегда была неласкова! — промолвил спутник Эвы, возвращаясь мыслью в былое. — я родился в крестьянской семье, жившей на землях, кои величают Белой Русью.

С младых лет мне пришлось познать тяготы своего положения: нужду и голод, глумление родни да неприязнь сверстников. Горбун в семье — дурная примета. Сказывают, если младенец рождается с сим уродством, значит, на роду лежит проклятье!

Никто не захочет родичаться с такой семьей, тем паче отдавать дочерей замуж за братьев горбуна. Кому же охота, чтобы проклятие перешло с кровью на их внуков?

Родня на меня глядела косо, отец был неласков. Хотя в силе да выносливости я не уступал братьям и на соху налегал с тем же усердием, что и они, уважения ко мне от сего не прибавлялось.

Пока была жива матушка, отец еще терпел мое присутствие в доме, но после ее смерти вовсе охладел ко мне и продал горемычного сына за медный грош бродячим скоморохам…

— Продал?.. — не поверила своим ушам Эвелина. — Разве такое возможно?

— В мире многое возможно! — грустно улыбнулся ей Мышь. — Так я стал бродить по ярмаркам, народ веселить. Научился плясать, кувыркаться, играть на дуде и волынке!..

— Да, на волынке! — утвердительно кивнул он, заметив недоверие в глазах княжны. — Искусство невелико, но и его осваивать нужно!

Еще у меня открылся дар метания разного оружия: топориков, ножей, серпов. Знаешь, как скоморохи развлекают на ярмарках толпу?

Один становится у дощатой стены, а другой бросает в него клинки. По гримасам и ужимкам метателя его напарник должен понять, куда будет брошен очередной нож, и увернуться от него. Сие искусство сложнее, чем игра на волынке, но и платят за него зеваки втрое больше, чем за музыку и пляски…

За время, что я добывал сим способом пропитание, ни один из пляшущих у стены скоморохов не пострадал от моих ножей.

Какое-то дивное чутье подсказывало мне, куда повернется мой напарник, и клинки впивались в дерево, не задевая людскую плоть…

Однако и здесь меня не особо ценили. Как-то на ярмарке к нам явился купец, предложивший хозяину балагана мошну серебра за то, что тот позволит ему ударить меня дубиной.

Не знаю, как купчине такое взбрело в голову, но хозяин согласился, видимо, решив, что кошель серебряных ефимков окупит смерть горбуна.

Только я не стал покорно ждать смерти! Лег навзничь, уходя от замаха дубиной, и удар, способный сломать меня надвое, пришелся моему хозяину промеж ног!..

После такого представления остаться в балагане я не мог. Не купец убил бы меня вторым ударом, так хозяин, придя в себя, шкуру бы с живого спустил.

Довелось уносить ноги с ярмарки, а заодно из города, где она проходила. Какое-то время я жил в чащобе, питаясь лесными дарами, а затем набрел на разбойничий стан.

Вначале тати не приняли меня всерьез, но узрев мое искусство метать ножи, охотно взяли в шайку. Правда, свои навыки мне довелось использовать здесь по-иному, чем в балагане.

Там я старался не задеть напарника, здесь же, напротив, всаживал нож точно в сердце. Мне сдавалось, что мои жертвы так меньше страдают…

— Ты убивал мирный люд? — не сдержала возмущения Эвелина. — Как ты мог?!

— Да уж смог как-то! — хмуро усмехнулся, вспомнив былое, Мышь. — Иначе лихие люди не потерпели бы меня в шайке. Как молвят собиратели грибов: «назвался груздем, полезай в кузов»! Вот я и полез…

Провожатый Эвелины умолк, и какое-то время они ехали в тягостной тишине. Мышь жалел о том, что выдал княжне свою сокровенную тайну. Не знала, о чем говорить дальше, и Эва, открывшая для себя еще одну неприглядную сторону людского бытия.

— Что было потом? — все же нарушила она затянувшееся молчание. — Начал сказывать, так повествуй до конца…

— А что было потом?! — горестно вздохнул ее вызволитель. — Недолго наша шайка озорничала в лесах. Сама знаешь, сколько ни виться веревочке, а конец будет…

Изловили нас княжьи ратники, свезли в большой град, на площадь, где обычно нашего брата-разбойника четвертуют. Все мои братья тогда приняли смерть лютую, а я чудом выжил…

Старый Князь Радзивил, приезжавший по каким-то делам в город, выкупил мою жизнь у палача. Уж не знаю, чем я ему приглянулся!

Может, прочел он в моих глазах, что я буду ему верен до гроба. А может, решил, что недурно будет обзавестись слугой с умением метать ножи. Местный судья перед казнью долго расписывал перед толпой мои подвиги. Да и без него обо мне немало баек ходило!

С тех пор стал я псом Радзивилов, рабом, исполнителем их воли. Покорно сносил побои и глумление в благодарность за спасенную жизнь. Клятву служить старому Князю до своей или до его смерти честно исполнил! Служил и его сыну, княжичу Владиславу, покуда не встретил Бутурлина.

Тогда-то мне и пришло на ум покинуть своего господина и вернуть тебя московиту. Не за деньги или почет, а лишь потому, что он единственный разглядел во мне человека. Разумеешь?..

Глаза бывшего разбойника сочились болью, и, встретившись с ним взглядом, княжна поняла, что ее спутник не лжет. Пройдя все круги ада, он сохранил в душе толику того, чего были лишены многие известные ей люди.

Мышь умел быть благодарным и, воздавая за добро, готов был рисковать собственной жизнью. Эва не смела осуждать его за былые грехи. Как и Ольгерд, он жертвовал собой ради спасения их с Дмитрием счастья.

— Спасибо тебе за все… — тихо промолвила она, опустив глаза, дабы спутник не видел ее слез. — за то, что встретился мне, за то, что вызволил меня из темницы. За то, что ты есть!..

— Ну вот, сразу в слезы… — добродушно улыбнулся Мышь. — Верно, прониклась ко мне состраданием? Не стоит жалеть меня, княжна, я к сему непривычен…

— Скажи, отчего тебя кличут Мышью? — нашла в себе силы задать вопрос Эвелина.

— Разбойники так прозвали! — развел руками ее спутник. — Верно, из-за имени. Я ведь окрещен Михеем. Вот и повелось: Михей — Миха — Миша — Мышь!

— Я буду звать тебя по имени! — сообщила ему о своем решении Эва. — Отныне никаких Мышей!

— Как скажешь, княжна, — не стал возражать новый знакомый, — тебе все дозволено!

* * *

Чувство близкой беды не покидало Ловчего с самого приезда в Поганин. Похитителю везде грезились люди, идущие по его следам, дабы отомстить за кражу девицы Корибут.

Мысли о расплате не давали вору покоя и во сне. В первую ночь, проведенную под кровлей Штыря, он вскочил с ложа, когда дверь в его каморку слетела с петель, и на пороге выросли три темные фигуры с мечами в руках. К счастью, они оказались лишь видением. Стряхнув с себя остатки сна, тать узрел, что дверь в его покои по-прежнему заперта, а вокруг нет ни души.

Но сон к нему не шел. Тревожно было на душе разбойника и поутру. Доверяя чутью, Ловчий решил покинуть Поганин в поисках места, где его бы не достали враги.

Однако с отъездом он опоздал. Выводя из конюшни жеребца, тать увидал троих путников, с решительным видом идущих ему навстречу.

Достаточно было короткой встречи взглядов, чтобы Ловчий понял: пред ним люди, явившиеся в ночном кошмаре.

Особую неприязнь он ощутил к сероглазому крепышу со следами оспы на щеках. Тот шел впереди своих товарищей, и выражение его глаз не сулило похитителю добра.

В минуты опасности людолов предпочитал действовать на опережение. Он был при оружии и знал, что не отдаст дешево свою жизнь…

От первого брошенного в него ножа Дмитрий увернулся, второй с ходу отбил клинком. Выхватив из ножен меч, Ловчий вступил в поединок, но воинская удача ему изменила.

Ловко прижав своей саблей оружие врага к земле, боярин преломил его у самой рукояти. Прежде чем тать осознал случившееся, удар ногой в лицо опрокинул его навзничь. Не давая Ловчему придти в себя, Бутурлин приставил к его горлу саблю.

— Говори, кто тебе наказал похитить княжну Корибут, и где она ныне?! — с трудом сдерживая ярость, вымолвил он. — Не скажешь — отправишься в пекло!

— Но прежде, чем свидешься с дьяволом, я заставлю тебя испытать адовы муки на земле! — добавил, присев над поверженным татем, один из недругов с до боли знакомой наемнику казачьей прядью на голове. — Такие, как ты, срамят вольный люд, и жалости к тебе у меня нет ни на грош!

Тон, коим были произнесены эти слова, не оставлял у вора сомнений в том, что его пленители исполнят угрозу. Но также он разумел, что, выдав место пребывания княжны, сразу же потеряет для них ценность, и тогда расправа последует незамедлительно.

— Делай, что хочешь, я не боюсь смерти! — прохрипел Ловчий, захлебываясь брызнувшей из разбитого носа кровью. — И пытки мне не страшны!

Убейте меня, коли охота, но тогда вам не видать княжны, как своих ушей! Лишь я смогу привести вас к ней… за доброе вознаграждение!

— Ты погляди, какой алчный! — тряхнул чубом Газда. — Как будем награждать удальца?

— Посадим на кол на пару дней… — подал мысль невозмутимый Харальд. — А на третий, он сам все расскажет, лишь бы прервались его муки!

— Пытки — не выход! — сдержав неприязнь к похитителю любимой, вымолвил Бутурлин. — К чему нам с татями по одной половице ходить?

Истязать тебя, вор, я не стану, но коли не выдашь, куда отвез княжну, снесу голову! В том даже, не сомневайся!

— А если скажу, отпустишь с миром? — издевательски усмехнулся пленник. — Так я тебе и поверил!

— Гляди, еще зубоскалит! — вышел из себя Газда. — Ну ничего, сейчас я убавлю ему веселья!..

Он занес кулак для удара, но впечатать его в рожу татя не успел. Лязгая доспехами, на подворье гостинного дома вошли с десяток стражников.

— Бросайте оружие! — с ходу прорычал рослый, седоусый шляхтич, возглавлявший отряд. — Иначе вырубим всех!

— Еще поглядим, кто кого вырубит!.. — встав во весь рост, потянул саблю из ножен Газда. — Шли бы вы стороной, любезные!

Но старший стражник не уступал в крутости нрава казаку. Хмуро усмехнувшись, он махнул рукой подчиненным. Те как один заслонились щитами и обнажили мечи.

— Стойте, братья! — успел крикнуть Газде и Харальду Дмитрий. — Дракой с поляками мы своей правоты не докажем!

— Что вам нужно? — выйдя вперед, обратился он к начальнику жолнежей.

— Вельможный Пан Воевода велел доставить вас к нему! — сурово глядя на боярина из-под козырька шлема, ответил шляхтич. — Утром он получил грамоту, в коей сказано, что вы — иноземные тати, посланные шпионить для Султана!

— Султана? — не поверил жолнежу Дмитрий. — Разве мы похожи на турок?!

— Не мне судить, кто на кого похож! — воинственно фыркнул старый служака. — Пан Воевода повелел взять вас под стражу, и сопроводить к нему!

Впрочем, даже без его наказа я должен вас задержать. Драки и смертоубийства в городе под запретом, а вы, как я вижу, собирались лишить жизни сего бедолагу! Не потому ли, что он мог раскрыть ваши замыслы?

— Сей человек — похититель княжны Корибут! — попытался втолковать шляхтичу Дмитрий. — Мы гнались за ним от Самборского острога, а настигли лишь в Поганине!

— Почему я должен вам верить? — пожал закованными в сталь плечами стражник. — Сказать можно все, что угодно!

— Не веришь — не надо! — устало вздохнул Бутурлин. — Так и быть, мы последуем за тобой, только не отпускай на волю пойманного нами татя!

— Что ж, возьмем и его с собой! — разгладил пышные усы шляхтич. — Отдайте мне оружие и следуйте за нами! Эй, стража, сомкнуть вокруг них ряды!

Жолнежи четко выполнили его наказ, взяв боярина с друзьями и пленником в кольцо.

— Ну вот, доигрались! — проворчал, с неохотой отдавая старшему стражнику свою саблю, Газда. — Что нам теперь делать, брат-москаль?

— Предстанем перед Воеводой, как честные люди, — без колебаний ответил Дмитрий, — верно, нам стоило сразу же обратиться к нему. Но что сделано, то сделано. Главное — мы изловили похитителя княжны!

Заслышав его слова, Ловчий попытался вырваться на свободу, но тут же ощутил под ребрами меч одного из стражников.

— Веди себя смирно, тать! — прикрикнул на него глава отряда. — Не то мигом отправишся в преисподнюю!

Разумея, что с клинком не поспоришь, наемник притих и больше не пытался прорвать окружение. Жолнежи и их пленники двинулись в сторону замка Воеводы, подпиравшего зубцами башен низкое осеннее небо.

Глава 82

— Клянусь святыми угодниками, это самая несчастливая охота в моей жизни! — воскликнул Ян Альбрехт, отхлебнув из кубка подогретого вина. — Третий день на ловах, а дичь словно вымерла!

— Эй, пан Игнатий! — обернулся он к Тромбе. — Ты уверен, что в сей местности водятся олени?

— Как ни в чем другом! — убежденно заявил старый шляхтич. — Еще утром я видел у ручья след, оставленный оленьим копытом!

— Только след? — иронично поднял бровь Польский Монарх. — А самого оленя тебе видеть не довелось?

— Увы, Государь! — сокрушенно вздохнул Тромба. — Олень от меня ускользнул! Но след был, свежий. Поутру я покажу его, вам…

— Лучше отыщи мне зверя! — криво умехнулся Король. — Следами не насытишься!

— Я позаботился о том, чтобы Ваше Величество ни в чем не нуждалось на ловах! — благоговейно промолвил пан Игнатий. — Вы только поглядите на сих жареных поросят! Клянусь, они ни в чем не уступят детенышам дикого вепря!

— Кроме происхождения! — Владыку Унии забавляло усердие шляхтича, страшащегося потерять благосклонность сюзерена. — Вкус и запах домашнего поросенка так же отличны от вкуса и аромата лесной дичи, как манеры провинциального нобиля от манер Наследного Принца!

— Впрочем, я не сержусь на тебя, пан Игнатий! — снисходительно улыбнулся Король. — Видно, Господу было угодно, чтобы мы остались без добычи!

Вкусим же то, что он милостиво послал нам на ужин! Князь Томаш, все наши охотники возвратились в стан?

— Увы, не все! — сообщил Государю его Коронер. — Панна Ванда и боярин Орешников опаздывают!

— Что ж, как говорят на Москве, семеро одного не ждут! — усмехнулся Король. — Значит, они присоединятся к нашей трапезе позднее. Быть может, им повезет вернуться с трофеем!..

Владыка Унии не договорил, ибо зрелище, представшее его глазам, заставило бы умолкнуть кого угодно. С тихим шелестом раздвигая ветви, из зарослей на дальнем конце поляны показался огромный олень, увенчанный ветвистыми рогами.

Гордая осанка царственного зверя, могучая колонна шеи и длинные ноги, способные унести его от любой погони, навевали мысль о древних языческих богах, принимавших облик зверя, дабы развлечься борьбой со смертными охотниками.

Без тени страха лесной Владыка разглядывал людей, непрошено вторгшихся в его владения, и в глазах его искорками мерцали отражения далекого костра.

— Дайте мне лук и стрелы… — вымолвил, завороженно глядя на лесного гостя, Ян Альбрехт. — Первый выстрел — мой!

— Франек, лук и стрелы Государю! — шепнул своему подручному Пан Тромба.

Отто фон Грюненберг, исполнявший при нем обязанности толмача, проворно подал Монарху короткий лук и отверстый колчан со стрелами…

Ванде и Орешникову посчастливилось достичь лагеря в тот миг, когда Властитель Унии принимал оружие из рук убийцы.

В отличие от взглядов прочих охотников, взор Григория был прикован не к оленю, а к тулу, протянутому Королю. В кровавых отсветах костра среди оперений стрел на миг блеснуло кованое острие. На сей раз Ванда верно разгадала замысел врага…

— Государь, остановитесь! — отчаянно закричала девушка, видевшая то же, что и московит. — Одна из стрел отравлена!

Но было поздно. Рука Монарха коснулась края колчана. Видя, что иного выхода у него нет, боярин выхватил из саадака лук.

Надрывно прогудев, пущенный им срезень ударился в стенку тула, вырвав его из рук Грюненберга. Испуганный криком Ванды олень громко фыркнул и скрылся в чаще. Рыча от досады, Ян Альбрехт швырнул лук о землю.

— Кто посмел стрелять в Государя? — заорал Тромба, бросаясь грудью на защиту своего Монарха. — Ты, что ли, московская рожа?!

Прежде чем Орешников успел ответить, Лешек и Збышек, стоявшие в оцеплении, навалились на него, как гончие на медведя, повергая наземь. Князь Томаш шагнул к ним, обнажив меч.

— Боярин не виновен! — отчаянно закричала Ванда, видя, что ее возлюбленному грозит смерть. — Он целился не в Государя, а в поданный ему колчан. Поглядите, одна из стрел вставлена в него острием кверху. Она, должно быть, напитана ядом!

После истории с закупоренными горшками мало кто из собравшихся относился к девушке всерьез, но Князь Томаш был не из тех людей, кои отвергают чужие слова, не проверив их.

Осмотрев выпавшие из колчана стрелы, он убедился в том, что одна из них и впрямь была обращена наконечником вверх. Коронер поднес ее к глазам, пытаясь разглядеть в свете костра следы яда на острие.

— Государь, а ведь панна права! — обратился он, закончив осмотр, к Яну Альбрехту. — Наконечник стрелы смазан ядом, от коего кровь застывает в жилах, словно студень!

Я узнал его по цвету, — Князь понюхал стрелу, дабы еще раз увериться в правильности своих выводов, — и, по запаху…

Сколь ни дивно поведение боярина, он спас вашу жизнь!

— Король, тебе известна моя меткость! — крикнул, вырываясь из рук молодых шляхтичей, Орешников. — Будь я убийцей, разве бы промахнулся?

— Немедленно отпустите моего гостя! — наказал сыновьям Тромбы Ян Альбрехт. — Нужно быть безумцем, чтобы усмотреть в его действиях злой умысел!

Ошарашенные Лешек и Збышек отступили от московита, и он поднялся на ноги, одаривая обоих презрительным взором.

— Но кто мог вложить в колчан отравленную стрелу? — сурово воззрился на своих вассалов Монарх. — Наверняка это сделал человек, участвовавший в охоте!

— В первую очередь нужно допросить того, кто подал Государю тул, — хищно прищурился Томаш. — Сдается мне, пан Игнатий, что это был один из твоих людей!

— Франек? — изумленно охнул старый шляхтич. — Не может того быть! Он всегда служил не за страх, а за совесть…

— Ну и где тогда твой совестливый слуга? — вопросил старика Коронер. — Найдите его немедленно!

Шляхтичи и егеря принялись искать толмача, но того и след простыл. Пока внимание Короля и его свиты было обращено к Орешникову, слуга пана Тромбы скрылся в густых зарослях.

— Зажечь факелы и прочесать окрестности! — властно наказал своим людям Князь. — Изменник не должен уйти!

В считанные мгновения в руках охотников запылали смоляные факелы, заботливо припасенные Тромбой, и рыцари, сев на коней, отправились ловить ускользнувшего от расправы татя.

— Дайте мне кто-нибудь лошадь! — вскричал, обращаясь к Коронеру, Орешников. — Я поеду с вами!

— И я тоже! — не пожелала отставать от других Ванда. — Прошу вас, Князь, возьмите меня с собой!

— Это панна разгадала вражий замысел положить в тул Короля отравленную стрелу, — сообщил Князю, уже сидя на конской спине, Григорий.

— Нет, панне придется остаться здесь! — остудил ледяным взором пыл девушки Томаш. — Она и так сделала для спасения нашей Державы больше, чем кто-либо иной!

— Но, Князь! — взмолилась Ванда.

— Кто-то должен остаться с Государем и охранять его, — пояснил свое решение Коронер, — мало ли, какие хитрости могут придти на ум недругам Унии.

Будет лучше, если рядом с Владыкой окажется человек, способный разгадывать их планы, — улыбнулся глава Королевской Разведки. — Берегите Государя, панна, а с прочими делами мы управимся сами!

Он дал шпоры коню, и отряд преследователей вылетел за пределы охотничьего стана. В лагере с Королем оставалась еще сотня воинов, коим предстояло сопроводить его в расположение войск.

Но Орешникова среди них не было, и Ванде стало больно до слез. Боярин вновь рисковал собой, а она, как и в прошлый раз, не могла быть с ним рядом…

— Господи, отчего мне так не везет! — прервал ее мысли полный горечи голос Тромбы. — Всю жизнь верно служил Государю, чтобы на старости лет дать приют его убийце!

— Слава Спасителю, Государь жив, — попыталась утешить старика Ванда, — и вас, пан Игнатий, никто не обвиняет в измене. То, что сталось с вами, могло произойти с любым из нас…

— Как я не разглядел врага? — сокрушался пожилой рыцарь. — Верно говорят, когда Господь хочет кого-то наказать, он делает его слепым и глухим…

Ты, панна, защищала Владыку, а я в старческой гордыне насмешничал над тобой. Ныне жизнь преподнесла мне урок, и я, старый дурень, хочу перед тобой повиниться…

— Не стоит извинений, пан Игнатий! — улыбнулась шляхтичу Ванда. — Все мы порой ошибаемся…

— Спасибо за доброту! — по-отечески обнял ее старик. — Пусть тебе, девочка, повезет в любви!..

— Надеюсь, повезет… — эхом отозвалась она. — Мне бы самой очень сего хотелось!

* * *

— Туман рассеивается, — досадливо покачал головой Михей, — передвигаться по дорогам вскоре станет опасно. Пока нас не приметили, княжна, нужно укрыться в лесу.

Эвелина не возражала, доверяя опыту проводника. Они свернули с тракта, и хмурый сосновый бор принял их в обьятия, укрыв от враждебных взоров.

Здесь, в лесу, туман держался дольше, чем на равнине, цепляясь за кусты и деревья, он висел над землей серыми лоскутами, и, казалось, его можно было потрогать рукой. Идя сквозь сырой сумрак, княжна и ее спутник углубились в чащу.

Вскоре Эва потеряла всякое представление о том, где они и куда держат путь. Обступавшие их со всех сторон деревья были похожи, словно близнецы, а едва различимая тропа, по которой вел ее Михей, то и дело терялась в зарослях бурого осеннего папоротника.

— Ты уверен, что мы выйдем из лесу в нужном месте? — поинтересовалась у проводника девушка.

— Даже не сомневайся! — ободрил ее Михей. — Сии места мне хорошо знакомы. Порой приходилось укрываться здесь от разных недругов. Так что не тревожься, выйдем, куда надо!..

Но тревога не покидала княжну. Густой, сумрачный лес навевал чувство опасности, с коим Эва никак не могла совладать. Казалось, за каждым мшистым стволом притаился враг, готовый выскочить из укрытия с мечом или пустить стрелу.

Ее волнениие не укрылось от проводника. Видя, что словами спутницу не утешить, Михей решил подбодрить ее по-иному.

— Не кручинься, княжна! — задорно подмигнул Эве бывший скоморох. — Хочешь, развеселю тебя песней?

— Песней? — изумилась она столь нежданному вопросу. — Не страшишься, что нас услышат?

— Кто? — огляделся по сторонам Михей, изображая недоумение. — Здесь на много верст ни души. Право, на открытом месте ныне куда опаснее!

— Тогда спой, — согласилась выслушать его Эвелина, — все же веселее, будет!

Михей откашлялся, прочищая горло, и, важно подбоченившись, запел:

Вырвал Колюшка глаз Егорушке,

Через полюшко с глазом побежал,

А Егорушка в спину Колюшке

Бросил перышко, острый свой кинжал!

Русь великая, Русь обильная,

Ширь безмерная, глазом не объять

Пред тобой стоят все бессильные

Сделать что-нибудь, что-нибудь понять.

Мысли тешат нас по головушке,

Что должны врага мы в бою убить,

Если он придет к нам на полюшко —

Можем горлышко мы перепилить!

Вырвал Колюшка глаз Егорушке,

Через полюшко с глазом побежал,

А Егорушка в спину Колюшке

Бросил перышко, ярость не сдержал!..

Недьзя сказать, что Бог обделил Михея музыкальным слухом. Однако в голосе ему точно отказал. Хриплый, надтреснутый, он звучал фальшиво, несмотря на все старания сказителя передать незатейливую мелодию песни.

Закончив, Михей вновь откашлялся и шутовским жестом поклонился в седле своей слушательнице.

— Как тебе сия история, княжна? — вопросил он Эвелину.

— Страшная… — честно призналась она. — Небось, разбойничья?

— Так и есть! — гордо вскинул он щетинистый подбородок. — Уж не взыщи, какова жизнь, таковы и песни! Но ты улыбнулась, слушая ее, значит, нашла в ней нечто доброе…

Эвелина действительно улыбнулась, глядя, с каким усердием выводит свою балладу Михей. Сколько лет было ее спутнику? Едва ли больше тридцати, но невзгоды состарили его, прорезав лицо ранними морщинами и густо посеребрив шевелюру сединой.

Девушке подумалось, что не пройди он боль, страдания и насмешки, его жизнь сложилась бы по-иному. Безысходность и горе толкнули доброго в душе человека на разбойничью стезю.

— Главное, тебе пришло на ум начать новую жизнь, — мягко произнесла она, — мы с Дмитрием сделаем все, чтобы ты был счастлив…

— Счастлив?.. — грустно улыбнулся он. — Едва ли сие, возможно. Разве что совесть успокою, вернув тебя боярину. Но и то — уже немало!

Он вновь притих, и некоторое время путники ехали молча, погруженные в свои думы. Вскоре лес начал редеть, предвещая завершение их странствий.

Прошло еще немного времени, и они вышли к оврагу, подобно ране рассекавшему надвое бор. На дне урочища чернел голый кустарник, ощетиненный длинными шипами.

— Господи, впервые вижу такое растение! — изумленно прошептала Эвелина, разглядывая переплетение колючих ветвей. — Оно словно проросло в наш мир из Ада. Ты только погляди на эти иглы!

— Да, не хотел бы я упасть на такой кустик! — криво улыбнулся Михей. — Только завезли сию гадость не из ада, а из Османской Порты.

Засаженный ею крепостной ров непреодолим для врага, посему наши паны решили обзавестись сарацинской диковинкой. А ей пришлась по нраву литовская земля. Ветер разнес семена турецких терний, они и проросли…

Где надо и где не надо, — закончил он, сплюнув в овраг, — и что досадно: вишни да абрикосы, завезенные с юга, у нас не приживаются, хоть плачь. А эта мерзость укоренилась повсюду!..

— Как мы преодолеем овраг? — задала спутнику непраздный вопрос Эвелина.

— Впереди нас ждет мост, — со знанием дела сообщил ей Михей, — не то чтобы шибко прочный, но двоих всадников выдержит! По нему и перейдем сей овражек…

Но замыслу провожатого Эвелины не суждено было осуществиться. Подъехав к месту переправы, путники увидели лишь останки моста, безжалостно изрубленного секирами и сброшенного в пропасть.

— Что же это?.. — вымолвил, озирая руины, спешившийся Михей. — Еще вчера он был целым! Кто посмел?!

Словно отвечая на его вопрос, из придорожных зарослей выехало четверо верховых. Сердце Эвелины замерло в груди, когда в первых показавшихся из кустов всадниках она узнала своего сродного брата и Барбару Радзивил.

— Боже, какая встреча, кузина! — с деланой радостью воскликнул Ксаверий. — Не чаял встретить вас в сей глуши!

— Что глаза вылупил? — с презрительной миной обратилась к Михею Барбара. — Думал обмануть нас, глупый холоп?! Я, может, и поверила бы твоей лжи, но, к счастью, рядом оказался шляхтич Ксаверий! Он с ходу раскусил твою уловку, угадав, куда вы направитесь с княжной!

— Хотел услужить своему господину? — насмешливо покачал головой Бур-Корибут. — Воистину, верный пес! Но я не настолько глуп, чтобы доверять таким, как ты!

Сразу смекнул, что, желая выиграть время, ты пойдешь в сторону, противоположную той, где мы тебя ждали. А выследить вас было вовсе нетрудно. Перейти сей овраг можно лишь в одном месте. Нам оставалось прибыть сюда и дождаться вас у переправы!

— И вы нас убьете, кузен? — вопросила сродника Эвелина.

— Вы не оставили мне выбора! — со вздохом развел руками Ксаверий. — Помнится, я предлагал вам руку и сердце, а также возможнось остаться в родных стенах.

От вас требовалось лишь разделить со мной супружеское ложе и завещанное вашим батюшкой приданое. Но вы отвергли мои чувства и погрузили меня в печаль! Кто же виновен в том, что сия встреча станет для нас последней?

— О каких чувствах вы говорите? О любви к моему наследству? — горько усмехнулась Эва.

— И о ней тоже, — кивнул Бур-Корибут. — Вы хотели отдать завещанное вам добро московскому варвару, и я решил исправить сию несправедливость! Имуществом Корибутов должен распоряжаться шляхтич Унии!

— Свое наследство я желала оставить кузине Ванде. Она такая же подданная Польской Короны, как и вы!

— Почему сродной сестре, а не сродному брату? — изобразил на лице удивление Ксаверий. — Я лучше сумею распорядиться вашими богатствами, чем какая-то девчонка из провинции!

Не разбивайте же мое сердце, кузина, и не доводите меня до греха. Спрыгните в овраг сами, дабы моим людям не пришлось сбрасывать вас с обрыва!

— Это лучшее, что ты можешь сделать, мелкая дрянь! — с кривой ухмылкой добавила Барбара. — Мне следовало бы оставаться в замке, но я не смогла отказать себе в удовольствии насладиться твоей смертью!

Прыгай же, на тернии! Не заставляй нас, долго ждать!

— Только прикоснитесь к ней, бешеные псы! — с угрозой вымолвил, заслоняя собой княжну от недругов, Михей. — Живо пожалеете о том!

— Это ты, холоп, пожалеешь о том, что решил играть с нами в прятки! — брезгливо поморщился Бур-Корибут. — Куй, Жашко, принесите мне голову горбуна!

Ждавшие наказа слуги ринулись в бой, на ходу обнажая мечи. Михей был готов к такому обороту дел. Пригнувшись, он вытащил из-за голенищ сапог оба ножа и не целясь метнул их в подручных Бур-Корибута.

Его двойной бросок оказался для слуг шляхтича смертельным. Зная, что под одеждой врагов могут быть поддеты доспехи, Михей направил оружие в открытые части их тел.

Бородатый Куй рухнул замертво с коня, сраженный острием в глаз, молодой Жашко принял смерть от клинка, вошедшего ему в горло.

Проклиная свое легкомыслие, Ксаверий схватился за короткую сулицу в седельном колчане. Видя это, Михей потянул из поясной петли за спиной топорик.

На сей раз обмен ударами стоил жизни обоим противникам. Брошенное Бур-Корибутом копье вонзилось защитнику Эвы под сердце, а пущенный им топор вошел Ксаверию промеж глаз развалив череп шляхтича надвое.

Барбара Радзивил вздрогнула, когда в лицо ей полетели кровавые останки мозга недавнего союзника. Но смерть Бур-Корибута не обескуражила злыдню. Как бы там ни было, Эва осталась без защиты, и ее ненавистница по-прежнему жаждала расправы над ней.

— Что ж, так даже лучше! — с ледяной улыбкой произнесла она. — Я сама заставлю тебя прыгнуть на иглы!

Спешившись, Барбара вынула из ножен на поясе кинжал и шагнула к Эвелине. Она была уверена, что легко одолеет безоружную соперницу.

Но мечты злобной фурии не сбылись. Не поддавшись страху, Эва решила защищаться. Уклонившись от выпада врага, она перехватила запястье Барбары и попыталась отнять у нее кинжал.

Однако сил справиться с соперницей ей не хватило. Легко освободив руку от захвата, злыдня толкнула княжну к краю обрыва. Каким-то чудом Эвелина удержала равновесие, не упав в пропасть, на иглы терновника.

— Ну, что же ты не прыгаешь? — издевательски скривилась рыжая бестия. — Ну же, доставь мне радость! Не хочешь? Тогда я порежу тебе лицо!

Осуществляя задуманное, она взмахнула кинжалом, но Эва, пригнувшись, ударила ее в нос кулачком. Едва ли хрупкая девушка могла нанести удар большой силы, но Барбаре сего хватило, чтобы отступить на шаг.

Сочный хруст и брызнувшая из ноздрей кровь свидетельствовали о переломе носового хряща, и злыдня взвыла от досады. С чужих слов она знала, что сломанный нос никогда не будет ровным, как прежде, и наросшая на нем горбинка останется до конца дней, напоминая хозяину о пропущенном ударе.

Сего Барбара не могла снести. Изрыгая проклятия, она бросилась на соперницу с ножом. На сей раз злыдне удалось опрокинуть Эву наземь и вцепиться ей в горло свободной рукой.

Не в силах избавиться от захвата, княжна все же сумела отвести предплечьем нацеленный ей в шею клинок. Не давая Барбаре повторить удар, Эва вновь обхватила пальцами ее руку с кинжалом.

Но этот прием мог лишь отсрочить гибель дочери Корибута. Вторая рука злыдни по-прежнему сжимала горло девушки железной хваткой, и от удушия перед глазами Эвы плыли цветные круги.

Не в силах разжать ее пальцы, Эва попыталась найти иной путь к спасению. С трудом повернув голову набок, она увидела на земле небольшой плоский валун, до которого могла дотянуться рукой.

Выпустив кисть врага, сжимавшую ее горло, дочь Корибута схватила камень и со всей силы ударила Барбару в висок. Удар, пришедшийся вскользь, не выбил сознание из злобной фурии, но хватка ее ослабла, и, воспользовавшись этим, Эвелина сбросила с себя недруга.

Поскольку боролись они на самом краю обрыва, Барбара, не удержав равновесия, рухнула вниз. Падая, она успела зацепиться кинжалом за дощатые останки моста и повисла на них, вопя от страха.

Тяжело дыша, Эвелина поднялась на ноги. Колени ее дрожали от напряжения, в горле застрял тугой комок. По рассеченному ножом предплечью струйкой сбегала кровь.

Склонившись над обрывом, она встретилась взглядом со своей ненавистницей, беспомощно висящей над зарослями терновника. Ярость покинула взор рыжей бестии, и в глазах ее читался лишь ужас перед неминуемой смертью.

Презиравшая чужие страдания, она боялась лишиться собственной жизни и готова была на все, лишь бы уцелеть.

— Спаси меня! — орала Барбара, с мольбой глядя в глаза несостоявшейся жертвы. — На меня напал морок! Я сама не знала, что творю!

— Зато я знаю… — ответила, с трудом переведя дух, Эвелина. — Ты сеешь вокруг себя смерть. Тебе не место в людском мире…

— Умоляю, не дай мне упасть! — продолжала скулить утратившая кураж злыдня. — Пусть я — жестокая тварь! Но если я погибну, грех ляжет на твою душу! Ты ведь не сможешь жить, зная, что стала виновницей чьей бы то ни было смерти…

В душе Эвы что-то дрогнуло. Как ни отвратительна была ей дочь Магната, княжна не смогла обречь ее на гибель. Природная доброта пересилила в девушке осмотрительность.

— Поклянись, что меж нами впредь не будет вражды! — вымолвила она, обращаясь к Барбаре.

— Богом клянусь, отныне я стану иной! — взвыла та, из последних сил цепляясь за рукоять кинжала. — Спаси же меня скорее!

Ухватившись за ее руку, Эвелина невероятным усилием втащила недруга на край обрыва. Ей казалось, что Барбара, клявшаяся в своем миролюбии Именем Господним, не осмелится посягнуть на ее жизнь.

Но княжна ошиблась. В миг, когда спасенная фурия вновь ощутила под ногами твердую землю, глаза ее вспыхнули злобой, и с криком «умри!» она нанесла Эве удар кинжалом в живот.

Однако, вопреки ее чаянию, клинок лишь бессильно лязгнул о железо. Поддетый под платье пояс верности уберег княжну от смерти.

Прежде чем Барбара осознала свой промах, Эвелина с криком досады оттолкнула ее прочь, и злыдня полетела туда, откуда только что выбралась.

Исполненный боли и ужаса вопль взорвал утреннюю тишь, подняв над лесом стаи крикливых галок. Подойдя к краю обрыва, княжна увидела противницу, павшую спиной на острые шипы терновника.

Пронзенная ими в сотне мест, она судорожно ловила ртом воздух, словно выброшенная из воды рыба, и в глазах ее угасали последние проблески жизни.

Вероломная тварь так и не воспользовалась шансом ответить добром на великодушие дочери Корибута. Но хотя Эвелина не чувствовала вины за ее смерть, на душе у девушки было муторно и горько.

Она тщилась понять, откуда в людских сердцах берется всепожирающая ненависть, и не находила ответа. Беспричинное желание Барбары уничтожить ее любой ценой не укладывалось в голове…

Услышав за спиной тихий стон, княжна обернулась и увидала Михея. Несмотря на полученную им рану, он все еще дышал.

— Господи, ты жив! — воскликнула Эва, радуясь тому, что ее защитник не погиб в схватке с убийцами. — Я тебе помогу! Нужно извлечь копье и перевязать твою рану!

— Погоди, княжна!.. — чуть слышно вымолвил, останавливая ее жестом руки, Михей. — Я умру, едва ты вытащишь из меня рожон.

— Что же делать? — в отчаянии заломила руки Эвелина. — Скажи, как тебе помочь?!

— Мне уже не поможешь… — слабо улыбнулся он. — А ты еще можешь спастись. Твой суженый ищет тебя на востоке. Если отправишься туда, быть может, встретишься с ним…

Возьми кошель с моего пояса. Там серебро, полученное мной от Барбары и Бур-Корибута. Оно пригодится тебе в пути…

— Но как я брошу тебя? — Эва не могла помыслить о том, чтобы оставить раненого друга. — Нужно найти способ закрыть твою рану!

— Нет нужды, — покачал головой Михей, — видишь, рожон засел у меня под сердцем. Стоит его вынуть, кровь польется ручьем…

Дивно, правда? — грустно улыбнулся он, — впервые в жизни хотел сделать добро, да не вышло…

— Еще как вышло! — глотая слезы, молвила Эвелина. — Если бы не ты, меня бы уже не было в живых!

— Жаль, что дальше тебе придется идти одной… — теряя силы, произнес Михей. — Но ты не страшись дороги. Господь не даст тебе пропасть. Верю, ты найдешь боярина и вы будете счастливы!..

Обо мне не печалься. Я рад, что смог тебя защить от сих иродов, пусть и дорогой ценой. Может, я не зря прожил свою жизнь?

— Теперь, прошу, исполни мою просьбу… — обратился он к Эвелине. — Вынь из меня копье!

— Но ведь ты же… — не нашла сил закончить фразу княжна.

— Умру… — кивнул он, — Мне по-любому не жить. Часом больше, проживу, часом меньше — сие ничего, не решает… Устал я, пора мне, на суд Божий…

— Я не смогу тебя убить!.. — с трудом выдавила из себя Эвелина.

— Ты не убьешь меня, а избавишь от мук, — ответил он с напутственной улыбкой, — давай же, княжна, помоги мне сбросить бремя плоти…

Бледная, как мел, Эвелина взялась обеими руками за древко сулицы и потянула ее на себя. Рожон вышел из раны, взметнув фонтан темной, багровой крови.

Раненый вздрогнул, отрывисто застонал, но в следующий миг его лицо просветлело, приняв выражение тихого блаженства, словно ему наконец удалось избавиться от опостылевших за долгие годы страданий.

Но еще больше девушку поразил взор умершего. Все время, проведенное с ним рядом, Эве казалось, что у ее спутника болотный, буро-зеленый цвет глаз. И лишь теперь ей открылось, что глаза у него голубые…

Здравый смысл требовал от княжны как можно скорее покинуть владения Радзивилов, но она не могла уйти, не отблагодарив Михея за спасение.

Найдя среди вражеских пожитков заступ, девушка принялась рыть могилу. С непривычки она натерла на ладонях кровавые волдыри, но боль не могла ее заставить отказаться от задуманного.

Лишь когда над местом гибели друга вырос глинистый холмик, Эвелина помолилась за упокой его души и, сев на коня, двинулась в сторону, где медленно разгоралось зарево грядущего дня…

Глава 83

Если бы месяц назад Надире сказали, что, идя по следу врага, она так глубоко вторгнется в земли неверных, дочь Валибея вряд ли поверила бы пророчеству. Но жизнь порой бывает удивительнее самых смелых ожиданий, и Надире предстояло убедиться в этом, на личном опыте.

Уже неделю она ехала на восток, преследуя ненавистного ей Бутурлина. Мстительнице была неведома причина, гнавшая московита к границам Унии, однако Надира свято верила, что настигнет его и заставит заплатить за смерть родителя.

Большая часть пути осталась у нее за спиной. Леса, еще недавно обступавшие дорогу, сменились кустарником, редевшим по мере приближения к степи. Но он все еще сохранял достаточную густоту, чтобы укрыть от взоров утомленного путника.

Надира не могла не воспользоваться этим. Скакавшая последние дни почти без передыху, она едва держалась в седле от усталости.

К тому же, у нее немилосердно сосало под ложечкой, и девушка разумела, что если нынче не подкрепится, ей не хватит сил для осуществления мстительных замыслов.

Впрочем, о полноценной трапезе она могла лишь мечтать. Пары ломтей черствого хлеба да кусочка вяленой говядины Надире едва хватило, чтобы утолить голод, терзавший ее с прошедшей ночи.

Поскольку все деньги воительницы похител вероломный Сопля, ей приходилось расплачиваться с придорожными кабатчиками за еду украшениями своего наряда. Изначально их было негусто, и в конце недельного пути на восток у мстительницы не осталось ни серебряных пуговиц, ни застежек.

Единственным предметом, с коим дочь Валибея не пожелала расстаться, была пряжка пояса, не дававшего распахиваться ее кафтану. При любых обстоятельствах Надира чтила заповеди Пророка и не могла позволить себе ходить в неопрятном виде.

Христианин расходовал бы в пути средства экономнее, покупая более дешевую, чем говядина или баранина, свинину. Но истовая мусульманка Надира предпочитала голод вкушению мяса нечистого животного и соглашалась только на баранью похлебку.

Немудрено, что вскоре ее запасы ценного металла иссякли, и все, что оставалось девушке, это растягивать как можно дольше остатки солонины, купленной на последней стоянке.

Будь у Надиры лук и стрелы, она поправила бы свои дела охотой. Но поскольку все оружие воительницы было украдено, об этом можно было лишь мечтать.

Другой человек на ее месте отчаялся бы, но Дочь Валибея, унаследовавшая гордый нрав своего родителя, не впадала в уныние. Свято веря в помощь Аллаха, Надира ждала чуда…

И чудо не замедлило произойти. На какой-то миг ей почудилось, что она слышит доносящуюся из зарослей тюркскую речь. Дочь Валибея тряхнула головой, отгоняя наваждение.

Встретить в сих краях собрата-мусульманина было столь же невозможно, как остановить рукой ход солнца в небе, и Надира решила, что бредит от голода и усталости.

Но прислушавшись к долетавшим до нее звукам, девушка поняла, что не обманулась, приняв за беседу соплеменников шум листвы под ветром.

Влекомая любопытством, она сошла с коня и двинулась в сторону, откуда звучали голоса. По мере ее приближения к зарослям звуки тюркской речи становились все отчетливее, и, вслушиваясь в них, Надира воспрянула духом.

Но чувство осторожности помешало девушке с ходу открыться землякам. Ими могли оказаться степные разбойники, грабившие правоверных столь же охотно, сколь и гяуров.

Не желая подвергать жизнь напрасному риску, Дочь Валибея решила сперва присмотреться к путникам. Неслышно ступая, она подошла к их лагерю и, осторожно раздвинув ветви, выглянула из-за кустов.

Увиденное ее не разочаровало. Три молодца, трапезничавшие посреди зарослей дрока, едва ли походили на лиходеев. Ухоженная внешность и добротное платье, скорее, выдавали в них принадлежность к купеческому сословию.

Несмотря на то, что они были наряжены в одинаковые плащи из верблюжьей шерсти, Надира сразу выделила среди них господина.

Красивый младой муж с серыми глазами и русой бородкой не превосходил своих спутников мощью телосложения. Но по тому, как слушались его чернобородые крепыши, хлопотавшие у костра, было видно, что он здесь — главный.

Старшинство в нем выдавала и дорогая персидская сабля в сафьяновых ножнах, привязанная шелковыми шнурами к поясу странника. Его подручные также были вооружены саблями, но их турецкие «киличи» по легкости и красоте отделки не шли ни в какое сравнение с изящным клинком предводителя.

Впрочем, дочь Валибея недолго разглядывала снаряжение путников. Над огнем на вертеле истекал жиром и покрывался румяной корочкой детеныш косули, пойманный незнакомцами где-то поблизости. Глядя на него, Надира, не вкушавшая горячей снеди уже третьи сутки, сходила с ума от вожделения.

Аромат жаркого мутил ее разум, наполняя слюной рот девушки, заставляя мучительно сжиматься ее утробу. Казалось еще мгновение, и она не сможет удержаться от соблазна выйти к костру.

Но тихий шорох, раздавшийся в десяти шагах от нее, заставил мстительницу на время забыть о голоде. Обернувшись, она узрела четыре темные фигуры, крадущиеся сквозь заросли в сторону пирующих тюрок.

Закутанные в бурые плащи, пришельцы были едва видны среди пожухлой осенней листвы, однако наметанный глаз Надиры различал каждый их шаг.

Едва ли гости явились с мирными намерениями. Под их мешковатым нарядом угадывались изгибы луков и колчанов, полных стрел. Очевидно, они охотились на купца и его слуг.

Распри «неверных» мало заботили дочь Валибея, и сражайся меж собой христиане, она бы равнодушно проследовала мимо побоища. Но Надира не могла оставаться а стороне, сознавая угрозу для жизни единоверцев.

Совесть подсказывала ей, что нужно остановить татей, и дочь Валибея лихорадочно обдумывала, как это сделать. Будь у нее лук и стрелы или хотя бы сабля, Надира первой напала бы на убийц.

Однако ныне она могла противопоставить недругам лишь метательный нож. Смекалка подсказывала единственный способ помешать вражеской затее — сколь нежданный для татей, столь рискованный для нее самой!

Хоть здравый смысл и твердил, что, пав в схватке с неведомым врагом, она не отомстит московиту, дочь Валибея не могла отступать. Вытащив из-за голенища нож, Надира неслышно двинулась за убийцами.

Не подозревая о ее приближении, тати затаились на границе леса, откуда хорошо просматривался стан путников. В считанные мгновения они извлекли из-под плащей короткие охотничьи луки и стрелы.

У Надиры оставлись считанные мгновения на то, чтобы им помешать. Перед глазами девушки на земле лежала толстая ветка, сломанная у основания. Надире вспомнилось, как подобным орудием ее оглушил Сопля. Что ж, пришло время воспользоваться приобретенным опытом…

Первый из татей, собиравшийся спустить с тетивы стрелу, рухнул ниц, получив удар по затылку. Его товарищ обернулся, с ходу обнажая саблю, но тут же сдавленно захрипел, встретив животом самодельную дубинку Надиры.

Третий лиходей направил лук на дочь Валибея, но Надира заслонилась от него телом оглушенного разбойника, принявшего спиной смертоносную стрелу.

Четвертый недруг с яростным воплем сбросил с себя плащ и, к великому изумлению девушки, расстегнул пояс. Спустя миг она поняла, для чего…

Еще в детстве Надире приходилось слышать об индийских мечах «уруми», настолько гибких, что их можно обернуть вокруг талии. Именно такой меч был скрыт в поясе незнакомца.

Быстрым, как молния, движением противник Надиры выдернул его из поясного ремня и, взметнув над головой, ринулся к девушке. Преломившаяся от удара дубинка не могла служить ей защитой, и, отбросив ее, мстительница схватилась за нож.

Она знала, что если нападающий увернется от броска, ее уже ничто не спасет. Но выбора у дочери Валибея не было.

Перехватив нож за острие, Надира метнула его в татя. Аллах не дал ей промахнуться. Бросок был настолько резким, что враг не сумел уйти от него, и клинок девушки вошел ему в сердце.

Не добежав до Надиры двух шагов, противник пал на колени.

— Аллах акбар! — прохрипел он, глядя в глаза Надиры безумным, пылающим взором.

Дочь Валибея невольно вздрогнула. Она ожидала от врага чего угодно, но только не сего. Надире в голову не могло придти, что она сразила мусульманина…

Но времени на осмысление случившегося у нее не было. Двое уцелевших татей уже выхватили из ножен сабли. Подняв с земли меч убитого врага, Надира приготовилась защищаться.

Однако скрестить клинок с убийцами ей не пришлось. Заслышав звуки битвы, кипевшей в зарослях, трапезничающие тюрки пришли ей на помощь. Зайдя в тыл нападавшим, они обрушили на врага мощь своих ударов.

В считанные мгновения с татями было покончено. Проскользнув меж дерущихся, старший из тюрок полоснул обоих недругов саблей по ногам, повергая их наземь. Его подручные довершили дело своими широкими клинками.

— Кто будешь, благородная госпожа? — обратился к Надире глава победителей по-турецки, утирая пучком листьев кровь с клинка. — Поведай, кому мы обязаны своим спасением!

— Надира, дочь Валибея! — ответила, гордо вскинув голову, мстительница. — Слыхивали о таком воителе?

Турки многозначительно переглянулись меж собой. Похоже, признание девушки застало их врасплох.

— Кто же не слышал о сем великом человеке! — широко улыбнулся, опомнившись от изумления, русобородый красавец. — Милости просим к нашему костру, ханым! Дочь Валибея всегда может рассчитывать на помощь Блистательной Порты!

* * *

Отто фон Грюненберг рычал от ярости. Его труды по устранению Польского Владыки пошли прахом из-за вмешательства какой-то взбалмошной девчонки и неотесанного московского варвара!

Не появись они в самое неподходящее время, все вышло бы по замыслу тевтонца. Наткнувшись ладонью на смазанный ядом наконечник, Король в пылу охотничьего азарта едва ли придал бы значение царапине.

К ночи у него бы поднялся жар, как от простуды, и никому из лекарей не пришло бы на ум, что виной королевского недуга стал укол отравленным острием. Но если кто из свиты и заподозрил бы недоброе, Грюненбергу это бы уже не повредило.

Отто заранее подготовился к побегу. Накануне охоты он осмотрел местность, продумывая пути отступления в случае неудачи.

Посланник Ордена вызнал все тропы, по которым можно было незаметно покинуть охотничий стан, а в чащобе его ждал оседланный жеребец. Он-то и спас Грюненберга от погони, в кою пустились за ним польские шляхтичи.

Пока внимание Короля и его свиты было приковано к Орешникову, Отто тихо удалился в чащу и отвязал от дерева своего четвероногого друга. Когда лес огласился криками и тьму прорезали огни факелов, рыцарь вскочил в седло и рванулся прочь от места, где его ждала расправа.

Он знал, как оставить ни с чем идущих по его следу поляков. Накануне, объезжая окрестности, Отто наткнулся на длинный овраг, рассекавший надвое равнину. Со дна его поднимались, грозно топорща иглы, колючие заросли, именуемые в народе турецким терновником.

Грюненберг смекнул, что сие препятствие поможет ему оторваться от погони. Его конь был обучен преодолевать такие препоны, в то время как польские лошади страшились терновника, и ни плеть, ни шпоры не могли их заставить перепрыгнуть колючую изгородь.

Сейчас, когда враги готовы были настичь тевтонца, он не раздумывая направил коня к оврагу. Вслед ему неслись стрелы и воинственные крики шляхтичей.

Часть их, вместе с злокозненным московитом, пыталась обойти рыцаря сбоку, чтобы отрезать путь к спасению, но им это не удалось. Грюненберг дал шпоры коню, и верное животное перенесло его через терновую бездну, оставив преследователей позади.

С гневным возгласом московит выпустил в спину удаляющемуся немцу три стрелы, однако безуспешно. Уходя от погони, Слуга Ордена забросил за спину щит, и стрелы боярина увязли в древесине, не причинив ему вреда.

Не оглядываясь, Отто пришпорил коня, и вскоре звуки погони стихли вдали. Но, хотя рыцарь оторвался от преследователей, чудесное спасение его не радовало.

Капитул не прощал промахов своим подчиненным, и по возвращении в Кенигсберг Грюненберга ждало примерное наказание. Тевтонец хорошо знал, что пока Польский Король жив, дорога домой для него заказана.

Ему нужно было придти в себя, обдумать план дальнейших действий. Всю ночь он гнал жеребца на север и к утру оказался далече от места ночных событий. Напряжение рыцаря спало, но Отто чувствовал себя усталым и разбитым. Подобного краха своей миссии он никак не мог предвидеть.

Грюненберг силился понять, как Ванда и московит узнали об отравленной стреле в королевском колчане. Кроме него хитроумный замысел убийства был известен лишь Зигфриду Хоэнклингеру, коий и предложил его Отто. Похоже, врагам тевтонца помогал сам дьявол!

Но эта мысль едва ли могла утешить Слугу Ордена. Неудачи вроде постигшей его приравнивались Капитулом к измене, и Грюненберг мучительно раздумывал над тем, как исправить оплошность…

Местность, по которой он проезжал, была на удивление пустынной. За полдня пути рыцарю не встретилось ни селения, ни придорожной харчевни. Татарские набеги на пограничье вынуждали люд селиться вдали от сих мест.

Едва ли это печалило Грюненберга. Привязанного к седлу мешка с провизией ему хватило бы на неделю пути, а за это время тевтонец рассчитывал добраться до более обжитых земель.

Рыцарь вздрогнул, когда навстречу ему из придорожных зарослей вышли две рослые фигуры с арбалетами в руках. Острия кованых стрел были направлены Слуге Ордена в грудь, и при виде их по спине Отто пробежал колючий холодок.

Стрелки на дороге появились так нежданно, что рыцарь на миг растерялся. Между ним и арбалетчиками было не менее десяти шагов, и попытайся Отто обнажить меч или прикрыться щитом, висящим на луке седла, они бы мигом спустили с тетив стрелы.

Одержать победу в схватке Грюненберг мог лишь одним способом: резко пригнувшись в седле, заставить стрелков промахнуться и, не давая перезарядить арбалеты, напасть на них с мечом.

Но уверенности в том, что ему сие удастся, у рыцаря не было, и он решил не рисковать. Тем паче, что арбалеты незнакомцев были явно изготовлены немецкими мастерами, о чем свидетельствовали их обводы и отделка.

— Кто будешь, путник? — обратился меж тем один из арбалетчиков к Грюненбергу. — Отвечай немедля!

Хотя по-польски он изъяснялся недурно, выговор все же выдавал в нем германца. Сколь дивным это ни было, на границе Унии Отто повстречал земляков.

— Слава Спасителю и Пречистой Деве! — воскликнул он на родном наречии. — И я безмерно рад встретить в сем варварском краю истинных рыцарей церкви!

Арбалетчики изумленно переглянулись. Похоже, они сами не ожидали повстречать здесь собрата.

— Ты что же, рыцарь Братства Девы Марии? — вопросил Грюненберга второй стрелок. — Кто бы мог подумать, что нам на сих землях встретится посланник Прусского Магистра!

— Жизнь полна неожиданностей, господа рыцари! — улыбнулся им, изображая радость, Отто. — А кто будете вы, братья?

— Мы — подданные Ливонии, — ответил ему воин, первым вступивший в беседу, — исполняем поручение Ландмайстера!

— Какое же, если не секрет? — осторожно поинтересовался у ливонцев Грюненберг. — Быть может, я смогу быть полезен вашему делу?

— Последуй за нами и узнаешь! — ухмыльнулся второй из «братьев». — Заодно расскажешь о том, что делал на границе польских владений…

— Поведаю все, о чем знаю! — утвердительно кивнул союзникам Отто. — В том можете не сомневаться!

— В твоих интересах, чтобы мы не усомнились! — по лицу ливонца пронеслась хмурая улыбка. — Иначе нам придется тебя убить!

Чтобы придать словам больший вес, он повел в сторону Грюненберга заряженным арбалетом. Отто, по достоинству оценивший сей союзнический аргумент, в ответ лишь развел руками.

— Вам нечего опасаться! — сказал он новым знакомым. — Я такой же немец, как и вы. У нас с вами общая Вера, общие союзники и общие враги. Есть ли мне смысл вас обманывать!

— Если ты был с нами честен, тебе ничего не грозит! — уверил рыцаря старший из собеседников. — Более того, Ливонское Братство всегда готово оказать помощь собрату по Вере!

Но чтобы у нас вовсе не осталось сомнений в твоем дружелюбии, изволь отдать нам оружие. Если все сказанное тобой подтвердится, мы вернем его тебе в целости и сохранности.

Видя, сколь шатко доверие союзников, Отто не стал спорить с ливонцами, а без промедления отдал им свой пояс с мечом и кинжалом.

— Ну вот, теперь ты сможешь следовать за нами! — причмокнул языком стрелок, завернув в рогожу клинки Грюненберга. — Я мыслю, наш Коронер окажет тебе достойный прием!..

— Весьма надеюсь на это! — усмехнулся Отто, мысленно готовясь к встрече с начальником Ливонской разведки. — Главное, чтобы мы сумели найти общий язык!

— Он у нас и так общий! — рассмеялся его собеседник. — Язык ненависти к полякам, схизме и прочей языческой нечисти…

— Тогда мы точно не поссоримся! — улыбнулся своим мыслям Грюненберг. — Ведите же меня к вашему Коронеру!

Глава 84

— Аллах свидетель, меньше всего я ожидал встретить на землях Унии дочь великого Валибея! — воскликнул, протягивая Надире жареную ножку косули, Демир-Ага. — Поведай, ханым, каким ветром тебя занесло в сии края?

— Я должна найти убийцу отца и покарать его! — ответила девушка, прежде чем вонзить зубы в вожделенное мясо. — Покуда голова неверного не упадет с плеч, мне не будет покоя!

— Кто же этот пес, ставший причиной смерти твоего благородного родителя? — полюбопытствовал у гостьи Демир.

— Боярин Бутурлин! — выпалила, гневно сверкнув глазами Надира. — Доводилось слыхивать о таком?

— Доводилось… — кивнул посланник Султана, хорошо помнивший встречу с московитом в Поганине. — Я разумею, тебе больно вспоминать гибель отца. Но все же поведай, как сталось, что Бутурлин погубил Валибея?

— На беду, я сама привела его в наш стан! — горько вздохнула Надира. — Сперва он пленил меня, затем мои воины взяли в плен московита…

К отцу тогда приехал рыцарь Тевтонского Ордена, поставлявший нашему войску наконечники стрел. Он пожелал, чтобы Бутурлина на рассвете четвертовали…

— Валибей получал оружие от Тевтонского Братства? — не сдержал изумленного возгласа Демир-Ага. — С трудом верится, что такой истовый мусульманин, как он, мог брать оружие у неверных!

— Поверь, Ага, отец не вступил бы с неверными в союз, если бы ему хоть немного помогала Османская Порта! — боль в глазах Надиры свидетельствовала о том, как нелегко далось ей это признание. — Мы оказались один на один с Московией, а соседи-мусульмане отказались нас поддержать!

Тевтонец сам предложил помощь в борьбе с Русью, и отец счел возможным принять ее. Он говорил: «враги наших врагов — наши друзья!»

— Что ж, твой родитель, ханым, был мудрым человеком! — кивнул Надире посланник Султана. — Прошу тебя, продолжай!

— Отцу была не по нраву просьба неверного казнить московита. Однако ссориться с германцем ему было не с руки, и он пошел на хитрость. По его наказу я ночью выпустила пленника из узилища так, чтобы всем казалось, будто он освободился собственными силами…

— Но почему Валибей отказался казнить своего заклятого врага, московита? — поднял на девушку недоуменный взгляд Демир. — Прости, ханым, но его поступок не укладывается в голове!..

— Почему? — грустно усмехнулась Надира. — Чтобы уразуметь сие, нужно знать нрав моего отца! Валибей был воином, а не палачом, и больше всего ценил в людях бесстрашие и ум.

В Бутурлине он видел достойного врага, обладателя качеств, свойственных ему самому. И обойтись с таким человеком, как сего хотел тевтонец, он не мог.

Признаться, я и сама тогда не желала боярину смерти. Впервые мне встретился на пути неверный, чьей силе духа могли позавидовать, лучшие воины Ислама!..

— И что было дальше? — продолжил расспросы Демир-Ага.

— Бутурлин оказался не тем, за кого себя выдавал! — поморщилась, как от удара плетью, Надира. — Пока он томился в плену, его подручные скрытно окружили наш стан и напали на нас под покровом тьмы.

Наше войско было перебито, мне же чудом удалось избежать смерти. Словно почуяв опасность, отец удалил меня из стана. Издалека я видела гибель своих братьев, но, увы, ничем не могла им помочь.

Бутурлин с подручными вошел в шатер моего отца, и тот, дабы избежать глумления над собой, пал грудью на меч. Признаюсь, я не ждала от московита такого коварства. Валибей отпустил его на волю с миром, а Бутурлин отплатил ему смертью!..

Надира умолкла, стиснув зубы, и лишь крылья ее носа подрагивали от ярости. Глядя на нее, Демир уверился в том, что эта девушка способна на многое.

Посланник Султана еще не знал, сможет ли убедить ее служить своему отечеству, но в мыслях уже прикидывал способы использования дочери Валибея в борьбе против Москвы.

— Признаюсь, то, с чем я столкнулась ныне, не меньше потрясло меня! — после недолгого молчания произнесла Надира. — Один из людей, покушавшихся на твою жизнь, Ага, вымолвил перед смертью «Аллах Акбар»! Это значит, что я невольно убила собрата по вере…

Скажи, кто сии люди и почему желали твоей гибели?

— Это долгая история… — поморщился Демир-Ага. — Когда-то по наказу Владыки Мира я занимался на землях Персии тем, что стравливал меж собой Шаха Тахмаспа и его младшего брата Мирзокарима в борьбе за власть.

Повстанческие отряды последнего были разбиты в битве под Тегераном, а мне вместе с мятежным принцем пришлось уносить ноги из Персии.

Но Тахмасп не забыл моего участия в мятеже и послал по моим следам убийц, коих в Иране именуют «вдыхающими дурман». Чтобы избавиться от страха, эти люди окуривают себя дымом горящей конопли, насылающим видения.

Они мнят, что смерть навсегда погрузит их в мир сладких грез, и не страшатся самых опасных заданий. Единственное, что приводит их в ужас, — мысль о том, что, не исполнив наказ своего патриарха, они утратят право войти в царство неги…

Убийцы долго шли по моим следам, прежде чем настичь в землях неверных! И если бы Аллах не послал тебя нам в помощь, они наверняка осуществили бы задуманное!..

— Как бы там ни было, они все же — мусульмане! — горестно вздохнула Надира. — Лишив жизни единоверцев, мы взяли на душу тяжкий грех…

— Не стоит жалеть убитых! — попытался утешить свою спасительницу Демир-Ага. — То, что сии негодяи-шииты призывают имя Аллаха, не делает их добрыми мусульманами!

Верно, сами себя они именуют истинными последователями Пророка, однако на деле персы — еретики, вносящие смятение в мир Правоверных.

Утратив стыд, они позволяют себе рисовать образы людей и животных, а иные из них, подобно христианам, превозносят пророка Ису выше самого Мухаммеда! Один такой старец осмелился даже проповедовать в Стамбуле, смущая своими баснями народ…

Великий Султан Селим отдал страже наказ изловить смутьяна и доставить ко двору. Будучи тенью Всемилостивого Аллаха на земле, он дал шанс нечестивцу обрести свет истины.

Во дворец Топкапы были созваны все выдающиеся толкователи Корана с тем, чтобы убедить его отказаться от ереси. Однако проповедник не спешил каяться.

Более того, отстаивая свои заблуждения, он ссылался на слова самого Мухаммеда, якобы признававшего первенство Исы над собой.

«Аллах дал Исе больше моего, — цитировал он Пророка, — Иса непорочно родился, воскрешал мертвых и был вознесен живым на небо!»

Никто из явившихся на диспут мудрецов не нашелся с ответом.

«Почему вы молчите? — обратился к своим богословам Султан. — Ужели вам нечего возразить?»

«Мы не можем опровергнуть его слова! — с грустью ответил старейший из толкователей Учения. — Он черпает свои доводы в Коране!»

«Мне вас учить, что делать? — разразился гневом Владыка Мира. — Отнимите у нечестивца Коран и отрубите ему голову!»

Смутьяна обезглавили, и проникновение ереси в земли Порты было остановлено! — с улыбкой закончил повествование Демир-Ага.

— Сего оказалось достаточно, дабы победить ересь? — усомнилась в его словах Надира. — Наверняка тот старец успел заразить своими взглядами многих…

— Верно! — согласился с девушкой посланник Султана. — Однако, если закрыть источник духовной заразы, она быстро выветривается. Немногие из последователей старца будут нести ересь в мир, видя, к чему это приводит!

— Или же станут проповедовать ее с двойным усердием! — пожала плечами Надира. — В своей жизни, Ага, я повидала немало упрямцев, предпочтивших смерть отказу от своей Веры.

Более того, они сражались за ложные воззрения с тем упорством, с коим мы отстаивали истину! Я мыслю, Бутурлин тоже не отрекся бы от своей Веры, грози ему смерть!

— С чего это ты вдруг завела речь о московите? — впился в нее острым взором Демир-Ага.

— С того, что такие, как он, идут до конца! — ответила, выдержав его взгляд Надира. — И если их не остановить, они навредят делу Ислама!

— На это у них едва ли хватит сил! — иронично усмехнулся Султанов посланник. — Но в одном ты права. Бутурлин, верно, опасный враг, и его непросто победить!

— Ты так о нем говоришь, Ага, будто встречался с ним лично! — усмехнулась Надира.

— Так оно и есть, — не стал скрывать от нее правды Демир, — совсем недавно нам довелось общаться…

— Где?! — вскричала, не сдержав чувств, дочь Валибея. — Говори, Ага, где мне его искать?!

— В Поганине, — невозмутимо ответил турок, — есть такой городишко, в дне пути отсюда на восток. Я как раз покинул его поутру. Если верить боярину, он ищет там похищенную невесту…

— Вот почему его понесло в Дикую Степь! — хмуро усмехнулась Надира. — Впрочем, сие ничего не меняет. Если боярин и возвратит суженую, ему не плясать на свадьбе. Я отыщу злодея и покончу с ним!

— Я разумею твою одержимость, — вздохнул, недовольно морщась, Демир-Ага, — но не могу ее одобрить. Ныне, когда у нас столько врагов, мы должны действовать сообща, а не растрачивать силы на личную месть.

Желаешь отомстить Бутурлину за смерть родителя? Изволь, мы сделаем это вместе. Будем вредить его отечеству, Московии, а там, глядишь, доберемся и до самого боярина!

Тебе недостает мудрости Валибея. Твой родитель, судя по рассказам, умел быть гибким, когда в том была нужда. И нам нужно следовать его примеру. Чтобы достичь цели, иногда приходится наступать на горло чувствам.

Однажды, направляясь морем в Крым с поручением Султана, я встретил разбойников, грабивших суда Высокой Порты. Силы оказались неравными и гяуры быстро захватили наш корабль.

Это были роксоланские казаки, не раз нападавшие на берега моего отечества, дикие, свирепые люди. Пока меж неверными и командой моего корабля кипела битва, я думал о том, как спасти себя и дело, порученное мне Государем.

От людей, коим приходилось иметь дело с сими варварами, я слыхивал, что казаки ценят во врагах великодушие, и поспешил сыграть на этом. Обезоружив одного из нападавших, я не стал убивать его, а, оттолкнув ногой, вступил в схватку с другим неверным.

Как ни дивно, сие спасло мне жизнь. Сломав мне клинок, мой недруг не зарубил меня, а, напротив, упросил соплеменников отпустить с миром. И те его послушались: сохранили мою жизнь и жизни уцелевших мореходов!

Мне посчастливилось добраться до берегов Крыма и исполнить свою миссию, доставив Хану послание Государя. Как видишь, гибкость ума оказала мне неоценимую услугу…

Тот казак встретился мне вновь в Поганине. Кстати, он-то и познакомил меня с Бутурлиным. Ныне он служит Москве…

— Я с ним знакома! — криво усмехнулась Надира, коснувшись рукой свежего рубца на щеке. — Сей след оставлен его клинком!

— Значит, ты уже пыталась убить Бутурлина?

— Я настигла его, но сама лишь чудом уцелела в схватке с неверными!

— И, тем не менее, хочешь повторить попытку? — изумленно покачал головой Демир-Ага. — Воистину, упорства тебе не занимать!

Только к чему подвергать жизнь риску? По всему видно, что Бутурлин — хитрый, осторожный враг, да и спутники его многого стоят. Преследуя их, ты можешь сложить собственную голову!

— Прости, Ага, но я не в силах отказаться от задуманного… — покачала головой Надира. — Это выше меня! Покончив с Бутурлиным, я непременно найду тебя и присоединюсь к борьбе Османской Порты с неверными…

Однако ныне я вынуждена расстаться с тобой. Пока убийца моего родителя бродит по земле, я могу думать лишь о мести. Так что моя дорога лежит в Поганин!

— Что ж, Аллах видит, я попытался отговорить тебя от сего опасного дела. Но раз ты непреклонна в желании мстить, удерживать тебя не буду.

Возьми оружие моих несостоявшихся убийц и, в первую очередь, гибкий меч, коий носят, обвернув вокруг стана. В нем трудно угадать клинок, посему ты сможешь пронести его в покои, куда с обычным мечом дорога закрыта.

Только лук и стрелы тебе придется схоронить среди пожитков. В Поганине действуют законы Унии, и всем, кроме польских воинов, там запрещено носить оружие дальнего боя.

А от меня прими в подарок деньги и запасного коня. Он намного резвее твоей клячи и в случае бегства может спасти тебя от погони.

Но торопись. Я приложил усилия к тому, чтобы задержать Бутурлина в Поганине. Однако такой хитрец, как он, наверняка найдет способ обрести свободу. Я бы не хотел, чтобы вы с ним разминулись!

— Спасибо за все! — крикнула турку, вскакивая на подаренного ей жеребца, Надира. — Да пребудет с тобой, Ага, милость Аллаха!

Хлестнув коня плетью, она понеслась по дороге, ведущей к восточным границам Унии. Демир долго смотрел ей вслед.

— Как, по-вашему, Ага, она одолеет московита? — вопросил господина один из его подручных.

— Надеюсь, Всевышний будет направлять Надиру и не даст ей промахнуться! — вздохнул, разведя руками, Демир. — Если дочь Валибея свершит задуманное, мы избавимся от весьма опасного недруга. Помолимся же за ее удачу!

* * *

Рыцарь Тадеуш Крупка, уже год пребывавший на должности Воеводы Поганина, едва ли мог назвать себя баловнем судьбы.

Младший сын, лишенный права наследовать ординат предков, он с детства познал всю горечь своего положения. Князь, у коего ему довелось служить пажом, а затем оруженосцем, свалил на него все домашние заботы, от выгула коней до чистки сапог.

Сцепив зубы, молодой шляхтич с утра до ночи исполнял наказы капризного, несдержанного Магната, изливавшего на него гнев по самому невинному поводу.

Грезивший о воинской славе, Тадеуш молил Господа послать войну, где он бы заслужил рыцарскую цепь и шпоры, и ждал ее, как манны небесной.

Молодой оруженосец воздал хвалу небесам, получив весть о том, что Уния выступает в поход против турок. Тем паче, что его патрон получил наказ Короля двинуть вверенные ему отряды к южной границе…

Однако юношу ждало горькое разочарование. В первой же битве с детьми Магомета он был оглушен и взят в плен. Турки, плохо разбиравшиеся в польской геральдике, по гербу на плаще приняли его за сына Князя и утащили с поля боя в надежде получить выкуп.

Однако покровитель Тадеуша не спешил вызволять оруженосца из плена. Денежная сумма, кою потребовали за его жизнь нехристи, показалась Магнату слишком крупной, и он решил подождать, пока сарацины умерят аппетит.

Но ответ турок превзошел все ожидания. Возмущенные скупостью Князя наемники-башибузуки, пленившие Тадеуша, пожелали его зарезать.

От смерти шляхтича спасло лишь вмешательство московского лазутчика, пробиравшегося со своим отрядом на север из Дикого Поля.

Молодой поляк не ведал, как в сих местах очутились русские пластуны, но не раз в дальнейшем благодарил Пречистую Деву за то, что она послала ему на выручку московитов.

В считанные мгновения башибузуки были перебиты, а юный Тадеуш обрел вожделенную свободу. По возвращении в польский стан его принял с почестями сам Король.

Выяснилось, что перед тем, как угодить в плен, оруженосец сразил врага в чине османского Паши. Одолевший в пылу боя знатного турка, Тадеуш был объявлен героем и удостоен рыцарского звания.

Впрочем, радость юноши оказалась недолгой. Отбросив турок от своих границ, Владыка Унии решил всемерно укрепить оборону. И начал с того, что назначил Воеводами приграничных городов прославившихся в битвах шляхтичей.

Стоит ли удивляться, что Тадеушу в качестве Воеводства достался Поганин с прилегающими к нему землями? Судьба в очередной раз посмеялась над ним, усадив вчерашнего пленника на трон городка, где властвовали воры!

О Поганине издавна шла дурная слава, но лишь приехав сюда, молодой рыцарь понял, насколько все запущено. Уголовный сброд, слетавшийся в приграничный городишко со всей Польши и Литвы, не страшился королевских наместников и вел себя так, словно в Поганине вовсе не было Воевод.

Свои противоречия он разрешал на собраниях, именуемых толковищами. Воры делили меж собой городские улицы, где промышляли кражами, грабители, добывавшие средства разбоем, сговаривались о совместных действиях…

Попытки обуздать поганинскую вольницу ни к чему не привели. Предшественники Тадеуша боролись с воровским миром, как умели, — облавами и казнями его вожаков.

Однако количество краж и грабежей не уменьшалось, напротив, росло в пику самоуверенным поганинским Воеводам. Более того, за смерть вора или разбойника лихой люд платил властям поджогом городских складов или убийством какого-нибудь чиновного лица.

Не удавалось избежать воровской мести и самим Воеводам. Двое из них нашли смерть в собственной цитадели. Одного Наместника отравили, другой был заколот в отхожем месте…

Тадеуш первый из городских правителей осознал, что победить лихой люд, не истребив его поголовно, невозможно. Посему он выбрал путь уступок. Встретившись с воровскими вожаками, рыцарь предложил им свое покровительство.

Согласившимся принять его прощались старые грехи, более того, им было дано право покупать в городе гостиницы, харчевни и прочие заведения. В качестве ответной меры от воров требовалось прекратить в городе убийства и грабежи, а также уменьшить до терпимых пределов количество краж.

Нежданное предложение Воеводы раскололо мир поганинских воров надвое. Тем, кто успел нажить состояние и мечтал о мирной жизни, оно пришлось по вкусу.

Не успевшие же набить кубышку приняли его враждебно и обвинили более успешных собратьев в измене воровскому закону. Между сторонниками «покровительства» и его противниками вспыхнула настоящая война, изрядно проредившая обе воровские партии.

Как и ожидал Тадеуш, победителем в ней вышли его сторонники, подчинившие себе большинство лихого люда. С той поры в Поганине началась иная жизнь.

Воровали здесь по-прежнему, но в разумных пределах. Грабить предпочитали за пределами города, добытое же разбоем добро вкладывали в странноприимные дома и харчевни, без риска для жизни утраивая доход.

Нельзя сказать, что наградой за покровительство Тадеушу была лишь безопасность. Воры ценили его дружбу, и самые жирные куски их пиршества попадали на стол Воеводы.

Однако новые порядки пришлись по нраву не всем жителям Поганина. Уцелевшие сторонники прежней вольницы ненавидели Тадеуша и всеми силами стремились избавиться от него.

То и дело они отсылали в Краков грамоты с обвинениями Воеводы в мздоимстве и попустительстве разбою. Недовольные мнили, что когда Наместника лишат должности, в Поганин вернутся былые времена…

Но Тадеуш не сидел сложа руки. Пользуясь связями в воровском мире, он легко отыскивал врагов и расправлялся с ними так, что никому бы не пришло в голову обвинить его в их смерти.

Кто-то из жалобщиков по неосторожности был задавлен возом, другой, выпив лишнего, захлебнулся водой во рву с нечистотами. Третий, упав в собственый погреб, свернул шею и был съеден крысами…

Одним словом, вчерашний оруженосец мог за себя постоять, и до вчерашнего дня у него не было повода для беспокойства. Он крепко стоял на ногах во вверенном городе и знал, чего можно ждать от его обитателей.

Но доставленное утром послание не на шутку встревожило Воеводу. Оно сообщало, что в одной из городских гостиниц поселился лазутчик Османской Порты, выведывающий слабые места в обороне Унии.

С недавних пор в Поганин стали наезжать купцы из Дикой Степи, среди коих встречались и турки. Привозившие с юга шелка и самоцветы, они приобрели благосклонность Воеводы щедрыми подношениями, и Тадеуш закрывал глаза на их не вполне законную торговлю.

Мог ли среди купцов затесаться лазутчик Султана, и что он выведал в Поганине? В захолустном городишке не было ничего, что представляло бы интерес для турецкой разведки. Ни гарнизона, способного противостоять нашествию, ни артиллерии, угрожающей вражьим планам захвата городка!

Первым делом Тадеуш решил, что известие о шпионе — очередная уловка его врагов. Если он, отмахнувшись от анонимного письма, не примет мер к поимке татя, в Краков отправится очередная жалоба с обвинениями его в государственной измене.

Посему не проверить достоверность послания Тадеуш не мог. Тем паче, что оно могло оказаться правдивым! Как бы там ни было, рыцарь поспешил отправить стражу на поимку турецкого шпиона.

Жолнежи долго не возвращались, и Воевода уже начинал тревожиться, когда глава стражи Марек доложил ему, что тать и его подручные схвачены.

— Что ж, веди их ко мне! — распорядился молодой Наместник. — Хотя нет. Сперва нужно допросить старшего над ними, а после подручных. Если он лукавит, показания слуг помогут уличить его во лжи!

Поклонившись господину, Марек пошел за пленным. Спустя минуту шпион предстал пред взором Наместника.

Окинув его беглым взором, шляхтич криво усмехнулся. В пойманном лазутчике едва ли можно было признать турка. Широкоскулый русый крепыш со следами оспы на щеках больше походил на жмудина или московита.

Но Воевода, повидавший немало див за год своего правления в Поганине, не спешил с выводами. Если пленный и не был турком по крови, это не мешало ему шпионить на землях Унии для Султана.

— Эй, тать! — стараясь придать голосу как можно больше суровости, обратился он к шпиону. — Сказывай, чем привлек внимание Османов наш добрый Поганин?!

— Меньше всего ожидал услышать от тебя подобный вопрос, Тадек! — нежданно для Воеводы ответил тот. — Впрочем, ты и раньше умел удивлять!

На мгновение рыцарь замер, сраженный неслыханной дерзостью татя, а еще больше тем, что незнакомцу известно его имя. Но в следующий миг лицо шляхтича озарилось лучезарной улыбкой.

— Дмитрий? Бутурлин?! — прошептал он, узнав наконец лицо собеседника. — Какими судьбами?

— Долгая история! — вздохнул, пожимая плечами, тот. — Но если желаешь, могу поведать…

— Как не желать… — благоговейно вымолвил шляхтич.

— Эй, Марек! — крикнул он замершему в изумлении стражнику. — Что таращишь глаза, яко сыч? Немедля пошли кого-нибудь принести нам доброе вино и снедь!

— Прости, брат, но я не один… — вставил слово недавний пленник.

— Тогда покличь друзей боярина к столу! — распорядился шляхтич. — И поспеши, Марек! Мы с приятелем умираем от голода и жажды!

Глава 85

Надира въехала в Поганин уже под вечер, перед самым закрытием городских ворот. Поскольку знакомых здесь у нее не было, она заночевала в одной из городских гостиниц, решив отложить поиски московита на утро.

За медную монету угрюмый хозяин отвел девушке комнату в своем заведении и принес ей ужин. К счастью Надиры, в гостиничной харчевне подавали не одну лишь свинину, и она заказала похлебку с бараниной и овощами.

Заморив голод, дочь Валибея намеревалась отойти ко сну, когда дверь харчевни распахнула дюжина подвыпивших гуляк. Желая продолжить возлияние, они громогласно требовали у хозяина кушанья и браги.

Толпа неверных не привлекла бы внимания Надиры, не покажись ей знакомым голос ее предводителя. Белобрысый отрок, возглавлявший компанию, вел себя шумно и буквально сорил деньгами, заказывая выпивку приятелям и подругам.

Сидевшая в дальнем углу трапезной, Надира осторожно подняла голову, пытаясь его разглядеть. Сердце девушки едва не выпрыгнуло из груди, когда в пирующем юнце она узнала Соплю.

Со времени их расставания воришка, столь бесчестно поступивший с Надирой, изрядно преобразился. Украденные у нее конь и деньги пошли хитрецу впрок.

Голову Сопли венчала отороченная мехом шапка, какие носили купцы да богатые горожане, пунцовый кафтан с галунами был стянут шелковым кушаком, из-за которого выглядывала украшенная бисером рукоять ножа.

Даже лицо его, казалось, пополнело и раздалось вширь, а взгляд приобрел наглое, самодовольное выражение. В руках подросток держал кошель, полный монет, вырученных от продажи имущества Надиры.

При виде Сопли дочь Валибея едва сдержала накопленную в душе злость. Негодяй расплачивался за выпивку и закуску ее деньгами, а она никак не могла сему воспрепятствовать.

Первым желанием воительницы было подойти к пирующей компании и распороть вору саблей брюхо на глазах у его собутыльников. Но помня о том, где она находится, Надира сдержала мстительный порыв.

Расправа с татем неминуемо вызовет шум в харчевне, и ей придется уносить ноги. В чужом городе мстительнице не спастись, а вырваться за его стены Надире помешают запертые ворота.

К тому же, побег перечеркнет ее замыслы мести Бутурлину, а сего дочь Валибея не могла позволить. Однако прощать Сопле его вероломство она тоже была не намерена.

Из своего угла Надира незримо следила за резвящейся компанией пьяниц. Полумрак трапезной и надвинутый на лоб капюшен скрывали от глаз пирующих ее лицо.

Девушка терпеливо ждала, когда употребленная Соплей брага станет проситься наружу, побуждая его выйти по нужде. И такой миг наступил.

Поднявшись из-за стола, предводитель компании отдал распоряжение собутыльникам не пить до его возвращения и нетвердой походкой направился к выходу. Стараясь не привлекать внимание гуляк, Надира последовала за ним.

Несмотря на царящий во дворе сумрак, она без труда отыскала вора. Дабы не уходить далеко от места попойки, отрок решил опорожниться в тупике за домом и теперь, стоя перед бревенчатой стеной, тщился распустить завязки портов.

— Ну, вот мы и встретились, Сопля! — громко обратилась к бывшему «слуге» Надира. — Каково оно — пропивать чужое добро?

Обернувшись к ней, воришка оцепенел от ужаса. Хотя глаза его еще не привыкли к темноте, он все же узнал дочь Валибея.

Однако смятение Сопли было недолгим. В следующий миг он выхватил из-за пояса нож и метнул его в Надиру. Уклонившись от летящего навстречу клинка, мстительница рванула саблю из ножен.

Изрядно захмелевший Сопля мигом протрезвел. С трех сторон его окружали стены, лишавшие вора возможности отступления. Спастись он мог, лишь опрокинув Надиру и вырвавшись из тупика на волю.

Сопля ринулся к ней, намереваясь, словно баран, свалить девушку с разбега ударом головы в живот. Но одолеть таким способом Надиру оказалось непросто.

Хотя ему удалось выбить саблю из рук мстительницы, она не растерялась. Устояв на ногах, Надира обхватила голову подростка ладонями и изо всех сил нанесла ему удар коленом в лицо.

Не ожидавший от нее такой прыти, Сопля повалился навзничь. Удар о землю вышиб остатки хмеля из его головы, и теперь он выглядел жалким и растерянным.

Подняв оброненную саблю, девушка приставила клинок к горлу вора.

— Пощади, не убивай!.. — пролепетал он, захлебываясь сочащейся из разбитого носа кровью. — Я буду верен тебе!

— Я уже знаю цену твоих клятв! — хмуро усмехнулась Надира. — Умри с миром!

— Погоди! — взвизгнул Сопля, почуяв остроту вдавленной в горло стали. — Мне ведомо, кого ты ищешь в Поганине!

— И кого же я ищу? — холодно вопросила дочь Валибея.

— Боярина Бутурлина! — вымолвил, преданно глядя ей в глаза, юнец. — Только одной, в чужом городе, тебе будет трудно его разыскать. А я могу оказать помощь в сем деле!

— Один раз уже оказал! — процедила сквозь зубы Надира, созерцая расползающееся по штанам Сопли темное пятно. — Единожды предавшему веры нет!

— Ты ведь не знаешь здесь никого, моя госпожа! — из последних сил молил ее о пощаде изменник. — Без меня тебе не обойтись! А я нынче же приведу тебя к Бутурлину!

Надира застыла в нерешительности. Коварство Сопли ей было уже известно. Не существовало такой уловки, на которую хитрец не пошел бы, спасая свою никчемную жизнь. Вот и сейчас он наверняка искал способ привести Надиру в западню.

Но с другой стороны, Сопля хорошо знал город, и мог скоро найти в нем Бутурлина. И хотя Надира разумела, сколь ненадежен такой помощник, она все еще надеялась использовать негодяя.

— Ладно, живи пока… — нехотя произнесла она, отнимая саблю от горла отрока. — Укажешь место пребывания московита — отпущу с миром. Обманешь вновь — не сносить тебе головы!

— Напрасно ты так со мной, госпожа! — плаксиво изрек, поднимаясь с земли, Сопля. — За что на меня яришься?

— Как аукнется, так и откликнется! — мрачновато усмехнулась Надира. — Кстати, у тебя есть кое-что, принадлежащее мне!

Ловким движением дочь Валибея срезала с пояса юнца кошелек и сунула себе за пазуху. Лицо Сопли исказилось кислой гримасой, как у младенца, утратившего игрушку, но возражать воительнице он не смел.

— Хочешь жить — веди меня к Бутурлину! — строго наказала воришке Надира.

— А как же мои приятели? — уныло вымолвил, вспомнив о собутыльниках, Сопля. — они ведь меня ждут…

— Ничего, без тебя допьют бражку! — презрительно скривилась мстительница. — Ты ведь оплатил им выпивку наперед, не так ли?

Судя по вздоху подростка, она не ошиблась. Морщась от боли и потирая ушибленные места, Сопля поплелся за своей хозяйкой. Давно уже ему не было так скверно…

* * *

…Извилистая улочка привела их к подножию башни, врезанной в крепостную стену. Чуть поодаль чернел зев арочных ворот, у подножия коих во тьме угадывались фигуры часовых.

— Зачем ты привел меня к воротам замка? — впилась в Соплю глазами Надира. — Время тянешь?

