Карла Вайганд

КАМЕРИСТКА

Посвящается моему мужу Йоргу, без его помощи и поддержки эта книга никогда бы не вышла в свет.

Спасибо за твое терпение.

Пролог

«За всеми интригами стоят женщины, их нужно запирать дома, чтобы они находились как можно дальше от политики. Нужно запретить им появляться на публике, кроме как в черном платье и под вуалью».

Эти слова принадлежат не моему супругу — у меня его нет, о чем я нисколько не жалею, — а нашему императору, его величеству Наполеону I. С воскресенья 2 декабря 1804 года мы, французы, пламенные республиканцы, имеем государя, помазанного на трон самим папой в соборе Парижской Богоматери. Как я узнала из газет, наш народ хотел именно этого. За предложение сделать императорский титул Наполеона Бонапарта наследственным проголосовало три с половиной миллиона французов, против — всего три тысячи. В итоге королевство разрушено; помазанного короля, при восшествии на трон которого я, будучи еще маленькой девочкой, присутствовала, отправили на гильотину. Вскоре после этого за своим супругом Людовиком XVI на эшафот последовала королева Мария-Антуанетта.

При коронации Наполеона я не присутствовала. Я желаю ему и всем французам всего хорошего — ведь новый император поклялся «править на благо и счастье и во славу французского народа». Выражение «благо и счастье» использовали все французские государи; Наполеон добавил к нему слово «слава».

После долгих лет ужаса, кровопролития, страха и неизвестности я наконец-то обрела свой собственный мир. Теперь я компаньонка, камеристка и одновременно подруга одной любезной молодой дамы, которую знаю с самого ее детства; мы вместе пережили тяжелые времена. С февраля 1807 года мы живем на новой родине в резиденции Гильдбургхаузен в южной Тюрингии. Со времен Французской революции эмигранты-аристократы уже больше не редкость при немецких княжеских дворах. Герцог Фридрих и его супруга Шарлотта взяли мою госпожу и меня под свою защиту, о наших личностях никто не знает, и мы живем в полной безвестности. Если мы выезжаем, то лицо мадам закрывает черная вуаль.

Наш император был бы в восторге. Она оставила свою прежнюю жизнь и не хочет, чтобы ее узнавали, а я ее в этом полностью поддерживаю. Дай бог, чтобы так продолжалось и дальше.

Правда, сделала я это скорее для моей госпожи. Все свои переживания, а также события последних четырех десятилетий я описала в своем дневнике. Она сама стала частью того времени, но стремится воссоздать себе картину в целом, и я постараюсь ей в этом помочь, насколько смогу.

Глава первая

До своего брака с графом Эдуардом дю Плесси, пятидесятитрехлетним аристократом из Шампани, Франсина, двадцати одного года от роду, была всего лишь маленькой баронессой из семьи довольно состоятельных мелких сельских аристократов. Она знала, как пахнет навоз, умела доить коров, кормить кур и в детстве пасла многочисленных коз своего отца. Ранней весной она помогала овцам при окоте.

Но ничего из этого позже ей совсем не пригодились, потому что графиню дю Плесси избрали на роль придворной дамы дофины[1] Марии-Антуанетты.

После того как ее супруг граф Эдуард дал свое согласие, мадам Франсина летом 1775 года села в графскую дорожную карету и устремилась, сопровождаемая своей камеристкой и десятью верховыми слугами, в самое большое приключение своей жизни.

Собственно Бабетта, моя мать, и должна была стать этой камеристкой, но за полгода до этих событий ее супруга, Жака Берто, моего отца, тяжело ранил разбушевавшийся бык. Вскоре после этого отец умер. Его брат, Эмиль Берто, тридцати двух лет от роду, временами вспыльчивый, но в целом добродушный деревенский кузнец, перенес свою кузницу на наш маленький двор.

В конце концов в семье должен быть мужчина, и по истечении года траура моя мать, вероятно, вышла бы за него замуж, чтобы все было, как положено. Меня она охотно отпустила в Версаль, потому что от ее глаз не ускользнуло, какими взглядами Эмиль начал провожать свою племянницу. К тому же одними лишь взглядами дело не ограничилось. Когда в очередной раз Эмиль залез под мою юбку, мать, сильно ткнув его концом хлебного ножа под левую ключицу, спокойно заявила своему шурину:

— Убери свои грязные лапы от малышки, Эмиль, не то я тебя заколю.

После этого Эмиль убрал от меня свои ручищи, свирепо обернулся, однако, увидев жену своего покойного брата с огромным ножом в руке, сердито фыркнул и, криво ухмыльнувшись, сдался. В ее синих глазах он, очевидно, разглядел смертельную решимость. И именно это, похоже, подсказало ему с ней не связываться.

— Эй, эй, Бабетта, в чем дело? С малышкой все в порядке, — просопел он. Но когда моя мать лишь холодно взглянула на него, он нехотя добавил: — Хотел только убедиться, девушка ли она.

— Ах так? И для этого тебе нужно было вытаскивать из штанов свой причиндал? — сухо спросила Бабетта, и нож опустился в опасной близости от паха Эмиля, который тут же подхватил свое сокровище и попытался засунуть его обратно. Было заметно, что ему трудно с этим справиться. Бабетта схватила ее левой рукой, грубо сжала и заявила:

— Если уж тебе так не терпится, так почему бы не попробовать с настоящей женщиной?

Мой дядя глупо забормотал:

— Ага. Гм, да. Что ты хочешь этим сказать, Бабетта? — Мать обернулась ко мне — я тем временем уже оправила юбку — и дружелюбно сказала: — Ты можешь идти, моя маленькая.

Через неделю мать сообщила мне, что я вместо нее должна поехать с графиней дю Плесси в Версаль в качестве ее камеристки, что, разумеется, являлось огромной честью для Жюльенны Берто, простой тринадцатилетней крестьянской девушки. Передо мной, казалось, открывались ворота в рай: безбедное существование во дворце, рядом с королем, дофином, дофиной и многочисленными принцами и принцессами. Я чувствовала себя на седьмом небе от счастья. И мне было не важно, что меня взяли благодаря чистой случайности. Моя мать дала понять мадам дю Плесси, что не может быть спокойна за дочь, когда она остается одна с Эмилем.

— Сегодня я застала его в тот момент, когда он собрался запустить руки ей под юбку, — разоткровенничалась мать в разговоре с графиней.

— Обещаю тебе, Бабетта, что в Версале я буду беречь ее как зеницу ока. Это будет нелегко, потому что она и сейчас уже довольно хорошенькая. Но я сделаю все возможное, чтобы, когда придет время, найти ей хорошего мужа.

Самой графине расставание с ее суженым Эдуардом дю Плесси далось не слишком тяжело. К тому же он мог навещать ее, останавливаясь в Париже в их особняке.

Граф был значительно старше своей жены и выполнял свои супружеские права лишь в первые месяцы после свадьбы. Когда стало известно о желании короля Людовика XVI найти придворную даму для Марии-Антуанетты, он охотно ее отпустил. Обязанности хозяйки в замке могла бы исполнять его недавно овдовевшая дочь от первого брака. В итоге всем это было удобно.

Мать собрала мне в дорогу огромный узел и пообещала проводить меня пешком от Планси до Арси-сюр-Оба, где меня должна была ждать графская повозка. Мы шли пешком целых два часа, и у нас было достаточно времени попрощаться. Мы пообещали писать друг другу, чтобы не терять связь. Но прежде чем окончательно расстаться, мы с матерью пролили немало слез.

Писала мать ужасно, к тому же она это очень не любила, но ради меня готова была совершить такой подвиг. Она никогда по-настоящему не училась, а алфавит узнала от своих братьев, тогда как мне было позволено больше двух лет овладевать искусством правописания в замке вместе с младшими детьми нашего господина.

С Эмилем я попрощалась очень коротко:

— До свидания, дядюшка, будь здоров и хорошо обращайся с мамой.

На что он ответил:

— До свидания, племянница, не опозорь нас.

Слышать подобное из его уст мне показалось забавным, но он, должно быть, уже давно забыл про случай в кузнице.

Кроме него в деревне я оставляла своего десятилетнего почитателя, который для своего возраста был довольно высоким и крепким. Его отец работал адвокатом при феодальном суде в Арси-сюр-Обе. Но как только удавалось, маленький Жак-Жорж навещал своего дедушку, Пьера Дантона, простого крестьянина в Планси, состоящего в отдаленном родстве с нами.