— Да нет же! — горячо зашептал ее провожатый. — Бутурлин в крепости. Сегодня утром его вместе с подручными туда сволокла городская стража!

Надира вспомнила слова Демир-Аги, постаравшегося задержать московита в Поганине. Она не знала, на какую хитрость ради этого пошел турок, но догадывалась, что водворение Бутурлина в темницу — дело его рук.

— Ну и как мне туда проникнуть? — не смогла сдержать досады дочь Валибея. — Тебе известен путь в острог?

— Сам я не бывал там ни разу… — выдавил из себя Сопля. — Да и опасно это… Знаешь, сколько стражников в замке? Шага не ступишь, как схватят…

— Кончай скулить! — одернула подручного воительница. — Или ты поможешь мне достать Бутурлина, или!..

Сопля охнул, ощутив боком острие короткого метательного ножа. Надира отнюдь не собиралась давать поблажку своему невольному слуге.

— Да погоди же ты! — взвизгнул Сопля, цепляясь за малейшую возможность выжить. — К чему тебе пробираться в острог? Ты и без сего сможешь отплатить своему обидчику!

— Это как? — хмуро воззрилась на отрока мстительница. — Говори, коли знаешь!

— В том нет тайны! Едва ли московит долго пробудет в крепости. Проходя утром мимо замковых ворот, я слыхивал разговор стражников. Один из них молвил, будто Воеводе пришел донос о том, что боярин — турецкий лазутчик, и он велел взять Бутурлина под стражу.

Однако, встретившись с ним, пан Тадеуш передумал бросать московита в темницу. Тот оказался его старым приятелем, так что вместо пыточной твой недруг угодил к Воеводе на пир…

Надира в ярости скрипнула зубами. Изощренная хитрость Демира-Аги, потерпела крах. Московит вновь умудрился избежать расправы. Ему и впрямь помогал Шайтан!

— И что ты предлагаешь? — нахмурилась дочь Валибея.

— Ждать утра. До рассвета Бутурлин просидит в гостях у Воеводы, а поутру покинет замок. От тех же стражников я знаю, что он ищет в Поганине похищенную зазнобу…

Тебе нужно дождаться в укромном месте, когда он выйдет из ворот, и прикончить его из лука, не рискуя собой…

— И тебе известно такое место? — вопросила юнца Надира, готовая к любому подвоху с его стороны.

— Не было бы известно — не говорил бы! — шмыгнул опухшим носом Сопля. — Оно здесь недалече, рукой подать…

— Тогда, веди! — Надира вновь уколола проводника под ребра острием ножа.

Однако в следующий миг мстительница замерла в напряжении. Навстречу им с Соплей двигался, лязгая железом, дозор конных стражников, возвращавшихся в крепость после вечернего объезда города.

При виде жолнежей сердце отрока радостно затрепепало в груди. Еще миг, и он бросился бы к стражникам, вопя спасти его от татарской лазутчицы. Но приставленный к печени нож Надиры отрезвлял воришку, не давая ему исполнить задуманное.

Проводив скрывшихся в воротах замка конников тоскливым взглядом, Сопля тяжело вздохнул.

— Грустишь о том, что не смог меня вновь предать? — усмехнулась Надира, верно угадавшая причину его печали. — Ладно, не трусь! Поможешь мне выследить Бутурлина — так и быть, отпущу с миром!

— Что ж, пойдем, госпожа… — подчинился неизбежности Сопля. — Я помогу тебе!

К месту грядущей засады и впрямь не пришлось долго идти. В сотне шагов от замка, как раз напротив ворот, возвышался полусгоревший двухповерховый дом, некогда служивший городской ратушей.

После пожара, бушевавшего здесь год назад, Поганинская управа перебралась в иное здание, до времен, пока не будет отстроен прежний дом собраний.

Но, как часто водится, деньги на его обновление никак не удавалось скопить, и обгорелый остов уныло глядел на цитадель Воеводы глазницами окон, служа немым укором равнодушию и нераспорядительности городских властей.

Именно сюда и привел дочь Валибея хитроумный Сопля. Осторожно переступая через нагромождения дерева и камня, Надира с подручным проникли в пустой дом и замерли у окна, откуда открывался вид на крепостные ворота.

— Ну вот, здесь ты сможешь дождаться часа, когда твой враг покинет замок, — промолвил Сопля, — а дальше все зависит от тебя! Теперь ты позволишь мне уйти?

— Пробудешь со мной до утра! — ответила подростку Надира. — Когда я сражу московита, поднимется шум. Стражники станут искать убийцу и первым делом наведаются в сии развалины.

Вот тогда-то мне и понадобится твое знание города. Поможешь уйти от погони — получишь свободу…

— Так мы с тобой не договаривались! — заартачился вдруг Сопля. — Я не нанимался подставлять из-за тебя голову под мечи!

— А мы с тобой и не договаривались! — хищно усмехнулась Надира. — Будет так, как я скажу! Я не настолько глупа, чтобы отпускать на волю того, кто тут же побежит к городской страже! Или хочешь сказать, что у тебя не было в мыслях меня выдать?

Сопля сконфуженно умолк. По правде говоря, именно это он и собирался сделать в надежде получить обратно отнятые Надирой деньги и заслужить у Воеводы награду.

Надира же, хорошо помнившая былое предательство Сопли, не спешила ему доверять. Отрок разумел: если бы не нужда дочери Валибея в проводнике, она бы прикончила его без колебаний.

Посему он нехотя смирился с отведенной ему ролью. Однако Надира, сомневаясь в покорности воришки, стянула Сопле щиколотки и запястья веревкой для стреноживания лошадей.

— До утра посидишь связанным! — сказала она своему невольному пособнику. — Так мне будет спокойнее! Как только рассчитаюсь с Бутурлиным, сразу разрежу твои путы!

Сопля в ответ жалобно застонал. Достав из-под плаща короткий лук и колчан со стрелами, Надира стала готовиться к мести.

При иных обстоятельствах она предпочла бы охотничьему луку с малым ходом тетивы мощный татарский лук, способный тягаться в дальнобойности с самострелом. Но подобное оружие ей не удалось бы пронести в город незамеченным.

Впрочем, для убийства недруга, выезжающего из замковых ворот, вполне хватало и мощности малого лука. Куда важнее было поразить цель с первого выстрела, поскольку судьба не оставляла Надире шанса дважды пустить стрелу.

По направлению ее полета стражники мигом догадаются, где затаился лучник, и окружат развалины. Даже если Надира поразит цель с первой попытки, ей придется второпях покинуть сгоревшую ратушу.

Промахнувшись же, она будет вынуждена стрелять вновь, и времени на бегство вовсе не останется. Разумея, сколь важна меткость грядущего выстрела, дочь Валибея молила Аллаха укрепить ее дух и направить посланную ею стрелу точно в цель.

Нежданно за спиной воительницы раздался тихий хруст, словно кто-то наступил на глиняный черепок. Однако связанный по рукам и ногам Сопля не мог ходить.

Чувство близкой беды иглой укололо сердце девушки, и она обернулась на звук, с ходу обнажая саблю. Ничего больше мстительница свершить не успела. Тяжелый кулак впечатался в ее лицо, повергая Надиру во тьму небытия.

Глава 86

— Ты уж прости, друг, что не признал тебя сразу! — извиняющимся тоном вымолвил Поганинский Воевода. — Мы ведь с тобой виделись недолго, к тому же, при свете звезд…

До сих пор не могу уразуметь, как ты оказался тогда рядом в турецком стане! Сведения добывал для Великого Князя?

— Так и было! — кивнул в ответ Бутурлин. — Государь Московии послал меня к туркам выведать мощь их орудий.

Война моего отечества с Портой не за горами. Вот Владыка и решил узнать, так ли грозны басурманские пушки, как о них идет молва.

— А за польскими войсками ты, часом, не следил? — лукаво прищурился пан Тадеуш. — У нас ведь тоже есть орудия…

— Сила польских орудий нам известна! — беззлобно усмехнулся Дмитрий. — За годы пограничных войн мы испытали ее на себе! Впрочем и вы познакомились с русским способом ведения войн…

— Воистину так! — согласился с ним Воевода. — И, скажу по правде, так, как вы, русичи, никто не воюет!

Немцы да поляки сметают врага в копейном бою, турки с татарами засыпают его стрелами. А твои соплеменники бьются обоими способами, причем разят недругов и в атаке, и в отступлении!

— Нам по-другому нельзя! — вздохнул боярин. — Мы живем между Западом и Востоком. То рыцари немецкие теснят нас копьями, то татары стрелами засыпают. Дабы выстоять против них, доводится осваивать чужие приемы…

— Да уж, ты ими недурно овладел! — рассмеялся шляхтич. — Пробраться в самое сердце турецкого войска, как сие сделал ты, по силам лишь человеку, ведающему басурманский обычай!

— Не так уж тяжко сие дело, как сдается со стороны, — ответил ему московит, — раньше мне доводилось воевать с татарами, а у них те же обычаи, что и у турок, да и речь похожа.

Кто говорит по-татарски, тот легко и турецким говором овладеет! К тому же, Османам служит много племен. Вымолви я неверно в турецком стане какое слово, врага бы во мне не признали.

— Да ты и с виду был неотличим от степняка! — рассмеялся Поганинский Владыка. — Одет в басурманское платье, за поясом — ятаган! Я лишь тогда уразумел, что вы не турки, когда ты со своими воинами перебил татей, намеревавшихся меня зарезать!

— Честно говоря, если бы они не пытались тебя убить, мы бы покинули турецкий стан без боя, — улыбнулся Дмитрий, — но бросить в беде пленного христианина не могли…

Ты хоть поведай, с чего так осерчали на тебя янычары?

— Да я Аге ихнему нос головой разбил! — мечтательно улыбнулся, вспоминив былое, Воевода. — Оно ведь как все было?

В плен я угодил по глупости. Узрел посреди боя знатного турка, в шелка да бархат одетого. Сразить такого для шляхтича — дело чести! Глаза выпучены, сабля над головой, что молния, сверкает.

Я в воинском азарте забыл, что в руке у меня вместо боевого копья знамя моего сюзерена, да и поскакал с ним на врага! Древко знамени венчало железное навершие, такое, что в остроте копейному рожну не уступит.

Напоровшись на него, турок и отдал душу Магомету. Стяг княжеский вошел в его плоть по самое цевье, и пока я освобождал древко, кто-то из нехристей огрел меня по затылку булавой. Хорошо, что я, идя в бой, успел шлем надеть. Уберег он меня от смерти!..

Очнулся уже в басурманском плену. Я был облачен в цвета своего покровителя, и турки приняли меня за вельможу. Видно, решили, что я прихожусь Князю родичем или даже сыном!

Решили взять с него выкуп за мою жизнь. А старому скряге жаль стало злотых. Он и ответил посланнику янычар, что торговаться с иноверцами за слугу не желает!

Турок вернулся в свой стан не солоно хлебавши и решил на мне сорвать зло. Подступил с ножом, молвит: «умри, неверная собака!»

Тут меня гнев охватил! Чтобы чума басурманская шляхтича и доброго католика собакой величала? Да не бывать сему!!!

Руки и ноги у меня были связаны, а вот шею к столбу привязать басурмане не догадались. Я и воспользовался сей свободой. Едва турок надо мной склонился, ударил его головой в нос что есть силы. Все равно помирать, так хоть недаром!..

Хорошо же я приложил Агу! Нос ему сломал напрочь, с зубами передними басурману тоже пришлось расстаться. Янычары, узрев сие, на миг остолбенели, затем схватились за мечи.

Если бы не твоя стрела, первый из них точно бы снес мне голову! Ловко вы, московиты, все-таки управляетесь с луком…

— Ловко-то ловко! — улыбнулся Дмитрий. — Да только нам с тобой пришлось впопыхах уносить ноги! Хорошо, ночь на дворе стояла, и турки не сразу уразумели, что у них творится под носом!

— Отчего же, вскоре догадались, — вздохнул шляхтич, — тогда уже у нас над головами засвистели стрелы!

— То, что нам удалось скрыться, иначе как чудом не назовешь, — подвел итог Бутурлин, — видно, Господь оказался рядом!

— А он всегда рядом с теми, кто верен ему! — развел руками Тадеуш. — Но твоя удача — нечто дивное. Я и помыслить не мог, что небо так опекает схизматика!

Впрочем, и мне грех жаловаться! Не поверишь, но по возвращении из плена я получил от Государя рыцарскую цепь и шпоры. Турок-то, коего я княжеским знаменем сразил, оказался Пашой османского Султана!

Уж не знаю, какой черт понес его в гущу битвы, но мне сие оказалось на руку. Теперь я сам себе господин, а не оруженосец на побегушках!..

— Рад за тебя, пан Тадек! — кивнул собеседнику Дмитрий. — Но как тебя угораздило стать Поганинским Воеводой?

— То — длинная история… — поморщился шляхтич. — Поганин хоть и захолустный городишко, но сюда наезжают купцы со всего пограничья. А где купцы, там всегда грабители и воры.

Государю угодно было навести здесь порядок, однако отпрыска знатного рода в такую глухомань не пошлешь. А тут под рукой я — новоиспеченный рыцарь. Мне прекословить Владыке не с руки, поставил он меня Воеводой — принял благодарно его волю!..

Здесь, в Поганине, всегда неспокойно было. Сколько ни пытались мои предшественники искоренить разбой да воровство, ни к чему путному не пришли.

Двое из Воевод за это даже жизнью поплатились. Одного отравили, другого пронзили копьем в отхожем месте!

— В отхожем месте? — изумился боярин. — Как такое сталось?

— Убийца сделал подкоп под нужник и затаился в нем с охотничьей сулицей. Когда Воевода пошел по нужде, тать пронзил его одним ударом сквозь дырку в полу. Силой того шельмеца бог не обидел. Копье вошло покойному в седалище, а вышло из шеи!

— У вас здесь опаснее, чем на войне! — покачал головой Бутурлин. — Сколько живу, впервые слышу, чтобы кого-то так убивали…

— Для меня сие тоже было внове! — усмехнулся шляхтич. — Но хуже всего, что не предугадаешь, откуда придет смерть. На войне все ясно: тут — мы, там — турки!

А здесь тебя может зарезать во сне твой виночерпий или постельничий, коему за это заплатят воры! Извести же их казнями да облавами не выходит. Уж проще сжечь город со всеми татями и выстроить на его месте новый!

— Не больно круто сжигать город? — поднял не шляхтича изумленный взор Бутурлин. — Разве нет иного способа укротить воров?

— Если воевать с ними, то нет! — грустно вздохнул Воевода. — Но я придумал, как сделать, чтобы и волки были сыты, и овцы целы!..

Меж татями нет единства. Одни из них, кроме воровского дела, никаких ремесел не признают. Те же, что успели скопить деньжат, не против обзавестись гостиницей или трактиром.

Я позволил таким хитрецам заниматься торговлей, строительным промыслом, вкладывать сбережения в доходные дома. А в обмен потребовал прижать хвосты тем, кто сохранил верность разбою.

Вот и вышло, что одни тати ополчились на других, а ссора меж ними привела к войне. После нее грабителей и убийц в городе поубавилось, а уцелевшие воры присягнули мне на верность.

Не знаю, как ты к сему отнесешься, но они делятся со мной доходами, а я закрываю глаза на мелкие кражи и ввоз в город запрещенных товаров. С тобой, Дмитрий, я могу быть откровенным, ибо, знаю, ты доносить на меня не станешь!

— Ты и впрямь умеешь удивлять! — с трудом вымолвил Бутурлин, пораженный признанием Воеводы. — Что ж, может, твой путь и хорош, но мне он не по сердцу! Скажи, неужто в городе тобой все довольны?

— Конечно же, нет! Желающих от меня избавиться в Поганине хоть отбавляй. Не раз жалобы Государю слали, да и покушались на мою жизнь. Но, как видишь, свалить меня непросто!

Те из воров, что пошли ко мне в услужение, оберегают мою жизнь от гнева ретивых собратьев. Им выгодно, чтобы я оставался городским Владыкой.

При мне они процветают, но что будет, если на мое место придет новый Воевода? Вдруг станет с них брать дань больше моего? Или начнет жаловать их недругов?

— Не знаю, что и сказать… — задумчиво покачал головой Дмитрий. — В Святом Писании сказано: «не суди и да не судим будешь». Ты защитил от грабителей мирный люд, но принимая у воров подношения разделил с ними, их грех…

— Что ж, тут ты прав, — неохотно соласился с московитом Тадеуш, — однако и пользы городу я принес немало. Надеюсь, мои добрые дела на Страшном Суде мне зачтутся и на весах Божьих перевесят грехи!

Однако что мы толкуем лишь обо мне, боярин? Самого-то тебя каким ветром к нам занесло?

— Недобрым ветром, Тадек! — в голосе московита звучала горечь. — Я искал в Поганине татя, похитившего княжну Корибут!

— Наследницу покойного Жигмонта? — брови шляхтича изумленно поползли вверх. — Для чего вору понадобилось красть девицу?

— Кто-то из именитых господ намерен прибрать к рукам богатства Корибутов, женившись на княжне, — пояснил ему Бутурлин. — Поскольку Эвелина сего не желает, Магнат решил выкрасть ее, дабы силой принудить к браку.

— Что ж, такое возможно, — кивнул, обдумав слова московита, шляхтич, — однако почему пропавшую княжну ищешь ты?

— Потому что люблю Эву, а она любит меня! — не стал скрывать правду Дмитрий.

— Вы с княжной влюблены друг в друга? — не поверил своим ушам Воевода. — Ты, как я погляжу, Дмитрий, тоже умеешь удивлять!

Только вот к чему приведет сия любовь? Бывало ли такое, чтобы бедный рыцарь женился на дочери Магната? Не высоко ли, брат, мостишься?

— Мне не нужны ни земли ее отца, ни громкий титул, — ответил Бутурлин, — пусть Корона забирает себе богатства Корибутов. Мне для счастья будет довольно обвенчаться с Эвой!

— Похоже, кто-то из знати мыслит по-иному! — криво усмехнулся Тадеуш. — Как мне ведомо, ты захватил вора. Он уже признался в том, кто велел ему похитить княжну?

— Пока что нет! — досадливо вздохнул боярин. — Едва мы успели его обезоружить, явился твой начальник стражи…

— Знаю! — со вздохом кивнул Воевода. — Ты уж извини, что я помешал твоим делам, но у меня для сего был веский повод.

Нынешним утром ко мне пришло письмо, в коем некто неизвестный обвиняет тебя в пособничестве туркам!

Я мыслю, донос отправлен лицом, желающим помешать твоим поискам княжны. Не догадываешься, кто бы это мог быть?

— Сказать по правде, я мало с кем общался в Поганине. Хотя есть один человек, с коим у меня был разговор. К слову, это он помог отыскать похитителя.

Однако назвать его другом я не могу. За время беседы у нас едва не вспыхнула ссора…

— Кто же он? — полюбопытствовал Воевода.

— Турок Демир-эфенди, — ответил Бутурлин. — Знаешь такого? Невысокий, жилистый, с виду мало похож на своих собратьев. Глаза — серые, волосы — светлее моих.

— Погоди, сдается мне, я знаю сего торгаша… — потер лоб, припоминая что-то, Тадеуш. — Ну да! Он часто привозит в Поганин парчу и безделушки. А сам скупает у наших купцов янтарь!..

Чем ты его так прогневил, что он донес на тебя?

— Сего не ведаю, — пожал плечами Бутурлин, — может, его разозлило то, что мне не по сердцу пришлась его Вера…

А может, то, что я не одобрил грабеж Султаном завоеванных земель да невольничьи рынки Порты. Кто знает?..

…Мне самому сдался дивным сей турок. Именует себя купцом, а по всему видно, что он — умелый воин. Да и в слугах его легко распознать янычар.

К порядку приучены. За всю беседу ни один из них слова не проронил. Зато господину оба внимали, словно пророку! Не берусь утверждать, но, похоже, он и есть лазутчик Султана!

— Да нет, едва ли… — растерянно произнес шляхтич. — Что Султановому шпиону разведывать в Поганине? Здесь нет никаких секретов: ни мощных пушек, ни конной дружины…

— Быть может, сие и привлекло его в Поганин? — предположил Дмитрий. — Такой город может стать легкой добычей турок. А когда они закрепятся здесь с пушками да конницей, выбить их отсюда будет непросто!

— Возможно, ты и прав! — помрачнел Воевода. — Что ж, тогда стоит притащить ко мне сего Демира и допросить его с пристрастием!

— Боюсь, он не станет дожидаться, когда за ним придет стража, — покачал головой Дмитрий, — а поспешит убраться из Поганина…

— Поглядим, — процедил сквозь зубы пан Тадеуш, — тем паче, что я не намерен посылать за ним стражу. У меня есть люди, куда более способные выслеживать татей…

— Эй, Марек! — обернулся он к седоусому стражу, терпеливо ожидавшему наказов господина у двери. — Передай главам воровской братии, чтобы сыскали купца Демира и приволокли его ко мне!

— Может, тебе понадобится моя помощь? — вопросил шляхтича Бутурлин. — Все-таки я знаю турка в лицо и смогу его опознать…

— Не беспокойся, брат! — махнул рукой Тадеуш. — мои люди справятся с ним и без твоей помощи! Отдохни лучше с дороги, отведай моего гостеприимства!

Вскоре нам принесут брагу и снедь, а заодно угощение для твоих подручных. Посидим, вспомним былое! Ведь нам есть что вспомнить?..

— Что ж, буду рад разделить с тобой вечерю! — принял предложение шляхтича Дмитрий. — Об одном молю: пусть стража не сводит глаз с пойманного мной татя. Лишь ему ведомо, где нужно искать княжну Корибут!

— Мои люди будут охранять его, как святыню, — Воевода самодовольно погладил округлившийся живот, — и кормить, как на убой. Досадно будет, если вор, околев от голода, унесет свою тайну в могилу!

— Не могу даже помыслить, насколько! — согласился с приятелем, Бутурлин.

* * *

Надира очнулась в темном погребе, связанная по рукам и ногам. Она не помнила, как попала в подземелье и сколь долго пробыла без сознания.

Со всех сторон девушку обступали сырые глинистые стены, от коих несло плесенью и гнилью. Вдали гулко капала вода. Надира ощутила себя погребенной заживо.

Она силилась понять, как сталось, что недруг так легко захватил ее в плен. Всю дорогу от гостиницы до места засады дочь Валибея зорко оглядывалась по сторонам, но так и не заметила слежки.

Ни одна душа не проявила к ним с Соплей интереса по пути к сгоревшей ратуше. Неужели враг, оглушивший Надиру, заранее подстерегал ее в мертвом доме?

Впрочем, раздумия о допущенной оплошности недолго терзали девушку. Куда больше ее заботила мысль о том, как вырваться из плена. Она не ведала, кто ее похитители, но в любом случае добра от них ждать не приходилось…

Враг, оглушивший ее, едва ли бил в полную силу. Разбитые губы девушки кровоточили, но зубы, к счастью, уцелели. Нос тоже не пострадал, хотя голова ныла, словно после удара по шлему булавой.

Пока дочь Валибея была без сознания, тати обобрали ее до нитки. Они присвоили кошелек, отнятый Надирой у Сопли, саблю и спрятанные за голенищами сапог метательные ножи.

Единственным оружием, не отнятым ими у Надиры, был персидский меч, обернутый вокруг стана девушки. Врагам не пришло на ум, что в поясе воительницы спрятан гибкий, острый, как бритва, клинок, ожидающий часа, когда его хозяйке развяжут руки.

Это дарило ей надежду на спасение. Надира знала, что если ее развяжут, она сумеет за себя постоять. Пока же ей не оставалось ничего иного, как ждать возвращения похитителей.

Ожидание было недолгим. Вскоре над головой у девушки загремели шаги и тяжелая дверь, запиравшая вход в подвал, со скрипом отворилось. В глаза Надире брызнул свет, показавшийся ей после мрака подземелья нестерпимо ярким.

Затем в погреб спустились какие-то люди, резко подняли ее за локти и поволокли вверх по лестнице. В считанные мгновения Надиру втащили в просторное помещение и поставили на ноги, прислонив к стене.

Превозмогая резь в глазах, она огляделась по сторонам. Напротив девушки возвышался длинный стол, обращенный к ней незанятым торцом. На тянувшихся вдоль стола лавках и во главе его восседали какие-то люди, с любопытством разглядывавшие гостью.

Собрание выглядело довольно пестро. Одни из сидящих за столом походили видом на татей с большой дороги, другие, напротив, манерами и изысканностью нарядов могли поспорить с провинциальной шляхтой.

Однако хищность, сквозившая в их взорах, не оставляла у Надиры сомнений в том, что холеные господа ничуть не благороднее, своих свирепых соседей.

У одних из собравшихся к поясам были привешены широкие тесаки и ножи, другие опирались на рукояти рыцарских мечей. Надира насчитывала в помещении дюжину человек, вид коих свидетельствовал о том, что им не впервой отнимать чужую жизнь.

Возглавлял компанию широкий, как комод, муж с тяжелой челюстью и глазками-буравчиками, впившимися в Надиру пристальным взглядом, едва его подручные выволокли девушку из подвала.

— Кто будешь, красавица? — гнусаво произнес он, обращаясь к гостье. — С чем пожаловала в наш добрый Поганин?

Надира не ответила. У нее не было желания откровенничать с разбойным сбродом.

— Немая, что-ли? — осведомился с каким-то детским изумлением гнусавый. — Вот досада! Ну да ничего, мы тебя быстро излечим от немоты. Спляшешь перед нами на горящих углях — быстро вернется дар речи!

— Истину молвишь, Деряба! — вякнул, выбежав из-за спин сидящих за столом татей, Сопля. — Пусть спляшет на углях! Будет знать, чума татарская, как отнимать деньги у честных воров!

— Так она татарка? — криво ухмыльнулся Деряба. — Что ж, не часто к нам татары забредают! А я-то думаю, отчего у нее нет креста на шее? А она, выходит, язычница!..

— Сам ты язычник! — не стерпела наглости неверного Надира. — Обожествил Пророка Ису и мнишь, что поклоняешься Богу! Всем вам гореть в аду за ваше скудоумие и темноту!

— Гляди, заговорила! — откликнулся с умильной улыбкой сосед Дерябы, чей рыцарский наряд не вязался с лисьим выражением лица и манерой постоянно чесаться. — Быстро же ты, Деряба, ее расколол!

— Долго ли, умеючи! — ухмыльнулся, открыв редкие зубы, Деряба. — Как мыслишь, Почечуй, кто она такая?

— Судя по одежде да ухваткам, из воинского сословия будет, — ответил, почесав острый нос, Почечуй, — сказывают, некогда в Диком поле было полно баб, шастающих с луком да саблей. Похоже, это одна из них…

— Она — дочь Валибея! — радостно выкрикнул, перебегая от волнения с места на место, Сопля. — Истину говорю вам, сия девка — наследница Хана, убитого москалями!

А здесь она для того, чтобы отомстить боярину Бутурлину, порешившему ее родителя!

— Дочь Валибея, молвишь? — переспросил его, озирая пленницу, Деряба. — А с виду не скажешь, мелкая какая-то!..

— Развяжи меня и дай в руки меч! — презрительно фыркнула Надира. — Тогда поглядим, кто из нас мелкий!

— Огрызается! — вздохнул Почечуй, скребя ногтями щетиничтый кадык. — Жаль, Штырь, что ты ей зубы не вышиб!

— Да я ее как следует и не бил! — сплюнул под стол угрюмый долговязый мужик, в коем Надира узнала хозяина своей гостиницы. — Так, погладил слегка! Опасался, что, если приложу крепко, она копыта отбросит…

Ты, девка, верно, мнишь себя великой воительницей, на деле же ты — козявка малая! Думала по-тихому провернуть свое дело? Ан не вышло!

Я сразу приметил, как ты пялилась в трапезной на Соплю.

И когда поспешила за ним во двор, я догадался о твоих помыслах отнять у мальчишки кошель. Тогда я не ведал, куда вы потащитесь, но на всякий случай пошел за вами следом!

— Сия кикимора всю дорогу головой вертела, что сова, — с гнусной ухмылкой обернулся он к собранию татей, — чуяла, что я где-то рядом. Однако разглядеть меня во мраке не так-то просто!

Я провел их с Соплей до ратуши и пробрался в развалины. Сопля к тому времени уже был связан, а сия бестия натягивала на лук тетиву.

У меня родилась задумка подойти к ней сзади и огреть по макушке. Да только под ноги не ко времени попался черепок. Выдал меня хрустом.

Девка обернулась стремглав, я ее и припечатал! — довольно ухмыляясь, Штырь потер мозолистые костяшки пальцев. — Губы у нее брызнули соком, что спелые ягоды!..

— Ну, это ладно, — одобрительно кивнул ему Деряба, — а с чего ее в сожженную ратушу понесло?

— Я же вам сказывал! — вновь затораторил Сопля. — Она хотела там подстеречь Бутурлина, чтобы поутру, когда он выедет из замковых ворот, вогнать в него стрелу!

— То, что девка собиралась стрелять, мне и самому ясно, — задумчиво хмурясь, промолвил Деряба, — только боярина ли она хотела отправить в преисподню?

— Вестимо, боярина, кого же еще?.. — Сопля замер с глупой улыбкой на лице. — Боярин ведь убил ее отца!..

— За кого ты меня держишь, дурачина?! — впился в него ледяным взором воровской главарь. — Я и в первый раз хорошо тебя слышал! Но есть ли нам прок от того, что она целилась в московита?

— Будет, если выдадим девку за плату Бутурлину! — предложил Штырь. — Мы спасли боярина от смерти, так пусть он наградит нас за поимку убийцы!

— Вряд ли Бутурлин раскошелится! — проворчал Деряба. — По всему видно, денег при нем немного. Если и заплатит за девку, то гроши! Нет, ее нужно продать тому, кто осыпет нас золотом!

— Деряба прав! — поддержал воровского вожака Почечуй. — Стоит поискать богатого покупателя!

— Кому же она еще нужна? — изумленно промолвил Сопля.

— Да хотя бы нашему Воеводе! — хихикнул, потирая руки, Деряба. — Помните его наказ изловить турецкого купца Демира, коего вы проворонили?

Я на вас не грешу! Ловля турка — дело опасное. С ним двое оружных молодцов, да и сам он при сабле! Выслеживая его, можно и голову утратить!

Но хоть турок от нас ускользнул, нам удалось пленить другую лазутчицу. То, что она татарка, — не беда! Татары-крымчаки служат Османской Порте. Ничего дивного, что дочь Магомета выведывала польские секреты для турок!

Да и откуда ведомо, что девка в сгоревшей ратуше подстерегала московита? Может, она метила в нашего любимого Воеводу? Кто, как не он, каждое утро выезжает из замковых ворот на прогулку?

Смекаете, куда я клоню?

— А что, умно придумано!.. — восторженно причмокнул языком Штырь. — Ты, Деряба, воистину — голова!

— Мысль и впрямь недурна, — согласился с собратьями Почечуй, — одного татя мы упустили, зато другую вражину доставим пану Тадеушу в лучшем виде! Пусть ему сказывает, как охотилась на Бутурлина. Владыка ей все одно не поверит!

Надира побледнела от гнева, но промолчала, сдержав кипящую в сердце ярость. Она берегла силы для грядущей битвы.

— Так что, отведем девку в замок? — осведомился у воровской братии Штырь. — Чем скорее запроторим ее в темницу, тем щедрее нам заплатит Воевода!

— Да погоди ты! — досадливо поморщился Деряба. — Это же девка! Ужели мы отдадим ее Воеводе, не насладившись любовью?

Пан Тадеуш будет нам благодарен за поимку лазутчицы и закроет глаза на то, что мы с ней нынче сотворим! Так ведь, братья?

— Так!!! — отозвалось сразу с десяток голосов. — Пустим ее по кругу, как велит наш обычай!

— И кто первый пробу снимать будет? — поинтересовался любопытный Сопля.

— Тот, кто привел ее на толковище! — ухмыльнулся Деряба.

— Так ведь это же я! — радостно воскликнул отрок, не веря своей удаче. — Я заманил девку в развалины ратуши, мне первым на нее и влезать!

— Ишь ты какой! — одернул его Деряба. — Без году неделя в городе, а вперед старших лезешь! Сперва поведай, чем это ты к нам татарку заманил? Может, своими мокрыми портами?

— Глядите, до сих пор не просохли! — добавил, под гогот толпы, Почечуй. — Нет уж, братец! Добычу к нам приволок Штырь. Ему первым и свадьбу гулять!

Затем пялить девку будут именитые воры, по старшинству. А ты стой в углу и жди, когда твоя очередь подойдет!

Багровея от обиды, пристыженный Сопля отступил. Как ни мерзко ему было на душе, он не осмеливался перечить главам воровской общины.

— Что ж, я начну! — с ухмылкой заявил Штырь. — Благословите, братцы!

— Благословляем! — нестройно откликнулась дюжина глоток. — Начинай, братишка!

— И поторопись! — назидательно поднял толстый палец Деряба. — Ночь на исходе, а нам всем нужно успеть!

— Успеете! — заверил приятелей Штырь. — Я ее скоро оприходую!..

Он обернулся к Надире, раздумывая, как лучше взяться за дело. Ноги у девушки были связаны вожжами, руки стянуты вервием за спиной.

Здравый смысл подсказывал татю, что путы на ногах жертвы не дадут стащить с нее штаны и добраться до лона.

Посему он вынул из ножен тесак и рассек вожжи, освободив пленнице щиколотки.

— Не думай, что я намерен также развязать тебе руки! — процедил сквозь зубы Штырь. — И помни: начнешь дрыгать ногами — изрежу рыло!

В подтерждение своих слов он провел по губам девушки тыльной стороной ножа. — Уразумела?

— Как не понять… — выдавила из себя Надира. — Сделаю все, как тебе угодно…

«Аллах всемилостивый! — мысленно кричала она, обращаясь ко Вседержителю. — Сотвори чудо, вели неверному развязать мне руки!!!»

Судя по дальнейшим событиям, ее мольба не осталась без ответа. Штырь обнаружил новое препятствие на пути к близости с жертвой.

Пытаясь снять с Надиры пояс, он поймал себя на том, что не может его расстегнуть. У замочка, скреплявшего рукоять скрытого меча с пяткой ножен, был секрет, не ведая коего, открыть его было невозможно.

— Что за бесовщина?! — вышел из себя разбойник. — Как сие снять?

— Застежку не осилишь? — с показной кротостью в голосе вопросила его Надира. — Могу помочь. Там есть одна хитрость…

— Хочешь, чтобы я развязал тебе руки? — Штырь окинул пленницу недоверчивым взглядом.

— Ты меня опасаешься? — искренне изумилась она. — Даже дивно…

Я одна, безоружная, в чужом краю. Ты — сильный муж с клинком в руке, вокруг тебя — дюжина приятелей.

Чем я могу тебе навредить?

— Ладно! — произнес, одолев сомнения, Штырь. — Так и быть, развяжу тебя. Но попробуй что-нибудь утворить — света белого не взвидишь!

— Ты не пожалеешь о том, что снял с меня путы! — шепнула ему на ухо Надира. — И по достоинству оценишь мои умения!

— Надеюсь, что так! — проворчал тать, освобождая ее запястья. — Иначе…

Договорить он не успел. В одно мгновение Надира разомкнула согнутый в кольцо меч, и гибкий клинок выскользнул из ножен, призрачно сверкнув в факельном свете.

Застигнутые врасплох тати на миг остолбенели, и, пользуясь этим, Надира вступила в бой. Штырь сдавленно охнул, когда его рука с ножом упала навзничь, отрубленная выше локтя.

Но осознать случившееся разбойник не успел. Клинок Надиры тут же рассек его чрево, выпустив внутренности Штыря наружу.

Не давая врагам опомниться, Надира сбила с ног умирающего вора и вскочила на стол, намереваясь перебить его дружков. Однако те оказались не робкого десятка. Обнажив мечи, тати устремились к воительнице.

Дочь Валибея заплясала на столе, уворачиваясь от клинков и растачая недругам смертоносные удары. Хотя убийцы знали толк в рубке, их навыки не шли в сравнение с искусством Надиры.

Мстительница не оставляла татям шанса уцелеть, и они слишком поздно осознали, сколь грозного противника послала им судьба.

Попытка весело провести ночь с добычей Штыря обернулась для воровской верхушки полным истреблением. Беззащитная жертва с запекшейся на губах кровью вмиг стала беспощадным ангелом смерти.

От ее меча разбойники гибли один за другим. Почечуй, лучше других воров владевший клинком, хотел подрубить девушке ноги, но Надира перепрыгнула его меч и нанесла татю удар в шею.

Голова Почечуя откинулась набок, повиснув на лоскуте кожи, в потолок ударила багровая струя крови. Другой вор, метнувший в дочь Валибея тесак, поплатился за это срубленной челюстью.

Упорнее всех защищал свою жизнь дерущийся мясницким ножом Деряба. Казалось. он вовсе не замечал ран, нанесенных ему клинком Надиры.

Лишь когда она рассекла брюхо Дерябе крестом, вожак татей захрипел и повалился навзничь. Видя его смерть, уцелевшие воры ринулись к выходу.

Поскольку каждый из них спешил вырваться на волю, в дверях началась давка. Пользуясь этим, мстительница настигла татей и искромсала мечом. Лишь одному из воровской братии удалось избежать расправы…

Не отличавшийся храбростью Сопля в начале битвы нырнул под стол и, затаившись, ждал ее развязки. Когда все стихло, он осторожно выглянул из своего убежища.

К счастью для Сопли, Надира стояла к нему спиной и не могла видеть ушлого татя. Восславив удачу, он тут же метнулся к двери.

Однако тихо улизнуть из дома Сопля не сумел. Заслышав скрип дверных петель, мстительница обернулась к замершему от ужаса подростку.

Сопля не собирался покорно ждать своей гибели. С отчаянным воплем он распахнул дверь и пустился наутек.

Зная, что воришка поспешит выдать ее страже, Надира устремилась за ним. Мысленно она кляла себя за то, что позволила татю втянуть ее в кровавый водоворот.

Сопля не переставал орать, тщась надеждой привлечь криками внимание стражи, коя спасла бы его от свирепой воительницы. Но, на беду, ему не встретилось ни единого дозора. Глухими, темными ночами стража избегала обходить злачные места.

Страшась оказаться в тупике, тать бежал, не сворачивая с улицы, неровной линией рассекавшей город. Надира гналась за ним безжалостной тенью.

Ныне решалась ее судьба, и дочери Валибея было не до сострадания. Чтобы выжить и довести до конца дело мести, она должна была отправить вора в небытие.

Сопля тоже разумел это и посему мчался во все лопатки, оглашая воплями сонные улицы Поганина. Нежданно дорога оборвалась, открыв его взору глухой темный пустырь.

Бежать было некуда. С трех сторон пустошь обступали заборы, посередке ее возвышалось нечто, подобное прикрытому досками колодезному срубу.

В отчаянной попытке спастись Сопля взобрался на сруб, откуда смог бы дотянуться до частокола. Преодолев его, отрок, несомненно, избежал бы смерти. Но в этот миг его настигла Надира.

Сознавая бессмысленность мольбы о пощаде, Сопля швырнул во врага первый попавшийся под руку предмет, после чего подпрыгнул в попытке ухватиться за край забора.

Но на сей раз удача от татя отвернулась. Прогнивший дощатый настил разверзся под его ногами, и подросток рухнул в пропасть городской клоаки.

В мгновение ока он погрузился по горло в смрадную трясину нечистот. Отчаянно барахтаясь, Сопля попытался вырваться из ее объятий.

Подбежав к краю сруба, Надира глянула вниз и вздрогнула от ужаса. Как ни гадок ей был Сопля, смерть в зловонной жиже была слишком мерзкой даже для него.

— Помоги, спаси!.. — хрипел он, захлебываясь маслянистой грязью клоаки. — Вытащи меня, во имя всего святого!..

Сама не зная почему, Надира бросилась искать какой-либо предмет, позволивший бы ей вытащить отрока из колодца. Но рядом не оказалось ни шеста, ни веревки, пригодной для спасения воришки.

— Продержись еще немного! — крикнула она, последний раз глянув в полные ужаса глаза подростка. — Сейчас я тебе что-нибудь брошу!

В тот же миг Сопля, увлекаемый незримой силой, с головой ушел под воду. Дочь Валибея ждала, что он вот-вот вынырнет на поверхность, но ее чаяния не сбылись…

Трясина, поглотившая татя, сомкнулась над ним навсегда, и лишь редкие пузырьки воздуха, поднимавшиеся из глубины клоаки, отмеряли последние мгновения его земного пути.

Надира замерла, не веря в то, что жизнь отрока оборвалась так бессмысленно и нелепо. Но изменить что-либо она не могла.

Духи Поганина приняли свою жертву…

Глава 87

— Известно ли вам, дорогой Отто, что для убийства каждого зверя существует свое орудие? — осведомился у гостя Коронер Ливонского Братства Герберт фон Тилле. — Равно, как и своя стратегия охоты?

— Я не великий стратег охоты, но хитрости травли зверя мне ведомы! — ответил собеседнику фон Грюненберг. — Я не пойду на медведя с силками для ловли зайцев!

— И поступите мудро! — улыбнулся, не заметив его язвительного тона, ливонец. — Геройство хорошо там, где оно оправдано. Мне претит отвага храбрецов, бросающихся в одиночку на вражеский отряд или выходящих с ножом на разъяренного зверя.

От таких людей в битве и на охоте больше бед, чем пользы. Куда важнее в нашем деле рассудительность, присущая вам, милый Отто!..

Грюненберг поднял взор на Коронера, ожидая продолжения речи. За двое суток общения он узнал от Ливонца немало ценного, но тот продолжал радовать его новыми открытиями.

Сухопарый альбинос с красноватыми глазами и жидкой бородкой с виду больше походил на чудаковатого отшельника, чем на рыцаря. Однако в его движениях чувствовалась внутренняя сила, с коей нельзя было не считаться.

Еще Грюненберга удивляла способность Коронера обращать поражение в победу. Из его рассказов Отто знал, скольких опасностей Герберту фон Тилле удалось избежать, благодаря гибкости ума.

Внутреннее чутье подсказывало Грюненбергу, что собеседник не приукрашивает свои подвиги. Скорее, напротив, желает многое от него утаить. Вот и сейчас он заговорил об охоте для того, чтобы прервать рассказ об истреблении Ливонским Братством славян-балтов.

— Скажу вам, как на духу, Отто, можно сразить хищника, не вступая с ним в схватку, — продололжал, меж тем, Коронер, — существует немало средств, позволяющих охотиться без риска для жизни.

— Вы говорите о капканах? — вопросил его фон Грюненберг.

— И о них тоже, — кивнул головой ливонец, — но капкан — устройство сложное и, увы, дорогое. Я же имел в виду простое, но не менее действенное средство. Полюбуйтесь!..

Миновав кустарник, всадники выехали на поляну, окруженную кольцом раскидистых ольх. Зрелище, представшее их взорам, надолго врезалось в память Отто.

К простертой над землей ветви дерева был привязан стальной крюк с загнутым кверху острием. На нем, словно пойманная рыба, висел, едва касаясь задними ногами земли, крупный волк.

Сперва Грюненберг не поверил своим глазам, столь дивным и неестественным казалось ему увиденное. Но присмотревшись, он убедился в том, что здесь нет чародейства.

На крюк был насажен шмат мяса. Пытаясь достать его в прыжке, зверь напоролся небом на острие и повис, не в силах избавиться от крюка.

Ужаснее всего было то, что волк до сих пор оставался жив.

В отчаянной попытке обрести свободу он дергался из стороны в сторону и в глазах его, обращеных к охотникам, стыл немой ужас.

— Что скажете, Отто, хороша добыча?! — обернулся к гостю с довольной ухмылкой фон Тилле. — Скоро зима и волчьи шкуры будут нам как нельзя кстати! Юрген, Гюнтер, добейте зверя!

Его подручные слезли с коней и двинулись к пленнику, на ходу обнажая клинки. Встав сбоку, дабы не замараться в крови, бородатый Гюнтер перерезал зверю горло.

— Согласитесь, недурно придумано! — воскликнул Коронер, наблюдая за тем, как его люди освежевывают мертвого волка. — Кривое острие, кусок мяса в качестве приманки, и можно охотиться без всякого риска!

— И впрямь умно! — неохотно согласился с ливонцем Грюненберг. — В изобретательности вам не откажешь…

— Увы, волчий крюк — не мое детище! — досадливо вздохнул фон Тилле. — В тех краях, откуда я родом, охотники пользуются им издавна.

Я показал вам его не для хвастовства. Просто хотел, дабы вы осознали, что сложные вопросы порой разрешаются весьма просто!

— Если вы, Герберт, такой мастер в решении сложных дел, может, подскажете мне, как оправдаться перед Капитулом за неудачу в убийстве Короля? — грустно усмехнулся Отто.

— Я мыслю, вам не в чем оправдываться перед высшими чинами Братства. Не ваша вина в том, что враги Ордена известили поляков о грядущем покушении.

К тому же, вы добыли весьма ценные сведения о готовности турок действовать в союзе с нами против Унии!

— Вы вспомнили мою беседу с Османским лазутчиком? — не удержался от улыбки Грюненберг. — Вот уж не думал, что сия история так глубоко врежется вам в память!

— Меня удивляет, друг мой, что вы сами не цените важность содеянного вами! — укоризненно покачал головой Коронер. — Иначе вы бы не страдали так из-за срыва ваших замыслов!

— Что же такого важного я свершил? — вперил в ливонца недоуменный взгляд Отто. — Просветите меня, Герберт, а то мне невдомек…

— Вы получили помощь от посла Османской Порты. До сих пор сего не удавалось ни одному из представителей католических Орденов Европы!

— Вот вы о чем! — грустно усмехнулся Грюненберг. — На вашем месте я бы не спешил радоваться. Интересы Тевтонского братства просто совпали с чаяниями Османов, вот турок и подарил мне свободу.

Его слова о единстве наших целей — не более, чем попытка расположить меня к себе. Впрочем, даже если сарацин был со мной искренним, сие не значит, что он говорил от имени Султана!

— Не думаю… — холодно проронил фон Тилле. — К чему сарацину пробуждать в вас симпатию, не вынашивай он замысла общих с вами дел?

И насчет того, что говорил он от себя лично, я сомневаюсь. Турецкая держава деспотична по своей сути. Едва ли посланник Порты посмел бы высказать мысль, противоречащую помыслам своего Владыки. Как кличут сего сарацина?

— Он назвался Демиром-Агой, — ответил Отто, — однако я не уверен, что это его подлинное имя…

— Для чего ему вас обманывать? — пожал плечами ливонец. — Я мыслю, турок представился, дабы вам было проще его найти!

К тому же, здравый смысл подсказывает, что Демир-Ага и сам будет искать встречи с главами Тевтонского Братства. Похоже, Отто, вам не раз еще придется видеться с ним.

Османы нуждаются в союзниках для борьбы с Унией и Русью, а это значит, что они не столь сильны, как о них толкуют. Еще год назад союз Порты и католических Орденов казался немыслимым делом, ныне же дети Магомета сами идут нам навстречу!

— Но стоит ли принимать их предложение? — усомнился в правильности союза с Османами фон Грюнберг. — Вступить с нехристями в сговор против Унии — для католического Ордена урон чести…

— Во-первых, такой союз наверняка будет тайным, — хитро прищурился фон Тилле, — а во-вторых, Братство Девы Марии уже вступило в союз с неверными, поддержав некоего Валибея.

Скажите, разве соглашение с турками бесчестнее альянса с татарами?

Отто промолчал, не найдя возражений. Осведомленность фон Тилле о тайной дипломатии Тевтонского Братства несколько обескураживала его.

— Мы живем в такое время, когда понятия о чести и благородстве отступают перед требованиями политической выгоды, — продолжал, меж тем, Коронер, — и Московская Русь, и Турецкая Порта — в равной степени наши недруги. И если они сойдутся в битве, католический мир от этого лишь выиграет!

Турки хотят ослабить Русь? Что ж, можно помочь им в сем деле!

Вместе с Султаном мы разорвем Московию на части. Пусть берут себе южные земли схизматиков. Мы, в свою очередь, отнимем у Москвы, ее северо-западные владения!

— Однако, завладев востоком Руси, турки придвинутся и к нашим границам… — резонно заметил фон Грюненберг. — Не слишком ли опасную игру вы затеваете, Брат Герберт?

— В борьбе, которую мы ведем, без риска не обойтись! — покачал головой ливонец. — Но сей риск оправдан. Сражаясь друг с дружкой, Москва и Порта истощат свои силы.

Московская Русь, скорее всего, перестанет существовать как держава, Турки же, понеся большие потери, будут вынуждены остановиться в продвижении на Запад…

— Прекрасно! — воскликнул, прервав собеседника, Отто. — Но зачем нам объединяться с турками, если они и без нас намерены напасть на Русь с востока?

— Как видно, без помощи Орденов Султан не решится вступить в войну с Москвой, — усмехнулся фон Тилле, — и я его разумею! Он мнит, что, напав на Русь с запада, мы оттянем на себя часть московской рати с восточных границ и тем самым облегчим ему вторжение в русские земли.

Однако и его действия принесут нам пользу! Поскольку лучшие силы Руси будут скованы борьбой с Османами на востоке, мы легко захватим союзные Москве Новгород и Псков.

Если наши войска выступят одновременно с турками, Русь окажется меж двух огней, как в старые добрые времена!

— Не все так просто, как вы говорите… — задумчиво промолвил Отто. — Я ненавижу Русь не меньше вас, Герберт. Но даже для ее уничтожения я бы не рискнул вступить в сговор с Османской Портой. Такой союз может навлечь на нас беды!

— Но может и дать нам многое! — широко улыбнулся Коронер. — Предложите рассмотреть мой план членам Капитула. Если он придется им по сердцу, главы Ордена простят вам промах в охоте на Польского Владыку…

— Впрочем, едва ли верхушка Тевтонского Братства способна по достоинству оценить сей замысел! — поморщился фон Тилле. — После гибели Руперта фон Велля в Ордене не осталось здравомыслящих людей!

— Вы ошибаетесь, друг мой! — слегка обиделся на собеседника Отто. — Знамя, выпавшее из рук Брата Руперта, в надежных руках!

— Хотелось бы в это верить! — грустно вздохнул ливонец. — Однако я сомневаюсь, что в Ордене найдется достойный преемник фон Велля!

Вы способный и храбрый юноша, Отто. Ваш план убийства Короля свидетельствует об остроте ума, а бегство от погони — об осмотрительности. Но пока Капитул состоит из лиц, помышляющих лишь о том, как усидеть в своих креслах, ваши таланты будут невостребованы!

Тевтонское Братство нуждается в обновлении, и только молодые рыцари, подобные вам, смогут возродить его былой дух. Скажите, Отто, у вас в Ордене есть единомышленники?

— Сказать по правде, их немного… — горестно вздохнул Грюненберг. — Одним из тех, в ком пылало зажженное фон Веллем пламя, был мой друг Зигфрид. Замысел убийства Короля принадлежал нам обоим.

Но вряд ли он сможет нам помочь. Судя по тому, что поляки знали о готовящемся покушении, Зигфрид угодил в плен. Я молю Господа, чтобы ему хватило мужества не выдать врагу наши планы…

— Боюсь, он уже выдал полякам замыслы Ордена! — развел руками Коронер. — Неделю назад я получил известие о находке близ Самбора мужского трупа, в суме коего хранился свиток с описанием всех мыслимых способов убийства Яна Альбрехта!

Из уст фон Грюненберга вырвался горький стон.

— Я скорблю вместе с вами, Отто, — положил ему руку на плечо ливонец, — мужайтесь! Гибель вашего друга — наша общая потеря!

Утешает лишь то, что Брат Зигфрид умер без мучений.

— Как он погиб? — с трудом вымолвил, Отто.

— У найденного тела отсутствовала голова, — сообщил ему Коронер, — похоже, ее отрубили, саблей…

— Клянусь найти убийцу и покарать за смерть друга! — яростно сверкнул глазами Отто. — Узнать бы только, кто сей негодяй!..

— Сдается мне, убийца вам известен, — сухо произнес ливонец, — не ручаюсь за достоверность сведений, но идет молва, что в его смерти повинен боярин Бутурлин…

— Бутурлин? — не поверил своим ушам Отто. — Московит, обезглавивший минувшей зимой в Самборе Брата Руперта?

— Он самый, — утвердительно кивнул Коронер, — то, что ваш друг убит тем же способом, что и фон Велль, подтверждает правдивость слухов.

— Тогда я отомщу за них обоих! — в гневе воскликнул Грюненберг. — Схизматик поплатится за свои злодеяния!

— Такие вещи и впрямь нельзя прощать, — согласился с ним фон Тилле, — но не забывайте об осторожности. Московит хитер и коварен. Вспомните, Отто, сколько раз он уходил от смерти!

— Что ж, дьявол опекает своих слуг! — процедил сквозь зубы Грюненберг. — Однако и его сила не безгранична! День нашей встречи станет последним днем жизни Бутурлина!

— Желаю удачи! — холодно усмехнулся фон Тилле. — Только помните, личная месть не должна заслонять в ваших глазах интересы Ордена. Ради победы мы должны в любых обстоятельствах сохранять ясный ум и хладнокровие…

И действовать сообща. Лишь объединив усилия, Тевтонское и Ливонское Братства смогут нанести Унии ощутимый удар. И вы, Отто, должны сделать все, дабы мысль об этом закрепилась в сознании ваших Братьев!

— Можете всецело рассчитывать на меня! — с готовностью ответил Грюненберг. — Но что толку в устремленности к единству, если Уния не позволит нам выступить вместе против Москвы?

— Толк будет в любом случае! — возразил ему Коронер. — Всякое дело начинается с мысли о нем. Унии недолго коптить свет.

С севера ей грозят шведы, с юга наступают турки. К тому же, полякам готов ударить в спину княжич Радзивил. Есть желающие сразиться за Корону и в самой Польше. Старой Малопольской знати не по сердцу правление Литовской династии, и она будет рада свергнуть Ягеллонов…

— Однако без сторонней помощи Малопольские паны не рискнут поднять мятеж! — хмуро усмехнулся Отто.

— Они колеблются, страшась возвращения Яна Альбрехта с войны, — пояснил ему ливонец, — но мы сможем избавить их от сего страха!

— Каким образом? — поднял на него удивленный взор Отто. — Если бы мне удалось убить Короля, Магнаты Малой Польши и вправду воспряли бы духом. Но поскольку Монарх уцелел, они и дальше будут его страшиться…

— Вы умны, мой друг, но вам недостает жизненного опыта! — рассмеялся фон Тилле. — Для того, чтобы подданные поверили в смерть своего Владыки, не обязательно его убивать!

Достаточно распустить на землях Унии слух о гибели Яна Альбрехта, чтобы местное зверье ринулось грызть друг дружку.

Малопольская знать попытается возвести на трон свою династию, Радзивил начнет войну за отделение Литвы. Почуяв запах добычи, хищники не смогут удержаться от борьбы за нее!..

— Но слухи о смерти Монарха будут опровергнуты, — с сомнением в голосе произнес фон Грюненберг, — и, как мне видится, достаточно скоро!

— Не уверен в том! — блаженно улыбнулся ливонец. — Чтобы правда не просочилась в Литву и Польшу, достаточно перехватывать гонцов, курсирующих между Краковом и войском Яна Альбрехта на юге. Именно этим я и намерен заняться!

Мои старания вскоре принесут плоды. Когда поляки с литвинами увязнут в крови, вопрос о том, жив ли Король, потеряет значение! Славянский волк напорется на выкованный нами крюк, слезть с коего будет уже не в состоянии!

— Как, по-вашему, Герберт, сие скоро произойдет? — вопросил своего наставника Отто.

— Скоро, мой добрый друг! — мечтательно прикрыл глаза веками фон Тилле. — Возможно, даже скорее, чем мы того ожидаем!..

* * *

Лишь в ходе подготовки к походу Владислав Радзивил осознал, сколь тяжко управлять войском, одна часть коего ненавидит другую.

В полной мере княжич мог доверять лишь жолнежам, составлявшим его главную хоругвь. Набранная из литвинской шляхты, она была приучена к порядку и с готовностью исполняла наказы господина.

Что до казаков и татар, то порознь они являли собой вполне вменяемую силу. Однако их встреча неизменно приводила к перебранкам и ссорам.

И казацкая, и татарская хоругви имели собственных Воевод, избранных ими из своей среды. Православных казаков возглавлял суровый крепыш с выгоревшей до белизны прядью по прозвищу Щерба, заменявшему ему имя.

Предводителем татар был молодой, нетерпеливый воин Илькер, сын покойного крымского мурзы, изгнанный из улуса старшим братом. Большая часть его нукеров пришла из ногайских степей, откуда совершала набеги на границы Московии.

Если вожаки обеих хоругвей находили в себе силы терпеть друг друга, то их подчиненные не скрывали взаимной неприязни. Достаточно было искры, дабы привести к взрыву порох вековой враждебности, обоюдных счетов и обид.

И день, когда искра упала в пороховой погреб, настал. Объезжая окрестности, татарский разъезд наткнулся на козье стадо из ближайшей деревни.

При виде нехристей с волчьими хвостами на шлемах пастухи, смотревшие за стадом, бежали без оглядки, и козы стали добычей нукеров. Радуясь приобретению, татары пригнали стадо в свой стан.

Половину коз они зарезали, готовя плов с мясом, уцелевших же отогнали на пастбище, дабы обеспечить себя молоком. Но удержать плененную скотину в пределах стана им не удалось.

В поисках травы несколько коз забрели в казачий лагерь, где их появление было принято как дар божий. Не задумываясь о последствиях, один из казаков тут же принялся доить безразличное к разногласиям казаков и татар животное.

Обнаружив пропажу, татарин, поставленный глядеть за стадом, пришел к казакам и обвинил их в воровстве. Казак, доивший козу, ответил степняку бранью. Тот хлестнул его плетью, за что получил кулаком в зубы.

После такого обмена любезностями оба схватились за сабли. Татары, пришедшие на выручку собрату, пустили в ход луки, казаки закрылись от стрел щитами и бросились на врага.

Когда разбуженный звуками боя молодой Радзивил выглянул из шатра, меж татарами и казаками уже кипела битва. Взревев от досады, княжич вскочил на коня и погнал его в гущу побоища.

Словно одержимый, носился он по стану, обрушивая булаву на щиты и шлемы дерущихся и призывая их остановиться. Однако ни его усилия, ни помощь оруженосцев, последовавших за господином, не могли укротить боевой дух извечных противников.

Лишь появление на поле боя Илькера и Щербы помогло княжичу разборонить увязших в битве воинов и восстановить в лагере мир. Хотя обошлось без смертей, радоваться было рано.

Вспыльчивый и злопамятный Илькер пообещал Щербе отплатить ему за нанесенную татарам обиду, на что казачий вождь ответил, что готов сразиться с ним хоть сейчас.

Радзивил, коему были дороги оба Воеводы, удержал их от опрометчивого шага, но опыт подсказывал княжичу, что потушить вражду меж ними ему не удастся.

Единственное, что он мог сделать для предотвращения стычек меж казаками и татарами, — это разделить стан надвое частоколом, препятствующим их соперничеству.

Но такое решение не принесло Владиславу покоя. Княжич был всерьез озабочен тем, сможет ли управлять в битве людьми, готовыми уже сейчас вцепиться друг дружке в горло.

От мрачных раздумий его отвлекло появление оруженосца, принесшего весть о некоем купце, добивающемся встречи с грядущим Властителем Литвы. Признание его претензий на владычество заинтриговало княжича, и он велел допустить к себе незнакомца.

Спустя четверть часа тот уже стоял перед ним в сопровождении четырех жолнежей. Рядом с рослыми латниками гость выглядел тщедушным, но его хрупкое телосложение не могло усыпить бдительность Радзивила.

От Короля и его супруги можно было ждать любого коварства, и Владислав был готов к тому, что человек, склонившийся пред ним в поклоне, окажется убийцей. Помня об этом, княжич не спешил отпускать стражу, готовую зарубить гостя при первой же попытке нанести вред их господину.

Настороженность Радзивила не укрылась от проницательного взора «купца», хорошо разумевшего, какой опасности он себя подвергает.

— Я безоружен, Государь! — обратился гость к княжичу с подкупающей улыбкой. — Клинки у меня отняла твоя стража.

Но Аллах свидетель, даже останься они при мне, я бы не посмел угрожать жизни грядущего Владыки Литвы!

— Аллах? — преспросил гостя Радзивил. — Не хочешь ли ты сказать, что прибыл из Османской Порты? На татарина ты не больно похож, а вот турок, подобных тебе видом, мне доводилось встречать!..

— Твоя проницательность заслуживает наивысшей похвалы! — еще шире улыбнулся незнакомец. — Я Демир-Ага, посланник Великого Султана Селима, Властителя Мира и Тени Аллаха на земле!

— Ого! Не много ли титулов для одного человека? — холодно осведомился у гостя Радзивил.

— Узнав больше о моем господине, княжич, ты сам уразумеешь, что нет титула, способного описать его могущество, — мягко произнес Демир-Ага, — однако мой Владыка милостив.

Признавая твои претензии на Корону Литвы, он направил меня к тебе в помощь…

— С чего вдруг такая забота? — скривил губы в насмешливой гримасе княжич. — Для достижения моих целей мне вполне хватает собственных сил. Я не просил о помощи Высокую Порту!..

— Как говорят мои единоверцы, если гора не идет к Пророку, Пророк идет к горе! — лукаво улыбнулся турок.

Разумею, княжич, ты не ждал от Порты предложения союза. И все же не спеши отказывать моему Властителю. Многие Короли были бы рады вступить с ним в союз, однако Султан не всем простирает руку дружбы!

— Но какой прок Султану помогать мне? — недоверчиво усмехнулся Радзивил.

— Мой Повелитель воюет против Унии, а ты, княжич, помогаешь Владыке разрушить ее изнутри. Такому человеку грех не помочь!

— Допустим, но что будет, когда Уния падет? Не двинется ли твой господин войной на наши земли?

— Мне близки твои опасения, — кивнул Султанов посланник, — но ты можешь не тревожиться понапрасну. Мой Повелитель умеет быть благодарным и в признательность за твою помощь не станет разорять Литву…

— А как быть с землями южной Руси, на которые претендует ваш союзник, Крымский Хан? — насторожился Владислав. — Он до сих пор не оставил попыток завладеть ими!

— Сказать по правде, я не уполномочен моим Государем решать подобые вопросы… — опустил взор Демир-Ага, — но Владыка может подарить тебе сей спорный край в благодарность за союз против Москвы!

— Подарить? — от изумления глаза княжича широко распахнулись. — Да эти земли и так по праву принадлежат Литве!

— Пока принадлежат, — поправил его Демир-Ага, — но если мы поддержим военной силой татар, все может измениться…

Скажи, княжич, что тебе выгоднее: воевать против могучей державы, в битве с коей ты рано или поздно проиграешь, или с ее помощью обрести власть на земле предков?

Я знаю, ты ждешь военной помощи от шведов. Но где она? После подавления мятежа Рароха они словно забыли о тебе!

Если Шведский Король и держит тебя в союзниках, то лишь потому, что рассчитывает с твоей помощью одолеть Польшу. Не стоит ждать подмоги и от германских Орденов. Сии шакалы способны только доедать остатки пиршества шведского волка.

Что будет, когда шведы сокрушат трон Ягеллы? Они соберутся с силой и двинутся на Литву, дабы захватить милые твоему сердцу южнорусские земли. И без нашей помощи тебе их не защитить!

— А ты предлагаешь мне стать вассалом Султана? — вопросил, дивясь бесстрашию турка, Радзивил. — Исполнять его наказы, платить ему дань?

— Дань в Османской Порте платят лишь покоренные народы, — рассудительно ответил Демир-Ага, — мой же Владыка предлагает тебе дружбу.

Ты, княжич, человек просвященный и должен отличать завоевание от союза суверенных держав. Более того, по законам Порты, союзники Султана пребывают под его защитой. Когда друзьям приходится туго, мое отечество оказывает им помощь.

Не хочу тебя торопить, но все же подумай об этом, княжич…

На лице Владислава пролегла мрачная задумчивость. В глубине души он разумел, что турок прав. Шведы не спешили с вторжением в Унию, а это значит, что они оставляли княжича наедине с силами правящей Династии.

Так или иначе, Демир-Ага высказал то, в чем сам Владислав боялся себе признаться. Не сознавай княжич его правоты, он без промедления прикончил бы турка за его дерзость…

— Знаю, что тебя тревожит, — долетел до него сквозь пелену отрешенности размеренный голос посланника Султана, — ты мыслишь, что союз с исламской Державой не будет одобрен Владыками Европы?

Пусть! Сии лицемеры сами были бы рады оказаться на твоем месте. Но поскольку Владыке Мира они не интересны, им остается лишь пылать злобой к обласканным Султаном правителям!

Пусть тебя не страшит их гнев. Если за твоей спиной будет стоять Османская Порта, никто из этих выскочек не посмеет бросить в тебя камень!

— Что ж, я услышал тебя, Демир-Ага, — принял наконец решение княжич, — но я не могу так просто расторгнуть союз со шведами…

— Я и не прошу об этом! — развел руками турок. — Вскоре ты сам убедишься в их измене и обратишь взор на восток!

Я же буду с тобой до того часа, когда ты осознаешь мою правоту и согласишься принять помощь Порты. Ныне же, если позволишь, я помогу тебе навести порядок в войске.

Не ручаюсь за казаков, но с твоими татарскими союзниками я совладаю…

— Что ж, попробуй! — усмехнулся грядущий Властитель Литвы. — Должен же мне быть какой-то прок от союза с Османами!..

Глава 88

Граф Христиан Розенкранц выглянул из окна кареты, вдыхая сырой осенний воздух. Дождь, рыдавший трое суток над окрестностями, наконец стих, и датский посланник решил проветрить от духоты колесный короб, служивший ему походным домом.

Миссия графа на Москве прошла успешно, и он мечтал лишь о возвращении домой, где его ждала молодая жена, полгода назад подарившая графу наследника.

Прежняя супруга королевского дипломата хоть и слыла красавицей, оказалась бесплодной, и после ее смерти от горячки Христиан недолго скорбел.

Будучи завидным женихом, он вскоре обвенчался с девушкой из обедневшей рыцарской фамилии, коя родила ему крикливого розовощекого бутуза.

О потерях граф предпочитал не думать. В свои тридцать лет он был полон сил и жаждал больших свершений.

Чаяния нобиля были небезосновательны. Король Олаф, ценивший дипломатические таланты молодого аристократа, не раз поручал ему дела государственной важности.

Вот и сейчас граф возвращался из столицы Великого Княжества, где от имени своего монарха заключил пакт о дружбе с Московским Владыкой. Сей договор был в равной мере выгоден обеим сторонам.

Видя, что Шведы, подталкивая Данию к войне, пекутся лишь о собственных интересах, датский Монарх разорвал с ними военный союз. Вместо этого он предложил Государю Московии торговать с его отечеством золотом и пушниной, посылая в обмен клинки из стойкого к ржавчине железа, а также формы для литья огнестрельных орудий.

Золото и меха весьма ценились в Датском Королевстве, скупавшем за них у итальянских мастеров чертежи новых боевых машин. Московская же Русь получала доступ к тайнам создания пушек и кораблей.

От Розенкранца требовалось убедить Великого Князя в добрых намерениях Дании. Сделать это было непросто, поскольку она еще недавно бряцала оружием у северных границ Руси.

Но гибкий, изворотливый ум помог Христиану завоевать доверие Властителя Московии. Граф воспользовался приемом, не раз приносившим ему успех при дворах европейских Владык.

Великий Князь Иван был страстным любителем игры в городки, и Розенкранц приложил немало усилий к тому, чтобы овладеть сей русской забавой.

Приехав на Москву, он упросил Московского Государя допустить его к участию в состязании «городочников», где проявил себя достойным соперником Князя. Завоевав у Ивана уважение своим мастерством, граф предложил ему помощь в овладении европейскими играми.

Кегли, полюбившиеся польской знати, пришлись не по нраву Московскому Государю, однако это не помешало Посланнику сдружиться с ним. Не прошло и месяца, как они уже выезжали вместе на охоту и обсуждали политику сопредельных держав.

Красноречие и рассудительность графа помогли ему достичь заветной цели. Великий Князь и сам разумел, что без западных новинок Московия неминуемо отстанет в военном деле от соседей.

Убедив Ивана в том, что мир с Данией принесет Руси пользу, Розенкранц вскоре добился от него согласия на въезд в Московию датских меховщиков.

Драгоценный договор о торговом соглашении хранился в ларце, с коим граф ни на миг не расставался. До моря, где Христиан собирался сесть на корабль, отправляющийся в Копенгаген, оставалась неделя пути, и нобиль томился в дороге от скуки.

Ему не терпелось поведать Королю о хитростях, благодаря коим он склонил Московского Владыку к принятию нужного решения. Граф надеялся, что Государь не оставит его усердия без награды и подарит своему верному слуге новые поместья…

Погрузившись в мечты, Христиан не заметил, как догорел день. Холодное осеннее солнце касалось горизонта, а поблизости не было даже намека на жилье, где бы нобиль мог скоротать темное время суток.

При мысли о ночлеге в сих местах ему стало неуютно. Местность, по которой пролегал путь, не вызывала у графа доверия. Напротив, леса, обступавшие дорогу с обеих сторон, вселяли в душу нобиля тревогу.

Будь с графом московская конная полусотня, сопровождавшая посланников до границ Великого Княжества, он бы с большей охотой согласился на привал. Но едва карета Розенкранца пересекла межу, отделявшую владения Московии от Новгородских земель, московиты повернули вспять, предоставив Христиана попечению посольского отряда.

Телохранители графа были испытанными бойцами, но местность они знали не лучшим образом, да и арбалеты их уступали в скорострельности московским лукам. Утешало нобиля лишь то, что в новгородских землях редко встречался разбойный люд.

Пока еще хоть что-то было видно в густеющих сумерках, датский отряд продолжал свой путь. Но когда мир утонул во тьме, Христиан, скрепя сердце, отдал солдатам наказ разбивать лагерь.

Зная, что ночевка в лесу начинается с разведения костра, они зажгли факелы и поспешили на поиски топлива. Особого успеха в сем деле не предвиделось.

После ливней, не оставивших в лесу пяди сухой земли, было бы наивно думать, что найдется хотя бы прутик, не напитанный влагой. Оставалась лишь надежда на походный запас древесного угля и соломы, коий помог бы воинам разжечь кострище.

Дабы не удаляться от лагеря, солдаты искали хворост под кронами придорожных деревьев. Набрав в охапку сучьев, они спешили к собратьям, колдовавшим над робким еще огнем.

Как и их господину, ночевка в лесу не доставляла бойцам радости, однако, привычные к походам, они не роптали на долю. Большинство из них грезило лишь о том, чтобы к утру вновь не полил дождь.

Молодой воин, недавно принятый на службу, забрел в лес глубже своих товарищей. В факельном свете ему почудилась под кустами сравнительно сухая коряга. Но ощупав ее, солдат убедился, что она не суше всего остального в наскозь промокшем лесу.

Разочарованно вздохнув, парень вытер о куртку мокрые руки и уже собирался вернуться к костру, когда почуял чей-то взгляд. Обернувшись, он замер в изумлении. За его спиной стоял человек, облаченный в рыцарские доспехи.

Зрелище было столь дивным, что солдат не поверил своим глазам. Прежде чем он опомнился, железное изваяние ловким ударом вогнало парню топор промеж глаз.

— Хорошая работа, Лейф! — донесся из ближайших кустов негромкий намешливый голос. — Ну, а теперь за дело! Убейте их всех!

Христиан Розенкранц вздрогнул от неожиданности, когда солдат, несущий к костру сучья, повалился наземь с короткой стрелой в затылке. Его товарищ, осознав, что сталось, бросился к коню с привязанным к седлу оружием, но, не добежав до него, рухнул, пронзенный сразу двумя стрелами.

В то же мгновение лес наполнился голосами. Свирепые крики звучали то справа, то слева от дороги, сбивая датских воинов с толку.

Те из них, кому удалось добраться до арбалетов, пытались отстреливаться. Но ведя огонь наугад, они едва ли могли причинить недругу урон. Зато скрытые чащобой тати били без промаха, поражая одного датчанина за другим.

В считанные минуты с посольским отрядом было покончено. Выйдя с факелами из леса, убийцы стали добивать мечами и кинжалами раненых воинов. К изумлению Розенкранца, они оказались отнюдь не русичами, как он того ожидал.

Людей, осмелившихся напасть на королевского посланника, защищали латы западного образца. Старших над ними в полных доспехах граф сперва принял за рыцарей, однако по отсутствию шпор на сапогах догадался, что это наемники.

Лихорадочно озираясь, Христиан искал путь к бегству, но враги уже окружили его, отрезав от леса. В трех шагах от кареты разбойники остановились.

Граф похолодел, увидав в руках у одного из татей двуручный меч, а у другого — не менее грозную секиру. Но ему стало еще хуже на душе, когда из-за спин латников вышел белокурый красавец с козьей бородкой.

Розенкранцу хватило мгновения, дабы узнать в нем главу шведской разведки Бродериксена, с коим он как-то виделся во время поездки в Стокгольм. Судя по выражению лица шведа, тот тоже узнал его.

— Дорогой граф, как же я рад вас видеть! — шутовским жестом распахнул он обьятия датчанину. — Вы, верно, не чаяли встретить меня по пути домой?

— Бродериксен, вы? — бледнея, выдавил из себя Христиан. — Что значит сие нападение?..

— Это значит, что мой Государь огорчен решением вашего Короля предать общие интересы и вступить в союз с врагами Шведской Короны! — Бродериксен улыбался, но глаза его оставались холодными и злыми. — Несказанно огорчен!

— Вы ошибаетесь, Ральф!.. — попытался разубедить шведа в его заблуждении Розенкранц. — Дания никого не предавала. Мой Государь лишь заключил с Московией договор о торговле…

— И где сей договор? — полюбопытствовал Бродериксен. — Я могу его увидеть?

— Да, конечно! — граф был готов на все, дабы избежать смерти. — Договор в карете, в ларце…

Один из татей поспешил доставить Бродериксену ларчик с грамотой Московского Государя. Прочитав его в факельном свете, швед бросил свиток в костер.

— Как вы разумеете, граф, содержание договора ничего не меняет! — со вздохом обернулся он к Христиану. — Вы подписали соглашение о дружбе с врагом, а это равносильно измене прежнему союзнику. То есть, Швеции…

— Поверьте, мне самому не по душе разрыв моим Государем союза с Королем Эриком. Но я вассал и не могу прекословить Монарху…

— Вы правы! — закивал головой Бродериксен. — Вассалы не смеют противиться воле Владык! Но Король Олаф должен узнать о недовольстве моего Государя. И вы мне поможете в этом, граф!

— Извольте! — воспрянул духом Розенкранц. — Что от меня требуется?

— Немногое… — многозначительно улыбнулся Ральф. — Умрите с миром, Христиан. Это лучшее, что вы можете свершить!

Прежде чем посланник осознал слова шведа, железная статуя за его спиной шагнула вперед, и в спину графа вошел боевой топор.

Ноги Розенкранца подломились и он уткнулся лицом в пропитанную влагой землю. Изо рта датчанина темной струей хлынула кровь.

— Мнишь, смерть сего ничтожества поссорит Данию с Москвой? — обратился к Бродериксену другой латник, гигант с двуручным мечом и забралом в виде черепа. — С трудом в это верится!

— Поверь, Гуннар, его смерть будет далеко не последней! — мечтательно улыбнулся Ральф. — Нам предстоит свершить еще много славных дел. Я только начинаю свою игру!

* * *

Демир-Ага не обманывал Радзивила говоря, о том, что желает ему помочь. Посланник Султана всерьез надеялся склонить мятежного княжича к союзу с Портой и ради этого готов был содействовать Владиславу в укреплении его войска.

Турок мыслил, что измена шведов так или иначе толкнет сына Магната к поиску новых союзников, самым надежным из коих окажется Османская Держава. Поддерживая претензии Владислава на Корону Литвы, Султанат поможет ему расколоть Унию, а затем приберет к рукам южные земли Великого Княжества Литовского.

В том, что все выйдет именно так, Демир не сомневался. После того, как Султан подарит Радзивилу Корону Литвы, тот не сможет противиться его воле и отпишет Порте часть своих владений.

Однако действовать следовало осторожно. До поры Владислав не должен догадываться о том, какой платы потребует у него Султан за оказанную помощь. Пусть живет с мыслью, что в обмен на свою поддержку Владыка Мира потребует у него выступить против Москвы.

Такой исход едва ли огорчит Радзивила. Он и сам давно вынашивал мысль о том, как отнять у Московии завоеванные ею в последней войне Смоленские земли. Не все ли равно, кто ему в этом поможет, шведы или турки?..

Но для того, чтобы княжич заглотил уготованную ему наживку, Демиру следовало завоевать его доверие. И он знал, как сие сделать.

Татарский отряд, недавно поступивший под команду княжича, был слабым звеном его войска. Степняки, не признававшие над собой ничьей власти, кроме Илькера, вели себя своевольно, то и дело затевая ссоры с казаками, составлявшими добрую треть Радзивилова войска.

Взявшись навести лад среди нукеров, Демир решил для начала расположить к себе их предводителя и направился для этого в татарский стан. Илькера он застал за воинскими упражнениями. Вооружившись двумя саблями, молодой мурза отбивал атаки соплеменников, бросавшихся на него попарно с мечами.

Искушенный в сабельной рубке, Демир по достоинству оценил умения татарского вожака. Уклоняясь от гибельных клинков, Илькер то проваливал противников в пустоту, то наносил им удары, каждый из коих мог бы стать смертельным, не останавливай мурза вовремя свое оружие.

Уверившись в том, что справиться с Воеводой непросто, нападавшие вооружились щитами, однако это не принесло им победы. Зная как трудно одолеть воина со щитом, Илькер не стал обходить вражескую защиту, а поверг нукеров в приседе ударами ног под колени.

Когда же очередному противнику удалось выбить из рук мурзы клинки, тот ловко сорвал с его руки щит и, орудуя им, разбросал уцелевших татар.

— Ну, что же вы не нападаете, храбрые воины Ислама? — с ухмылкой обратился он к побежденным соплеменникам. — Я только вошел, во вкус битвы!!!

Тяжело дыша и потирая ушибы, нукеры нехотя встали на ноги. Судя по выражениям их лиц, они не горели желанием продолжать бой.

— Воистину, ты великий воин, мурза Илькер! — раздался у него за спиной незнакомый голос. — Твое искусство боя заслуживает высших похвал!

Обернувшись, Илькер встретил взгляд русобородого мужа, наблюдавшего издали за его упражнениями.

— Кто будешь? — с напускной суровостью обратился он к незнакомцу. — Что-то я тебя раньше не встречал!

— Демир-Ага, — ответил тот, дружелюбно улыбаясь, — посланник Великого Султана Селима, Владыки Мира и Падишаха Блистательной Порты…

— И что делает посланник Османской Державы в стане неверных? — резко оборвал его Илькер.

— Могу задать тебе тот же самый вопрос! — без тени смущения на лице ответствовал Демир. — Ты ведь такой же последователь Пророка, как и я!

— Сила на моей стороне! — некогда рассеченная губа Илькера по-волчьи вздернулась вверх, обнажив острые зубы. — Так что здесь вопрошаю я!

— Буду рад ответить на все твои вопросы! — дерзкий тон мурзы нисколько не смущал посланника Султана. — Владыка Мира заинтересован в победе княжича Радзивила и посему направил меня ему в помощь…

— В помощь? Тебя?! — рассмеялся, не поверив турку, Илькер. — Ты, верно, шутишь! Со мной сотня воинов, способных сразить стрелой жаворонка в небе и рассечь надвое саблей дюжего недруга. А в чем твоя сила, одиночка?!

— В умении управлять другими, мурза…

— Вздор! — возмущенно фыркнул Илькер. — Для того, чтобы кем-то управлять, нужно, чтобы эти кто-то согласились за тобой идти! А ты привел с собой лишь жалкую кучку слуг! Как видно, никто, кроме них, не признал тебя господином!

— К чему мне приводить с собой войско, если я могу подчинить твое? — развел руками Демир Ага.

Глаза Илькера от изумления едва не выпрыгнули из орбит. Дерзость турка казалась ему беспредельной.

— Что ж, попробуй!.. — криво усмехнулся он. — Но знай: я — первый боец среди моих нукеров! Хочешь, чтобы они тебе поклонились, превзойди меня в воинском искусстве!

— Я готов! — широко улыбнулся Демир. — В чем будем состязаться? В борьбе, скачках, стрельбе из лука?

— Поскольку ты бросил мне вызов, я вправе выбирать оружие! — процедил сквозь зубы Илькер. — А раз так, мы будем биться на саблях!

— Прекрасный выбор! — одобрительно кивнул посланник Султана. — Начнем же скорее!

— Не хочешь помолиться перед смертью?! — хищно усмехнулся татарин.

— В том нет нужды, мурза! — покачал головой Демир. — Я давно вручил свою жизнь Аллаху и готов принять уготованную мне участь…

— Тогда начнем! — рявкнул Илькер. — К бою!

Один из нукеров подал ему широкую саблю-ордынку. В ответ турок вынул из ножен шемшир.

— Надеешься одолеть меня сей кривой железкой? — презрительно скривил губы Илькер. — Что ж, вольному — воля!

Взметнув ордынку для удара, он устремился к сопернику. Смерть турка казалось неотвратимой, но за миг до встречи с вражеским клинком он вскинул шемшир, и сабля татарина соскользнула с него, не причинив Аге вреда.

Ревя от ярости, мурза обрушил на недруга град смертоносных ударов, но ни один из них не достиг цели. Турок действовал клинком с такой быстротой, что, казалось, над ним вырос сияющий купол, непреодолимый для оружия татарина.

Илькер вновь и вновь бросался в атаку, но его усилия были тщетны. Истратив силы, он вынужден был отступить.

— Тебе повезло, что я утомлен предыдущей схваткой! — проворчал он, тяжело дыша. — Если бы не она, исход нашего боя был бы иным!

— Нисколько в том не сомневаюсь! — зная злопамятность мурзы, Демир не стал его унижать. — Я лишь хотел, чтобы ты увидел, сколь опасно недооценивать врагов и друзей…

— Кто же ты мне, друг или враг? — вопросительно поднял бровь Илькер.

— Я — человек, дарующий другим могущество и силу, — улыбнулся уголками губ Ага, — и я наделю тебя ими, если ты согласишься следовать моим советам…

— Ты сможешь меня облагодетельствовать? — взвился Илькер. — Да кем ты себя вообразил, Ага?! Я — Илькер, сын мурзы Сафата…

— Изгнанный из отчего улуса старшим братом, Ильфатом, — закончил за него Демир, — и без помощи Высокой Порты тебе не вернуть родительских владений.

Посему будет лучше, если ты смиришь гордыню и согласишься встать под знамена моего отечества…

— Хочешь, чтобы потомок Чингисхана служил османским выскочкам? — презрительно усмехнулся Илькер. — Не бывать сему!

— Надо же! — всплеснул руками Демир. — Великий Крымский Хан не считает зазорным быть вассалом Султана, а сын мелкого владетеля отказывается ему служить!..

Что ж, я разумею причину татарских неудач в войне с Москвой! Когда татары были единым целым, не существовало силы, способной их остановить.

Ныне же ваши вожди, вместо того чтобы биться с неверными, спорят о том, в ком из них больше крови Чингисхана, и истребляют друг дружку в братоубийственных войнах.

А выскочки-Османы, как ты их назвал, создали могучую державу, в коей распри и междоусобицы недопустимы! Опираясь на силу единства, они покорили добрую половину мира и по воле Аллаха завоюют вторую.

Но в мире, коий мы возведем на руинах царств неверных, не будет места для гордецов, подобных тебе! Не хочешь идти с нами — не надо! Как ты сам молвил, вольному — воля!..

Обернувшись к татарам спиной, Демир зашагал прочь. Он знал, что заронил сомнение в душу Илькера, и надеялся, что брошенные им семена вскоре дадут всходы.

Ждать пришлось недолго. Илькер вскоре догнал его верхом.

— Постой, Ага! — окликнул он посланника Султана. — Не делай поспешных выводов!

— Я и не делаю, — равнодушно откликнулся Демир, продолжая свой путь, — ты сам отверг помощь Высокой Порты!

— Да погоди же ты! Я пока еще ничего не решил! — чутье подсказывало мурзе, что дружба с турком открывает ему новые возможности, кои ему не хотелось терять. — Скажи, приняв твою сторону, что я получу взамен?

— Немало! — усмехнулся Демир. — Но что толковать с тобой об этом? Гордыня застилает твой взор и мешает видеть собственную выгоду!

— И в чем она, поведай!

— Как мыслишь, почему Султан поддерживает Радзивила в его войне с Унией? — осведомился у собеседника турок.

— Что тут думать? — пожал плечами неискушенный в политике Илькер. — Разрушение Радзивилом Унии на руку Султану!..

— Надеюсь, ты разумеешь, что интересы Владыки Мира не исчерпываются расколом Польско-Литовской Державы? — поднял на мурзу пристальный взгляд Демир. — Попробуй заглянуть в грядущее!

— Султан наверняка потребует у Радзивила часть его добычи! — предположил мурза, не ведающий, какую еще пользу из союза с литвинами может извлечь повелитель турок.

— Верно! — поощрительно кивнул ему Ага. — А знаешь, что будет ему наградой? Земля, на которой мы нынче стоим! Все Дикое Поле вкупе с Украйной!

После того, как Радзивил с помощью Порты воссядет на престоле Литвы, ее южные владения отойдут под руку Султана. Это будет плата княжича за помощь, оказанную ему Владыкой Мира.

Если же Радзивил воспротивится воле моего повелителя, мы отнимем у него этот край силой. Княжичу останется лишь клок земли на севере Литвы, большую часть коей составляют леса да болота!

— Да, но какой прок будет в этом мне?.. — задумчиво проронил Илькер, пораженный широтой замыслов турка.

— А ты сам посуди! — хитро прищурился Демир-Ага. — Кого Владыка Мира поставит наместником над завоеванным краем?

— Наверняка одного из своих Пашей…

— А вот и нет! Поскольку главной силой, поддерживающей порядок на Украйне, будут татары, то и возглавить их должен татарский военачальник. Тот, за кем идут нукеры, тот, в чьих жилах течет кровь Чингисхана!

— Хочешь сказать, что сим человеком буду я? — недоверчиво вопросил у турка мурза.

— Почему бы и нет? — улыбнулся Демир. — Разве ты не потомок Чингиза, или тебе не хватит сил вести в битву войско?

Без сторонней помощи ты сколотил отряд, почти два года наводивший ужас на неверных. Подумай, сколько татар встанут под твой туг, когда тебя поддержит Высокая Порта!

Глаза мурзы вспыхнули алчным огнем, как у волка, почуявшего запах добычи, однако он все еще сомневался в искренности Аги.

— Скажи, ты часом не играешь со мной? — лицо Илькера исказилось в хищной ухмылке. — Если так, то берегись!

— Я был готов к тому, что ты мне не поверишь! — сокрушенно вздохнул Демир-Ага. — Что ж, оставим все, как есть!