Графиня сердечно приветствовала меня уже в качестве своей новой камеристки. В мои задачи теперь входило причесывать свою госпожу, — я старательно училась этому искусству, — читать ей вслух, выводить на прогулку ее пуделя, пересказывать сплетни, зашнуровывать корсет, помогать в выборе подходящего гардероба и всегда держать наготове флакончик с нюхательной солью — туго зашнурованные молодые дамы часто падали в обморок.

Мадам дю Плесси была добродушной и весьма восторженной. Она обняла мать и еще раз пообещала хорошо приглядывать за мной. Потом она внезапно прижала меня к груди и шепнула:

— Не бойся, малышка. В Версале мы будем чудесно проводить время.

Версаль — волшебное слово. Услышав его, мои слезы тотчас высохли, даже мама сразу же вытерла глаза и изобразила подобие улыбки.

Глава вторая

Графский управляющий наблюдал, как погрузили в повозку последние сундуки с одеждой и мешки с провиантом, а после, глубоко поклонившись, протянул своей молодой госпоже ее маленького черного пуделя Коко. Лакей опустил ступеньки кареты, а аббат Флоран, седовласый священник из замка, помог ей подняться в карету, перед этим перекрестив ее безупречно гладкий лоб. Граф, попрощался со своей супругой уже после их совместного завтрака.

— Желаю вам счастья, мадам. Наслаждайтесь предоставленной вам королем привилегией. Но и о нас совсем не забывайте.

Кучер Флоримон уже сидел на козлах, готовый отправиться в путь. Он, как и десять хорошо вооруженных верховых слуг, был одет в цвета дю Плесси — желтый и фиолетовый.

Дороги в королевстве считались далеко не безопасными. Путешественников довольно часто подкарауливал всякий сброд. Слуги должны были вернуться, в замок лишь после того, как доставят графиню в целости и сохранности в Версаль, где она будет находиться под охраной его величества короля Франции.

По знаку аббата Флорана я вскочила в карету, лакей поднял лесенку, и аббат закрыл дверцу. Всадники, лошади которых уже нетерпеливо били копытами, заняли свои места рядом с кузовом кареты. Флоримон поднял кнут и мягко опустил его на круп коренной в шестерке лошадей; лошади налегли на упряжь, и мы двинулись вперед.

Карета покидала двор замка, подпрыгивая на неровной мостовой, но и за стенами замка дороги были отвратительные. Колдобины и глубокие выбоины постоянно затрудняли движение. Пассажиров трясло немилосердно — вскоре у меня уже ныла каждая косточка. Мадам дю Плесси чувствовала себя не лучше.

Не сомневаюсь, что она предпочла бы проделать этот путь верхом, но это не подобало ее положению. Дама должна появиться при дворе, как положено.

Случилось так, что одна из запряженных лошадей попала в глубокую рытвину и сломала ногу, ее пришлось пристрелить. Мы с мадам дю Плесси руками зажали уши, чтобы не слышать испуганное ржание животного.

— В Труа Флоримон позаботится о том, чтобы достать новое животное. Плохо только, что мы так мало проехали и должны будем здесь заночевать, — сказала графиня.

Я выслушала эту новость без особого неудовольствия. Я страдала от того, что меня, как мешок с каштанами, то и дело бросало из стороны в сторону. Кроме того, я еще никогда не была в Труа.

— Ах, мадам, я жду этого с нетерпением, — ликовала я, когда впервые въезжала через одни из шести городских ворот в столицу Шампани.

Здесь, как и в большинстве городов, дома были деревянными. В качестве строительного материала камень был слишком дорог. От дождей, дыма и от старости некоторые здания покосились и заметно пообветшали, но они были гораздо выше, чем дома в Арси-сюр-Обе или наши крестьянские лачуги в Планси. Я чуть не свернула себе шею, стараясь увидеть как можно больше из окошка кареты.

— Мадам, мадам. Вы только посмотрите, какие широкие улицы. Та, по которой мы сейчас едем, даже вымощена. Ах, как же чудесно, мадам!

Графиня снисходительно улыбалась моей способности восхищаться.