— Да погоди же! — вскричал Илькер, видя, что турок собрался уходить. — Я не сказал, что не верю тебе! Но мне бы хотелось знать, каких действий от меня ждет Высокая Порта…

— Многое от тебя не потребуется! — поспешил заверить его Ага. — Бейся на стороне Радзивила и следуй моим советам. Для татарских нукеров ты по-прежнему вожак их стаи…

И вот еще что! Вели своим людям не враждовать с казаками. Ваше противоборство ослабляет войско, а для того, чтобы Радзивил исполнил волю Султана, оно должно быть крепким!

— Казаки!.. — в ярости скрипнул зубами Илькер. — Как бы я хотел перерезать сих неверных свиней!

— Перережешь, когда придет время, — многообещающе улыбнулся Демир, — глядишь, я еще попрошу тебя принести мне голову Радзивила!

— А с тобой не соскучишься! — восхищенно промолвил Мурза, не ожидавший от турка подобных слов. — Но, как я разумею, с такой просьбой ты обратишься ко мне нескоро?

— Как знать! — Демир обратил взор к небу. — Грядущее ведомо лишь Аллаху. Все зависит от его воли и воли Султана. В любой миг она может измениться, и тогда…

Демир не договорил, предоставив мурзе самому додумать окончание фразы. Очумело повертев головой, Илькер направил коня к свому стану. Ему нужно было переварить услышанное от турка.

— Что ж, своей цели я достиг! — с презрительной улыбкой произнес Ага вслед удаляющемуся татарину. — Наслаждайся, дикарь, мыслью о грядущем наместничестве на Украйне.

Едва ты исполнишь то немногое, на что способен, твоя голова первой падет с плеч!..

Глава 89

Когда багровое солнце коснулось верхушек леса, отряд Бутурлина встал на ночлег. Затемно покинув сонный Поганин, Дмитрий и его спутники весь день продвигались на запад, туда, где, по словам их пленника, следовало искать Эвелину.

Видя, что иного выхода у него нет, Ловчий согласился выдать боярину место пребывания похищенной им княжны. Казалось, тать смирился со своей участью.

Всю дорогу он держался так, словно не помышлял о побеге. Но, как выяснилось, сим поведением людолов лишь пытался усыпить бдительность своих пленителей.

И ему это почти удалось. Когда на привале Харальд развязал Ловчему руки, дабы тот мог перекусить, разбойник оттолкнул датчанина, вскочил на его лошадь и рванулся прочь.

Дмитрий с Газдой хотели догнать беглеца конными, но Харальд опередил их. Вложив в пращу обшитый мехом камень, он метнул его вслед татю.

Пущенный им снаряд ударил похитителя по затылку, и тот, раскинув руки, повалился с коня навзничь. Прежде чем он пришел в чувство, Бутурлин и Газда подбежали к нему и, крепко связав, отволокли к костру. Однако сознание не спешило возвращаться к людолову.

— Ты хоть не убил его? — вопросил Харальда Дмитрий, встревоженный тем, что пленник не подает признаков жизни.

— Что ж я, силу не соразмеряю? — слегка обиделся датчанин. — Камень обернут мехом, как для охоты на белок, да и бросал я его не в полную силу…

— Ловко же ты управляешься с пращой! — не сдержал своего восторга Газда. — Прямо-таки библейский Давид! Где только научился такому искусству?

— Там, откуда я родом, сему учатся с детства… — равнодушно ответил бывший пират. — Знаешь, какие игры у наших мальчишек?

Выстроят мальчуганы горку из валунов и обстреливают камнями, пока не развалят до основания! Так и обретают навык. Годам к восьми-десяти каждый владеет пращой не хуже меня…

Умение сие не раз их потом выручит. Зверя хищного поможет от стада отогнать, сбить в лет ястреба, повадившегося таскать кур, да мало ли еще чего…

— Ястреба в лет? — изумился искусству датских пастушков Дмитрий. — Воистину, век живи — век учись!

— Мы и учимся! — кивнул ему датчанин. — Посему и достигаем высот в своем ремесле. Но такая дичь мне чести не принесет.

Я, может, и не хуже Давида бросаю камни, да только наш пленник — не Голиаф, а пакостник мелкий с повадками хорька…

— С хорька хоть шкуру снять можно! — усмехнулся Газда. — А от сего ирода какой прок?

Глухо застонав, Ловчий открыл глаза. Подхватив его под локти, Харальд и Газда прислонили татя к стволу поверженного бурей дерева.

— Что ж ты так! — обратился к пленнику с укором Бутурлин. — Помнится, обещал в Поганине привести нас к княжне, а при первом же удобном случае дал деру…

Негоже, Ловчий, отступать от своих слов!

— Ничего, впредь не отступит! — сурово нахмурился Газда. — Я прижгу ему пятки головней, дабы удирать несподручно было!

Тогда и поглядим на его прыть!

Не знай Дмитрий нрав своего друга, он бы попытался отговорить его от сей затеи. Однако нужды в том не было. Казак не отличался жестокостью. Если он и вспомнил о раскаленной головне, то лишь затем, чтобы дать острастку татю.

— А что будет, когда я приведу вас к княжне? — вопросил Ловчий, обводя своих пленителей мутным взором. — зарежете ведь, как собаку!

— Зарежем, если не приведешь!.. — Газда схватился за рукоять ятагана, но, встретив взгляд боярина, передумал доставать клинок из ножен. В глубине души они оба разумели, что едва ли добьются толку от пленника запугиванием.

— Я же же сказал, что отпущу тебя с миром, — мягко произнес Дмитрий, — или тебе мало моего слова?

— Почему я должен тебе верить? — скривил губы тать. — Знаешь, сколько мне довелось встречать люда, преступавшего свои клятвы?

— Верно, по себе о других судишь? — презрительно фыркнул Газда.

— По себе? — пленный гневно сверкнул глазами. — Много ли ты обо мне знаешь, что берешься злословить?!

— Достаточно! — хмуро усмехнулся казак. — Чупера да серьги тебя лишили за предательство Христовой Веры и переход в Ислам…

— Откуда тебе сие ведомо? — поднял на друга удивленный взор Бутурлин.

— Не велика хитрость… — брезгливо отвернулся от пленника Газда. — Когда я отводил его по нужде в кусты, то разглядел на нем турецкую метку!..

— Молвишь об обрезании крайней плоти? — полюбопытствовал не видавший прежде такой диковины Харальд.

— О нем самом! — угрюмо выпятил подбородок казак. — Верно, сей малый угодил к туркам в полон и, желая избавиться от рабской цепи, сменил Веру…

Потом вернулся в родной край, хотел зажить прежней жизнью, да не вышло! Разглядел кто-то из односельчан то, что мне давеча на глаза попалось.

Его и прогнали прочь, лишив права зваться казаком. Еще мягко обошлись! За такие дела могли зарыть живьем в землю, однако лишь пролили на темя горячее масло да вырвали из уха серьгу!

— Так ведь было, Ловчий?

— Так, да не так! — метнул в Газду злобный взгляд отступник. — Говорю же, не все тебе обо мне известно!

— Да ну! — хрипловато рассмеялся Газда. — Я и сам прошел турецкий плен да галеры! Что ты можешь рассказать такого, что мне не ведомо?

— Галеры ты, может, и прошел, — с болью вымолвил пленник, — да, видно, избежал того, что турки со мной сотворили!

— Как же они с тобой обошлись? — подался вперед Бутурлин. — Молви, Ловчий! Мы не станем глумиться над твоими страданиями.

— Мы из набега на Кафу морем возвращались… — обратился мыслями в былое тать. — Да только повстречали турецкий боевой корабль.

Обстреляли нас басурманы из пушек, сшибли мачты с парусами, на абордаж пошли. Мы бились, как одержимые, но что с того толку, коли турок впятеро больше!..

Меня да еще двух казаков взрывом пороха оглушило, и янычары не стали нас добивать. Бросили без сознания в трюм да в ту же Кафу на невольничий рынок свезли.

Выстроили на площади вместе с другими пленными. Я мыслил, закуют в кандалы да по галерам разведут. Не тут-то было!

Басурманам мало было в рабство нас обратить. Они еще возжелали сломить в невольниках казачий дух.

Посреди рынка возвышалась плаха, на коей казнили строптивых рабов. Гляжу, лежит на ней четвертованный казак. Руки, ноги кровавыми лоскутами вниз свисают, но в глазах еще теплится жизнь.

Подходит к пленным Ага с янычарским ортом, тычет казакам по выбору в руки саблю. Молвит: «убьешь смутьяна — спасешь свою жизнь!»

Первый из пленных, к кому он обратился, отверг предложени, е и янычары снесли ему голову. Ага подходит ко второму. «Может, ты будешь умнее?» — вопрошает.

Казак помотал головой, его тоже зарубили. Кровь брызнула во все стороны, залила мое лицо. Вижу, турок ко мне обернулся…

Как я тогда молил Господа, чтобы пронес он мимо сию чашу! Только не сжалился надо мной Создатель!..

— И ты убил собрата? — зло воззрился на Ловчего Газда.

— А что я мог поделать?

— Не брать в руки саблю!!!

— Я бы и не взял! — тать болезненно поморщился, открыв на миг неровные зубы. — Но не было у меня иного выхода! Сам бы голову сложил, как те двое, и раненого бы не спас. Не я, так кто-нибудь другой его бы прикончил…

А не взялся бы никто из пленных добить сего бедолагу, многие бы еще жизнью поплатились. У турок к христианам жалости нет!

— Выходит, ты еще благодететелем стал! — криво усмехнулся Газда. — От греха других спас и от смерти!

— Да, спас! — зло огрызнулся Ловчий. — Благодари Господа, что тебе не пришлось побывать в моей шкуре!..

Скажу, как на духу: к тому, чтобы взять саблю, меня сам умирающий подвиг. Шепнул: «избави от мук, брат! Мне все одно не жить, так хоть других убережешь от гибели!»

Я и добил его одним ударом. Думал, на том мои мытарства завершатся, однако турки рассудили по-иному. Погнали меня в хамам по наказу Аги. А когда смыл с себя кровь, выдали одежонку басурманскую и отвели к мулле…

Что он говорил и что со мной делал, помню плохо, — как в тумане все было. Лишь тогда в себя пришел, когда моей плоти нож коснулся! Едва кровь уняли, мулла молвит: «теперь ты слуга Аллаха, имя тебе — Ибрагим!»

— А как звали до того? — полюбопытствовал Харальд.

— Петром кликали… — опустил взор пленник.

— Петром?!! Тьфу! Тьфу! — презрительно сплюнул Газда. — Надо же, какого тезку послал Господь! Или, может, Аллах?!

— Аллах — это и есть по-ихнему Господь… — поморщился Ловчий.

— Откуда мне знать такое? — возмущенно фыркнул Газда. — Ты у нас турок, тебе виднее!!!

— Что попусту браниться? — урезонил друга Бутурлин. — Что утеряно, того не вернуть! Сказывай, Ловчий, что дальше было…

— А что сказывать? — грустно усмехнулся вероотступник. — Турки поставили меня надсмотрщиком на галере…

— Выходит, ты таких, как я, плетью по спинам охаживал! — скрипнул зубами Газда.

— Охаживал, верно! — не стал запираться пленник. — Откажись я взять в руки плеть, янычары меня самого бы к лавке приковали или обезглавили на месте. Однако за то время, что мне довелось пробыть на галерах, я никого не засек насмерть!

— Не знаю, что и сказать! — развел руками Газда. — Прямо божий праведник!

— Праведником меня назвать трудно, — проглотил издевку пленный тать, — но извергом я тоже не был…

Многие из галерных рабов с завистью на меня глядели. Надо же, как повезло парню! Невольник не лучше других, а смотри, выбился в люди! С плетью расхаживает вдоль рядов, пока иные на весла налегают.

А у меня лишь одна мысль в голове: как ноги с той галеры унести? Немало перебрал в уме способов побега, дабы сыскать верный путь на волю…

Я уже отчаялся найти его, когда судьба сама все за меня решила. Турки тогда хотели покорить Мальту и двинули к ней корабли.

Без малого месяц они обстреливали укрепления острова, а мальтийцы — их суда. Одно из ядер пробило борт моей галеры, пустив ее на дно…

— Это что же выходит? Что мы с тобой в одном походе побывали? — усмехнулся Газда. — И на галерах нам пришлось ходить, и водицы морской нахлебаться!

Однако есть меж нами разница. Я был гребцом-невольником, а ты — вертухаем! Ходил по галере да канчуком таких, как я, подгонял! Надолго мне запомнилась та наука…

Газда мучительно скривился и потер ладонью бровь, рассеченную некогда плетью. Дмитрий видел, каких усилий стоит его другу сдерживать клокочущий в сердце гнев.

— Ты еще скажи, что это я тебя канчуком пометил! — горестно вздохнул Ловчий.

— Сего молвить не стану! — хмуро усмехнулся казак. — Зверя, расписавшего мне спину, я на корм рыбам отправил! Тебе, Ловчий, повезло, что судьба развела нас по разным галерам.

Окажись я с тобой на одной посудине, мы бы нынче не толковали!

— Как же ты спасся в море? — обратился к пленнику с вопросом Бутурлин.

— Маркитанская лодка подобрала! — ответил тот. — При всяком крупном хищнике подъедаются мелкие: вороны, шакалы…

А за турецким войском следуют торговцы да мародеры. По суше едут верхом да в кибитках, а придя к морю, садятся на челны.

Бродячих торгашей маркитанами кличут. Маркитанское судно — настоящая плавучая лавка. Одни безделушками торгуют, другие — вином. Есть даже такие, что чинят оружие и доспехи.

Такой вот бронник меня и вытащил из воды. За время службы у турок я успел скопить немного серебра и отдал его своему спасителю, дабы он доставил меня на берег…

Ну, а что было после, вы и сами догадались. Вернулся я в родные края, осел в слободе казачьей. Успел даже пару раз в поход сходить на крымчаков.

Да только кому-то из общины пришлось не по нраву, что я с другими казаками не хожу в баню, а моюсь у себя дома. Сей умник разнес по слободе весть, что я — татарский лазутчик.

Встал я как-то поутру, вышел во двор, а у ворот моих вся казацкая старшина собралась. Голова местный вышел вперед, молвит: «Сказывают, Петр, что ты басурман скрытый, пожаловавший к нам вредить казацкому делу!»

«Что вы, братья, — отвечаю, — какой из меня басурман? Разве не ходил я с вами в походы, не обагрял саблю татарской кровью?

Христа-Бога почитаю, в святые таинства верую! Хотите, перекрещусь, хотите, помолюсь пред вами!»

«Перекреститься всяк сумеет! — усмехнулся Голова. — Ты лучше разоблачись, дабы мы узрели, что ты добрый христианин, а не пес Магометов!»

Я отшутиться хотел, да не вышло. Повалили меня казаки скопом наземь, сорвали одежды, а на теле моем — отметина, оставленная турецким ножом.

Что тут началось! Связали меня, в яму бросили. Одни односельчане хотели сварить заживо, другие — закопать в землю. Через неделю, правда, остыли, сжалились…

Говорят: «Так уж и быть, жизни тебя лишать не будем, но и казаком отныне тебе не быть!» Выволокли меня связанного на площадь посреди села, прилюдно вылили на темя горячее масло, да вырвали из уха серьгу.

А на серьге той две насечки было в память о битвах, в коих мне довелось побывать. Иным из своих мучителей я жизнь успел спасти…

Да о том никто и не вспомнил! Человек — тварь неблагодарная, сколько добра ему ни делай, все забудет в одночасье!..

— И ты обозлился на целый свет? — скорбно покачал головой Бутурлин.

— За что мне его любить? — лицо татя исказилось в болезненной гримасе. — Немного я в мире добра повидал! С кем ни встречался, всяк али вор, али завистник! Или же предатель!

— И сие подвигло тебя стать людоловом?

— А чем я еще мог добывать себе пропитание после того как меня выгнали из общины? У таких, как я, земля горит под ногами. Ни в одном селении на Украйне не дадут осесть малому с разорванным ухом и ожогом на макушке!

Поневоле пришлось искать промысел в других местах: в Польше да на Литве. Носило меня по всей Унии, как носит ветром перекати-поле! К кому только на службу ни нанимался.

Магнатам по сердцу пришлись мои казачьи навыки тихо подкрадываться к жертве. Однако убийцей по найму я так и не стал. Одно дело — похитить отпрыска знатного рода или чью-то невесту, дабы получить за нее выкуп, а другое — лить невинную кровь…

— Молвишь, чью-то невесту?! — нахмурился Дмитрий. — И по чьему наказу ты похитил из Самбора княжну Корибут?

Пленник молчал, потупив взор в землю. Он не верил, что, узнав место заточения девушки, боярин сохранит ему жизнь.

— Чего умолк? — встряхнул Ловчего за плечо Газда. — Начал каяться, так уж кайся до конца!

— Кто сказал, что я каюсь? — презрительно усмехнулся тать. — То, что я излил свою боль, не значит, что я вам поведаю, куда отвез княжну!..

— Тогда мы сунем тебя головой в костер! — подытожил Харальд. — Ну-ка, Петр, подкинь сучьев, а то что-то жару мало!

— С радостью! — процедил сквозь зубы казак, бросая в огонь охапку хвороста.

— Да погодите вы оба! — отрезвил приятелей Бутурлин. — Я так не желаю!..

— И нам сие не по нраву! — вздохнул датчанин. — Однако тать не оставил нам, иного выхода!

— Выход есть, всегда! — убежденно заявил Дмитрий. — Уразумей меня, Ловчий! Ты украл дорогого мне человека и отдал злодеям!

Люди, велевшие тебе похитить княжну, явно не желали ей, добра! И беды, кои станутся с Эвой, будут на твоей совести! Сколь бы ни зачерствела твоя душа, я не верю, что в ней нет сострадания к невиновным!

Тебе довелось испытать много боли, но сие не значит, что и ты должен причинять боль другим. У каждого есть выбор: нести зло в мир или же препятствовать ему…

Вины Эвы в твоих бедствиях нет. Так почему она должна платить, за чужие грехи? Ответь мне!..

И вот еще о чем подумай. Мы можем у тебя пыткой вырвать признание, куда ты отвез княжну. Но я не хочу уподобляться туркам, силой обратившим тебя в свою Веру, и односельчанам, изгнавшим тебя с отчей земли.

Если в твоем сердце теплится искра божеской любви, ты поможешь мне найти Эву и вырвать ее из рук лиходеев!..

Ловчий молчал, задумчиво глядя на тлеющие угли. Он был готов к пыткам, но сказанные Дмитрием слова укололи его больнее, чем страдания плоти.

Впервые за годы плена и скитаний на чужбине кто-то взывал к его совести, а не к страху. В заскорузлой душе татя проснулось и заворочалось чувство вины, казалось, забытое им навсегда…

— Что притих? — встряхнул пленника Газда. — Али не расслышал сказанное боярином?

— Так уж и быть… — выдавил из себя Ловчий, впервые взглянув в глаза московиту. — Но сперва поклянись, боярин, что по возвращении княжны дашь мне свободу!

— Бога и душу ставлю в свидетели, что отпущу тебя с миром, если поможешь вызволить Эву из плена! — клятвенно заявил Дмитрий.

— Считай, что я тебе поверил! — молвил наконец тать. — Но помни: нарушишь клятву — гореть тебе в аду! Княжну я похитил по наказу младшего Радзивила!

* * *

После событий, произошедших в Поганине, Надира не знала, радоваться ей или горевать. С одной стороны, ее чудесное спасение от убийц подтверждало покровительство Аллаха, с другой, ненавистный московит вновь сумел избежать кары.

Расправившись с шайкой Дерябы, мстительница укрылась с луком в развалинах ратуши, ожидая появления из замковых ворот Бутурлина. Но чаяниям девушки не суждено было сбыться…

С рассветом в городе пробудилась жизнь. Первыми на сонные улицы вышли метельщики, убирающие следы ночных драк и гуляний, за ними потянулись ремесленники, спешившие занять свои места в лавках и торговых рядах.

С замиранием сердца Надира ждала мига, когда убийца Валибея окажется у нее на прицеле. Но время шло, а Бутурлин не спешил покидать цитадель Воеводы.

Прождав так несколько часов, мстительница покинула свое укрытие и двинулась к воротам замка. Чутье ей подсказывало, что московит намерен долго гостить у городского Владыки.

Единственное, что оставалось Надире, — это выманить боярина хитростью из цитадели. В том ей должно было помочь знание русского языка.

С младых лет ходившая в набеги на московские рубежи, Надира сносно владела речью неверных и при нужде могла поддержать с ними беседу. Посему она решила сказаться гонцом, посланным к Бутурлину Московским Владыкой.

Облаченная в мужское платье, не выдающее в ней татарку, со спрятанными под дорожный башлык волосами, она вполне могла сойти за юного московского боярина или дворянина…

— Эй, воины! — обратилась она по-русски к двум полякам с алебардами, стоявшим на страже крепостных ворот. — Я ищу боярина Бутурлина. Сказывают, он в замке вашего Воеводы!

— Может, и в замке! — ответил за них старший страж Марек, как раз выезжавший по службе из цитадели. — А ты что за птица, коли вопрошаешь о Бутурлине?

— Гонец Московского Государя, боярский сын Василий! — сходу придумала себе имя Надира. — Великий Князь кличет Бутурлина на Москву!

— Могу лишь посочувствовать Московскому Князю! — усмехнулся, надкусывая спелое яблоко, Марек, — Ты опоздал, гонец! Бутурлин уже покинул Поганин!

— Как давно?.. — упавшим голосом вопросила его дочь Валибея.

— Почитай, еще затемно… — ответил стражник. — Воевода уговаривал его погостить чуток, но боярин был непреклонен…

— Куда, куда он направился?! — выкрикнула раздосадованная новой каверзой московита Надира. — Говори же!

— Откуда мне знать? — недоуменно пожал плечами Марек. — Боярин о том никому не сказывал…

Но мне сдалось, что коня он направил на север. Если поторопишься, может еще догонишь!..

Не теряя зря времени, Надира дала коню плети и вылетела за городские ворота. Найдя нужный тракт, мстительница устремилась на север в отчаянной попытке настичь врага.

Едва она покинула город, в нем поднялась тревога. Объезжая Поганин, Марек наткнулся на дом, полный мертвых татей.

Едва ли старший стражник связал в уме гибель воровской верхушки с приездом юного московского гонца. Однако он поднял на ноги поганинский гарнизон в поисках убийц.

В первую очередь его люди связали и доставили к Воеводе воров, не пожелавших принять «покровительство» Владыки, но стражи хватали на улице и всех подозрительных, в первую очередь приезжих. Не успей Надира вовремя улизнуть из Поганина, она наверняка оказалась бы в их числе…

Продвигаясь на север, мстительница расспрашивала встречных путников о Бутурлине. Она страшилась упустить боярина, поскольку тракт впереди разветвлялся и злокозненный московит мог свернуть на любую из боковых дорог.

До развилки было еще далече, и девушка тщилась добраться до врага прежде, чем перед ней встанет выбор, в каких краях его искать. Однако на сей раз ей не повезло.

Небо, пасмурное с самого утра, к обеду разразилось ливнем, вынудившим Надиру укрыться в придорожной корчме. Сердце девушки переполняла досада. Дочь Валибея не могла уразуметь причину своих неудач. Ей казалось, что московита хранит от ее мести какая-то незримая сила.

— Заговоренный он, что ли, или ему и впрямь помогает Шайтан? — вопрошала она себя в раздумье. — Но ведь Аллах сильнее царя джинов!

Разве он не спасал меня, когда моя жизнь висела на волоске, не давал настичь недруга и подкрасться к нему на расстояние выстрела?! Почему же неверному всякий раз удается уйти от смерти? Или его гибель неугодна Аллаху?

— Да нет, быть того не может! — отогнала от себя тягостные мысли Надира. — Всевышний просто испытывает мою стойкость! Усомнюсь в своей правоте, отступлю — Аллах с презрением отвергнет меня!..

Я выдержу испытания, посланные Создателем, и покажу миру, на что способна дочь Валибея! Бутурлин ответит за смерть отца и всех правоверных, павших от его рук!

Произнеся эти слова, мстительница распахнула дверь харчевни, собираясь в погоню. Но льющаяся с неба стена воды воспрепятствовала ее замыслам.

— Что ж, надеюсь, боярин тоже отсиживается в какой-нибудь дыре, — утешила себя Надира, — в такое ненастье ему далеко не уйти. Я все одно его настигну, а пока утихнет ливень, немного передохну…

Завернувшись в плащ, Надира привалилась спиной к дощатой стене харчевни и смежила веки под монотонный шум дождя. Но отдых ее не был кратким.

Минувшая ночь отняла у девушки много сил, восстановить кои было непросто, и, закрыв глаза, Надира погрузилась в забытье. Во сне к ней пришли усопшие родители — отец, не утративший рук и ног, молодая матушка с добрыми, немного грустными глазами.

«Какой бы путь ты ни избрала, мы будем тебя хранить! — доносились до нее из неведомых далей родительские голоса. — Мы верим в тебя, родная!»

— Я вас не посрамлю… — шептала, плача и улыбаясь во сне, Надира. — Иначе не смогу называть себя вашей дочерью!

Пусть мне суждено принять смертные муки, но я исполню свой долг! Клянусь пред всевидящим Аллахом, убийца заплатит за невинно пролитую кровь!..

Слова ее клятвы утонули в рыданиях осеннего ливня.

Глава 90

После встречи с Князем Черногузским душа Флориана словно разделилась на части, вступившие меж собой в непримиримый спор.

Чувство долга по-прежнему требовало от него возвращения к месту службы в Самбор. Привязанность к Эве побуждала юношу отправиться на поиски княжны, а дружеское чувство к Бутурлину — разыскать Дмитрия, дабы предупредить его об опасности.

Но Флориан мог лишь гадать, в каких краях скрылись его детская подруга и боярин, и это неведение наполняло душу шляхтича смутной тревогой.

Флориан держал путь на северо-восток, туда где надеялся встретить дядю, собиравшего ополчение для защиты северных рубежей. Переночевав на постоялом дворе, он еще затемно выехал на дорогу и теперь неспешно продвигался по северному тракту сквозь белесый утренний сумрак.

Вдоль дороги клубился туман, сквозь коий смутно проступали очертания кустов и деревьев. Флориану подумалось, что за сей призрачной завесой можно спрятать целое войско, ожидающее своего часа.

Но ничто не тревожило торжественной и одновременно хмурой тишины осеннего леса, нарушаемой лишь постукиванием подков лошади Флориана. Отдохнувший за ночь жеребец шел легкой поступью, чутко прислушиваясь к окружающим звукам.

Будь при шляхтиче десяток воинов, сопровождавших его с драгоценным перстнем в Краков, он чувствовал бы себя в большей безопасности. Но Флориан на время лечения сам отослал их в Самбор и теперь при встрече с недругом мог рассчитывать лишь на свои силы.

«Что ж, до Самбора недалече, — мысленно утешал себя молодой оруженосец, — надеюсь, мне не встретятся в пути ни чужеземные недруги, ни местные тати!..»

Но без приключений все же не обошлось. Когда Флориан отъехал на версту от постоялого двора, ему почудился за спиной едва различимый цокот копыт.

Словно почуяв опасность, конь юноши возбужденно фыркнул, насторожил уши и завертел по сторонам головой. Похоже, Флориана и впрямь догонял всадник.

Готовый к неожиданностям, шляхтич повернул навстречу ему коня и положил руку на сабельный крыж. Он знал, что даром свою жизнь не отдаст.

Но когда гнавшийся за ним незнакомец вынырнул из тумана, Флориан испытал невольное изумление. Его преследователем оказался мальчишка-подросток, едва вышедший из детского возраста.

Об этом свидетельствовало его безусое, по-девичьи нежное лицо и не успевшие раздаться вширь плечи. Однако горделивая посадка выдавала в нем опытного наездника, а привешенная к поясу тяжелая сабля — бойца, привыкшего управляться с оружием зрелых мужчин.

Удивил шляхтича и наряд незнакомца. Короткая кожаная куртка и облегающие штаны отрока не походили ни на польское, ни на русское дорожное платье, а покрывавший голову и плечи башлык имел явно азиатское происхождение.

Судя по оружию и одежде, отрок возвращался откуда-то с южной границы. Это подтверждало и направление, в коем он двигался. Странным Флориану казалось лишь то, что юный шляхтич путешествовал в одиночестве.

— Кто будешь? — без лишней суровости вопросил он юнца. — И почему гнался за мной?

— Боярский сын Василий, гонец Московского Владыки! — по-русски ответил тот звонким мальчишеским голосом. — Послан Великим Князем разыскать человека, коему надлежит вернуться на Москву!

— И кто сей человек? — поднял на гонца испытующий взор Флориан.

— Боярин Бутурлин. Государь Московии призывает его на свой двор, дабы поручить новую службу! Скажи, шляхтич, ты часом не встречал его в пути?

— Не поверишь, но я сам желал бы с ним встретиться! — грустно усмехнулся молодой поляк. — А что за службу хочет поручить боярину его Владыка?

— Сие я могу поведать лишь самому Бутурлину! — нахмурился княжий посланник. — Не требуй от меня разглашения державной тайны!

— Ладно, не буду! — покачал головой Флориан. — И где ты намерен искать боярина?

— Последний раз его видели на юге, в Поганине, но там я его не застал… — досадливо вздохнул Василий. — Мы разминулись!

— Бывает! — пожалел отрока шляхтич. — Ничего, еще встретитесь! Дивно только, что ты отправился в путь один, без сопровождения!

— Со мной было трое дворян, — живо ответил юнец, — но они пали в стычке с татями еще на подступах к Поганину…

— А ты, стало быть, сумел отбиться от татей? — с сомнением поглядел на хрупкого отрока Флориан.

— Сумел, не сомневайся! — гордо сверкнул глазами его попутчик. — Я крепко держу в руке саблю!

Лишь сейчас шляхтич заметил на лице отрока рубцы от сабельных ударов, на левой щеке — старый, на правой — свежий, оставленный клинком совсем недавно. Похоже, юному гонцу и впрямь пришлось пройти не одну битву.

— Да я и не сомневаюсь! — примирительно улыбнулся Флориан. — Хотелось бы знать, где ты так поднаторел в фехтовании?

— Не вы одни воюете! Русичам на южных границах Московии тоже не приходится вкладывать сабли в ножны. Всякий миг жди нападения иноверцев! Выжить захочешь — поневоле овладеешь клинком!

— Так ты с юга! — понимающе кивнул Флориан. — Вот почему у тебя такой дивный наряд! Небось, татарский?

— В местах, откуда я прибыл, все так ходят, — хмыкнул юнец, — в татарском платье сподручнее воевать. Мы и по-тюркски говорим, как на родном наречии. Нужно ведь разуметь недруга!

Хочешь, скажу что-нибудь по-татарски?

— Я тюркской речью не владею, — смутился Флориан, — и посему не смогу оценить твоего искусства! Но твоя храбрость и упорство по-любому заслуживают уважения.

Мало кто отважится в наше смутное время без охраны путешествовать по дорогам Унии, разыскивая княжьих вассалов!

— Но ведь и ты путешествуешь в одиночестве! — усмехнулся его юный спутник. — Твои провожатые тоже полегли в сече?

— Я был на излечении в чужом городе, и мне пришлось их отпустить. А вызывать жолнежей обратно я не стал. На месте службы они нужнее…

— В руку был ранен? — вопросил Флориана Василий, заметив, что левая рука шляхтича покоится на широкой перевязи.

— В плечо, да и ребрам тоже перепало! — ответил шляхтич. — Противник мне достался дюжий, умелый…

— Ты вступил в бой с турком? — вопросил его юнец.

— Не поверишь, с поляком! — горестно усмехнулся Флориан. — Только защищал он неправое дело!

— А ты отстаивал правое? — с любопытством взглянул на него отрок.

— Надеюсь, что так! — пожал плечами оруженосец. — Но о большем не расспрашивай. Сие тоже державная тайна!

— Не буду! — улыбнулся Василий. — Что ж, пока мы не отыщем Бутурлина, нам по пути!

— Такому попутчику я буду рад! — воскликнул Флориан. — Разделим поровну тяготы дороги!..

* * *

— Ну вот, пришла пора расставаться! — вымолвила Ванда, с грустью глядя в глаза Орешникову. — Дивно, неделя пролетела, как один день!

— Самому не верится… — эхом отозвался боярин. — Всего неделя, а сдается, будто мы знакомы целую вечность…

— Ужели простимся навеки? — на миг голос девушки дрогнул от волнения. — Ты уедешь в Московию, и я тебя больше не увижу?

— Мыслю, сего не случится! — ободрил ее московит. — Не для того Господь свел нас, чтобы вновь развести наши пути!

Мы непременно встретимся, вот увидишь. Или меня мой Государь вновь пошлет на Литву, или же тебя Король отправит ко двору Великого Князя с посланием!..

Мне и самому больно с тобой расставаться, но что поделаешь, коли служба кличет?

Судя по горечи, звучавшей в голосе боярина, ему и впрямь было тяжко, и Ванда решила не бередить его раны.

— Что ж, быть может, Господь соединил наши судьбы лишь для того, чтобы мы спасли Польского Владыку… — произнесла она. — Теперь, когда опасность миновала, ты можешь с чистой совестью возвращаться домой!

— Могу… — выдавил из себя Григорий, опуская взор. — Да только не хочется что-то…

— Вы уже простились? — осведомился, подходя к Ванде и Орешникову, старый Тромба. — Не обессудь, боярин, но Государь велел мне с сынками проводить тебя до границ Московии. Мы уже собрались в путь…

— Иду… — взглянув в последний раз на Ванду, Гришка увидал в ее глазах отражение собственных чувств. — Не печалься, панна. Я найду тебя, верь мне!..

Стремительно отвернувшись, он зашагал в сторону, где их с рыцарем ждали оседланные лошади. Скрывшись в шатре, девушка разразилась рыданиями.

— Ну почему, полюбив человека, я тотчас должна с ним расстаться? — горестно вопрошала она Создателя. — Для чего, Господи, ты послал нам сие чувство, если не даешь быть вместе?!

— Что загрустил, боярин? — обратился к Орешникову старый шляхтич, едва они выехали за пределы стана. — Не успел проститься с панной, а уже тоскуешь!

Что ж, она того стоит, в такую девку грешно не влюбиться!..

— Ты о любви решил со мной толковать, пан Игнатий? — поднял на поляка исполненный боли взгляд Григорий.

— Не только о ней. Ты уж как хочешь, но мы с сынками пред тобой провинились, и сознание сего не дает нам покоя.

Сначала я обвинил тебя огульно, затем сыновья мои наземь повергли…

— Но ведь все обошлось! — грустно усмехнулся боярин. — Что ворошить былое?..

— Тем паче, что и ты садонул меня локтем в дых так, что у меня глаза на лоб едва не вылезли! — вставил слово младший сын Тромбы, Збышек.

— Не надо было мне руки крутить! — хмуро ответил Гришка. — Но, как бы там ни сталось, мы — квиты! И извинения ваши мне ни к чему…

— Все же неудобно как-то… — смущенно промолвил Лешек. — Мы ведь шляхтичи, а не беззаконные тати…

— Значит, пришло время пить мировую! — подытожил сказанное старый рыцарь. — Лешек, доставай баклагу!

С важной миной на лице крепыш извлек из седельного мешка увесистую бутыль.

— Вот это да! — не смог сдержать изумления Орешников. — Помнится, когда вы откупоривали перед Королем кувшины с брагой, сия бутыль осталась нетронутой. Вы скрыли ее от Государя?!

— А ты хотел, чтобы мы вылили ее содержимое в костер? — хитро сощурился Тромба. — Нет, мы не столь глупы! Прикопали до поры в укромном месте. В баклажке сей по-любому нет заразы, так что грех наш невелик!..

Да и чем бы мы ныне отмечали наше примирение, кабы истребили тогда всю брагу?

— И то верно! — не мог не согласиться с доводами поляка боярин. — Что ж, пан Игнатий, выпьем за вашу смекалку!

— За нее, родимую! — поддержал его старый шляхтич вместе с сыновьями. — И за мир среди добрых христиан!

— Ныне он нужен нам, как никогда! — молвил, поднося к губам бутыль с брагой, Григорий.

Глава 91

— Помнится, ты сказывал, что ищешь Бутурлина — обратился к Флориану Василий. — Зачем он тебе?

— Хочу предупредить Дмитрия об опасности! — ответствовал шляхтич.

— Бутурлину грозит опасность? — удивленно воззрился на него юный спутник. — Кто же ему угрожает, коли не секрет?

— Один важный человек, по-нашему Магнат, — пояснил юнцу Флориан, — он обвиняет боярина в убийстве своего сына, но я знаю, Дмитрий на такое не способен!..

— Вы с ним близко знакомы?

— Достаточно близко, дабы утверждать, что к убийству он непричастен! Сразить врага в поединке — это одно, а убить из-за угла — совсем иное. Такие вещи не в духе Бутурлина!

— Что ж, тебе виднее… — задумчиво произнес Василий. — Вижу, вы с боярином добрые друзья. Однако не возьму в толк, что может быть общего между вами…

— Поверь, общего между нами куда больше, чем может показаться! — усмехнулся Флориан. — Нас объединяет уже то, что мы любим одну девушку!

— А кого из вас любит она? — полюбопытствовал отрок.

— Увы, не меня! — грустно вздохнул Флориан. — Так бывает!

— И ты, зная об этом, продолжаешь мнить его другом? — ярко-синие глаза юнца широко раскрылись от изумления. — Готов выручать его из беды?

— Он и вправду мой друг! Спас меня от смерти, удержал от шага, грозящего бесчестием!

— И посему ты решил отступить пред ним?

— Не только посему. С Дмитрием Эва будет счастлива, меня же она никогда не любила. Разве что как брата…

— Ради счастья любимой ты жертвуешь собой! — горько вздохнул его юный попутчик. — Немного же мне встречалось людей, подобных тебе!

— А разве искреннюю любовь так часто можно встретить? — Флориан попытался улыбнуться, но улыбка вышла печальной. — Ладно, Василий, что толковать о том! Господь лучше нас знает, в чьем сердце разжечь любовное чувство!

Юноша не стал возражать ему, и они продолжили путь в молчании. Вскоре солнце разогнало остатки утреннего тумана, и дорога стала видна на много верст вперед.

Проехав еще немного, попутчики встретили отряд из трех человек, расположившихся на отдых у обочины. Возглавлял его рослый рыцарь, чьи зачесанные назад волосы и выбритые виски говорили о сарматском происхождении.

О том же свидетельствовали доспехи шляхтича и его оруженосцев, возившихся у костра. Один из них варил в подвешенном над огнем казанке кулеш, другой чистил бархоткой шлем господина с устрающим оскаленным забралом.

— Кто будете, странники? — угрюмо вопросил рыцарь, шагнув навстречу проезжающим. — Ныне в пути легко встретить татей. Посему хотелось бы знать, с кем меня сводит судьба!

— Сам-то кто будешь, шляхтич? — задал встречный вопрос Флориан. — Не взыщи, что вопрошаю! Что ты ищешь в сих краях?

— Мне таить нечего! — чванно подбоченился рыцарь. — Я Зых из Рож-Морова, отпрыск рода, чьи владения простираются к востоку от Малой Польши. Наш род — древнейший в округе, и герб Моровских известен от Познани до Варшавы!

Родовой знак на щите шляхтича, привешенном к седлу его коня, был неизвестен Флориану, но в лице Зыха проступало нечто знакомое. Оруженосец силился припомнить, где мог видеть это узкое, горбоносое лицо с темными глазами и прорезанным ранними морщинами лбом.

— По наказу Маршала Всех Сармат мы ищем пропавшую княжну Корибут, — продолжал, меж тем, пан Рож-Моровский, — на сей дороге нам приходится опрашивать всех встречных, кто мог видеть девушку или участвовать в ее похищении!

Так что тебе, шляхтич, придется назвать свое имя!

— И не думал скрывать его! — улыбнулся молодой поляк. — Я Флориан Дукай, оруженосец Самборского Воеводы…

— Дукай? — выстрелил в него колючим, неприязненным взглядом Моровский. — Не тот ли ты Дукай, что сразил в поединке рыцаря Богуслава Рожича?

— Он самый! — Флориан почуял в голосе шляхтича недобрые нотки, но все же решил не отступать. — Ты был свидетелем нашего поединка?

— Не был, но желал бы узнать о нем подробно, — завитые шнурком усы рыцаря вздернулись вверх, обнажив в улыбке темные зубы. — Сойди с коня, шляхтич, раздели с нами обед! Заодно расскажешь о той схватке!..

Нехотя спешившись, Флориан направился к костру, над которым благоухал кулеш. Последовал примеру спутника и Василий.

— Присаживайся, шляхтич! — гостеприимно указал гостю на его место пан Зых. — И ты садись у костра, оруженосец! Как говорят наши соседи-схизматики, в ногах правды нет!

— Что ж, благодарю за приглашение, — учтиво кивнул рыцарю Флориан, — хотелось бы знать, чем тебе так интересен мой поединок с паном Богуславом?..

— Не всякому выходцу из Малой Польши удается сразить в бою Сармата! — по-волчьи осклабился Зых. — Поведай, каким хитрым приемом ты его одолел?

— Хитрыми приемами, пан рыцарь, я не владею! — покачал головой Флориан. — Мы бились на Божьем Суде, и Господь даровал мне победу. Если тебя сие утешит, я скажу, что перемочь его было непросто. Рожич оказался грозным соперником…

— Сего следовало ожидать! — по лицу Рож-Моровского пронеслась гневная улыбка. — Но твой отчет мне все одно не по нраву!

— Чего же ты от меня хочешь? — недоуменно пожал плечами молодой шляхтич. — Прости, но причины схватки я не могу оглашать. Сие — державная тайна…

— Не в тайне дело! — раздраженно фыркнул рыцарь. — Меня заботит иное. Пан Богуслав был моим младшим братом, а ты, щенок, отнял у него жизнь!

Лишь сейчас Флориан понял, кого ему напоминает Моровский. Если не считать сломанного носа, он был копией почившего секретаря Радзивила.

Походили меж собой и их гербы, только грифон на щите Зыха был перечеркнут кроваво-алой перевязью, что свидетельствовало о невозможности для него наследовать отчие владения.

«Как же я мог не узнать его по фамилии? — промелькнула в сознании юноши поздняя догадка. — Наверняка Рожичи — родовое имя ордината Рож-Моровских!»

— Ты не смеешь говорить со мной в таком тоне, шляхтич! — произнес он, вставая на ноги. — Я бился с твоим сродником в честном бою, и у него были те же шансы на победу, что и у меня!

— Да ну! — издевательски рассмеялся Зых. — Только вот мой бедный брат почивает в земле, а ты ее топчешь!

— На то была воля Господняя! — ответил молодой поляк. — Желаешь оспорить Божий суд — бери клинок и сражайся!

Но на уме у Моровского было иное. Не любивший без нужды рисковать собстенной головой, он прибег к коварству.

— Недоставало мне марать о тебя руки! — бросил лиходей с презрительной усмешкой. — Гжесь, Войцех, вяжите сих баранов!

В мгновенние ока мрачный детина, полировавший шлем пана, набросился на шляхтича сзади и, заведя ему под подбородок сулицу, попытался свалить наземь.

Второй оруженосец Зыха, прыгнув сбоку на Василия, обрезал ножом шнуры, коими крепилась к поясу его сабля.

Устояв на ногах, Флориан перехватил руками древко сулицы и попытался освободиться от захвата. Но раненая левая рука плохо повиновалась ему, бросить же врага через плечо мешала боль в подреберье.

— Ну вот, теперь вы в моих руках, — с радостью негодяя произнес Моровский, — и заплатите за все сполна!

— Только не говори, что хочешь отомстить мне за брата! — прохрипел, с трудом отжимая от горла древко копья, Флориан. — Судя по красной перевязи на твоем гербе, ты пролил его кровь и за это был лишен права наследия по старшинству!

Отплатив за смерть Богуслава, ты восстановишь свою честь и завладеешь его землями, не так ли?

— Если и так, то что?! — гнусно осклабился Зых. — Отняв у меня девку, братец Богуш нарочно напросился на удар кордом, дабы хитростью лишить меня отчих владений!

Убив тебя, я сражу одним выстрелом двух зайцев: отомщу за гибель брата и верну то, что принадлежит мне по праву! Знаешь, как тяжко быть безземельным рыцарем и служить за лен чужим господам?

— Тогда бейся, яко честный муж!.. — хрипя от удушия, выдохнул Флориан.

— Мне сие ни к чему! — помотал головой лиходей. — Мои оруженосцы и так подтвердят под присягой, что я сразил тебя в поединке. Но поскольку ты обвинил меня в бесчестии, то легко не умрешь!..

Вынув из седельной петли булаву, он дважды ударил ею Флориана под ребра. От жуткой боли, пронзившей плоть, у шляхтича потемнело в глазах.

— Ну как, по нраву? — осведомился со злорадной ухмылкой Зых. — А ведь я только начал!..

— Как быть со слугой, пан? — вопросил Моровского второй оруженосец, державший все это время у горла Василия корд.

— Зарежь мальчишку, Гжесь, и вся недолга! — презрительно бросил татю господин. — Оставим его в чаще, на поталу волкам. Свидетели того, что здесь сталось, нам не нужны!..

— Постойте, я могу быть вам полезен! — отчаянно выкрикнул молодой спутник Флориана. — У меня есть много ценного! Возьмите все себе!

— Что же у тебя такого ценного? — с хищным любопытством вопросил отрока Зых, дав оруженосцу знак убрать нож от его горла. — Говори, мы тебя слушаем!

— Да хотя бы мой пояс! В нем зашиты монеты! — юнец был готов на все, дабы избежать смерти. — Я тотчас извлеку их!

— Что ж, извлекай! — одобрительно кивнул негодяй, отнюдь не собиравшийся даровать ему жизнь. — Поглядим, какой ты богач!

Случившееся после оглушенному болью Флориану сдалось, дивным бредом.

Он так и не уразумел, откуда в руках у безоружного отрока взялся тонкий, отливающий синевой клинок. Однако появился он вовремя.

Клокоча разрубленным горлом, Гжесь, уже собравшийся резать мальчишку, повалился навзничь. Преодолевая боль, Флориан ударил затылком в нос Войцеха, душившего его древком копья.

Вопреки чаяниям юноши, здоровяк удержался на ногах. Но когда Василий резанул его мечом по поджилкам, тать повалился на спину, увлекая шляхтича за собой.

Теперь у московита оставался лишь один враг, зато самый свирепый и коварный. Смерть подручных не обескуражила лиходея, не раз бывавшего в кровавых передрягах. Отбросив булаву, Зых выхватил из ножен меч-бастард и ринулся с ним на спутника Флориана.

На миг шляхтичу сдалось, что мальчишка погибнет в схватке с двуногим зверем, но вышло наоборот. Уклонившись от удара, способного развалить его надвое, Василий быстрым, как молния, движением отсек татю кисти обеих рук.

Нежданная потеря столь изумила убийцу, что он замер, тупо глядя на кровоточащие обрубки. Ему никак не верилось в свершившееся.

— Что, онемел, тать? — насмешливо вопросил его московит. — Радостно было убивать других? Теперь знай, шакал, каково умирать самому!

Он взмахнул мечом, и голова вероломного рыцаря откатилась в папортниковые заросли.

— Похоже, владения Рож-Моровских останутся без хозяев! — усмехнулся отрок. — Что ж, поделом!..

Брезгливо отвернувшись от бьющегося в судорогах тела, он добил Войцеха, пытающегося уползти с места схватки, и вытер кровь с лезвий своего диковинного клинка. В сей миг башлык сполз ему на плечи, открыв взору шляхтича две туго заплетенные смоляные косы.

— Так ты — девица… — выдавил из себя Флориан, пытаясь подняться на ноги.

— Скажу больше, я не московит! — с холодной усмешкой ответила девушка, назвавшаяся Василием. — И, как ты уже разумеешь, я ищу Бутурлина не для того, чтобы передать ему повеление Московского Князя!..

Боярин подло убил моего родителя, Владыку Степи Валибея.

Я должна найти недруга, дабы отомстить ему за смерть отца и его людей…

Вначале я мыслила использовать тебя для поисков Бутурлина, но, узнав лучше твою душу, передумала. В тебе есть благородство, чуждое большинству неверных.

Ты будешь страдать, сознавая, что привел к другу его убийцу. Посему я настигну боярина сама…

— Постой!.. — вымолвил, поднявшись на ноги, шляхтич. — Клянусь, Дмитрий не мог подло убить твоего отца! Такие вещи не в его духе!

— Хочешь разубедить меня в том, что я видела собственными глазами? — горько усмехнулась дочь Валибея. — Что ж, я тебя разумею! Нелегко верить в то, что человек, коего ты почитаешь, оказался негодяем!..

Прощай! Надеюсь раны, нанесенные тебе татем, не смертельны!

Сказав это, она вскочила на спину своего коня и погнала его прочь по дороге на север. Флориан мучительно застонал.

* * *

— Вот она, твердыня Радзивилов… — произнес Ловчий, глядя на высящиеся над лесом грозные башни замка. — Сюда я и доставил княжну…

— Воистину твердыня! — проворчал многоопытный Харальд. — Нелегко будет в нее пробраться!

— До сих пор Господь был милостив к нам, — пожал плечами Газда, — надеюсь, он не оставит нас и на сей раз!..

— В замке должен быть подземный ход, — задумчиво промолвил Дмитрий, — скажи, Ловчий, ты сможешь отыскать его?

— Мудрено… — покачал головой бывший казак. — Да и опасно это. Всякий потайной ход содержит в себе кучу ловушек. Скрытых ям, усаженных кольями, падающих потолков и тому подобной прелести. Вы же не хотите угодить в западню?..

— Верно, не хотим, — согласился с похитителем Бутурлин, — но иного пути у нас нет… Или все же есть? Сказывай, коли ведаешь!

— Знал бы — поведал… — бросил на него хмурый взгляд людолов. — Но, похоже, ты прав, боярин. Нам нужно найти скрытые двери замка. Скорее всего, они заперты изнутри, но это полбеды…

Без сомнения, в подземелье нас ждут ловушки. Надеюсь, они подобны тем, что мне уже доводилось преодолевать. Коли хотите остаться в живых и вызволить княжну, вам придется слушаться меня во всем! Разумеете?

— Как не понять! — криво усмехнулся Газда.

— Раз сие нужно для дела, обещаем тебе не перечить! — с готовностью произнес Дмитрий. — Веди нас, Ловчий!

— Что ж, пойдем, — кивнул ему недавний пленник, — поищем лаз в берлогу Радзивилов!..

Но найти потайной ход оказалось непросто. Обходя лесистые холмы и овраги, Ловчий порой натыкался на углубления в земле, однако всякий раз они оказывались заброшенными звериными норами или ямами для добычи глины.

Пополудни утомленные бесплодными поисками компаньоны остановились, дабы перевести дух.

— Похоже, найти вход нам будет труднее, чем грешнику в купальскую ночь отыскать цветок папоротника! — досадливо крякнул Газда. — Но мы осилим это дело, вот увидите…

— Может быть, поищем праведника? — пошутил Харальд. — Не найдем дорогу в замок, так хоть обогатимся. Сказывают, цветок папоротника указывает скрытые клады…

Договорить ему не дали. Из ближайших зарослей дрока высыпали какие-то люди и, с ходу обнажая мечи, ринулись в бой.

Привычка к опасности не дала боярину и его друзьям застать себя врасплох. Отбив клинок первого встречного татя, Дмитрий снес ему полголовы саблей.

Второй из нападавших рухнул замертво, сраженный тесаком Харальда. Третьего недруга, целившегося в него из пищали, Газда прикончил, метнув ятаган.

Последний разбойник намеревался выстрелить в Бутурлина из короткой ручницы, именуемой пистолем. Но оказавшийся рядом Ловчий ногой выбил из рук татя оружие, и пуля, предназначавшаяся боярину, лишь прошла по его волосам.

Осознав неудачу, тать припустил к спасительному лесу, однако вслед ему уже несся пущенный Газдой «летучий змей». Взвизгнув, спутанный по ногам разбойник упал в траву и неуклюже покатился по косогору.

Едва он пришел в себя от падения, Ловчий и Газда настигли его и крепким рывком подняли на ноги. Лишь сейчас Бутурлин и его друзья смогли как следует рассмотреть пленного.

Это был тучный муж лет сорока с маленькими, беспокойно бегающими глазками. Судя по остриженным в кружок волосам и кафтану с галунами, он явно принадлежал к служивой шляхте.

— Вот это добыча! — не смог сдержать изумление Харальд. — Наш тать никак из господ!

— Похоже на то, — подтвердил его догадку Дмитрий, — и стрижка, и наряд сие подтверждают!

— Благородные паны, не лишайте жизни! — запинаясь от страха, вымолвил пленник. — Я не тать! Я распорядитель замка Вельможного Князя Радзивила, шляхтич Винцент Калюжа!

— Калюжа? — переспросил его Бутурлин.

— Ну да, «Лужа» по-вашему! — заискивающе улыбнулся тать, догадавшийся по выговору Дмитрия, что имеет дело с московитом. — По воле Господа мой род жил у дороги, где к осени всегда собиралась большая лужа.

В ней любили плескаться свиньи, и вот однажды…

— Историю своего рода расскажешь палачу! — резко оборвал его Газда. — Нам от тебя нужно иное!

— Для вас — все, что угодно! — с готовностью воскликнул распорядитель княжьего Двора. — Я лишь хотел сказать, что я не грязный холоп. И спутники мои — благородные люди: Юзеф Скорупка, Франек Заремба, тоже шляхтичи… были…

— Что же вас, шляхетных, на большак повлекло? — насмешливо вопросил татя Бутурлин. — Судя по виду, ты не голодал…

— Да разве в голоде дело? — плаксиво вымолвил толстяк. — Все наши беды начались в тот день, когда ваш приятель — он кивнул на Ловчего, — доставил в замок наследницу Корибута…

— С сего места не упускай ни единой подробности! — навис над пленником Дмитрий. — Что сталось в день, когда Ловчий привез к вам княжну?

— Да вначале все шло гладко. Я устроил девицу в лучших покоях замка, обеспечил всем необходимым. Как-никак, она была гостьей моего господина, пусть даже невольной…

— Не ходи вокруг да около! — сурово нахмурился Бутурлин. — Что дальше было?

— Затем с охоты вернулась княжна Барбара… — Калюжа зябко поежился, вспомнив о встрече своей госпожи с Эвелиной. — Уж не знаю, чем ей насолила юная дева, но в панну Барбару словно бес вселился. Она возжелала вырвать у дочери Корибута ее красоту…

— Вырвать?! — лицо Дмитрия приняло выражение, от которого пленнику захотелось провалиться сквозь землю.

— Снять кожу с лица и тому подобное… — втянул голову в плечи Калюжа. — Но я не дал! Бросился между девушкой и моей госпожой, заслонил бедняжку!

Говорю: «Не творите, Вельможная панна, того, о чем после будете жалеть!»

— Вот так и сказал? — недоверчиво усмехнулся Харальд. — Глядя на тебя, с трудом верится, что ты способен прекословить господам!

— А что мне еще оставалось? — обвел своих пленителей испуганным взором Калюжа. — Если бы княжич Владислав по возвращении в замок нашел гостью изуродованной, моя голова первой бы скатилась с плеч!..

— Что ж, это похоже на правду, — усмехнулся датчанин, — ладно, не тяни! Сказывай, чем все завершилось!

— Дальше и вовсе было дивно… — грустно вздохнул Калюжа. — В замок прибыл слуга княжича, некий Михей. Сказать по правде, я обрадовался его приезду.

Он стал на страже покоев княжны Эвы, никого к ней не подпускал. Пробовал еду и питье, предназначенные гостье.

Сие отнюдь не было лишним. Я и сам опасался, что моя госпожа попытается отравить княжну. Посему действия Михея пришлись мне по нраву.

Но пару дней спустя он утворил такое, о чем я не мог даже помыслить. Мерзкий горбун выкрал княжну из замка и увез неведомо куда!..

— Ты сказал, горбун? — прервал рассказ шляхтича Дмитрий, вспомнивший встречу на постоялом дворе. — Михей был горбуном?

— Ну да! — живо закивал Калюжа. — Страшный такой, вся рожа в шрамах! В замке его чаще кликали не Михеем, а Мышом!

— Мышь… — задумчиво проронил боярин. — Знать бы, что наши пути так переплетутся! Точно он похитил княжну Корибут?

— Как есть, он! — скороговоркой выпалил Калюжа. — Мы бросились в погоню, попытались их настичь… Но какое там!

От того, что нам довелось узреть, наша кровь едва не окаменела в жилах…

Шляхтич умолк, опасливо глядя на обступивших его воинов.

— Язык проглотил?! — рявкнул на него Газда. — Хочешь жить — говори, что сталось с княжной!

— С княжной ничего не сталось! — пролепетал не на шутку испуганный шляхтич. — А вот с другими…

Княжна Барбара возжелала втайне рассправиться с панной Эвелиной. Поскольку к замковым холопам у нее не было доверия, она обратилась за помощью к какому-то вельможному пану.

Вместе они подстерегли горбуна и княжну у моста через лесной овраг. Там мы и нашли их мертвыми: мою госпожу, приезжего пана, двоих его слуг…

Панна Барбара нашла свою гибель, упав на терновник в овраге, а приезжий пан и его слуги были убиты оружием. Нобиля мы так и не смогли опознать. Его лицо оказалось разрублено надвое топором…

— Где Эвелина?! — с холодной яростью в голосе надвинулся на пленника Бутурлин. — Отвечай или…

— Она жива, истинный крест!!! — от ужаса ноги шляхтича подломились, и он грузно осел на колени. — Чем угодно могу поклясться, княжна Эва — невредима!..

Вблизи от места схватки мы нашли свежую могилу. Но Господь свидетель, обнаружили в ней лишь мертвого горбуна.

Хоть он и перебил недругов княжны, однако сам получил смертельную рану. Я мыслю, панна Эва схоронила Мыша в благодарность за его заступничество…

— И где она ныне? — с трудом взял себя в руки Бурурлин.

— Если бы я знал, разве скрыл бы от вас? — заломил руки Калюжа. — Мы обыскали весь лес, тропы, урочища, но княжна как в воду канула!

Поскольку мы не нашли ее останков, есть все основания думать, что панна Эва пребывает в добром здравии! И вот еще что! Судя по следам копыт близ места побоища, княжна направилась на восток… — Калюжа умолк, подобострастно глядя на Бутурлина.

— Ты ему веришь? — с сомнением вопросил Дмитрия Газда. — Такому пройдохе солгать, все равно, что на землю плюнуть. Быть может, княжна и ныне в замке, а он нас морочит!..

— Зачем мне вас обманывать? — скорчил жалобную мину шляхтич. — Играть в такие игры себе дороже! И разве то, что я стою пред вами, не доказывет мою правдивость?

Как распорядитель Двора, я не смог утаить от княжича Владислава события, ставшиеся за время его отсутствия в ординате, и послал к нему с известием гонца…

Вскоре гонец доставил ответ. В нем наследник Радзивилов велел дворовым сплетать веревки, на коих он повесит нас по приезде в замок!

Умирать не хотелось, вот мы и подались в леса. Я, конюший Юзеф, сокольничий Франек да егерь Божко…

— И стали разбойничать! — усмехнулся Харальд.

— Ну да… — нехотя согласился Калюжа. — Одной охотой в лесу не проживешь! Однако мы не лишали путников жизни. Деньги отнимали без кровопролития…

— То-то вы на нас выбежали с мечами да пищалями! — рассмеялся Газда. — Притворяйся праведником пред кем угодно, но не предо мной!

— Бес попутал!.. — вздохнул шляхтич, не найдя себе иного оправдания. — Сжальтесь над падшим! Клянусь святыми угодниками, на моих руках нет крови!

— Покажешь место, где у Михея вышла схватка с недругами княжны! — обратился к нему Бутурлин. — Коли все обстоит так, как ты молвишь, я отпущу тебя с миром!

— Для вас все, чего пожелаете! — приободрился Калюжа. — Идемте со мной, вельможные паны. Узрев следы битвы, вы сами уверитесь в том, что я сказал правду!

— Молись, чтобы так и вышло! — хищно сощурился Газда. — Иначе сам разумеешь, чем для тебя все кончится!..

— В мыслях не было хитрить! — благоговейно промолвил толстяк. — Да и зачем? Меня самого заботит доля княжны!

— Ладно, коли так! — согласился с ним немногословный Харальд. — Но у меня, шляхтич, к тебе есть просьба.

Веди нас к месту схватки молча. Не поверишь, но от твоей трескотни людские уши вянут подобно лопухам в знойный полдень!

— Как будет угодно, мой пан! — с почтением ответил ему Калюжа.

Глава 92

— Что скажете, дорогой Отто, по нраву вам мой замысел? — обратился к Грюненбергу фон Тилле. — Согласны ли вы принять участие в затеянной мной мистерии?

— О да, Герберт! — обдумав слова Ливонца, Отто решил действовать с ним сообща. — Ваш план дерзок, но именно это дает нам шанс на успех. Чем более наглой и нелепой будет ложь, тем больше людей в нее поверит!..

— Люди верят в то, во что хотят верить, — холодно улыбнулся Коронер, — в Польше дремлют силы, жаждущие свержения Литовской Династии. И известие о смерти Яна Альбрехта пробудит их к действию!

— Верю, что пробудит, — кивнул наставнику Грюненберг, — но кто из врагов Унии станет первой жертвой нашего обмана?

— Нашей мистерии! — поправил его фон Тилле. — Я мыслю, из всех возможных мишеней мы должны первой поразить ту, что окажется к нам ближе!

— Если я верно вас понял, вы собираетесь нанести визит княжичу Радзивилу?

— А почему бы и нет? Он более всех недругов Польши готов к выступлению. Судя по донесениям моих людей, княжич уже собрал изрядное войско.

Его поддерживают казаки, татары-ногайцы и, по некоторым сведениям, даже Османская Порта. Во всяком случае, не так давно в его лагерь прибыл посланник Султана. Возможно, что это ваш добрый друг Демир-Ага!

При слове «друг» Отто невольно передернулся.

— Вам следует умерить свою неприязнь к туркам, — покачал головой Коронер, — в борьбе, кою мы ведем, победителем выйдет тот, кто не гнушается никакими средствами!

— Вы рассуждаете прямо как фон Велль! — грустно вздохнул Отто.

— Такие слова из уст его ученика — лучший комплимент, — улыбнулся в ответ Ливонец, — они меня искренне радуют!..

Что ж, главный вопрос мы разрешили, обо всем остальном договоримся в дороге. Вы не ослышались, Отто!

Если вы намерены вместе со мной навестить Радзивила, то немедля собирайтесь в поход. Завтра на рассвете мы выступаем!

* * *

— Что ж вы так, шляхетные! — укоризненно покачал головой Дмитрий, глядя на развороченную могилу Михея. — Свою госпожу схоронили в склепе, нобиля со слугами тоже зарыли…

А сего бедолагу оставили под открытым небом. Раскопали погребение, а обратно землей засыпать не удосужились!..

— Так ведь не до того нам было, — промямлил, отступая от края могильной ямы, Калюжа, — тогда мы думали лишь о том, как шею свою сберечь…

— Теперь будет до того! — отрезал Бутурлин. — Бери заступ и зарывай могилы!

— Я к подобным трудам непривычен… — попробовал вызвать к себе жалость пленный шляхтич.

— Ну так привыкай! — гаркнул на него Газда. — От сей работы не помирают! А коли сбросишь пару унций жира, то лишь здоровья прибавишь!

— Как будет угодно, вельможный пан! — подчинился неизбежности Калюжа.

— Не думал не гадал, вельможным паном стал! — проворчал казак, презрительно отвернувшись от налегающего на заступ мажордома. — Что скажешь, брат-москаль?

— Хвала Господу, среди убитых Эвы нет, — облегченно вздохнул Дмитрий, — грешно разрывать упокоище, но ничего иного мне не оставалось… Я должен был убедиться в том, что княжна жива!

— Грех можно замолить! — усмехнулся Харальд, подавший боярину мысль проверить содержимое могил. — Зато теперь ты наверняка знаешь, что твоя зазноба в добром здравии…

— Только где ее ныне искать? — поднял на него удрученный взор Бутурлин. — Следы княжны от сего места и впрямь ведут на восток. Но затем дорога разделяется надвое. Одна тропа уходит к югу, другая сворачивает на север! Какую из них выбрала Эва?

— Для начала недурно бы знать, что ищет княжна, — вмешался в разговор, подойдя сзади, Ловчий. — Есть ли у нее на севере родня, способная дать ей приют? Или таких родичей следует искать на юге?

— А ты говоришь дело! — поднял на него просветлевший взор боярин. — Что ж, раскинем мозгами!

На юге ныне пребывает с войсками Польский Король, коий не откажет Эве в защите. Но путь туда дольше, да и куда опаснее, чем дорога на север.

В степи ты, как на ладони. Всяк недруг видит тебя издали, а тебе укрыться негде. И лихой люд на юге встречается чаще. Туда, где идет война, тати слетаются, аки вороны!..

Скорее, княжна свернет на север, в родные края. Там ее ищут Воевода, Флориан… Решено! Мы возвращаемся на север!

— Уезжаете? — угодливо осведомился у путников Калюжа, обрадованный тем, что сможет наконец забросить постылые труды землекопа.

— Уезжаем, — кивнул ему Бутурлин, — но наш отъезд для тебя ничего не меняет! Ты по-любому приведешь в пристойный вид упокоище и в первую очередь — могилу Мыша!

— Не много ли чести сему татю? — хмуро осведомился Газда, не испытывавший почтения к княжьим холопам.

— Как бы там ни было, он спас Эву! — ответил ему Дмитрий. — Я мыслю, Михей вывез княжну из замка, дабы защитить ее!

— Что ж, может, ты и прав! — вздохнул, соглашаясь с ним, казак. — Пути Господни неисповедимы…

— Так вы сдержите свое слово? — бросил на путников опасливый взгляд Калюжа. — Отпустите меня на волю?

— Мы не тати, кои преступают свои обещания, — успокоил толстяка Харальд, — завершишь труды — ступай с миром!

Я лишь хотел узнать, что за история стряслась с лужей, прославившей твой род? Ты взялся поведать ее нам, да Газда тебя прервал! Может, теперь расскажешь?

— Вам впрямь любопытно? — промолвил толстяк, не веря в то, что его семейная легенда заинтересовала датчанина. — Что ж, слушайте…

Как-то раз по тракту проезжала покойная Королева Анна, и ее карета увязла в грязи. Время было голодное, и дикие свиньи из окрестных лесов, едва не съели Монархиню.

Они были столь свирепы, что истребили отряд жолнежей, сопровождавших Королеву. Словно одержимые дьяволом, свиньи рвали сухожилия на ногах рыцарских лошадей, сбрасывали конников в грязь…

Казалось, не было силы, способной помешать хищным тварям в расправе над Владычицей. Но, к счастью, мой предок, Вацек Калюжа по прозвищу Сильный, схватил дубину и, отбиваясь от свиней, расчистил дорогу к увязшей карете.

Затем он взял Монархиню на руки и вынес ее невредимую на сухое место!

— И свиньи ему не помешали? — недоверчиво скривился Газда. — Тем паче, что, неся на руках Королеву, твой предок не мог отбиваться от них дубиной!

— Таково предание! — развел руками Калюжа. — Поскольку сие сталось более трехсот лет назад, уже никто не припомнит, как было на самом деле…

Но в королевской грамоте сказано, что за оный подвиг Вацеку Сильному был пожалован шляхетный герб и привилегии…

— И что было изображено на том гербе? — не смог удержать любопытства Харальд.

— Свиная голова в черном поле, разбитая дубиной! — со знанием дела описал свой родовой знак Калюжа. — Черный цвет означал грязь, из коей поднялся наш род, а свинья и дубина повествуют о подвиге, с коего началось его восхождение…

— Как же ты мог запятнать такой герб разбоем?! — укоризненно покачал головой Газда. — Срам да и только!

— Так ведь не по доброй воле… — лицо шляхтича сморщилось в жалобной гримасе. — Если бы не гибель моей госпожи и побег панны Эвелины, я бы и ныне служил Радзивилам…

Последние слова Калюжи потонули в громких рыданиях.

— Ты исполнил обещаннное, я сдержу свое слово! — прервал его стоны Бутурлин. — Ступай с миром, шляхтич, и впредь не разбойничай!

Управителя княжеьего двора не пришлось просить дважды. Второпях засыпав землей могилу Михея, он поспешил скрыться в придорожных зарослях.

— Напрасно ты дал ему свободу! — процедил, жуя сухую былинку, Газда. — Сей волк утрет слезы и вновь пойдет на большак!..

— В одиночку ему непросто будет грабить! — покачал головой Харальд. — Правда, он может прибиться к другим татям. Только вот на что им такое диво? В бою от него немного проку…

— Однако голову мне он едва не прострелил! — усмехнулся Дмитрий. — Если бы не Ловчий, пришлось бы вам, братцы, рыть мне могилу!

Подойдя к своему коню, Дмитрий отвязал от седла клинки бывшего казака и кошель с деньгами, полученными Ловчим за похищение Эвелины.

— Возьми! — вымолвил он, вручая все это недавнему пленнику. — Уж коли я отпустил Калюжу, то должен вернуть свободу и тебе! Обещание привести меня к узилищу княжны ты исполнил, и не твоя вина, что в замке ее не оказалось…

В придачу ты уберег меня от пули, и я обязан хоть чем-то тебя отблагодарить. Бери свое имущество и постарайся начать новую жизнь! Надеюсь, денег Радзивилов тебе хватит на то, чтобы купить клок земли и обзавестись усадьбой.

Если же былые грехи гложут твою совесть, ступай в обитель и вымаливай у Господа прощение. Но не берись за старое!

Прознаю, что ты вновь взялся похищать людей, — найду и покараю, клянусь в том пред Богом! Теперь же ступай!

В глазах Ловчего пронеслось неподдельное изумление. Он не мог подумать, что Дмитрий вернет ему деньги, кои людолов мнил для себя навсегда утерянными.

— Что ж, прими и ты благодарность, боярин, — произнес бывший похититель, учтиво склоняя голову. — Пусть Бог воздаст тебе за великодушие!

Легко вскочив в седло, он хлестнул коня плетью и, вздымая пыль, понесся прочь по лесной дороге.

— Деньги ты мог ему не отдавать! — сухо произнес, глядя вслед удаляющемуся всаднику, Газда. — Они бы нам самим не помешали…

— Помнишь, как я уговаривал Флориана не сказывать Воеводе о взятых вами скарбах Волкича? — обернулся к нему Дмитрий. — Я мнил, что сокровища татя помогут вам обрести новую жизнь на Украйне!

У Ловчего тоже есть право начать жизнь заново! Быть может, с деньгами он наконец осядет и, найдя достойное дело, забудет ремесло людолова!

— Веришь, что Ловчий не возьмется за старое? — с сомнением покачал головой Харальд.

— Надеюсь! — вздохнул Бутурлин. — И довольно об этом! Нынче у меня одна забота — отыскать Эву!

— Тогда по коням! — изрек привычный к странствиям Газда. — Чего зря терять время?

Не сговариваясь, путники вскочили в седла и понеслись по восточной дороге в сторону, где терялись следы наследницы Корибута.

Глава 93

Схоронив Михея, Эвелина погнала коня прочь от места побоища. Иного выхода у девушки не было. За спиной у нее мрачной громадиной высился замок Радзивилов.

Для княжны не было тайной, что прислужники Барбары вскоре хватятся ее и вышлют погоню. Посему она спешила как можно скорее покинуть пределы ордината…

Уже неделю Эва продвигалась на восток, где, по словам Михея, у нее был шанс отыскать Бутурлина. Порой девушке самой не верилась, что она смогла в одиночку одолеть столь нелегкий путь.

Питаясь припасами, собранными ее погибшим проводником, ночуя то в придорожных харчевнях, то в чащобе, она наконец выехала к месту, где широкий тракт разветвлялся на две дороги, одна из коих тянулась к южным границам Унии, другая же сворачивала на север.

Дальнейший выбор пути немало озадачил княжну. Бутурлин, двигаясь по тому же тракту, что и она, должен был свернуть на одну из дорог, и Эва тщилась догадками, какое из двух направлений выбрал ее возлюбленный.

У раздорожья высился дуб, еще не сбросивший тронутую желтизной крону. Утомленная дорогой княжна решилась на привал под сенью старого дерева.

Сойдя с коня, Эва опустилась на выползший из земли корень и вынула из поясной сумы флягу с родниковой водой. Набранная на последней стоянке, она до сих пор не прокисла, сохранив первозданный вкус и свежесть лесного источника.

Но утолить жажду Эве не довелось. Едва она поднесла флягу к губам, на вершине ближайшего холма показались всадники. При виде их сердце девушки замерло от ужаса.

В пришлых воинах княжна без труда узнала татар. Числом не меньше десятка, в куяках, с волчьими хвостами на шлемах, они неспешно трусили по своим делам. Но узрев одинокую девушку, степняки переменили планы и с гиканьем понеслись ей навстречу.

Появление нехристей было столь нежданным, что княжна растерялась. Впрочем, едва ли она она сумела бы что-либо предпринять для своего спасения.

Леса остались далеко позади, и даже успей Эва вскочить на коня, она не смогла бы уйти от погони. Оглушительно вопя и потрясая оружием, нукеры обступили ее со всех сторон.

В глаза девушке бросился их предводитель, выделявшийся среди подручных ростом и горделивой осанкой. Черноглазый, с тонкими чертами лица, он был по-варварски красив, но его портили рассеченная саблей губа и волчья хищность во взгляде.

— Кто бы мог помыслить, что Аллах пошлет нам такую добычу? — воскликнул он, бесцеремонно озирая княжну. — Воистину, охота была удачной! Куда направляешься, дочь неверных?

От пережитого страха Эва на мгновение потеряла дар речи.

— Немая?! — ухмыльнулся татарин. — Что ж, сие к лучшему! Хорошо владеть молчаливой женой! Никаких упреков, жалоб!

Спутники мурзы поддержали его дружным смехом.

— Я — дочь и наследница Князя Корибута! — собрав все свое мужество, ответила Эвелина. — И я никогда не буду твоей женой!

— Вот это да! Заговорила! — обрадовался предводитель. — Верно наследница Князя, не лжешь?

— Судя по лошади и наряду, она впрямь из знати! — шепнул ему на ухо седобородый нукер, явно занимавший при господине должность советника. — Мурза Илькер, за нее можно взять хороший выкуп!

— Что ж, дойдет и до выкупа! — ухмыльнулся предводитель. — Но сие не значит, что я не сниму с нашей пленницы пробу!

Спешившись, он грубо толкнул княжну в грудь. Дуб за спиной не дал Эве упасть, но она больно ударилась затылком о ствол дерева. В тот же миг твердые, как железо, пальца мурзы впились девушке в горло.

— Будешь себя хорошо вести — останешься в живых! — прошипел ей в самое ухо Илькер. — И не пытайся звать на помощь других неверных! Тебе никто не поможет!..

Смуглая рука татарина скользнула вниз по ее телу, но вдруг замерла, наткнувшись на пояс верности.

— Это еще что? — недоуменно вымолвил мурза, осознав препону к близости с княжной. — Как сие снять?

Кровь бросилась Эвелине в лицо. В минуты опасности ее гордый нрав всегда брал верх над испугом, побуждая девушку дерзить врагу.

— Раскинь мозгами, авось догадаешься! — бросила она насильнику. — Только где тебе! Ты ведь не привык думать!

— Глумишься?! — ощерился на княжну Илькер. — Посмотрим, как ты будешь смеяться, когда я сорву с тебя чертову железку!

Осыпая девушку бранью, татарин попытался сломать кинжалом замок на поясе верности, но толку из сей затеи не вышло. Соскользнув с железной пластины, клинок ранил его ладонь, коей он придерживал пояс.

— Еще раз попробуй! — презрительно усмехнулась Эвелина. — Быть может, нож сломаешь!

— А, шайтан! — взвыл, отсасывая из раны кровь, Илькер. — Эта девка с ума меня сведет! Но ничего, не долго ей дерзить!

— Вещи, подобные сему поясу, открываются ключом, — обратился к господину старый татарин, — истинно говорю, мурза, среди ее вещей должен быть ключ…

— Так найдите его! — заревел на слуг взбешенный предводитель.

Торопливо спешившись, нукеры перерыли пожитки Эвы, но так и не нашли ключа. Илькер был вне себя от злости.

— Не стоит огорчаться, мурза! — попытался утешить его советник. — Похоже, ключ хранится у того неверного, к коему она направлялась. У ее жениха или мужа. Нам нужно сыскать кузнеца, коий раскует пояс…

— Я так просто не отступлю! — дрожа от ярости, прорычал Илькер. — Тащите лом, клещи! Не важно, как, — я должен снять с девки шайтанов набрюшник!

Однако замыслам мурзы не суждено было сбыться. Раздался топот копыт и на вершине холма, с коего Эву приметили татары, появились новые конники.

При виде их на лицо Илькера набежала мрачная тень. Замерли и его подручные, бросая в сторону верховых угрюмые взоры.

Зато в сердце княжны с их появлением пробудилась надежда. Судя по вислым усам и прядям на бритых головах, новоприбывшие были казаками.

Не долго думая, старший над ними махнул рукой собратьям, и, повинуясь ему, казачий отряд двинулся рысью к татарам.

— Здрав будь, мурза Илькер! — произнес, подъезжая к ним, вождь казаков, крепко сбитый муж с выгоревшей на солнце чуприной. — Чем это ты занят?

— А ты не догадался? — рассеченная губа Илькера вздернулась в презрительной улыбке. — Решил поохотиться и, как видишь, не зря! Погляди, Щерба, какую добычу послал мне всемилостивый Аллах!

— Хороша добыча, — кивнул казак, именуемый Щербой, — только тебе она не по зубам!

— Что так? — хищно прищурился мурза. — Зависть гложет?

А, разумею! Девка тебе приглянулась, и ты хочешь ею завладеть?

Оставь надежды, неверный! Со мной десяток оружных воинов, а с тобой лишь шестеро мужланов, сбежавших от господ!

— Мои мужланы крепче твоих бойцов, кои способны грабить лишь безоружных кметов! — с холодной яростью молвил казачий атаман. — Не веришь — давай сойдемся в сече, как в прошлый раз. Помнится, мы тогда не договорили…

При иных обстоятельствах Илькер не задумываясь принял бы вызов Щербы, однако ныне вступать в бой с казаками ему было не с руки.

Люди, окружавшие казачьего вождя, могли и впрямь потягаться силой с десятком татар. Мурза хорошо помнил, скольких ногайцев искалечил в недавней драке силач по прозвищу Гуляй-Секира, ныне занимавший место по правую руку от Щербы.

Не лучшую память о себе оставил нукерам и рыжий дьявол Щелепа, защищавший своего атамана, от нападения слева. Это он выбил лошадиной челюстью зубы воину, посмевшего обвинить его в краже козы, после чего одолел в одиночку еще семерых татар.

Правда, люди Илькера могли пустить в ход луки, но их колчаны, по большей части, были затворены. Попытайся они дотянуться до стрел, казаки первыми обрушили бы на них клинки.

Однако воины мурзы были не робкого десятка и не собирались отступать. Видя это, Щерба дал своим людям знак готовиться к бою.

Разумевшие его с полувзгляда, казаки сделали все, как надо. Щелепа высвободил из-за кушака рукояти метательных ножей, а Гуляй-Секира положил ладонь на рукоять своего грозного топора.

В ответ на это татары потянули из ножен сабли. Глядя на них, Щерба снисходительно улыбнулся. Ум никогда не был сильной стороной Илькера, и казак решил воспользоваться этим.

— Что ж, мурза, вижу, пришла пора звенеть клинками! — со вздохом произнес он. — Молись своему богу, дабы он послал тебе легкую смерть. Ведь если ты выживешь в сече, тебя ждет мучительная казнь!

— Ты утратил разум, Щерба? — вышел из себя татарин. — О какой еще казни ты молвишь?!

— О казни, коей тебя подвергнет княжич Радзивил! — невозмутимо ответил казак. — Мыслишь, я хочу отнять у тебя пленницу, ибо она мне приглянулась?

— Что же еще могло подвигнуть тебя на такую дерзость? — скривил лицо в насмешливой гримасе Илькер.

— Знание того, что девица — бежавшая от врагов невеста княжича Радзивила, дурья твоя башка! — одарил мурзу презрительным взглядом Щерба. — Княжич сам выслал нас на ее поиски.

— Не может сего быть! — от изумления глаза Илькера едва не выпрыгнули из орбит. — Ты лжешь, неверный!

— Вот еще! — фыркнул казачий вождь. — Нет у меня иных дел, как обманывать глупцов!

— Но почему княжич не поведал о том мне? — обиженно насупился мурза.

— Верно, не доверяет! — развел руками Щерба. — Да и как доверять, коли ты, завидев девушку, спешишь лишить ее чести!

— Что ж, княжич не верит мне, а я не верю тебе! — огрызнулся Илькер. — Признайся, ты на ходу выдумал ложь о сбежавшей невесте?

— Не веришь — не надо! — широко улыбнулся казак. — Закончи начатое дело, а по возвращении в стан Радзивила поведай ему о своих похождениях. Я мыслю, он по достоинству их оценит…

А смолчишь ты — я сам обо всем доложу княжичу…

Едва ли он тебя обезглавит или вздернет на суку. Узнав о том, как ты обошелся с его зазнобой, пан Владислав просто велит разорвать тебя меж двух берез. И турок за тебя не вступится…

— Довольно! — передернулся от слов казака мурза. — Чего ты от меня хочешь?

— Да, в общем, немногого! Ты отдашь нам девицу, а мы ее отвезем к княжичу. В свою очередь, мы упросим ее забыть о том, что здесь сталось! Согласен?

— И какова порука того, что вы не распустите языки? — уставился на Щербу волчьим взглядом Илькер.

— Казацкое слово! — твердо ответил тот. — Тебе мало?

— Слово неверных?.. — брезгливо поморщился мурза.

— Думай, что молвишь! — глаза казака сверкнули грозным огнем. — Мы так же верны Христу, как ты — своему Магомету!

— Да что с ними вести беседы? — вмешался в разговор рыжий Щелепа. — Заберем девицу и все тут!

— Как-то так… — поддержал товарища Гуляй-Секира, гладя древко топора. — По-иному не будет!

— Шайтан с вами! — сплюнул на землю Илькер. — Берите сию пигалицу да помните: вы дали слово!

— Так-то лучше! — усмехнулся в седые усы Щерба. — Братцы, помогите панне сесть на коня.

Татары расступились, давая казакам проход к Эвелине.

За краткое время плена девушка испытала целую бурю чувств от ужаса отчаяния до счастья вызволения из лап чудовищ в людском обличье.

Но радоваться было рано, поскольку татарский плен княжне пришлось сменить на плен Радзивила. Побег из замка, гибель Михея, долгая и тяжкая дорога на восток закончились ничем.

Эва вернулась к тому, с чего начала свой путь, и посему ей было больно вдвойне.

— Я безмерно благодарна вам за спасение! — шепнула она на ухо Щербе, помогшему ей взобраться на круп своего коня. — Но я не хочу к Радзивилу. Я — не его невеста!..

— Коли хочешь сберечь жизнь и честь, тебе придется побыть ею! — нахмурил брови казак. — Без сей хитрости мне бы не удалось вырвать тебя из объятий мурзы!

Как бы там ни было, княжич не станет тебя бесчестить, как сии звери, так что поездка к нему для тебя меньшее из зол…

Пока не доберемся до стана, не смей отрицать, что ты его невеста. Коли нехристи уразумеют, что я их провел, быть беде! Не подведи же нас, панна!..

Эвелина покорно кивнула казаку. Даже если бы речь не шла о ее жизни, она не смогла бы предать своих спасителей. Дав плетей коням, воинство Щербы поспешило вернуться в лагерь Радзивила.

По пятам за ним волчей стаей шли татары.

* * *

Когда оруженосец объявил княжичу Владиславу о прибытии его невесты, тот не поверил своим ушам. Забыв о воинских упражнениях, наследник Радзивилов поспешил навстречу гостье.

Увиденное его не разочаровало, хотя и удивило безмерно. Княжич ожидал появления в своем стане кого угодно, но только не Эвелины Корибут.

Получив известие о побеге княжны из замка с Мышем, сын Магната проклял день, когда доверил судьбу Эвы вероломному холопу. Он уже не чаял встретить беглянку, и при виде ее сердце княжича затрепетало от радости.

Но с радостью пришла озабоченность вопросом, как пояснить девушке ее похищение. Проявленное к Эве насилие нельзя было назвать иначе, как разбоем, и Владиславу тяжело было найти слова для объяснения с княжной.

— Не стоит тратить силы на извинения, княжич! — молвила, идя ему навстречу, Эвелина. — Тому, что вы свершили, нет оправданий!

Ваш человек захватил меня силой и, опоив дурманом, доставил в замок Радзивилов…

— Поверьте, мои поступки могут показаться дивными и даже противоречащими кодексу шляхетской чести, — осторожно начал Владислав, — но, свершая их, я помышлял лишь о вашем благе!

— Помышляя о моем благе, ваши слуги продержали меня неделю в узилище! — горько усмехнулась Эва. — А ваша сестрица, тоже помышляя о моем благе, хотела снять с меня живьем кожу!

— Клянусь, она поплатится за это! — гневно воскликнул Радзивил.

— Княжна Барбара уже поплатилась за свою гордыню и жестокость, — вздохнула Эвелина, — хотя и без вашего участия!..

Без стеснения и утайки она поведала княжичу о своих мытарствах в плену, о побеге со слугой княжича и схватке у разрушенного моста.

Умолчала Эва лишь о том, что Михей собирался отвезти ее к Бутурлину. Княжне не хотелось, чтобы Радзивил плохо думал о своем слуге.

— Что ж, Мышь исполнил свой долг, пусть и дорогой ценой! — тяжко вздохнул княжич. — Я и помыслить не мог, что сей холоп мне так верен!.. Однако это не давало ему права поднимать руку на мою сестру!

— К гибели княжны он непричастен! — вступилась за память своего провожатого Эвелина. — Я сама столкнула вашу сестру с обрыва, когда она ударила меня ножом…

Как ни дивно, но жизнь мне тогда спас надетый вашими слугами пояс верности!

Владислав застонал, потупив взор в землю. Ему давно уже не было так скверно. Властные устремления княжича привели к гибели самых близких ему людей, сперва отца, а затем сестры…

Но отступить наследник Радзивилов не мог, ибо тогда все его потери оказались бы напрасными. Владиславу оставалось лишь смириться с утратой и победно завершить начатое дело.

— Верьте, княжна, мне самому больно… — разорвал он неловкое молчание. — Поведанное вами не укладывается в голове…

Я знал, что моя сестра не испытывает к вам дружеских чувств. Но кто мог знать, что она осмелится поднять на вас руку, да еще и впутает в сие дело вашего родича Бур-Корибута?..

Как бы там ни было, я не виню вас в смерти сестры. После содеянного ею Барбара умерла для меня дважды, так что я пережил двойную боль!..

— Сочувствую вашей утрате, — с учтивым наклоном головы промолвила Эва, — однако кем мне себя считать? Вашей пленницей?

— Что вы, княжна! Это я — пленник вашей красоты, — воскликнул, благоговейно вставая перед ней на колено, Владислав, — вы моя госпожа и почетная гостья! Небо сохранило вам жизнь и, дав силы одолеть невзгоды, привело в мой стан!

Такой ход событий не случаен. Напротив, он свидетельствует о том, что высшим силам угоден наш союз!

— Союз? — недоуменно вымолвила Эвелина. — О каком союзе вы говорите?

Во взгляде Радзивила промелькнуло колкое, опасливое выражение. Княжич разумел, сколь много нынче зависит от его слов, и страшился прогадать.

— Видите ли, княжна… — издалека начал он. — Для Унии грядут лихие времена. Под ударами чужеземных войск и внутренних смут она по-любому распадется.

Как сие ни прискорбно, мы не можем остановить ее разрушение. Единственное, что еще можно сделать, — это спасти от нашествия наш дом — Великое Княжество Литовское!..

Но независимой державы без собственной монархии не существует. Сплотить народ в борьбе против ворога способна династия, кою признают Магнаты, поддержат церковь, служивая шляхта и купечество.

Такой династией станут Радзивилы, самый древний и могущественный род на Литве. Мы вернем нашему отечеству былую славу и подлинную свободу!

Свершится мечта Великого Князя Витовта о суверенном Литовском Королевстве. Отныне никто не посмеет учить литвинов, что и как им делать на собственной земле!

Владислав умолк, наслаждаясь произведенным на княжну впечатлением, но, похоже, дочь Корибута не разделяла его восторгов. Напротив, во взгляде ее читались грусть и разочарование.

— Если я верно вас поняла, то вы, пользуясь тяжким положением Унии, хотите ударить ей в спину? — вопросила она Радзивила. — А как же ваша вассальная клятва, принесенная Дому Ягеллонов?

— Я вас умоляю, княжна! — болезненно поморщился Владислав. — Не существует вечных клятв, как и вечных династий!

Род Ягеллы вскоре сгинет без следа, а земли, приведенные обманом под власть Польской Короны, обретут свободу! Униженные литовские роды поднимутся с колен, и каждый получит по заслугам! Разве сие не прекрасно?!

— И какую роль вы отводите мне в вашей новой державе? — не удержалась от вопроса Эвелина.

— Роль моей законной супруги и матери моих детей! — видя, что скрывать свои замыслы от княжны больше нет смысла, Владислав пошел на откровенность. — Верьте, я предлагаю вам это от чистого сердца!

Слияние двух знатнейших родов Литвы пойдет на пользу им обоим. Литвинские Магнаты, почитавшие вашего батюшку, признают власть Радзивилов, вы же, княжна, обретете венец первой Литовской Королевы!

Разве сие не стоит того, чтобы принять мое предложение руки и сердца?

— Боюсь, вам придется найти себе иную Королеву — грустно улыбнулась Эва, — мой отец был верен вассальной присяге, и память о нем побуждает меня хранить верность Унии.

Впридачу, княжич, я не испытываю к вам любовных чувств и не смогу полюбить вас в грядущем. Мое сердце занято…

— В мире нет ничего невозможного, княжна! — воскликнул Радзивил. — Когда династия Ягеллонов прекратит существование, данные ей вассальные клятвы обратятся в ничто!

Ваша нелюбовь ко мне тоже не будет препятствием для брака. Много ли вам известно примеров женитьбы царственных особ по любви? Пара-тройка семейных пар, не больше!

Впрочем, и любовная страсть не вечна. Самые крепкие браки строятся не на ней, а на рассчете. Вспомните хотя бы Королеву Ядвигу.

По слухам, она некогда была до безумия влюблена в Канцлера Сапегу. Однако это не помешало ей выйти замуж за Яна Альбрехта и стать Польской Владычицей!

Мои родители тоже не испытывали любви друг к дружке, но это не помешало им прожить в браке четверть века и произвести на свет нас с сестрой. Поверьте, я буду отличным супругом, и вы не пожалеете о том, что пошли со мной под венец!

— Вы начали с того, что пленились моей красотой, а закончили тем, что вам нужна поддержка вассалов моего отца!.. — горько усмехнулась Эвелина. — Если бы, княжич, в вашем сердце пылала любовь, я смогла бы вас понять!

Но мысль о браке по рассчету всегда была мне чуждой. Меня не прельщает Корона Литвы. Я желаю лишь одного: быть рядом с любимым человеком…

— Вы говорите о том московском варваре?! — поднял на нее яростный взор Радзивил. — Простите, княжна, ваша любовь к нему — опасная блажь, коя не закончится для вас ничем добрым!

Какая будущность ждет вас в Московии с сим неумытым дикарем? Московский боярин — тот же мужик, проживающий в двухповерховой избе. По московским законам, муж имеет право бить жену, силой принуждая ее к сожительству!

Беспробудное пьянство, унижение и насилие станут вашими спутниками на Москве! Помыслите сами, такой ли жизни вы достойны?

— Сказать по правде, я не ждала от вас иных слов! — печально вздохнула Эва. — Я и сама сыта преданиями о грубых московских варварах, пьющих с утра до ночи медовуху и спящих вповалку на земляном полу с медведями!

Но Москва оказалось иной, чем о ней повествуют сплетни. Лучшие из московитов не уступят в благородстве манер высшей шляхте, а вина они пьют не больше польских и литвинских рыцарей!

Что до Дмитрия, то он в чистоте помыслов превосходит тех шляхтичей, с коими мне приходилось встречаться при Дворе.

У вас нет права злословить о человеке, спасшем мне жизнь!..

Владислав побагровел от ярости, но все же сумел сдержаться. Сколь ни велика была его неприязнь к Бутурлину, княжич не рискнул говорить о ней при Эвелине.

Он все еще лелеял мысль склонить дочь Корибута к брачному союзу и страшился оттолкнуть ее от себя ненавистью к московиту. Поскольку действовать следовало осторожно, княжич скрыл гнев под маской милосердия.

— Я разумею ваши чувства, княжна! — кивнул он, стараясь придать голосу сочувственные нотки. — Невзгоды пути, плен, грубость моей покойной сестры причинили вам столько боли, что вы не способны дать мне иной ответ!

Но я надеюсь, что здравый смысл возобладает над вашим горем и поможет вам изменить решение! Пока же вы — моя гостья, и я позабочусь, дабы вы ни в чем не нуждались!

Вам отведут шатер, приставят умелых служанок, кои помогут вам принять омовение. Я уже распорядился доставить в ваши покои бадью с подогретой водой. Следом принесут сменное платье…

— Если вы и впрямь испытываете ко мне добрые чувства, то позвольте покинуть ваш стан! — с мольбой во глазах промолвила Эвелина. — Раз я не пленница, вы не можете удерживать меня силой!

— Господь с вами, княжна! — всплеснул руками Владислав. — Ни о каком плене речь не идет! Но как я могу отпустить вас одну в смутное время, когда за каждым изгибом пути таится враг?

Шляхетская честь не позволит мне так обойтись с вами! Да и вам нужно отдохнуть с дороги. Придите в себя от пережитых тягот, страданий! Обещаю, завтра мы вернемся к нашей беседе и обсудим все, что вас тревожит!

— Что ж, тогда у меня осталась лишь одна просьба… — смущенно произнесла княжна. — Если вы не желаете вернуть мне свободу, то хотя бы дайте ключ, дабы я могла избавиться от…

Эвелина густо покраснела, не зная, как закончить фразу.

— Просите о чем угодно, но только не об этом! — сочувственно вздохнул княжич. — После того, как мой подарок спас вам жизнь, я уверился, что мысль надеть его на вас подсказана мне высшей силой!

Да и стоит ли снимать его ныне, когда вокруг столько татей? Щерба, доставивший вас в мой лагерь, умолчал о подробностях вашей встречи, но я же не слепой!

Казаки отбили вас у мурзы Илькера, и мне даже страшно подумать, что могло статься, опоздай они хоть на минуту…

Не просите меня избавить вас, от предмета, сберегшего вашу жизнь и честь. Клянусь, когда мы повергнем врагов и опасность минет, я сам сниму с вас сию броню непорочности!

Эвелина лишь тяжко вздохнула в ответ. Ее плен продолжался.

Глава 94

Во время пребывания княжны в шатре Радзивила Илькер не находил себе покоя. Сомневаясь в том, что гостья удержится от жалоб на его действия, мурза держал подле себя себя отряд нукеров.

В любой миг княжич Владислав мог воспылать гневом и отдать наказ взять под стражу своевольного мурзу. Зная, чем для него это может кончиться, Илькер готовился встретить княжьих воинов во всеоружии.

Однако минуло полдня, а жолнежи за ним так и не пришли. Это немного успокоило предводителя степняков, однако не смогло окончательно избавить его от тревоги.

На всякий случай мурза решил заручиться поддержкой Демира — Аги и вместе с отрядом направился к его шатру. Турка он застал за одним из его любимых дел. На лужайке перед шатром Султанова посланника был выставлен раскладной стол с разложенным на нем оружием.

Раздетый до пояса, Ага лично разбирал и смазывал маслом свои пищали, проверял остроту клинков, отдавая подручным наказы подточить лезвие сабли или же заменить изношенный шомпол пищали.

В миг, когда Илькер приблизился к турку, тот разбирал одну из италийских пистолей, пожалованных ему Великим Визирем за заслуги перед отечеством.

В те времена пистоли были столь редким оружием, что не могли не привлечь внимания мурзы. Больше всего Илькера изумил пружинный механизм ручницы, позволявший обходиться без запального шнура.

При виде новинки глаза степняка загорелись хищным огнем, и он даже забыл на время о грозящей ему опасности.

— Что это за штуковина, Ага? — обратился он, подъехав к турку. — Для чего она служит?

— Для разных целей… — не прерывая работы, молвил посланник Порты. — Пистоль годится и для нападения, и для защиты. В дальности стрельбы она не уступит малому самострелу, а в ношении гораздо удобнее…

— Однако самострел бьет бесшумно, а от сей игрушки наверняка немалый грохот! — возразил турку Мурза.

— Верно, — не стал отрицать очевидного Демир, — зато пистоль можно прятать под одеждой, из нее можно стрелять одной рукой, в то время как вторая держит щит или клинок.

Поверь, мурза, у пистоли — блистательная будущность! Лет через сто все армии мира будут оснащены подобным оружием. К тому времени оно станет еще скорострельнее!..

— Это вряд ли! — криво ухмыльнулся Мурза. — Единственное, что мне по нраву в сей игрушке, — колесико с пружиной.

Как я разумею, вращаясь, оно трется о полку, и высекаемые при этом искры воспламеняют порох. А значит, не нужно заранее разжигать фитиль! Что ж, это удобно! Только как взводят пружину?

— Особым ключом, — пояснил Ага, — для каждой пистоли он свой!

При упоминании ключа Илькер зло фыркнул, вспомнив так и не найденный ключ от пояса верности княжны.

— Что с тобой? — заметил его негодование Демир. — Тебя рассердила потребность взводить пружину ключом?

— Не стоит внимания, Ага! — отмахнулся рукой татарин. — Меня куда больше заботит иное!

Поутру мне довелось встретить на раздорожии какую-то дочь неверных. Как оказалось, это была невеста княжича Радзивила, направлявшаяся в его стан!

— Невеста княжича? — оживился Демир-Ага. — Весьма нежданный поворот событий! И чем сие тебя так огорчило?

— О том, что она суженая Радзивила, мне стало известно, не сразу. Посчитав девку своей добычей, я решил воспользоваться правом победителя!..

— И воспользовался? — с любопытством вопросил мурзу турок.

— Какое там! — досадливо поморщился Илькер. — На ней оказался надет пояс верности!

— И ты не смог его снять с девицы? — сочувственно улыбнулся турок. — Как я разумею, не нашел ключа, отпирающего замок…

— Мне не до смеха! — обиженно заревел потомок Чингисхана. — Нагрянувшие казаки отняли у меня пленницу и препроводили ее к Радзивилу!

— Вот что тебя раздосадовало! — понял наконец причину его дурного настроения Демир. — Опасаешься, что княжичу станет известно о твоей попытке насладиться любовной близостью с девой?..

— Казаки дали слово, что упросят девку скрыть от Владислава подробности нашей встречи! — проворчал мурза. — Но я не доверяю клятвам гяуров, а тем паче их шлюх!

— Если ты и впрямь не снимал с девицы пояс, опасаться тебе нечего! — широко улыбнулся Ага.

— Но я сделал попытку! — вышел из себя Илькер. — Ужели Радзивил простит мне сие?!

— Проговорись девица о том Владиславу, он уже велел бы взять тебя под стражу…

— Может, княжич ждет, когда я ослаблю бдительность? — хмуро усмехнулся мурза.

— Возможно и такое, — покачал головой Демир, — но мне твои опасения сдаются напрасными.

У Радзивила ныне каждая сабля на счету. В случае ссоры с ним ты уведешь из войска татарские отряды, а сие для княжича будет невосполнимой потерей!

Вот увидишь, он закроет глаза на твои любовные похождения. Тем более, что завершились они неудачей!

Илькер засопел от злости, но возразить турку ему было нечего. Хотя в голосе Аги звучала издевка, по сути он был прав.

Устыдившись своих страхов, мурза решил больше не обсуждать их с посланником Порты.

— Считай, ты меня убедил! — кивнул он турку. — Но я так и не узрел, как действуют твои пистоли. Покажешь, Ага?

— С радостью! — воскликнул Демир, успевший за время беседы с мурзой зарядить обе ручницы. — Гляди и наслаждайся!

В десяти шагах от его шатра в землю были вкопаны столбики с насаженными на них спелыми тыквами. Обычно слуги Аги оттачивали на них точность сабельного удара.

Однако нынче Султанов посланник собирался использовать сии плоды по-иному. Подняв одну из пистолей, он скоро прицелился в ближайшую тыкву и нажатием курка спустил пружинный механизм.

Грянул выстрел и тыква разлетелась вдребезги, брызнув во все сторону сладковатой жижей с семенами. Один их ее кусков упал у самых ног Илькера, едва не испачкав ему сапоги.

— А вещица и впрямь недурна!.. — восторженно промолвил он, созерцая остатки тыквы. — При первом же удобном случае я обзаведусь пистолями!

— Обзаведись, мурза! — напутственно улыбнулся ему Демир. — Сам видишь, сколь полезна сия вещь. Как знать, может, когда и жизнь тебе, спасет!

— Спасет… — произнес себе под нос Илькер, удаляясь от шатра турка. — Когда-нибудь, Ага, все твое имущество станет моим!

Но Демир не расслышал его слов. Агу уже занимали иные дела.

* * *

Проводив Эвелину до ее нового обиталища, юный Радзивил поспешил вернуться в свой шатер, дабы спокойно обдумать дальнейшие действия. Несмотря на перенесенные беды, дочь Корибута отнюдь не спешила просить княжича о защите и тем паче не собиралась падать в его объятия.

Все это ставило Владислава в тупик. Его красота, знатность и богатство безотказно очаровывали придворных девиц, каждая из коих грезила о браке с наследником Радзивилов.

Однако на Эвелину его обаяние не действовало, и нобиль не мог уразуметь причину сего.

«Дело в проклятом московите! — сверлила мозг княжича неотступная мысль. — Узнать бы, каким способом он полонил сердце княжны? Опоил ее приворотным зельем или прибег к колдовству?!»

Подобные думы посещали его и прежде, но никогда еще ненависть к Бутурлину не вспыхивала в нем так жарко, как теперь. Попадись боярин ныне ему на глаза, Владислав повелел бы убить его без колебаний.

«Если московит испустит дух, чары развеются и Эва обратит ко мне взор! — утешал себя Радзивил. — Я освобожу ее душу из плена, и мы обретем счастье!»

Но поскольку соперник был для него недосягаем, Владиславу пришлось искать иные пути завоевания сердца княжны. Морща лоб, он перебирал в уме все способы воздействия на чувства Эвы.

За сим занятием его застал старший оруженосец Вацлав, чья озабоченность сразу же бросилась в глаза Радзивилу.

— Что тебе? — оторвавшись от дум, раздраженно вопросил его княжич.

— Вельможный пан, наши дозорные взяли в плен двух купцов… — с поклоном ответил шляхтич. — Они бежали с юга, как от чумы…

— Как от чумы? — переспросил оруженосца Владислав. — Что сие значит?

— Они чем-то не на шутку встревожены, княжич, — пояснил ему Вацлав, — однако ничего толком не говорят!

— Так допроси их с пристрастием! — возмущенно фыркнул Радзивил. — Хотя нет! Тащи их сюда. Я хочу сам присутствовать при допросе!

Спустя минуту обоих пленников доставили в шатер княжича. Придирчиво оглядев их, Владислав не нашел в торговцах ничего примечательного.

Как и подобало людям их сословия, они были одеты в темное дорожное платье без украшений. Судя по креплениям для ножен на поясах, купцы изначально были при мечах, отнятых у них ретивыми жолнежами.

Иного оружия при путниках не нашлось, хотя стража их тщательно обыскала. Держались оба с почтительной сдержанностью, выдававшей в них солидных торговцев.

Старший, судя по виду, уже отпраздновал свое сороколетие. Сухопарый альбинос с острой бородой и бесцветными глазами старался выглядеть невозмутимым, но быстрый и непоседливый взор выдавал его беспокойство.

Младшему из купцов едва ли исполнилось больше двадцати трех. Белокурый, сероглазый муж с виду походил на шведа или норвежца, но отнюдь не на славянина.

В отличие от своего опытного товарища он даже не пытался скрывать чувство волнения. Это несколько насторожило Радзивила.

— Кто такие будете? — вопросил невольных гостей Владислав, стараясь придать голосу покровительственные нотки. — Не бойтесь! Коли ответите на вопросы правдиво, вам ничего не грозит!

— Мы маркитане, Вельможный Принц! — ответил с низким поклоном княжичу старший из торговцев. — Родом из Нидерландов. Я — Ханс Йохансен ван Ротенбург, а это — мой племянник и компаньон, Эйб ван Гент…

— И что вы делаете на землях Унии, почтенные? — впился в них пристальным взором Владислав. — Насколько мне ведомо, Нидерланды от сих мест далече!

— Воистину так! — еще ниже склонился перед Радзивилом старший купец. — Однако товары, произведенные в нашем отечестве, пользуются спросом в Польше и Литве. И мы решили…

— Теперь пусть говорит он! — прервав бородача, княжич ткнул кнутовищем плети в его племянника. — Каким таким товаром вы торгуете на чужбине?

— Кожаные ремни, пряжки, конская сбруя! — скороговоркой выпалил молодой нидерландец. — У нас еще много иного добра. Если Вельможный Принц пожелает, я могу принести…

— К сему мы еще вернемся! — сунул плеть за голенище сапога Радзивил. — А теперь сказывайте, что заставило вас бежать с юга. Мой начальник стражи сообщил мне, что вы уносили ноги так, будто за вами гналась смерть!

Оба торговца сникли, потупив взоры в землю.

— Я жду ответа! — возвысил голос Владислав. — Не хотите говорить по доброй воле — я найду способ развязать вам языки!

Выбирайте, что вам милее: поведать все без утайки или дать моим палачам снять с вас заживо кожу? В моем стане имеются умельцы, способные разделать вас под орех! Казаки, татары… Кто из них вам милее?

— Простите, Вельможный Принц, но это — не наша тайна! — благоговейно вымолвил старший из маркитан. — С нас взяли клятву, что мы не будем распространяться о том, свидетелями чего стали…

— Вздор! — возмущенно фыркнул княжич, почуявший, что за молчанием торговцев скрывается нечто важное. — Кто взял с вас клятву? Свидетелями чего вы стали?!

— Сжальтесь, Вельможный Принц! Мы можем нарушить молчание лишь в присутствии глав Унии… — выдавил из себя младший торговец.

— А я, по-вашему, кто такой? — пришел в ярость Владислав. — Пред вами — Воевода и Коронный Магнат Унии, на коем лежит забота о безопасности ее рубежей!

Вы обязаны рассказать мне о том, что творится на юге, иначе мне придется вырвать из вас правду силой!

Владислав умолк, вперив взор в притихших нидерландцев. Сии торгаши отнюдь не выглядели смельчаками, готовыми унести в могилу чужие тайны.

Скорее, напротив, они были рады поведать все, о чем знали, но боялись кары за разглашение секрета. Однако наказание от рук людей, велевших им молчать, ныне казалось призрачным, тогда как кара, обещанная Радзивилом, могла постичь их в ближайшее время.

— Ну, что? Кликать палачей? — выдержав недолгую паузу, осведомился у торговцев Радзивил.

— Не нужно, Вельможный Принц… — склоняясь пред ним чуть ли не до земли, вымолвил старший маркитанин. — Мы расскажем вам все!

— Тогда повествуйте! — презрительно усмехнулся княжич. — Но помните, я сумею отличить правду от лжи!

— Мы привезли в лагерь Польского Государя три воза товара… — начал купец. — У польской шляхты всегда в цене кожа голландской выделки, откованные в Генте пряжки и шпоры…

— Меня сие не заботит! — поморщился Радзивил. — Что было дальше!

— Поскольку в стан мы прибыли уже под вечер, нам пришлось остановиться на ночлег вблизи шатра Князя Томаша Варшавского, всегда выискивавшего у нашего брата-торговца опасные для войска вещи. Оружие, яды и прочее…

— Продолжай, — кивнул княжич, предвкушая интересную развязку повествования, — хотя нет. Пусть повествует твой племянник!

— Как вам угодно, Вельможный Господин! — сгорбил спину в поклоне молодой торговец. — Мы хотели доложить Князю о нашем прибытии, но его в стане не оказалось. В тот день он вместе с Государем отправился на охоту…

— Охоту? — недоверчиво переспросил Владислав. — Я не ослышался?

— Нет, мой господин, — живо замотал головой маркитанин, — поскольку между Королем и сарацинами был заключен договор о перемирии, Польский Владыка решил отдохнуть от ратных трудов на ловах.

Не застав Князя Томаша, мы с дядей решили заночевать в палатке. Но случившееся ночью заставило нас изменить планы…

Было уже темно, когда польский лагерь огласился криком и лязгом оружия. Не в силах понять, что случилось, мы бросились вон из нашего обиталища.

Сперва нам подумалось, что на лагерь вероломно напали турки. Но, как оказалось, дело было в ином…

— В чем же? — подался вперед Радзивил. — Отвечайте, иначе…

— Король Польши Ян Альбрехт был ранен на охоте! — вновь вступил в разговор старший из торговцев. — Он укололся отравленной стрелой!..

— Стрелой? Как такое могло статься? — княжич переводил недоверчивый взгляд с одного купца на другого.

— Кто-то подложил ее в колчан наконечником вверх… — робко вымолвил младший из компаньонов. — Желая убить оленя, Государь протянул руку к тулу со стрелами и наткнулся на острие…

— Узнать бы, кому хватило смелости свершить подобное! — не смог сдержать восторга Радзивил.

— Сия тайна покрыта мраком! — скорбно вздохнул молодой маркитанин. — Сказывают, человек, отравивший Владыку, сбежал из лагеря. Его так и не изловили…

— Нам повезло, что Король отправился на охоту до нашего прибытия! — развел руками старший из компаньонов. — Окажись мы на месте немногим раньше, в покушении непременно обвинили бы нас…

— По-другому и быть не могло! — усмехнулся княжич. — Что ж, продолжайте!

— Мы видели возвращение Государя в лагерь. Он был бледен и едва держался на ногах. Князь Томаш созвал в королевский шатер лекарей со всего стана в попытке спасти Монарха…

Но все было тщетно. Хоть мы с дядей были далеко от того места, где проходило лечение, до нас долетел слух, что Государь…

— Ну, что же ты? Продолжай! — нетерпеливо воскликнул Радзивил.

— Почил в бозе… — тяжко вздохнул младший купец. — Стрела, ранившая Короля, была смазана какой-то диковинной отравой, от коей не нашлось противоядия. Государь скончался в страшных муках…

Маркитанин умолк, не зная, о чем повествовать дальше. Молчал и Владислав, обдумывая его слова.

— Значит, Ян Альбрехт мертв! — наконец произнес он. — Только что вас побудило бежать из королевского стана?

— Князь Томаш не велел нам отлучаться из лагеря, дабы известие о смерти Монарха не разнеслось по земле, — пояснил ему старший из купцов, — но долго так продолжаться не могло.

Рано или поздно нам пришлось бы покинуть королевский стан, а это значит, что вместе с нами его покинула бы и тайна гибели Государя!

Посему Князь сказал, что отпустит нас на волю лишь в том случае, если мы дадим обет молчания. Стоит ли говорить, что мы поклялись ему скрывать от всех смерть Владыки?

— Допустим, я вам верю, — кивнул торговцам Радзивил, — но от кого вы спасались бегством?

— От него же, от Князя… — сглотнув комок, промолвил молодой маркитанин. — Похоже, он усомнился в нашей способности держать язык за зубами и выслал нам вслед убийц…

— Мы чудом ушли от погони, — добавил его старший товарищ, — однако нам пришлось бросить в лагере обоз…

С собой мы взяли лишь то, что можно было увезти в седельных мешках. Зато это самый ценный товар. Не угодно ли взглянуть на него Вельможному Принцу? Мы тотчас доставим сей крам Вашей Светлости…

— Купец везде купец! — коротко рассмеялся Радзивил. — Ты, я вижу, не можешь думать ни о чем, кроме барышей!

Ну да ладно! Я дарую вам свободу! Вацлав, распорядись вернуть сим добрым людям их имущество, и пусть маркитан проводят до восточного тракта!

— Премного благодарны, Ваша Светлость! — рассыпались в любезностях торговцы. — Клянемся, никто больше не узнает о том, что сталось в королевском лагере…

— А вот это, лишнее! — улыбнулся им Владислав. — Напротив, будет хорошо, коли вы всем расскажите о событиях на юге! И не страшитесь Князя Варшавского. Ему нынче будет не до вас!

Не переставая кланяться, маркитане удалились из шатра Радзивила. Едва они вышли, княжич вскочил с походного кресла и стал ходить взад-вперед, пытаясь справиться с охватившим его волнением.

Услышанное от купцов казалось Владиславу дивным сном. Он и помыслить не мог о том, что Небо пошлет ему подарок в виде смерти Яна Альбрехта!

И не только ему одному. Узнав о гибели Владыки Унии, против нее тотчас начнут войну ливонцы и шведы. На границе с Пруссией зашевелятся Тевтонские Братья, а в самой Польше поднимут головы враги Ягеллонов.

Лучшего мига для выступления быть не могло, но что-то смущало молодого Магната. Слишком своевременно умер Король, слишком удачно все складывалось для выступления Радзивила против Польши.

«Что, если это западня, в кою меня хотят завлечь недруги? — пронеслась в голове княжича шальная мысль. — Вдруг окажется, что Ян Альбрехт жив, а эти скоморохи разыгрывали предо мной балаган?»

«Хотя чего мне бояться? — ответил он сам себе. — Я по-любому собирался выступать против Унии. Смерть Короля мне, безусловно, на руку. Но даже если он жив, ему не удастся воспрепятствовать моему походу!..

Хорошо бы проверить, не лгут ли купцы, но это займет уйму времени. А его у меня нет. Дабы застать неприятелей врасплох, я должен первым нанести удар!..»

Пока княжич допрашивал торговцев, другой обитатель стана выискивал способ подслушать их разговор. Чавуш Халиль принес Демиру-Аге весть о пленении жолнежами купцов с юга.

Судя по долгому пребыванию пленных в шатре Радзивила, они обладали ценными сведениями, и посланник Порты мог лишь догадываться о том, какие секреты у них выведал Владислав.

Как же хотелось Аге оказаться рядом с надменным нобилем, пренебрегшим его помощью в допросе! Но ему оставалось лишь ждать, когда гости Радзивила покинут княжеский шатер, чтобы заговорить с ними.

Однако встреча с пленными превзошла все ожидания турка. Когда они вышли на свет, Демир, к своему изумлению, признал в одном из маркитан тевтонца, коему он даровал волю, услышав, что тот намерен убить Польского Короля.

— Здравствуй, Отто! — обратился к знакомому по-немецки Султанов посланник. — Как прошла твоя миссия? Надеюсь, успешно?

Вздрогнув от неожиданности, маркитане обернулись к нему.

В глазах обоих застыл ужас.

— Не бойтесь! — широко улыбнулся Демир. — Просто мне нужно знать, о чем вы толковали с Радзивилом!

— Это — Демир-Ага, — сглотнув незримый комок, сообщил товарищу фон Грюненберг, — я говорил вам о нем!

— Вот как! — настороженность во взоре тощего альбиноса сменилась поддельным дружелюбием. — Что ж, я рад знакомству с вами, Демир-Бей!

— Ага, — с улыбкой поправил его турок, — в моем отечестве принято так обращаются к должностным лицам. А вы, как я разумею…

— Коронер Ливонского Братства! — вполголоса представился ему спутник Грюненберга. — Сами видите, Ага, как я вам доверяю!..

— И я хочу вам доверять! — развел руками Демир. — Но господину Коронеру придется сделать мне одно маленькое одолжение.

Поведайте, о чем вы толковали со светлейшим принцем Владиславом?

— Мы донесли до Его Светлости весть о кончине Государя Унии, — напустив на себя скорбь, произнес фон Тилле, — Ян Альбрехт скончался, уколовшись на ловах отравленной стрелой…

— И, как я полагаю, рассказаная вами история — чистая выдумка! — хитро прищурился турок. — Не обижайся, Отто, но если бы тебе удалось осуществить свой замысел, мне бы это стало известно!

Немцы умолкли, не зная, чего дальше ждать от сарацина, и Демир, перехватив нить беседы, повел ее в нужном направлении.

— Могу представить гнев Радзивила! — сокрушенно вздохнул он. — Узнав, как низко вы его обманули, княжич наверняка велит содрать с вас живьем кожу!..

Однако я не стану разоблачать вас, — удовлетворившись страхом в глазах крестоносцев, поспешил развеять их тревогу Ага, — ваш замысел мне близок.

Княжич не решается выступить в поход против Польши, и вы хотите подтолкнуть его к сему! Поскольку ваши действия идут на пользу Высокой Порте, я не вижу смысла вам препятствовать!

— Вы поступили мудро, Ага! — с почтением шепнул турку Ливонец. — У нас с вами разные языки и Вера, но общие цели и общие враги! Надеюсь, дружба меж нами в грядущем не прервется…

— Я тоже надеюсь на это! — ответил ему Демир. — Мы не раз еще встретимся с вами, господин Коронер!..

Он прервал речь на полуслове, поскольку увидал идущего к ним Вацлава.

— Я провожу вас до тракта, — бросил маркитанам оруженосец, возвращая им мечи, — и помните сказанное княжичем!

Чем больше народа узнает о том, что сталось на юге, тем лучше!

Свои слова шляхтич подкрепил увесистой мошной с серебром. Когда сего требовали их интересы, Радзивилы не скупились на деньги.

Лишь когда Вацлав, проводив до восточной дороги купцов, вернулся восвояси, они смогли наконец облегченно вздохнуть.

— Признаюсь, когда турок меня окликнул, я почуял дыхание смерти! — молвил своему спутнику фон Грюненберг.

— Сказать по правде, я тоже! — кивнул ему Ливонец. — Но, хвала Господу, наши интересы совпали с чаяниями Демира-Аги, и он не выдал нас Радзивилу!

— Я поверю в сие лишь тогда, когда мы окажемся в безопасном месте… — проронил Отто. — Молю Бога, чтобы он сберег нас для грядущих дел! Даже не знаю, как себя вести, если Радзивил усомнится в наших словах и вышлет погоню…

— Я знаю, друг мой, — улыбнулся фон Тилле, — и могу поделиться с вами сим знанием! Отправляясь в дорогу, я захватил с собой оружие, кое сможет защитить нас от многих недругов!

— И где же оно? — с сомнением вопросил его Отто, не найдя взглядом у Коронера никакого оружия, кроме меча.

— Полюбуйтесь! — фон Тилле извлек из поясной сумки небольшой глиняный горшочек, подобный видом плоду граната. Если бы не свисающий с изделия шнурок, Отто, без сомнения, принял бы его за сарацинский фрукт.

— Что это? — полюбопытствовал он, разглядывая диковинку в руке Ливонца.

— А на что похоже? — задал встречный вопрос Коронер.

— На плод граната! — не задумываясь ответил посланник Братства Пречистой Девы.

— Когда-нибудь сию игрушку так и будут величать! — улыбнулся ему фон Тилле. — Тем паче, что она похожа на одноименный плод не только снаружи, но и изнутри!

Под глиняной коркой спрятан мешочек с порохом, обложенный свинцовой дробью, подобно гранатовым зернам.

Когда тлеющий шнур воспламенит порох, произойдет взрыв, и дробь разлетается по сторонам, разя все живое. Но нужно быть крайне осторожным! В отличие от стрелы и пули, сие творение разума столь же опасно для своего хозяина, как и для его врагов.

Посему его нужно бросать как можно дальше, в гущу неприятелей. Лучше делать сие при помощи пращи или баллисты, но мы с вами можем положиться лишь на силу рук!..

— И вы не страшитесь носить на поясе столь опасное оружие? — изумленно поднял бровь фон Грюненберг.

— Поверьте, без зажженного шнура оно не более опасно, чем вложенный в ножны клинок! — улыбнулся Герберт. — Но у всякой медали есть оборотная сторона. На то, чтобы разжечь фитиль, требуется время, а оно у нас есть не всегда.

Помня об этом, я нарочно снабдил свои диво-плоды коротким запальным шнуром. И не забываю держать под рукой огниво. Без него мое детище, увы, бесполезно!

— Вы сказали, ваше детище? — переспросил Ливонца фон Грюненберг.

— В отличие от волчьего крюка, вправду мое! — гордо вскинул бороду Коронер. — И я надеюсь, что когда-нибудь оно обессмертит мое имя!

Но поскольку мы с вами духовные лица, нам надлежит думать не о славе, а об успехе дела Веры! — ливонец вздохнул, подчиняясь неизбежности.

— И все же я хотел бы увидеть ваше изобретение в действии! — выразил надежду испытать чудо-оружие Грюненберг.

— Когда-нибудь непременно увидите! — заверил его Коронер. — Я лишь молю Бога, чтобы нам не пришлось применять его слишком часто…

Пока он описывал свойства своего детища Грюненбергу, Вацлав с разъездом жолнежей возвратился в стан. На душе шляхтича было неспокойно.

С одной стороны, он сомневался в правдивости маркитан, принесших его господину весть о гибели Монарха. С другой, его раздражал турецкий гость, коему так безоглядно доверился Радзивил.

Ушлый сарацин совал нос во все его дела, наставляя княжича в делах мира и войны. Но что хуже всего, он обтяпывал за спиной грядущего Владыки Литвы свои грязные делишки. Вот и ныне турок без разрешения свыше вступил в переговоры с заезжими купцами из Нидерландов.

Кипя праведным гневом, оруженосец поспешил указать зарвавшемуся нехристю на его место.

— О чем ты говорил с купцами? — сурово нахмурился, обращаясь к турку, Вацлав.

— Ни о чем таком, что могло бы повредить твоему Владыке! — ответил Демир, готовый к допросу. — Я проверил, те ли это люди, за коих себя выдают.

— И что оказалось? — криво усмехнулся шляхтич.

— Они и вправду купцы из Нидерландов, — развел руками сарацин, — выведать у них больше я не успел!

— Ладно, — кивнул ему Вацлав — но впредь не вмешивайся в дела моего пана!

— Как скажешь, воин! — Демир-Ага излучал благодушие. — Я лишь хотел помочь…

Зная, что Вацлав наверняка расскажет княжичу о его разговоре с купцами, турок поспешил сделать это сам. Ему не хотелось, чтобы Радзивил подозревал его в интригах за своей спиной.

Посему Демир немедля направился к шатру Владислава. Вопреки ожиданиям, тот охотно его принял.

— Присаживайся, Ага! — указав на свободное кресло напротив, произнес нобиль. — Нам предстоит важная беседа.

Нынче мне пришлось допрашивать двух маркитан с юга, бежавших из стана Яна Альбрехта. Они принесли с собой весьма любопытную весть!..

— Я видел их выходящими из твоего шатра, княжич, — кивнул ему Демир, — сии люди показались мне подозрительными, и я решил расспросить их кое-о чем…

— Вот как? — тряхнул кудрями Радзивил. — И на каком языке ты их допрашивал? Тебе ведома речь нидерландцев?

— Я говорил с купцами по-немецки, — не моргнув глазом, ответил Ага, — нидерландская речь схожа с германской, и мне не составило труда объясниться с ними!

— Что ж, тем лучше! Значит, тебе известно о смерти Польского Короля? Что скажешь об этом? Не может ли сие известие быть хитро подстроенной ловушкой?

— Не думаю… — покачал головой турок. — Яну Альбрехту нынче не до игр с тобой. Ему хватает иных забот.

Об остальных враждебных тебе силах судить не берусь. Но одно не подлежит сомнению: сии торгаши действительно прибыли из стана Яна Альбрехта.

Подробности, в коих маркитане поведали о случившемся, подтверждают то, что они присутствовали при ранении Короля.

Я хотел допросить их глубже, но мне помешал твой оруженосец!

— Мыслишь, купцы не лгут? — бросил на турка испытующий взор Владислав. — Признаюсь, мне так тоже показалось! Но все же я боюсь прогадать!..

— Чего бояться тому, за чьей спиной стоит Османская Порта? — улыбнулся уголками губ Демир-Ага. — Оставь сомнения, княжич.

Людям свойственно ошибаться. Не ошибается лишь тот, кто ничего не делает. У тебя есть все, дабы идти к мечте. Не теряй времени, лови свой шанс стяжать власть и славу!

Я же позабочусь о том, чтобы твои старания увенчались успехом!

Какое-то время Владислав молчал, обдумывая слова своего советника, затем принял решение.

— Считай, ты меня убедил, Демир-Ага! — наконец произнес он, вставая с кресла. — Видно, и впрямь пришло время действовать!

Вели горнистам трубить общий сбор. Мы выступаем!

Глава 95

Дмитрий Бутурлин тронул коня шпорами, и преданное ему животное двинулось напрямик через осиновую рощу. День был на удивление тихий и безветренный. После затяжных ливней непогода на время улеглась, и из-за туч выглянуло скупое осеннее солнце.

Тропа, коей держался боярин, причудливо петляла среди лесистых холмов, время от времени скрываясь в зарослях дрока и можжевельника.

Сокращая путь, Дмитрий то и дело сходил с нее, и тогда конь погружался по стремена в бурое море пожухлого папоротника. Пестрая птица пролетела над его головой и села на ветку, поглядывая на боярина темным, настороженным глазом…

Нынешним утром он покинул лесную стоянку, дабы отправиться в ближайший городишко за харчами. Бутурлину и его спутникам предстояла долгая дорога на восток, а запасы пищи были на исходе.

Вначале боярин намеревался ехать за провизией вместе с друзьями, но затем передумал. Когда путники вышли к опушке леса, на дороге, ведущей в город, показался отряд закованных в сталь Сармат.

С недавних пор длинноволосые смуглые всадники с выбритыми висками были частым явлением на востоке Унии, и Дмитрия это не радовало. Из рассказов Газды он хорошо знал о старой неприязни Сарматского рыцарства к соплеменникам казака.

Стойких, безжалостных к недругам Сармат Владыки Унии бросали на подавление казачьих бунтов, где они прославились небывалыми зверствами. Но и казаки не оставались в долгу.

Пленных «раков», как именовали сарматских рыцарей за их броню, сородичи Газды запекали в доспехах на костре или же топили в пруду. Стоит ли говорить о том, что встреча с ними для друга Бутурлина могла закончиться плачевно?

— Тебе нельзя идти со мной в город, Петр! — произнес Дмитрий, глядя вслед удаляющимся латникам. — Встреча с Сарматами не сулит тебе добра.

— Вот еще, «раков» страшиться! — презрительно фыркнул Газда. — Спрячу под башлыком чупер, они во мне казака и не признают!

— Чупер, может, и спрячешь, а усы тебя выдадут… — молвил рассудительный Харальд. — Оставайся, брат, в стане. Мы с боярином сами управимся.

— Тогда оставайтесь оба! — подытожил Бутурлин. — Пока я съезжу в город, соберете пожитки. Или я мешок с харчами не довезу?

— Как скажешь! — не нашел возражений датчанин. — Мы будем ждать тебя у опушки!

— Постараюсь успеть к полудню! — крикнул спутникам, обернувшись в седле, Дмитрий. — До встречи!

Городок с громким названием Торжище был выстроен у перекрестка двух оживленных дорог. К нему стекались окрестные селяне, обменивавшие скудные излишки своего труда на изделия городских ремесленников.

Из века в век Торжище снабжало харчами проезжавших по тракту путников. За это время поселение, возникшее вокруг придорожной заставы, разрослось до размеров небольшого городка с крепостной стеной и гарнизоном солдат…

Благополучно достигнув городских стен, Дмитрий прошел по торговым рядам, где обзавелся провизией и прикупил кое-какие мелочи для починки обуви и сбруи. В дороге боярину и его спутникам все это могло не раз пригодиться.

Уже на выезде из Торжища Дмитрию встретился конный отряд Сармат, возвращавшихся с объезда восточной дороги. Возглавлял его какой-то седовласый нобиль в доспехах, прикрытых плащом из волчьих шкур.

Московиту запомнилось его лицо с изрезанным морщинами лбом и крючковатым носом. Проезжая мимо, шляхтич на миг обернулся к Дмитрию, и его ястребиные глаза впились в боярина сверлящим сумрачным взглядом.

Бутурлин тогда еще не знал, сколь близко от него прошла смерть. Человек, с коим он разминулся, был никто иной, как Маршал всех Сармат, Вельможный Князь Черногузский.

Хотя боярин пробыл у него на глазах лишь мгновение, Князю в облике Дмитрия почудились знакомые черты. Исподволь в душу рыцаря закралось подозрение, что он встретил убийцу сына.

Терзаясь сомнениями, нобиль послал жолнежей за оруженосцем, ставшим свидетелем схватки его наследника с Бутурлиным. Янек, только что приведший в город продуктовый обоз, спешно явился на зов господина.

— Помнится, ты описывал мне убийцу Ежи, — сходу обратился к нему старик, — напомни, каков он с виду!

— Невысокий крепыш с бородой… — напряг память шляхтич. — Еще у него были следы оспы на лице…

— Верно, следы оспы! — гневно вскричал нобиль. — Вот что мне показалось в нем знакомым!

— В ком, Вельможный Князь? — робко полюбопытствовал юноша.

— В негодяе, коего я встретил у городских ворот! — сверкнул белками глаз старый воитель. — Не думал я, что тать окажется так близко ко мне!

Но сие к лучшему! Собирайся в погоню, Янек! Клянусь всеми святыми, мы настигнем злодея!

С проворством, коего трудно было ожидать от его возраста, Князь вскочил на спину коня и, махнув рукой своим воинам, устремился к городским воротам. Закованные в сталь всадники последовали за ним…

Однако догнать Бутурлина им так и не удалось. Сокращая путь, боярин свернул в лес, и конная полусотня промчалась мимо него, громыхая оружием и доспехами.

— Куда это они? — вслух подумал Дмитрий, изумленный столь дивным поведением Сармат. — Едва вернулись в город, как вновь спешат из него уехать…

Напуганная шумом птица вспорхнула с облюбованной ветки и скрылась в чаще. Низкое осеннее солнце уже стояло в зените, и Дмитрий решил вернуться на дорогу, дабы не тревожить долгим отсутствием друзей.

Вскоре он встретил попутчиков. По дороге тащилась влекомая низкорослой крестьянской лошадкой телега с грузом купленных в Торжище глиняных горшков.

Правили ею два селянина: дородный бородач с внешностью деревенского старосты и высокий тощий мужик с повязкой на правом глазу.

— Помогай Бог, боярин! — приветствовал поравнявшегося с телегой московита толстяк. — Далеко ли путь держишь?

— И вам пусть Господь помогает! — улыбнулся в ответ Бутурлин. — Пока еще я не ведаю, сколь долгим окажется мой путь. А вы откуда будете?

— Из деревни Милица, что лежит к северу от сих мест, — ответил ему. Бородач. — Я Авдей, тамошний староста, или, как молвят на Литве, войт.

В былые годы я часто ездил на Москву, так что с ходу могу отличить москвича от поляка или литвина. А сей муж — мой зять Северин, недавно вернувшийся с войны.

— Неблагодарное это дело — за вельможных панов кровь проливать! — вступил в разговор одноглазый Северин. — Пока ты им нужен, серебром тебя манят, а окалечишься — гроша ломаного не дадут!

Я служил городовым ратником в Торжище, а когда Король стал скликать народ на войну, подался в конное ополчение…

Недолго же мне довелось воевать! — горько усмехнулся он. — Зацепил меня как-то саблей вражий турок, глаз и вытек…

Воевода, под началом коего я бился, в жаловании мне отказал. Молвил: «На что ты мне, окривевший? Пищаль на врага навести не можешь, половины ратного поля не зришь! Ступай прочь, болезный, доживай свой век на печи!»

Верно, из ручницы мне нынче не стрелять. Из нее целятся правым оком! Но из лука пускать стрелы могу за милую душу и мечом владею не хуже, чем в былые времена!

Только кто меня станет слушать? Дали в утешение кошель с медной мелочью да отослали из войска. Так и завершилась моя служба!..

— С тобой обошлись бесчестно! — посочувствовал бывшему жолнежу Дмитрий. — Но что толку горевать? Руки, ноги при тебе. Глаз видит, голова варит! С друзьями да родней не пропадешь!

— Авось не пропаду! — криво усмехнулся Северин. — Только несправедливо сие: бросать человека, словно порванный лапоть!

— Где ты ее видел, справедливость-то? — глубоко вздохнул Авдей. — Да и есть ли она на свете?

Ксендзы твердят, что Господь лучше нас ведает, кому нужен кнут, а кому — пряник! Но погляди, боярин, что творится вокруг!

Всяк, у кого есть сила, норовит слабого обидеть. Воеводы вводят подати на войну, местные паны не отстают от Воевод!

После уплаты поборов зерна остается ровно столько, чтобы до весны дожить. А весной вновь нужно сеять! Вот и приходится есть зимой одну брюкву…

Да это еще не все! С недавних пор дети в деревнях стали пропадать. За грибами пойдут в лес али за водой на речку, только исчезают, бедолаги, без следа… Сказывают, Махрюта вновь вышел на охоту!

— Махрюта — это Леший, по-вашему? — полюбопытствовал у Авдея Бутурлин.

— Нет, не Леший, — помотал бородой мужик. — Лешего у нас Борутой кличут. Махрюта — нежить иного рода. Из ваших, московских краев сия напасть к нам пожаловала!

Объявился в лесах прошлой зимой. Пришел в деревню к углежогам, молвит: «Выдайте мне детей ваших!»

«На что тебе дети?» — вопрошают поселяне.

А он в ответ: «Поедать буду!!!»

Мужикам такое зверство пришлось не по нраву, они и взялись за топоры! Да только Махрюта к сему был готов.

Ступа у него имеется огненная. Вроде пищали, только дробью начинена. Когда самый грозный из поселян выступил против татя с секирой, Махрюта навел на него ступу, поднес огонь, и бедолагу разорвало в клочья!

На углежогов такой страх напал, что они сами детей ему выдали, лишь бы он всю деревню не истребил. Но Махрюте сего было мало.

Собрал он по лесам тварей отверженных, дал им в руки зброю, велел себе служить. А те, поганцы, и рады! Кем бы они были без Махрюты? Кучка уродов-кровосмесителей!

А теперь народ о них без дрожи не вспоминает!

Всю зиму глумился Махрюта над жителями лесных селений. Многих бед натерпелись от него старатели! Где девку молодую тати освежуют ради забавы, где ребенка съедят!

А рыжий ирод глядит на сие и гогочет. Весело ему!

В последнее время он, верно, приутих. Воевода местный, лишь сошли снега, взял конную сотню и двинулся в леса гвоздить сих нелюдей!

Да только разделаться с ними так и не сумел. Людоеды укрылись на болотах, откуда их никакой силой не выкурить! Все лето о татях не было слышно, а к осени, глядишь, вновь зашевелились!

То купца проезжего съедят, то бабу с ребенком! Сказывают, малых чад сии твари поедают с особой радостью!

Вот и скажи, боярин, как такую дрянь земля носит?..

— Да, удивил ты меня, Авдей! — тряхнул головой, отгоняя от себя страшные картины, Бутурлин. — Я и помыслить не мог, что подобное на земле творится!

Только при чем здесь мое отечество? Дивные вы люди, литвины. Грабят да насилуют вас местные тати, а виноватой всегда выходит Москва!

— Ты не серчай, боярин, — промолвил Авдей, заметив в глазах Дмитрия боль, — речь ведь не о Москве в целом.

Так уж сталось, что сей Махрюта — твой земляк. Говор у него московский, хоть и отличный чуток от твоего. Старики поговаривают, что он — Антихрист, и, глядя на его деяния, в сие легко поверить!

— Почему же вы не соберетесь всем миром и не изловите ирода? — едва придя в себя от потрясения, вымолвил Бутурлин. — Нельзя же сидеть и ждать, когда он придет за вашими детьми!

— За нашими не придет! — вновь вступил в разговор Северин. — Милица далече от сих мест. К тому же, она стоит на открытом месте, а Махрюта больше по лесам промышляет.

Есть, правда, у нас лесок поблизости, но он не сообщается с бором, в коем обитают тати. Коли рыжий дьявол решит к нам нагрянуть, ему придется выйти из леса. А он не столь храбр, чтобы покидать укрытие…

Окрестные мужики пытались противиться нелюдям. Но без оружия много не навоюешь, а зброей обзаводиться власть не велит. Паны молвят: «Ныне вы на татей с мечами пойдете, а завтра — на сборщиков оброка!»

Мне самому, как бывшему ратнику, разрешили держать дома меч. Да что в том проку, коли он на гвозде висит?

Брать его с собой в дорогу запрещено. Покажись я с мечом на улице, меня тотчас примут за бунтовщика.

Вот и выходит, что я могу воспользоваться клинком лишь при нападении татей на деревню. А в пути я и вовсе беззащитен! Из всего оружия селянину дозволено носить только нож! А им от сабли да топора не отобьешься!..

И что дивно! Купчишки и прочий городской люд без страха ходят с мечами, а крестьянам на клинки запрет! Словно проклятие какое на нас лежит!..

— Ты, братец, меньше веди крамольные речи! — оборвал зятя Авдей. — Гляди, как хмурится боярин. Не ровен час, осерчает!

— Я хмурюсь по другой причине! — развеял опасения войта Дмитрий. — В голове не укладывается, что на христианских землях могут вот так просто угнездиться людоеды…

Но ничего! Дайте срок, обещаю вам разобраться с сим Махрютой!

— Да на что он тебе, боярин? — искренне изумился Авдей. — Али своих дел мало?

— Хватает и своих! — кивнул ему Бутурлин. — Но нельзя оставлять зло безнаказанным. Тем паче такое…

— Что ж, удачи тебе! — привстав, поклонился ему в пояс бородач. — Я вижу, ты торопишься, посему мы не станем набиваться тебе в попутчики.

Мир тесен, может, когда еще свидимся! Храни тебя Бог!..

Расставшись с селянами, Дмитрий погнал коня на восток, туда, где его ждали Харальд и Газда. Солнце еще высоко стояло в небе, и он надеялся вернуться к друзьям до заката.

Проскакав еще версту, Дмитрий узрел на обочине приземистую избу, походившую на харчевню или трактир. Едва боярин подъехал к ней, из ворот питейного дома вышла коренастая старуха с повязанной платком головой.

— Не проезжайте мимо, Вельможный Пан! — гнусаво окликнула она Бутурлина. — Отведайте моих яств!

У нас есть все, чего душа пожелает: луковая похлебка с мясом, жареные цыплята, вино! А может, пан желает немецкого пива?

— Благодарствуй, хозяйка, но я спешу! — ответил старухе Дмитрий. — Как-нибудь в другой раз…

Однако трактирщица вцепилась жилистой рукой в уздечку его коня и не собиралась отпускать боярина.

— Вы не пожалеете, что отобедали у меня! — упрашивала она Дмитрия, заискивающе глядя ему в глаза. — Моя кухня — лучшая на восточной дороге! Все проезжающие хвалят стряпню матушки Гоготуньи!

Сказать по правде, содержательница харчевни не вызывала у московита добрых чувств. Неопрятный вид Гоготуньи, скорее, мог отпугнуть проезжающих, чем разжечь в них аппетит.

Ее глаза болотного цвета смотрели с выражением старой блудницы, утратившей молодость, но не хватку. Кривой же нос, ставший причиной гнусавости, и выбившиеся из-под платка седые космы придавали ей сходство с ведьмой.

— Кваску испить не желаете, Вельможный пан? — не сдавалась трактирщица. — У меня добрый квас! И всего за один грошик! Го-го-го!!!

Она рассмеялась, открыв не по возрасту крепкие зубы, из коих клыки чуть возвышались над своими соседями. Дмитрий понял, что от Гоготуньи ему так просто не отделаться.

— Что ж, неси квас, добрая женщина! — кивнул он хозяйке трактира. — Испробуем, так ли он хорош, как ты о нем молвишь!

Квас оказался нежданно вкусным, хотя и отдавал незнакомыми боярину пряностями. Осушив кружку сладковатого бурого варева, Дмитрий почувствовал усладу.

— И впрямь легко пьется! — не удержался он от похвалы. — Воистину ты знаешь толк в своем деле!..

— Может, еще желаете? — угодливо вопросила его Гоготунья.

— Хорошего понемногу! — боярин бросил трактирщице медный грош, коий та поймала с небывалым проворством. — Прощай, добрая женщина! Не поминай лихом!..

Бутурлин вновь пришпорил коня, но сладкая истома вдруг овладела им, лишая боярина сил и желания куда-то ехать. Ему подумалось, что все, к чему он доселе стремился, — жалкая, не заслуживающая усилий суета. Любовь, дружба, поиски правды — все куда-то исчезло, сменившись полным умиротворением.

Проехав еще немного, он склонился к конской шее, затем мягко сполз наземь, глядя в сереющее вечернее небо. Без гнева и удивления боярин видел, как из придорожных кустов вышло коренастое существо, дивно сочетавшее в себе черты зверя и человека.

Оглядев Бутурлина, лесная тварь подняла его с земли и, взвалив поперек седла, повела коня вглубь чащобы. Что было дальше, Дмитрий уже не сознавал, впав в глубокое забытье.

Не слышал он также конского топота и лязга оружия на дороге, по которой возвращались в город так и не сумевшие догнать его Сарматы…

* * *

…Эвелина вскочила с ложа, не помня себя от стаха. Ей давно уже не снились подобные кошмары. Во сне ее возлюбленный висел на вбитом в потолок крюке, и к нему со всех сторон сползались хищные твари, желающие Дмитрия съесть…

Девушка никак не могла отдышаться, по ее челу струился холодный пот. Видение казалось столь явственным, что Эва не сразу поверила в его нереальность.

Но даже убедившись в том, что это был сон, княжна не смогла окончательно придти в себя. Жуткие картины расправы над Бутурлиным не отпускали сознание Эвы, побуждая девушку ежечасно молить о его спасении Пречистую Деву…

Уже третий день воинство Радзивила продвигалось к границам Великого Княжества Литовского. Владислав мыслил, что, когда он явится на Литву, местные Магнаты сами пожелают объединить с ним силы.

Весть о гибели Короля, должно быть, уже разнеслась по землям Унии, а это значило, что силы, жаждущие ее разрушения, вот-вот должны заявить о себе…

День выдался хмурый и ветреный, с небес накрапывал мелкий дождь. Это казалось вдвойне дивным, поскольку вчера на небе не было ни облачка. Кутаясь в дорожный плащ, Эва покинула шатер и двинулась вдоль рядов однообразно-серых палаток, служивших приютом для жолнежей княжича Владислава.

Поодаль от них высились похожие с виду, но более легкие казачьи «халабуды», а на противоположном конце стана — цветастые шатры татар. Эва, хорошо помнившая свою встречу с ними, не желала туда идти…

Прогуливаясь по лагерю, она пыталась отвлечься от скорбных мыслей, вызванных кошмаром минувшей ночи. Но тревога не покидала сердце девушки, испытавшей за год столько боли, сколько иной не испытывает за всю жизнь…

«Только бы Дмитрий выжил! — как заклинание повторяла она. — Пречистая Дева, молю тебя, убереги его от гибели! Ты ведь знаешь, без любимого мне не жить!..»

— Рад видеть вас, княжна! — прервал ее мысли незнакомый мужской голос. — Погода нынче не располагает к прогулкам! Но по мне, лучше осенняя сырость, чем затхлый воздух шатра! Вы согласны со мной?

Обернувшись, Эвелина встретилась взглядом с красивым молодым мужем, закутанным в плащ из верюлюжьей шерсти. Изящный, с тонкими чертами лица, он в совершенстве владел польской речью, однако говор выдавал в нем чужеземца.

«Кто же он?.. — пронеслось в голове Эвелины. — Немец, швед?»

— Простите, госпожа, но правила хорошего тона побуждают меня представиться! — продолжал с легким поклоном незнакомец. — Я — Демир-Ага, посланник Султана Селима, Владыки Блистательгой Порты!

— Вы — турок?! — изумилась его словам Эва. — Но что вы делаете в лагере княжича Радзивила?

— Замыслы Княжича созвучны чаяниям моего Властелина! — с улыбкой ответил ей Ага. — Посему Султан решил помочь Радзивилу в обретении им Короны Литвы!

«Господи, возможно ли такое? — с тоской и болью подумала княжна. — Дабы обрести Корону, Владислав готов призвать на литовские земли басурман!»

— Именно так, вы не ослышались! — подтвердил ее опасения Ага. — Скоро вслед за мной сюда явятся мои соплеменники. И я хотел бы, чтобы вы стали посредницей между мной и знатью Литвы, почитающей Вашего покойного батюшку!

— Вам мало союза с Радзивилом? — изумленно подняла бровь княжна. — Вы хотите, чтобы я изменила Унии и христианской Вере?!

— Ну что вы! Как можно! — всплеснул руками Демир-Ага. — Поверьте, никто не заставит вас отречься от Веры предков. Пророк Мухаммед запретил своим последователям обращать в Ислам христиан и иудеев. Да нам сие и ни к чему…

Что до Унии, то она уже трещит по швам. Хотите ли вы того или нет, ее дни сочтены! Вскоре Литве придется искать себе нового покровителя. А им может стать либо мое Отечество, либо Шведская Корона!

— Но что вам нужно от меня? — недоуменно пожала плечами Эвелина. — Или вам недостаточно того, что Радзивил вступил в союз с Портой? Что я должна для вас сделать?

— Немногое, княжна! — лучезарно улыбнулся турок. — Далеко не все на Литве одобрят союз княжича с моим Отечеством. И вы могли бы развеять опасения Магнатов, что Султан принесет на эти земли иные Веру и порядки…

Убедите нобилей в том, что покровительство Порты укрепит их власть, позволит избавиться от польского гнета, принесет Литве долгожданный мир и процветание.

Властители на юге уже приняли помощь Владыки Мира, и ни один из них об этом не пожалел!

Так или иначе, Порта придет сюда, если не как союзник Литвы, то как завоеватель. И тогда последствия для сего края могут быть куда горше!

Владислав — грядущий вассал Султана. Помогите ему воцариться на Литве, и вы увидите, сколь велика милость моего Государя. Пока не поздно, княжна, уберегите свой народ от кровопролития!

— Я не стану помогать Порте! — твердо ответила Эвелина. — И вам меня не запугать! Если бы Султан мог захватить силой Литовские земли, он бы давно уже это сделал!

А раз ваш Владыка прибегает к помощи изменников, значит, он не настолько силен, как вы пытаетесь убедить в том других!

— У Султана много дел! — пожал плечами турок. — К тому же, он милосерден и не хочет доводить дело до войны там, где все можно решить миром! Подумайте над моими словами, княжна!

— Уже подумала! — не стала давать ему ложных надежд Эвелина. — Не старайтесь понапрасну, Ага…

— И все же не стоит спешить! — улыбнулся ей Демир. — Вы упускаете шанс обрести Корону Литвы…

— Вот ты где, Ага! — раздалось у него за спиной. — Я ищу тебя по всему стану! Княжич Владислав тебя кличет!

Заслышав голос Вацлава, турок едва не взвыл от досады. Последнее время оруженосец княжича все больше раздражал его.

Невзлюбивший Демира с первой встречи, Вацлав следил за тем, чтобы турок не навредил его господину. До сих пор ему не удавалось обвинить Агу в крамоле, однако шляхтич не оставлял попыток вывести басурмана на чистую воду.

Вот и сейчас он лез не в свое дело, возжигая в душе Аги праведный гнев. Обладавший завидным терпением, Демир едва сдержался, дабы не метнуть в своего ненавистника нож.

Эвелина поспешила воспользоваться его заминкой и удалилась, оставив Агу наедине с оруженосцем.

— О чем ты беседовал с княжной? — строго вопросил Вацлав посланника Султана. — Разве я не запретил тебе вести тайные дела за спиной моего пана?!

— О каких тайных делах ты молвишь? — изобразил удивление Демир. — Я лишь убеждал княжну в необходимости содействовать твоему господину…

— Но почему тогда ты говорил с ней с глазу на глаз? — хищно сощурился Вацлав. — Разве так свершаются добрые дела?

— Желаешь, чтобы я общался с княжной в присутствии княжича Владислава? — на сей раз турок не счел нужным скрывать насмешку. — Что ж, коли это нужно для дела, я готов…

— Мне недосуг с тобой препираться! — процедил сквозь зубы оруженосец. — Следуй за мной!

— Изволь! — не стал противиться ему Ага. — Я лишь сменю одежду. Едва ли будет прилично являться к княжичу в рубахе, в коей я занимаюсь воинскими упражнениями!

— Что ж, переоденься… — нехотя согласился с ним Вацлав. — Но поспеши! Княжич не любит долго ждать!

— Я поспешу! — заверил его Демир. — В том даже не сомневайся!..

— Халиль, Мустафа! — кликнул он чавушей. — Принесите мне кафтан!

— Сей неверный вас огорчил, Ага? — обратился к господину Мустафа, когда они остались наедине. — Сделать так, чтобы он, упав с коня, сломал шею?

— Не стоит! — отрицательно покачал головой Демир. — Это может вызвать у княжича подозрения. Верно, от кусливого пса нужно избавиться, но так, чтобы его смерть казалась всем естественной.

Поблизости стана должны водиться змеи…

— Змеи? — задумчиво нахмурился чавуш. — Быть может, и водятся, но в эту пору они наверняка спят…

— Так разбуди их! — широко улыбнулся посланник Султана.

Глава 96

— Ну вот где пропадает боярин? — раздосадованно молвил Газда, глядя на клонящееся к горизонту солнце. — Обещал быть пополудни, а до сих пор не вернулся! Тревожься за него теперь…

— Будет тебе нагонять страхи! — попытался утешить товарища Харальд. — Мало ли что могло задержать его в пути?

Боярин — человек рассудительный, в драку или какое сомнительное дело лезть не станет. Подождем еще немного, авось вскоре прибудет…

Но когда солнце коснулось верхушек деревьев, тревога казака передалась и датчанину. Похоже, с Бутурлиным и впрямь стряслась беда. Не сговариваясь, спутники Дмитрия вышли на его поиски.

— Ты хоть голову покрой башлыком, — дал совет приятелю Харальд, — не ровен час, встретим в дороге Сармат!

— Да пес с ними! — раздраженно махнул рукой Газда. — Отобьемся как-нибудь! Главное — боярина отыскать живым!..

Выехав на восточный тракт, они двинулись в сторону Торжища, туда, где скрылся, отправившись в город за харчами, Бутурлин.

В это время суток дорога обычно была пустынной. Проезжая по ней, компаньоны не встретили ни путников, ни возвращающихся с Торжища крестьянских телег.

Над лесом сгущались сумерки, когда Харальд и Газда приметили на обочине закопченную хибару с вывеской в виде рога изобилия. Похоже, это была харчевня или иное, подобное ей, заведение.

— Хорошо бы расспросить хозяев, не встречался ли им боярин! — произнес, спешиваясь, Газда. — Обычно владельцы таких вертепов обладают хорошей памятью!

Подойдя к дверям харчевни, он громко постучал. Ответом была тишина.

— Ты гляди, и в окнах свет не горит! — проворчал казак, оглядываясь на датчанина. — Крепко же они уснули!

— Или их вовсе нет дома! — ответил из сумрака почти невидимый Харальд. — Погляди, хибара заперта снаружи!

Лишь сейчас Газда заметил на дверях харчевни тяжелый висячий замок, потемневший от времени.

— Ну, у тебя и глаза! — не удержался он от восторга. — Зришь во мраке не хуже совы!

— Ничего, у тебя другие умения, — сухо ответил датчанин, — скажи лучше, что нам дальше делать?

— Кабы я знал! — досадливо крякнул Газда. — Любопытно все же, куда хозяева среди ночи подевались?

— Кто их знает? — пожал плечами Харальд. — Может, хибара давно уже на замке…

— А вот и нет! — хитро прищурился казак. — Дорога к избушке вся истоптана, словно по ней непрестанно люд ходит! Да и замок смазан свежим маслом. Погляди сам, на железе потеки остались!

— Сие верно, — согласился Харальд с казаком, — только как нам это поможет найти боярина? К чему попусту тратить время?

Не лучше ли добраться до Торжища и поискать Дмитрия в городе?

— Знаешь, Харальд, — поднял на него взор Газда, — порой нечто незримое подсказывает мне, как лучше поступить. Следуя его советам, я не раз ускользал из западни, спасался там, где уйти от смерти казалось невозможным!..

Вот и ныне мое предчувствие твердит, что мы должны остаться здесь и немного обождать. Вскоре сюда явится тот, кто приведет нас к боярину!

Не спрашивай, откуда мне сие ведомо! Просто знаю, и все!!!

— Ну, а если твой добрый советчик тебя обманет? — усомнился в предчувствии казака Харальд. — Такое ведь тоже возможно…

— Нет! — яростно тряхнул головой Газда. — Верь мне, он не лжет!

Не став спорить, Харальд нырнул вслед за Газдой в придорожные заросли напротив хибары. Вскоре датчанин смог убедиться в силе дивного чутья друга.

Прошло совсем немного времени, и на дороге послышался стук копыт. Несмотря на ночную тьму, затаившиеся в кустах компаньоны сумели разглядеть всадника, подъехавшего к запертой харчевне.

Это был тощий, долговязый отрок, верхом на такой же изможденной, с трудом передвигающей ноги кляче. Спешившись, он подошел к дверям хибарки, потрогал рукой замок. Затем, словно прислушиваясь, повертел головой.

На какой-то миг спутникам Бутурлина почудилось, что подросток видит их или, по крайней мере, догадывается об их присутствии. Но они ошиблись.

Какое-то время незнакомец прислушивался к звукам ночи, затем вновь сел на коня. Проехав сотню шагов вдоль дороги, он вдруг свернул на мало заметную тропинку, уходящую вглубь леса.

— Ну, и куда он направился? — недоуменно прошептал Харальд. — За лесом нет людских селений… Одно лишь болото…

— Болото так болото! — пожал плечами Газда. — Нам не выбирать! Последуем за сим худосочным, он и приведет нас к боярину!

После того, как казак показал свой провидческий дар, датчанину не хотелось ему прекословить.

— Что ж, поспешим, — невозмутимо ответил он, — а то, глядишь, еще упустим татя!

— С твоим зрением да моим чутьем не упустим! — усмехнулся компаньону во тьме Газда. — Все будет по моему слову, вот увидишь!

* * *

Дмитрий очнулся от выплеснутого в лицо ушата воды. Сознание московита все еще мутилось, перед глазами плыли цветные круги.

Неведомые силы, пленившие боярина, раздели его донага и, связав руки вервием, подвесили к потолку в каком-то в полутемном, пропахшем запахом крови и тлена, срубе.

Длина веревки на запястьях, переброшенной через крюк в потолочной балке, была такова, что Дмитрий едва касался земли пальцами ног.

В таком положении он не мог ни подпрыгнуть, освобождая веревку от крюка, ни действенно защищаться от врагов ногами. Тати, лишившие его опоры, хорошо знали свое дело…

— Крепко же твое зелье! — донесся до Бутурлина откуда-то сбоку хрипловатый, но зычный мужской рык. — Сколько времени висит, а до сих пор не оклемался!

— Так я на него дурман-травы не пожалела! — гордо прогнусавил в ответ знакомый Дмитрию голос Гоготуньи. — Мое варево и не таких богатырей с ног валило!

— Положим, сего маломера богатырем не назовешь! — судя по тону, усмехнулся обладатель звериного рыка. — Но и он пойдет в пищу! Мелкая дичь — тоже добыча!

Услышав сие, Дмитрий невольно вздрогнул, и это не осталось незамеченным собеседниками.

— Гляди, ожил! — с умилением воскликнул зычноголосый. — Долго же мы тебя ждали!

Повернувшись, насколько ему позволяла веревка, в сторону говоривших, Бутурлин узрел в факельном свете двух мерзких чудищ. У меньшей твари в юбке была хищная волчья морда и выбившиеся из-под платка седые космы.

Другая походила на огромного рыжего вепря, вставшего на задние ноги. Налитые кровью глаза зверя глядели на пленника свирепо и в то же время насмешливо. Широкая пасть была полна острых зубов.

Но вскоре действие дурмана, бродившего в крови боярина, стало сходить на нет, и пленившие его тати обрели свой истинный облик.

Волчья морда меньшего чудища поплыла, превращаясь в рожу Гоготуньи. Вепрь же преобразился в рослого, плечистого мужа, чья людская внешность поражала не меньше, чем его прежний, звериный вид.

У незнакомца была обритая голова и мясистое лицо, тонущее в огненно-рыжей, до брюха, бороде. Звериным оставался лишь взгляд татя, полный презрения к чужой жизни.

— Я знаю, кто ты! — прохрипел Бутурлин, в памяти коего всплыл рассказ проезжих крестьян о лесном людоеде. — Ты — Махрюта!

— Верно! — обрадовался душегуб, слегка удивленный широтой своей известности. — А тебе откуда ведомо?

— Слухом земля полнится! — горько усмехнулся боярин.

— Это хорошо, что полнится! — Махрюта рассмеялся, оскалив зубы, способные, казалось, раздробить лошадиную голень. — Слава — то, что мне нужно!

— Слава людоеда? — изумился его словам Дмитрий.

— А хоть бы и так! — пожал широкими плечами тать. — Слава в любом случае слава! А дурная она или добрая — не все ли равно!..

— А ты, как я слышу по говору, из Московии будешь? — приблизился к пленнику Махрюта. — Не чаял я встретить в сей глуши земляка!

— Ты что, родом из Москвы? — вопросил его Бутурлин, пытаясь оттянуть, насколько можно, час своей кончины. — Что-то не встречал я тебя раньше…

— Да и не мог! — поморщился лиходей. — Я ведь — исконный рязанец! У батюшки моего с Рязанским Князем размолвка вышла, он и решил отъехать со всеми владениями к Москве.

Свершить сие было нетрудно, ибо земли наши граничили с московскими угодьями. Сказано — сделано!

Да только не пожелал нас Великий князь Иван в Столицу пускать. Дал детинец на отшибе. Мол, живите здесь, а на Москву в гости приезжайте!

Крепкую обиду затаил на Князя мой старик! Жаждал почета на Москве, а тут такое небрежение!..

— Ты толкуй с пленным, Махрютушка, а я пойду! — влезла в беседу Гоготунья. — Только когда закончишь, не забудь мне оставить сердце! Я в окрошку его положу, сказывают, оно от болей в ногах помогает!

— Перебьешься! — напустился на нее людоед. — Мало ли вам благ от меня перепадает?! И так жрете-пьете с моего стола!

— Совесть имей! — сварливо выкрикнула трактирщица. — Кем бы ты был без меня и моих сынов?! Когда от стужи подыхал, кто дал тебе приют? Обогрел, насытил?

— Совесть? Уже поимел! — хищно усмехнулся Махрюта. — Молвишь, кем бы я был без вас? Да кем бы вы сами без меня были?!

Кучка отверженных уродцев, боящихся из леса нос высунуть! А теперь всю округу в страхе держите!

Корчма у дороги выстроена за мои деньги, сынков твоих неприкаянных я одел-обул. Но тебе все мало! Сердце еще подавай! Ладно, получишь свое сердце, теперь же ступай прочь!

Покличь сюда Щупа и вели Марухе принести уксус!

Бормоча что-то себе под нос, Гоготунья скрылась за дверью.

— Лихо ты с ней обходишься! — Дмитрий сам дивился тому, что до сих пор не утратил способность трезво мыслить. — Не боишься нож в спину получить?

— Не боюсь! — тряхнул бородищей Махрюта. — Я ей нужен. Да с сими выродками по-иному и нельзя. Попустишь вожжи — мигом на шею сядут!

Вот и нынче чертова баба помешала беседе! А я хотел душу тебе излить. Не помнишь, на чем нас прервали?

— На обиде твоего отца, — подсказал людоеду Дмитрий, изо всех сил стараясь расслабить веревки на запястьях. — Тебя-то самого кто обидел?

— Меня? Да, в общем-то, никто! — развел руками Махрюта. — Судьба лихая обидела! У батюшки моего было двое старших сыновей: я и брат мой Авель!..

— Тебя, часом, не Каином кличут? — прервал вопросом его рассказ Бутурлин.

— Каином, верно! — радостно изумился тать. — А ты откуда знаешь?

— В святом Писании прочел! — ответил боярин, уже ничему не удивляясь. — Повествуй дальше!

— Ты только не прерывай меня! — назидательно поднял толстый палец Махрюта. — Вдруг я что-нибудь важное упущу!

— Не буду! — уверил чудовище в людском обличии Бутурлин. — Мне самому любопытно…

— Ну, вот! — возобновил рассказ тать. — Авель родился первым, а я, как ты разумеешь, вторым. Брат был старше меня лишь на год, а коли учесть мое превосходство в росте и силе, сия разница была вовсе незаметна.

С юных лет я побеждал его во всем: в скачках, стрельбе из лука, рубке на клинках. Но по закону, введенному Московским Владыкой, наследником отцового имущества и звания должен был стать не я, а бесталанный Авель!

Мне же, вопреки всем успехам, предстояло прозябать до седин в звании боярского чада и, подобно простому дворянину, служить чужим господам за лен! Сего я не мог снести!..

Знаешь, люди делятся на две породы: одни покоряются судьбе, другие идут ей наперекор! Я принадлежу ко второй породе!

— И что же ты сделал? — не удержался от вопроса Бутурлин.

— Попытался на свой лад вернуть справедливость! — ухмыльнулся Махрюта. — Выждал как-то ночью, когда братец заснет. Подкрался к Авелю и свернул ему голыми руками шею!

Хотел сбросить тело с печи, дабы все подумали, будто он, упав, об пол разбился. Но не тут-то было!

Один из наших дворовых углядел, как я кончал брата, и разбудил весь дом! Пришлось мне спешно уносить ноги!

За такое деяние батюшка меня бы не помиловал. Сам бы сволок на княжий двор да отдал палачам!

Ему и горя мало, что он сразу бы лишился двоих сыновей!

У него младшенький подрастал, от молодой жены, кою он взял после смерти матушки!

— Что дальше-то было? — вопросил, пытаясь расслабить узлы на запястьях, Бутурлин. — Уж коли начал, сказывай до конца!

— До конца так до конца! — утвердительно кивнул лиходей. — Потом мне пришлось скитаться на чужбине. Собрал шайку, стали мы промышлять по городам и весям…

Недолгим было то веселье! Выследил нас местный Воевода и по возвращении из набега встретил в поле с конной сотней!

Почитай, все мои спутники тогда полегли! Прорваться сквозь дозоры и уйти в лес посчастливилось лишь мне да еще одному из моих подручных…

Зима тогда выдалась студеная, ты и сам, верно, помнишь! Все зверье в норы да берлоги попряталось. Ни глухаря, ни зайца нельзя было добыть…

— Ну это, ладно! — поморщился от боли в затекших руках Дмитрий. — Скажи лучше, когда ты к людоедству пристрастился?

— Тогда же и пристрастился! — невозмутимо продолжал Махрюта. — Чтобы не загнуться от голода и стужи, пришлось мне оприходовать своего дружка! Если бы не он, живым бы мне оттуда не уйти…

Уже позже набрел я на селение сих выродков — тать кивнул на дверь, в кою вышла Гоготунья. — Я и помыслить не мог, что на свете такие людишки проживают!

Предков их за разные злодеяния из окрестных сел изгнали, и они на болоте обустроились. Притока баб со стороны у них не было, посему болотники переженились на близких родственницах.

От такого кровосмешения добра не жди! Наплодили они вскоре уродов! У одних в теле чего-то недостает, у других, напротив, что-то в избытке!

Сии тати и до моего прихода людоедством не брезговали, однако на большие дела не решались. Где мальца, заплутавшего в лесу, изловят, где купчишку проезжего подстерегут…

Они и меня думали сожрать, да силы не рассчитали. Я в одиночку их разбросал, словно медведь собак. Хотел истребить поганцев, да передумал.

Людишки такого рода охотно подчиняются силе. Я и решил воспользоваться этим их свойством. Сколотил из болотников новую шайку, научил их зброей владеть.

У меня с собой пищаль дробовая была да сабля. А выродков ножами и тесаками вооружил. Сего нам с головой хватило, дабы нагнать страх на мужичье.

Стали мы обкладывать данью окрестные веси. Вначале с каждого селения по ребенку брали, затем стали по два! Я к тому времени уже почуял вкус к человечине и другой пищи не признавал…

— Детей-то невинных почто лишал жизни, ирод?! — не сдержал гнева боярин.

— Так у них мясо нежней, чем у взрослых! — охотно пояснил ему Махрюта. — И вкуснее намного!

Что морщишься, парень? Не люб я тебе? Вот так открывай людям душу!

— У кого душа, а у кого — выгребная яма! — передернулся от отвращения к людоеду Дмитрий. — Мочи нет слушать твои пакости!..

Скрипнула дверь и в избу вошла девочка лет десяти, с трудом несущая огромную бадью. Судя по резкому запаху, в бадье был уксус.

— Что так долго?! — заревел на нее Махрюта. — Уморить меня хочешь? Ставь бадью на середину!

Исполнив повеление, девочка отошла в угол в ожидании новых наказов господина. Вся ее одежда состояла из мешка с прорезями для головы и рук, босые ноги сплошь покрывали ссадины и порезы. На худеньких руках тоже хватало рубцов, но уже от ожогов. Похоже, татям доставляло радость причинять ей боль.

При виде сего несчастного ребенка боярин испытал жгучий стыд. Во-первых, оттого, что невольно являл бедняжке свою наготу, во-вторых, потому, что не мог спасти ее из лап людоедов.

«Господи, дай мне освободиться! — мысленно обратился он к Создателю. — Клянусь тебе избавить землю от сей мрази!»

С мерзким скрипом вновь отворилась дверца, и в хибару проникло существо, при виде коего в душе Дмитрия ожили сказки о кикиморах и водяных.

Видом оно походило на оживленную колдовством корягу, коей неумелый резчик пытался придать людские черты. Жилистые руки твари спускались чуть ли не до колен, слипшиеся от грязи космы напоминали болотную тину.

Не искупляло безобразия его тела и лицо с кривым носом-сучком и слюнявым ртом, растянутым в бессмысленной ухмылке. Однако еще страшнее были глаза. Холодные, немигающие, они мерцали в полумраке хибары, словно болотные огоньки, нагоняя на боярина жуть.

— А, явился! — метнул в новоприбывшего татя хмурый взор Махрюта. — Гляди, Щуп, работенка для тебя появилась! Сможешь оприходовать сего заморыша?

— Жилист больно!.. — проскрипел, оглядев Бутурлина со всех сторон, человек-коряга. — Много возни с ним будет!

— Верно, жилист! — согласился с подручным Махрюта. — Так в жилах-то весь смак! Помнишь купца, коего мы съели по весне? Жиру хоть отбавляй, а вкуса — никакого!

Что, возьмешься за дело или мне кликать Сапа?

— Возьмусь… — кивнул своему Владыке Щуп. — Не надо звать, Сапа. Сап только испортит дело… Но все же сей молодец слишком жилист!..

— Ничего, вымочишь его в уксусе, яко зайца, — со знанием дела произнес Махрюта, — он и помягчает! Мне ли тебя учить!

— А ты, боярин, помолись Боженьке, пока есть время, да в грехах покайся! — обернулся к Дмитрию людоед. — Я тоже молиться буду за упокой твоей души!

— Ты в Господа веруешь? — изумился речам ирода Бутурлин. — А как насчет заповеди «возлюби ближнего своего»?

— Так я и люблю своих, — безмятежно улыбнулся тот, — Щупа, Сапа, матушку Гоготунью!

Притянув к себе Щупа, Махрюта обнял его с такой силой, что тот закряхтел от боли.

— Видишь, как я люблю своих? — с ухмылкой обернулся к Дмитрию людоед. — Только ведь ты мне не свой! Человечину не жалуешь, на таких, как я, с презрением смотришь!

Повстречайся мы в бою, ты бы мне голову снес, даже имени не спросив! А ведь я ничем не хуже Владык ваших, кои без войны обойтись не могут!..

Я убиваю, дабы насытиться, а Князья да Короли — из гордыни!

К тому же, народа они истребили куда больше, чем мои подручные.

Так что не попрекай меня заповедями Господними. Уж их-то я соблюдаю! Помнишь, Христос сказывал: «Вот плоть моя, ешьте ее!»

Я и ем плоть, видя в каждом смертном Божье творение. Так подумай, боярин, могу ли я быть врагом Христа? Нет, я — его верный последователь!

— Ты, видно, с головой не дружишь, — брезгливо поморщился Бутурлин, — коли прикрываешь свои мерзости именем Божьим!

— Знаешь, — улыбнулся, вспоминая былое, Махрюта, — то же самое мне говорил один проезжий грамотей! Сам-то он с головой дружил, книги разные почитывал!

Я его голову в память о нем замариновал. Погляди на сего ученого мужа! Может, встречались когда?

Подойдя к бочонку у стены, Махрюта вытащил оттуда за волосы крупную, украшенную бородой голову. При виде ее девочка-невольница вскрикнула от испуга, и Махрюта наотмашь ударил ее ладонью по лицу.

— Не тронь чадо, хворый сукин сын! — вышел из себя Бутурлин.

Яростно заревев, Махрюта одним прыжком сократил разделявшее их расстояние, и его рыбьи глаза, испещренные прожилками вен, впились в московита мертвящим взглядом.

— Никогда не называй меня хворым сукиным сыном, — прорычал он в лицо боярину, — ибо я — Здравый Сукин Сын!

Рванувшись навстречу врагу, Дмитрий попытался разбить ему головой лицо, но потерпел неудачу. Привычный ко всяким неожиданностям, Махрюта отпрянул назад, и удар боярина не достиг цели.

— Видишь, ты такой же, как я! — заключил душегуб, внезапно успокоившись. — О заповедях, о любви толковал, а сам ждал случая, чтобы в нос меня боднуть!

Ну да то не беда. Друзьями нам не быть, а вот жаркое из тебя выйдет отменное. И с чего это я открыл тебе душу, как на исповеди? Может, потому, что ты унесешь мои тайны в могилу?..

Впрочем, о могиле я вспомнил для красного словца. Ее-то у тебя не будет. Мясо твое мы съедим, кости зверье растащит и память о тебе быльем порастет!..

Он загоготал, радуясь своей неуклюжей шутке. Вторя ему, затрясся в смехе Щуп, брызгая на боярина зловонной, гнилой слюной.

— А ты со мной пойдешь! — прикрикнул на оглушенную пощечиной девчушку Махрюта. — Будешь чесать мне спину, а то зудит с самого утра!

Смотри! Не ублажишь мою чесотку — я тебе пальцы откушу! — прорычал, склонившись над несчастной, людоед. — Вставай живо!

Девочка с трудом поднялась на ноги и, шатаясь, побрела за Махрютой. Из носа у нее сочилась кровь…

— Ну вот, хозяин ушел, пришло время нам толковать! — молвил Щуп, присаживаясь на колоду напротив. — Не тужи, боярин!

Я столько народа на тот свет проводил, что научился сие делать быстро и безболезненно! Это Сап да Хорек-Прыгунок — любители тянуть из добычи жилы, я же — кроткий человек! Мне твои страдания ни к чему!

Свои слова Щуп подтвердил улыбкой, открывшей редкие, изъеденные гнилью пеньки зубов.

— Да у тебя зубы стерты до корней! — покачал головой Бутурлин. — Как же ты меня есть будешь?

Щуп жиденько хихикнул, и огоньки в его глазах-гнилушках запрыгали в такт смеху.

— Вот уморил так уморил! — произнес он, отсмеявшись. — Что ж я зверь лесной, чтобы зубами тебя глодать?

Погляди, сколько у меня всего припасено для такого дела: ножички, скребки! — убийца расстелил на земле рогожку, в кою был завернут весь его нехитрый скарб. — Да я твои косточки так оскоблю, что они сиять будут!

— Знаю, тебе, как и прочим людям, смерть не мила! — продолжал Щуп, выбирая нож для убийства. — Наверняка дома остался ворох незавершенных дел….

Зазноба, чай, где-то ждет? — тать вновь лукаво улыбнулся. — Ждет ведь, сознавайся! Хочет деток малых от тебя прижить… А вот не судилось, что тут поделаешь!..

Щуп глубоко и, как показалось боярину, с сочувствием вздохнул.

— Не терзай себя, боярин, — продолжил он прерванную мысль, — ни к чему перед погибелью растравлять сердце!

Знай, своей кончиной ты послужишь доброму делу. Твоя плоть спасет от голода десяток душ, поможет нам пережить зиму…

Выбирая нож, Щуп поднес один из клинков к свету, дабы лучше его рассмотреть, и Дмитрий невольно обмер. На правой руке убийцы было всего три пальца, сросшихся наподобие клешни.

— Что оробел, боярин? — вопросил его, заметив внимание к своей руке, мясник. — Прежде таких див не видал?

Что ж, любуйся, поскольку впредь не узришь. Мы здесь все отмечены печатью греха, кто в большей мере, кто в меньшей…

Мой случай не самый тяжкий. Верно, на руке у меня три пальца, зато на ноге — семь! Вот и выходит, что в целом у меня их столько же, сколько у прочих смертных! Разумеешь мою мысль?

Щуп вновь захихикал, брызнув в лицо Бутурлину слюной.

Дмитрий промолчал. Он терпел болтовню прихвостня Махрюты лишь по одной причине. Все время, пока Щуп философствовал, боярин пытался растянуть веревку, стягивавшую его запястья.

И хотя ему сие не удалось, московит нашел иной способ обрести свободу. Главное было не всполошить раньше времени убийцу, не дать ему возможности поднять шум…

— Ну, вот и он! — с улыбкой произнес Щуп, вынимая из вороха ножей и заточек тонкий, похожий на иглу клинок. — Красив, правда? Цени, боярин! Войдет в сердце — даже не охнешь!

— Можешь не благодарить! — смущенно улыбнулся он, придвинув к ногам боярина пустую зловонную лохань. — А это для крови и для всего, что в тебе есть… Пока…

— Отпусти меня, Щуп! — обратился к нему с нежданной просьбой пленник. — Спаси в себе то, что осталось от человека!

— Как я могу тебя отпустить? — развел руками душегуб. — Ты, видно, меня не слушал? Я же сказывал, твоя плоть поможет нам пережить зиму! Или тебе нас не жаль?…

Что ж, это твой выбор! — тать встал с колоды, сидя на коей, перебирал ножи, и его глаза вновь стали страшными. — Корить тебя за него я не буду. Ступай к Господу с миром!