— Боже мой, мадам, вы когда-нибудь видели так много людей? — спрашивала я. — Они просто проходят мимо и даже не здороваются друг с другом.

Мадам дю Плесси развеселилась:

— Это было бы трудновато. Ведь здесь живет тридцать тысяч человек.

— Тридцать тысяч? — благоговейно выдохнула я.

— Раньше жителей было еще больше, но война, голод и огромные налоги заставили многих уехать в Америку.

Графине, казалось, даже нравилось меня просвещать. Она получила весьма приличное образование. Она училась в пансионе для девочек, которым руководили монахини, поэтому знала достаточно.

Мне, конечно, было до нее далеко, но во всяком случае писать и читать я умела.

Я буквально свесилась из окна кареты: меня настолько поразили пестрые наряды женщин, совсем непохожие на те, что мне довелось видеть, великолепные шелковые сутаны и рясы священников. Нас обогнала роскошная карета с фантастическим гербом на боку, в котором в красной мантии на черных шелковых подушках восседал старый и толстый князь церкви.[2]

Я не переставала удивляться увиденному.

Когда наша карета громыхала по неровному мосту, по правую сторону я заметила церковный квартал с готическим собором, который — так мне по крайней мере показалось — устремлялся прямо до облаков.

По левую сторону находился квартал бюргеров, богатых горожан.

— Труа живет на прибыль от торговли дорогим сукном. Предки местной аристократии были не крестоносцами, а купцами, которые потом купили себе титулы.

Глава третья

Утомительное путешествие должно было длиться три недели. Лето 1770 года выдалось жарким, но дождливым, и дороги сильно развезло, поэтому Флоримону приходилось действительно нелегко. Он мечтал промчать свою красивую молодую госпожу до самого Версаля, но, к сожалению, карета с трудом преодолевала бездорожье. Несмотря на всю осторожность, вначале сломалось колесо, а через два дня — задняя ось. Это значило, что опять нужно делать остановку в какой-нибудь грязной дыре.

У деревенских жителей имелась отвратительная привычка: в лицо они всегда улыбались графине, а за ее спиной кляли на чем свет стоит. Я сама была тому свидетелем. Это, да еще и сильный дождь с грозой, который, словно серым занавесом, скрыл все вокруг, окончательно повергло меня в уныние. Маленький, избалованный пудель Коко тоже ненавидел сырость и непрерывно тявкал. Я решила как можно скорее «воспитать» брехливую собачонку, потому что не привыкла к бесконечному лаю: дворняжки в деревне всегда молчаливы. После двух, казалось, нескончаемых дней мы продолжили путь.

— Дольше я бы не выдержала в этой отвратительной гостинице, — пожаловалась моя госпожа. А любопытство этих людей вообще переходит все границы. Чудо, что они не перерыли весь наш багаж.

— А вот в этом я совсем не уверена, мадам. Однажды я чуть не застала сына хозяев за этим занятием, он как раз собирался порыться в наших сундуках. Но он тут же придумал какую-то отговорку, а потом даже попытался залезть мне под юбку, — возмутилась я, вспоминая прыщавого хозяйского сынка.

— Надеюсь, ты как следует надавала ему по рукам, Жюльенна, — сказала графиня, на что я лукаво улыбнулась.

— Мадам, я ему влепила такую затрещину, что он на какое-то мгновение почти лишился слуха и зрения.

— Вот и правильно, дорогая. — Мадам Франсина потрепала меня по щеке. — Не позволяй мужчинам лишнего, береги свою честь, сколько сможешь. Это важно, если ты бедна, но хочешь составить хорошую партию. А когда невеста богата, жених закроет глаза на то, что она не девственница.

— Мадам, то же самое мне и мама говорила, — ответила я. — Мешок луидоров способен чудовище превратить в красавицу. Чудесно, да и только, — ухмыльнулась я. Графиня не смогла удержаться от смеха.

Мадам дю Плесси мне очень нравилась, но я не отважилась описать ей сцену, которую наблюдала в хлеву незадолго до нашего разговора. Да и как бы я могла описать этот случай: я тогда впервые увидела, что это происходит не только между мужчиной и женщиной, но и между двумя мужчинами. Правда, здесь все очень походило на шантаж, потому что, когда мужчина постарше завершил свое дело, он пробурчал юноше:

— Еще три раза, тогда мы с тобой в расчете и я ничего не скажу твоему отцу.