Выставив перед собой нож, Щуп двинулся к Бутурлину. Во взоре его читалась смерть.

Глава 97

Всю ночь Харальд и Газда шли по следам худосочного отрока, свернувшего с тракта к болоту. Своих коней, дабы те не выдали их ржанием, компаньоны оставили во дворе корчмы, надеясь уберечь их там от волков.

Тропинка, по коей ехал юнец, вначале тянулась сквозь лес, облегчая датчанину и казаку слежку. Временами татю казалось, что за ним кто-то крадется, и он останавливал коня, беспокойно вертя по сторонам головой.

Тогда друзьям приходилось нырять в придорожные заросли и, затаив дыхание, ждать, пока он вновь не тронется в путь. Но затем деревья расступились, и в лунном свете призрачно блеснула водная гладь болота.

На какой-то миг преследователям сдалось, что подросток поедет вдоль берега, но они ошиблись. Помедлив минуту, юнец двинулся напрямик, через топь.

— Он что, самоубийца? — в недоумении прошептал Харальд. — Там же…

— Не спеши, брат! — обернулся к нему Газда. — Поглядим, что дальше будет!

Неторопливо ступая, лошадь татя шла по водной поверхности, словно по земной тверди. Со стороны сие казалось небывалым дивом.

— Он или святой, или колдун! — вымолвил, глядя вслед удаляющемуся отроку, казак. — А может, вовсе выходец из преисподни!..

— Нам сего лишь недоставало! — нахмурился датчанин. — Может статься, это сам Болотный Гуго…

— Кто такой? — поднял на него изумленный взор Газда. — Сказывай, что тебе о нем ведомо?!

— Предание есть у моего народа… — неохотно начал Харальд. — Жил на свете рыцарь по имени Гуго. Горделив был, ни во что чужую жизнь не ставил…

Облагал крепостных непомерными податями, а с теми, кто был не в силах их уплатить, безжалостно расправлялся. Сколько народа погубил, не счесть! Думал, все сойдет с рук!..

Только на всякого тирана есть управа. Собрались как-то крестьяне из его деревень и поклялись друг дружке, что не дадут Гуго чинить зло.

Когда лиходей двинулся с отрядом на мятежных селян, те его встретили градом камней. А как мы умеем бросать камни, ты и сам видел.

В считанные мгновения свита Гуго была перебита, а сам он обратился в бегство. Повстанцы преследовали его до болота, а после загнали в топь.

Тонущий Гуго призвал дьявола с просьбой спасти его, а в обмен поклялся отдать бесу свою душу. Вопреки его чаяниям, трясина поглотила убийцу вместе с конем…

Но клятва Гуго не осталась без ответа. Дьявол воскресил его, превратив в упыря, и по ночам он выходит из болота, дабы пить людскую кровь…

— И многих он обескровил? — полюбопытствовал казак.

— Не ведаю, давно сие было! — печально вздохнул датчанин. — Но с тех пор в каждом крестьянском доме хранится пара-тройка осиновых кольев. Чтобы прикончить упыря, коли явится среди ночи. Ведь, кроме осины, сих тварей ничего не берет!..

— С нами крестная сила! — Газда тряхнул чубом, отгоняя жуткое видение. — Мыслишь, парень на коне и есть Гуго?

— Нет, не он… — отрицательно покачал головой Харальд. — Это я сгоряча сказал. Во — первых, Гуго утонул далече от сих мест.

А во-вторых, он был крупный муж, рыцарь. А сей доходяга — его бледная тень. Не уразуметь, в чем душа держится!..

— Как знать, может, у него и нет души? — пожал плечами казак. — Только сие для нас ничего не меняет! Коли упырь ведет меня к другу, я пойду за упырем!

— Жаль, что нам придется отстать! — вздохнул Харальд. — Место открытое. Двинемся следом — он нас мигом приметит!

Давай пока строгать жерди. Как знать, может, он нарочно заманывает нас в трясину?

А жердями можно измерять глубину топи, щупать дно. И если под одним из нас разверзнется бездна, другой сможет его вытащить за конец жерди!..

— Дело говоришь! — согласился с датчанином Газда. — И, как бы там ни было, нам нужно запомнить путь сего Кащея. Вдруг его тропка и для нас сгодится!

Наскоро срубив два молодых деревца и очистив их от листвы, компаньоны изготовили болотные жерди, именуемые в народе слегами. Убедившись в их прочности, Харальд и Газда двинулись к болоту.

Следы, оставленные на илистом берегу копытами, указывали начало пути незнакомца через трясину. Харальд, имевший больше опыта хождения по болотам, чем казак, первым ступил в воду, ощупывая перед собой дно слегой.

Вопреки его ожиданиям, конец жерди уткнулся во что-то твердое. Казалось, грунт болота выложен плоскими, поросшими илом камнями.

— Да здесь гать! — изумленно воскликнул, обернувшись к казаку, датчанин. — А мы с тобой бог весть что надумали!

— Чего молвишь? — переспросил его Газда. — Я не расслышал…

— Гать! — усмехнулся Харальд. — Насыпь подводная из камней! Что ж, по ней мы живо доберемся до логова упыря! Но ты все же гляди в оба. Нас могут подстерегать ловушки, так что ступай за мной шаг в шаг, не сходя с тропы.

— Не бойся, не сойду! — откликнулся во мраке казак. — Как молвил наш добрый друг Калюжа, играть в такие игры себе дороже!..

Осторожно ступая по скользким камням, компаньоны тронулись в путь. Незримая тропа причудливо петляла под водой, и всякий неверный шаг грозил им смертью.

За время, пока они добирались до лесистого островка, оба успели побывать в воде. На середине пути нога Газды соскользнула с выщербленного камня, и он по грудь ушел в трясину, откуда Харальд едва вытащил его при помощи слеги.

Но уже ближе к берегу, оступившись, в ил погрузился датчанин, и тогда казаку пришлось вызволять из плена топи бывшего морехода.

— Как только сей задохлик помнит в точности дорогу? — невольно подивился способности худосочного отрока Газда. — Может, он и впрямь колдун?

— Кто знает, — ответил, ступив наконец на твердый берег, Харальд, — хотя, сдается мне, дорогу помнит не он, а его лошадь…

— Вот почему сия кляча до сих пор жива! — причмокнул языком казак. — Она служит татю проводником!

Побывавшие в студеной купели, оба продрогли до костей, а пребывание на чужой земле лишало их возможности развести костер. Огонь мог привлечь к компаньонам обитателей островка, явно не страдавших избытком радушия…

— Хорошо бы согреться, — проронил, стуча от холода зубами, датчанин, — так ведь и околеть недолго…

— Ничего, вступим в драку — согреешься! — подбодрил его казак, сам трясущийся от озноба. — Нам не привыкать!..

Пробившись сквозь кустарник, приятели вышли к поляне, уставленной пятью приземистым избами.

— Гляди, недурно обосновались! — с оттенком зависти в голосе вымолвил Газда. — Мы с братьями коротали зиму в землянках, а сии тати вон какие хоромы возвели!

— Вам пришлось наскоро строить жилье, а они здесь не первый год обитают, — откликнулся рассудительный Харальд, — судя по моху на срубах, им самое малое — четверть века…

Скажи лучше, где нам искать боярина! Что тебе говорит твое чутье?

Газда не ответил, прислушиваясь к внутреннему голосу. Похоже, его незримый собеседник на сей раз не спешил с подсказкой.

Болотные жители давно отошли ко сну. На дворе было пустынно, а в подслеповатых окошках, затянутых бычьим пузырем, не проглядывали огоньки лучин.

Найти в этом сонном царстве Бутурлина можно было лишь одним способом: вламываясь с огнем в каждую из хибар. Но факелов у компаньонов не водилось, да и неведомо, что ждало их за каждой дверью.

Здравый смысл подсказывал казаку дождаться утра, сердце же твердило ему о вреде промедления. Газда решил действовать нахрапом, когда вдали скрипнула дверь и от избы отделилась знакомая компаньонам тощая фигура.

Оглядевшись по сторонам, парень двинулся к дальнему концу поляны, и скрылся в обступавших ее зарослях.

— Видал? — шепотом вопросил датчанина Газда. — Я же говорил, что сей доходяга укажет нам путь!..

— Путь ли? — усомнился в его словах Харальд. — Может, он вышел по нужде?

— Не все ли равно! — рубанул ладонью воздух казак. — Захватим татя и допросим с пристрастием! Он нам все выложит!..

Датчанин не стал возражать. Иного выхода, как взять в плен их невольного проводника, у компаньонов не было.

Стараясь избегать открытых мест, Харальд и Газда последовали за подростком. К немалому их удивлению, за кустами их ждало не отхожее место, а еще одна изба.

Замшелая, наполовину вросшая в землю, она едва ли могла служить жилищем. Доносившийся изнутри смрад свидетельствовал о том, что здесь был хлев или скотобойня.

У дверей избы, что тоже казалось дивным, стоял часовой с тяжелой пищалью на плече. Это был приземистый, крепко сбитый муж, шириной плеч и размерами кулаков не уступавший былинным богатырям.

Шеи у него не было вовсе. Приплюснутая голова стража тонула в буйных волосах, а тяжелая, как сундук, челюсть лежала на груди, мешая ему вертеть головой.

К счастью компаньонов, болотники не держали собак, кои могли учуять чужой запах и разбудить лаем хозяев. Но действовать следовало осторожно. Подкрасться к часовому незамеченными было непросто, и друзья Бутурлина затаились в кустах, ожидая, когда он ослабит бдительность.

Увидев идущего ему навстречу тощего парнишку, здоровяк грозно вскинул пищаль, но тут же облегченно выдохнул, опуская ствол.

— Ты, что ли, Хорек-Прыгунок? — вопросил он отрока сиплым, надтреснутым голосом.

— Я, Сап, а ты кого ждал? — гнусаво ответил тот. — Вот с Торжища вернулся, пуд соли прикупил. Мясо на зиму солить надо, а как ты его засолишь, коли наши запасы на исходе? Я и ездил в город, по велению Махрюты…

Вот только задержаться пришлось. Стражники тамошние как обезумили, допрашивают всех встречных. Сказывают, ищут убийцу сына одного Вельможного Князя…

— Да ну! — с какой-то детской радостью молвил Сап. — Надо же!

И как, изловили?

— При мне — нет! — помотал головой подросток. — А к чему тебе сие? Тоже решил принять участие в ловле?

— Где уж мне! — смущенно потупил взгляд крепыш. — Коли я выйду на тракт, народец в страхе разбежится!..

Нет, я лучше на своем месте побуду! Здесь от меня проку больше! Ты мне скажи, брат, зачем сюда пожаловал?

— Матушка поведала, что вы с ней добыли мясо… — замялся отрок. — Сие правда?

— А то! — радостно крякнул здоровяк. — Ядреный баран попался! Махрюта молвит, мелкий, а по мне — так в самый раз! Щуп его ныне свежует! Глядишь, и нам кровушки перепадет!..

— Так и я о том же, брат! — ухмыльнулся во мраке Хорек-Прыгунок. — Как бы нам с тобой отведать крови?

— Сказать по правде, Махрюта запретил мне пускать наших на бойню, дабы не отвлекали Щупа от трудов, — вздохнул Сап, — но, я мыслю, мы с тобой сумеем напиться.

Только давай по очереди! Пока один из нас пить кровь будет, другой пускай на часах стоит!

— Да я и не против! — пожал хилыми плечами подросток. — Постерегу здесь с пищалью, а ты иди…

— Нет, пищаль я тебе не дам! — рявкнул на него Сап. — Пищаль Махрюта мне доверил! Коли проведает, что я ее в чужие руки отдал, живьем из меня сердце вынет!

— Тогда иди с пищалью, а я так постою, — обреченно вздохнул Хорек-Прыгунок, — только кровушки мне нацеди!

— Не боись, братишка, нацежу! — заверил его, доставая из-за пазухи кожаную флягу, Сап. — Когда я тебя обижал?

Баран большой, крови да мяса на всех хватит!

— С чего это ты добычу бараном кличешь? — полюбопытствовал у брата подросток.

— А как мне сего олуха звать? — недоуменно почесал голову крепыш. — Не был бы бараном, к нам бы в руки не попал!

— О ком это он? — шепнул Газде схоронившийся за кустом Харальд. — Неужто о нашем…

— Не смей даже думать! — вспыхнул казак. — Не тот человек боярин, чтобы…

Он оборвал речь на полуслове, не сладив с нахлынувшими на него чувствами.

— Ладно, пойду я… — долетел до компаньонов сиплый голос Сапа. А ты стой здесь! Коли кто из наших нагрянет, подай мне знак свистом!

— Заметано, брат! — ответил ему Хорек-Прыгунок.

На какой-то миг луна, выглянув из-за туч, озарила татей призрачным светом, и друзей Бутурлина накрыла волна отвращения.

У коренастого Сапа, собиравшегося пить людскую кровь, вместо носа на лице зияла темная дыра. У его же брата начисто отсутствовали левое ухо и подбородок.

— Вот это да… — прошептал не видавший прежде такого уродства Газда. — Похоже, мы и впрямь очутились в аду!

Держа пищаль правой рукой, Сап отворил дверь избы левой и скрылся в багровом факельном свете.

— Пора! — молвил, хватаясь за рукоять ятагана, Газда.

— Не добросишь! — покачал головой датчанин. — У меня есть кое-что получше!

Вложив в чашку пращи свинцовый «желудь», Харальд встал из-за кустов и резко взмахнул снастью навстречу Хорьку-Прыгунку.

При виде его глаза юнца округлились от ужаса. Он спешно сунул пальцы в рот, но оповесить брата свистом о вторжении не успел.

За дверью избушки оглушительно грянул выстрел, однако это не помешало датчанину завершить дело. Отрывисто пропев в воздухе, его праща раскрылась, выпуская снаряд.

Посланный рукой Харальда «желудь» вошел Прыгунку точно в лоб, и мозги татя расплескались багровой волной по стенке сруба. Прежде чем он уткнулся лицом в траву, Газда, первым достигший избы, рванул на себя дверное кольцо.

Казак уже знал, как поступит с убийцами Бутурлина…

* * *

С жуткой ухмылкой Щуп надвигался на Дмитрия, и каждый его шаг приближал боярина к смерти. Московит знал, что у него есть один лишь шанс на спасение, и боялся допустить ошибку.

Когда убийца подошел к нему на расстояние вытянутой руки, Бутурлин понял: сейчас или никогда… Растягивая беззубую пасть в улыбке, Щуп отвел локоть для решающего удара. Пора…

Резко дернувшись в сторону, Дмитрий ушел от выпада людоеда, нацеленного ему в сердце, и, прежде чем тот осознал промах, обхватил голову татя ногами.

Сдавив ее изо всех сил бедрами, боярин крутнулся на крюке. Сочно хрустнули свернутые шейные позвонки, и тело Щупа упало лицом в бадью, предназначенную для внутренностей Бутурлина.

Не теряя минуты, Дмитрий поднял к потолку ноги. Зацепившись ступнями за балку, к коей он был подвешен, боярин снял с крюка веревку, стягивавшую руки. Затем, опустив ноги, спрыгнул на земляной пол.

Среди скребков и ножиков мертвого татя Дмитрий нашел подходящий клинок и, вогнав его в колоду, разрезал свои путы. Избавившись от них, московит огляделся по сторонам.

Его оружие и одежду людоеды прибрали к рукам, посему боярину пришлось снять со Щупа его портки и натянуть их на себя. Чувствовал он себя далеко не лучшим образом.

Растянутые долгим висением на крюке мышцы горели огнем, онемевшие пальцы рук плохо ему повиновались. Дмитрий несколько раз встряхнул кистями, стараясь восстановить в них кровоток.

Немота в пальцах сменилась мучительной болью, но боярин ощутил в них возвращение жизни. Он еще не ведал, как будет выбираться из людоедского вертепа, однако не сомневался в том, что может рассчитывать лишь на свои силы.

Еще Дмитрий принял решение любой ценой вызволить из плена девочку-рабыню, чья безотрадная жизнь могла оборваться в любой миг. Будь при нем сабля, боярин не сомневался бы в успехе дела. Однако нынче он располагал лишь оружием, доставшимся в наследство от Щупа.

Мелкие ножи, приспособленные для броска, Дмитрий примотал обрывками вервия к ногам, те же, что покрупнее, заткнул за пояс. На расстеленной татем рогожке остался сиротливо лежать лишь увесистый мясницкий тесак.

Едва Бутурлин его поднял, дверь избушки распахнулась, и в помещение вошло существо, рядом с коим Щуп мог бы показаться красавцем. Нос у него отсутствовал напрочь, зато по-звериному выдвинутые вперед челюсти могли поспорить в силе с медвежьими.

Дмитрию хватило мгновения, чтобы признать в госте существо, увезшее его, одурманенного, в лес. Хуже всего было то, что в руках тать держал дробовую пищаль, обращенную жерлом к Бутурлину.

При виде мертвого Щупа и освободившегося от пут боярина свиные глаза нелюдя наполнились страхом. Но в следующий миг он сорвал с крюка в стене факел и поднес к тылку «огненной ступы».

Хоть Дмитрий не оправился до конца от зелья Гоготуньи, сноровка не подвела его. Брошенный им тесак с хрустом вошел людоеду промеж глаз, развалив надвое его скошенный череп.

Но факел татя коснулся запального отверстия, и грянул выстрел. Боярин чудом успел припасть к земле. Пронесшись над его головой, свинцовый град изрешетил заднюю стену хибары.

Гром выстрела поставил крест на попытке московита тихо выбраться из логова людоедов. Теперь Дмитрий мог спасти свою жизнь, лишь действуя на опережение.

За дверью послышался топот, и Бутурлин приготовился к защите. Одолев длинным прыжком расстояние до двери, он вырвал из черепа татя тесак и вновь занес его для удара.

В тот же миг чья-то сильная рука рванула на себя дверь, и Дмитрий замер в изумлении. По ту сторону дверного проема стояли Харальд и Газда.

— Я всегда знал, что Господь тебя любит! — молвил, облегченно утирая пот со лба, казак. — Ну, здравствуй, брат! Рад видеть тебя невредимым!

— А я как рад вас видеть! — не сдержал чувств боярин. — Как вы меня нашли?

— Сие — долгая история, — ответил немногословный Харальд, — скажи спасибо Газде. Его чутье привело нас к тебе…

— Не время нынче обсуждать мое чутье! — поморщился казак. — Нужно отсюда поскорее ноги, уносить!

— Я только, «за», — согласился с ним боярин, — нам нужно лишь кое-кого освободить… Сзади!!!

Его оклик спас Газду от смерти. Выбежавшая из тьмы с вилами Гоготунья собиралась вонзить их побратиму Бутурлина в бок.

Увернувшись от вил, казак махнул саблей, и голова трактирщицы упала наземь, изумленно глядя в блеклое предутреннее небо.

Пробежав пару шагов, тело рухнуло на песок и забилось в судорогах.

— Благодарю, брат! — кивнул Дмитрию Газда. — А теперь, други, спина к спине!!!

Призыв казака прозвучал как нельзя кстати, ибо в сей миг на них со всех сторон ринулись людоеды. Разбуженные звуком выстрела, они спешили расправиться с незваными гостями.

Но численное превосходство не принесло татям победы. До сих пор их противниками были лишь безыскусные в военном деле крестьяне. Теперь же упырям пришлось иметь дело с бойцами высшей пробы.

Тесак Бутурлина уступал в верткости его прежней сабле, но это не мешало Дмитрию разить врагов. Замахнувшийся на него серпом уродец с раздвоенным носом тотчас же лишился головы.

Следом за ним Газда отсек руки татю, нападавшему с косой, а Харальд раскроил череп существу с рылом вместо лица, судя по стону, оказавшемуся женской особью.

Но датчанин не ведал жалости. Рука твари сжимала нож, едва не распоровший ему живот, и Харальд без зазрения совести добил раненую упырицу.

Уцелевшие тати бросились врассыпную. Не давая им уйти, каждый из компаньонов метнул вслед врагу свое оружие. Тесак Харальда вошел в затылок одному из душегубов, ятаган Газды — в спину другому.

Брошенные Дмитрием ножи сразили сразу двух нелюдей, спешивших укрыться в прибрежных зарослях, и они замертво уткнулись лицами в песок.

Теперь у компаньонов на острове остался лишь один враг. Но сей одиночка стоил многих татей…

Махрюта, обладавший звериным чутьем, первым уразумел, что его благоденствию пришел конец. Однако людоед не собирался вступать в свою последнюю битву.

Пока на острове кипел бой, он вывел из пуни рослого жеребца и наскоро стал готовиться к отъезду. Все это время душегуб не отпускал от себя девочку-рабыню, коей собирался прикрыться от недругов, яко щитом.

Увидев идущих навстречу боярина и его друзей, Махрюта тотчас выставил ее перед собой. Огромная лапа татя сомкнулась на худенькой шее ребенка.

— Еще один шаг — и она умрет! — рявкнул, бешено вращая глазищами, людоед. — Я вырву ей кадык! Ты знаешь, боярин, я на сие способен!!!

Последние его слова не вызывали у Дмитрия сомнений. Спасая свою жизнь, изверг был готов на все.

— Отпусти ребенка, и я обещаю тебе честный поединок! — ответил ему Бутурлин. — Ты хотел меня убить? У тебя будет такая возможность!

— А после твои дружки прикончат меня? — гнусно усмехнулся людоед. — Нет, боярин, я в такие игры не играю!

— Да ты — трус! — брезгливо сплюнул Газда, пытаясь затронуть остатки воинской чести Махрюты. — Бейся, яко муж!

— Лучше быть живым трусом, чем мертвым храбрецом! — сипло рассмеялся тать. — Да и не пристало мне биться в поединке со всяким сбродом! Вы — чернь, а я, как-никак, потомок боярского рода!

— Как видно, родовитость не исключает подлости! — процедил сквозь зубы Харальд.

— Побормочи у меня! — метнул в него яростный взор Махрюта. — Что ж, не уступите дорогу — не надо! Я сверну девчонке шею, а после выйду с вами на бой! Хотите сего?!

Толстые пальцы татя впились девочке в горло, и она захрипела от удушья.

— Стой, нелюдь! — остановил убийцу Дмитрий. — Чего ты хочешь?

— Поклянись, что дашь мне уйти невредимым! — выпалил Махрюта. — Самой страшной клятвой, какая тебе известна! Именем Божьим клянись!

Никогда еще боярин не стоял перед столь тяжким выбором. Нельзя было отпускать на свободу хищника, ставшего причиной гибели стольких людей.

Но и позволить татю убить невинного ребенка он тоже не мог.

«Малое зло влечет за собой большое!» — вынырнули из глубин памяти слова Отца Алексия.

«Разве Господь не велел из двух зол выбирать меньшее?» — вспомнился Дмитрию его недоуменный вопрос.

«А ты можешь отличить малое зло от большого? — прозвучал ответ Наставника. — Большое зло вырастает из малого. Не дай свершиться малому злу, и в мир не придет большое!..»

— Не дам!.. — прошептал слова детского обещания Бутурлин. — Благодарю, Отче!..

— Ну, что ты решил?! — нетерпеливо крикнул тать, сжимая детское горло. — Даешь клятву?!

— Клянусь именем Господним: коли отпустишь ребенка, позволю тебе уйти невредимым! — вымолвил Дмитрий, освобождая проезд татю.

— Нарушишь клятву — гореть тебе в аду! — тряхнул бородой душегуб. — Едва нас разделит сотня шагов, я верну вам девчонку!

Вскочив в седло, он втащил невольницу на круп коня и усадил у себя за спиной. Отъехав на обещанные сто шагов, тать сбросил ее на песок и продолжил галопом путь к гати.

— Пора… — прошептал Харальд, вкладывая в пращу «желудь». — Как раз доброшу!

Он взмахнул снастью, целясь людоеду в затылок, но чьи-то пальцы перехватили его руку, не дав метнуть снаряд.

Обернувшись, датчанин встретился взором с Бутурлиным.

— Ты что творишь, боярин? — изумленно вымолвил он. — Дашь уйти сему упырю на волю?

— Такова цена детской жизни! — ответил боярин. — Я не отступлю от своих слов!

— Ничего лучше не мог придумать? — впервые за время их дружбы не одобрил поступок боярина Газда.

— Не мог, — отрицательно покачал головой Дмитрий, — иначе я не был бы собой!..

Глава 98

— Ну и уроды! — покачал головой Газда, оглядывая мертвых татей. — У одного носа нет, у другого — уха. У третьей вместо лица — не пойми что! Узнать бы, от каких лесных тварей рожала детей Гоготунья?

— Лесные твари здесь, ни при чем! — ответил многоопытный Харальд. — Здесь, брат, иное…

Похоже, душегубы смешали кровь, переженившись на сестрах, вот и вышло, что вышло! Короли Запада тоже обвенчаны со своими кузинами, посему дети у них выглядят не намного лучше сих выродков.

У одних глаза лезут из орбит, другие на ноги встать не могут. Но нет страшнее недуга, чем болезнь несвертывания крови…

— Это еще что? — брови Газды изумленно поползли, вверх. — Впервые слышу о таком диве!

— Сия хворь встречается редко. Пораженному ею, достаточно порезать палец, дабы истечь кровью. У всех людей она густеет в ранах, а сего бедолагу покидает без остатка…

И что дивно! — вздохнул мореход. — Разносят оный недуг жены, а страдают им мужи!..

— Как так разносят? — изумленно охнул Газда. — Как оспу или чуму?

— Нет, по-иному! — грустно усмехнулся датчанин. — Передают по роду сыновьям!

— Вот оно что! — ошалело помотал головой казак. — Воистину век живи — век учись!

— Будет нам толковать о сих татях! — Харальд обернулся к сидящей на траве девочке. — Поведай, как тебя кличут, дитя?

— Батюшка звал Малкой, — боясь поднять глаза, ответила она, — а Махрюта кликал Марухой…

— Надо же, пакость какая! — передернулся от гнева датчанин. — Хочешь, я буду звать тебя Ингрид…

Девочка не ответила, лишь покорно кивнула ему, продолжая смотреть в землю.

— Кто такая Ингрид? — полюбопытствовал казак. — Так кликали твою матушку?

— Не матушку, одну добрую женщину… — с грустью ответил Харальд. — Когда-то мы с ней были счастливы…

Приедем в город, первым делом куплю сему чаду пристойную одежду и обувь, — продолжил он, — грядут холода, негоже ей ходить босиком!

Надо же, до чего довели ее тати! Мало того, что ноги в порезах, так еще ожоги на руках! Откуда они у тебя?

— Хорек-Прыгунок оставил, — с трудом выдавила из себя бедняжка, — ему в радость было, когда я кричала от боли. Он и прижигал меня головней…

— Это одноухий, что ли? — изумленно воззрился на мертвого доходягу Газда. — В чем душа держалась, а туда же лез, куда и вся его родня!

— Махрюта молвил: «он муж твой, корись ему во всем!» — вздохнула недавняя пленница, — я и корилась…

— Надо же, муж! — яростно тряхнул чубом казак. — Лишь истязать других и был способен!

— Он сказывал, что как мужу, ему равного нет, — продолжала девочка, — говорил: «коли вскочу на кого, то пока не облегчусь трижды, не слезу!»

— Видали мы таких скакунов! — презрительно фыркнул Газда. — Все больше языком горазды!

— Больше сия тварь ни на кого не вскочит! — усмехнулся, глядя на мертвого татя, Харальд. — Без мозгов ему это будет непросто!..

— Сколько же ты пробыла в плену? — вопросил девочку казак.

— С прошлой зимы… — она потупила взор, вспоминая пережитый ужас. — Махрюта нагрянул к нам на хутор под Рождество, велел выдать двоих детей.

Дядюшка ему воспротивился, Махрюта и убил его из огненной ступы. Сказал: «коли чад не отдадите, всех порешу!»

А за спиной у него Сап с секирой да Щуп с ножами. Еще Жужик-Двоенос, — девочка кивнула на труп упыря, коему снес голову Бутурлин, — он серпом на цепи махал…

Батюшка покорился, вывел меня из избы вместе с трехлетним братцем. Его тати сразу сварили, а меня оставили, дабы было с кем жить…

— Жить?! — не поверил услышенному казак. — С тобой?!

— Вначале со мной, как с женой, жил лишь Махрюта, — всхлипнула она, — затем ко мне повадились Щуп, Сап да Хорек-Прыгунок. Я мыслила, атаман им сего не дозволит. А он, застав их на горячем, сам молвил: «Что мое, то ваше, братья!»

Казак ждал, что девочка сейчас расплачется, но, похоже, у бедняжки, претерпевшей немыслимые муки, давно закончились слезы…

— Видишь, кому ты дал волю! — с упреком обратился к Дмитрию побратим. — Уж лучше бы ты, брат, преступил свою клятву!

— Да сие от тебя и не требовалось, — добавил Харальд, — я никаких клятв не давал. Так что твой грех был бы на мне…

— А я не хочу, чтобы мой грех пал на других! — выдохнул Бутурлин, стараясь не смотреть в глаза истерзанному двуногим зверьем ребенку. — Тем паче, что я клялся именем Божьим!..

— Кому ты клялся?! — вышел из себя Газда. — Лиходею, на коем пробы негде ставить! Как по мне, лучше гореть в аду, чем отпустить на свободу такого зверя!!!

— Что я могу сказать? — поднял на друзей глаза, полные боли, Бутурлин. — Да, вы правы, во всем! Но мог… отступить от клятвы, я не протестую.

Кому бы ты никлялся, в первую очередь ты даешь слово себе. А обманув другого, невольно губишь свою совесть. Ныне ты нарушишь клятву, что дал людоеду, а завтра не сдержишь обещания, данного честному человеку…

Мой Наставник, о коем я сказывал, рек, что из малого зла вырастает большое. Хочешь избежать большого зла — не допускай в мир малое. Так я и поступил…

— Молвишь, ты пресек малое зло? — криво усмехнулся Газда. — Нет, брат, ты выпустил в мир большое! Теперь одному Богу ведомо, сколько еще жизней погубит сей Махрюта!!!

— Оставь боярина, Петр, — попытался унять гнев казака Харальд, — ему нынче самому несладко… Будем надеяться, что душегуб угодит в топь и закончит жизнь, как Болотный Гуго!

— Хорошо бы! — криво усмехнулся казак. — Но, боюсь ад воскресит сего изверга, и он вернется в мир упырем, дабы пить кровь!

— Пусть, приходит! — пожал плечами бывший пират. — Уж чего-чего, а осиновых кольев нам не занимать! Взбодрись, боярин, у нас еще уйма незавершенных дел!..

* * *

С рассветом компаньоны покинули негостеприимный остров и по скрытой водой гати выбрались из болотного плена. Дабы земля, где упокоились людоеды, не стала рассадником заразы, боярин и его друзья снесли трупы в избы и, обложив соломой, предали огню.

Обернувшись на твердом берегу, они узрели над топью зарево пожара. Мерзости, творимые извергами, тонули в пламени, очищавшем их былое пристанище от скверны людоедства…

Выйдя на восточную дорогу, путники поспешили к корчме Гоготуньи, где оставили на ночлег лошадей. К немалому удивлению Харальда и Газды, они не пропали со двора и встретили хозяев радостным ржанием.

— Глядите, братья, целы жеребчики! — облегченно вздохнул казак. — Видно, Господу угодны были наши ночные деяния. Вот он и позаботился о лошадках!..

— Слушайте, братья, — продолжил мысль Газда, — может, нам сжечь и сей вертеп?

— В том нет нужды, — отозвался датчанин. — Что проку в сожжении? Глядишь, обоснуется здесь какой-нибудь добрый корчмарь и будет мирно торговать пивом…

Дальнейший путь компаньоны проделали в молчании, поскольку все мыслимые темы были исчерпаны ими еще на острове. Хуже всего чувствовал себя Бутурлин.

Упрек Газды засел в его сердце зазубренной стрелой, вынуть кою московиту никак не удавалось. Видя его угнетенное состояние, Харальд решил поддержать друга.

— О чем задумался, боярин? — поравнявшись с Дмитрием, вопросил его мореход.

— Да вот дивлюсь тому, как людоеды приучили своих коней находить тропу на болоте, — ответил, не поднимая глаз, Бутурлин, — Сие похоже на диво!

— Что ж, голь на выдумки хитра! — согласился с ним датчанин. — Но об этом ли ты мыслишь? Сдается мне, тебя иное гложет…

— Угадал, — подтвердил его мысль Бутурлин. — Газда был прав! Лучше бы я нарушил клятву!

Погубил бы свою душу, однако бы спас других! А сколько еще жизней отнимет сей тать, гуляя на воле?

Я не смею смотреть в глаза спасенной нами девчушке, поскольку своими руками отпустил убийцу ее брата!..

— Положим, ты дал клятву татю, дабы сберечь ей жизнь, — рассудительно молвил датчанин, — Ингрид — умный ребенок. Она поймет сие и по достоинству оценит твой поступок…

— Едва ли я смогу оценить его сам! — горько усмехнулся боярин. — Прав был Отец Алексий — не умею я отличать малое зло от большого!..

Что ж, раз я отпустил изверга, мне его и ловить. Пока не покараю татя, не будет мне покоя! Знать бы только, где он укрылся!

— Надеюсь, вскоре мы это узнаем! — хитро прищурился бывший пират. — Не таков Махрюта, чтобы долго прятаться в берлоге. Не усидит без дела, проявит свой норов!..

— Тогда вновь прольется кровь! — печально вздохнул Дмитрий. — Тать может о себе напомнить лишь убийством!

— Всего не предусмотришь! — развел руками Харальд. — Но, как говаривал пиратский вождь Клаус Штертебеккер: «делай, что сможешь, и будь что будет!»

О Газде не переживай. Ты ведь знаешь его нрав. Побушует и успокоится. Что бы ни сталось, он тебя любит, яко брата. Твоя боль — его боль, по-иному и быть не может…

— Посему мне и горько вдвойне! — кивнул спутнику Бутурлин. — Однако Штертебеккер прав! Нам непременно нужно изловить татя. Быть может, видя наше рвение, Господь не даст нам оплошать!

— Как знать, — задумчиво покачал головой датчанин, — может, и не даст… Иначе зачем ему нас терпеть на созданной им земле?..

Во время их разговора спасенная девчушка мирно спала за спиной у бывшего морехода. Дабы ей было мягче ехать, Харальд с отеческой заботой подмостил на конском крупе ватный зипун.

А чтобы уберечь ее от падения, привязал к талии широким ремнем.

— Что думаешь делать дальше? — обратился с вопросом к датчанину Бутурлин. — Наверняка у бедняжки есть родня…

— Родне мы ее точно не вернем! — откликнулся ехавший поодаль Газда. — Сии слюнтяи уже отдали ее на съедение упырям.

Придется — отдадут вновь! Я сию породу людей хорошо знаю!

— Что ж, тогда возьмем ее на Москву! — подал мысль боярин. — В моем тереме хватит места для всех!

— Я ее сам выращу! — нежданно для всех промолвил Харальд. — Так сталось, что смерть отняла у меня сыновей. Будем считать, что теперь у меня появилась дочь…

— Сумеешь ли? — с сомнением в глазах обернулся к нему Дмитрий. — Воспитание детей — целая наука!

— Дурному учить не стану, — пожал плечами бывший пират, — натаскаю в фехтовании, кулачном бою, а когда вырастет — женюсь!

И, видя недоумение в глазах друзей, датчанин тихо рассмеялся:

— Да шучу я! — произнес он, насладившись произведенным на них впечатлением. — Али вы спутали меня с Махрютой?

Воспитаю как родную, а когда и впрямь подрастет, найду ей достойного жениха. Если только она сама его не отыщет!..

— И я мыслю, что с нами ей будет лучше, чем с родней, — кивнул друзьям Бутурлин, — но все же стоит спросить, чего желает она.

— Как не спросить? Конечно же, спросим! — согласился с ним датчанин. — Только к чему это?

Он кивнул на девчушку, доверчиво прильнувшую к его спине, — и так ясно, что мы не дадим ее в обиду! А вернувшись домой, она сразу же станет изгоем…

Я тоже знаю нрав добрых поселян. Сперва отдали бедняжку людоедам, а когда она воротится живьем, станут истязать ее да кликать срамницей!..

— Встретился бы мне ее родитель! — грозно сверкнул глазами Газда. — Я бы ему показал, где раки зимуют!

— И что бы ему сделал? — осведомился Харальд. — Снес бы голову?

— Голову бы не снес, а рожу бы разбил! — проворчал, потирая кулаки, казак. — Хотя такого и убить — не велик грех!

— Ладно, вы толкуйте меж собой, — бросил друзьям, немного отстав, мореход, — а девчонке нужно отоспаться. Похоже, она первый раз в жизни уснула без страха!..

— И то верно! — вздохнул, качая головой, Газда. — Нам и впрямь нужно объясниться. Не обессудь, брат, что наговорил тебе всего сгоряча!..

— Ты все верно сказал! — не стал оправдываться Дмитрий. — Тать поймал меня на клятве, как мальчишку!

— То, что ему сие удалось, — не вина твоя, а беда! — скорбно усмехнулся казак. — Каждый меряет люд своим аршином.

Пока один клянется тем, что ему свято, иной смекает, как сию клятву против него же обратить!

Сей зверь подловил тебя не на жадности или страхе, а на благородстве. Так что я не вправе тебя осуждать…

— Не в осуждении дело! — тряхнул головой Бутурлин. — Теперь мой долг — обезвредить сего зверя! Молю Бога, чтобы он не ушел от возмездия!

— Чутье мне подсказывает, что не уйдет! — улыбнулся своим мыслям казак. — Попомни, сей изверг огребет сполна…

— Прости, я ведь толком не поблагодарил тебя за спасение… — смущеннно потупил взор Дмитрий. — Харальд сказал, что вас привело ко мне твое чутье. Скажи, ты вправду слыхивал глас Божий?

— Глас Божий? — переспросил Газда. — Нет, брат! Это был голос Тура!

Глава 99

— Может, вы мне объясните, Князь, по какому праву ваши люди приволокли меня в Торжище?! — вопросил Флориан сидящего перед ним Князя Черногузского. — Я не тать, а шляхтич, к тому же оруженосец Самборского Воеводы!

— Знаю, знаю… — лениво откликнулся старый нобиль, вороша кочергой угли в камине. — Но все же выбирай слова, юноша!

Тебя не приволокли, а доставили сюда мои вассалы, нашедшие твою милость подле зверски убитого рыцаря и его слуг. Как ты можешь объяснить мне их смерть?

— Я уже все объяснил вашим людям, Князь! — ответил старцу Флориан. — Мне нечего добавить. Пана Рож-Моровского и его слуг порешила дочь татарского вождя Валибея…

— Ты хоть сам разумеешь, что сказал? — нервно рассмеялся старый рыцарь. — Если уж решился лгать, то хотя бы лги правдоподобно!

— Клянусь, я поведал чистую правду! — вспыхнул Флориан. — Вы, Князь, человек опытный в военном деле. Осмотрев тела, вы сами поймете, что Рож-Моровский и его подручные убиты не мной.

Их раны оставлены не саблей, а гибким клинком из тех, что носят персы и другие народы Востока. Да и мне после ранения одолеть троих недругов было бы не по силам!

— Положим! — кивнул юноше пожилой воитель. — Но откуда взялась сарацинка на восточном тракте, и почему она решила за тебя вступиться?

— Потому что шляхтич угрожал ее собственной жизни! — пояснил Князю Флориан. — Пан Рож-Моровский повел себя, как подлый разбойник.

Дабы вернуть утерянное право на наследство, он пожелал расправиться со мной — победителем его брата. А дочь Валибея решил убить, чтобы не оставлять свидетелей сей низости.

К тому же, он принял девицу за моего оруженосца…

— Как такое могло статься? — ястребиные глаза старца широко раскрылись от изумления. — Ужели так трудно отличить девку от парня?!

— Она была в мужском наряде, а волосы прятала под головным убором. Я и сам посчитал ее отроком…

— Положим, — кивнул юноше нобиль, — но сего мало, дабы принять ее за твоего слугу. Ты, верно, что-то не договариваешь!

— Мы ехали по одной дороге, общаясь меж собой…

— Ты и безбожная сарацинка, союзница Султана?! — впился изумленным взором в Флориана Магнат. — О чем же вы могли толковать?

— О разном… — пожал плечами шляхтич. — Девица назвалась гонцом Великого Московского Князя, разыскивающим на землях Унии одного из его подданных. По тому, с какой легкостью она изъяснялась по-русски, ее и впрямь можно было принять за московита.

— И кого же из московских подданных она искала, в наших краях? — насмешливо прищурился старик.

— Не поверите, Князь, но того же, кого ищете вы, — не сдержал горький вздох, Флориан, — боярина Бутурлина!

— Вот как? — привстал с кресла Маршал Всех Сармат. — И зачем татарке нужен Бутурлин? Она с ним в сговоре?

— Да нет же! — поморщился молодой шляхтич, — дочь Валибея хочет ему отомстить за отца, якобы убитого боярином. Но я уверен, что Дмитрий непричастен к его смерти, так же, как и к убийству вашего сына…

— Говори да не заговаривайся, шляхтич!!! — прервал его гневным окриком Князь. — Никто не смеет меня учить, кого мне почитать убийцей сына, а кого — нет!

Рож-Моровский — не лучший рыцарь из сарматской шляхты. За ним водились грязные делишки, посему я могу поверить, что он на тебя напал, желая расплатиться за гибель брата…

Но в историю с татарской княжной, преследующей Бутурлина, мне поверить куда труднее! Скажи, откуда тебе известно, кто она такая и за что мстит московиту? Татарка тебе сама в том призналась?

— Знаю, Князь, вы не верите ни единому моему слову! — печально вздохнул Флориан, — но так все и было! Во время поединка с Рож-Моровским башлык упал ей на плечи, открыв косы.

Видя, что дальше таиться нет смысла, дочь Валибея поведала мне все! Вначале она надеялась с моей помощью разыскать Бутурлина, но узнав, что мы приятели, передумала.

Молвила, что не желает, дабы я страдал от мысли, что привел к другу убийцу…

— Хочешь сказать, что сия безбожница поступила так, как надлежит действовать добрым христианам? — передернулся от возмущения старик. — Что у нехристей есть понятие чести?!

— Как видно, есть! — пошел наперекор Князю оруженосец. — В отличие от Рож-Моровского и его подручных!

— Как ты смеешь сравнивать сию нечисть с Христовыми воинами да еще Сарматами?! — вышел из себя воитель. — Твоя дерзость заслуживает кары!

Он уже собирался отдать жолнежам наказ бросить Флориана в подвал, но в сей миг на пороге светлицы возник взволнованный Янек.

— Вельможный Князь! — с поклоном обратился он к своему суровому господину. — Сталось непредвиденное! К западу от дороги горит болото!

— Как болото? — вперил в него недоуменный взор Князь. — Что за бред ты несешь?!

— Не все болото, мой пан… — срывающимся от волнения голосом вымолвил юный шляхтич. — …Остров на болоте, где скрывались людоеды!

— Что ж, невелика беда! — усмехнулся, обретя спокойствие, старый нобиль. — И какова причина пожара? Сами нелюди не совладали с огнем или им кто помог?

— Я допросил селян, видевших пожар издали! — отчитался перед Владыкой Янек. — Все рады такому известию, однако никто не знает, что за напасть постигла душегубов…

Народ лишь молвит, что сие — божья кара, посланная иродам за их злодеяния…

— Немного же ты смог узнать! — презрительно поморщился старый нобиль. — Впредь с такими докладами ко мне не являйся!

— Есть еще сведения… — продолжил прерванную мысль оруженосец. — Если Вельможный Князь позволит, двое возчиков сказывают, что нелюдей поджог некий московский боярин…

— Опять боярин? — перевел взгляд с Янека на Флориана старик. — Уж не Бутурлин ли это? Надеюсь, Янек, ты препроводил сих бездельников в Торжище?

— Они ждут на крыльце, мой пан! — подобострастно звякнул шпорами юный шляхтич. — Покликать их сюда?

— Ни к чему тащить холопов в господские покои! — надменно скривил губы Князь. — Пусть стоят, где стоят! Я сам выйду на крыльцо…

— И ты, шляхтич, ступай за мной! — обернулся он к Флориану. — Может, что новое узнаешь!

На крыльце острога их уже ждали двое возчиков, одетых в бурые крестьянские армяки. Старший из них, степенный бородач, походил видом на деревенского войта. В его же поджаром спутнике с перевязанным глазом Князь признал бывшего жолнежа.

— Кто будете? — с присущей ему суровостью вопросил задержанных Маршал Всех Сармат. — Отвечайте немедля!

— Я — Авдей, войт из Милицы, Вельможный Князь, — с поклоном ответил Владыке бородач, — а это мой зять, отставной ратник Северин…

— Что ратник, я и сам вижу! — насмешливо прервал его Черногузский. — На холопа не смахивает! Скажи, парень, в каком сражении ты окривел?

— На южной границе, Княже, — ответил Северин, — в той же сече, где пан Тадеуш Крупка сразил знаменем турецкого Пашу…

— Значит, Крупка добыл славу, а ты око утратил! — кивнул ему Князь. — Что ж, так бывает!

Хоть ты и низкого сословия, но воин, а воину не пристало лгать. Скажи начистоту, откуда ты знаешь, что болотных татей поджег московский боярин?

— Так мы встречались с ним в дороге… — начал рассказ Северин, — Авдей поведал ему об извергах, угнездившихся на острове, а боярин сказал, что сему злу нельзя попускать. И пообещал заняться истреблением лиходеев…

— Пообещал, значит! — не сдержал гнева нобиль. — Надо же! Можно подумать, что он местный Воевода, коему до всего есть дело! Что же, сказывай дальше!

— Это все, что мы знаем! — пожал плечами бывший ратник. — Не взыщи, Владыка!

— И вы, наслушавшись похвальбы московита, решили, что пожар на острове — дело его рук? Что за глупцы это мужичье!

— Так ведь пожар на болоте вспыхнул аккурат после нашей встречи, Вельможный Князь… — промолвил, не поднимая глаз, Авдей. — Поневоле закралась мысль, что это боярин расстарался…

— Тьфу на вас, олухи! — брезгливо отвернулся от них старый рыцарь. — Мужицкие домыслы, ничего больше! Зачем только Янек пригнал в Торжище сих баранов! Как можно верить их росказням?!

— Я бы тоже поверил, Князь, — вступил в разговор Флориан, — ибо история, рассказанная ими, звучит правдиво!

— Правдиво? — обратил к нему изумленный взор Черногузский. — Хочешь сказать, что одному человеку под силу то, что не смог сделать местный Воевода с сотней жолнежей?!

— Просто вы не знаете, боярина! — улыбнулся, вспомнив былое, Флориан. — Если кто и мог свершить подобное, то это Бутурлин!

— Хочешь сказать, что он — карающий ангел? — нахмурился Князь.

— Для всякой нечисти — да! — убежденно заявил Флориан. — А вот добрым людям его страшиться нечего. На мирный люд он клинок не поднимет!

— Довольно с меня пустословия! — вышел из себя Магнат. — Ты еще будешь расхваливать при мне убийцу моего сына?

Убирайся прочь со двора, мальчишка! И коли встретишь Бутурлина, передай, что я иду по его следам!

Об одном лишь молю Бога, чтобы татарка, о коей ты рек, не нашла его первой! Право на месть московиту принадлежит мне!

Верните шляхтичу коня, и пусть уезжает восвояси! Его ждет служба!

— Если бы ваши люди, Князь, не сволокли меня силой в Торжище, я бы давно приступил к своим обязанностям! — развел руками Флориан.

— Ты еще здесь?! — заревел Маршал Всех Сармат. — Вон из моих владений!!!

— А что делать с селянами, мой пан? — робко осведомился у Владыки Янек.

— Гони со двора в шею! — яростно тряхнул головой старец. — Чтобы духа их здесь не было!!!

Флориана не пришлось просить дважды. Оседлав коня, он без промедления покинул Торжище и устремился на запад в надежде первым найти и предупредить об опасности Бутурлина.

* * *

— Как такое могло статься? — вопросил жолнежей княжич Радзивил, глядя на недвижимое тело оруженосца. — Я не могу в сие поверить!..

— Его ужалила в шею степная гадюка, — ответил за солдат сопровождавший княжича Демир-Ага. — Обычно в это время года холоднокровные твари спят, но Всевышний подарил нам пару солнечных дней, и они выползли из нор…

Похоже, змея забравшаяся в шатер шляхтича, облюбовала его подушку. Когда он лег почивать, бестия его укусила…

— Вацлав был моей правой рукой, — с каменным лицом вымолвил Радзивил, — а теперь эту руку отрубили!

— Скорблю вместе с тобой! — сочувственно вздохнул турок. — Но скорбь не должна омрачать наш разум. Нужно проверить, нет ли змей в иных шатрах.

Гадюки не живут в одиночку, так что жолнежам нужно тщательно осмотреть палатки. Будет скверно, если сии твари пережалят все войско!..

— Мнишь, такое возможно? — поднял на него настороженный взгляд Владислав.

— Однажды Моему Владыке из-за обилия змей пришлось отложить поход на Персию. Лето выдалось жарким, и вся земля кишела гадами.

Они жалили конские ноги, заползали в шатры, и не было дня, чтобы кто-нибудь из янычар не умирал от змеиного укуса! Но, к счастью, мы не в Персии и нынче не лето!

Тепло продержится недолго. Дней пять, от силы — семь, а после гады вновь впадут до весны в спячку…

— Пять — семь дней тепла? — нервно усмехнулся княжич. — Да за это время они могут пережалить добрую половину войска!

Мне и самому не в радость сознавать, что я могу быть укушен во сне ядовитой тварью! Да и не я один!

Нужно позаботиться о том, чтобы от княжны Корибут не отходила стража, и чтобы в ее шатре всю ночь горел свет!..

— И за что мне такое наказание? — донесся до княжича сзади голос Эвелины.

Обернувшись, Владислав увидал идущую навстречу дочь Корибута. Переполох в стане, вызванный смертью Вацлава, разбудил ее ни свет ни заря, и Эва спешила узнать его причину.

— Это не наказание, княжна, — с поклоном ответил ей Радзивил, — а забота о вас. Видите, что сталось с моим оруженосцем?

— Пресвятая Дева! — не сдержала стон при виде мертвого тела Эвелина. — Бедный Вацлав… Кто его… убил?

— Гадюка… — процедил сквозь зубы Владислав, попирая сапогом зарубленную змею. — Так что меры предосторожности будут отнюдь не лишними, княжна!

Какое-то время вам придется почивать при зажженной светильне. Продлится сие недолго. Через пару дней мы покинем степь, да и холода заставят змей вернуться в норы.

— Так ведь, Демир-Ага?

Посланник Султана подтвердил его слова учтивым кивком головы.

— Но как бы там ни было, вам придется сменить обувь, княжна, — продолжил, глядя на легкие башмачки Эвы, Радзивил. — Ваши туфельки не защитят вас от змеиных укусов. Я велю принести вам сапоги!..

— Видите, княжна, как вас любит Всевышний! — обратился к Эве Демир-Ага, едва княжич удалился. — Он уберег вас от участи сего бедняка!

Не это ли свидетельство того, что Аллах видит вас другом его наместника на земле, Великого Султана?

— Не старайтесь убеждать меня в том, что я должна помочь Порте! — нахмурилась Эвелина. — Змея могла заползти в любой из шатров, но почему-то очутилась в палатке Вацлава!

Не оттого ли сие сталось, что он вас недолюбливал?

— Хотите сказать, что это я положил на подушку Вацлаву змею? — укоризненно покачал головой турок. — Право же, княжна, у вас слишком яркое воображение!

Орел не охотится на мышей, а слуги Султана в моем чине не убивают оруженосцев. Сей малый, верно, не испытывал ко мне добрых чувств, но его неприязнь меня лишь забавляла…

Знайте, заслышав крик ужаленного, я первым вбежал в его шатер и зарубил змею! По-вашему, я сделал сие, дабы она не выдала наш заговор княжичу Владиславу? — Ага непринужденно рассмеялся.

— Боюсь, я не смогу доказать княжичу вашу причастность к гибели Вацлава, — скорбно вздохнула Эвелина, — но вы, Ага, страшный человек…

Ныне княжич вам нужен как союзник, и вы делаете все, дабы казаться ему другом. Но едва Владислав утратит для вас ценность, вы покинете его или же нанесете удар в спину.

Вацлав чуял это и всеми силами пытался уберечь княжича от вашего влияния! Не потому ли змея вползла именно в его шатер?

На какой-то миг Эве почудился в глазах чужеземца страх, но опытный лазутчик тотчас скрыл его под улыбкой.

— Вы не только красивы, но и умны, княжна! — произнес он, качая головой. — Но, боюсь, ум не доставит вам счастья!

Один мудрец сказал: «знание умножает скорбь». А вы, княжна, с вашими догадками будете вечно скорбеть!

В каждом человеке вам видится враг, во всяком деянии другого вы ищете тайный умысел и коварство!

Такая жизнь безотрадна, но вы сами ее выбрали, и я не могу вас за это осуждать! Если желаете, мы вместе пойдем к княжичу и расскажем ему о ваших подозрениях?

Но, боюсь, Владислав не станет вас слушать. Он жаждет больших свершений и не заботится о доле мелких людишек, вроде почившего вассала. Ибо, когда идешь к величию, перестаешь замечать червей, копошащихся у тебя под ногами.

Ты их переступаешь или же давишь, по обстоятельствам. Союз с Портой выгоден Радзивилу, и он не станет со мной ссориться из-за смерти какого-то оруженосца.

Княжич переступит его, как переступил уже многих на своем пути! Так стоит ли, княжна, понапрасну тратить силы?

Учтиво поклонившись Эве, посланник Султана зашагал прочь.

«Не может быть, чтобы Владислав остался глух к моим словам! — кусая от досады губы, подумала девушка. — Я должна открыть ему глаза на то, какое чудовище он пригрел на груди!

Если не скорбь по Вацлаву, то хотя бы опасение за свою жизнь должно заставить его разорвать союз с убийцей!»

Подумав так, Эва решительно двинулась к шатру Радзивила.

Однако переговорить с княжичем ей не удалось. Отдав слугам распоряжение о похоронах Вацлава, он уединился в шатре с Демир-Агой, дабы обсудить замысел наступления на Польшу.

Жолнеж, занявший должность покойного оруженосца, вежливо, но твердо настоял на том, чтобы княжна нанесла визит его пану позднее, когда закончится военный совет.

Но и после совета ее к княжичу не допустили. Дозорным в степи повстречался путник, жаждущий встречи с Радзивилом, и Владислав велел доставить гостя к нему в шатер.

Глядя на незнакомца, княжич испытывал чувства, подобные тем, что посещали его во время охоты на крупного зверя. Весь облик гостя дышал грозной силой, сочетавшей в себе медвежью мощь и упорство дикого вепря.

Высокий рост и могучее сложение приезжего говорили о его незаурядной силе, а колючий взляд серых глаз — о жестком и неуступчивом нраве.

Голова исполина была наголо выбрита, зато огненно рыжая борода, казалось, вовсе не знала бритвы. Плащ из медвежьих шкур покрывал доспехи русской ковки. Русским был и говор непрошеного гостя.

Хотя дозорные его разоружили, однако не спешили оставлять наедине с княжичем, продолжая зорко следить за каждым движением незнакомца.

— Кто ты и зачем искал встречи со мной? — властно вопросил его Раздивил. — Если ты здесь для того, чтобы вести переговоры от имени Москвы, то оставь надежды!

Заняв Литовский Трон, я, конечно же, приму послов Московии, однако ныне заниматься дипломатией мне недосуг!

— Я пришел, княжич, дабы вести переговоры от себя самого! — улыбнулся, кланяясь в пояс Радзивилу, гость. — Умелые воины всегда в цене, посему я решил поступить к тебе на службу…

— На службу? — переспросил уязвленый его дерзостью княжич. — С чего ты взял, что я нуждаюсь в твоих услугах?

— Потому что я лучший в своем деле! — оскалил крепкие зубы здоровяк. — Хочешь — испытай меня!

Радзивил и впрямь нуждался в опытных воинах, но он не терпел наглецов, а приезжему наглости было не занимать. Бородач нуждался в уроке хороших манер, и Владислав решил не отказывать в нем гостю.

— Что ж, ты сам пожелал сего! — с ледяной улыбкой произнес наследник Магната. — Я велю своим людям выгнать тебя из шатра. Устоишь на ногах — твое счастье, не устоишь — не взыщи! Быть тебе битым!

— Твоя воля, княжич! — насмешливо сморщил нос богатырь. — Мне не привыкать! Поглядим, так ли сильны литовские жолнежи, как о них бают!

Шагнув к незнакомцу, двое солдат попытались завернуть ему руки за спину, но сделать сие оказалось непросто. Вырвавшись из их объятий, здоровяк обхватил жолнежей за шеи и что силы столкнул лбами.

Доспехи уберегли воинов от смерти, но удар был настолько сильным, что они оба повалились навзничь без сознания.

Третий жолнеж, напавший на пришельца сзади, был переброшен им через плечо, словно куль с соломой, а обнаживший меч четвертый — повержен ударом ноги в грудь.

— Что скажешь, княжич? — с победной улыбкой осведомился пришелец у Радзивила. — Достоин я быть подле тебя?

— То, что ты одолел моих солдат, еще ни о чем не говорит! — с трудом вымолвил, глядя на поверженных воинов, княжич. — Мало быть добрым бойцом!

Ты еще должен доказать мне свою преданность! Я хочу увериться, что, оказавшись со мной наедине, ты не посягнешь на мою жизнь!

— А что мне мешает свершить сие нынче? — радостно оскалился исполин. — Поверь, княжич, желай я твоей смерти, ты бы уже был мертв! Или же хочешь испытать меня сам?

В совершенстве владевший воинским искусством, Владислав умел ценить боевые навыки других. Схватка с гостем могла закончиться для него плачевно, и княжич не стал рисковать.

— Считай, ты принят в войско! — с минуту подумав, сказал он приезжему. — Тебя отведут в шатер и поставят на довольствие! Скажи лишь свое имя!

— Каин! — широко улыбнулся новоиспеченный жолнеж. — Каин Махрюта!..

— Это шутка? — холодно вопросил его Радзивил. — Если так, то знай: я не люблю, когда подчиненные со мной шутят!

— Как можно с тобой шутить, Владыка! — склонился пред ним в глубоком поклоне исполин. — Верь, княжич, я серьезен, как никогда!

Глава 100

Весь день Флориан продвигался на запад в надежде догнать Бутурлина. Услышанное от Князя не добавило ему радости.

Флориан верил в то, что Дмитрию по силам разделаться с десятком упырей. Однако и сам московит мог пострадать в неравном бою!

Тревожило шляхтича и то, что возчики, встретившие боярина в пути, упорно твердили, что он был один. Флориану оставалось лишь гадать, куда делся верный спутник Бутурлина — Газда.

Солнце касалось верхушек деревьев, когда оруженосец достиг придорожного постоялого двора некоего Матвея, содержащего сие заведение на пару с женой Агнессой.

При виде гостя супружеская чета и оба их сына выбежали ему навстречу. Сходу признав в шляхтиче родственника Самборского Воеводы, трактирщик с женой спешили ему угодить.

Флориану и прежде доводилось коротать ночь под их крышей, и всякий раз владельцы харчевни оставались довольны щедростью молодого поляка.

— Чего угодно Вельможному пану? — с поклоном обратился трактирщик к Флориану, едва тот сошел с коня. — Жаркое, пиво, вино? У нас есть добрая бражка, но я не осмелюсь предложить ее такому шляхетному пану!

— Не части, муженек, — прервала Матвея его половина, — а то пан оруженосец не разберет, о чем ты молвишь! Вы так давно к нам не заезжали, что мы с мужем начали тревожиться, не сталось ли чего?..

— Как видишь, женушка, пан оруженосец пребывает в здравии! — Матвей вдруг осекся, увидев руку юноши на перевязи. — Матерь Божья! Виноват, пан шляхтич, не углядел вашей раны!

— Не стоит внимания, — отмахнулся здоровой рукой Флориан, — скоро заживет! Я заночую у вас…

— Конечно, конечно! — вновь затораторила Агнесса, — а мы угостим вас горячими яствами! Не верьте тем, кто скажет, что лучшая кухня на тракте — у Гоготуньи!

Еще неизвестно, что за мясо кладет в пироги сия ведьма, а у нас и говядина, и свинина домашнего приготовления! И квас самый вкусный на дороге!..

— Ладно, ладно! — прервал поток ее красноречия Флориан. — Так и быть, отведаю ваших блюд! Только денег при мне немного, а подкрепляться в долг я не приучен!..

— Что вы, что вы! — воскликнул, заметно погрустнев, Матвей. — Какие могут быть долги меж добрых знакомых!

Впрочем, если благородство не позволяет вам пировать за наш счет, мы предоставим не столь обильный, но все же сытный ужин! Прошу вас в дом, пан шляхтич!

Флориан удовлетворился мясной похлебкой и кружкой темного кваса. Утром ему нужна была ясная голова, и шляхтич, к великому огорчению супругов, отказался от пива.

Хотя хозяева корчмы вели себя радушно, что-то в их поведении настораживало молодого поляка. Казалось, чету тревожил какой-то вопрос, ответ на коий она тщилась получить у Флориана.

Глядя, как мнет фартук, топчась у стола, Матвей, шляхтич решил, что пришла пора откровенной беседы.

— Я вижу, вас что-то гнетет? — вопросил он корчмаря и его половину. — Не стесняйтесь. Со мной вы можете говорить без страха!

— Премного благодарны за вашу доброту, пан шляхтич! — рассыпались в любезностях Матвей и Агнесса. — Нас и впрямь гложет одна новость, услышанная сегодня утром…

Не скажете ли вы нам, правдива она или нет?..

— И какова сия новость? — полюбопытствовал, жуя сочную баранину, Флориан.

— Да вот не знаю, как начать… — замялся корчмарь.

— Говори, как есть! — пожал плечами шляхтич. — Чего зря таиться?

— Поутру к нам заезжала пара купцов-маркитан, — издалека начал Матвей, — выпили по три кружки рейнского вина, умяли жареного поросенка…

— Что ж, это весьма ценные сведения! — улыбнулся трактирщику Флориан. — Сказывай, какую весть они принесли?

— Сии нечестивцы посмели сказать, что Государь Унии, храни его Господь, почил в бозе, уколовшись отравленной стрелой… — Матвей умолк, не смея закончить фразу.

От неожиданности Флориан едва не поперхнулся похлебкой. Сказанное корчмарем не укладывалось у него в голове.

— Как почил в бозе? — вымолвил он, поднимаясь из-за стола. — Ты бредишь, Матвей?!

— И я сказал то же самое сим прощелыгам! — горячо затораторил, комкая фартук, старик. — Однако сомнения, будь они неладны, заползли к нам в души, словно змеи!..

Помогите же, пан шляхтич, развеять наши страхи! Купцы лгут или в их словах есть доля правды?..

Признаться, Флориан не знал, что ответить. О гибели Короля он слышал впервые и посему не знал, как себя вести. Нежданное известие могло оказаться как правдой, так и хитро выдуманной ложью…

Проще всего было пригрозить содержателям корчмы, что, если они станут распускать слухи о гибели Государя, их постигнет заслуженная кара. Но Флориан хотел увериться в том, что маркитане, поведавшие страшную весть, обманули супругов.

— Как выглядели те, от кого вы узнали сию новость? — вопросил он супружескую пару.

— Как обычные путники… — пожал плечами Матвей. — Они везли с собой остатки товара, и я, грешный, купил у них две уздечки из вываренной кожи…

— Один из них был красивый юноша с бородкой! — вмешалась в разговор Агнесса. — Такой улыбчивый, голубоглазый. Другого я не смогла как следует рассмотреть. Он все время кутался в плащ и даже за столом не пожелал опустить капюшон…

Но я заметила, ресницы у него белые, как у поросенка! — она замялась, — а лицо… Могу лишь сказать, что он тоже носит бороду!

— А на какой речи они общались? — поинтересовался Флориан.

— На немецкой! — вновь заявил о себе Матвей. — Я и сам тому подивился. Назвались купцами из Нидерландов, а меж собой лопотали, как истые германцы!

— А ты не мог спутать голландскую речь с немецкой? — усомнился в словах трактирщика Флориан. — Они ведь схожи…

— Как можно! — важно разгладил рукой седые усы Матвей. — Слыхивал я, как изъясняются голландцы. У меня прошлой весной гостил фортификатор из Фландрии, направлявшийся в Краков…

Тогда мне и довелось слышать нидерландскую речь! Верно, она схожа с немецкой, однако перепутать их невозможно!

У голландцев и говор мягче, и слова они употребляют, коих в немецком языке не встретишь! Знаете, как на их наречии будет «добрый день»? «Хуердак» будет, Вельможный Пан!

Агнесса залилась краской смущения и на всякий случай перекрестилась. Смолк, убоявшись, что его не так поймут, и сам Матвей.

— А сии двое таких слов не употребляли? — полюбопытствовал Флориан.

— Да нет же! — замотал головой корчмарь, — гоготали, словно гуси, по-немецки!..

Еще они сказывали, что с юга на Польшу идет войной княжич Радзивил. И что добрым литвинам его нечего страшиться, а вот поляков он, прости Господи, не помилует!

Вот мы и думаем с женой, как нам быть? Хоть мы и живем отродясь на Литве, однако же поляки по крови! Ужели княжич Радзивил, придя сюда, повесит нас с детьми, а корчму сожжет?..

— Сего нельзя допустить! — ударил кулаком по столу Флориан. — Вот, что, Матвей! Поутру ты отправишь одного из сынов в Торжище, к Князю Черногузскому.

Пусть расскажет ему обо всем, что поведали тебе купцы. Не знаю, солгали ли они или сказали правду, но, похоже, враги Унии затевают какую-то подлость! Их нужно упредить…

— Да разве Князь станет нас слушать! — горестно возопила Агнесса. — Услышав о наступлении Радзивила, он не поверит моим сынкам и бросит их в темницу! Знаете, как сурово он обходится с простолюдинами!

— Приходилось видеть… — согласился с трактирщицей Флориан. — Тогда пусть твои сыновья скачут к Самборскому Воеводе. Дорога к нему, верно, дольше, но он хотя бы выслушает их, а не прогонит с порога.

Хорошо будет, коли рядом с ним окажется пан Прибыслав из Кременца. Он мудрый воин, в чем-то даже рассудительнее моего дяди. Вместе они решат, что делать…

— А что делать нам? — робко вопросил шляхтича Матвей. — Вдруг к нам и впрямь нагрянет Радзивил? Сказывают, с ним идут казаки и татары. Для сих нехристей нет ничего святого!..

— У вас есть землянка в лесу? — вопросил супругов Флориан.

— Как водится, на случай бедствий… — утвердительно кивнул Матвей.

— Перенесите туда ваш скарб и запасы пищи, — дал им совет оруженосец, — ибо время бедствий не за горами…

Готовьтесь и сами переселиться в чащобу. Радзивил будет наступать вдоль дорог, по открытой местности. Укрывшиеся же в лесу смогут спастись!

— Исполним все, как вы скажете! — с готовностью ответили ему супруги.

— И вот еще что! — вспомнил о главном Флориан. — Куда направились ваши утренние гости?

— Аккурат на запад! — закивали корчмарь и его жена. — Мы сами сие видели, провожая их в дорогу!

— Я тоже еду на запад… — молвил, готовясь к борьбе с новым врагом, Флориан. — Уж коли так все сталось, разбудите меня до рассвета. Попытаюсь нагнать лиходеев!..

* * *

Выйдя из шатра Радзивила, Махрюта едва не столкнулся с юной девой, облаченной в дорожное платье. Опытный взор татя сразу же приметил большие светлые глаза и правильные черты лица незнакомки.

— Кто это? — вопросил он первого оказавшегося рядом жолнежа.

— Невеста Вельможного Пана! — с готовностью ответил ему воин.

— Невеста, молвишь? — проворчал себе под нос Махрюта. — Что ж, у княжича завидный вкус! Она и мне приглянулась, вот только не знаю, как жена или как пища?..

Впрочем, решить для себя столь важный вопрос людоеду не дали. Едва он отошел от пристанища Владислава, его окликнули со спины.

Обернувшись, тать увидал смуглого красавца в татарском зипуне. На лице нукера играла самодовольная улыбка, выдававшая в нем одного из Радзивиловых Воевод.

Подтверждали высокий статус воина также его оружие и доспехи.

— Кто таков будешь? — поигрывая плетью, осведомился у Махрюты татарин. — Отвечай, коли вопрошают!

— Человек божий, обшитый кожей! Дубина в руке, нож на поводке! — ухмыльнулся в ответ любитель человечины. — Устроит ответ, нехристь?

Подобной дерзости нукер не мог снести, и его рука с плетью взметнулась к небу, дабы покарать наглеца. Но неверный оказался проворнее, чем предполагал татарин.

Шагнув навстречу врагу, он перехватил плеть нукера и обломил у основания кнутовище. Побагровев от гнева, тот схватился за рукоять кинжала, но твердые, как железо, пальцы Махрюты впились в его кисть, не давая обнажить клинок.

Татарин попытался освободиться от захвата, но проще было разжать челюсти волку, чем вырваться из рук людоеда.

— Что скажешь теперь? — с ухмылкой осведомился у нукера неверный. — Тонка кишка одолеть меня? То-то! Не зли меня, парень, а то, не ровен час, загрызу!

Встретившись с ним глазами, татарин понял, что противник не лжет. Он и впрямь был способен на такое. Нукера охватил страх.

— Что здесь творится? — раздался над ухом у обоих чей-то властный окрик. — Мурза Илькер, ты меня слышешь?!

По проходу меж шатрами навстречу им шел щуплый муж с русой бородкой и проницательным взглядом.

— Уймитесь оба! — произнес он голосом, не вязавшимся с его хрупким телосложением. — Иначе я кликну стражу!

Его довод возымел действие на драчунов. Как по команде, они прекратили борьбу и отступили на шаг, сопя от гнева.

— Как сие понять, мурза Илькер? — обратился к молодому татарину русобородый. — Я не успел познакомиться с нашим гостем, а ты уже хочешь его зарезать!

— Он первый начал! — процедил сквозь зубы Илькер, сверля Махрюту ненавидящим взглядом. — Я лишь спросил его имя, а он наговорил мне кучу дерзостей!

Его счастье, что рядом не оказалось моих воинов! Уж они-то изрубили бы его на куски!

— Еще неизвестно, кто бы кого изрубил… — хищно ухмыльнулся Махрюта. — Это тебе повезло, басурман!

— Ступай к своим людям, мурза! — наказал щуплый Илькеру. — Твою несдержанность мы обсудим позже…

Одарив его взглядом исподлобья, татарин нехотя подчинился приказу.

— Ну, а теперь поговорим о тебе! — с улыбкой обратил взор к Махрюте русобородый. — Как тебя звать, витязь?

— Человек божий, обшитый кожей… — набычился людоед.

— Дубина в руке, нож на поводке! — закончил за него незнакомец. — Знаю, знаю! И у нас в Турции имеются подобные считалки!

— Ты — турок? — не поверил ему Махрюта. — Что-то не больно похож с виду!..

— Так уж вышло! — развел руками его собеседник. — Мое имя Демир, а для подчиненных — Демир-Ага.

Ага по-вашему — что-то вроде Воеводы, но не из главных. Если бы я служил в войске, под моим началом была бы сотня янычар!

— Немного! — скривил губы Махрюта.

— Немного! — согласился с ним турок, — но я быстро расту в чинах. Мой Государь щедро награждает своих слуг за верность. Лет через пять я уже буду именоваться Пашой и водить в битвы не сотни, а тысячи воинов! А чего хочешь от жизни ты?

Вопрос турка застал душегуба врасплох. Решив прибиться к воинству Радзивила, Махрюта не загадывал вдаль. Верно, он мнил за счет своих умений занять при княжиче должность Воеводы или, на худой конец, телохранителя.

Это позволило бы ему в дальнейшем претендовать на часть военной добычи, а также на рыцарский титул, дающий право обладания землей и властью. Но четкого плана действий у Махрюты пока не было.

— Так я и думал! — верно истолковал молчание людоеда турок. — Как и большинство искателей славы, ты полагаешься на удачу.

А она весьма переменчива и в любой миг может от тебя отвернуться!

Не лучше ли играть в беспроигрышные игры?

— Это как? — хитро прищурился тать.

— Держаться того, кто при любом исходе дела сможет обеспечить твое грядущее!

— То есть, тебя? — растянул толстые губы в ухмылке Махрюта.

— То есть, меня! — утвердительно кивнул турок.

— Знаешь, я не собираюсь переходить в Магометанство, — поморщился тать, — мне не раз приходилось отрезать врагам разные части тела, но обрезать себя я не дам никому!

— И не надо! — рассмеялся Демир-Ага. — Пророк Мухаммед запретил мусульманам силой обращать в Ислам другие народы.

К тому же, чтобы служить Высокой Порте, не обязательно отказываться от Веры предков. Знаешь, сколько рыцарей-христиан и даже Князей по доброй воле встали под знамена моего отечества?

— Не ведаю! — честно признался Махрюта.

— Тогда мне придется открыть тебе глаза на истину! Когда ты узнаешь больше о наших законах и обычаях, твои предубеждения против Порты истают, как снег на солнце.

Но я не стану тебя торопить. Просто держись меня и жди, когда мне понадобится твоя помощь. Верь, я умею быть благодарным!

Хочу спросить лишь об одном. Скажи, если бы пришлось, ты и впрямь смог бы загрызть врага?

— А ты в том сомневаешься? — важно выпятил бороду людоед.

— Уже нет! — с благостной улыбкой ответил Демир. — Что ж, ступай, воин! Надеюсь, мы еще подружимся с тобой!

— Надейся… — процедил вслед удаляющемуся турку Махрюта. — Не знаю, в чем твоя Вера, но, мыслю, солонина из тебя бы вышла что надо!..

«Боюсь, проку от него будет немного! — подумал, расставшись с татем, Демир-Ага. — Такие, как он, играют лишь по своим правилам и всегла готовы вонзить покровителю нож в спину!

Но все же нужно использовать его на благо Порты. Как говорят пастухи, с худой овцы хоть шерсти клок.

А сей малый — не овца, а волк, к тому же, весьма зубастый! Что ж, коли так, пускай грызет врагов Султана!»

Глава 101

Весь последующий день Флориан истратил на то, чтобы догнать злокозненных лжеголландцев, разносящих слух о смерти Короля. Одновременно шляхтич выспрашивал у путников, не встречался ли им Бутурлин.

Но, к его огорчению, никто из проезжих не мог вспомнить ни московита со следами оспы на лице, ни говорящих по-немецки маркитан. Оруженосец уже отчаялся отыскать их след, когда ему помог случай.

Природа, расщедрившись, подарила в разгар осени путникам несколько солнечных дней. Но после, словно пожалев о содеянном, она обрушила на дорогу и ее окрестности самый обильный за последние два месяца ливень.

Флориана он застал в пути. От тяжелых капель, пронзавших насквозь дорожный плащ, не было спасения, и вскоре шляхтич промок до нитки. Спустя час Флориан не мог думать уже ни о чем, кроме крыши над головой и огня, на коем он мог бы просушить напитанную влагой одежду.

Когда глазам юноши предстала хибара у дороги, едва видимая сквозь завесу дождя, он подумал, что бредит. Но видение его не обмануло. Длинная изба, тянувшаяся вдоль дороги, была столь же реальна, сколь и обступающие ее со всех сторон сосны.

Флориан не ведал, кем и когда она была выстроена, да и выяснять сие ему было недосуг. Подъехав к избе, он потянул за темное от времени дверное кольцо.

К его счастью, дверь была не заперта. Внутри хибары шляхтича встретил сырой полумрак. Похоже, здесь давно уже никто не жил, а может, избу возвели для того, чтобы жолнежам, объезжавшим тракт, было где пережидать непогоду.

Как оказалось, Флориан был здесь не первым гостем. В сенях уже стояли две лошади под седлами, встретившие оруженосца тихим ржанием.

Привязав рядом своего коня, Флориан прошел в жилое помещение избы, отделенное от сеней дощатой перегородкой.

В дальнем его конце у костерка грелись два путника в темных дорожных плащах.

При виде их сердце Флориана забилось в груди с удвоенной силой. Люди, тянувшие к костру озябшие руки, точь-в-точь подходили на описанных Агнессой татей, выдающих себя за нидерландцев.

Один из них, молодой и светлоглазый, видом походил на скандинава. Другой, длинный и тощий, мог бы и впрямь сойти за жителя Фландрии, но жидкая белесая борода, остриженная на немецкий манер, выдавала в нем ливонца.

Еще в глаза Флориану бросились его красноватые глаза, обрамленные бесцветными ресницами. Шляхтич не сомневался, что перед ним те самые негодяи, коих он собирался взять под стражу.

Но как осуществить сие, Флориан пока не знал. Едва ли бы ему удалось в одиночку, с раненой рукой осилить двоих дюжих, вооруженых татей. Не любивший хитрить, он разумел, что без хитрости здесь не обойтись.

Завидев его, сидевшие у костра тотчас встали с мест и впились в юношу колючим взором. Ладони незнакомцев легли на рукояти мечей.

— Не бойтесь, добрые люди, я не тать! — упредил их воинственный порыв шляхтич. — Я оруженосец Самборского Воеводы, возвращаясь из Торжища, как и вы, угодил под дождь…

Надеюсь, вы позволите мне из христианского милосердия погреться у костра…

— Так вы — оруженосец Самборского Владыки? — на бледном лице красноглазого расцвела неискренняя улыбка. — Что ж, прошу к огню, шляхтич!

От внимания Флориана не укрылся взгляд, посланный бородачом компаньону. Поймав его, тот мигом придал лицу благостное выражение и передвинулся, освобождая место у костра.

В одном месте соломенная крыша хибары прохудилась, и сквозь дыру в ней хлестал дождь. Обойдя низвергающуюся струю воды и лужу под ней, Флориан приблизился к огню и занял место напротив альбиноса.

— Жаль только, нечем вас угостить! — с фальшивым сожалением вздохнул тот. — Наши припасы уже съедены, а до ближайшего селения неблизкий путь!

— Ничего, доеду до Самбора, там и подкреплюсь! — пожал плечами Флориан. — Надеюсь, за день пути не отощаю!

Бородач и его спутник вновь натянуто улыбнулись и закивали головами. Похоже они не догадывались о намерениях шляхтича.

— Тяжелые времена грядут! — со вздохом произнес, словно возвращаясь к прерванной беседе, старший из компаньонов. — Древние язычники, проклиная врага, желали ему жить в эпоху перемен. А мы как раз живем в сию эпоху!

— О каких переменах вы говорите? — полюбопытствовал у Белобородого Флориан.

— О разных! — широко развел руками собеседник. — Рушатся королевства, уходят в небытие правящие династии, и все это у нас на глазах!

— Простите, но я не вижу ни одной погибшей династии! — недоверчиво усмехнулся шляхтич. — Все Короли христианского мира процветают, и даже нашествие турок с юга не особо омрачает их жизнь!..

— Так-то оно так! — неохотно согласился с ним незнакомец. — Но вы смотрите вдаль и не видите того, что творится рядом!

Польско-Литовская Уния, еще вчера казавшаяся всем непобедимым гигантом, вот-вот распадется на части!..

— Откуда такие сведения, почтенный? — осведомился у альбиноса Флориан. — С чего вы взяли, что Уния должна распасться?

— Видите ли, юноша, — издалека начал Белобородый, — я не первый год живу на земле и знаю, как устроен мир. Держава крепка до тех пор, пока прочны стягивающие ее скрепы.

Стоит им лопнуть, и узы, соединяющие народы воедино, тотчас начинают слабеть. Вспыхивают междоусобные войны.

Одни из владетелей борются за корону, другие — за суверенитет. Каждый наместник желает выжить в одиночку да еще откусить лакомый кусок у соседа! Государство приходит в упадок!

— Что вы разумеете под скрепами Унии? — едва сдержал закипающий в сердце гнев Флориан.

— Правящую династию Ягеллонов! — с улыбкой ответил Белобородый. — Пока ее возглавлял Ян Альбрехт, поляки и литвины как-то уживались меж собой.

Но с его гибелью Литва начнет отделяться от Польши, и Ягеллоны не смогут сему воспрепятствовать. Принц Казимир — желторотый юнец, не способный править разрываемой войной державой!..

— Вы сказали, с гибелью? — прервал речь недруга Флориан. — Насколько мне ведомо, Государь пребывает в добром здравии!

— Вы до сих пор не знаете, что Король скончался, уколов руку отравленной стрелой? — бросил на него на него изумленный взгляд альбинос. — Тогда вы можете услышать правду из первых уст!

Мы с братом как раз возвращаемся с границы, где произошло сие событие. Князь Варшавский так страшился распространения скорбной вести, что даже не пожелал отпускать нас из стана…

Пришлось нам уносить ноги под покровом ночи. Но и это не все. За нами увязалась погоня!..

— И что, по-вашему, так испугало Князя? — задал вопрос врагу шляхтич.

— Ответ очевиден, юноша, — улыбнулся уголками губ альбинос, — представьте, что начнется, когда весть о кончине Государя дойдет до его подданных.

Литва тотчас пожелает выйти из Унии под знаменем княжича Радзивила. В самой Польше против Ягеллонов выступят противники Литовской Династии.

— Начнется все то, о чем я давеча говорил! — уже более откровенно улыбнулся собеседник Флориана.

— Похоже, вас сие радует! — нахмурился оруженосец.

— А вас огорчает? — с любопытством воззрился на него тать. — Судя по говору, вы — поляк. Ужели вам в радость служить Королю-Литвину?

— Я готов служить всякому законно избранному Владыке Унии, будь он поляк, литвин или сармат! Ян Альбрехт обрел власть над Унией по закону, в отличие от княжича Радзивила, жаждущего силой захватить трон Литвы!

— Что ж, каждый выбирает по себе! — усмехнулся белобородый тать. — Но, боюсь, ваш выбор не принесет вам счастья!..

— Поглядим! — пожал плечами шляхтич. — Меня удивляет лишь ваша забота о судьбах иных племен! Скажите, откуда вы родом?

— Моя родина далече от сих мест. Доводилось ли вам слыхивать о Нидерландах?

— Да, кое-что… — замялся на миг Флориан. — …Море, дамбы… хуердак!

— Что-что? — поднял на него изумленный взгляд Белобородый.

— А вы разве не слыхивали о поместье с таким названием? — усмехнулся шляхтич. — Сказывают, там варят вкусный сыр!

— Ну, сыр в Голландии вкусно варят везде! — оживился его собеседник. — Откуда вам ведомо сие поместье?

— От проезжего фламандского фортификатора, — вспомнил слова Матвея Флориан, — год назад он проезжал через наши края.

Имя его вотчины сдалось мне дивным и посему невольно запомнилось…

Вот только забыл спросить, что оно значит. Может, вы мне растолкуете?

— Хуердак? — переспросил Белобородый. — Буквально сие переводится, как «добрая земля».

«Вот ты и попался! — мысленно уличил неприятеля во лжи Флориан. — Ты такой же голландец, как я — сарацин!»

— Что ж, благодарю! — учтиво кивнул он собеседнику. — Теперь буду знать… Хотел бы вас спросить, куда вы направляетесь, почтенные?

— На север, через Польшу и Литву в Пруссию, а оттуда по морю — в родные Нидерланды! — мечтательно улыбнулся альбинос. — Мыслю, через неделю мы уже будем дома!

— Почему бы вам не погостить пару дней в Самборе? — предложил странникам шляхтич. — Отдохнули бы с дороги. К тому же, поведали бы о событиях на юге Воеводе Кшиштофу. Он большой любитель новостей…

На миг Флориану почудился мелькнувший в глазах Белобородого страх. Похоже, его не радовала возможность встречи с Самборским Владыкой.

— Братец, — обратился он к младшему компаньону, — погляди, как там наши лошадки, и задай им овса! Мы хотя бы завтракали, а они до сих пор постятся!

Молодой лжекупец встал со своего места и, взяв торбу с овсом, ушел за дощатую перегородку.

— Видите ли, господин оруженосец, — вновь обратился к Флориану альбинос, — мы и так потеряли уйму времени из-за дождей. При всем желании отдохнуть от тягот дороги мы не смеем принять ваше гостеприимство!..

Но вы можете сами пересказать услышенное от нас Вельможному Воеводе. Нам же пора в путь, ибо дождь стих. Не поминайте лихом!

Встреча с Зыхом Рож-Моровским научила Флориана многому и, в первую очередь, тому, что нельзя никого подпускать к себе сзади. Особенно тех, кому не доверяешь…

Почуяв беду, Флориан резко дернулся вбок, и это спасло ему жизнь. Удар кордом, направленный под лопатку шляхтича младшим из «купцов», пришелся в пустоту.

Не давая врагу опомниться, Флориан перехватил левой рукой его кисть с ножом и что было силы ударил врага правым локтем в висок. От рывка раненое плечо шляхтича пронзила жгучая боль.

Превозмогая ее, оруженосец швырнул татя на второго недруга, успевшего обнажить меч. Пролетев сквозь костер, вероломный лжеголландец сбил с ног товарища и рухнул на него всем весом.

Исполненный боли вопль прорезал вечернюю тишину. Падая, младший тать не успел убрать корд, и его клинок по рукоять вошел в чрево Белобородого.

Пользуясь заминкой врага, Флориан отпрянул, выхватывая из ножен саблю. Яростно рыча, его молодой противник тотчас обнажил меч и ринулся в атаку.

Уклонившись от брошенного в него кинжала, шляхтич отбил выпад татя с такой силой, что тот выронил меч. В лазурных глазах недруга застыло выражение страха и безысходности.

— Посмей только поднять клинок! — процедил сквозь зубы Флориан. — Мигом снесу голову!

— Не снесешь… — овладев собой, вымолвил тать. — Я нужен тебе живым…

— Тогда отрублю руку! — шляхтич не собирался церемониться с несостоявшимся убийцей. — Не веришь? Попробуй!

Глядя в пылающие гневом глаза поляка, не поверить его словам было трудно. Сознавая, что до оружия ему не дотянуться, противник Флориана замер в нерешительности.

Но поглощенный схваткой с младшим татем, оруженосец на время забыл о его компаньоне. Как ни дивно, смертельно раненый альбинос не утратил самообладания.

Пока Флориан бился с его товарищем, он, зажав левой рукой рану, извлек правой из сумки предмет, с виду походивший на плод граната.

О том, что это не был фрукт, свидетельствовал обрывок промасленного шнура, вставленный в горловину на одной из сторон «плода».

Тех мгновений, что кипела схватка, татю хватило, дабы зажечь его от костра, и теперь он с горькой улыбкой глядел на тлеющий фитиль своего убийственного творения.

При виде догорающего шнура глаза молодого лжеголландца наполнились ужасом. Он знал, что должно статься в ближайшее время, и лихорадочно искал способ избежать сего.

— Прости, Отто!.. — вымолвил слабеющий шпион. — По-иному нам не одолеть врага… Умри во славу нашего дела!..

Но молодой лазутчик отнюдь не собирался умирать. Видя, что до взрыва осталось пару мгновений, он решился на отчаянный шаг.

Поднырнув под клинок Флориана, тать устремился к двери. Что сталось после, шляхтич не успел осознать. С оглушительным треском навстречу ему рванулся огненный вихрь, сметающий все живое на своем пути.

Оруженосца отбросило к стене, больно ударив затылком о бревна сруба. Прежде чем Флориан пришел в себя, на него обрушилась кровля. Зная, что ему не спастись, смертельно раненый враг решил утащить поляка за собой на тот свет…

* * *

Лежа в зарослях на опушке леса, Бутурлин с друзьями следил за приближением неприятеля. Весть о походе Радзивила уже облетела окрестности, и редкие путники осмеливались проезжать по дорогам, вдоль коих двигалось на север войско самозванного Владыки Литвы.

Впереди змеящейся меж холмов главной колонны шли легкие конные отряды, набранные из казаков и татар.

Не выносившие друг дружку, они выступали порознь, выискивая в степи источники питьевой воды и хутора, где можно было разжиться съестными припасами.

Зная о том, жители окрестных деревень уходили в леса со всем скарбом и скотиной, оставляя на поталу набежчикам пустые дворы и дома.

Радзивила это отнюдь не радовало. Он ждал, что литвинские селяне примут его, как освободителя, с хлебом-солью. И желание мужиков уклониться от кормления грядущего Владыки разжигало в душе княжича праведный гнев.

В любом случае компаньоны не ждали от встречи с Радзивилом ничего доброго и решили обождать в лесу, пока воинство Владислава не проедет мимо.

Но по мере приближения отряда лицо Газды все больше светлело. Над бритыми головами конных вились казачьи пряди, выдающие в воинах его соплеменников.

Возглавлял полусотню коренастый казак с выгоревшими на солнце чуприной и усами. Когда он подъехал ближе, Бутурлин узнал в нем давнего знакомого Щербу.

По сторонам от него ехали Трохим Щелепа с заткнутой за кушак лошадиной челюстью и Микола Гуляй Секира, вооруженный грозным топором. Но, в отличие от Газды, боярина встреча с ними не радовала.

Во время их знакомства у Дмитрия с казаками была общая цель и общие враги. Теперь же казаки воевали на стороне Радзивила.

Едва ли это могло бы рассорить с ними Бутурлина, но и одобрить их выбор он не мог. Разрушение Унии Владиславом было на руку тем силам, кои желали гибели и Москве.

Боярин все же решил, что если Щерба захочет его выслушать, он попытаться отговорить вождя казаков от содействия Радзивилу. В успех сего дела московиту верилось с трудом, но не использовать данный ему Богом шанс он не мог.

— Что будешь делать? — обратился он с вопросом к Газде.

— А что тут поделаешь? — широко улыбнулся казак. — Обниму братьев!

Не долго думая, он вскочил в седло и, дав жеребцу плети, рванулся из зарослей навстречу землякам. Бутурлину и Харальду не оставалось ничего иного, как следовать за ним.

При виде выехавших из кустарника компаньонов, казаки схватились за луки, Но Щерба, признав в Газде соплеменника, дал знак своим людям опустить оружие.

— Вот это встреча, брат! — радосно воскликнул он, поравнявшись с Газдой. — Меньше всего ожидал встретить тебя здесь! Но все же я рад тебя видеть!

— И я рад, брат Щерба! — улыбнулся в ответ Газда. — Сказать по правде, я тоже не чаял встретить вас в сих местах!

— А что тут дивного? — удивился казачий атаман. — Радзивил кликнул нас, и мы двинулись в поход! В коем веке выпала возможность поквитаться с ляхами за старые обиды!

— Так-то оно так… — кивнул чубом Газда. — Но ведь и Радзивил из шляхты, да еще из какой! Выходит, вы идете с одним паном бить других панов?

— Вначале его предложение мне самому пришлось не по сердцу! — поморщился Щерба, — но, поразмыслив, я решил не отказывать Радзивилу. Княжич щедро платит, к тому же, как союзники мы можем рассчитывать на долю при дележе добычи…

Сам знаешь, сколь нам нужны средства для похода на Крым!

К тому же, в турецкой неволе томятся сотни наших братьев! Где еще взять деньги для их выкупа?..

Но что мы все о моих делах? Поведай лучше о себе! Ты, как я помню, взялся проводить заезжего боярина на Москву. Где же ты пропадал без малого полгода?

— На Москве и пропадал! — улыбнулся Газда. — Не поверишь, брат, но приключений я там пережил больше, чем в Диком поле!

— Что так? — нахмурился его побратим. — Не приняли тебя московиты?

— Еще как приняли! — причмокнул языком Петр. — Я там даже зазнобу встретил! После гибели моей Маруси думал, что больше уже не влюблюсь, а, гляди, сам себя удивил!..

Так редко бывает, чтобы в человеке плоть и душа одинаково красивы были. А в моей ладе все это есть: и лик ангельский, и доброе сердце!

— Что ж, рад за тебя! — усмехнулся в седые усы Щерба. — Давай обнимемся по-братски, раз уж Господу угодно было свести нас вновь!

— И мы рады обнять тебя, брат! — скороговоркой добавил Щелепа. — Сам видишь, даже Миколка, с лица коего не сходит печаль, расщедрился на улыбку!

— Потому что встретил друга… — смущенно пробасил немногословный Гуляй-Секира. — Рад видеть тебя в добром здравии, Газда!

Не спешиваясь, казаки обнялись. Их молодые собратья, стоя невдалеке, с почтением глядели на человека, встреча с коим так обрадовала прославленных Воевод.

— Я только не смекну, что сталось с боярином, коего ты провожал до Москвы, — полюбопытствовал у Газды казачий вождь. — Дивный он какой-то, может, оттого и врезался в память… Жив хотя бы?

— Живехонек! — не удержался от улыбки Газда. — Намедни, правда, побывал, на волосок от смерти. Только коса старухи не настолько остра, чтобы отнять жизнь у боярина!

Да что я о нем сказывать буду! Вот он, Бутурлин, коль хочешь, сам вопрошай его обо всем!

Лишь сейчас Щерба перевел взгляд с Газды на его спутников.

— Гляди, и впрямь живуч оказался! — с грубоватым добродушием приветствовал он московита. — Поведай, боярин, какими пряниками ты кормил нашего Газду, что он по доброй воле столько дней жил на Москве?

— Не в пряниках дело! — ответил за боярина Газда. — Просто мне довелось встретить на Москве одного татя… Того, что привел в западню нашего брата Подкову…

— И ты отплатил изменнику за гибель Богдана? — впился в него цепким взором Щерба.

— Нет, брат, — опустил глаза Газда, — больно скользким оказался аспид! К тому же, никакой он не москаль. Враг чужеземный, до поры притворявшийся слугой Московского Князя!..

— Что, правда? — Щерба перевел недоверчивый взгляд с Газды на Бутурлина.

— Правдивее не бывает! — вступил в разговор Дмитрий. — Тать, погубивший вашего вождя, — шведский лазутчик, жаждавший ослабить казацкими руками Унию, а заодно поссорить казаков с Москвой!

— И как ты сие проведал? — хмуро вопросил боярина Щерба.

— Швед собирался убить Московского Государя, — пояснил ему Бутурлин, — не опознай Петр его вовремя, могло бы статься непоправимое…

— Коли опознал татя, отчего же не покарал, брат? — в голосе Щербы звучал горький укор. — Не по-казачьи как-то!

Газда мучительно поморщился, опустив глаза долу.

— В том, что тать сбежал от нас, вины Петра нет! — вступился за друга Бутурлин. — Он точно послал недругу клинок промеж глаз.

Как тот от ножа увернулся — сам не ведаю! Видать, дьявол помогает своим слугам!..

Ну, а после московская стража оплошала. Уж не знаю, как тать сказался ратникам, стерегшим выезд из города, княжьим гонцом. Велел отворить ворота и дал деру…

— Хороши же ваши стражи, коли на них без труда наводят морок! — по лицу Щербы пробежала презрительная усмешка.

— Насмешничать легко! — покачал головой Дмитрий. — Кто знает, устоял ли ты сам бы перед колдовством!

— Может, и не устоял бы… — с неохотой ответил казак. — Нас сей пакостник тоже без малого год морочил! Сам Подкова доверял татю, яко брату, а его обмануть непросто было!

— Ладно, что уж там! — махнул рукой Щерба. — Как говорят у вас, в Московии: «кто старое помянет…»

Ты лучше скажи, боярин, по каким делам явился на земли Унии? Помнится, Газда рек, что тебе на днях довелось с Косой свидеться. В сече побывал?

— Нет, не в сече… — вспомнил недавние события боярин. — Набрели мы на местных людоедов. Они меня дурманом опоили да в лес свезли. Хотели съесть, но Петр с Харальдом меня спасли…

— Ты и без нас не оплошал бы! — усмехнулся в усы Газда. — Когда мы подоспели, боярин уже освободился от пут и двух извергов успел сразить!

— Харальд — это ты? — обратился к датчанину казачий атаман. — Судя по имени, ты не из московитов!

— Из мореходов я! — ответил бывший пират. — Моя родина отсюда далече, на севере…

— Похоже, ты из тех мореходов, что пускают на дно вражьи суда! — прищурился Щерба, заметив шрамы на лице датчанина.

— А ты разве не топил чужие корабли? — осведомился у казака Харальд. — Я слыхивал, казаки воюют не только на суше, но и в море!

— Тебя не обманули! — кивнул ему Щерба. — А что за чадо у тебя за спиной?

— У душегубов отбили, — ответствовал Бутурлин, — она пробыла полгода в плену у нелюдей…

— То-то я гляжу, из одежды на девчонке одна мешковина, — покачал седой чуприной Щерба. — Несладко же ей пришлось у татей! Хорошо, что хоть не съели!

Пока он все это молвил, спасенная девчушка с опаской взирала на Щербу из-за спины датчанина. В глазах ее таился страх перед казаком.

— Она хоть говорить может, или душегубы ее дара речи лишили? — полюбопытствовал Щерба.

— Может, — ответил Харальд, — но, боюсь, с тобой общаться не станет. Жизнь в плену научила ее не доверять чужакам…

— Разумею! — понимающе кивнул казак. — Что ж, вы свершили благое дело, вызволив у татей сию кроху. Перед Господом оно вам зачтется!

Только я не верю, что вы явились сюда для истребления людоедов. К нам вас привело нечто иное! Поведаете, что?

— Боярин ищет пропавшую невесту! — выпалил Газда. — Ее похитил и силой увез в свой замок княжич Радзивил…

— Радзивил, молвишь? — задумчиво переспросил Щерба. — И какова с виду твоя невеста, боярин?

— Ростом чуть ниже меня будет, — припомнил милый образ Эвы Бутурлин, — волосы, как лен, глаза большие…

— Сдается мне, что я встречал деву, подходящую под твое описание, — задумчиво промолвил казак, — и не так давно…

— Где? Когда ты ее видел? — Дмитрий почувствовал, как сердце начинает бешено колотиться в груди. — Говори же скорее!

— Я сам проводил ее в стан княжича Радзивила, — невозмутимо ответил Щерба.

— Радзивила? Но зачем?! — опешил от нежданного признания казака Дмитрий.

— Девица странствовала в одиночестве. Ее взяли в плен татары из тех, что подрядились служить Владиславу. Ты и сам, боярин, знаешь нрав степных добытчиков.

Кабы я им не сказал, что девица — невеста княжича, мне бы не удалось защитить ее от сего похотливого зверья. А назвав деву зазнобой Радзивила, я вынужден был отвести ее к «жениху»!

Иного способа вызволить ее из лап мурзы Илькера я не ведал!

— Была возможность вступить в драку с татарвой, — скривился Трохим Щелепа, — но тогда могла пострадать девица!..

— Наверняка бы пострадала! — подтвердил его слова Гуляй Секира. — Когда клинками да топорами машут, ненароком могут и невиновного задеть. А так, боярин, с головы твоей невесты волос не упал…

— За то, что спасли княжну Эву, я вам по гроб жизни обязан! — поклонился в пояс Щербе и его собратьям Дмитрий. — Да только теперь мне придется вызволять ее из плена Радзивила!

— В стан княжича не суйся! — рассудительно посоветовал ему Щерба. — Коли попадешь в плен, Владислав тебя не помилует…

Сам Радзивил не станет обагрять рук твоей кровью. У него в стане хватает любителей мучать да убивать. Те же татары, турки…

— Турки? — изумленно переспросил казака Бутурлин.

— Ну да, а что в том дивного? — пожал плечами Щерба. — Завелся один такой! Вертится вьюном перед княжичем, советы ему дает, как крепче ляхов припечатать…

Веришь, ростом не выше тебя, а воин справный. Видывал я, как он управляется с саблей. Остерегайся его, коли встретишь…

На днях еще один пожаловал. Тот из московитов будет. Башка ножом выскоблена, зато бородища такая, что любой из ваших бояр обзавидуется!

Едва возник в стане, сразу же буйный нрав явил! Мурза Илькер хотел его плетью стегнуть, так сей верзила преломил кнутовище в руке татя и молвил, что загрызет басурмана…

— Погоди, ты сказал, борода у него на зависть московским боярам, — прервал казака Дмитрий. — А какого она цвета?

— Рыжая, как огонь! — брезгливо поморщился тот. — На кой ляд вы, московиты, отпускаете сию мерзость? Зимой, в холода, от нее, может, и есть прок, а в летний зной одна мука!

— Как? Возможно ли такое?! — вышел из себя Бутурлин, чьи самые страшные опасения воплотились в жизнь. — Все мои недруги, старые и новые, собрались в одном месте, под крылом у Радзивила! И среди сего сброда — беззащитная Эва!

— Не такая уж она беззащитная, боярин! — поспешил утешить его казачий вождь. — Княжич Владислав почитает княжну, как свою невесту, а значит, в обиду ее не даст.

— Расскажи сие кому-нибудь другому! — горько усмехнулся Дмитрий. — Мыслишь, легко сознавать, что твоя возлюбленная пребывает в соседстве с людоедом?

— Людоедом? — брови Щербы изумленно поползли вверх. — Ты это о ком?

— О рыжебородом тате, про коего ты сказывал! Он верховодил шайкой перебитых нами иродов и единственный из них улизнул на волю!

— Вот оно что! — причмокнул языком казак. — А я-то никак не мог взять в толк, отчего сей тать глядит на других взглядом мясника. А он, видно, присматривает себе добычу! Сие не к добру!

— Теперь разумеешь, отчего мне так тревожно? — обратился с вопросом к Щербе Бутурлин.

— Как не понять! — понимающе кивнул седым чубом казачий атаман. — Только для тебя сие ничего не меняет. Стоит вашей братии проникнуть в стан Радзивила, все твои недруги на вас набросятся, как собаки на волка.

— Мне уже приходилось вызволять пленника из вражьего стана, — вспомнил спасение Тадеуша Крупки Дмитрий, — я мыслю, освободить Эву из неволи будет не тяжче, чем похитить заложника из-под носа у турок…

— Ну, а если тебя раскроют? — хмуро усмехнулся Щерба. — Что тогда делать будешь?

— Погибну, защищая княжну! — решительно ответил боярин. — Что мне еще остается?

— Знаю, храбрости тебе не занимать! — вздохнул казак. — Только дело нужно повести так, чтобы и ты, и твоя зазноба в живых остались!

Как бы там ни было, спешить не нужно. Ты придешь за княжной, когда Радзивилу будет не до вас. Сие время настанет, едва начнется война с ляхами.

Тогда мы и поможем тебе вызволить твою любовь. А до той поры не лезь княжичу на глаза. За жизнь невесты не страшись. Я присмотрю за ней, уберегу от рыжего душегуба!

— Хорошо бы поставить княжича в известность, что он приютил людоеда, — заметил рассудительный Харальд. — Узнав о таком, он наверняка прогонит бородача прочь…

— Кто, Радзивил? — угрюмо фыркнул Щерба. — Ты его плохо знаешь! Однако навредить княжне он никому не позволит! Да и мы не дадим…

Не благодари меня, боярин! Я делаю сие не для тебя, а для девицы! Хоть ляхи и величают казаков разбойниками, женская да девичья честь для нас — святое!

— Не благодарить тебя я не могу! — от души пожал крепкую руку Щербы Дмитрий. — То доброе, что ты делаешь для нас с княжной, мне век не забыть!

— Пустое! — отмахнулся казак. — Я с Газдой хотел перемолвиться! Скажи, Петр, не желаешь ли ты примкнуть к своим братьям?

— Встать с вами под знамя Радзивила? — понурил голову Газда. — В другое время встал бы, не раздумывая. Однако нынче не могу…

Пойти с вами — значит, покинуть боярина. А я друзей не бросаю, ты и сам сие ведаешь!..

— Ведаю и потому неволить не буду! — усмехнулся Щерба. — Что ж, коли ты так прикипел сердцем к боярину, оставайся с ним!

Об одном молю Бога: чтобы нам не пришлось сойтись в сече друг против друга! Мне это будет нелегко снести!

— Скажи, зачем вы идете с Радзивилом? — обратился к казаку Бутурлин. — Ужели нет иного способа добыть потребные вам средства?

Княжич не всегда будет вести войну по-рыцарски. Во время сражений и осад замков вам нечего опасаться за свою честь.

Но как вы поступите, когда Радзивил отдаст наказ сжигать деревни? Вешать на воротах крестьян, утаивших от его жолнежей последнюю меру пшеницы?

Если сами не обратитесь в палачей, вам придется глядеть на то, как вешают и сжигают другие. Стерпите сие?..

— Что тут ответить, боярин? — помрачнел Щерба. — Война есть война, без пожаров да убийств она не обходится. Пока нас ждут битвы, мы не покинем Радзивила.

— Ну, а коли княжич накажет поднять мечи на мирный люд? — вопросил Щербу Дмитрий.

— Когда накажет, тогда и поговорим! — коротко ответил казачий Воевода. — Не забегай вперед, боярин! Всего не предусмотришь!

Пронзительно свистнув, он махнул рукой, давая понять своим людям, что отряд возвращается восвояси. В считанные мгновения, казачья конница развернулась и, вздымая пыль, понеслась в сторону заходящего солнца.

— Горько все же, что мы с братьями по разные стороны засеки! — выдавил из себя Газда. — Не могу даже помыслить, что нам со Щербой придется поднять друг на друга клинки…

— Мне бы сего тоже не хотелось! — грустно вздохнул Бутурлин. — Видит Бог, я пытался убедить Щербу не вступать в союз с Радзивилом! Но он глух к уговорам!

— Помнишь сказанное Клаусом Штертебеккером? — обратился к боярину Харальд. — «Делай, что можешь, и будь что будет»! Может, нам стоит прислушаться к его словам?

Ты сделал то, что считал верным, а Щерба и его подручные пусть сами решают, как им быть! Они уже не малые дети, кои не способны отличить добро от зла.

Щерба прав в одном: всего не предусмотришь. Пусть же делает то, что мнит верным. Господь мудрее нас. Быть может, он так переплетет наши судьбы, что нам не придется убивать друг дружку!

— На то и уповаю! — кивнул ему Дмитрий. — И все же надобно постараться предотвратить войну! Однажды нам сие удалось, так почему бы не свершить благое дело вновь?

— Мне бы твою одержимость! — улыбнулся датчанин. — Ладно, братья, солнце вот-вот сядет, а мы не раскинули шатер и не сварили похлебку! Надеюсь, никто не станет возражать, что добрые дела лучше выходят на сытый желудок?

Возражений не нашлось. Трое путников и спасенная ими девчушка принялись собирать хворост для костра.

Глава 102

Отто фон Грюненберг стремительно удалялся от места, где нашел упокоение его ливонский наставник фон Тилле. От пережитого страха тевтонец никак не мог придти в себя.

Он не мог забыть, с какой легкостью распорядился его жизнью умирающий Коронер. Желание рыцаря устранить поляка, не поверившего в ложь о смерти Короля, было настолько сильным, что ради его осуществления он готов был пожертвовать союзником.

Впрочем, оплошность Грюненберга невольно стала причиной гибели самого ливонца. Не упади Отто на него с кинжалом, Коронеру не пришлось бы для убийства недруга пускать в ход «гранат».

Жизнь Грюненберга спасла лишь неопытность поляка, впервые столкнувшегося со смертоносным изобретением фон Тилле. Догадайся он о свойствах горшочка с тлеющим шнуром и первым поспеши к двери, участь Отто была бы предрешена.

Так тевтонец получил жестокий, но ценный урок службы в разведке, ставящей политическую целесообразность выше дружеских чувств.

Впрочем, Отто недолго переживал. Небо, благоволившее к Слуге Ордена, помогло ему уйти невредимым с места, где пали Брат Герберт и сраженный его детищем поляк.

Едва Грюненберг выбежал из хибары, за спиной у него грянул взрыв. Бревенчатые стены уберегли рыцаря от свинцового града, изрешетившего оставшихся в избе противников.

Не повезло и одной из лошадей, ютившихся в избе за дощатой перегородкой. Когда Отто вернулся поглядеть, жив ли его конь, он увидел, что лошадь поляка, привязанная ближе двух других к двери, дергается в предсмертных судорогах.

Но жеребец самого тевтонца, равно как и лошадь фон Тилле, были живы. Не раздумывая, Отто вскочил на коня и рванулся прочь от развороченной взрывом избы.

В смерти Герберта, а равно и польского оруженосца, он не сомневался. Мало того, что меж ними взорвался снаряд с дробью, так еще на головы недругов обрушилась кровля хибары.

Однако, проехав пару верст, Грюненберг ощутил, что душу его гложет червь сомнения. Фон Тилле, раненый кордом в живот, по-любому должен был отправиться на небеса, но поляк каким-то чудом мог и уцелеть.

Еще Отто жалел о том, что впопыхах не увел с собой лошадь Ливонца. В ее седельных сумках наверняка было немало ценного. И в первую очередь — пороховые «гранаты», кои могли пригодиться самому Грюненбергу.

На какое-то мгновение крестоносец подумал, что нужно вернуться в избу и проверить, точно ли мертв ненавистный ему поляк. Но взвесив все «за» и «против», Отто решил не возвращаться.

Грохот взрыва мог привлечь к хибаре польские конные дозоры, разъезжавшие вдоль восточного тракта. Если оруженосец жив, он поведает соплеменникам о сбежавшем недруге. И тогда жолнежи ринутся за Отто в погоню…

Подобный исход никак не устраивал Грюненберга, и он пришпорил коня, спеша убраться подальше от места схватки.

Стихший на время дождь вновь припустил, немилосердно хлеща рыцаря ледяными струями. Но Отто не досадовал на сие.

Ливень смывал следы, оставленные на разгрузлой дороге конскими копытами, а значит, мешал врагам его настичь…

Убедившись в том, что за ним нет погони, Отто облегченно вздохнул. Но радости в душе у него не было.

Теперь Слуге Ордена предстояло в одиночку продолжать дело, начатое Гербертом фон Тилле, и тевтонец сознавал, сколь тяжкая ноша ложится ему на плечи. Но отступить он не мог.

Игра, начатая его наставником, нуждалась в победном завершении, и Отто верил, что сможет довести ее до конца.

«Главное, чтобы весть о смерти Яна Альбрехта достигла Малой Польши, — с улыбкой подумал рыцарь. — Узнав, что трон Унии опустел, враги Ягеллонов не упустят шанс им завладеть.

Ну, а дальше все пойдет по замыслу Брата Герберта. Славянские звери, без сомнения, тотчас вцепятся друг дружке в горло!»

* * *

Непогода, без малого сутки терзавшая окрестности Старого Бора, помешала Бутурлину и его спутникам в продвижении на север. Но когда небо, выплакав последние слезы, прояснилось, боярин стал собираться в дорогу.

Последнее время с лица Дмитрия не сходила тревожная задумчивость, и Харальд с Газдой хорошо разумели ее причину. Московиту тяжко было сознавать, что его возлюбленная томится в плену, к тому же, по соседству с Махрютой.

Обещание казачьего атамана о том, чтобы защитить Эвелину, не развеяло тревоги Бутурлина. Боярин знал, сколь коварен и изворотлив тать, больше года промышлявший набегами на лесные поселения.

Для существа, преступившего черту людоедства, не существовало запретов, и боярин мог лишь догадываться, что замышляет хищник в людском обличии. Верхом легкомыслия было верить, что он прибился к воинству Радзивила в поисках славы.

Скорее всего, Махрюта лелеял какой-то корыстный план, во исполнение коего ему надлежало до поры следовать с войском самозванного Литовского Владыки.

Не ставил ли он целью похищение Эвы? На сей вопрос у Дмитрия не было ответа.

— Что не весел, боярин? — вырвал его из плена грустных раздумий Харальд. — Думы одолевают? Брось кручиниться! От того, что ты изводишь себя страхами за жизнь княжны, ей легче не станет!

— Ты же слыхивал, Щерба обещал защитить княжну от душегуба, — вмешался в разговор Газда. — Коли он дал слово, то не отступит!

— Не о том речь, что отступит, — грустно вздохнул Дмитрий, — однако ему неведом нрав Махрюты!..

— Что ж, он татей прежде не встречал? — обиженно фыркнул казак.

— Таких, как сей, видно, не встречал, — покачал головой Бутурлин. — Не часто сталкиваешься с теми, кто видит в тебе пищу…

— Ладно, боярин, будет нагонять страхи! — махнул рукой Харальд. — О деле нужно думать.

Запасы провизии у нас на исходе, а поймать и съесть, по примеру Махрюты, какого-нибудь бедняка нам совесть не велит!

Нужно где-то добыть крупы, мяса. Да и овес для лошадок не будет лишним!

— Насколько мне известно, поблизости должна быть деревня Милица, — ответил Бутурлин, — я о ней слыхивал от проезжих селян еще до того, как угодил в плен к душегубам…

— Что ж, деревня — это хорошо! — обрадовался датчанин. — Над головой у нас давно уже не было крыши. Отдохнем пару деньков в тепле, а заодно прикинем, как лучше вызволить из плена княжну. Согласен, боярин?

Дмитрий не возражал, тем паче, что наступали холода, а у спасенной ими девчушки не было ни теплой одежды, ни обуви.

— Ну, а коли все со мной согласны, тогда вперед, к Милице! — воскликнул бывший мореход. — Вот увидите, там нам будут рады!

Но датчанин ошибся. Большая, ухоженная деревня встретила путников хмуро и неприветливо.

Судя по всему, ее обитатели готовились к отъезду. В каждом дворе селяне грузилили скарбом телеги, повсюду слышался детский плач, причитания женщин и стариков, не желавших покидать родные места.

— Что творится, куда вы отъезжаете? — осведомился у первого встречного крестьянина Бутурлин.

— Напасть пришла! — горько вздохнул тот, укладывая на телегу клеть, с отчаянно визжащим поросенком. — Жили не тужили, а тут глянь — Радзивил пожаловал!..

— Ты толком молви, что сталось? — подступил к нему Газда. — Что Радзивил идет, нам и самим ведомо! Вы-то куда бежать собрались?

— Тебе-то что до нас, парень? — поморщился мужик. — Недосуг мне нынче языком плескать. Торопимся мы, али не видишь?

— Где ваш войт? — вопросил его Дмитрий.

— На площади, где ему еще быть! — мужик махнул рукой вглубь улицы. — Но от него ты узнаешь не больше, чем от меня!..

Оставив селянина, компаньоны двинулись в указанном направлении. Доехав до конца улицы, они вышли на небольшую площадь, заполненную возами с утварью. Успевшие собраться в дорогу крестьяне ждали здесь распоряжений старосты.

В дородном бородаче, дававшем наставления односельчанам, Дмитрий без труда узнал своего недавнего знакомого Авдея. Присутствовал здесь и его зять Северин, бывший ратник, лишившийся на войне глаза.

— Доброго вам дня, почтенные! — обратился к селянам Бутурлин. — Куда это вы все собрались?

— В леса, боярин, куда же еще! — ответил, узнав его, староста. — Сколько себя помню, никому наша Милица не мешала. А тут нагрянул княжич Радзивил и поклялся, что камня на камне от нее не оставит!

— Чем же вы его так прогневили? — полюбопытствовал Дмитрий.

— Не спрашивай! — досадливо махнул рукой Авдей. — Кабы мы и впрямь провинились, не так обидно было бы.

А то княжич осерчал на нашу весь без причины!

Вызвал меня да Северина, как старших, в стан. Молвит: «Выдайте моему войску харчей на три дня перехода да овса для конницы на неделю!»

Мы отвечаем: «помилосердствуй, Владыка! Все подати за полгода нами уплачены. Где возьмем столько, чтобы тебе угодить?

Если есть какой запас пищи, то его нам хватит лишь до конца зимы. А овса да прочих злаков и того меньше! Коли все твоим жеребцам скормим, весной нечего будет сеять!..»

Тут княжич и взбеленился. Стол ногой опрокинул, двинулся на нас с плетью.

«Вы, холопы, при Унии совсем от рук отбились! Так вот вам мое слово: коли до утра не привезете указанную меру зерна и прочей провизии, как Бог свят, сожгу вашу деревню дотла!»

Еще и плетями велел нас отстегать. Хорошо, что сквозь зипун, не так больно было!.. — Авдей болезненно поморщился, вспоминая княжий гнев.

— И что вы теперь намерены делать? — вопросил войта Бутурлин.

— А что тут поделаешь? — пожал плечами Авдей. — Отдать княжичу все, как он того желает, — значит, обречь себя на голодную смерть.

А не отдадим — он сожжет, как обещал, наши избы…

Вот мы и решили, что лучше уйдем со скарбом в леса. Уж как-нибудь пересидим мороз у костров в землянках, зато хоть от голода не околеем!

— Вот так и уйдете, оставив ваши дома на поругание самозванцу? — презрительно усмехнулся Газда. — Позволите татям сжечь то, что предки веками возводили?

— А что нам остается? — шумно вздохнул Авдей. — Плетью обуха не перешибешь! Не исполним того, что велит княжич, — без домов останемся, а выступим против него — головы утратим!

— Это смотря как выступать! — хмуро усмехнулся Харальд. — Помнится мне, Готланд не единожды отражал нашествие врагов с моря. А у Ганзы сил было поболее, чем у Радзивила!

— Да кто отражать-то будет?! — обескураженно развел руками войт. — Мы — народ мирный, оружия отроду в руках не держали. Да у нас и нет его, ты ведь помнишь, боярин, мы сказывали тебе в дороге…

— То, что оружия нет, не велика беда, — усмехнулся Дмитрий, — его смастерить можно. Распрямите косы, насадите на длинные древки топоры да вилы, чтобы сподручно было отбиваться от конных.

Забейте гвозди в цепы для обмолота зерна — вот вам и оружие против татар. Щиты нужны — выбейте донца из бочек да кадок, ремни к ним прикрепите. Долго такие доспехи не продержатся, но на одну битву вам их хватит!

Деревня обнесена частоколом, с трех осторон ее обступают болота. Как по мне, удобнее места для обороны не найти.

Вопрос в другом: хотите ли вы защищать землю предков или тщитесь надеждой отсидеться в лесах?

Боярин обвел взглядом собравшихся на площади крестьян. Среди них было немало дюжих мужей, но на каждого такого крепыша приходилось по трое ветхих старцев, подростков и мальчишек в возрасте до десяти лет.

Глядя на них, Дмитрий задумался над тем, имеет ли он право втравливать сих людей в войну с Радзивилом. Тем паче, что войско княжича численно превосходило население Милицы вдесятеро.

Боярин ведал, как одержать победу над воинством самозванца и не погубить идущих за ним бойцов. Но сперва стоило узнать, чего хотят сами крестьяне.

Измученные грабительскими поборами, они не видели иного спасения от войны, кроме бегства. Большинству из них было невдомек, что при верном приложении сил деревня могла не только выстоять в борьбе с Радзивилом, но и сломать хребет его войску.

Дмитрию жалко было упускать такой шанс, однако он знал, что сейчас все решает не его воля к победе, а решимость жителей Милицы сберечь от разорения отчий дом.

— А я тебя знаю, боярин! — донесся до него из толпы зычный, хрипловатый голос. — Однажды я помог тебе в поисках татя Волкича!

Пробравшись сквозь ряды селян, вперед вышел коренастый муж с каштановой бородой и такого же цвета густой шевелюрой. Его сопровождали двое парней, едва успевших выйти из отроческого возраста.

— Медведь? — произнес Дмитрий, узнав в нем охотника, полгода назад приведшего его с казаками к стану беглого душегуба. — Рад тебя видеть!

— А я вот не рад тебя видеть! — бросил на него угрюмый взгляд старатель. — Оттого, что знаю, к чему приводит твое появление в наших краях!

Помнишь старого Тура? Мудреца и знахаря, равного коему не сыскать было на всей Литве! Поддавшись на его уговоры, я помог вам отыскать убийцу Корибута, хотя мог сего и не делать!..

И к чему привела ваша погоня Тура? Он пал, сражаясь за то, чтобы Уния не подралась с Москвой!

Теперь ты вновь являешься к нам и хочешь, дабы литвины сложили головы за единство Унии! И, конечно же, знаешь, что многие из них заплатят за это жизнью! Многие, если не все!..

У каждого из нас сердце обливается кровью при мысли о том, что к утру здесь запылает пламя, обращая в пепел милые нам жилища! Но по мне, лучше утратить кровлю над головой, чем саму голову! К весне люди вновь выйдут из леса, отстроят на месте пожарища новые стены. В Милицу вернется жизнь…

А кто поднимет ее из пепла, коли литвины примут смерть от татарских мечей да сгорят в собственных избах? Нет, боярин, не подбивай мирный люд на войну!

Я здесь не местный. Зашел в деревню беличьи шкурки на крупу поменять, но, клянусь, Милица и мне дорога! И я не дозволю тебе погубить ее люд в чужой войне!

— В чужой войне, молвишь? — нахмурился Дмитрий. — А ты сможешь сказать, где заканчиваются чужие беды и начинаются свои? Если нынче не остановить Радзивила, он сожжет не один десяток селений, оставит без крова тысячи таких же литвинов, как вы!

Только у вас есть возможность одержать над ним победу, а у других ее не будет! Сбежав в леса, вы предадите не только предков, выстроивших сию деревню, а всех, кто падет от мечей Радзивиловой орды!

Да и сами вы едва ли спасетесь в чащобе! Минувшее лето было знойным, а это верная примета, что за ним последует злая, студеная зима.

Сколько из вас погибнет от мороза в сырых землянках? Сколько падет от волчьих зубов, от хворей? И хватит ли у тех, кто выживет, сил поднять по весне из праха новую Милицу?

Сбежав, вы, верно, оттянете свою гибель, однако ненадолго!

Осенью же в деревню вновь нагрянут сборщики налогов и возьмут с вас дань до последнего гроша! По силам ли вам будет выжить тогда?..

Я обещаю, коли вы согласитесь защищать Милицу, сделать так, чтобы погибших было меньше. Есть способы, побеждать недруга малым числом бойцов. Если бы у нас не было шансов на победу, я бы не заговорил с вами о том!..

— Ты и прошлой зимой красно молвил, убеждая Тура идти за тобой! — с болью вымолвил Медведь. — И где теперь Тур?!

— Не трогай память Тура! — взревел, сорвавшись со своего места, Газда. — Я был с ним до последнего вздоха, помню каждое его слово!

Он зрел грядущее, ведал, что его ждет погибель! Однако не дрогнул перед Косой, не отступил! А знаешь, почему? Оттого, что знал: его смерть поможет сберечь мир на земле!

Так и вышло! Тур пал в бою, однако бойни удалось избежать и тысячи христианских жизней уцелели! Может, вы до сих пор живы лишь потому, что Тур принес себя в жертву Миру?!

Ты же, не ведая правды, обвиняешь в его смерти боярина! А в чем его вина? Он головы своей не щадил, спасая всех вас от войны! Почитай, с того света вернулся!

А ныне Дмитрий готов идти с вами в бой, дабы Милица уцелела! Хотя ему, как московскому боярину, не должно быть дела до судеб литовских мужиков!..

Крестьяне, слушавшие горячую речь казака, подавленно молчали. Умолк и Медведь, не найдя возражений сказанному Газдой.

— Не обессудьте, братья! — вступил в беседу седобородый старец, слушавший перепалку пришельцев с Медведем. — Знаете, как мы жили до сей поры? Удалось избежать плети — мы и рады! Пережили зиму — и слава Богу! Обошел мор деревню — вот повод для счастья!

Уразумей нас, боярин! Мы устояли перед смертью лишь потому, что научились терпеть! Терпели прежде, стерпим вновь! Переждем в лесу лихолетье, вновь начнем поднимать Милицу, из руин…

Не все, вестимо! Мне зиму точно не пережить, зато внуки дождутся весеннего тепла. Не взыщи, боярин, мы — кроткий люд. Война — не для нас…

— Ну и что, дед, увидят твои внуки, когда выберутся по весне из чащобы? Лишь головешки да черепки на оскверненной татем земле! — взорвался молчавший доселе Северин. — Что вы за люди, если рабская жизнь вам милее смерти в бою?

Доколе будем терпеть татей и людоедов? Сколько их уже приходило к нам с поборами да плетьми! Всяк, у кого на поясе меч, стремится отнять нажитое трудом!

А вы все покорно сносите, словно так и должно быть на земле! Вспомните, сколько люда в деревне помирает, каждую зиму? Кто от голода, кто от болезней! Ведь целебные снадобья денег стоят, а у нас в мошне после сбора податей паук повесился!

Но и сего мало! К нам новый Властитель пожаловал! То, что не отобрали сборщики оброка, сам отнять желает!

Ладно, вы гнете спину перед Князьями да Воеводами! Они хотя бы грабят вас по закону! А нынче тать беззаконный явился, пусть и княжеского рода!

«Я-де, грядущий Король Литвы, так отдайте мне последнюю меру овса!»

Хотите так жить дальше? В коем веке пришел человек, дабы помочь вам справиться с сей напастью. А вы ему в ответ: «мы кроткие люди, пусть нас грабят, пускай жгут, наше дело — терпеть!»

Вы как хотите, а я иду с боярином!

Харальд и Газда изумленно переглянулись. Они никак не ожидали от зятя войта такой прыти.

— Что ж, один боец — уже что-то! — улыбнулся Дмитрий. — Я рад, что не ошибся в тебе, Северин!

— Чего уж там! — горько усмехнулся бывший ратник. — Вчера я бы еще смолчал, но после того, как Радзивил отхлестал нас с Авдеем плетью, молчать не буду! Я не скот терпеть побои!

Похоже, мнения миличан разделились. В глазах у многих зажглась решимость отстаивать отчий дом. Но большинство все еще неуверенно топталось на месте, бросая на боярина опасливые взгляды.

— Что ж, мы не против защищать Милицу от Радзивила! — пробасил стоящий в первых рядах плечистый бородач. — Только нам неведомо, какой из тебя Воевода!

По силам ли тебе будет оборонить нашу весь? Ведь коли не справишься с сим делом, мы все до единого сложим головы!

Скажи, тебе доводилось раньше бывать в сражении?

— Доводилось! — ответил крестьянину Бутурлин. — С войском Великого Князя Ивана я брал Казань. После пришлось воевать на Ливонской границе…

— Те края от нас далече! — поморщился бородач. — И о войнах Москвы нам мало ведомо. Боюсь, мы не сможем оценить твои подвиги, боярин!

— Тогда, может, хоть сей подвиг оцените! — вышел вперед Северин. — Помните душегуба Махрюту, терзавшего своими набегами лесные селения?

Крестьяне многозначительно переглянулись меж собой. Хотя людоед не добрался до Милицы, его деяния здесь были у всех на слуху.

— Как не помнить! — важно выпятил грудь здоровяк. — Не далее как прошлой зимой сии тати сожрали моего сводного брата, везшего в Милицу обоз дров!..

— Как же, помним!.. — закивал седобородый старик. — Но при чем здесь Махрюта?

— А при том, — обвел пылающим взором собрание Северин, — что Воевода Кшиштоф без малого год гонял шайку сего ирода по лесам, да так и не сумел истребить людоедов.

А боярин нашел способ проникнуть на их остров и вырубил татей подчистую!

— Что, впрямь вырубил? — глаза старца широко раскрылись от изумления. — Тебе точно сие ведомо, Северин?

— Точнее не бывает! — усмехнулся бывший ратник. — Не верите мне — расспросите самого боярина!

— Одному мне это было бы не под силу, — честно признался Дмитрий, — но вместе с братьями мы очистили болотный остров от душегубов!

Самому Махрюте, правда, удалось бежать, и ныне он примкнул к Радзивилу. Если хотите навсегда избавиться от сего изверга, нам придется действовать сообща!

По рядам поселян прокатился нестройный гул. Московские войны для жителей Милицы казались и впрямь чем-то далеким и неправдоподобным. Истребление же выродков, досаждавших окрестным селам, напротив, было им близко и вызывало уважение.

— Что ж, боярин, мы готовы идти с тобой! — выразил общую мысль односельчан бородатый крепыш. — Сказывай, как нам надлежит действовать, дабы не пустить в Милицу Радзивила!

— Расскажу! — кивнул новому союзнику Бутурлин. — Но пообещайте исполнять в точности все, что я велю. От того, сколь дружно вы будете действовать, зависит ваша жизнь!

Глава 103

Уже третьи сутки Махрюта пребывал в стане Радзивила, но все никак не мог привыкнуть к порядкам в армии самозванца. Презирая труд, он держался в стороне от воинских учений и походов за провиантом в ближайшие деревни.

Беглый душегуб предпочитал сему находиться подле княжича Радзивила в ожидании, когда Владыке понадобится его помощь.

К удивлению воинов, грядущий Король Литвы не серчал за это на выскочку. Он и сам был не против видеть Махрюту своим телохранителем.

Новая должность дала татю немало ценного. Ему доставались самые жирные куски с княжьего стола, лучшие клинки, откованные кузнецами Владислава. Единственное, что вызывало досаду у любителя человечины, — отсутствие привычной пищи.

Пристрастившийся к людскому мясу, он не мог, как прежде, наслаждаться вкусом говядины или баранины. Одна лишь свинина отчасти напоминала ему вкусом излюбленное яство.

«Дайте только срок! — ворчал про себя людоед. — Едва я получу от княжича рыцарский титул и землю — устрою пир с человечиной!»

Но поскольку в ближайшее время татю не светило обрести нобилитет, ему приходилсь довольствоваться харчами походной кухни…

Еще Махрюта чуял в своей заскорузлой душе животное влечение к девице, кою все воины именовали невестой Радзивила. Сама она, правда, едва ли разделяла мнение окружающих.

С Владиславом гостья вела себя сдержанно, чтобы не сказать, прохладно. Душегуб, чей цепкий взгляд не упускал мелочей, про себя отметил, что опека княжича отнюдь не радует ее.

«Да ты, птичка, похоже, томишься в плену! — мысленно отметил Махрюта, следя за юной девой. — Что ж, мне это на руку!

Надо будет притвориться другом, желающим дать ей свободу. Тогда княжна сама упадет в мои объятия, а я уже решу, как она мне милее: в виде любовницы или еды!»

Но действовать следовало осторожно, дабы не всполошить гневливого и скорого на расправу Радзивила.

Узнай он, что верный телохранитель подбирается к его зазнобе, благосклонность княжича тотчас обернется жгучей ревностью, а Махрюта будет четвертован и брошен на поталу степным волкам.

Такой риск себя не оправдывал, и людоед наступил на горло желанию скорее наладить дружбу с княжной.

«Нужно больше узнать о девке, — принял решение он, — а там, глядишь, я сумею найти ключ к ее сердцу!»

Вскоре Махрюта проведал то, что могло бы ему помочь в затеянной им игре. Из обрывков бесед Владислава с Демир-Агой татю стало известно о московском боярине, любовь к коему препятствовала сближению девушки с Радзивилом.

«Вот он, ключ! — радостно подумал людоед. — В подходящий миг я скажусь княжне тайным посланцем Москвы и дам обет отвезти ее к возлюбленному. Тогда она решится бежать от Радзивила без колебаний!..»

Но ухмылка сползла с лица татя от мысли, что, покинув княжича, он утратит право на грядущий титул и земли. А в случае, если их настигнут жолнежи, Махрюту ждет мучительная казнь.

«Нелегок выбор меж страстью и славой! — сказал самому себе душегуб. — Но ничего, я совладаю с судьбой! Сколько раз мне удавалось спастись там, где других настигала смерть! Обойдется и на сей раз. Едва ли княжна, узнав, что ее хотят вызволить из плена, пожелает выдать меня Радзивилу!..»

В тот вечер Эвелина ужинала в шатре княжича вместе с ним и с Демир-Агой. Радзивил тешил себя мыслью, что дочь Корибута разделяет с ним если не супружеское ложе, то хотя бы трапезу.

Как всегда, сдержанно простившись с Владиславом и его советником, Эва пожелала удалиться в свой шатер.

С присущей ему учтивостью княжич велел проводить девушку до ее обиталища самому надежному из своих людей — Махрюте. Тать понял, что настал его звездный час.

Когда княжна и ее провожатый покинули шатер Радзивила, снаружи уже смеркалось. Короткий день догорал, и на западе садилось багровое, воспаленное солнце.

Миновав ряды солдатских палаток, они добрались до небольшого шатра, где временно проживала Эвелина. Подняв полог, девушка уже собиралась ступить под сень своего походного дома, но Махрюта удержал ее за локоть.

— Не спеши, княжна, — полушепотом произнес он, склоняясь к ее уху, — у меня есть что тебе сказать!

Эвелина вздрогнула от неожиданности, однако не спешила высвобождать руку. В глазах ее застыл немой вопрос.

— Можешь меня не страшиться, — продолжал душегуб, — в сие трудно поверить, однако я — твой друг!

— Друг? — переспросила Эва, озирая увешанное оружием бородатое чудище. — Что сие значит?

— Сие значит, что я хочу тебе помочь! — усмехнулся Махрюта. — Скажи, княжна, тебя не удивляет то, что московский боярин подался на службу к Радзивилу? Как мыслишь, для чего я здесь?

— Кто же тебя знает?… — пожала плечами Эвелина.

— Я знаю, — осклабился людоед, — и хочу, чтобы знала, ты! Скажи, фамилия Бутурлин тебе о чем-то говорит?

Услышав родовое имя Дмитрия, княжна невольно вздрогнула.

— Значит, я верно думал! — причмокнул языком тать. — Так вот, я здесь для того, чтобы ты могла воссоединиться с возлюбленным!

— Ты знаешь Дмитрия? — не поверила его словам Эвелина.

— Знаю ли я его? — растянул в ухмылке толстые губы лиходей. — Да мы в былые годы приятельствовали на Москве!

Когда я узнал о твоем пленении Радзивилом, то решил выкрасть тебя у него и отвезти к боярину! Иного способа приблизиться к тебе, как стать подручным Владислава, я не нашел!

За последнее время княжна повидала самых разных людей: бессребренников и корыстолюбцев, благородных и подлецов. Иные, как Михей, проявляли свою доброту и жертвенность, когда Эвелина не рассчитывала на это.

Однако, глядя в хищные, глумливые глаза Махрюты, трудно было поверить, что он способен испытывать к кому-либо добрые чувства. Слова душегуба не вызвали отзвука в ее душе.

— Но что побудило тебя так рисковать ради меня? — вопросила она татя.

— Сие — долгая история! — вздохнул Махрюта. — Нынче мне ее сказывать недосуг! Чтобы ты не сомневалась во мне, знай: Бутурлин некогда спас мою жизнь. Однако я не привык ходить в должниках. Возвратив тебя боярину, я рассчитаюсь с ним за его помощь!

— И как ты собираешься похищать меня у Радзивила? — вопросила Эва своего нежданного радетеля. — У тебя есть замысел побега?

— Пока нет, — поморшился лиходей, — стан хорошо охраняют! Но я найду способ вывезти тебя отсюда. Ты только верь мне и держи язык за зубами! Коли княжич проведает о нашей беседе, мне не сдобровать! Так что молчок!..

— Что это ты, пан Каин, делаешь у шатра княжны? — донесся до татя знакомый, с хрипотцой, голос. — Разве Владыка Литвы дозволил тебе вести разговоры с его невестой?

Обернувшись, Махрюта встретил насмешливый взгляд казачьего вожака Щербы. По бокам от него маячили долговязый худой Щелепа и вечно угрюмый, себе на уме, Гуляй-Секира, никогда не расстававшийся с тяжелым боевым топором.

При ином соотношении сил Махрюта послал бы атамана к чертям, но присутствие подручных Щербы побуждало его вести себя осторожно. В одиночку против троих казаков он бы не выстоял.

— Я лишь исполнил наказ Владыки проводить княжну до ее покоев, — ответил, стараясь не выдавать своего раздражения, людоед, — и пожелал ей доброй ночи!

— Что ж, пожелал, теперь отправляйся назад! — холодно усмехнулся Щерба. — Негоже оставлять господина без охраны!

Бросив на него злобный взгляд, Махрюта с неохотой удалился.

— Не верь сему ироду, княжна! — обрернулся к Эвелине Щерба. — У таких, как он, уста источают мед, а глаза — яд.

Что бы он ни обещал, все будет ложью, посему не дай татю задурить себе мозги! Если он и впредь будет досаждать тебе, скажи о том мне или моим побратимам. Мы найдем способ отвадить его от твоей особы! Уразумела?

Эвелина молча кивнула казачьему вождю.

— Ну, вот и добре! — по-отечески усмехнулся Щерба. — А мы приложим старание, чтобы сей ночью тебе спокойно спалось! Идемье, братья, княжне время почивать!

— Может, не стоило отпускать душегуба? — полюбопытствовал у атамана Щелепа, когда Эва скрылась в шатре. — Пока он жив, нам всем не будет покоя!

— Угостить топором промеж глаз, и все тут!.. — с детской простотой откликнулся Гуляй-Секира. — С княжичем мы бы как-нибудь объяснились…

— Придет время — угостишь, — кивнул ему рассудительный Щерба, — а пока нельзя. Уж больно княжич его ценит. Пусть душегуб оступится в чем-то!

— Не долго ли придется ждать? — нетерпеливо вопросил его исполин с топором.

— Мыслю, недолго! — прищурился седой атаман. — Когда начнется война, все станет гораздо проще!

* * *

— Ну, сказывай, боярин, как ты собираешься защищать Милицу! — обратился к Дмитрию с вопросом Северин. — А заодно поведай, какой помощи ты ждешь от нас!

— Особой хитрости в моем замысле нет, — усмехнулся Бутурлин, — лишь здравый смысл и немного выдумки.

То, что вы возы добром нагрузили, — верное решение. Стариков да женщин с детьми и впрямь лучше отослать в лес на время битвы.

А вот сильным мужам стоит поискать оружие. Я уже говорил о том, что мирные орудия можно в копья переделать. Выпрямленная коса, багор, цеп, усеянный гвоздями, — все пойдет в дело.

Среди людоедов, что гнездились на болоте, был малый, коий махал серпом на цепи. Вот бы и вам серпы насадить на древки да к цепям прикрепить. Такое орудие не хуже немецкой алебарды вырывает жолнежей из седла…

Но сего мало. С трех сторон Милицу обступают болота, и конница Радзивила там не пройдет. Да и частокол, коим окружена деревня, будет верховым помехой.

Посему они двинутся напрямую, к воротам веси. Мощного удара ворота не выдержат, и княжичу это ведомо. А посему он не станет тратить время на осаду, а сразу двинется на приступ, выстроив конницу клином.

— Сие похоже на правду… — кивнул Дмитрию Северин. — Только чем мы остановим его латников? Натиск тяжелой конницы выдержит не всякая наемная пехота, не говоря о наших мужиках. Нужно соорудить на въезде в деревню какой-нибудь заслон…

— Верно мыслишь, — улыбнулся боярин, — нам нужна, засека! Во-первых, обращенные к врагу остриями колья, во-вторых, заслоны, кои укроют нас от неприятельских стрел.

С Радзивилом идут татарские лучники. Прежде чем в послать в бой литвинскую конницу, княжич не преминет натравить на нас татар.

Сперва они пустят тучу стрел, прореживая наши ряды, а затем в бой вступят конные латники с копьями. Дабы избежать лишних потерь, смастерите доспехи и щиты из подручных досок.

— Сие займет немало времени, — вздохнул присутствовавший при военном совете Авдей, — да и сил отнимет немало!

— К счастью, Радзивил дал нам время до завтрашнего утра, — ответил ему Бутурлин, — если поспешить, то до рассвета успеем!

— Выстоим ли? — с сомнением покачал головой войт.

— Должны! — сверкнул глазами боярин. — Не мы первые оказались в такой беде. Помнится, читал я в одной книге, как триста греков из города Спарты удерживали войско персов, заняв узкий проход меж скалами и морем.

Они перегородили тропу стеной из валунов и, стоя на ее гребне, сталкивали недругов в пропасть. Поскольку место было узкое, персы теснились, мешая друг другу биться, а спартанцы разили их наверняка!..

— Ну, и чем все завершилось? — поинтересовался любопытный Авдей.

— Изменник провел чужеземцев в тыл смельчакам, и их перебили, — не стал опускаться до лжи Дмитрий, — однако они доказали всем, что малыми силами можно одерживать победы…

— Победы? — глаза войта изумленно округлились. — Ты же сам сказывал, что враги истребили этих… спартанцев!

— Верно, истребили! — скорбно вздохнул московит. — На то была причина. Спартанцев не окружало с трех сторон болото, да и частокола у них не было. К вам же никто не зайдет с тыла, и вы можете всем миром защищать въезд в деревню.

— Так-то оно так! — согласился с Дмитрием рассудительный Северин. — Только сил для обороны все одно может не хватить. Хорошо бы покликать подкрепление…

— Я уже думал об этом, — кивнул бывшему ратнику Бутурлин. — Нужно послать гонца к Самборскому Воеводе. Большая часть его войска защищает от вторжения жмудское побережие, но одну хоругвь он, пожалуй, сможет выслать нам в подмогу.

— А если не сможет? — поднял на него хмурый взор Харальд. — Мало ли что помешает Воеводе выступить в поход? Боюсь, нам придется рассчитывать лишь на свои силы!

— Что ж, и такое может статься! — вздохнул Дмитрий. — Но у нас есть еще один союзник, коий не откажет нам в помощи!

— Ты это о ком, брат? — устремил на боярина удивленный взор Газда.

— О воде, — усмехнулся Бутурлин, — уж ее-то ничто не остановит!

— О какой воде ты молвишь? — полюбопытствовал Харальд.

— Помните, по дороге сюда мы проезжали мимо запруды? Что это за водоем, Северин?

— Воевода бывший, что правил нашими краями до Длугошевича, велел перегородить приток Безыменной, дабы выращивать в запруде карпов. Рыба такая есть, может, слышал?

К нам ее завезли в бочках с водой да в пруд выпустили. Воевода рек, что отныне нам надлежит платить оброк не только зерном и мясом, но и рыбой…

Да только по его воле не вышло. На карпов напал рыбий мор, и они все передохли. Воевода лютовал, грозился нам карой небесной за то, что мы якобы рыбу потравили!

Но его гнев не вечен. Наехал в Милицу, посек наших мужиков кнутом да и убрался восвояси. А вскоре он был снят с Воеводства за растрату. Мы и вздохнули с облегчением.

Нынешний Воевода хоть и крут нравом, однако за то, что рыба в пруду перевелась, нас плетьми не стегает. А гребля на речке до сих пор стоит, хотя какой от нее прок?..

— Верь мне, прок будет! — хитро прищурился Бутурлин. — Сам узришь, как сия запруда поможет нам одолеть неприятеля!

Глава 104

Уклонившись от вражеского клинка, Демир ответил быстрым, как молния, ударом. Противник отразил его саблю встречным выпадом и шагнул в сторону, уступая место в схватке с Агой напарнику.

Дабы не утратить сноровку, посланник Султана использовал всякую свободную минуту для воинских упражнений. Вот и ныне он оттачивал искуство боя против двоих недругов с верными Халилем и Мустафой.

Несмотря на пронизывающий осенний ветер, Демир сражался обнаженным до пояса. Выросший у подножия Бингель-Дага, был он привычен к суровому климату гор, где до самого лета не таял лед, а неистовый вихрь обрушивал на селения то град, то снегопады.

Несмотря на сухощавое телосложение, турок был на удивление мускулист. Хотя он отнюдь не выглядел богатырем, в движениях его чувствовались сила и уверенность опытного бойца.

Глядя на него издали, Махрюта вдруг ощутил прилив аппетита. Обладавший мощными челюстями и крепким желудком, он страстно любил солонину. И жилистое тело басурмана пробуждало в его душе, улегшуюся было страсть к людоедству.

— А на тебе больше мяса, чем мне сдавалось!.. — задумчиво проронил тать, созерцая ладное тело турка. — Любопытно, каков ты на вкус!..

— Ты что-то молвил? — обернулся к нему посланник Султана. — Повтори, я не расслышал!

— Говорю, что ты крепче, чем кажешься с виду! — ухмыльнулся душегуб. — Зачем кликал меня, Демир-Бей?

— Да так, хотелось потолковать с тобой о делах, господин Каин! — турок опустил саблю и велел подручным покинуть место учебной схватки. — Еще вчера в том не было нужды, однако нынче нам не обойтись без откровенного разговора…

— И о чем пойдет разговор? — насторожился Махрюта.

— О твоем неуместном влечении к княжне Корибут! — не стал ходить вокруг да около турок. — К чему отрицать очевидное? Мне ведомо, что вчера перед отходом ко сну ты шептался с ней!

— Тебе Щерба рассказал? — хмуро вопросил его душегуб.

— Стал бы сей православный говорить о таком с басурманом? — насмешливо фыркнул Демир-Ага. — Нет, сие мне стало известно из других источников!

— Твои источники лгут! — криво усмехнулся Махрюта. — Что с того, что я обменялся парой слов с невестой княжича Владислава?

Я лишь пожелал ей доброй ночи!

— А также сказал, что хочешь похитить ее из стана Радзивила и отвезти к возлюбленному? — безмятежно улыбнулся турок. — Мне все известно!

— Радзивил тебе не поверит! — скрывая за улыбкой страх, ответил ему людоед.

— Еще как поверит! — мечтательно прищурился посланник Султана. — Коли хочешь, я тотчас могу рассказать ему о твоем обещании княжне. Поглядим, как долго после этого твоя голова продержится на плечах!

— Однако ты не спешишь поведать сию тайну княжичу, — заметил обладавший незаурядным хладнокровием Махрюта. — Может, назовешь причину своего молчания?

— Она проста, Каин. Ты — умелый воин, и я желал бы тебя видеть в числе своих друзей. Твоя смерть никому не принесет пользы, а живой ты мог бы пригодиться Высокой Порте.

Рано или поздно она придет на эти земли, чтобы остаться здесь навсегда. И ей потребуются люди, способные удерживать в руках завоеванных славян.

Из Радзивила может выйти неплохой наместник, посему мы оказываем ему помощь. Но для утверждения во власти Владиславу необходим брак с княжной Корибут. Она — наследница почитаемого в сих краях Магната, и союз с ней укрепит позиции нового властителя Литвы.

— А какой прок от сего мне? — пожал плечами Махрюта.

— Такой, что ты мог бы стать правой рукой княжича, его защитой и опорой. А заодно доверенным человеком Порты на литовских землях. Тем, кто остановит Радзивила, если он решится нас предать…

Но чтобы осуществить это, тебе нужно удержаться в окружении княжича, а твоя жажда сблизиться с дочерью Корибута никак не способствует сему.

Признаюсь, когда я узнал о твоем разговоре с Эвой, первым моим желанием было выдать тебя Радзивилу. Надо же, под носом у княжича действует московский лазутчик, жаждущий похитить его невесту!

Но поразмыслив, я принял решение, сохранить тебе жизнь.

Я повидал немало людей и знаю: такой, как ты, не станет рисковать собственной жизнью ради счастья других. Твои обещания вернуть Эву возлюбленному — не более чем ложь, призванная склонить ее к побегу.

О том, как ты собираешься поступить с княжной далее, можно лишь догадываться. Но меня сие мало заботит. Для свершения моих замыслов необходимо, чтобы дочь Корибута обвенчалась с Радзивилом.

А это значит, что ты отступишь от планов ее похищения или же умрешь! Поверь, я сумею найти тебе достойную замену в охране княжича. Так что выбирай — путь к величию и славе или смерть на колу!

— Величие и слава лучше! — процедил сквозь зубы Махрюта.

— Вот и хорошо! — улыбнулся Демир-Ага. — Я рад, что не ошибся в своем здравомыслии. Надеюсь, впредь ты будешь вести себя благоразумно!

— Надейся, басурман! — проворчал людоед, оставшись наедине с собой. — Коли в том есть нужда, я буду кротким, как овца. Но настанет миг, когда ты отвернешься, и я всажу клыки тебе в горло!

* * *

— Среди пожитков Махрюты мы нашли на острове бочонок с порохом, — сообщил Авдею и Северину за ужином Бутурлин, — тать заряжал им дробовую пищаль, кою вы именуете «огненной ступой».

Но от одной пищали толку мало, и мы решили использовать порох по-иному. Если взорвать греблю, коей вы перекрыли запруду, вода из притока Безыменной хлынет на равнину.

— Хочешь преградить путь Радзивилу водой? — поднял на него любопытный взор Северин. — Что ж, мысль неплоха! Да только на равнине вода долго не продержится! Растечется по сторонам…

— Зачем же преграждать путь грядущему Владыке Литвы? — усмехнулся Дмитрий. — Нет, мы дождемся, пока он со своими войсками ступит на поле между его станом и Милицей.

Когда он приблизится к ней настолько, что отступать будет поздно, мы выпустим реку на волю, и она смоет с равнины радзивиловых вояк!

— Хочешь по примеру Гераклия очистить Авгиевы конюшни? — усмехнулся, вспомнив расказанную московитом историю, Харальд. — И кому поручишь сие дело?

— Хотелось бы, чтобы за него взялись вы с Петром. Кто лучше вас умеет обращаться с порохом!

— Так-то оно так! — вздохнул Газда. — Взорвать греблю — дело нехитрое. Только если мы пойдем ее рушить, кто же будет с тобой в годину сечи?

— Я буду, — ответил за боярина Северин, — и еще десяток мужиков, способных держать в руках зброю!

— В себе я хоть уверен! — поморщился казак. — А сможешь ли ты устоять в бою против радзивиловых жолнежей?

— Я сам — жолнеж, — нахмурился бывший ратник, — и до того как окривел, воевал на юге против турок! Мнишь, что я не смогу прикрыть спину боярину? Так испытай меня!

— Никто никого испытывать не будет! — прервал их спор Дмитрий. — Ни к чему нам это, да и недосуг нынче силой меряться! Важнее дела есть!

Уразумей, Петр, дело, кое вам надлежит свершить, куда важнее самой сечи! Если оно выгорит, ни один из татей не войдет в деревню!

— Ты молвил, коли затопить равнину, вода смоет жолнежей, — вмешался в разговор осмотрительный Авдей, — а саму Милицу она не поглотит?

— Не должна, — уверил его Бутурлин, — я все обдумал. Деревня стоит на бугре. Если даже вода дойдет до частокола, избы и все, что вокруг них, останется на сухом месте. По-любому, убытков будет меньше, чем от пожара!

— Хотелось бы верить… — тяжко вздохнул войт. — Но что теперь сокрушаться… Выбор сделан, уже не отступишь!..

— Ни к чему отступать там, где можно одержать победу! — улыбнулся старосте Дмитрий. — Когда все завершится, вы сами посмеетесь над нынешними опасениями.

Но чтобы все свершилось по замыслу, мы должны стоять друг за друга и действовать, как единое целое. И еще не забудьте отправить к Воеводе гонца с просьбой о помощи.

Выступит ли он нам на выручку или нет — неведомо. Однако наше дело известить его о том, что Милица решила биться с самозванцем…

Он не договорил. Рывком отворив дверь в избу, где шел военный совет, ворвался Медведь.

— Чего тебе? — хмуро вопросил его Северин. — Вновь станешь уговаривать нас не чинить отпор Радзивилу?

— В иное время стал бы! — откровенно молвил старатель. — Однако ныне желаю примкнуть к вам!

— С чего это ты так переменился? — недоверчиво повел бровью Газда.

— С того, что у вас нынче каждая пара рук на счету. А мои руки умеют с луком да стрелами управляться!

— Не страшишься голову утратить? — окинул охотника пристальным взором Харальд.

— Голову все страшатся утратить, — криво усмехнулся Медведь, — кроме блаженных и глупцов. А я — не то и не другое! Для миличан, вестимо, проще было бы уйти со скарбом в леса, но коли они решили защищать родную весь, то и мне негоже прятаться в чащобе!

Знаешь, парень, отчего сию деревню Милицей кличут? Потому что мила она своим жителям! И мне, представь себе, тоже…

Жена моя родом из этих мест, и принимают меня в Милице, как родного. Ежели ничего не сделаю для ее спасения — до конца дней буду маяться совестью!

— Что ж, благодарю за разумение, — кивнул охотнику Дмитрий, — и за предложенную помощь!

— Не благодари меня, боярин! — покачал косматой головой Медведь. — Я ведь не тебе взялся помогать, не Москве и не Унии!

У меня за простой люд душа болит!

— Как бы там ни было, я рад, что ты с нами! — улыбнулся старателю Бутурлин. — Садись за стол, Прокопий! Мы живо найдем тебе дело!

Но обсуждать роль охотника в защите Милицы боярину с друзьями не пришлось. Ввалившись в избу, двое миличан, поставленных дозорными, сообщили военному совету, что в деревню прибыл новый гость.

— Посланник Радзивила? — полюбопытствовал Бутурлин.

— Не похоже! — ответил селянин, бородатый крепыш, первым откликнувшийся на призыв боярина защищать весь. — Он именует себя оруженосцем Воеводы.

— Именует или впрямь помощник пана Кшиштофа? — уточнил Дмитрий.

— Да, похоже, он… — пожал плечами дозорный. — Только узнать его трудно. Уж в таком он виде…

— Ладно, ведите гостя к нам, — отдал крестьянам распоряжение Бутурлин. — Как-нибудь разберемся, кто он на самом деле!

Однако при виде путника, назвавшегося оруженосцем Воеводы, Дмитрий растерял все слова. Пред ним стоял Флориан, весь покрытый грязью и кровью, в иссеченных дробью доспехах.

— Ты? — только и сумел вымолвить боярин. — Господи, что с тобой сталось? Ты ранен?!

— Это не моя кровь… — устало покачал головой, присаживаясь на скамью, шляхтич. — Тать, с коим я бился, бросил меж нами ядро, начиненное порохом и картечью…

Как я выжил, одному Богу ведомо. Большая часть дроби впилась в мою куртку, подбитую изнутри железом. Дивно, но она уже трижды спасла меня: в поединке с Рожичем, в схватке с его братом и неподалеку от сих мест, на дороге…

— Помогите шляхтичу снять броню! — обратился к подручным селянам Бутурлин. — И пусть принесут лохань горячей воды!

Я должен отмыть его раны от крови и смазать бальзамом!

— Я не ранен! — отмахнулся от предложенной помощи Флориан. — Кровь, коей я измазан, принадлежит моему врагу…

— Все равно тебе нужно вымыться и переодеться в чистое, — настаивал на своем московит, — и было бы хорошо осмотреть твою плоть.

Порой оглушенные взрывом не чуют ран и дают им загноиться. Не упорствуй же, брат, дай оказать тебе помощь!

— Делай, что хочешь… — равнодушно молвил, прислонившись к стене, Флориан. — Лишь постарайся меня выслушать…

За последнее время у тебя прибавилось врагов. Во-первых, некая дочь Валибея. Она идет по твоим следам, дабы отплатить за смерть отца…

— Надира? — вопросил его Дмитрий. — Откуда ты знаешь о ней?

— Приходилось встречаться! — морщась от боли в разбитом теле, ответил оруженосец. — Дивно, но она спасла меня от негодяя, брата коего я сразил на Божьем Суде…

Мы расстались с ней недалече от сих мест, так что будь осторожен! Дочери Валибея чуждо коварство, но она ослеплена ненавистью…

— О том ведаю! — со вздохом кивнул другу Бутурлин. — А кто мои прочие враги?

— Слыхивал о Князе Черногузском, Маршале всех Сармат? — грустно усмехнулся Флориан. — Сей нобиль мнит, что ты зарезал на постоялом дворе его сына Ежи!

— Сына? — изумленно воззрился на шляхтича Дмитрий. — Клянусь, сего не было! Петр и Харальд — свидетели!

— Я тоже сказал Князю, что ты не способен на убийство! — вздохнул молодой поляк. — Да только он ничего не желает слушать. Вбил себе в голову, что должен расправиться с убийцей, и рыщет по дорогам в попытке тебя изловить!

— Я и помыслить не мог, что столько люда жаждут встречи со мной! — покачал головой боярин. — Ну, а кто те негодяи, что бросили тебе под ноги снаряд с картечью? Тоже мои недруги?

— На сей раз недруги Унии! — Флориан расстегнул потрепанную латную куртку и сброил ее с плеч. — По дороге на север мне встретились два негодяя, распускавшие слух о гибели нашего Государя.

Сии тати притворялись голландскими маркитанами, однако говор и замашки выдали в них немцев. По крайней мере, тот, что погиб, был похож на ливонца…

— Ты их одолел? — высказал надежду на лучшее Бутурлин.

— Лишь одного!.. — болезненно поморщился Флориан. — Другому лиходею удалось уйти.

От ливонца, добившего себя взрывом, мне достались пороховые снаряды. Мою лошадь насмерть посекло картечью, и мне пришлось взять чужого коня. К его седлу были привешены сумки, в коих я нашел десяток таких смертоносных «плодов»…

Надеюсь, теперь они послужат твоей защите от неприятеля!..

Шляхтич откинулся назад и устало прикрыл глаза веками. Казалось, события прошедших дней полностью его обессилили. Но когда миличане внесли в избу лохань с водой, Флориан превозмог дрему.

— И еды принесте, Бога ради! — обратился с просьбой к хозяевам Дмитрий. — Похоже, брат, ты давно не подкреплялся!

— Не знаю, смогу ли я нынче есть… — пожал плечами Флориан. — В голове словно набатный колокол звенит. Боюсь, я выдам вашу похлебку обратно…

— За это тебя никто не осудит, — мягко ответил ему Бутурлин, — но все же попытайся поесть. Тебе нужно восстановить силы!

— Попытаюсь, — вздохнул шляхтич. — А пока я буду насыщаться, поведай мне о своих поисках. Скажи, тебе ведомо, в чьем плену томится, княжна Корибут?

— Ведомо, но от сего мне не легче! — помрачнел боярин. — Эву похитил и силой увез в свой замок княжич Радзивил!

— Владислав?! — изумился услышенному Флориан. — Что ж, в это можно поверить! Он, верно, мнит, что, женившись на Эве, проложит себе путь к богатству и власти!

Только Эвелина ни за что не вступит в такой брачный союз!

— По доброй воле не вступит! — согласился с другом Бутурлин. — Но люди, подобные Радзивилу, добиваются своего не мытьем, так катанием!

— Что ты хочешь сказать? — нахмурился Флориан.

— То, что княжич может склонить Эву выйти замуж угрозами. К примеру, скажет, что сожжет на своем пути все веси, если она не покорится его воле.

Ты сам знаешь нрав Эвы. Она не выносит чужих страданий, и Радзивилу сие хорошо ведомо. А раз так, он не упустит шанса сыграть на ее доброте…

— Но княжич ныне здесь, а Эва далече, в замке! — развел руками шляхтич. — Отсюда ему несподручно будет угрожать ей расправами над мирным людом!

— Прости, забыл сказать! — повинился перед другом Бутурлин. — Слуга Владислава помог бежать Эве из родовой твердыни Радзивилов. Но он погиб в схватке с татями, а Эва вновь угодила в плен к княжичу. Нынче она пребывает в его стане…

— Эва здесь, рядом! — не помня себя от радости, воскликнул Флориан. — Что же ты не сказал мне о том сразу! Мы тотчас направимся к Радзивилу и потребуем, чтобы, в соответствии с законом шляхетской чести, он дал Эве свободу!

— Боюсь, сие ни к чему не приведет! — скорбно покачал головой боярин. — Владислав не так благороден, как ты о нем мнишь! В лучшем случае он захватит нас в плен, дабы, угрожая нашей жизни, принудить Эву к замужеству.

В худшем же он просто отрубит нам головы. Нет, брат, такой риск себя не оправдает!

— Не оправдает? — глаза шляхтича широко раскрылись от изумления. — И это говоришь ты? Мне далеко до тебя в воинском опыте, но я готов выйти один против тысячи, если это спасет близкого мне человека!

— Нисколько в том не сомневаюсь! — выдержал его укоризненный взор Дмитрий. — Но пав на поле боя, ты никого не спасешь. Ужели мыслишь, что я отказался бы от вызволения Эвы, будь у меня на то малейшая возможность?

Единственный шанс освободить княжну из плена — это разбить Радзивила в бою, и я сделаю все, дабы сломать хребет его войску!

— Значит, ты вызвался защищать Милицу для того, чтобы нашими руками освободить княжну Корибут? — помрачнел слушавший разговор Бутурлина со шляхтичем Северин.

— Я бы взялся за это дело, даже если бы княжна не томилась в плену! — сверкнул глазами Бутурлин. — Радзивила нужно остановить, пока он не набрал силы.

Если Владислав вступит в войну с Польшей, вам добра не будет. Начнутся взаимные набеги, разорения деревень, по всей земле Унии запылают пожары.

А пока поляки и литвины будут пускать друг дружке кровь, в страну вторгнутся иноземные завоеватели. С севера — шведы, с юга — турки! Как мыслите, чем все завершится?

Уничтожением Польши и Литвы! Если Магнаты да рыцари сохранят угодья, присягнув новым Владыкам, то беднякам и селянам милости от чужеземцев не дождаться. Будете кормить своих и чужих господ!

Но это не все. Овладев вашими землями, турки со шведами обратят взор к моему отечеству. И тогда война будет грозить Руси и с запада, и с востока!

— Выходит, воюя с Радзивилом, ты печешься о своей державе? — горько усмехнулся Северин.

— Я пекусь обо всех людях, кои могут пасть от меча Радзивила и его союзников! — выпалил Дмитрий. — Я уже сказывал вам, что на земле нет чужой боли.

Беда соседа завтра может постучаться и в ваши двери. А одолев ее, вы спасете жизнь не одним лишь себе, но и другим народам!

— Но первыми все же придется вступить в битву нам!.. — тяжко вздохнул Авдей.

— Потому что война пришла к вам первым! — кивнул Бутурлин. — Если иные племена тщатся верой, что враг до них не дойдет, у вас такой веры нет!

Я еще могу понять сих людей, их не просвещали! Но отчего ты, Флориан, не разумеешь меня?

Шляхтич подавленно молчал, не находя ответа.

— Знаю, начинать дело труднее всего, — продолжил мысль Бутурлин, — но у нас нет иного выхода!

— Ты сказал «у нас»? — переспросил его шляхтич.

— Да, у нас! — сверкнул глазами московит. — Мы будем биться вместе, и если мне не удастся спасти Милицу, я сложу вместе с вами голову!

— Прости, Дмитрий, меня ослепил страх за Эву… — вымолвил, тряхнув головой, Флориан. — Я не сомневаюсь ни на миг в твоей храбрости. И, коли будет нужно, умру в битве рядом с тобой!

— О смерти говорить рано. Да и куда тебе идти в битву, оглушенному взрывом, к тому же, с рукой на перевязи. Но ты можешь помочь нам в другом…

— В чем же? — вопросил Флориан, несколько уязвленный тем, что московит не желает брать его в битву.

— Ты должен добраться до своего дяди и поведать ему о том, что Милица выступила против Радзивила. Пусть вышлет ей в помощь хоругвь!

— Боюсь, одной хоругви будет недостаточно, — покачал головой Флориан, — у Радзивила втрое больше сил.

— Все так! — кивнул Дмитрий. — Но у меня есть союзник, коий вступит в битву раньше жолнежей пана Кшиштофа и расстроит их ряды!

— Союзник? — недоуменно воззрился на него юный шляхтич. — О ком ты молвишь?

— О воде. Когда Радзивил выйдет в бранное поле, мы взорвем греблю на Безымянной, и река смоет его латников с равнины!

— Мыслишь, вам сие удастся? — глаза Флориана широко раскрылись от изумления.

— Отчего бы и нет? — пожал плечами Бутурлин. — Если взяться за дело с умом… Бочонок пороха у нас имеется, да и «огненные горшки», доставшиеся тебе от немцев, лишними не будут.

Ты расскажешь дяде о моем замысле. Пусть его конники выстроятся на холме, до коего не дойдет вода, и дождутся там взрыва.

Хлынув в низину, река собьет с ног коннницу Радзивила и вызовет замешательство в его войске. Вот тогда на него обрушатся воины пана Кшиштофа!

Главное, чтобы Воевода не вступал в битву до того, как вода сойдет с равнины. В противном случае его люди пострадают вместе с подручными самозванца.

Скажи, ясен ли мой замысел, Флориан?

— Я-то уразумел его! — горько вздохнул шляхтич. — Вот только не знаю, согласится ли с ним дядя. То, что ты предлагаешь, выглядит не по-рыцарски…

— Воевать по-рыцарски нам не хватит сил, — развел руками Дмитрий, — а остановить недруга нужно любой ценой.

Коли не одолеть Радзивила, погибнет не только Милица, а еще много селений. Да и другие разрушители Унии, видя силу Владислава, могут примкнуть к нему.

Вот и выходит, что у нас нет иного выхода, кроме как победить.

И в желании использовать воду нет ничего зазорного. Никто не видит урона чести в том, чтобы наполнить водой замковый ров или выкопать на поле боя ловчие ямы.

То, что поблизости запруда, для нас — Божий дар, пренебрегать коим я не вправе! Воюя на нашей стороне, стихия спасет немало жизней! Постарайся донести до дяди сию мысль!

— Постараюсь! — кивнул Флориан. — Что ж, отдыхать мне не придется. Я нынче же выступлю на Самбор, к Воеводе…

Закончить ему не дали. Дверь избы широко отворилась, и в нее вбежал мужик в самодельном панцире из досок.

— Беда, боярин! — отдышавшись, вымолвил он. — К Милице подошли казаки!

— Казаки? — переспросил его Дмитрий. — Чего они хотят?

— Желают видеть тебя, — крестьянин обвел собрание изумленным взглядом, — и еще твоего приятеля, некоего Газду…

Оглянувшись на побратима, Дмитрий увидел в его глазах отражение свобственных тревог. Похоже, Щерба пришел уговаривать их не чинить сопротивления Радзивилу.

— Что скажешь, Петр? — обратился он с вопросом к казаку.

— Что скажу? — пожал плечами тот. — Сперва узнаем, что скажут мои братья!

— Тогда пойдем, выслушаем послов! — встав со скамьи, Бутурлин решительно направился к двери. Газда и прочие участники военного совета последовали за ним.

Глава 105

Во все времена у Тевтонского Братства в Польше было немало мест, где лазутчики Ордена укрывались от преследования и оставляли добытые сведения людям, тайно переправлявшим их Капитулу.

Такие люди, именовавшиеся фамильярами, чаще всего содержали придорожные харчевни и постоялые дворы, где орденские шпионы останавливались под видом паломников или купцов.

Достаточно было посланнику Братства показать хозяину заведения тайный знак, чтобы тот дал ему приют и обеспечил всем необходимым.

Даже если лазутчику, преследуемому королевской стражей, не удавалось донести до начальства выведанные в Унии секреты, за него это делал фамильяр.

Далеко не все фамильяры были осевшими на польской земле немцами. Среди них встречались датчане, литвины и даже поляки. Стоит ли говорить о том, что заведения изменников были выстроены на деньги Ордена?

У одного из таких людишек решил скоротать ночь Отто фон Грюненберг. Ему уже доводилось останавливаться под крышей ушлого мужичка с крысиным взглядом, владевшего на северном тракте корчмой.

Последний раз Отто встречался здесь с посланником Ордена, наказавшим ему убить Польского Короля. Рыцарь не исключал возможности встретить его вновь.

Главы Капитула ждут известий с южной границы, а значит, они выслали доверенных людей во все места, где мог остановиться Грюненберг.

В том, что он верно мыслит, Отто убедился, едва ступив на двор фамильяра.

— А вас ждут, господин, — с угодливой улыбкой сообщил ему хозяин заведения, — уже третьи сутки!

— Кто ждет? — вопросил мужичка Грюненберг. — Сказывай!

— Брат Ульрих! — улыбка того расплылась еще шире. — Он очень, очень желает встретиться с вами!

— Что ж, пойдем… — неохотно согласился следовать за ним тевтонец. — Коли он так жаждет встречи, придется с ним толковать…

Об Ульрихе фон Геттене шла дурная слава. Сей сановник возглавлял недавно созданное в Ордене подразделение Фемы, занимавшееся поиском внутренних врагов.

По сути дела, Ульрих и его подчиненные выискивали несогласных с волей Капитула и способствовали их изгнанию из Братства Девы Марии. Немудрено, что подобные деяния не снискали ему любовь среди Слуг Ордена.

Не испытывал к Брату Ульриху добрых чувств и Грюненберг. Ему претила страсть главы Фемы к поискам крамолы и искоренению свободомыслия в молодых Братьях.

Орден переживал не лучшие времена, и деятельность Ульриха лишь расшатывала и без того поредевшие ряды тевтонского воинства. Вот и нынче он наверняка замышлял каверзу, призванную укрепить его влияние в Братстве…

Войдя в избу, Грюненберг застал главного дознавателя Фемы за ужином. Сидя за столом, тот обгладывал сочащуюся жиром баранью ногу и швырял объедки пиршества двум хозяйским дворнягам, жадно ожидавшим новой подачки.

Двое кнехтов и мрачноватый верзила с внешностью палача, сопровождавшие господина, стояли поодаль, глотая слюну. Воинский устав не позволял им вкушать блюда вместе с начальником, и они терпеливо ждали, когда тот закончит трапезу.

— А, Брат Отто! — с фальшивой радостью приветствовал Ульрих входящего в дверь Грюненберга. — Добро пожаловать к нашему столу!

— Ужин мне не помешает, — кивнул ему, поздоровавшись, молодой рыцарь, — я уже трое суток не ел горячего!

— Горячее обождет! — растянул в улыбке жирные губы глава Фемы. — Я жду отчета об исполнении порученного вам дела!

По спине Отто пробежал колючий холодок. Он знал, что фон Геттен не преминет воспользоваться случаем выдать за злой умысел его неудачу в покушении на Короля. И он не ошибся.

— До меня дошли слухи о смерти Польского Монарха, — елейным голосом произнес главный дознаватель, — насколько они верны, Брат Отто?

Никогда еще Грюненберг не стоял перед столь тяжким выбором. Сознавая, сколь опасна для него ныне правда, он все же не решался солгать посланнику Ордена.

Ложь в любой миг могла выйти на поверхность, усугубляя и без того незавидное положение молодого крестоносца. Не особо веря в милосердие Коронера, Отто решил поделиться с ним планом фон Тилле, даровавшим шанс обратить провал убийства Короля в победу.

— Слухи неверны… — собрав все свое мужество, ответил Ульриху Грюненберг. — У меня не вышло обезглавить Унию.

— Что же вам помешало осуществить волю Капитула? — тем же слащавым тоном вопросил его дознаватель. — Говорите, Брат Отто, я вас слушаю!

— Кто-то известил Монарха о готовящемся покушении, — вздохнул молодой рыцарь, — вернее, даже не его, а московского боярина, гостившего в королевском лагере, и девицу, исполнявшую при Короле службу посыльного…

— Кто известил? — вкрадчиво понизил голос, придвигаясь к Грюненбергу, дознаватель. — Вам ведомо его имя?

— Нет, — помотал головой Отто, — для меня раскрытие заговора стало полной неожиданностью. Замысел устранения Короля был известен лишь мне да Брату Зигфриду, придумавшему уловку с отравленной стрелой…

— Погибшему после встречи с вами! — закончил фразу фон Геттен.

— Что вы хотите сказать, Брат Ульрих? — нахмурился Грюненберг. — Вы меня в чем-то подозреваете?!

— Нет, я просто следую здравому смыслу! — открыл в улыбке темные зубы дознаватель. — Поглядите, Отто, как странно все выходит!

Вы встречаетесь с Братом Зигфридом, а после его находят обезглавленным поляки. Заодно им достаются бумаги усопшего с рассуждениями о способах убийства Короля! Вам это не кажется дивным?

— Хотите сказать, что я убил Зигфрида и отдал его записи полякам? — холодно усмехнулся Грюненберг. — Воистину, ваше воображение не знает границ!

— Мое воображение здесь ни при чем, — отрицательно покачал головой Брат Ульрих. — Посудите сами!

Воины, сопровождавшие вас в поездке на юг, исчезли при загадочных обстоятельствах. Так что свидетелей вашего расставания с Братом Зигфридом нет!

Кстати, куда делись ваши оруженосцы?

— Пали в схватке с турками! — процедил сквозь зубы Отто, разумея, что дознаватель не верит ни единому его слову.

— Они пали, а вы спаслись! — подытожил фон Геттен. — Воистину, без чуда не обошлось!

«Ну, о беседе с Демир-Агой я тебе рассказывать не стану, — мысленно усмехнулся Грюненберг, — а то еще припишешь мне сговор с Турецкой Портой!»

— Так как же вы уцелели в схватке с турками? — продолжал допрашивать его дознаватель. — Поведайте, Брат Отто!

— Турки убили моих людей стрелами, меня же, как старшего, хотели взять в плен! Но я оказался проворнее их. Устраивает вас такой ответ?

— Положим… — поморщился глава Фемы. — Однако сие не объясняет, как поляки проведали о наших планах устранения Яна Альбрехта. А равно и легкость, с коей вам удалось бежать из его лагеря!

— Легкость? — на миг онемел от изумления Отто. — Да я еле ноги оттуда унес!

— По вашим словам! — развел руками Брат Ульрих. — Как было на самом деле, нам, увы, неизвестно!

Не могу также понять, зачем вы разносите ложь о гибели польского Владыки, если он до сих пор жив? Хотите ввести в заблуждение Капитул?

— Желай я обмануть Капитул, сказал бы вам, что Король мертв! — не сдержал гнев Грюненберг. — Моя ложь направлена не против глав Ордена, а против поляков!

— И чего вы пытаетесь добиться, распространяя сии небылицы? — с ухмылкой вопросил Ульрих молодого рыцаря.

— Услышав о смерти Яна Альбрехта, княжич Радзивил двинет войска на Краков, а в самой Польше против Ягеллонов выступят Малопольские Магнаты.

По всей Унии вспыхнут войны, кои ослабят державу и облегчат вторжение шведов. Уния — коллос на глиняных ногах, падет, раздираемая внутренними склоками и армиями завоевателей!

— Матерь Божья! — от волнения жабьи глаза фон Геттена едва не выпрыгнули из орбит. — Вы и впрямь верите в это?!

— Я в это не верю, я это знаю! — убежденно заявил Отто. — Клянусь честью предков и званием воина Пречистой Девы!

В том, что у нас все выйдет, меня уверил Коронер Ливонского Братства, Герберт фон Тилле, встреченный мной на юге. Задумка распустить слух о смерти Короля — его детище…

— И где теперь сей достойный воин? — полюбопытствовал Ульрих. — Я хотел бы встретиться с ним!

— Увы, сие невозможно! — скорбно вздохнул молодой рыцарь. — Не далее, как сутки назад, он погиб, сражаясь с польским шляхтичем, раскрывшим наш замысел…

— И вы вдвоем не смогли одолеть ничтожного поляка? Особенно вы, Брат Отто, бесстрашный победитель турок!

— Сей поляк отнюдь не был ничтожным! — бросил на дознавателя уязвленный взор Грюненберг. — Его умению сражаться могут позавидывать лучшие бойцы Ордена!

— Но не такие великие воины, как вы и покойный Брат Герберт! — растянул рот в наглой ухмылке фон Геттен. — Ваша история занимательна, Отто, но я в нее не верю!

Хотите, расскажу, как все было на самом деле? Вы отнюдь не собирались выполнять наказ Капитула и сознательно погубили доверенное вам дело.

Всех же, кто мог раскрыть ваш сговор с поляками, вы просто отправили на тот свет! Но поскольку вам оказалось мало Иудиных серебренников, выданных врагом, вы решили вернуться в Орден, состряпав сказку о неудачном покушении!..

— Если бы я изменил делу Ордена, то не посмел бы явиться к вам! — в ярости прорычал Отто. — Мне не хуже вас известно, что предателей в Кенигсберге ждут сырые подвалы и раскаленные клещи!

— Кто знает, в какие игры вы играете? — пожал плечами дознаватель. — Может, надеетесь убедить глав Капитула в том, что задумка выдать желаемое за действительное поможет Ордену перессорить его врагов?

И как знать, может, вам сие удастся? — Ульрих на миг умолк, наслаждаясь произведенным на Грюненберга эффектом. — Наши старцы суровы лишь с виду. Возможно, ваше красноречие растопит лед в их сердцах…

Но я слеплен из другого теста и не попадусь на крючок вашей лжи! То, что вы изменили Братству Пречистой Девы, для меня ясно, как божий день!..

Собаки, пировавшие за спиной Отто, сцепились, не поделив баранью кость, и молчаливый слуга дознавателя выгнал их пинками за дверь.

— Что вы намерены делать со мной дальше? — поинтересовался у главы Фемы Грюненберг.

— По закону, я должен взять вас под стражу и доставить на суд Капитула, — развел руками Ульрих, — однако вы сего не заслужили!

По мне, орденские казематы не то место, куда нужно отправлять изменников!

Там вас будут кормить, и поить, урезая долю честных Слуг Ордена, исповедовать и причащать, как доброго католика!

И, быть может, пробыв там пару-тройку лет, вы вновь обретете свободу! Сие несправедливо! Наградой для изменника должна быть смерть!

— Хотите меня убить? — подивился бессердечию дознавателя Отто. — И как вы оправдаетесь за мою смерть перед Капитулом?

— Без особого труда! — гнусно усмехнулся Ульрих. — Скажу, что раскрыл ваши подлые уловки.

Не снеся обвинения, вы бросились на меня с оружием и пали в бою! Мои люди сие подтвердят, не так ли?!

Мрачный детина за спиной Грюненберга и оба кнехта утвердительно закивали головами. Похоже, они не впервые преступали Орденский закон.

— Опомнитесь! Вы совершаете тяжкий грех! — вскричал потрясенный Отто. — Никто не давал вам права лишать меня жизни!

— Своей изменой вы дали мне такое право! — осклабился убийца-дознаватель. — Гуго, держи крепко предателя. Все должно выглядеть так, словно он встретил смерть в бою!..

Прежде чем Грюненберг успел подняться на ноги, слуга Ульриха бросился на него сзади и обхватил жилистой рукой горло крестоносца. Выйдя из-за стола, дознаватель обнажил клинок.

По привычке рука Отто потянулась к эфесу меча, но он тотчас вспомнил, что потерял оружие в схватке с поляком. Улыбаясь в предвкушении расправы, фон Геттен двинулся к нему.

У молодого рыцаря оставался лишь один шанс вырваться из рук убийц. За голенищем сапога он хранил метательный нож, ставший его последней надеждой на спасение.

Вытащив клинок, Отто наугад ударил им в глаз Гуго. Раздался вопль боли, и хватка палача ослабла. Упав на колени, Отто швырнул через себя тело верзилы на подступающего с мечом Ульриха.

Бросок был столь резок, что дознаватель не успел отпрянуть, и смертельно раненый слуга сбил его с ног. Прежде чем убийца поднялся на ноги, Грюненберг вырвал из ножен палача тесак и обернулся к уцелевшим врагам.

Кнехты спешили к нему, сходу обнажая мечи, и рыцарь шагнул им навстречу, широким взмахом клинка перерезая обоим солдатам горло.

Этому приему его некогда научил Зигфрид, и Отто мысленно воздал хвалу мертвому другу. Но торжествовать было рано. Сразив незадачливых вояк, он едва успел отбить выпад фон Геттена, напавшего на него со спины.

Вопреки ожиданиям Грюненберга, дознаватель оказался умелым фехтовальщиком, а более длинный меч давал ему превосходство в рукопашной схватке. Отто понадобилось все его искусство, дабы устоять перед натиском врага.

Но сила и ловкость молодого рыцаря одержали верх над опытностью фон Геттена. Увернувшись от укола острием, Отто перехватил руку противника и, не давая ему опомниться, всадил тесак во вражеское чрево.

Вскрикнув от боли, Ульрих выронил меч и грузно осел на земляной пол харчевни. Грюненберг сменил клинок Гуго на отнятое у врага оружие и занес его для удара.

— Ты поплатишься за это, щенок!.. — прохрипел, истекая кровью, орденский дознаватель. — Фема все одно прикончит тебя!..

— Я готов отдать жизнь за дело Ордена, — с гордостью ответил Отто, — но не собираюсь отдавать ее такой свинье, как ты!

Хотелось бы сказать «умри с миром», но ты не достоин легкой смерти! Гори в аду за всех, кого ты изгнал из Братства клеветой, замучал в орденских застенках!

Отведя назад локоть, Грюненберг изо всез сил вонзил меч в сердце несостоявшегося убийцы. Ульрих дернулся в судороге, из его уст пунцовым ручьем хлынула кровь.

Услышав за спиной вскрик, Отто резко обернулся, вырывая из тела фон Геттена меч. В дверях с немым ужасом на лице стоял хозяин корчмы.

За время службы Ордену фамильяру пришлось повидать многое, однако ни разу не приходилось видеть, чтобы один тевтонец убивал другого.

— Господи, что мне теперь делать? — пролепетал он бледными от страха губами.

— Что делать? — холодно усмехнулся Грюненберг. — Для начала схорони трупы! А когда сюда явится посланник Ордена, скажи ему, что Брат Ульрих и его люди — предатели!

После того, что здесь сталось, я не могу возвратиться в Кенигсберг. Но я вернусь, изыскав способ доказать Капитулу свою невиновность. Уразумел?!

Напуганный фамильяр лишь молча кивнул в ответ.

«Раз домой возвращаться нельзя, поищу удачу на чужбине! — с болью подумал рыцарь. — Покойный Руперт фон Велль говаривал: если некуда бежать, беги к шведам! Что ж, так я и поступлю!»

Пройдя мимо кабатчика, он отвязал от коновязи свою лошадь, вскочил в седло и скрылся во мраке надвигающейся ночи.

* * *

Выйдя за ворота ограды, защищающей подступы к Милице от непрошеных гостей, Бутурлин с Газдой увидали неподалеку казачий отряд. Несмотря на густые сумерки, они без труда узнали Щербу и его побратимов, возглавляющих сие небольшое воинство.

— Здравы будьте, люди добрые! — приветствовал казаков Дмитрий. — С чем пожаловали в Милицу?

— И ты здрав будь, боярин! — кивнул седым чубом Щерба. — Сказывай, нужна ли тебе подмога?

Вопрос прозвучал для Дмитрия столь нежданно, что он не сразу нашелся с ответом.

— А ты хочешь предложить помощь? — обескураженно вопросил он казака. — Признаться, Щерба, такого я от тебя не ждал! Ты что же, рассорился с Радзивилом?

— Есть такое дело! — хмуро ответил атаман. — В подобном тяжко сознаваться, но ты был прав! Княжич пожелал, чтобы поутру наша сотня сожгла Милицу, коли кметы не встретят его дарами!

— Щерба ответил ему, что так дела не делаются! — вмешался в разговор Трохим Щелепа. — Мол, не казачий это промысел — крестьянские селения жечь! В битву с ляхами пойдем за милую душу, а мирный люд истреблять — уволь!

Что тут началось! В княжича словно бес вселился. Кликнул жолнежей, велел нас в капусту изрубить! Да не тут-то было! Мы первыми сабли из ножен вынули да стрелы на луки наложили!..

— А я за топор взялся! — добавил Миколай Гуляй-Секира. — Лучник из меня не ахти, а вот с секирой в руках я много дел могу натворить…

— И чем все завершилось? — полюбопытствовал у казаков Бутурлин.

— Сам видишь, чем!.. — грустно усмехнулся Щерба. — Разошлись наши пути с Радзивилом!

— Об одном лишь жалею, — добавил он, глядя на помрачневшее лицо Дмитрия, — что княжна без защиты осталась! Но ты не кручинься, боярин! К твоей зазнобе приставлен десяток жолнежей, так что Махрюте к ней не подобраться!

Да и вскоре лиходею будет не до нее. Он ныне, как верный пес, следует за Радзивилом. Коли княжич вступит в битву, то и татю придется в бой идти!

— Что ж, спасибо и за это! — поблагодарил казаков Бутурлин. — Но что побудило вас предложить Милице помощь? Вы знали о нашем с Газдой присутствии здесь?

— Сие нам не было ведомо, — покачал головой Щерба, — но, признаюсь, я не удивлен нашей встрече, боярин!

Едва ли кто-нибудь, кроме тебя, сумел бы подвигнуть кметов на войну с Радзивилом! Скажи, тебе их не жалко?

— Мне жалко всех, кто страдает без вины, — ответил ему Дмитрий, — а у сих людей и выбора-то нет. Погибнуть в огне или обречь себя на смерть в чащобе от стужи и голода. Скажи, что бы ты предпочел, на их месте?

— Почто вопрошаешь? — недоуменно воззрился на него казачий Воевода. — Я свой выбор сделал, явившись к вам с побратимами. Вместе мы не дадим Радзивилу сжечь сию весь!

— Рад, что мы на одной стороне засеки! — улыбнулся Газде Бутурлин. — А ты что скажешь, Петр?

— Если ты рад, то я рад вдвойне! — облегченно выдохнул казак, с чьих плеч свалилась неподъемная тяжесть. — Что ж, братья, будем вместе биться против панов!

— Дело за малым! — усмехнулся в усы Щерба. — Уговоришь, боярин, свою дружину впустить нас в селение?

Оглянувшись на сгрудившихся за спиной крестьян, Дмитрий понял, что сделать сие будет непросто. Натерпевшиеся произвола от власти и заезжих татей, миличане не доверяли чужакам.

То, что они решились защищать деревню под началом боярина, Бутурлину самому казалось Господним чудом. Казаки же для миличан были вовсе враждебной силой, и желание гостей вступиться за весь сдавалось им дивным.

По их рассуждению, помощь степняков могла оказаться уловкой, призванной усыпить бдительность сельской общины. Не знай Дмитрий нрав Щербы, он бы и сам не поверил в его добрые намерения.

Однажды московиту приходилось видеть, с какой быстротой перебили нукеров Валибея казаки. Если тогда людям Щербы противостояли умелые воины, то селяне, впервые взявшие в руки оружие, вовсе не могли им составить соперничества в бою…

— Ну, так что ты решил, боярин? — осведомился у Дмитрия атаман. — Примешь наше воинство на постой?

— Сие решать не боярину, а нам, — ответил за Бутурлина, подойдя к нему, Северин, — и к вашей братии у нас веры нет! Да и скажи, казак, сам ты на нашем месте поверил бы?

Еще вчера ты шел с Радзивилом, ныне же хочешь помогать нам. С чего вдруг такая перемена?

— С того, что мы сами — вольные люди и угнетения не терпим! — ответствовал Щерба. — Нам любо стремление миличан защитить свой дом!

— Положим, — кивнул ему Северин, — но что помешает вам отступить от своих слов, когда вы войдете в Милицу?

Пока нас разделяет частокол, мы еще можем противиться ворогу. Однако все изменится, окажись мы с вами по одну сторону частокола! Устоим ли мы против стрел и сабель, коли задумаете нас истребить?

— И к чему нам сие? — нахмурился Щерба.

— А вот к чему! Брать приступом наши стены княжичу не в радость. А так вы овладеете Милицей без потерь, да еще накажете строптивцев, отказавшихся кориться Радзивилу!

— Почитаешь нас волками в овечьей шкуре? — брови казачьего атамана сошлись на переносице, словно две тучи, предвещающие раскат грома. — Что ж, как знаете!..

Мы искренне предложили помощь, да, видно, вы не из тех, кто ценит добро. Что ж, Бог вам судья!

— Напрасно вы так! — обернулся к Северину Газда. — Казачье слово твердо! Мои братья не поднимут меч на бедняка да хлебороба! Могу за них поручиться!

— Что нам твое ручательство? — тяжко вздохнул Северин. — Мы тебя самого, парень, едва знаем! Время нынче такое, что ни за кого нельзя поручиться. Слишком уж много в свете подлости да измены…

— Поступайте, как знаете! — тряхнул седой чуприной Щерба. — Но знайте, без наших луков и сабель вам не выстоять. Когда поутру в Милицу войдет Радзивил, те из вас, что останутся в живых, позавидуют мертвым!

— Стойте, а если за казаков поручусь я? — вмешался в спор меж Щербой и бывшим ратником Бутурлин. — Я видел сих людей в деле и могу подтвердить сказаное Газдой. Они верны своему слову!

— А если все же отступят от него? — склонил голову набок Северин. — Верю, боярин, что ты желаешь нам добра. Но и тебе не всегда открыта истина! Что будет, коли ошибешься?

— Тогда я погибну первым! — не допускающим сомнения в его искренности тоном ответил Дмитрий. — Я готов к сему!

— Дело не в том, готов ли ты умереть, боярин… — промолвил деревенский войт Авдей — а в том, готовы ли умереть мы…

— Решайте, — холодно бросил селянам Щерба, — неволить не буду. Хотите сложить головы — мы не станем вмешиваться. Это — ваш выбор!

— Скажи, тот ли ты Щерба, с коим знался покойный Тур? — донесся из толпы селян раскатистый бас Медведя.

— Ты знал Тура? — обернулся к нему атаман.

— Не только знал, но и многим ему обязан! — промолвил, выходя вперед, старатель. — И вы, братья, должны его помнить! Скольких из вас он от хворей исцелил! Кого от колик в утробе избавил, кому жар снял!

Мне плечо вывихнутое вправил, другому сломанную ногу так сложил, что пострадавший до сих пор ходит, не хромая! Мыслю, он и вас, Вольные Люди, не раз выручал своим промыслом!

— Как не помнить, выручал! — подтвердил его слова Трохим Щелепа. — Я жую лишь потому, что он мне раздробленную челюсть срастить умудрился!

— Так вот, если вам дорога его память, поклянитесь, что не причините Милице и ее жителям зла! — подытожил Медведь.

— Что ж, коли в том есть нужда, — молвил дрогнувшим от волнения голосом Щерба, — клянусь памятью Тура не причинять вреда Милице и ее народу! Клянитесь и вы, братья!

— Клянемся! — в один голос повторили за ним Щелепа и Гуляй-Секира.

— Клянемся! — эхом отозвались прочие казаки.

— Ну что, довольно с вас такой клятвы? — насмешливо прищурился казачий вождь. — Теперь пустите меня на двор или так и будем стоять здесь до утра?

— Довольно… — вздохнул, отступая в сторону, Северин. — Что ж, проходите…

— Только вот угостить вас нечем! — широко развел руками Авдей. — Харчи да пожитки мы с женами и детьми в лес отправили на время осады…

— Ничего, нам и своих запасов хватит! — усмехнулся Щерба. — Так ведь, братья?

— Так! — откликнулся немногословный Гуляй-Секира. — До утра дотянем, а там как Господь положит!

— Спасибо тебе, Прокофий! — поблагодарил Медведя Бутурлин. — Ты сам не ведаешь, сколь важное дело свершил!

— Чего уж, там! — смутился охотник. — С казаками у Милицы и впрямь больше шансов выстоять!

— Не взыщи, но у меня к тебе есть еще одна просьба! — решился побеспокоить старателя Дмитрий. — Нынешней ночью шляхтич Флориан отправится к Самборскому Воеводе за подмогой.

Скажи, сможешь ли ты провести его до острога?

— Для пользы дела мне бы стоило остаться здесь! — пожал плечами Медведь. — Но мы отыщем выход. Сыновья мои не хуже меня знают дорогу до Самбора. Коли нужно, шляхтича проведут!

Глава 106

Княжич Радзивил никак не мог совладать со своим гневом.

Он ожидал от казаков всякого, но не мог помыслить, что они откажутся сжечь мятежную деревню.

Более того, вожак сего сброда посмел упрекнуть Владислава в нарушении законов воинской чести! Такого оскорбления потомок Магнатов не мог снести и тотчас отдал своим людям наказ перебить бунтовщиков.

Но казаки были готовы к такому обороту дел. Прежде чем преданные Радзивилу бойцы-литвины обнажили мечи, степняки ощетинились клинками и пиками, те же, что слыли добрыми стрелками, вмиг натянули тетивы луков.

По опыту предков Владислав знал, что мятеж следует подавлять в зародыше, но быстрота и слаженность действий казаков поставили крест на попытке легкой распраы с ними.

Выбор у нобиля был невелик: или вступив в бой, положить немало своих воинов, или же отпустить непокорных казаков на волю.

Здесь мнения советников княжича разделились. Махрюта уверял господина, что сумеет разделаться с бунтовщиками малой кровью, если тот даст ему под команду тяжелую конницу.

Демир-Ага, в свою очередь, возразил, что игра не стоит свеч и будет лучше с миром отпустить казаков из стана Радзивила. Он считал, что лишние потери войска на руку лишь врагам.

Разочаровали грядущего Владыку Литвы и татары, согласившиеся вступить в битву с казаками лишь в том случае, если их поддержит литовское войско. В бойцах Илькера, еще недавно пылавших ненавистью к своему извечному врагу, внезапно проснулась рассудительность.

Однако ее причиной стали не тумаки, полученные нукерами в драке с людьми Щербы. Просто турецкий советник шепнул на ухо Мурзе, чтобы тот не ввязывался в бессмысленное побоище.

Дабы погасить гнев княжича, утратившего добрую четверть войска, Демир убедил его в том, что не стоит горевать о потере столь ненадежного союзника. Когда армия Владислава вступит в пределы Литвы, она быстро пополнится дружинами местных Магнатов.

Но оскорбленная честь не давала Радзивилу покоя, и в эту ночь он грезил о том, как предаст изменников-казаков мучительной казни. Подобное его состояние не могло не вызвать беспокойства Демира-Аги.

— Не о том мыслишь, княжич, — обратился он к Владиславу, изрыгавшему проклятия в адрес Вольных Людей, — нам нынче стоит подумать о том, как поступить с Милицей…

— Что там думать! — вспылил Радзивил. — Коли холопы не выйдут ко мне с повинной, сожгу деревню дотла, а оставшихся в живых посажу на кол! Надеюсь, на сей раз татары меня не подведут!

— Речь не о татарах, — мягко произнес турок, — а о жителях деревни. С чего они вздумали тебе прекословить? Уж не объявился ли у них сильный покровитель, готовый составить соперничество твоему войску?

— Покровитель? — изумленно переспросил его княжич. — И кто бы это мог быть? Князь Черногузский с его Сарматами отселе далече, да и не такой он человек, чтобы вступаться за кметов!

Самборский Воевода и Каштелян Прибыслав еще не знают о моем походе, да и сил, чтобы противостоять мне, у них недостаточно!

— Лучше переоценить недруга, чем недооценить… — задумчиво проронил Демир. — Остерегайся скороспелых решений, княжич.

Чутье подсказывает мне, что с Милицей у нас будет много хлопот! Стоит ли тратить на нее силы?

— Холопы должны знать, кто их законный Владыка и Король!

И если они не пожелают признать мою власть, я не оставлю от их веси камня на камне!

— Что ж, твоя воля, — согласился с ним посланник Султана, — но все же подумай над моими словами.

Наверняка миличание отправят к Самборскому Воеводе гонца с просьбой о заступничестве. Стоило бы его перехватить…

— Гонца? — насмешливо поджал губы Владислав. — Едва ли у него выйдет добраться до Самбора. С севера и запада Милицу обступают непролазные болота, к югу и востоку стоят наши дозоры, так что даже мышь не прошмыгнет!

— Насчет южной и восточной дорог я с тобой согласен, — кивнул княжичу турок, — а вот непроходимость болота вызывает у меня сомнение.

Местные жители наверняка знают тайные тропы, коими можно достичь сухого места. А дальше идут леса, скрывшись в которых, гонец благополучно доедет до Самборского Острога.

Поверь, к утру он предстанет перед Воеводой!

— Что ж, тогда и впрямь стоит перекрыть дорогу на север! — признал правоту советника Радзивил. — Пошли туда лучших своих людей!

— Уже послал! — улыбнулся уголками губ Демир-Ага. — Если хочешь властвовать, княжич, научись предугадывать действия неприятеля. Тогда ты будешь идти на шаг впереди него!

* * *

— Ну, вот мы и одолели болото! — вымолвил старший из сыновей Медведя, Савва, когда трясина осталась у маленького отряда позади. — Теперь будет проще!

Оглянувшись, Флориан по достоинству оценил труды провожатых. Лишь великие мастера своего дела могли провести его через зыбучие пески и топи, обступавшие с севера владения Милицы.

— Благодарю вас! — учтиво кивнул братьям оруженосец. — Сей труд достоин высшей похвалы. Теперь возвращайтесь в Милицу, там вы нужнее. Я же доберусь до Самбора один!

— Не обессудь, шляхтич, — нахмурился Савва, — батюшка велел нам проводить тебя до Острога, а мы не можем его ослушаться.

Хочется тебе или нет, но к Самбору мы пойдем вместе!

— Поступайте, как знаете! — не стал пререкаться с провожатыми Флориан.

В том, что помощь братьев была отнюдь не лишней, ему вскоре пришлось убедиться. Когда они подъезжали к лесу, Савва вдруг схватил щляхтича за плечи и резко пригнул его к конской шее.

Прежде чем Флориан осознал суть происходящего, над головой у него засвистели стрелы. В кустах на опушке шляхтича поджидали вражеские лучники, и если бы старший сын Медведя их не приметил, жизненный путь Флориана оборвался бы в тот же миг.

Не давая татям вновь наложить стрелы на тетивы, Савва и Онуфрий ответили им из луков. Протяжный вой, донесшийся из зарослей, засвидетельствовал попадание в цель.

Проехав кустарник, шляхтич и его спутники увидали корчащегося на земле бородача, в груди коего засела стрела Саввы. Второй недруг лежал недвижимо, сраженный в горло Онуфрием.

При виде Флориана смертельно раненый тать потянулся к ножу, но пущенная Саввой стрела оборвала его порыв, войдя недругу в глаз.

— Как вы узнали, что на краю леса наш ждет засада? — подивился провидческой способности братьев шляхтич.

— Чутье подсказало, — невозмутимо ответил старший сын Медведя, — поживи с наше в лесу — еще не тому научишься!

— Не думал, что придется в сих местах турка сразить! — покачал головой юный Онуфрий.

— Сей бородач был турком? — еще больше удивился Флориан. — Но как…

— Перед тем как испустить дух, он вспомнил своего бога, Аллаха, — пояснил ему Савва, — негромко так прошептал. Но нам хватило, чтобы услышать…

— И кафтан на нем был турецкого покроя, — добавил Онуфрий, — я такой однажды видал. Шляхтич один, возвращавшийся с юга, был наряжен точно так, как сей нехристь.

— Помню я того пана! — хмуро усмехнулся Савва. — Заплутал в лесу да к нашей избушке вышел. Вначале, встретив нас в шкурах, чуть в штаны не наклал, а когда уразумел, что пред ним добрые люди, важничать начал!

Я, мол, с безбожными сарацинами воевал, так подайте мне брагу да снедь!

— И как вы с ним обошлись? — не сдержал любопытства Флориан.

— А как с такими надлежит обходиться? — пожал плечами сын Медведя. — Напоили, накормили, спать уложили…

А поутру батюшка вывел его на дорогу и указал, в какую сторону ехать. Сам бы ты как на нашем месте поступил? Не убивать же дурака, тем паче христианина!

На всех глупцов, что к нам забредают, стрел не напасешься. Зловредную нечисть мы и впрямь истребляем, а тех, от кого вреда немного, возвращаем миру!

— И много зловредной нечисти вы истребили?

— Кто ж ее считал! — со смехом откликнулся Онуфрий. — Да и разве важно число? Главное, чтобы по дорогам без страха можно было ездить!..

Флориан не нашел возражений, и дальше они ехали по лесу в молчании. Вскоре сыновья Медведя вывели оруженосца на широкий тракт, ведущий к Самбору.

— Ну, вот и дорога! — удовлетворенно осклабился Савва. — Все, как ты желал, шляхтич. К утру будем в замке!

Глава 107

Утро выдалось хмурым и ветреным. Хотя дождя не было, всюду царила промозглая осенняя сырость. Разгорающееся на востоке зарево, казалось, предвещало кровавые события нового дня.

Выйдя на двор, Бутурлин увидал огромную стаю ворон, кружившую над окрестностми Милицы. Словно чуя добычу, птицы носились в небе, радостным карканьем скликая собратьев на пир.

— Гляди, еще сечи не было, а вороны тут как тут! — раздался за спиной у боярина насмешливый голос Щербы. — Чай, на наше мясцо слетелись!

— Еще поглядим, чью плоть им придется клевать! — откликнулся на шутку казака Дмитрий. — Коли все пойдет по задуманному нами, Радзивила ждет разгром!

— А если не пойдет? — насмешливо прищурился седой атаман.

Бутурлин не ответил, поглощенный приготовлениями к битве. За прошедшие сутки жители Милицы сделали немало для обороны родной веси.

Перед воротами деревни выросла настоящая засека, укрепленная валунами, заборами и днищами от телег. В сие нагромождение дерева и камня было вкопано множество жердей, обращенных заточенным концом в сторону неприятеля.

Преобразились, готовясь к бою и сами миличане. Не имея возможность купить доспехи, они собрали их сами из предметов обихода.

На головах у большинства кметов красовались шлемы, в коих угадывались очертания бадей и ведер с вырезами для лиц.

Те, кто думал биться оружием одной руки, обзавелись щитами из днищ бочек и лоханей с прибитыми к оборотной стороне ремнями.

Их собратья, намеревавшиеся действовать косой, вилами или цепом, требующими свободы обеих рук, вешали на грудь доски или даже корыта.

Какой-нибудь надменный шляхтич при виде сего войска, разразился бы презрительным смехом. Но Дмитрий ведал: каждый кусок дерева или жести может спасти чью-то жизнь, и сам помогал крестьянам мастерить доспехи из подручных средств.

Незаменимым помощником в сем деле ему стал бородач, первым согласившийся выступить против Радзивила.

Будучи деревенским кузнецом, он быстро и умело перековывал мирные орудия труда на совни и алебарды, коим предстояло крушить непобедимую конницу самозванца.

С рассветом приготовления к обороне завершились и Бутурлин вздохнул с облегчением. Они как раз уложились в отпущенный срок.

Но отдыхать было рано. Сердце Дмитрия ускорило бег, едва он увидал надвигающееся с востока войско Радзивила.

Его конница неторопливо шла плотными рядами, готовая в любой миг обрушиться на врага сокрушительным железным клином.

Княжич, выступавший на челе дружины, был закован в миланские латы. Справа от него ехал Махрюта, коего Бутурлин узнал по рыжей бороде, выступавшей из-под личины шлема.

Слева шествовали невысокий муж в турецком доспехе и татарский мурза с пучком конских волос на шлеме. За ним черной тучей клубилась татарская сотня, ощетиненная стрелами и клинками.

В трех сотнях шагов от деревни войско встало как вкопанное, изумленно созерцая выросшую за ночь засеку. Казалось, горделивым воякам было невдомек, как неопытные в крепостном деле мужики способны были выстроить такое диво.

— Что скажешь, княжич? — обратился к Владиславу Демир-Ага. — Я же говорил тебе, что миличане нашли себе покровителя! Лишь искушенный в фортификации муж мог возвести сие укрепление!

— Кто же он? — надменно подбоченился в седле Радзивил. — Любопытно было бы потолковать с ним!

— К чему толковать, господин? — кровожадно ухмыльнулся, подняв личину шлема, Махрюта. — Зарезать шельмеца, и все тут!

— Недурная мысль, — согласился с ним турок, — но для начала с ним нужно встретиться!

— Я и сам так мыслю, — кивнул советнику княжич. — Хотелось бы поглядеть на безумца, осмелившегося встать на моем пути!

Велите горнисту трубить вызов парламентеров. Мы нынче же отправимся на переговоры с каштеляном Милицы!..

Бутурлин был немало удивлен, когда над вражеским войском пропела труба. Спутать ее мелодию с другой было невозможно. Это был вызов на переговоры.

— Что еще задумал Радзивил? — проворчал, потирая подбородок, Щерба.

— Хочет с нами толковать! — откликнулся Дмитрий. — Любопытно, что он нам скажет?

— Ничего такого, что пришлось бы тебе по нраву! — хмуро усмехнулся казак. — Боюсь, он хочет выманить тебя из Милицы, дабы обезглавить наше войско!

— Поглядим… — задумчиво промолвил Бутурлин. — Может, мне удастся отговорить его от штурма веси!

— Рискуешь, боярин! — покачал головой казачий атаман. — Что ж, раз тебя не отговорить от сей затеи, придется мне идти с тобой!

— Если княжич поведет себя честно, бояться нам нечего, — пожал плечами московит, — он слишком верит в свою силу и не станет опускаться до убийства послов!

— Блажен, кто верует! — шумно вздохнул Щерба. — Ладно, слово не воробей… Поедем на переговоры вместе!

Тем временем от неприятельского войска отделился всадник с белым полотнищем на древке. Выехав на середину поля, разделяющего противников, он воткнул стяг подтоком в землю, обозначив место грядущей встречи, и вновь протрубил в рог, скликая миличан на переговоры.

В выстроенной крестьянами засеке Дмитрий велел оставить брешь, способную пропускать за раз лишь одного конника.

Если бы враг пошел на приступ, ее легко было заделать, вставив в гнезда из камней пару-тройку бревен. Ныне же узкий проход в укреплении давал возможность московиту и его спутникам выехать за пределы веси.

Кроме Щербы, вместе боярином на переговоры отправился Северин. Как и положено посланникам, все трое были безоружны, однако не преминули надеть доспехи. Дмитрий и казак облачились в кольчуги, бывший же городской ратник — в самодельный куяк, обшитый дощечками и жестью.

Видя приближение миличан к условленному месту, Радзивил двинулся им навстречу, сопровождаемый Демиром-Агой и Махрютой. Как и посланники веси, они оставили в стане мечи, но снять доспехи не пожелали.

— Кто такие будете? — надменно подбоченясь, обратился к московиту Радзивил. — Положим, сей чубатый изменник мне ведом. А вас двоих я вижу впервые!

— Стольник Великого Московского Князя, боярин Бутурлин! — представился Дмитрий, учтиво склонив голову. — А это — защитник Милицы, ратник Северин!

Лицо княжича исказилось в изумленной гримасе. Он ждал встречи с кем угодно, но только не с человеком, ставшим его главной помехой на пути к браку с княжной Корибут.

На какой-то миг Владислав растерялся. Сколь долго он грезил о расправе над ненавистным московитом и вот теперь, когда тот совсем рядом, у него под рукой нет ни меча, ни кинжала…

— И что здесь делает стольник Московского Владыки? — справившись с замешательством, вопросил он Бутурлина. — Ужели чаяния Великого Князя распространились и на Литву?

— Я действую не от имени своего Владыки, а от себя лично, — ответил ему Дмитрий, — у меня, княжич, есть к тебе просьба, вернее, даже две…

— Вот как? — глаза Радзивила широко раскрылись, как у совы, узревшей добычу. — Целых две? Любопытно узнать, какие!

— Будь милосерд, не грабь миличан. Они уже уплатили подати, и коли ты отберешь у них последние запасы, зиму им не пережить.

— Вот уж нет! — возмущенно фыркнул наследник Магната. — Кметы для того и созданы Господом, чтобы исполнять волю господ.

Если грядущий Владыка Литвы велит им выдать харчи и фураж для войска, они должны сделать сие беспрекословно. А там пусть думают, как им скоротать зиму!

А ты с чего так печешься о кметах? А, разумею! Московский боярин — тот же мужик, разве что живет в двухповерховой избе, именуемой теремом!

Лучше поведай, чем ты переманил на свою сторону казаков! Какие золотые горы им посулил?

— Я похож на обладателя золотых гор? — удивился Бутурлин. — Все мои богатства можно спрятать а один тощий кошель!

— Тогда почему они приняли твою сторону? — подался вперед Владислав.

— Ты, верно, слыхивал, что воинская честь не дозволяет казакам поднять меч на мирный люд. Ты же хотел сделать их палачами, вот они и воспротивились твоей воле!

— А предавать своего нанимателя казачья честь дозволяет? — презрительно скривил губы княжич.

— Видит Бог, мы тебе служили, пока ты не отдал наказ сжечь Милицу! — с достоинством ответил ему Щерба. — А что до уплаченного тобой задатка, мы вернули его пред тем как покинуть стан!

— Вы, дикари, видно, забыли, с кем имеете дело! — вспылил Радзивил. — Знайте, я не намерен прощать вам измену! За предательство грядет расплата!

Ладно, боярин, с твоей первой просьбой все ясно! Я не отступлю от задуманного! Говори, в чем состоит твое второе пожелание?

— Верни свободу княжне Корибут! Мне ведомо, что ты похитил Эву из Самбора и против ее воли держишь в плену! Не находишь, княжич, что такое деяние наносит урон чести Магната?

— Кто ты такой, чтобы учить меня чести? — глумливо усмехнулся нобиль. — Мелкий землевладелец родом из варварской страны!

То, что ты некогда спас княжну от гибели, еще не дает тебе права на ее руку и сердце!

Если хочешь знать, нынешним летом я сам спас Эву от клыков дикого вепря! А значит, у меня есть те же основания претендовать на брак с ней!

— Но княжна тебя не любит! — нахмурился Дмитрий.

— А кто сказал, что она любит тебя? — расплылся в ухмылке Владислав. — Может, ты принимаешь за любовь чувство благодарности?

— Отчего тогда из чувства благодарности она не желает быть с тобой?

Лицо княжича исказилось злобой. Подобную дерзость от мелкого феодала, к тому же, схизматика, ему трудно было снести.

— Знай, боярин, я не уступлю Эву ни тебе, ни кому другому! — процедил он сквозь зубы. — Коли не сойдешь с моего пути, раздавлю тебя, как клопа!

— Как молвят в моем отечестве, не хвались прыжком, покуда ров не перескочешь, — холодно усмехнулся Дмитрий, — а еще скажу, что ты выбрал себе скверных союзников!

— Чем же мы тебе не по нраву? — с улыбкой вопросил его Демир-Ага.

— Ты мне не по нраву тем, что бьешь в спину тех, кому клялся в дружбе, — ответил Бутурлин, узнав посланника Султана, — а о Махрюте разговор и вовсе особый!

Ты хоть знаешь, княжич, кого пригрел на своей груди?

— Кого же? — полюбопытствовал Радзивил.

— Разбойника и людоеда, больше года нагонявшего ужас на окрестные селения!

— Что, правда? — Владислав перевел недоуменный взгляд с московита на своего телохранителя.

— Не верь ему, княжич! — криво ухмыльнулся Махрюта. — Боярин напраслину на меня возводит!

В мою бытность на Москве нам обоим приглянулась одна девица, коя предпочла меня, — не моргнув глазом, солгал вурдалак. — Бутурлин не может мне простить сего, вот и тщится оболгать!..

— Боярин сказал правду! — вклинился в разговор Северин. — Сей рыжебородый — тать и людоед, могу в том присягнуть!

— Не суйся не в свое дело, холоп! — хлестнул бывшего ратника взглядом, словно плетью, Радзивил. — Тебя не вопрошают!

— А тебе, боярин, негоже так себя вести! — укоризненно покачал он головой. — О совести твердишь, о чести, а сам клевещешь на земляка!

— Дел у меня иных нет, как клеветать на Махрюту! — брезгливо поморщился Дмитрий. — Клянусь честью, не далее как неделю назад я висел, подвешенный за руки, в его сарае, а сей упырь собирался меня съесть!

— Что ж не съел? — гнусно осклабился Махрюта.

— Нескладно у тебя выходит лгать, боярин! — согласился с татем Радзивил. — Мало того, что ты неказист с виду, так еще и убог на выдумку! И что только нашла в тебе Эва?

— Верно, то, чего не нашла в тебе! — ответил ему Бутурлин.

— Чего же именно? — Владислав источал высокомерие. — Молви, я слушаю!

— Я люблю Эву, для тебя же брак с ней — средство обрести ее наследство и поддержку вассалов ее отца.

— А что ей может дать твоя любовь? — презрительно скривил губы княжич. — Нищенскую жизнь в забытой Богом Московии?

Со мной же Эвелина станет Государыней Литвы!

— А ты вопрошал ее, желает ли она быть Литовской Королевой? — горько усмехнулся Дмитрий. — Или, может, ей милее жизнь вдали от дворцовых склок и битв за Корону?

— Ты и впрямь жалок, коли грезишь о такой жизни! — усмехнулся Радзивил. — Роющийся в земле крот не способен мыслить подобно парящему в небесах орлу!

— Под орлом ты, верно, подразумевашь себя? — вопросил его Бутурлин.

— На сей раз ты не ошибся! — чванно вскинул подбородок княжич. — Да, ныне Эва не ценит широты моих замыслов. Но когда ее чела коснется Корона, она поймет, что все содеянное мною было ради ее блага!

— И уничтожение Милицы, кою ты собираешься сжечь? — иронично поднял бровь московит.

— Когда я приду к власти, о Милице никто и не вспомнит! — развел руками нобиль. — Да и сколько еще таких весей встретится на моем пути! Им несть числа!

— Этого-то я и боюсь… — вздохнул Дмитрий.

— Боишься? — рассмеялся княжич. — Тогда беги прочь, словно заяц! Или ты впрямь поверил, что можешь тягаться со мной?

Погляди на мои латы и на то недоразумение, что напялил на себя твой подручный! Разве их можно сравнить?

Верно говорят: «голь на выдумки хитра»! Только по силам ли вам будет с цепами да косами одолеть лучшую конницу христианского мира?

Ты и сам это разумеешь, боярин, да только боишься сознаться.

К чему тебе брать на душу грех? Пока еще у Миличан есть шанс избежать пожара, но ты хочешь лишить их сей возможности!

Признайся, ты ведь повел Милицу на войну лишь из желания досадить мне в отместку за отнятую княжну!

— Каждый мерит других своим аршином! — ответил Бутурлин. — Не захвати ты в плен Эву, я бы все одно не позволил тебе сжечь мирную весь…

— Не позволил? — оторопел от слов московита княжич. — В твоих силах мне препятствовать?

Что ж, поглядим, как тебе это удастся! Но знай, боярин, людишек, идущих за тобой, можно было спасти. Теперь же их кровь падет на тебя! Прощай, до встречи в бою!

Развернув коня, он поскакал прочь, сопровождаемый турком и Махрютой.

— Отчего ты не подал мне знак задушить московита? — обратился к княжичу его телохранитель. — Я бы разорвал сего крысенка голыми руками!

— Похоже, княжичу это не было нужно! — предположил искушенный в тайных делах Демир-Ага.

— Верно, — кивнул, соглашаясь с ним, Радзивил, — на свою беду, княжна грезит Бутурлиным. И если я обагрю руки его кровью, она воспылает ко мне ненавистью.

Видит Бог, я не меньше вас жажду смерти московита! Но для затеянной мной игры нужно, чтобы пока он оставался в живых. Женщины любят победителей. Я сокрушу милый Эве образ боярина, разгромив его в бою!

Увидев московита жалким пленником, дочь Корибута устыдится своих чувств и забудет его. Когда стоит выбор между величием и ничтожеством, всякий здравомыслящий человек выбирает величие! А Эвелина отнюдь не глупа!

— Что ж княжич, желаю удачи в сем благородном деле! — с улыбкой откликнулся на его слова Демир. — Надеюсь, личные устремления не помешают твоим полководческим талантам!..

— Ну, как будем действовать дальше? — вопросил у Бутурлина Северин, когда Радзивил с подручными скрылись из виду.

— Дождемся неприятеля! — пожал плечами Дмитрий. — Что нам еще остается?

* * *

Мурза Илькер чувствовал себя так, словно ему плюнули в душу. На переговоры с защитниками Милицы княжич Владислав взял с собой турка, выскочку Махрюту, но только не его — наследника Чингисхана и предводителя самой боеспособной части литовского войска!

Снести подобную обиду Илькер был не в силах и потому мысленно искал способ досадить Радзивилу и Демир-Аге, так небрежительно обошедшимся с ним.

Но ничего путного ему на ум не приходило. К тому же, выступление против своего нанимателя для молодого татарского вожака таило ныне смертельную опасность.

После ухода казаков Радзивил не на шутку ожесточился и заявил, что посадит на кол всякого, кто ослушается его наказа. Мурза разумел, что это не пустые слова!

Скорый на расправу княжич искал, на ком бы отвести душу после неудачи с людьми Щербы, а горделивый татарин вполне подходил на роль жертвенного агнца.

Сознавая это, Илькер решил повременить с местью. Однако деятельная натура не давала ему покоя, и вскоре Мурза придумал, как с выгодой для себя испортить настроение Демиру-Аге.

Проезжая мимо вьючной лошади турка, Илькер узрел торчащую из-под попоны рукоять пистоли, коей еще недавно хвалился Посланник Султана.

К великой удаче татарина, молодой чавуш, охранявший имущество Аги, глядел в сторону, куда вместе с Радзивилом и Махрютой направился его господин, и не мог видеть приближения Илькера.

Подивившись беспечности стражника, правнук Чингисхана осторожно вынул из седельной сумы пистоль с привязанным к ней ключом, а также два кошеля с запасом пороха и пуль и спрятал все это в собственном мешке с пожитками.

Но если воин, приставленный к добру Демира-Аги, проявил преступную халатность, то его господин по возвращении с переговоров сразу обнаружил пропажу.

Хлестнув нерадивого чавуша плетью, Демир поспешил на встречу с Илькером. Он догадывался, кто мог похитить его оружие.

— Пока я отсутствовал в стане, из моего обоза была украдена пистоль! — без предисловий начал он. — Признайся, ее взял один из твоих молодцов?

— С чего ты взял, что она пропала ныне? — изобразил на лице недоумение Илькер. — Может, ее стащил кто-то из казаков, прежде чем покинуть стан? От сих детей Шайтана можно ждать всего!

— До моего отъезда с княжичем пистоль была привязана к седлу запасного коня, это я знаю точно! Так что казаки ее украсть не могли! Поищи лучше вора среди своих людей!

— Ты мыслишь, мои нукеры способны на кражу? — картинно оскорбился предводитель татар. — Или, по-твоему, я мог взять без спросу чужое оружие?!

Видя, что правды от него не добиться, Демир решил на время оставить ногайца в покое.

«Не быть тебе, Мурза, наместником Порты в Диком Поле! — с презрением подумал он о своем подопечном. — Шакалом ты был, шакалом и остался!»

Но еще больше потери оружия Демира огорчало иное. Посланные вечером на поимку гонца Мустафа и Халиль до сих пор не вернулись в лагерь.

Для Посланника Султана это означало лишь одно: его люди мертвы. Будь они живы, по-любому бы возвратились доложить об исполнении наказа.

Но княжич Владислав отнюдь не разделял опасений своего советника. Ему не было дела до судеб отдельных лиц, тем паче слуг.

— Нашел о чем тревожиться! — презрительно фыркнул он, выслушав предположение Демира о гибели его людей. — Сии места неведомы твоим холопам! Верно, заблудились и плутают по лесу!

Лучше проследи, чтобы наша конница была готова к выступлению. Через час мы пойдем на приступ!

— Я позабочусь об этом, княжич, — учтиво склонился пред Владиславом Демир-Ага, — но все же мне неспокойно. Я мыслю, московит неспроста так уверен в своих силах!

Наверняка у него есть тайное оружие…

— Тайное? — недоверчиво переспросил княжич. — И что это за оружие может быть?

— Мой опыт подсказывает, что боярин призовет в помощь силы природы… — задумчиво вымолвил посланник Султана.

— Обратится к старым языческим богам? — криво усмехнулся Радзивил.

— Скорее, воспользуется силой, коя действует безотказно! — развел в стороны ладони Демир. — Я говорю о воде!

— Что еще за вода? — нахмурился княжич. — Не люблю, когда со мной говорят загадками!

— Помнишь запруду на пути к Милице? — холодно улыбнулся турок. — Вообрази, княжич, что станется, если ее разрушить!

Река хлынет на равнину, где ты выстроишь войско, и наше наступление захлебнется…

— Ты веришь, московит способен на такое? — изумленно воззрился на советника Владислав. — Брось, Ага! С чего ты взял, что он разрушит запруду?

— С того, что по-иному ему не выстоять! — пожал плечами турок. — На месте Бутурлина я бы сам так поступил!

— Надеюсь, на это у него не хватит ни ума, ни сил! — отмахнулся от Аги Радзивил. — Сам подумай, где он найдет столько пороха, чтобы взорвать греблю?

— Лучше переоценить врага, чем недооценить, — вздохнул Демир, — тогда будешь готов к любой хитрости с его стороны. Я мыслю, нам нужно обезопасить себя от затопления на время битвы!

— И как ты намерен это сделать? — полюбопытствовал княжич.

— Пошлю к гребле своих людей. Думаю, десятка хватит.

Едва ли Бутурлин отрядил для разрушения гребли много люда. Скорее, там будет пара-тройка верных ему бойцов!

— Что ж, отправь нукеров к гребле, — согласился с советником Радзивил, — сам же будь подле меня! Мало ли какая помощь от тебя потребуется в битве!

Лязгая доспехами, в шатер ввалился Махрюта.

— Господин, воины ждут тебя, — вымолвил он, склоняясь перед своим покровителем, — они готовы идти на приступ!..

— Отлично! — мечтательно произнес княжич. — Нынче же покажем миличанам, как бунтовать против законного Монарха!

Предоставив турку первым покинуть шатер, Радзивил обернулся к своему телохранителю.

— Вот что, пан Каин, — с улыбкой произнес он, — скажи, есть хоть капля правды в том, что сказывал о тебе московит?

— Ужели ты ему веришь, Владыка? — состроил обиженную гримасу тать. — Я и говядину не шибко люблю, а что до человечины, то и вовсе…

— Ладно, ладно, пошутил я! — со смехом оборвал его княжич. — Впрочем, на свете нет ничего невозможного…

В ближайшее время боярин мне нужен живым. Но, клянусь, едва княжна от него отвернется, я лично отдам тебе Бутурлина на съедение! Разумеешь?

— Шутить изволишь, господин? — нахмурился душегуб, силясь понять, насколько всерьез говорит его покровитель.

— В каждой шутке есть доля правды! — насмешливо прищурился Радзивил. — Мы еще вернемся к сей беседе! А ныне нас ждут иные дела. Победив московита, мы раздавим гнездо мятежа на Литве!

— Непременно раздавим, господин, — хищно осклабился Махрюта, — в том даже не сомневайся!

Глава 108

— Да уж, силен на выдумку московит!.. — задумчиво проронил Воевода Кшиштоф, выслушав рассказ племянника о замыслах Бутурлина. — Надо же, как ему только в голову взбрело затопить равнину!

— По-иному врага не одолеть, — вздохнул Флориан, — у Радзивила пятикратный перевес в силе, к тому же, на его стороне татары. А у Бутурлина лишь селяне с косами да цепами и сотня казаков, перешедших к нам от самозванца…

— Сего мне вовсе не понять! — тряхнул головой Воевода. — Если они шли грабить Польшу с Радзивилом, отчего тогда перебежали к боярину?

— Казачья честь! — развел руками молодой шляхтич. — Узурпатор потребовал от них развеять Милицу по ветру, а Щерба ответил, что не обагрит рук кровью мирного люда…

— Щерба — это еще кто? — прервал его вопросом Кшиштоф.

— Атаман казачьей сотни. Они с Дмитрием добрые знакомые!

— И почему я не удивлен? — хмуро усмехнулся Самборский Владыка. — Ладно, как бы там ни было, Милицу нужно спасать.

Со мной три сотни оружных людей. Чтобы разбить в чистом поле хоругвь Радзивила, этих сил недостаточно. Но если вода проредит татей, у нас может все выйти!..

Стоя на вершине ближайшего к Милице холма, Воевода и его племянник наблюдали за неприятельским станом. Холм порос молодым лесом, и схоронившиеся в нем жолнежи были неразличимы для врага.

— Только как люди Бутурлина узнают, что пришло время взорвать греблю? — осведомился у Флориана пан Кшиштоф.

— Щерба подаст сигнал, протрубив в рог, — пояснил ему юноша, — казакам сей звук ведом. Кстати, одним из людей, ждущих наказа, является наш старый друг Газда!

— Этот взорвет наверняка! — мрачновато усмехнулся старый шляхтич. — Хоть в чем-то я могу быть уверен!

— Не беспокойтесь, дядя! — заверил старика Флориан. — Дмитрий все рассчитал. Когда падет гребля, уже ничто не остановит реку!

А едва схлынет вода, мы вступим в сражение!

— Так-то оно так, — нахмурился видавший виды рыцарь, — только тебе не придется идти в бой вместе с нами!

— Это отчего же? — упавшим голосом вопросил дядю Флориан.

— Оттого, что у тебя есть дело важнее, чем махать мечом в бранном поле!

В плену у неприятеля томится княжна Эва. Твоя задача — вызволить ее раньше, чем за ней явится Радзивил.

Разумеешь меня, племянник?

Глаза юноши радостно сверкнули, и он с готовностью кивнул дяде. Мало за какое дело он взялся бы с таким рвением, как за это.

— Я тебе дам двадцать лучших бойцов, — продолжил мысль Воевода, — чтобы ты смог прорваться во вражий стан и перебить охрану шатра, гда держат княжну.

Надеюсь, тебе по силам выполнить сие поручение?

— Сделаю все возможное! — воскликнул Флориан. — Верьте, дядя, я не подведу вас!

— Главное — не подведи Эву! — улыбнулся старый шляхтич. — И вот еще что. Сменил бы ты броню. Твоя латная куртка совсем обветшала!

— Не время, дядя! — торопливо ответил ему Флориан. — Еще успеется! Главное — освободить Эву! Я тотчас отправляюсь за ней!

* * *

— Вперед, нукеры! Сожгите сие гнездо мятежа!

Повинуясь наказу Радзивила, татары, стоявшие на челе его войска, сорвались с мест и с душераздирающими воплями понеслись к засеке.

На тетиве у каждого лежала стрела с примотанной к железку горящей паклей. Разумея, что выстроенное московитом укрепление ему не взять с ходу, княжич решил предать весь огню.

От Дмитрия не укрылось, как побледнели лица миличан при виде бешенно несущихся навстречу татарских конников.

Расстояние между ногайцами и засекой стремительно сокращалось. Миг — и татары резко вскинули луки, готовясь обрушить на врага смертоносный ливень стрел.

— В укрытие! — зычно крикнул селянам Бутурлин.

Дважды просить защитников деревни не пришлось. Селяне и казаки спешно укрылись под навесы из досок и покрытых щитами телег.

С пронзительным свистом татарские стрелы устремились ввысь, дабы, пролетев по дуге, обрушиться небесной карой на головы бунтовщиков.

На какой-то миг стало тихо, но вскоре, вернувшись из поднебесья, они вновь тонко и зло завыли, разя все живое и неодушевленное на своем пути.

С надрывным хрустом стрелы впивались в тележные днища и бревна, за коими укрылись защитники деревни. Без потерь не обошлось. Двое миличан были ранены в руку, одному стрела насквозь пронзила бедро.

Убитых, к счастью, не оказалась. Вынырнув из-за дощатых настилов, казаки ответили татарам градом бронебойных стрел.

На сей раз не повезло ногайцам. Немецкие стрелы, некогда добытые ВольнымиЛюдьми в стане Валибея, разили недругов насмерть, пробивая щиты и доспехи.

Уцелевшие степняки отступили, огрызаясь из луков, но особого ущерба казакам так и не нанесли. Не оправдались и чаяния Радзивила сжечь засеку зажигательными стрелами.

Еще до вступления в битву московит наказал подручным обильно полить укрепления Милицы водой, и горящая пакля угасла на них, так и не вызвав пожара.

— Проклятье!.. — процедил сквозь зубы Радзивил, созерцая крушение своих надежд. — Не думал я, что все так завершится!

— Мы только начали, княжич, — попытался утешить его Демир-Ага, — вели татарам вновь атаковать Милицу! Ну, а если они не пожелают идти в бой, ты знаешь, что делать…

Спустя мгновение к ним на взмыленном коне подлетел Илькер.

Щит Мурзы был пробит насквозь пятью стрелами.

Шестая стрела косо вошла в налобник его коня, и тот с жалобным ржанием тряс головой, пытаясь избавиться от причиняющего ему боль предмета.

— У бунтовщиков бронебойные стрелы, княжич! — вскричал он, потрясая щитом. — Треть моих людей пала, еще больше ранено!

— Однако уцелевшие все еще могут идти в бой! — равнодушно ответил Владислав, не удосужив взором осрамившегося Мурзу. — Хочешь завоевать мое уважение — разрушь засеку!

— Но тогда все мои воины полягут! — Илькер наконец заметил торчащую в налобнике коня стрелу и, вырвав ее, с остервенением бросил наземь. — Ты хочешь сего, княжич?!

— Делай, что велят! — бросил на него ледяной взгляд наследник Магната. — Иначе твои воины полягут от моих пуль!

Стоявший по правую руку от княжича Махрюта подал знак литовским стрелкам, и те выступили вперед, наведя на Илькера свои грозные пищали.

Лишь сейчас Мурза осознал, как жестоко обманул его Радзивил, призвав в поход за славой и добычей. Его нукеры, да и сам он, были для княжича лишь пушечным мясом, разменной монетой на пути к Литовскому Престолу.

Но выхода у Илькера не было. Собрав уцелевших татар, он возобновил натиск на укрепления мятежной деревни. На сей раз ему повезло больше.

Израсходовавшие львиную долю стрел, защитники были вынуждены вступить в ближний бой, и это дало возможность ногайцам вплотную подойти к засеке.

С криками ярости татары ринулись на приступ. Готовые к сему казаки и миличане обрушили на их головы самодельные палицы и унизанные гвоздями цепы.

Как и предполагал Бутурлин, крестьянские вилы и косы разили врага не хуже алебард, а щиты и панцири из досок недурно защищали хозяев от татарских клинков.

Дмитрий бился в первых рядах своего воинства. В его правую руку, некогда раненую отравленным клинком, вернулась былая сила, и боярин действовал сразу двумя саблями.

Рядом с ним отражал вражий натиск Северин, коему отсутствие глаза отнюдь не мешало сражаться. В пылу боя Дмитрий разглядел, сколь умелым бойцом оказался бывший ратник.

Держа в левой руке крестьянский серп, он ловко зацепал им клинок врага и, отведя удар, вонзал меч в чрево ошарашенного нукера.

Не уступал ему в сноровке и Щерба, крутившийся волчком в окружении недругов. Казалось, он действовал по наитию, не задумываясь о собственной безопасности.

Но его манера биться давала свои плоды. У ног казачьего атамана уже покоилось с полдюжины тел, а он без устали взлетал над врагами и вновь припадал к земле, продолжая свой танец смерти.

Отбросив пинком очередного недруга, Дмитрий огляделся по сторонам. На правой оконечности засеки крушил огромным топором нукеров Гуляй-Секира, с левого фланга держал оборону кузнец, чей тяжелый молот проламывал татарские шлемы не хуже его топора.

Трохим Щелепа носился по гребню стены, срубая врагам ноги и головы распрямленной косой и сталкивая их к подножию засеки.

Бормотавший при этом какие-то прибаутки, он выглядел со стороны безумцем, но его безумие пугало татей не меньше, чем гибельная коса в руках.

Вопреки их усилиям, татарам все же удалось прорваться на гребень засеки и Бутурлин лицом к лицу столкнулся с Илькером.

Орудуя саблей и щитом, Мурза устремился к нему в надежде пленить московита. Но Дмитрий, отбив с завидной ловкостью вражий выпад, поверг татарина наземь.

Не давая Илькеру подняться, боярин наступил на его щит и что было силы ударил противника сапогом в лицо. Ошеломленный Мурза рухнул вниз с засеки. Падая, он успел зацепиться локтями за дощатый настил, но новый удар Бутурлина выбил из него сознание.

Утратив предводителя, татары дрогнули, и, воспользовавшись их заминкой, казаки с миличанами сбросили недругов со стены.

Вслед отступающим ногайцам неслись крики радости и издевательские вопли. Такого срама гордому Илькеру и его воинам еще не приходилось сносить.

Придя в себя от удара, Мурза с трудом влез на поданную ему лошадь и поскакал в сторону войска Радзивила. После всего пережитого он готов был принять смерть, лишь бы не слышать насмешки княжича и Демира-Аги.

Из сломанного носа Илькера струилась кровь, сладковатый вкус коей чувствовался и во рту. Проведя языком по зубам, Мурза почувствовал, что они шатаются.

«Будь ты проклят, Бутурлин! — с ненавистью подумал он о московите. — Клянусь милостью Аллаха, ты заплатишь мне за каждую каплю моей крови! Я с тебя шкуру живьем сдеру!»

— И это все? — разочарованно протянул Владислав, глядя на отступающих татар. — Нехристи разбежались, а засека целехонька!

— Не будь так суров, княжич, — улыбнулся рассудительный Демир-Ага, — татары хорошо потрепали миличан. Наверняка среди бунтовщиков много раненых и убитых. Теперь самое время дожать их…

— Дожать — это как? — бросил на турка хмурый взгляд Радзивил.

— Пусть твои стрелки дадут по засеке пару залпов из пищалей. Подобные вещи отрезвляют самые горячие головы!

— Вот еще, тратить порох на сию мразь! — возмущенно фыркнул княжич. — Хотя отчасти ты прав, Ага!

Я жалею о том, что у меня нет пушек. Пару выстрелов — и от сборища холопов осталось бы лишь воспоминание!

— Каин, вели аркебузерам строиться. Нынче мы устроим Милице кровавую баню!

Махрюта захлопотал, отдавая наказы стрелкам. В считанные мгновения пищальники выстроились в две шеренги, первая из коих встала на колено, а вторая подняла ружья над их головами.

— Ну вот, за пищали взялись! — процедил сквозь зубы Щерба. — Это не к добру!

— Всем лечь наземь! — крикнул своим людям Бутурлин. — Пули — не стрелы, для них нет преград!

Повинуясь здравому смыслу, казаки и миличане залегли у подножия укреплений, в местах, где камни и бревна давали наилучшую защиту от пуль.

— Огонь! — оглушительно взревел Махрюта.

Гром пищального залпа потряс окрестности Милицы и свинцовая туча понеслась в сторону веси, круша все на своем пути.

Глава 109

— Ну вот, гадай теперь, что творится в Милице! — раздраженно вымолвил, лежа в кустах, Газда. — Из-за этих чертовых холмов ничего не видно!

— Зачем тебе что-то видеть? — пожал плечами искушенный в военном деле Харальд. — Когда придет время взорвать греблю, Щерба протрубит в рог!

— Так-то оно так, — поморщился казак, — но мне ныне лучше быть в гуще битвы, среди братьев, чем киснуть здесь, ожидая трубный зов!

— Помнишь, что сказал боярин? Наша миссия важнее того, что происходит в бранном поле. И если Щерба до сих пор не трубит, значит, еще не пора поджигать порох!

— Вот только бы не опоздать! — тряхнул чубом Газда. — Предчувствие у меня дурное…

— Предчувствие, молвишь? — задумчиво потер шрам на лбу датчанин. — Тогда держи ухо востро. Может статься, Радзивил проведал о планах Дмитрия, и к нам спешат тати!

В том, что чутье не обманывало казака, Харальд убедился, когда из ближайших зарослей вылетело с десяток конных бойцов. Судя по оружию и доспехам, это были люди Демира-Аги.

Сходу обнажив сабли, турки устремились к залегшим в кустах компаньонам. Видя, что боя не избежать, Газда рывком поднялся на ноги, выхватывая из ножен клинок.

— Не горячись, Петр! — окликнул его рассудительный Харальд. — Ты забыл кое о чем!

В руке датчанин держал один из огненных горшков, привезенных в Милицу Флорианом. Прежде чем конники одолели разделявшую их пустошь, Харальд чиркнул огнивом, поджигая масляный фитиль «граната», и метнул смертоносный плод в гущу врагов.

Ведавший убойную силу заряда, он тотчас навалился на товарища, повергая его наземь. Оглушительный грохот взорвал сырую тишину лощины. На головы компаньонов посыпались иссеченные дробью ветки и листья.

Встав на ноги, Харальд и Газда увидали останки своих врагов. Никому из людей Демира-Аги не удалось спастись.

Одни нукеры погибли сразу, другие истекали кровью от множественных ран. Вместе с турками бились в агонии их нашпигованные свинцом лошади.

Привычного к ужасам войны Газду на сей раз покоробило. Сраженные тати умирали в жутких муках, и казак невольно вздрогнул, представив себя на их месте.

— Что застыл? — вывел его из оцепенения голос друга. — не видал прежде, как действует «гранат»?

— Не хотелось бы мне умереть подобной смертью… — с трудом вымолвил, облизав пересохшие губы, Газда. — Один взрыв, а столько страданий!..

— Что ж, сих молодцов в гости никто не звал! — пожал плечами Харальд. — Да и явились они сюда за нашими головами. Ты, видно, забыл сие, Петр, коли так кручинишься!

— Да не кручинюсь я! — отвернулся от страшной картины казак. — Просто война перестает быть делом доблести и все больше превращается в бойню!

— Тогда у нас есть лишь один выход, — грустно улыбнулся датчанин, — сделать все, дабы бойня скорее завершилась!

— Тут я с тобой согласен! — тяжко вздохнул Газда. — Закончим войну, Харальд! Может, хоть это искупит пролитую нами кровь!..

* * *

— Все живы, потерь нет? — обернулся к своему воинству Бутурлин.

— Как будто нет! — откликнулся, обведя взором защитников Милицы, Щерба. — Только вот раненых прибавилось…

Он был прав. Пронзивший укрепления Милицы свинцовый град нанес обороняющимся немалый вред.

Убитых и впрямь не оказалось, но каждый третий миличанин был так или иначе помечен «милостью Радзивила». Порядком досталось и казакам.

Деревянные доспехи уберегли внутренности хозяев от пуль, однако не смогли защитить их открытые руки и ноги. Дмитрий знал, если раненых не перевязать, они в считанные минуты истекут кровью.

Не теряя времени, боярин принялся накладывать пострадавшим жгуты и повязки на прострелы. То же самое делали Щерба, Трохим Щелепа и Гуляй-Секира.

Последний не слишком ловко управлялся с бинтами, но, как мог, оказывал помощь раненым бойцам. Благодаря общим усилиям Дмитрия и казаков, смертей от потери крови защитникам удалось избежать.

— Как ты? — обратился к раненому кузнецу московит, перевязывая ему плечо. — Не сомлеешь?

— Сомлеть не сомлею, — вымолвил бледный, как полотно, силач, — а вот молотом мне больше не махать!..

— Еще как помашешь! — уверил его Бутурлин. — Рана сквозная, кость не задета, а мякоть зарастет!

— Твои бы слова да Богу в уши! — слабо улыбнулся кузнец. — Чем бы все ни обернулось, я не жалею о том, что пошел с тобой!

— Вот и ладно! — кивнул ему Дмитрий. — Наше дело правое, так что жалеть нам не о чем!

— Хватило бы только сил выстоять… — добавил к сказанному кузнец. — Жаль будет, коли Милица сгорит…

— Не сгорит! — убежденно заявил Бутурлин. — Господь свидетель, ни один тать не ступит на вашу землю!

— Хорошо бы узнать намерения Радзивила, — долетел до боярина хриплый голос Щербы, — пойдем, брат-москаль, поглядим, что еще замыслили наши недруги!

Передав раненого попечению Гуляй-Секиры, Дмитрий направился вслед за казачьим атаманом к засеке. Увиденное сквозь пробитые пулями бреши отнюдь не прибавило им радости.

Войско княжича Владислава перестраивалось, готовясь к последнему броску. Обветшалые укрепления веси едва ли могли сдержать натиск тяжелой конницы, и зная сие, Радзивил собирался нанести миличанам решающий удар.

В том, что на сей раз ему удастся прорвать оборону деревни, княжич не сомневался. От деревянных щитов, возведенных ее защитниками, после обстрела остались лишь расщепленные пулями доски.

Большая же часть жердей, препятствующих конной атаке, была изрублена татарами еще во время первого штурма.

— Плохо дело! — процедил сквозь зубы Щерба. — Кони у Радзивила добрые. Мигом перемахнут засеку!

— Самое время трубить! — обернулся к нему Бутурлин. — Где твой рог, атаман?

— При мне, где же ему быть? — усмехнулся казачий вождь. — Сей же час и протрублю!

Однако трубить ему не пришлось. Протянутая к поясу рука казака наткнулась лишь на обломки еще недавно зычного рога.

— Ах ты незадача! — досадливо поморщился Щерба. — Как же я сразу не приметил, что рог разбит пулей!

— Одолжи рог у кого-то из братьев! — посоветовал ему Дмитрий.

— В том-то и беда, что во всем войске он был один такой, — удрученно вздохнул Щерба, — и иного мне нынче не добыть!..

— Что за беда стряслась? — вынырнул откуда-то сбоку, заслышав их разговор, Щелепа. — Чего тебе не добыть, брат?

— Да вот, погляди! — протянул ему обломки рога атаман. — Нужно дать знак Газде, чтобы взорвал греблю, а трубить не во что!

— У наших такого рога нет, — согласился с побратимом Трохим, — а вот у одного татарина я похожий рог видывал! Я его из лука прикончил, он должен лежать неподалеку…

— Что ты задумал? — вопросил казака Бутурлин.

— Увидишь, боярин! — хитро прищурился тот. — Коли не вернусь, братцы, не поминайте лихом!

В мгновение ока Трохим перемахнул засеку в надежде добыть рог мертвого татарина. Бутурлин хотел последовать за ним, но Щерба удержал его за локоть.

— Не дури, боярин! — покачал он седым чубом. — Если ты сложишь голову, Милице придет конец.

С тобой селяне еще смогут выстоять, без тебя же они обречены на гибель! Трохим знает, что делает, его нелегко убить…

Глава 110

— Не думал я, что какая-то паршивая деревня отнимет у нас столько сил! — проворчал Радзивил, разглядывая в подзорную трубу укрепления Милицы. — Кто мог знать, что боярин за ночь выучит бунтовщиков военному делу?

— Я же говорил, Бутурлин способен на многое! — кивнул ему Демир-Ага. — Тем паче, княжич, нам нужно его разбить.

И скажи своим людям, чтобы, войдя в деревню, они не щадили ни малого, ни старого. Милица должна быть стерта с лица земли!

— Еще вчера ты увещевал меня обойти ее стороной, — удивленно воззрился на своего советника Владислав, — а теперь сам желаешь, чтобы я пролил кровь! С чего вдруг такая перемена?

— Вчера ты еще мог играть роль милостивого правителя, — ответил турок, — ныне же твое милосердие будет выглядеть слабостью.

Что подумают о тебе возможные союзники и враги, если ты отступишь перед каким-то крестьянским сбродом?

Ныне у тебя нет иного выхода, как показать свою силу.

И показать так, чтобы всем прочим неповадно было чинить тебе препоны! Надеюсь, я внятно разъяснил, для чего нужна сия жестокость?

— Более чем внятно, Ага! — хмуро усмехнулся княжич. — Что ж, я с тобой согласен. Мятежники понесут кару за бунт!

На месте Милицы останется выжженная пустошь, не будь я потомок Радзивилов! Но что это?..

Владислав вновь прильнул глазом к подзорной трубе, вглядываясь в деревенские укрепления. Он явственно видел, как, перебравшись через засеку, чья-то одинокая фигура ползком направилась в сторону, где лежали убитые татары.

— Подумать только! — с изумлением произнес он. — Какой-то казак решил заняться мародерством. Удачно же он выбрал время для обирания мертвых!

— Дай, княжич, и мне взглянуть, — протянул руку за трубой Демир, — любопытно, что его понесло на поле битвы…

Чудо оптики позволило Аге разглядеть то, что было недоступно на таком расстоянии людскому взору. Рыжеволосый казак по-змеиному полз к нукеру, одиноко лежавшему в сотне шагов от засеки.

Присмотревшись, турок разглядел то, за чем он охотился. Отвязав от пояса убитого сигнальный рог, защитник Милицы торопливо пополз обратно к укреплениям веси.

Посланник Султана знал, для чего использовался в битвах сей предмет. С его помощью подавали сигналы отрядам, прячущимся поодаль в засаде.

Демир вспомнил о Халиле и Мустафе, не вернувшихся в стан минувшей ночью. Не было известий и от чавушей, направленных им к перегораживавшей запруду гребле. Похоже, все они были мертвы.

Лишь сейчас глава турецкой разведки осознал, какой капкан уготовил Радзивилу невзрачный московит с изрытым оспой лицом. Мятежная деревня стала для горделивого княжича приманкой, борясь с коей, он угодил в западню.

Ныне Бутурлин как раз собирался захлопнуть ловушку, и для этого ему понадобился сигнальный рог. Похоже, свой собственный княжий стольник утратил…

— Это не мародер, — отнимая трубу от глаза, сообщил Радзивилу турок. — Похоже, московит готовит нам большую неприятность. Вели своим стрелкам немедленно убить казака!

— Может, ты объяснишь мне ход своих мыслей? — насупился Владислав, не разумея, куда клонит его советник. — Какую неприятность готовит нам Бутурлин?

— Нет времени объяснять! — взорвался Демир-Ага. — Казака нужно прикончить и после, сразу же идти в бой. Иначе все пропало!

— Вы слышали? — метнул в стрелков яростный взор княжич. — Убейте мародера!!!

Выйдя вперед, лучшие из аркебузир открыли огонь по Щелепе, но причинить ему вред так и не смогли. Словно заговоренный, он полз к засеке, то перекатываясь с места на место, то вновь припадая к земле.

Пули впивались в землю, взметая фонтанчиками грязь у самой его головы, но казак упорно продвигался к заветной цели.

— Упрямое скотское отродье! — вышел из себя Радзивил. — Каин, ты сможешь прикончить сего татя?!

— Только накажи, мой господин, — свирепо ухмыльнулся Махрюта, — я бью из пищали без промаха!

— Так срази его! — гневно тряхнул головой Владислав. — Я повелеваю тебе!

Спешившись, душегуб принял из рук стрелка заряженную пищаль и поднес ее к плечу, целясь в спину казака. Попасть в него с такого расстояния было непросто, но людоед верил в свои силы.

Добравшись до засеки, Щелепа вскочил на ноги и с обезьяньим проворством взобрался на гребень засеки. В тот же миг Махрюта поднес к затравке горящий фитиль.

Грянул выстрел, и казак полетел вниз. Однако, к великому разочарованию турка и Радзивила, он свалился не с внешней стороны укрепления, а с внутренней, в обьятья своих товарищей.

— Ты погубил дело! — взревел, сжимая кулаки, Владислав.

— Отнюдь, Владыка! — с ледяным спокойствием ответил Махрюта, — ты наказал убить татя, я и убил!..

Демир-Ага мучительно застонал.

* * *

— Как ты, брат, цел? Ранен? — вопрошали склонившиеся над Щелепой побратимы.

— Больно-то как! — поморщился, с трудом поднимаясь на ноги, казак. — Угораздило же меня связаться с вами! Чуть Богу душу не отдал!

— Как тебе удалось уцелеть, приняв спиной пулю? — недоумевал Бутурлин. — Воистину, без Господнего чуда здесь не обошлось!

— Твоя правда, боярин, — согласился Щелепа, — вот оно, мое чудо!

Сунув руку за спину, он извлек из-за кушака лошадиную челюсть, сломанную надвое ударом пули.

— В последний раз она меня выручила! — скорбно вздохнул казак. — Как же я теперь без оберега, братья?..

— Господь тебя любит, Трохим, — утешил его Щерба, — пошлет тебе иной оберег!

— А нет — мы сию кость соберем из осколков, — добавил Гуляй-Секира, — склеим так, что лучше новой будет!

— Нынче о том думать недосуг! — махнул рукой, отгоняя скорбь, Трохим. — Тебе нужен рог, Щерба? Бери же и труби без промедления!

— Сей услуги я век не забуду! — благодарно обнял Щелепу Дмитрий. — Ты спас всех нас!

— Не спеши, боярин, — хмуро усмехнулся казак, — до спасения еще далече. Поглядим, что нас ждет!

То, что их ждало, заставило похолодеть души многих испытанных бойцов. По команде Радзивила его конница, выстроенная клином, двинулась в атаку на полуразрушенную засеку.

Зрелище было жуткое и, одновременно, завораживающее. Пронзительно трубили горны, возбужденно храпели боевые кони, лязгали доспехи. В считанные мгновения тихая долина наполнилась скрежетом и звоном.

На челе, под собственным стягом с изображением трех охотничьих рогов, в сверкающей броне выступал сам Радзивил. Забрало на его шлеме было спущено, но Дмитрий узнал княжича по гербу на щите.

Справа от него несся, размахивая шипастой палицей, Махрюта, в шлеме с чудовищной личиной походивший на демона войны. Не отставал от татя и Демир-Ага в юшмане, с кривой саблей в руке.

В трехстах шагах от засеки одетые в железо конники взяли наперевес копья, готовясь с ходу опрокинуть защитников Милицы.

Противопоставить им что-либо последним было нечего. Их вилы и косы, даже насаженные на длинные древки, не могли спорить с пиками литовских вояк.

Кто-то потянул Щербу за рукав. Обернувшись, казачий вождь встретился взглядом с Медведем. Бившийся с ним по соседству атаман отметил умение, с коими воевал лесной старатель.

Его охотничьи стрелы метко разили татар еще во время первого набега. Да и во время приступа Медведь отправил на тот свет немало ногайцев, осмелившихся приблизиться к нему, на длину рогатины.

— У меня к тебе дело! — обратился к Щербе охотник. — Враг на подходе, посему дай мне пяток бронебойных стрел. У меня есть костяные, но какой от них прок, коли тати в железе?

— На что бронебойные стрелы тому, кто поражает недругов в щели лат? — вопросил его казак, но тотчас рассмеялся, видя, как засопел старатель. — Ладно, бери!

У меня самого их осталось немного, но для доброго стрелка не жалко! Сразишь десяток татей — нам всем легче будет!

Литовское войско стремительно приближалось. С засеки уже были видны трепещущие под ветром красно-белые значки на пиках идущих впереди воинов.

— Что же ты не трубишь, Щерба? — обернулся к старому атаману Дмитрий. — Самое время!

— Погоди еще чуток!.. — хитро усмехнулся тот. — Протрублю, когда все войско выйдет на равнину! Худо будет, если хотя бы часть иродов избежит затопления!

Пока он говорил, расстояние между литовцами и засекой сократилось до ста шагов. Глянув в глаза московита, Щерба не встретил в них страха. Во взоре боярина читалась лишь тревога за людей, вверивших ему свою жизнь.

— Теперь пора! — с каким-то особым чувством произнес казак, поднося к губам рог. — Да пребудет с нами Господь!

Глава 111

— Ну, и что они себе думают?! — с возмущением воскликнул Самборский Воевода. — Враг вот-вот обрушится на Милицу, а Щерба не трубит!

— Не спеши, брат, — успокоил его рассудительный Прибыслав, явившийся на подмогу с Кременецким отрядом, — Щерба — добрый стратег! Наверняка у него припасена для татей какая-нибудь хитрость!..

— Тебе-то откуда известен его полководческий дар? — нахмурился Кшиштоф.

— Приходилось как-то воевать по разные стороны засеки! — подмигнул другу старый шляхтич. — Разбойник он тот еще, однако дело свое знает крепко!

— Не ведаю, какой он стратег, но если вода не затопит равнину, я тотчас поведу в бой своих жолнежей, — проворчал Воевода, — иначе Милице конец!..

Прервав его на полуслове, над полем битвы поплыл густой и зычный рев боевого рога.

— Ты слышал? — обернулся к сидящему в засаде Харальду Газда. — Рог трубит! Только чужой… Рог Щербы звучит по-иному!..

— Тебе так издали сдается! — покачал головой датчанин. — Не важно, как рог звучит! Главное, что он пропел!

— И то верно! — согласился казак. — Поджигай, брат, порох!

Харальд высек огнивом искру, но пороховая дорожка, ведущая к заряду в гребле, слабо вспыхнув, угасла.

Осенняя морось, обычная в сих краях, сделала свое черное дело. Отсыревший за ночь порох упорно не желал гореть.

— А, дьявол! — в сердцах разразился бранью Газда. — Чтоб ему пусто было! Дай-ка мне гранат!

— Что ты задумал? — настороженно вопросил его Харальд. — Хочешь взорвать греблю огненным горшком?

— Именно! — вскочил на ноги казак. — Давай же скорее!

— Не успеешь отбежать, — с сомнением вымолвил датчанин, — шнур больно короток. Ты погибнешь!

— Плевать! — упрямо тряхнул чубом Петр. — Погибну так погибну! Главное — татей затопить!

Выхватив из рук Харальда зажженный гранат, казак устремился к месту закладки бочонка с порохом.

— Бросай и беги! — успел крикнуть ему вслед датчанин.

Добежав до вырытой в гребле ямы, где покоился заряд, Газда метнул в нее «огненный горшок» и тотчас прыгнул в сторону, противоположную грядущему взрыву.

Больше он ничего не успел сделать. Спустя миг за спиной казака прогремел рукотворный гром. Бревна, камни, земля взметнулись к небу, подброшенные огненным смерчем.

Прежде чем они упали наземь, в пробитую взрывом брешь хлынула река. Снося остатки гребли, она устремилась на равнину, где вот-вот должно было произойти сражение.

Стоя в стороне от бушующей воды, датчанин искал глазами на противоположном берегу Газду. Но казака нигде не было видно.

Похоже, его оглушило взрывом и засыпало землей. Будь Харальд с ним по одну сторону потока, он тотчас попытался бы его найти.

Но отделенный от друга непреодолимой преградой, датчанин мог лишь надеяться, что тот уцелел и вскоре даст о себе знать.

«Только бы выжил!.. — повторял он, как заклинание. — Твоя смерть, Петр, станет для меня большой потерей!»

Ответом его мольбе послужил рев бешено несущейся воды.

* * *

Всадники были уже в двадцати шагах от засеки, когда за холмом грянул взрыв. Вторя ему, в небе тотчас зарокотал гром. Ползущая с запада туча разразилась ливнем.

— Гром по осени — редкость… — задумчиво проронил Бутурлин.

— Сие — добрая примета, — откликнулся Шерба, — и ливень нам в подмогу! Смоет всю нечисть!

Казак как в воду глядел. Сквозь пелену проливного дождя Дмитрий видел, как долину затапливает река. Обрушившись на войско Радзивила, водная стена сметала с пути всадников и лошадей, словно игрушки.

Устоявшие на ногах кони с испуганным ржанием сбрасывали верховых, силясь спастись бегством, но безжалостная стихия подхватывала их, неся за собой.

В считанные мгновения от стройно выступавших отрядов княжича осталось одно воспоминание. Одетые в железо воины беспомощно тонули, захлебываясь мутной водой, и никто не мог им помочь.

Обернувшись назад, Владислав хотел призвать уцелевших жолнежей, но свинцово-серый вал ударил его в бок, повергая вместе с конем в бурлящую бездну.

На какой-то миг Радзивил с головой ушел под воду, тотчас хлынувшую в смотровые щели шлема. Он едва успел затаить дыхание, дабы не утонуть.

Ржание коней и вопли тонущих смолкли, стало тихо, как в могиле.

«Неужели конец? — подумалось княжичу. — Конец всем чаяниям, надеждам?»

Обдумывая свою стратегию, Владислав не раз прикидывал, какие беды и трудности ждут его на пути к Короне. Но он и помыслить не мог, что утонет в грязи, штурмуя безвестную деревеньку…

Большего оскорбления для него быть не могло, и княжич застонал, предвкушая свою гибель. Он словно двигался тропой, которой до него прошло трое воителей: Карл Смелый, Вернер фон Озерншельн, Андреас Фельбен…

Всех их объединяло то, что они не погибли в битве, а бесславно утонули, брошенные союзниками и вассалами…

«Значит, я на очереди? — промелькнула в его сознании шальная догадка. — А как же княжна Эва? Ужели я отдам ее московскому выскочке?!»

Мысль эта для гордого княжича была невыносима. Эвелину он не намеревался уступать никому, тем паче изрытому оспой варвару.

«Ты ее не получишь, боярин! — поклялся он самому себе. — Не будь я Радзивил, тебе не видать Эвы, как своих ушей!»

Ярость придала княжичу силы, и он вонзил шпоры в конские бока, побуждая животное подняться на ноги.

Заржав от боли, могучий жеребец дернулся всем телом, вырывая всадника из объятий пучины. Не дожидаясь, пока вода вытечет из шлема, Владислав поднял забрало и осмотрелся.

Река медленно покидала равнину, оставляя за собой следы недавнего буйства. Повсюду, сколько хватало глаз, лежали груды оружия, тела захлебнувшихся воинов и конские трупы.

Те, кому посчастливилось выжить, с трудом вставали на ноги, оглядывались по сторонам, ища пропавших товарищей и лошадей. О том, чтобы вести их в битву, не могло быть и речи…

Радзивил зарычал от гнева. Проклятый московит лишил его войска, даже не вступая в сражение. И не только войска.

Вода унесла родовое знамя княжича, без коего он не мнил основание новой Династии. Не было поблизости и подручных Владислава: рассудительного Демира-Аги и верного Махрюты.

Княжичу стало ясно, что полагаться он может лишь на свои силы.

Но худшее его ждало впереди! Едва с поля сошла вода, невесть откуда взявшиеся самборские ратники обрушились с атакой на уцелевших воинов Радзивила.

Те пытались отбиться от врага, но без командования и строя они были обречены на разгром. Многие бойцы княжича сами бросали оружие и добровольно сдавались неприятелю.

Пришла и очередь Владислава изведать горечь неволи.

К несостоявшемуся Владыке Литвы спешил отряд самборских солдат, жаждущих захватить его в плен.

Но княжич не собирался подставлять руки под веревку. Зная свои силы, он решил вырваться на свободу.

Опустив забрало, Владислав снял с седла шипастую булаву и, набирая разгон, устремился к недругам.

Первому из нападавших он проломил шлем вместе с черепом. Второй воин принял удар на щит, но это его не спасло — вылетев из седла, он сломал шею.

Численное превосходство поляков для княжича не имело значения. Стремясь любой ценой избежать плена, он не считался с количеством врагов.

Самые сильные удары жолнежей Владислав отражал щитом, менее опасные пропускал, полагаясь на прочность лат. Ответом княжича неприятелю были взмахи булавой, сокрушавшей плоть и доспехи.

В считанные мгновения он расчистил дорогу и, пришпорив коня, что духу поскакал к спасительному лесу.

«Только бы успеть добраться до Эвы! — сверлила мозг Радзивила неотступная мысль. — Пока она со мной, я не проиграл!»

Однако Небо уготовило княжичу иную участь.

Глава 112

Рассчет Дмитрия оказался верным. Река, затопившая окрестности Милицы, не дошла до ее укреплений, остановившись у подножия холма, на котором была выстроена деревня.

С высоты засеки боярин искал взором в потоке мутных вод Радзивила. На его глазах сбитый с ног водяным валом конь Владислава погрузился в пучину, увлекая княжича за собой.

Однако спустя миг он вновь показался на поверхности вместе со своим наездником. Откинув забрало, Радзивил растерянно наблюдал за тем, как взбесившаяся река уносит прочь его войско.

Зрелище и впрямь было не из приятных, тем паче, что для княжича оно означало крушение всех его надежд. Стихия в одночасье погубила замысел похода на Польшу, коий должен был завершиться победоносным выходом из Унии Литвы.

Не веря в утрату, нобиль озирался по сторонам с гримасой отчаяния на лице. Бутурлин ожидал, что после случившегося Владислав пожелает расправиться с ним в поединке, но, как оказалось, он плохо знал Радзивила.

Едва вода сошла с равнины, княжич развернул коня и что было духу помчался к лесу. Не нужно было обладать пророческим даром, дабы уразуметь, куда он направил свой путь. Проиграв битву, Владислав хотел удержать в руках свое последнее сокровище — княжну Эву.

Дмитрий не мог сего допустить. Подняв с земли отнятый у Илькера щит и оброненный кем-то топор, Бутурлин поспешил к своей лошади.

— Куда это ты, боярин? — окликнул его Щерба.

— Нужно кое с кем потолковать! — откликнулся Дмитрий. — Помнится, в прошлый раз мы не договорили!

— Что ж, толкуй! — с уважением кивнул головой атаман. — Но будь осторожен. Радзивил — грозный супостат!

— Вот, возьми! — подойдя к боярину, сунул ему сзади за пояс свой серп Северин. — Мелочь, но жизнь может спасти…

— Благодарствую, друг! — пожал его крепкую ладонь московит. — До встречи!..

— Молю Бога, чтобы дал тебе перемочь татя! — крикнул ему вслед казак.

— А вы что встали, други? — обернулся он к собратьям. — Айда собирать трофеи!

* * *

…Демир-Ага пришел в себя от холода на пропитанной влагой земле. Все происходившее с ним казалось посланнику Султана дурным сном.

Его усилия, направленные на завоевание власти Радзивилом, бездарный княжич пустил по ветру, не вняв предостережениям советника.

Положившись на силу, Владислав недооценил врага, и московит сполна воспользовался плодами его гордыни. Отряди Радзивил, по совету Демира, к запруде ту же татарскую сотню, исход битвы мог быть иным…

Расплатой княжича за самоуверенность стал разгром его войска, еще вчера казавшегося непобедимым. Вода сделала то, что едва ли было под силу крестьянскому сброду Бутурлина.

Ага хорошо помнил, как вал мутной воды, смешанной с песком и глиной, обрушился на ряды литовского войска, круша и сметая все живое на своем пути.

Студеная волна ударила посланника Султана с бешеной силой, опрокинув его вместе с конем. В одно мгновение он ослеп и оглох, захлебываясь жидкой грязью.

Демир попытался вырваться из водного плена, но стальной юшман тянул его ко дну, не давая встать на ноги. Вода вертела Агу, будто щепку, и перекатывала, словно камень, унося куда-то прочь.

Он чудом не потерял сознание, ударяясь о тела воинов и коней, влекомых неистовой стихией. Демиру казалось, что вот-вот наступит его конец.

Турок вознес хвалу Аллаху, когда, нежданно вынырнув на поверхность, он смог вдохнуть сырой осенний воздух. Всевышний пощадил Агу, однако теперь Демир не мог представить, как оправдается за случившееся перед Султаном.

Едва ли Владыка Мира помилует вассала, узнав о его промахе. Он не станет выслушивать оправдания ничтожного раба, а тотчас лишит его почестей и велит обезглавить…

Демир в ярости скрипнул зубами. Почему за чужую глупость и гордыню должен платить он, свершивший все для победы?

И если Радзивил, сбежав с поля битвы, сможет найти приют у ливонцев или шведов, то в каких краях скрываться ему от гнева собственного повелителя?

Услыхав чавкание сапог по грязи, Демир поднял глаза. Прямо перед ним стоял казак, в коем Ага узнал Щербу. В руке казачий атаман держал пучок стрел, извлеченных из тел мертвых бойцов Радзивила.

Будь у Демира под рукой одна из пистолей, он без промедления разрядил бы ее в изменника, но привешенное к седлу оружие турка вода унесла вместе с конем. Утратил он в пучине и шемшир.

Рука Аги скользнула к засапожному ножу, но его вновь постигла неудача. Клинка за голенищем не оказалась.

— Если и найдешь нож, то не успеешь метнуть! — холодно умехнулся казачий Воевода. — Прикончить бы тебя, мокрая ворона, да руки марать неохота! К тому же, у меня к тебе есть дело!..

— Дело? — не веря своим ушам, промолвил Ага. — Какое?..

— Передай Султану, пусть не ходит войной на Украйну! Сам видишь, как мы принимаем непрошенных гостей.

Если мы в чужом краю находим, чем их порадовать, то подумай, какой прием окажем твоему Владыке на родной земле!

Демир взвыл от бессилия.

Глава 113

— Газда! Петр! — орал, надсаживая горло, Харальд. — Где ты, отзовись!

Едва поток, затопивший равнину, умерил бег, датчанин перешел его вброд, силясь отыскать друга.

— Куда же ты мог деться? — бормотал он, озираясь по сторонам. — Надо же, был человек и как сквозь землю провалился… Газда!..

— Тут я, тут! — раздалось из-под груды обломков плотины. — Накрыло меня взрывом, я и оглох на время. Услыхал тебя, лишь когда ты стал орать над ухом…

— А, чтоб тебя подняло да шмякнуло! — радостно выкрикнул Харальд. — Держись, брат, я тебя мигом отрою!

— Опоздал ты с пожеланиями! — откликнулся казак. — Все, о чем ты молвил, со мной уже сталось!

— Потерпи малость! — бормотал датчанин, растаскивая в стороны бревна, привалившие Газду. — Ты только живи, а с прочими бедами мы сладим!

— Кости-то целы? — обратился он к освобожденному наконец из-под спуда казаку.

— Сдается, целы, — ответил тот, с трудом поднимаясь на ноги, — вот только спину ломит. А прочая плоть лишь ноет понемногу. Ничего, выдюжаю…

Опираясь на руку датчанина, Газда сделал шаг. Похоже, Небо и впрямь оказалось милосердно к казаку. Переломов он точно избежал.

— Ходишь — и ладно! — порадовался за него Харальд. — Я тебя быстро исцелю! Ты мои снадобья видел в деле! Они и мертвого подымут!

— В баню бы сходить… — поморщился казак. — На мне, чай, пуд грязи!

— Непременно сходишь, брат! — уверил его датчанин. — Для миличан ты ныне — герой-вызволитель! Знаешь, какую баню они тебе натопят?

— Что с Радзивилом? — превозмогая боль в спине, вымолвил Газда.

— А что с Радзивилом? — лукаво улыбнулся Харальд. — Смыла его река вместе со всем войском! Как есть, смыла!

— Значит, Дмитрий и мои побратимы живы? — лицо казака озарилось радостью. — Благодарю тебя, Господи, за добрую весть!..

— Нынче, брат, все вести добрые! — потрепал его по плечу датчанин. — Что ж, поспешим в Милицу, пока Дмитрий с твоими земляками не отправился нас искать!

Дойдя до коней, они взобрались в седла и поскакали к спасенной деревне. По дороге Газда заметил, что Харальд что-то напевает на родном наречии.

— Что за песня такая, брат? — полюбопытствовал он у датчанина.

— Да так, старинная баллада, — ответил тот, улыбаясь своим мыслям, — былина, по-вашему!

— И о чем она?

— Королевская дочь оплакивает погибшего жениха…

— А при чем здесь сие? — поднял на него изумленный взор Газда.

— Там слова есть, уместные для нынешних событий. Хочешь, переложу на вашу речь?

— Давай! — согласился казак.

— Что ж, слушай! — запел Харальд.

Сад опустел опять, нет сомнения

Не повернуть нам вспять

Реку времени, реку времени!

Пусть поток меня вдаль несет,

Сердце ждать не устанет —

Лишь тогда я забуду все,

Когда биться оно перестанет!..

— А что, добрая песня! — одобрительно отозвался о балладе казак. — Только петь ее нужно не нам, а Радзивилу. Его же унесло потоком!

— Да и забыть то, что сталось ныне, ему будет непросто! — подмигнул Газде датчанин. — Однако что ни делает Господь, все к лучшему!

— Хорошо бы еще Дмитрию возвратить себе княжну, — тряхнул чубом Газда, — тогда бы мне впрямь покойно на сердце было!

— Так и будет! — убежденно ответил ему Харальд. — Верь мне, брат!

* * *

Достигнув леса, княжич Владислав сорвал с головы шлем и обернулся, переводя дух. Битва догорала. Последние бойцы-литвины, решившиеся дать отпор Воеводе, сдавались на милость победителя.

Радзивил не знал, радоваться ему или горевать. Вместе с войском он утратил надежду на обретение Короны Литвы, однако сохранил жизнь и свободу.

Все, что ему оставалось, — это достичь своего стана прежде, чем туда доберутся поляки, и, захватив Эвелину, бежать в Ливонию.

— Надеюсь, ливонцы не выдадут нас Ягеллонам, а переправят в Швецию, — вслух подумал княжич. — Король Эрик собирает под свои знамена всех врагов Польши, найдется у него место и для меня!

Но планам его не суждено было сбыться. Сквозь шум дождя Владислав услышал приближающийся стук копыт. Спустя миг, прорвав дождевую завесу, появился и сам всадник.

Владислав едва не онемел от изумления, узнав в нем Бутурлина. Он ожидал встречи с кем угодно, но только не с московитом.

— Куда это ты спешишь? — хмуро обратился Дмитрий к беглецу. — Хочешь вновь похитить княжну? Не дозволю!

— С дороги, тварь убогая! — процедил сквозь зубы княжич, сжимая рукой черен булавы. — Ты не встанешь меж мной и княжной!

— Не такой уж я убогий, коли сумел устроить вам доброе купание! — усмехнулся Дмитрий. — Что, думал втоптать нас в грязь конями? Ан не вышло! Не видать тебе и княжны!

С яростным воплем Радзивил ринулся в бой. Отразив щитом его удар, боярин ответил врагу махом секиры.

Тот принял ее на щит и вновь перешел в наступление. Ярость княжича рвалась наружу, и он обрушивал булаву на московита со всей данной ему богом мощью.

Но Дмитрий не уступал врагу ни ловкостью, ни силой, и чаяния Радзивила легко его одолеть потерпели крах.

Однако желание расправиться с соперником не покидало Владислава. Кольчуга, покрывавшая тело московита, едва ли могла защитить его от шипов булавы, и княжич ждал часа, когда щит Бутурлина расколется, подарив ему шанс нанести врагу смертельный удар.

Дмитрий разумел это и отражал оружие нобиля так, что оно скользило по его щиту, не разрушая «подарок» Илькера. Радзивил понял: боярин хочет его измотать.

У княжича оставался последний шанс на победу, и он не преминул им воспользоваться. Видя, как ловко уходит московит от ударов слева, Владислав резко выбросил вперед щит, намереваясь поразить им Бутурлина в правый висок.

Но Дмитрий был готов к сей хитрости неприятеля. Пригнувшись, он ушел от выпада Радзивила, и прежде чем тот вернул щит в положение обороны, вогнал ему в бок пробойник секиры.

Миланские латы выдержали удар, но прогнулись под острым шипом, и княжич вскрикнул от боли. Не давая врагу опомниться, Бутурлин разрубил черен его булавы, а с левой руки сорвал щит.

В считанные мгновения гордый княжич был выбит из седла и повержен наземь. Спешившись, Дмитрий подошел к своему врагу.

— Ты мне ребро сломал! — морщась, прошипел Радзивил.

— Ничего, — сдерживая гнев, молвил боярин, — Адам без ребра выжил, и ты с Божьей помощью одюжаешь!

— Ты лишил меня всего! — продолжал изливать желчь княжич. — А теперь еще глумишься надо мной? Если в тебе есть хоть капля чести, избавь меня от насмешек и убей, как подобает воину!

— Убивать тебя я не стану, — ответил, обретя привычное спокойствие, Бутурлин. — Помнится, ты говорил, что спас на охоте Эву. Коли это так, я не желаю твоей смерти…

Но и позволить тебе вновь завладеть ею я не могу. Посему ступай, куда глаза глядят, но помни: дорога к Эве тебе заказана!

— Ты меня отпускаешь?.. — поднял на него изумленный взор Владислав. — Не могу поверить…

— Придется, княжич! Беги к туркам, беги к шведам, хотя не ведаю, кто из них согласится принять тебя после сего разгрома!

И будет ладно, коли ты забудешь о Короне Литвы. Едва ли литвинам нужен властитель, коий, не успев короноваться, уже грабит и сжигает своих подданных!..

— Я не забуду сего, боярин! — злобно оскалился Радзивил. — Знай, это не последняя наша встреча. Клянусь памятью предков, мы еще сойдемся в битве, и ты заплатишь мне за мое нынешнее унижение!..

— Блажен, кто верует! — ответил княжичу Дмитрий. — Ступай, я тебя не задерживаю!

Кряхтя от боли, Владислав влез на коня, но, проехав пару шагов, вдруг обернулся в седле. Сорвав с шеи небольшой ключ на шнурке, княжич бросил его Бутурлину.

— Что это? — вопросил его, поймав ключ на лету, Дмитрий.

— Отдай княжне! — ответил Радзивил. — Не век ей ходить в железе!..

— В каком еще, железе? — нахмурился московит. — Ты что, заковал ее?

— Вроде того! — горько усмехнулся беглец. — Хотел удержать рядом. Как видишь, не вышло!..

Скособочившись, он потрусил вдоль кромки леса на запад.

На миг в душе Дмитрия шевельнулась жалость к побежденному противнику.

Но вспомнив о мерзостях, сотворенных Радзивилом, и о том, что он еще собирался сделать, боярин унял порыв сострадания.

Княжич получил по заслугам. Одну из взятых на себя задач Дмитрий разрешил. Оставалась еще одна: вызволить из плена любимую.

Глава 114

Все то время, что шла битва, Эвелина не находила себе покоя.

Со слов княжича Радзивила она знала, что тот собрался уничтожить непокорную деревню, и молила Бога уберечь от смерти ее обитателей.

Сдержанный и галантный в общении с ней, Владислав умел быть жестоким, и девушку охватывала дрожь при мысли о том, что сейчас твориться в штурмуемой его бойцами веси.

Однако действительность превзошла все ожидания княжны. Пребывая под стражей, она не могла выходить из шатра и посему не ведала, что творится в стане Радзивила.

Но вскоре снаружи раздались звуки, кои Эва никак не чаяла услышать. Некие вооруженные люди ворвались в лагерь и вступили в бой с его охраной.

В считанные минуты воины Радзивила были обезоружены и связаны. Эва вздрогнула, когда полог ее шатра распахнулся, но тотчас выдохнула с облегчением. В шатер вошел Флориан.

— Княжна, вы свободны! — с улыбкой произнес он.

— Флориан, как ты здесь оказался? — не веря своим глазам, вымолвила Эвелина. — Господи, как же я рада тебя видеть!

— А как я рад! — ответил, обнимая подругу детства, шляхтич. — Не бойся, Эва, твои страдания позади! Мы прогнали солдат Радзивила, и никто больше не посмеет удерживать тебя в плену!

— А что с княжичем? — робко вопросила своего освободителя Эва. — Он не сжег Милицу?

— Едва ли ему сие удастся! — усмехнулся Флориан. — С холма я видел, как река сметает его войско. Замысел Дмитрия удался на славу!..

— Дмитрия? — с замиранием сердца переспросила его Эва. — Он тоже здесь?

— Не совсем… — замялся шляхтич. — Когда мы с ним расстались, он пребывал в Милице вместе с Газдой и другими казаками.

Это ему на ум пришла мысль утопить конницу Радзивила…

— Что с ним, он жив? — Эве казалось, земля уходит у нее из-под ног. — Говори же!

— Вестимо, жив! — успокоил девушку Флориан. — Дойди войско Радзивила до Милицы, ее защитникам и прямь бы пришлось туго!

Но боярин призвал в помощь реку, и жолнежи Владислава утонули, не доскакав до деревни десятка шагов! За Дмитрия не тревожься, он цел-целехонек! Скоро явится за тобой, так что готовься к встрече!..

— Пресвятая Богородица, он спешит ко мне?! — растерялась от нежданной радости княжна. — Отчего ты сразу не сказал, Флориан!

— Вот говорю… — смущенно опустил глаза долу оруженосец. — Что ж, свое дело я исполнил. Будь счастлива, Эва!

Поклонившись Эвелине в пояс, молодой шляхтич покинул шатер. На душе у него давно уже не было так скверно.

Флориану казалось, что за полгода разлуки с княжной его сердечные раны зажили и уже не причинят ему такой боли, как прежде.

Но встреча с любимой вновь разбередила их, напомнив юноше о былых горестях. Эва по-прежнему обожала Бутурлина, Флориан же оставался для нее чем-то вроде родственника.

И то, что сам он испытывал к боярину братские чувства, не умаляло его страданий.

«Отчего Эва не смогла меня полюбить? — с тоской подумалось шляхтичу. — Ужели мои чувства к ней слабее любви Дмитрия?»

«Впрочем, что зря ходить по кругу? — ответил он сам себе. — На небе решено: Эва любит боярина, а он любит ее!

Отойди же в сторону, Флориан, и не мешай чужому счастью!»

Словно одобряя его решение, с неба перестал литься дождь, а из-за туч выглянуло солнце, неожиданно яркое для сего времени года.

— Дивно… — произнес юноша, вглядываясь в бездонную небесную синь. — И отчего я прежде не замечал, что небеса к нам столь близки?..

* * *

Знай Махрюта, какие бедствия ожидают его под знаменем Радзивила, он ни за что бы не примкнул к мятежному княжичу!

В миг, когда на литовское войско обрушилась стена воды, людоеду подумалось, что его настигла расплата за грехи.

Но пучина, опрокинувшая нелюдя, отступила так же внезапно, как и нахлынула. К своему изумлению, Каин сумел удержаться в седле, не утратив ни оружия, ни доспехов.

Едва вода сошла с равнины, он хлестнул коня плетью, и могучий жеребец, встав с колен, понес своего седока к спасительному лесу.

После вступления в битву Самборского Воеводы тать решил, что его служба Радзивилу завершена, и он княжичу ничего не должен. Ему оставалось лишь одно: спасать свою жизнь.

По пути к ближайшему леску Каину встретилось двое поляков, наивно рассчитывавших взять его в плен. Одному из них он вмял голову в плечи булавой, другого выбил из седла и затоптал конем.

Тать уже достиг кромки леса, когда за ним увязалась погоня. Обернувшись в седле, он увидал еще одного жолнежа, скачущего к нему с кистенем.

Не церемонившийся с врагами, Махрюта и на сей раз не стал изменять привычке. Развернув коня, он поскакал ратнику навстречу.

Уклонившись от шипастого ядра на цепи, тать вогнал край щита неприятелю в горло. Сперва он хотел покинуть убитого жолнежа на поле битвы, но оглядев его, передумал.

— А ведь ты можешь быть мне полезен! — улыбнулся своим мыслям людоед. — Лучший способ сделать так, чтобы меня не искали, — умереть!

Ты мне в сем поможешь. Мы с тобой примерно одного роста, да и в ширине плеч ты мне не уступишь. Пусть же мои недруги мыслят, что ты — это я!

Оттащив тело в кусты, он быстро переодел мертвеца в свои доспехи. На поясе Каина висел нож, острый, как бритва.

Ежедневно бривший собственную голову, людоед скоро избавил убитого от волос. Затем, взяв в руки булаву, дважды ударил ею жолнежа в лицо, превращая его в фарш.

— Чего-то недостает! — проворчал он, осматривая покойника с придирчивостью живописца, разлядывающего свое полотно, прежде чем отослать его к заказчику. — Ну вот! Как же я сразу не догадался!

Отхватив ножом изрядный клок своей бороды, тать вдавил его в кровавое месиво на месте лица жолнежа.

— Теперь все, как надо! — усмехнулся он, довольный своими трудами. — И пусть кто-нибудь скажет, что это — не Махрюта!

Произнеся это, людоед вскочил на коня и скрылся в чащобе.

Глава 115

Вытащив из тел убитых десяток стрел, Щерба вложил их в колчан и уже собирался покинуть поле битвы, когда к нему подъехал Воевода.

— Я и помыслить не мог, что у меня объявится такой союзник! — мрачновато молвил он, озирая казачьего вождя.

— Я тебе — не союзник! — холодно откликнулся Щерба. — Мы бились за простой люд, а не за Унию или Корону!..

— Как бы там ни было, ты нам помог, — нехотя признал заслугу атамана Кшиштоф. — Скажи, что ты намерен делать дальше?

— А тебе зачем сие? — прищурился старый казак.

— Хоть я и благодарен тебе и твоим людям за помощь, но впустить вас на свои земли не могу! — нахмурился Воевода. — Будет лучше, коли вы вернетесь в Дикое Поле!

— Что ж, в этом наши желания сходятся! — кивнул ему Щерба. — Не тревожься за веси, что встретятся нам по пути. Мы их обойдем стороной. Люди, спасшие Милицу от разграбления, не станут жечь иные села!

— Не отступишься от своих слов? — одарил его испытующем взглядом Кшиштоф.

— Не отступлюсь! — хмуро усмехнулся казак. — Мое слово крепко. Не веришь — спроси своего друга, пана Прибыслава. Ему как-то приходилось иметь со мной дело…

— И все же я велю жолнежам проводить вас до границ моих владений! — вздохнул Воевода. — Так мне будет покойнее на сердце!

— Коли тебе так покойнее, пусть провожают! — равнодушно пожал плечами Щерба. — Главное, чтобы твои жолнежи не задирали казаков. Напросятся на драку — потом пусть не обижаются!

Кшиштофа покоробило от таких слов атамана, но памятуя о спасении его людьми Милицы, шляхтич сдержал гнев.

— О сем не тревожься! — с плохо скрываемым раздражением ответил он. — Тебе и твоим молодцам опасаться нечего! Мое слово тоже крепко!

— Ладно! — бесстрастно кивнул ему Щерба. — Поглядим…

Заслышав позади стук копыт, казак оглянулся. Со стороны леса к ним приближался Бутурлин.

— Рад видеть тебя, боярин! — приветствовал Дмитрия Воевода. — Скажи, как тебе взбрело в голову разрушить запруду на Безымянной?

— Да уж как-то взбрело! — развел руками московит. — А тебе сие не по нраву, пан Кшиштоф?

— Да как сказать… — нахмурился старый рыцарь. — Карпов на обед мне теперь не дождаться. Однако недругов ты уделал лихо, ничего не скажешь! Воистину, хитроумием тебя Господь, не обделил!

— Хитроумие мне чуждо, — ответил шляхтичу Бутурлин, — просто без помощи Безымянной мы бы не смогли отстоять Милицу…

— Жаль только, виновников нашествия не удалось пленить! — досадливо поморщился Воевода. — Ладно, коли утонули! А что, если выжили и замышляют новое коварство?

— Махрюту и турка я после битвы в живых не видывал, — честно признался Дмитрий, — а вот с Радзивилом встретиться довелось.

У нас с ним даже вышел поединок…

— И где сей тать?! — голос поляка дрогнул. — Ты сразил его? Захватил в плен?

— Ни то, ни другое, Воевода, — покачал головой московит, — я отпустил его на волю!

— Радзивила?.. На волю?.. — Кшиштоф едва не задохнулся от волнения. — Ты, верно, шутишь?!

— Не шучу, — глядя ему в глаза, ответил Бутурлин, — я подарил княжичу свободу.

— Да что ты за человек такой, боярин! — вышел из себя Воевода. — Одного вражину упустил, другого — отпустил! Как ты мог на такое решиться?!

— Минувшим летом Владислав защитил на охоте княжну Эву от клыков вепря, — объяснил ему свой поступок Дмитрий, — я не мог отнять жизнь у человека, спасшего мою возлюбленную!

— Ладно, не мог отнять! — продолжал бушевать Кшиштоф. — Связал бы татя и доставил ко мне! А я бы уже передал его в руки правосудия!

— Хочешь сказать, что отдать человека палачу — не то же самое, что казнить его самому? — горько усмехнулся Бутурлин. — Прости, Воевода, но я мыслю по-иному…

— Не знай я тебя, подумал бы, что вы с Радзивилом заодно! — проворчал, с трудом обретя спокойствие, Самборский Владыка. — И что мне теперь делать?

— Радоваться тому, что удалось избежать нашествия! — улыбнулся Дмитрий. — Король наверняка оценит твои действия по заслугам.

— Какие заслуги?! — безнадежно махнул рукой шляхтич. — Радзивил нынче же побежит к врагам Польской Короны!

— Пусть бежит, — пожал плечами боярин, — едва ли кто-нибудь из Владык поддержит его после того, как он проиграл битву деревне, да еще и погубил войско!

— Тебе легко говорить… — тяжко вздохнул Воевода. — Ты — иноземец, с тебя Король не спросит!

— С тебя тоже! — уверил его Бутурлин. — Дай Бог всей шляхте исполнять долг перед державой так, как его исполняешь ты!

— Скажешь сие моему Государю, когда он будет меня судить! — горестно покачал головой старик. — Впрочем, что с тебя взять?

Ты и так спас Унию от раскола, посему награждать нужно не меня, а тебя!

— Ошибаешься, Воевода! — возразил ему боярин. — Мы победили вместе: ты, я, казаки! Но в первую очередь — жители Милицы, выступившие против Радзивила!

Хорошо, чтобы в память об их подвиге держава умерила подати миличан. Хочешь сделать мне приятное, Воевода, — похлопочи о том!

— Я-то похлопочу, — хмуро усмехнулся Кшиштоф, — да только не знаю, исполнят ли мою просьбу те, кто стоят у трона…

— А ты обратись с ней к самому Государю, — подал мысль Бутурлин, — он тебе не откажет после того, как ты вручишь ему знамя Радзивила!

Сказано это было в связи с тем, что ратники Воеводы извлекли из-под мертвой лошади пропитанный грязью стяг, на коем едва проступало изображение трех охотничьих рогов.

— Коли это для вас трофей, берите его себе, — криво улыбнулся Щерба, — а мы с братьями возьмем кой-чего из оружия и доспехов. В походе против турок нам сие добро пригодится!..

Воевода в ответ лишь тяжко вздохнул. Ему было не до трофеев.

Лицо Дмитрия озарилось радостью, когда он увидал приближающихся со стороны разрушенной запруды Харальда и Газду.

Но спустя миг радость боярина сменилась тревогой. Газда с трудом держался в седле, и датчанин поддерживал его под локоть, не давая упасть.

— Что с тобой, Петр? — вопросил его Дмитрий, подъезжая к друзьям. — Ты ранен?

— Скорее, придавлен! — невесело усмехнулся казак. — Взрывом оглушило да земелькой присыпало…

Правда, кроме земли на меня еще бревна упали, но это так, мелочь!

— Я оглядывал Петра, — поспешил унять тревогу боярина Харальд, — кости целы, да и внутренности, похоже, не раздавлены…

— Ты, я вижу, силен в целительстве? — поднял на него уважительный взор Щерба. — Сможешь поправить моему брату здоровье?

— Как не поправить? — пожал плечами датчанин. — Поправим! Найдутся для сего мази подходящие и отвары!

— Тебе помочь дойти до Милицы? — обратился к Газде Бутурлин.

— Не беспокойся, — слабо улыбнулся в ответ казак, — Харальд мне, поможет… А ты поспеши вызволить княжну!..

— Ее уже без вас освободили! — хмыкнул Воевода. — Еще до начала сечи я отправил во вражий стан Флориана с отрядом жолнежей.

Так что тебе трудов будет немного! Лишь узреть да обнять Эву!

В голосе Кшиштофа звучала неприкрытая горечь, знакомая Дмитрию. Старый шляхтич доселе грезил о браке племянника с Эвелиной.

— У меня забот поболее будет! — продолжал Воевода. — Нужно отыскать тела турка, служившего Радзивилу, и Махрюты!

— Турка можешь не искать, — криво улыбнулся Щерба, — я отправил его с посланием к Султану!

— С посланием к Султану?! — глаза старого шляхтича широко раскрылись от изумления. — Это что, шутка такая?!

— Какие тут шутки? — пожал плечами атаман. — Отпустил нехристя, дабы он пересказал своему Владыке, что негоже ходить войной на Украйну!

— Как! Как ты мог его отпустить?! — старый рыцарь не знал, гневаться ему или скорбеть. — Этакого недруга, да на волю?!

— А что в том дивного? — недоуменно вопросил шляхтича казак. — Мы его одолели, нам и решать, как обходиться с пленным!

Воевода зарычал от ярости. Ему уже давно не доводилось переживать такой бури чувств.

— Куда вы теперь? — обратился к Щербе поддерживаемый Харальдом Газда.

— Уходим восвояси! — откликнулся тот. — Здесь нам делать нечего! Позвал бы и тебя, брат, но ты едва ли согласишься ехать с нами.

Однако помни, Дикое Поле всегда радо будет тебя принять!

Подойдя к Газде, он обнял свесившегося с коня побратима. Затем обернулся к Харальду.

— Лечи его как следует, — назидательно промолвил он, — мой брат сие заслужил!

— Да я знаю! — с улыбкой кивнул ему датчанин. — Не беспокойся, Щерба. Подлечим Петра — будет как новенький!

— Ладно, одного татя вы отпустили, — процедил сквозь зубы Кшиштоф, — а как насчет Махрюты?

— Бездыханным его никто не видел, — покачал головой Щерба, — так что, может, он и уцелел…

— Признаться, мне было бы покойнее на душе, если бы он утонул… — проворчал Воевода. — Один Господь ведает, сколько сил я потратил, преследуя сего ирода в лесах да болотах!..

Лязгая доспехами, к нему подъехал Прибыслав.

— Сдается, мы нашли Махрюту! — радостно сообщил он собранию. — Мои люди отыскали его на краю леса!

— И как он? Жив али умер? — оживился Кшиштоф.

— Признаться, после того, что с ним сталось, выжить трудно! — усмехнулся седой шляхтич. — Судя по виду, тать, скорее, мертв!

— Слушай, боярин, — обратился он к Бутурлину, — сказывают, ты успел побывать в плену у сего нелюдя. А значит, помнишь, каков он с виду. Скажи, ты бы смог его опознать?

— Изволь, шляхтич! — с готовностью ответил Дмитрий. — Проведи меня к телу!..

* * *

Как и говорил рыцарь, предполагаемый труп Махрюты ждал освидетельствования на опушке. Добравшись до места, Воевода, Прибыслав и Бутурлин спешились, дабы лучше осмотреть покойника.

При жизни это был крупный, упитанный муж с гладко выбритой головой. От лица трупа, раздробленого ударом булавы, мало что осталось, и различить его черты не представлялось возможным.

У Воеводы теплилась лишь надежда, что московит опознает татя по косвенным признакам.

— Ну, что скажешь, боярин? — вопросил он склонившегося над трупом Бутурлина. — Он это или нет?

— Трудно сказать… — молвил Дмитрий, озирая покойника. — Рост, сложение те же. Доспехи точно его…

— Тогда что тебе мешает признать в нем татя? — поднял седую бровь Кшиштоф.

— Сдается мне, борода у Махрюты была длиннее, — ответил, присмотревшись к рыжим лохмам, торчащим из кровавого месива, Бутурлин.

— Она и была длиннее, — кивнул многоопытный Прибыслав, — да только булава вдавила ее татю в мозги вместе с лицом!

— Ну, не знаю… — неуверенно вымолвил боярин. — Чутье подсказывает мне, что это — не Махрюта. Боюсь, он подбросил нам чужое тело.

— Вот это да! — изумленно крякнул Воевода. — И что тебя подвигло на сию мысль?

— Вы не общались с татем так близко, как я, — попытался объяснить им причину своих сомнений Дмитрий, — и вам не уразуметь его действий…

Махрюта не только силен, как зверь, но и весьма хитер. Изворотливости его ума могут позавидовать иные философы.

В чем-то он подобен безумцу, но безумие не лишает его здравого смысла. Скорее, оно направляет мысли ирода в русло, недоступное для людского разума.

Посему его поступки трудно предугадать. Признайся, Воевода, что именно его непредсказуемость так долго мешала тебе изловить татя…

Нелюдь дал промашку, не убив меня сразу, но дважды спотыкаться об одну и ту же кочку он не станет. И сделает все, дабы его сочли мертвым. Это даст ему время залечь в чащобе и сколотить новую шайку!

— Охота же тебе так превозносить сего зверя! — досадливо проворчал Кшиштоф. — Как по мне, обычный тать, только пристрастившийся к человечине!..

— В том-то и дело, что необычный! — вздохнул Бутурлин. — Я поклялся, что избавлю землю от сего зверя, и не намерен так просто отказаться от задуманного…

— Вот в чем дело! — рассмеялся Кшиштоф. — Не можешь смириться с тем, что честь расправиться с татем Господь приберег для другого?

Что ж, я тебя разумею! Мне бы самому хотелось захватить изверга живьем и прилюдно казнить, дабы прочим татям неповадно было творить бесчинства!

Но что поделаешь, коли Господь и без нас воздал Махрюте по делам!

— А что, если боярин прав, и сей бедняк — не Махрюта? — задумчиво проронил Прибыслав.

— Я вижу, сомнения — вещь заразная! — укоризненно покачал головой Воевода. — И ты, друг, уже набрался их от боярина!

Пока ты окончательно не вверг нас в тоску, Дмитрий, поезжай в стан Радзивила. Быть может, встреча с княжной развеет твою хандру!

Только не забудь поблагодарить за ее освобождение Флориана!

— Не забуду, Воевода! — уверил его Бутурлин. — А вы не забудьте прочесать лес. Если тать жив, он не мог далеко уйти!

— Уж мы прочешем, — усмехнулся Самборский Владыка, — в том даже не сомневайся!

Именно эти его слова заронили в душу боярина сомнение.

Глава 116

Воевода сдержал свое слово. Его воины вместе с жолнежами Прибыслава обыскали большую часть леса, где мог скрываться Махрюта, но так и не нашли его.

Похоже, Бутурлин обознался, и людоед, терзавший набегами окрестные села, все же нашел свою смерть.

Устав от бесплодных поисков, самборские и кременецкие солдаты возвратились в лагерь. В конце, концов, кроме поимки изверга у них были и другие заботы.

Им вменялось в обязанность проводить в Самбор пленных бойцов, собрать на поле боя оружие и доспехи погибших. После недолгих раздумий Воевода предоставил эту честь Прибыславу. Сам же он отправился с Бутурлиным в стан Радзивила.

Дорога, ведущая к месту, где раскинул шатры мятежный княжич, тянулась вдоль леса, и Дмитрий всматривался в чащу, надеясь разглядеть беглого татя.

— Да не крути ты головой, как сова, боярин! — досадливо поморщился, наблюдая за ним, Кшиштоф. — Если извергу и удалось выжить, он не станет укрываться на опушке!

— Если только не пожелает нам отомстить, пустив из зарослей стрелу! — ответил шляхтичу Бутурлин.

— Да брось ты! — поморщился Самборский Владыка. — Он не настолько глуп, чтобы рисковать своей жизнью, пытаясь отобрать наши!

Со мной полсотни конных аркебузир. Коли тать в припадке безумия посмеет выстрелить, мои люди нашпигуют его свинцом!

Только о чем я толкую? Махрюта уже отвечает за свои мерзости перед Господом, и тебе пора с сим смириться!

— Знаешь, Воевода, у нас на Москве говорят: «береженого Бог бережет!» — грустно улыбнулся боярин.

— Что ж, поступай, как знаешь! — безнадежно махнул рукой Воевода. — Только шею не повреди, вертя головой!

Если бы старый поляк знал, насколько прав его спутник, он бы сам велел жолнежам следить за опушкой леса.

Сквозь переплетения ветвей вслед шляхтичу и московиту смотрели полные ненависти глаза. Но принадлежали они не Махрюте…

Потомок Чингисхана, мурза Илькер, чудом избежал студеной купели, погубившей войско Радзивила. Памятуя о том, как подло обошелся с ним княжич, он не спешил вести своих людей в бой.

Илькер ждал, когда тяжелая конница Владислава проложит дорогу всему войску, и держался в хвосте литовского «клина». Это спасло ему жизнь.

При виде хлынувшей в долину реки мурза тотчас дал команду своим людям к отступлению. Но было поздно. Свинцово-серый вал обрушился на татар и литвинов, сметая все на своем пути.

Развернув коня, Илькер погнал его к ближайшему холму в надежде избежать затопления. По пути в его ногу вцепился какой-то обезумевший жолнеж, тщившийся за чужой счет спастись от воды.

Хлестнув его по лицу плетью, мурза избавился от нахлебника и птицей взлетел на холм, оглядываясь по сторонам. Никому из его людей не удалось избежать гибели. Разбушевавшаяся пучина поглотила их вместе с арьергардом литовского войска.

В мутном водовороте трудно было отличить татарина от жолнежа, но ясно было, что Радзивил проиграл битву.

Ждать, пока за ним явятся поляки, Илькер не стал. Едва вода умерила бег, он спустился с даровавшего ему спасение холма и поспешил к лесу.

Достигнув его, мурза задумался о том, как действовать дальше.

В считанные мгновения он утратил всех своих приверженцев и остался наедине с враждебным краем, не дававшим ему шанса на выживание.

Виновников своих бедствий мурза знал наперечет. Ими были: Радзивил, принудивший его штурмовать укрепления мятежников, высокомерный турок, не сумевший разгадать замысел врага, наконец, пес Махрюта, целившийся в него из пищали.

Всем им Илькер готов был предъявить счет за свое незавидное положение, но судьба лишила его такой возможности. Те, кого он проклинал за косность и вероломство, были недосягаемы.

Илькер не ведал, избежала ли смерти ненавистная ему троица или упокоилась в водах взбесившейся реки. Так или иначе, он потерял злодеев из виду и не знал, где искать.

Зато в просветы кустарника мурза рассмотрел недруга, коего ненавидел ничуть не меньше. Гордый правнук Чингизидов не мог простить Бутурлину удар сапогом, повредивший ему нос и зубы.

— Что ж, хотя бы с одним шайтаном я рассчитаюсь! — прошипел Илькер, сплевывая набежавшую из десен кровь. — Поглядим, неверный, придется ли тебе по сердцу мой подарок!

Привычным движением мурза потянулся к саадаку с луком и стрелами, но тотчас обнаружил его отсутствие. Петли, коими прибор для стрельбы крепился к седлу, были вырваны с мясом.

Похоже, их оборвал жолнеж, схватившийся за Илькера в попытке спастись бегством от хлынувшей в долину реки. В пылу боя мурза не заметил сего и лишь теперь осознал утрату.

Из всего оружия у него оставались лишь сабля да украденная у Демира-Аги пистоль. Она пребывала в сохранности и даже была заряжена.

Вблизи сие оружие могло пробить любой доспех, однако на большом расстоянии было бесполезно. Да и по скорострельности не шло ни в какое сравнение с луком.

Мысль идти на врага с одной пистолью сдавалась ему безумием, но отказаться от мести Илькер не мог. Это было выше его сил.

— Пусть я почти безоружен, — подумал он вслух, — но чтобы поквитаться с неверным, мне хватит и одной пули!

Нужно лишь дождаться мига, когда мы с боярином останемся наедине, и он заплатит мне за пролитую кровь Чингизидов.

Когда в том есть нужда, я умею умею быть терпеливым!

Сказав сие, мурза вернул пистоль в чехол и скрытно последовал за отрядом Воеводы.

* * *

На подъезде к стану Радзивила сердце Дмитрия учащенно забилось в предвкушаении встречи с любимой. Его волнение не укрылось от Воеводы.

— Поезжай-ка вперед, боярин, — добродушно усмехнулся он, — будет тебе томиться от страсти! Я тебя как-нибудь догоню!..

Дмитрий не заставил просить себя дважды. Пришпорив коня, он понесся навстречу судьбе.

На краю леса боярин увидал множество белых и разноцветных шатров, разбросанных по склонам холма, словно диковинные грибы. Сомнений быть не могло. Где-то среди сей пестроты брошенных палаток его ждала Эвелина.

Однако Дмитрию повезло встретиться с любимой еще до того, как он достиг неприятельского лагеря. Радость накрыла его горячей волной при виде хрупкой женской фигурки, прогуливавшейся на краю стана под руку с рослым светловолосым шляхтичем. Это были Эва и Флориан.

Стремительно подъехав к ним, Дмитрий соскочил с коня и двинулся к той, без которой не мыслил своего существования.

Глаза девушки радостно распахнулись, и она шагнула навстречу Бутурлину со счастливой улыбкой на устах. Не в силах сдержать чувств, влюбленные обнялись, чувствуя, как бьются их сердца и стучит в висках от волнения кровь.

Дабы не мешать им, Флориан молча отошел в сторону. Ему было радостно за Эву и больно за свои отвергнутые чувства. В который раз шляхтич отступил, дабы не мешать счастью любимой.

— Я тебя так ждала! — шептала, прижавшись к груди Дмитрия, княжна. — Где ты был все это время? Спасал мир?

— Искал тебя… — ответил он, прижимая к сердцу такое нежное и желанное тело девушки. — Но ты от меня, ускользала!..

— В том нет моей вины, — молвила, млея от счастья, Эва, — всякий раз, когда мы оказывались рядом, нас разлучали силой!

— Я знаю, — нежно целуя ее в висок, произнес боярин, — но теперь никто не встанет меж нами!

Он извлек из поясной сумки брошенный Радзивилом ключ и протянул его княжне.

— Владислав велел отдать его тебе. Сказывал, это ключ от твоих оков…

— Ты отнял его у княжича в бою? — изумилась Эва.

— Он сам отдал его мне после боя, — скромно ответил Бутурлин. — Как оказалось, княжич умеет не только побеждать, но и проигрывать!

— Господи, я не верю своему счастью! — воскликнула, с нежностью глядя ему в глаза, Эвелина. — Ужели наши мытарства завершились! Мы снова вместе, и это навсегда?!

— Верь в сие! — вновь прижал ее к груди боярин. — Впредь я не отдам тебя никому!..

Наблюдавший за ними сквозь заросли на краю леса Илькер скрипнул зубами от злобы. Вот для кого берегла девственность гордячка, не покорившаяся потомку Чингисхана!

Ярость жгла мурзу изнутри, лишая его способности трезво мыслить. Враг, разбивший Илькеру лицо, и девка, осмелившаяся ему дерзить, были счастливы! Снести это он был не в силах!

Нежданно для себя мурза осознал, что сможет расправиться с недругами, не рискуя собственной жизнью. Пробираясь к стану напрямик через лес, Илькер изрядно обогнал двигавшегося в объезд Воеводу.

Прежде чем старый поляк доедет до лагеря, Илькер одной пулей уложит московита и девку и, не давая настигнуть себя неверным, вновь скроется в чащобе.

Сомнений в том, что все выйдет, у наследника Чингизидов не было. Достав из чехла турецкую пистоль, Илькер взвел ударный механизм.

Эвелина дрогнула, когда из зарослей на опушке леса вылетел всадник на вороном коне и с криком ярости ринулся им навстречу.

Бутурлин среагировал на это незамедлительно. В мгновение ока он обернулся лицом к неприятелю, заслонив собой княжну и на ходу обнажая саблю.

Однако пришелец отнюдь не собирался вступать с ним в честный поединок. В десятке шагах от Бутурлина он выхватил из-за пояса пистоль и навел ее в грудь московиту.

Гибель боярина казалась решенным делом, когда наперерез татарину бросился Флориан. Он встал между противниками в миг, когда Илькер спускал курок пистоли.

Грянул выстрел, сбивая молодого шляхтича с ног. Осознавший неудачу мурза разразился бранью и повернул коня, собираясь вновь скрыться в лесу.

— Не уйдешь, тать! — прорычал в ярости Дмитрий.

Выхватив из-за пояса серп, подаренный Северином, боярин метнул его вслед неприятелю. Трижды перевернувшись в полете, серп настиг убегающего степняка и с хрустом вошел ему в позвоночник.

Тонко взвыв, мурза грянулся оземь. Он тотчас попытался встать, но тело ниже плеч ему не повиновалось. Цепляясь пальцами за траву, он пополз прочь, волоча за собой непослушные ноги.

Забыв о поверженном враге, Дмитрий и Эва бросились к Флориану. Боярин тщился надеждой, что латная куртка спасет друга от смерти. Но он обманулся…

По какой-то роковой случайности выпущенная Илькером пуля вошла шляхтичу в брешь от сорванной с груди пластины. Лицо Флориана было бледным, как мел, он судорожно дышал, изо рта его выбегала тонкая струйка крови.

— Это хорошо, что тать сразил меня… — прошептал юноша, ища глазами Эвелину. — Убей он тебя, Дмитрий, Эва бы страдала больше… Я сделал, что должно… Будьте счастливы!..

Поймав взгляд девушки, он в последний раз улыбнулся, и его очи застыли навек, глядя в чистое, бездонное небо.

— Флориан, миленький, очнись! — рыдая, пыталась привести его в чувства княжна. — Прошу тебя, не покидай нас! Ты же сильный, ты выдюжишь, не умрешь!..

Но шляхтич не откликался на мольбы Эвы. Душа юноши унеслась в дали, куда был устремлен его взор.

Сердце боярина болезненно сжалось при виде распростертого тела друга и плачущей над ним Эвы. Он готов был пожертвовать всем, вплоть до своей жизни, лишь бы Флориан выжил.

Но изменить что-либо Дмитрий не мог. Ему оставалось лишь скорбеть над телом друга.

Спустя пару минут к ним подъехал Воевода с жолнежами. При виде бездыханного юноши его глаза налились кровью.

— Жив? Мертв? — обратился он к Бутурлину.

Дмитрию не хватило сил ответить «мертв», но Кшиштоф уже и сам догадался о том.

— Кто его убил? — с каменным лицом вопросил он боярина.

— Он! — махнул рукой в сторону раненого татарина Бутурлин. — Сей тать дожидался нас в чащобе.

Если бы не Флориан, мы бы с княжной погибли вместе…

— Этот, говоришь? — брови старого княжича грозно сошлись к переносице. — Хорошо, что ты его не убил, боярин… Сия честь принадлежит мне!

С яростным ревом он обрушил шестопер на голову мурзы, развалив ее, как спелый арбуз. Кровь и мозг Илькера брызнули во все стороны, залив шляхтичу лицо и доспехи, но он, не замечая сего, продолжал крушить тело врага, отнявшего самое дорогое в его жизни.

Лишь когда тело мурзы превратилось в кровавую жижу, Кшиштоф опустил шестопер и медленно двинулся прочь, больной и опустошенный. Дмитрию казалось, что он постарел лет на десять. Даже седина, серебрившаяся на его висках, стала заметнее.

— Флориана нужно похоронить с почестями! — бросил шляхтич, проходя мимо тела племянника. — При жизни он не успел обрести рыцарскую цепь. Пусть хотя бы погребен будет по-рыцарски!..

— Я не успел его поблагодарить, — сглотнув тугой ком, вымолвил Дмитрий, — все так быстро сталось!..

— Ну так благодари ныне! — бросил на него хмурый взор Воевода. — Своим счастьем ты обязан ему! Помни сие, боярин!..

— Вечно буду помнить, — откликнулся Дмитрий, с болью глядя в очи мертвого друга, — и вечно благодарить, брат!..

Глава 117

Уже пятые сутки Надира гнала коня на север, тщась настигнуть ненавистного московита. Но Бутурлин как в воду канул. Никто из опрошенных ею путников не встречал на тракте боярина с изрытым оспой лицом.

На исходе четвертого дня странствий у дочери Валибея закончились пищевые припасы, и желудок девушки сжимался спазмами, требуя еды.

Но еще хуже голода были дожди. Беспрестанно лившие, они затрудняли проезд по дорогам, превращая их в непроходимую топь.

Не радовала Надиру и возможность промокнуть до нитки в холодную осеннюю пору. Под порывами студеного ветра странник в напитанной влагой одежде запросто становился мишенью для хворей.

Едва ли Дочь Валибея могла себе позволить слечь от горячки, не отплатив недругу за смерть отца. Посему непогоду она пережидала на постоялых дворах, утешаясь мыслью, что и Бутурлин отсиживается в укромном месте, вместо того чтобы уходить от преследования.

Но истратив последние деньги, Надира лишилась возможности останавливаться в придорожных заведениях, а значит, была вновь обречена голодать и мокнуть под дождем.

Лишь одно радовало воительницу: нутром она чуяла, что расстояние между ней и московитом сокращается, а значит, враг вскоре будет настигнут.

Оставалось найти способ, как с ним покончить. До сих пор все попытки девушки расправиться с Бутурлиным заканчивались неудачей.

Дочь Валибея долго не могла понять ее причину. Даже если московита оберегают шайтан и джины ада, их сила — ничто в сравнении с могуществом Аллаха!

Почему же он не дает Надире поквитаться с убийцей?

Может, Всевышнему не по нраву, что Надира пыталась убить Бутурлина из лука, в то время как он ждал от дочери Валибея сражения?

Но разве боярин сразил Валибея в битве, по закону воинской чести? Нет! Он напал на стан мурзы нежданно и поднял меч на отца Надиры, сознавая его беззащитность!

«А не стремишься ли ты оправдать свою трусость? — вопросила она себя. — Ты уже билась с московитом и проиграла ему. Не страх ли проиграть вновь заставляет тебя целиться в московита из засады?»

Эта мысль больно уколола самолюбие воительницы. Доселе она не сомневалась в своем искусстве сабельной рубки. Но схватка с Бутурлиным показала Надире, что боярин владеет клинком лучше ее.

«Да нет! Все это — чушь! — прогнала она сомнения. — Неверному просто повезло. Не сломайся моя сабля о его щит, исход боя мог быть иным!

Но теперь я разумею, отчего Аллах не дал мне прикончить московита стрелой! Он жаждет от меня битвы. Что ж, если такова воля Всевышнего, я сойдусь с Бутурлиным в поединке, и на сей раз демоны его не спасут!»

Рассуждая так, дочь Валибея миновала лес и выехала к неширокой, но быстрой реке, через кою был переброшен временный мост.

Выстроенный из дерева, он казался достаточно прочным, дабы по нему можно было перейти на другой берег. Для большей безопасности проезжающих мост был снабжен брусьями на столбцах, ограждавшими путников от падения в воду.

Не видя причин опасаться за свою жизнь, Надира быстро преодолела его. Она уже собиралась ехать дальше, когда со спины до нее долетел едва различимый цокот копыт.

Похоже, девушку кто-то догонял. Воительница не любила, когда ей дышат в затылок, и решила пропустить конника вперед. Это дало бы ей возможность оценить идущего следом и, если он окажется врагом, нанести ему упреждающий удар.

Судя по стуку копыт, Надиру преследовал одиночка.

В былые времена она без страха двинулась бы ему навстречу. Но приключения, пережитые дочерью Валибея в Поганине и на дороге, научили ее осмотрительности.

Посему, укрывшись в прибрежных зарослях, она стала наблюдать за противоположным берегом реки. Отчего-то девушке казалось, что встреча с незнакомцем привнесет в ее жизнь нечто важное.

«А вдруг по моим следам идет Бутурлин? — подумалось ей. — Хотя чему удивляться? Для Творца Мира нет невозможного!

О, Аллах Всемогущий! Дай мне силы отомстить убийце, и я свершу хадж в святую Мекку, превознося в пути твое имя!»

Но человек, идущий по следам Надиры, оказался не Бутурлиным. Всадник, явившийся на противоположном берегу, и близко не походил на ненавистного ей московита.

Долговязый и худой, он казался противоположностью невысокого, крепко сбитого боярина. Однако общее в их облике все же присутствовало.

Как и Бутурлин, незнакомец был одет в кафтан московского кроя с потускневшими, но все же заметными галунами. Судя по безбородому лицу, ему не исполнилось и двадцати лет, однако для притаившейся в кустах мстительницы возраст московита не имел значения.

Надира видела своего извечного врага, одного из тех, с кем от начала времен рубились ее предки, того, чьи сородичи расчленили живьем ее отца!

При виде московита, въехавшего на мост, рука девушки сама собой потянулась к колчану со стрелами, но замерла на полпути.

«На сей раз все будет по-иному! — мысленно сказала она себе. — Я сражу неверного в поединке, и никто не посмеет упрекнуть меня в трусости!»

Приняв решение сражаться, Надира извлекла из седельного мешка мисюру с кольчужной бармицей, круглый щит-калкан и обнажила саблю, готовясь к бою.

* * *

Расставшись с рыцарем Тромбой и его сыновьями, Григорий Орешников двинулся в сторону владений Московии. Путь до них был неблизкий, однако он не страшил боярина, привычного к дальним странствиям.

За свои восемнадцать лет Григорий успел побывать в походах, и тяготы кочевой жизни не слишком обременяли его. Докучали московиту лишь осенние дожди да распутица.

В сих краях дождь осенью лил почти не переставая, и это вынуждало боярина подолгу пережидать непогоду на постоялых дворах. Однако сегодня ему повезло.

Небо, с утра разразившееся ливнем, наконец выплакало свои слезы и в просветы облаков выглянуло долгожданное солнце.

«Благодарю тебя, Господи! — мысленно воздал хвалу Создателю Григорий. — Если бы не твоя помощь, я бы застрял здесь навеки!»

Выведя из конюшни своего жеребца, московит расплатился с хозяином придорожного заведения и, вскочив в седло, поскакал на восток по размытой дождем дороге.

Хорошо выспавшись, он чувствовал себя бодро и ощущал в теле небывалую легкость. Но к легкости примешивалась грусть. Не прошло и недели, как боярин расстался с Вандой, однако уже соскучился по ней.

В памяти всплыла их первая встреча на лесной тропе под Самбором, когда Григорий вынул из ноги девушки занозу. Затем были стычка с разбойниками на пути к острогу, встреча с семейством Медведя, долгая дорога в стан Польского Короля, на юг…

С первого взгляда боярин ощутил несказанное притяжение к своей юной попутчице. И дело было не в одном лишь юношеском томлении плоти.

На Москве Григорий встречал немало красавиц, рядом с коими худенькая шляхтянка со вздернутым веснушчатым носиком могла бы показаться дурнушкой.

Но в глазах ее, искрящихся умом и отвагой, было нечто, привлекающее Орешникова куда больше телесной красоты.

Боярин знал, что не сможет забыть Ванду и сделает все, дабы встретиться с ней вновь. Препятствий меж ними было немало: различия в Вере, служение разным Владыкам, не всегда дружественным к соседу, неприязнь родни девушки, едва ли согласившейся бы отдать ее замуж за схизматика.

Но Гришка свято верил, что сумеет разрушить все препоны на пути к единению с Вандой. Истинная любовь, не знающая границ и запретов, внушала ему мысль о том, что они будут вместе…

В раздумиях о превратности судьбы, разлучившей его с любимой, боярин выехал к реке, над водами коей возносился деревянный мост.

Хотя он служил для временной переправы, однако еще не успел обветшать и вполне мог выдержать одинокого всадника. Посему Григорий без колебаний погнал коня по дощатому настилу на другой берег.

Он подъезжал к середине моста, когда из зарослей на противоположной стороне реки выступил конник в татарских доспехах. Его появление было столь нежданным, что боярину на миг подумалось, будто он бредит.

Но незнакомец не оставил ему времени для сомнений.

С пронзительным воплем воздев над собой клинок, он понесся навстречу московиту.

Внезапность нападения не обескуражила Орешникова. Заслонившись щитом и выхватив из седельной петли чекан, он встретил недруга во всеоружии.

Вихрем налетев на боярина, противник попытался выбить его из седла ударом щита в щит. Устояв перед его натиском, Гришка обрушил свое оружие на врага.

Граненый боек чекана пробил насквозь кожу и доски щита, коим татарин прикрылся от удара, и наглухо увяз в нем.

В тот же миг Орешников потянул на себя оружие, вырывая татя из седла. Будучи сильнее, он легко осуществил сие, но противник повис на нем, увлекая боярина за собой.

В одно мгновение Гришка был сброшен с коня. Видя, что ему не освободить оружие, московит сорвал с руки татя щит и, отбросив его вместе с чеканом, потянул из ножен саблю.

Он едва успел обнажить ее, поскольку татарин тотчас же замахнулся на него клинком. Отразив его, Орешников рубанул недруга от плеча, но верткий басурман ушел от удара и сабля московита глубоко вонзилась в брус ограждения моста.

Не давая ему освободить клинок, татарин вновь перешел в наступление. Но Гришка не растерялся. Отбив щитом вражий выпад, он изо всех сил ударил супостата ногой в грудь. Перелетев от толчка через перила, тать с головой погрузился в студеную, мутную воду.

Еще месяц назад, он бы справился с течением, но вздувшаяся от ливней река бежала с удвоенной силой, не оставляя ему шанса выплыть.

На какой-то миг голова татя показалась над водой, и боярин охнул от изумления. Бурным потоком с неприятеля сорвало мисюру, и Гришка узрел длинные, смоляные косы.

Грозный враг, едва не погубивший боярина, оказался женщиной! Такого Орешников не ожидал. Первой его мыслью было вытащить противницу из реки и расспросить о причинах, побудивших ее к нападению.

Но прежде чем боярин отцепил от седла аркан, коий собирался бросить татарке, та вновь исчезла под водой и больше не показывалась на поверхности.

Вероятно, она захлебнулась, и течение, подхватив бесчувственное тело, унесло его прочь. Глядя в бурлящую воду, Гришка силился понять, как воительница оказалась вдали от родных ногайских степей и отчего желала ему смерти.

Но ответа на сей вопрос боярин так и не нашел. Настроение его было безвозвратно испорчено.

Никогда прежде Гришке не доводилось поднимать на женщину руки, тем паче оружия. И то, что противница сама пыталась его убить, не меняло сути дела.

Разумея, что татарку уже не спасти, Орешников сел на коня и неторопливо двинулся в путь. На душе у него скребли кошки.

Глава 118

— Все же я до конца не разумею твой замысел, — задумчиво произнес, бросив наземь обглоданную баранью кость, Папаша Гуннар, — может, все-таки поделишься соображениями?

Идя в бой, я должен быть уверен, что наше дело выгорит…

— Хочешь знать мои планы? — прищурился, отхлебнув из глиняной кружки браги, Ральф. — Изволь! Убийство датского посла — вещь не шуточная. Едва ли Король Олаф простит московитам смерть Розенкранца…

— Мыслишь, после случившегося Государь Дании разорвет торговый союз с Москвой? — насмешливо поднял бровь его собеседник. — Что-то я сомневаюсь в этом!

— Смотри глубже! — хитро улыбнулся Бродериксен. — Ссора Дании и Москвы в моем замысле — не главное.

— Что же тогда? — бросил на него испытующий взгляд наемник. — Судя по тому, что мы убили графа на новгородской земле, ты хочешь втравить Московию в войну с северным соседом. Я верно угадал?

— Отчасти! — лукаво подмигнул ему Ральф. — Узнав о смерти посла, Великий Князь Иван обвинит в нападении Новгород и двинет к его границам войско.

Но едва ли война решит вопрос об устранении Московского Владыки. Посему мы не станем ждать, когда москвичи вцепятся в горло новгородцам. Мы первыми нанесем врагу удар!..

— Первыми нанесем удар? — переспросил его Гуннар, в глазах коего зажглись хищные огоньки. — И как ты себе это мыслишь?

— По дороге к Новгороду Князь пожелает остановиться на одной из пограничных застав. Захватив ее, мы сможем устроить Владыке Московии западню!

— Легко сказать «захватив»! — криво усмехнулся наемник. — Одно дело — разграбить обоз на лесной дороге, совсем иное — овладеть крепостью, а затем перебить вступившее в нее войско.

— Нет ничего невозможного, если взяться за дело с умом! — развел руками Бродериксен. — Чтобы захватить крепость, не обязательно брать ее приступом.

Да и ни к чему нам вступать в бой с московитами, если большую часть работы за нас сделает вражеская артиллерия!

— Сказанное тобой походит на бред! — хмуро отозвался сидевший рядом Лейф. — Ты хочешь обернуть против московитов их же орудия?

— Именно так! — вскинул голову Ральф. — А тебя в моем замысле что-то смущает?

— Наших сил недостаточно, дабы осуществить подобное! — вступил в разговор Аксель, молчаливый, худой наемник, слушавший их беседу. — Нас не более сотни, а Князь выступит против Новгорода несколькими полками!

— Истиный стратег воюет не числом, а умением! — урезонил солдата Бродериксен. — При верной расстановке сил мы и малым количеством бойцов сумеем одолеть врага!

В каждую крепость приходят обозы с провизией. Захватив такой обоз, мы частью переоденемся в возчиков, а частью спрячемся в фуражном сене, погруженном на возы.

Сия хитрость поможет нам войти в крепость без боя. Ну, а что делать после, вас не нужно учить. Мы развернем замковые пушки в сторону двора и зарядим их картечью.

Когда на заставу прибудет Владыка Московии, нам останется лишь впустить его войско в ворота и расстрелять из орудий!

— Недурно придумано, — причмокнул языком Папаша Гуннар, — тем паче, что среди нас есть добрые пушкари. Взять хотя бы Лейфа. В бытность службы на Москве он слыл лучшим канониром!

— Вот и прекрасно! — улыбнулся Ральф. — Теперь нам остается лишь осуществить сей замысел. Остальное — моя забота. Наш выстрел поразит Московию в самое сердце!

Ответом ему было угрюмое молчание. Похоже, наемники не разделяли уверенность Бродериксена в победе. Однако перечить королевскому посланцу в присутствии Гуннара они не решались.

Белоголовый Лейф с равнодушным видом шевелил прутком угли в костре. Тощий Аксель, поднявшись с лежанки, отряхнул плащ от стеблей сухой травы и отошел в темноту.

— Верьте, у нас все выйдет! — убежденно заявил Ральф, обводя взором притихших земляков. — Пропивая в стокгольмских кабаках королевскую награду, вы еще не раз посмеетесь над своими нынешними опасениями!

— Как молвят московиты, «мягко стелешь, да жестко спать!» — криво усмехнулся Лейф. — Ну да что о том толковать? Дело нужно делать!

— И то верно! — подытожил сказанное Гуннар.

Но на утро случилось событие, коего Ральф никак не ожидал. Долговязый Аксель ночью улизнул из шведского лагеря и дал деру.

Гуннар и его люди прочесали лес в попытке изловить беглеца, но того и след простыл. Одно лишь утешало Бродериксена и его земляков: судя по следам, беглец отправился не на юг, в сторону Москвы, а на запад.

Это значило, что Аксель не собирался выдавать тайные замыслы шведов Московскому Владыке. Но кто знает, кому он намеревается их поведать?

Изменника по-любому следовало изловить и обезглавить, дабы прочим шведам неповадно было вредить общему делу. Однако охота Гуннара и Ральфа закончилась неудачей. Аксель умел заметать следы…

— Хорошо хоть, что он движется не в сторону Москвы! — утешил себя Бродериксен. — Полбеды, что отступник устрашился риска и сбежал. Было бы хуже, пожелай Аксель уведомить о наших планах Князя Ивана!

— Направившись на запад, он обрек себя на смерть! — согласился с ним Папаша Гуннар. — Там на много верст тянутся леса, полные хищного зверья. Прежде чем он дойдет до ближайшего селения, его сожрут волки!

— Да будет так! — кивнул ему Ральф.

Но в сердце королевского посланника угнездилась тревога.

* * *

Принцесса Эльжбета прогуливалась по замковой галерее, вдыхая сырой осенний воздух. Последние недели ей мало что доставляло радость. Тоскуя о возлюбленном, она избегала игр и гуляний знатной молоди.

Слова, сказанные перед отъездом Флорианом, засели в сердце девушки занозой, от которой ей никак не удавалось избавиться. Тот, без кого она не мыслила своего существования, обвинил ее в неискренности чувств!

«Любовь стоит столько, сколько стоят свершаемые во имя ее деяния! — звучал в сознании королевны голос Флориана. — Если ты на алтарь любви приносишь свою жизнь, значит, она истинна.

А хочешь за свое счастье расплатиться чужой жизнью — никакая это не любовь! Страстишка дурная, темная!»

«Ужели мои чувства ничего не стоят? — вопрошала себя Эльжбета, вспоминая его слова, полные горького упрека. — Но ведь я не желала никому зла! Мне просто хотелось удержать любимого рядом!»

Первые дни после отъезда оруженосца из Кракова Эльжбета на него страшно сердилась. Но спустя неделю ее гнев сменился тоской, а после желанием любой ценой вернуть благосклонность Флориана.

«Господи, сделай так, чтобы он вновь приехал в Краков! — молила Вседержителя королевна. — Уж я найду способ убедить его в том, что стала иной, и больше не посмею принести чужие интересы в жертву своему счастью!»

Эльжбета невольно вздрогнула, услыхав за крепостной стеной звук боевого рога. Кто-то трубил, призывая замковую стражу, отворить ему ворота. Перегнувшись через край стены, принцесса увидала конный отряд, одетый в цвета Самборских пограничников.

При виде его сердце девушки затрепетало рвущейся из силков птицей. Среди воинов наверняка был Флориан, и при мысли о нем Эльжбета мигом сбежала с крепостной стены к воротам.

Однако ее ждало горькое разочарование. Верховых возглавлял отнюдь не ее возлюбленный. Вместо него жолнежами командовал какой-то пожилой, седоусый шляхтич.

При виде королевской дочери он сошел с коня и учтиво поклонился юной Владычице. Лицо нобиля хранило невозмутимое выражение, но, поймав его мимолетный взгляд, Эльжбета почувствовала, как все ее существо сжимается от тревоги.

— Кто вы, рыцарь? — все же решилась вопросить она.

— Шляхтич Прибыслав из Кременца! — ответил ей, не поднимая глаз, старый воин. — Послан в Краков Самборским Воеводой, дабы передать Государыне известие о разгроме Радзивила и вручить Ее Величеству трофеи!

— Трофеи? — с трудом выдавила из себя Эльжбета.

— Да, моя госпожа! — кивнул девушке нобиль. — И в первую очередь — знамя мятежного княжича. Вот оно!

Выступив вперед, один из жолнежей расчехлил тщательно отмытый от грязи стяг несостоявшегося Властителя Литвы. Но королевна не удосужила взором воинский трофей. Ее занимали лишь мысли о возлюбленном.

— Но почему Самборский Воевода отправил в Краков вас, а не своего оруженосца Флориана? — вопросила она рыцаря. — Обычно известия с Севера привозил он!

— Увы, на сей раз Флориан не смог прибыть в Краков… — в голосе шляхтича звучала затаенная боль. — Он покрыл себя славой, вызволив из плена захваченную мятежниками княжну Корибут!..

— И так загордился своим подвигом, что не пожелал явиться в столицу Унии? — превозмогая душевную боль, улыбнулась королевна.

— Нет, моя госпожа! — отрицательно покачал головой старик. — Юный Флориан отдал свою жизнь, защитив от пули княжну Эвелину и боярина Бутурлина, благодаря коему мы разгромили неприятеля!..

— Флориан погиб? — не веря услышенному, переспросила его Эльжбета. — Сего не может быть!

— Мне самому в это с трудом верится… — тяжело вздохнул шляхтич. — Но ничего не поделаешь! Смерть всегда забирает лучших!

В душе Эльжбеты, жившей последнее время лишь любовной страстью, воцарилась скорбная пустота. С гибелью Флориана жизнь для нее потеряла смысл, став холодной и серой, как осенний туман.

Потрясенная страшным известием, она медленно побрела прочь, вглубь замкового двора. Первой мыслью Эльжбеты было взойти на стену, дабы броситься оттуда в ледяную маслянистую воду крепостного рва. Но что-то удержало девушку от опрометчивого шага.

— Флориан погиб не просто так! — вслух подумала Эльжбета. — Он отдал жизнь, защищая Эву, никогда не ценившую его чувств, и своего счастливого соперника! Благодаря его жертве они теперь наслаждаются любовью!

Принцесса сжала кулачки с такой силой, что ногти до крови впились в ладони, но не ощутила боли. В ее сердце угасли все чувства, кроме ненависти к вчерашней подруге и ее возлюбленному.

— Что ж, радуйтесь своему недолгому счастью! — чужим хриплым голосом произнесла Эльжбета. — Клянусь, Эва и Бутурлин заплатят за смерть Флориана, иначе я не буду собой!

Произнеся эту страшную клятву, королевна направилась в свои покои. Ей нужно было обдумать план мести.

Глава 119

Всю дорогу до костела, в коем отпевали Флориана, и во время самой службы Эвелина не могла поверить в смерть своего друга. Знавший княжну с юных лет, Флориан был неотъемлемой частью ее жизни, ее памяти о былом…

Девушка вспомнила, как без малого год назад юноша утешал ее над гробом отца в том же пронизанном холодным светом, самборском костеле. Вспоминались княжне и годы детства, проведенные вместе. То, как Флориан читал Эве рыцарские романы, как однажды на скачках спас ей жизнь, не дав упасть с коня…

Теперь все это осталось в прошлом. Бледный, недвижимый друг не откликался на ее просьбы восстать из гроба, как восставали на божий зов праведники былых эпох.

Лишь на губах его играла едва заметная улыбка, с коей душа оруженосца отлетела в рай. «Я сделал, что должно, — звучали в душе княжны последние слова Флориана, — будьте счастливы!»

Но могла ли она испытывать счастье после кончины лучшего друга? В последнее время Эва не раз задумывалась о том, сколько людей, защищавших ее, расстались с собственной жизнью. Ольгерд, Михей, Флориан…

Все они сложили головы, борясь за грядущее княжны с Бутурлиным. Девушке было невдомек, отчего их любовь приносит другим страдания и гибель. Ведь они с Дмитрием не творили ничего дурного, никому не желали зла…

Обернувшись к боярину, Эва увидела в его глазах отражение собственных чувств. Снедаемый внутренней болью, Дмитрий осунулся, словно постарев на глазах.

Еще хуже сказалась смерть юноши на грозном Самборском Владыке, у которого заметно прибавилось седины.

— Дух к духу, прах к праху! — лился откуда-то сверху голос ксендза, отпевавшего его племянника. — Помолимся же, братья, за упокоение раба божьего Флориана!

— Аминь! — хором ответила ему заполнявшая храм толпа.

Четверо самборских солдат подняли гроб с постамента и повлекли его к выходу из часовни. Эва поняла, что пришло время прощаться. Не поднимая глаз, она двинулась вслед за гробом.

На кладбище при часовне уже была вырыта могила, в коей предстояло упокоиться телу оруженосца. Гроб вознесли на козлы, дабы накрыть крышкой. Прежде чем могильщики осуществили сие, к гробу подошли проститься самые близкие люди покойного.

Склонившись над телом, Кшиштоф поцеловал племянника в лоб и уронил на его лицо горячую слезу. Следом за ним подарила прощальный поцелуй Флориану Эвелина.

Она вздрогнула, коснувшись губами чела своего детского друга. Плоть юноши была холодной, как могильный камень, и поцелуй, о коем он так грезил при жизни, не воскресил его.

Спустя миг гроб накрыли крышкой, торопливо застучали, прибивая ее гвоздями, молотки. Сквозь застилающие взор слезы Эва глядела, как гроб опускают в яму.

Приблизившись к ней, княжна бросила на гроб горсть холодной сырой земли. Вслед за ней то же самое сделали Кшиштоф и Бутурлин.

Девушка всхипнула, когда могильщики, взяв лопаты, стали засыпать могилу землей.

«Неужели это все? — думала она, слушая мягкий стук ударяющихся о крышку гроба глинистых комьев. — И я никогда не смогу услышать твой голос, взглянуть в твои глаза, мой добрый Флориан?»

Ответом Эве послужил тихий плач дождя, разделившего с ней скорбь о храбром юноше. Когда над могилой Флориана вырос земляной холмик, толпа поселян, провожавшая его в последний путь, стала разбредаться.

— Что ж, нам пора в замок! — скорбно произнес Воевода. — Помянем моего племянника! Он был добрым воином и добрым христианином!..

— Простите, дядюшка, я не смогу вернуться в замок, — глотая слезы, промолвила Эвелина, — там все будет напоминать мне о нем! Я сего не вынесу!

— Куда же мне тебя отвезти? — изумленно поднял седые брови Кшиштоф. — Только скажи, я все исполню…

— В обитель святой Магдалины! — с трудом вымолвила княжна. — Мне нужно покаяться в своих грехах пред Господом!

— Зачем ехать в такую даль? — пожал плечами рыцарь. — В часовне правит службу отец Матеуш. Он охотно тебя исповедует…

— Боюсь, после всего, что сталось, я не смогу жить прежней жизнью… — разрыдалась девушка. — Я хочу покинуть мир и стать монахиней!

— Монахиней? — Дмитрию почудилось, что он ослышался. — Но отчего, Эва? Как тебе такое пришло на ум?

— Разве ты не видишь? — с горьким упреком во взоре обернулась к нему княжна. — Наша любовь приносит всем лишь страдания!

Сколько людей, достойных жизни, расстались с ней, спасая нас друг для друга! Ольгерд, Флориан, Михей, все кто пали от рук татей, защищая меня, в пути!

Сколько их еще умрет, дабы мы могли насладиться близостью? Наши чувства несут гибель всем, кто стремится нам помочь или просто оказывается рядом!

Я не раз гнала прочь эту мысль, страшась признаться в том, что говорю ныне! Но смерть Флориана открыла мне глаза. Здесь, над гробом, я осознала: мы не можем строить свое счастье на крови близких нам людей!

Оно обернется проклятием для нас и для наших потомков!!!

Не совладав с нахлынувшими на нее чувствами, княжна вновь зарыдала.

— Что ты, родная! — пытался утешить ее Бутурлин. — Разве наша вина, что хищники в людском обличье устроили на нас охоту? Что возжелали нас разлучить, дабы прибрать к рукам твое наследство?

Клянусь, едва ты отречешься от него, вельможные прохиндеи потеряют к нам интерес, и ты забудешь весь сей ужас!

— Забуду? — подняла на него покрасневшие от слез глаза Эвелина. — Да, я, наверное, забыла бы его, если бы пережитое нами касалось лишь нас двоих!

Но мне не забыть Флориана, любившего меня больше всего на свете. Не забыть Ольгерда и Михея, ценой своих жизней спасших меня от убийц!

Дмитрий, миленький, я знаю, как тебе больно! Но уразумей и ты меня! Мы не можем преступить их кровь, жить так, словно всего этого не было! По крайней мере, я не смогу!

Дмитрий подавленно умолк, не найдя возражений на полные горечи слова княжны. Молчал и Воевода, потерявший вместе с племянником смысл бытия.

— Коли Эва так решила, мы не вправе ей препятствовать! — наконец со вздохом произнес он. — Что ж, девочка, собирайся в путь! Я отвезу тебя в обитель!

— Не делай сего! — простонал Бутурлин. — Не хорони себя заживо! Я готов на все, дабы унять боль в твоем сердце! Если ты скроешься в стенах обители, мы потеряем друг друга навек!

— Ты мыслишь, мою боль можно унять? — покачала головой Эва. — Нет, она будет преследовать меня до гроба. Живя со мной, ты изведешься сердцем и сам будешь страдать.

— Я готов разделить твою боль! — выкрикнул душой Бутурлин.

— А я не хочу сего! — отвернувшись, княжна зашагала прочь.

— Оставь ее, боярин, — положил Дмитрию на плечо руку Воевода, — ты же видишь, Эву не переубедить. Давай поступим мудро!

— Как это? — поднял на него горестный взор боярин.

— Пусть княжна немного поживет в обители. С ходу ее все одно не примут в монахини. Тем паче, что тамошняя настоятельница, Матушка Урсула, сама в прошлом шляхтянка, подавшаяся в монастырь из-за несчастной любви.

Едва ли она доведет дело до пострига, узнав о причинах, побудивших Эву просить убежища. Насколько мне известно, за время ее главенства в монастыре никого не заставлялили силой принимать монашеский обет.

От того, что девочка походит в послушницах, беды не будет. Со временем ее боль уляжется, и она сама покинет обитель.

Упорством же ты только оттолкнешь ее от себя! Смекаешь, о чем я толкую?

Раны княжны глубоки, но время — добрый лекарь. Предоставим ему целить Эву от хвори, против коей наши средства бессильны!

— Мыслишь, ее душа исцелится? — с надеждой бросил взор вслед уходящей княжне Бутурлин.

— Разве у нас есть иной выход? — пожал плечами старый поляк. — Надеюсь, мы не утратим больше того, что уже потеряли!

— Твои бы слова да Богу в уши! — молвил боярин. — Будем молиться Господу, чтобы сердце Эвы излечилось от скорби!..

— Будем, ибо больше нам надеяться не на кого! — грустно кивнул ему Воевода. — Ты и сам, Дмитрий, сие разумеешь!

* * *

Раздвинув ветви кустарника, Махрюта осторожно выглянул из укрытия. Уже третий день он скитался по лесам в поисках добычи. Разгром Радзивилова войска поставил крест на честолюбивых планах изверга обрести власть и славу и вынудил его начинать все сызнова.

Осень близилась к середине, о чем напоминали утренние заморозки и иней на пожухлой траве. Ночевать под открытым небом становилось неуютно, и Каин подумывал о том, как бы обзавестись жилищем.

Однако покинутая медведем глинистая берлога его не устраивала. Привыкший жить на широкую ногу, тать мечтал подмять под себя какую-нибудь разбойничью шайку, успевшую захватить один из лесных хуторов.

В том, что ему это удастся, у людоеда сомнений не было. Жизненный опыт подсказывал Каину, что разбойный люд охотно идет в услужение тому, кто способен его сплотить, дав ему цель и надежду на сытое грядущее.

Все это Махрюта уже дважды дарил татям, решившимся встать под его команду. Удачно сочетавший в себе недюжинную силу и хитрость зверя, он вполне подходил на роль разбойничьего вожака.

Оставалось лишь найти сброд, коий признал бы в нем атамана. Сделать это было непросто, поскольку за последние месяцы Самборский Владыка сумел очистить от татей окрестные леса.

Шайка, коей Махрюта верховодил без малого год, продержалась столь долго лишь потому, что облюбовала местом жительства остров на болоте, недоступный для войск Воеводы…

Нынешним утром Каину несказанно повезло. У водопоя ему встретился детеныш косули, коего лиходей без зазрения совести прикончил стрелой.

Насытив аппетит жареной тушкой, Махрюта решил выдвинуться к дороге, по которой частенько проезжали купцы и ремесленники. Не особо полагаясь на дары леса, разбойник решил добыть то, что всегда манило его алчную душу, — деньги.

Однако действовать следовало осторожно. После недавних военных событий на тракте можно было встретить самборский конный разъезд или, что еще хуже, сармат Князя Черногузского, с опозданием присланных в помощь Воеводе.

Эти вовсе не церемонились с татями и, изловив мародера, тотчас расчленяли его и развешивали по частям на придорожных деревьях, дабы дать острастку лихому люду.

Встреча с ними не прельщала Махрюту, умевшего, когда это требовалось, быть осторожным. Посему он не спешил выходить на тракт, ожидая, пока добыча приблизится к нему сама.

Лежа полдня в засаде, он успел проголодаться, а на дороге все еще не было ни души. Каин уже начал роптать на свою долю, когда вдали послышался долгожданный стук конских копыт.

Заслышав его, тать приободрился, однако радость покинула его, едва он разглядел приближающихся всадников. По тракту двигался отряд самборских жолнежей во главе с самим Воеводой.

Махрюта затаился в кустах, наблюдая сквозь переплетение ветвей за воинами. В паре верст к югу от этих мест лежали владения женского монастыря. Похоже, именно туда направлялся Самборский Владыка.

Вначале татю сие показалось дивным, однако, присмотревшись к отряду, он понял, что понесло Воеводу в обитель. Следом за шляхтичем ехала сопровождаемая Бутурлиным княжна Корибут.

При виде девушки и московита затаившийся в кустах тать испытал целую бурю чувств. Ненависть к боярину, дважды ломавшему его замыслы, сплелась в душе людоеда с желанием обладать юной девой.

Каин наконец осознал, что ему нужно от княжны. Изначальное желание съесть ее отступило под натиском иной страсти. Вид чистой, непорочной отроковицы пробуждал в нем нынче иное чувство.

Достигший тридцатилетнего возраста, злодей давно собирался завести семью, а главное — потомство, ставшее бы ему опорой в лихих начинаниях.

Впервые при виде княжны Махрюте пришло на ум, что неплохо бы было ее похитить у Радзивила, свезти в чащобу и там, вдали от мира, заставить бедняжку рожать себе сыновей.

После разгрома войск мятежного княжича людоед на время забыл о своей мечте, занятый насущными делами. Но достаточно было ему вновь узреть Эву, чтобы сердце изверга воспылало прежней страстью.

— Как видно, девчонке взбрело на ум съездить на богомолье, — ухмыльнулся он, глядя вслед удаляющемуся отряду. — Что ж, мне сие на руку! Любопытно, куда Воевода и московит отвезут ее после!

Махрюта вскочил на коня и тайными тропами направился к обители, стараясь не выпускать из виду княжну. Он знал, что на сей раз не отступит от задуманного…

Однако людоеда ждало разочарование. Поручив девушку заботам аббатисы, Воевода и московит двинулись в обратный путь. Окованные железом ворота вновь скрыли княжну от взора Махрюты.

— Ничего, моя птичка, я найду способ вырвать тебя из сей клетки! — проворчал он, глядя на неприступные стены обители. — Верь мне, мы с тобой будем вместе и ты нарожаешь мне сыновей!

Но кроме планов похищения княжны из монастыря у Каина были и другие заботы. Его руки просто зудели от желания расправиться с Бутурлиным.

Будь московит один или лишь в обществе Воеводы, тать без промедления выпустил бы в спины обоим пару-тройку стрел, а после, выйдя из кустов, долго и радостно добивал бы их ножом.

Но Самборского Владыку и его гостя сопровождал десяток жолнежей с пищалями, залп коих превратил бы Махрюту в решето.

— Видно, не суждено мне нынче править по тебе тризну, боярин! — процедил тать сквозь зубы, сжимая в бессильной злобе рукоять ножа. — Однако Господь ко мне милостив! Он еще сведет наши пути, и тогда я тебя съем!

Глава 120

— Уезжаешь, боярин? — с грустью вопросил Дмитрия старый Воевода. — Что ж, жалко тебя отпускать, да ничего не поделаешь!

На Москве тебя ждет собственный Государь. Не заставляй его серчать!

— А ты, пан Кшиштоф, присмотри за Эвой! — ответил рыцарю Бутурлин. — Хоть изредка навещай ее в обители!

— Буду навещать, — кивнул седой головой шляхтич, — в том даже не сомневайся. Да и Матушка Урсула за ней приглядит. Помнишь наш разговор с ней? Мне сдалось, она искренне сочувствует вашей любви…

— И вы прощайте, люди добрые! — обернулся Воевода в сторону Харальда и Газды. — Не знаю, свидимся ли еще когда, посему хочу пожелать вам удачи!

Не думал я, что от вас будет польза моему отечеству, но, как видно, ошибся. Если и был на вас какой грех против Унии, вы с лихвой искупили его службой общему делу под Милицей! Так что не держите зла на старика!

— И ты, пан Воевода, не поминай нас лихом! — ответил ему Харальд. — Прими от нас благодарность за харчи и кровлю, за то, что дал нам отдохнуть в Самборе перед дорогой!

— Да чего уж там! — махнул рукой Кшиштоф. — Свои люди, сочтемся на том свете угольками!..

— Ты как, Петр, ребра хоть на погоду не болят?

— Ноют… — покачал головой Газда. — Да то невелика беда. Одюжаю как-нибудь, мне не привыкать!

— Берегите друг дружку, — напутствовал их старый поляк, — времена ныне такие, что лишь сообща можно одолеть ворога!

— Мы одолеем! — улыбнулся Дмитрий. — За нас не тревожься, Воевода! У меня к тебе лишь одна просьба.

Помнишь писаный образок с ликом княжны, что носил на шее Флориан?

— Помню, и что? — нахмурился рыцарь. — Теперь его ношу я!

— Не мог бы ты мне его подарить?.. — опустил глаза Дмитрий.

— В память об Эве? — вопросил его Воевода.

— В память о них обоих. Флориан отныне навсегда в моем сердце!

— Что ж, бери, — протянул ему медальон на шнурке старик, — и помни моего мальчика! Тем, что ходишь по земле, видишь, дышишь, любишь, ты обязан ему!

— Я не забуду сего до гроба! — твердо пообещал ему боярин.

В глазах Кшиштофа блеснули скупые слезы, и он молча кивнул Бутурлину.

— Что ж, пора прощаться! — произнес рыцарь. — Храни вас Господь!

Обняв старого вояку, Дмитрий вскочил в седло, и маленький отряд понесся по мокрой дороге, ведущей на восток.

Проезжая мимо тонущей в тумане громады женской обители, боярин на миг придержал коня и обернулся в сторону, откуда плыл колокольный звон.

— Я вернусь к тебе, Эва! — крикнул он, обращаясь к возлюбленной. — Мы будем вместе! Об одном лишь молю: не изменяй нашей мечте!

* * *

Воевода подумывал о возвращении в Самбор, когда за спиной у него раздался стук множества конских копыт. Развернув жеребца, он встретился глазами с тощим седым нобилем, закованным в сарматские доспехи. Того сопровождало два десятка конных рейтар.

— Где он?!! — прорычал Князь Черногузский, сверля Кшиштофа пылающим взором. — Я жду ответа, Воевода!

— Что значит «где он»? — усмехнулся в ответ шляхтич. — Ты о ком вопрошаешь, Княже?

— Брось темнить! — свирепо тряхнул головой Князь. — Ты и сам ведаешь, о ком я толкую!

Не далее как нынешним утром тебя видели по дороге в Обитель Святой Магдалины вместе с убийцей моего сына!

— Ты, видно, что-то напутал, Князь! — холодно возразил нобилю Кшиштоф. — Я не разъезжаю по дорогам с убийцами!

— Не пытайся юлить! — взревел Черногузский. — Твоим спутником был некий московский боярин по фамилии Бутурлин!

Хочешь сказать, что не знаешь такого?!

— Отчего же, знаю! — кивнул ему Воевода. — Верно, мы с боярином провожали в Обитель наследницу Корибута! Но при чем здесь убийство твоего сына?

Я знаю Бутурлина не первый день и могу за него поручиться. Сей человек может убить недруга разве что в поединке, и то лишь если враг нарушит правила рыцарской чести!..

— К черту твое поручительство! — неистово сверкнул глазами Сарматский Вождь. — Сказывай, куда направился сей висельник?

— На сих землях я не подотчетен никому, кроме Государя! — сурово нахмурился Кшиштоф. — Ты, Князь, в моем Воеводстве гость, не более того!

— Препираться вздумал?! — хищно оскалился Вельможа. — Мне достаточно дать знак своим жолнежам, и они втопчут тебя в землю вместе с конем!!!

— Ну так что же ты медлишь, дай знак своим молодцам! — хмуро усмехнулся старый рыцарь. — Втопчи меня в землю, а после отчитайся за сей разбой перед Государем.

И помни: не ты захватил в бою стяг мятежного Радзивила. Его добыли на поле боя мы с Бутурлиным, сражаясь против самозванца!

Черногузский в ответ лишь скрипнул зубами. Нападение на Самборского Владыку, покрывшего себя славой в бою с бунтовщиками, Король бы ему не простил.

— Черт с тобой, Воевода! — зло проскрежетал он, обернувшись к своим людям. — Здесь лишь одна дорога ведет на восток! Если двинемся по ней, к вечеру настигнем злодея!

Князь ударил коня шпорами, и тот с жалобным ржанием вынес его на тракт. Громыхая железом, сарматские рейтары устремились вслед за предводителем.

— Не догнать тебе Бутурлина, старое чучело, — проворчал, глядя ему вслед, Кшиштоф, — а коли и догонишь, это будет твоя последняя битва! Дмитрий и его спутники втроем стоят больше, чем весь твой отряд!

Но на сердце у старика было неспокойно. Он знал мерзкий нрав Маршала Всех Сармат и его нечистоплотность в вопросах мести.

Посему Кшиштоф решил принять меры по защите своего друга.

— Эй, Василек, — обратился он к сопровождавшему его молодому жолнежу, — ты сможешь обогнать рейтар и предупредить боярина об опасности?

— Обогнать «раков»? — хитро усмехнулся тот. — За милую душу! Таким галопом они в своем железе и версты не проскачут, а я по лесу налегке опережу их на добрые полдня пути!

— Тогда отправляйся в путь немедля! — напутствовал юношу рыцарь. — Покажи сынок, Сарматам, что малопольская шляхта тоже кое-чего стоит!

— Не извольте беспокоиться, пан Воевода! — Василек птицей взлетел на холм и, срезая изгибы дороги, по которой двигались рейтары, устремился к востоку. — Я мигом!

— Пресвятая Богородица, убереги его в пути, — прошептал вслед юноше старый воин, — не дай погибнуть Дмитрию от рук татей!

Как когда-то в прошлом, ветка дерева, склонившаяся над дорогой, дрогнула, хотя не было ни ветерка.

— Ты слышишь меня, Господи! — улыбнулся он своим мыслям. — Что ж, теперь я могу быть покоен за боярина! Господь не даст свершиться неправому делу!

Словно соглашаясь с ним, сквозь разрыв в облаках выглянуло солнце, подтверждающее мысль о том, что холод и мрак, сколь долгими бы они ни были, когда-нибудь отступят перед светом…

КОНЕЦ

Нет, не конец! Было бы ошибкой думать, что на этом наше повествование завершится. У Дмитрия Бутурлина по-прежнему нет недостатка во врагах.

Вынашивает коварные планы Ральф Бродериксен, копят злость против боярина Отто фон Грюненберг, Демир-Ага, принцесса Эльжбета, Князь Черногузский и Махрюта. И, уж конечно, не верится, что нашла смерть в водах реки неистовая Надира!

Ждут испытания и княжну Эву, которая вновь окажется втянута в водоворот непредсказуемых событий. Как сложатся судьбы героев, сколько приключений, горестей и потерь им придется испытать на пути к долгожданному счастью?

Об этом повествует последний роман цикла под названием: «Когда падет снег».

Content

Владимир Зарвин
ИДЯ СКВОЗЬ ОГОНЬ

Часть первая. ПОГОНЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава З1

Глава З2

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Часть вторая. ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Часть третья. ИСКУПЛЕНИЕ

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Глава 89

Глава 90

Глава 91

Глава 92

Глава 93

Глава 94

Глава 95

Глава 96

Глава 97

Глава 98

Глава 99

Глава 100

Глава 101

Глава 102

Глава 103

Глава 104

Глава 105

Глава 106

Глава 107

Глава 108

Глава 109

Глава 110

Глава 111

Глава 112

Глава 113

Глава 114

Глава 115

Глава 116

Глава 117

Глава 118

Глава 119

Глава 120