В Версаль мы прибыли ночью, когда я спала, мадам Франсина не стала меня будить. Во время путешествия нам практически не удавалось поспать — в местах ночевок было всегда очень шумно. Конюхи и извозчики балагурили до самого утра. Чаще всего в женской части постоялого двора имелась всего одна кровать, и нам приходилось ютиться на ней вдвоем. Две ночи подряд нас будили вспышки молнии, сильный гром и барабанящий по стеклам дождь, поэтому неудивительно, что я даже не проснулась.

Нас ждали уже несколько дней, комнаты для графини в боковом флигеле левой части дворца давно были готовы к нашему приезду. Наше новое жилище состояло из трех комнат. Обычно придворные дамы получали лишь крошечные каморки. Две из них были довольно большими, а третья маленькой. Соединял с ними крошечный коридор. Это должно было быть мое царство.

Как мне потом рассказала мадам, служанка постарше, по имени Элен, почтительно приветствовала графиню дю Плесси и тут же поинтересовалась, не желает ли мадам что-нибудь перекусить перед сном.

А меня Флоримон отнес в мою комнату и уложил на кровать, представлявшую собой мешок, набитый соломой и покрытый множеством подушек и одеял. Мадам Франсина заботливо укрыла меня, а потом и сама отправилась на покой.

В моей комнатке не было окна, поэтому меня не могли разбудить солнечные лучи на следующее утро, меня разбудила мадам Франсина. Я тут же вскочила. Я просто не могла поверить, когда мадам весело приветствовала меня словами: «Доброе утро и добро пожаловать в Версаль, дорогая».

— Детка, ты все проспала, — засмеялась моя госпожа при виде моего ошеломленного лица.

— Простите, мадам, — смиренно произнесла я. — Я сейчас вам помогу одеться и причешу вас.

Так как я спала в одежде, то мне нужно было только убрать волосы под маленький белый чепец, и в общем-то я была готова. Когда я мчалась с ночным горшком по коридору в поисках выхода из этого огромного здания, мне даже никто не встретился. Мадам дю Плесси тоже вышла в коридор, выглядывая служанку, которая так приветливо встретила ее прошлой ночью.

— Мадемуазель Элен? — крикнула она в безлюдный коридор, причем в нос ей ударила странная вонь, совсем неуместная в королевском дворце.

Из-за угла тотчас показалась улыбающаяся Элен.

— Приятного утра, мадам. — Она сделала реверанс. — Я так и подумала, что вы встанете рано, госпожа графиня. Но поверьте мне, через несколько дней вы привыкнете к местному распорядку дня. Наш король и мадам Дюбарри любят поспать подольше.

— Ах, вот как? — заметила Франсина дю Плесси. — Мне всегда казалось, что государственные дела отнимают много времени, король встает на рассвете.

— Ах, мадам, — засмеялась Элен. — Этим ведь занимается герцог Шуазель-Стэнвилль.[3]

Графиня удивленно посмотрела на нее и отвернулась. Элен последовала за ней.

— Мадам, вы позволите застелить вашу постель?

— Да, Элен. Но, пожалуйста, ответьте мне на один вопрос. Откуда, ради всего святого, в коридоре дворца этот отвратительный запах? Он сильно напоминает мне об отхожем месте.

Пожилая служанка смутилась:

— Тут вы не ошиблись, мадам. Многие слуги ленятся выносить горшки своих господ во двор, они выливают их в коридор. А так как в Версале мало отхожих мест, то многие люди справляют нужду прямо здесь.

— Что? — ужаснулась графиня. — Но однако это немыслимо.

— Да, мадам, — равнодушно ответила Элен. — Но со временем к вони привыкаешь. Затруднительно только все время следить, чтобы не испачкать юбки.

— Боже мой, куда я попала? — с отвращением пробормотала моя госпожа. — Я, должно быть, никогда к этому не привыкну.

Версаль был весь пропитан грязью. От стен, драгоценных занавесей, дорогих гобеленов и изысканных обивок мебели исходил пронзительный запах сажи и дыма, потому что камины из-за плохого ухода постоянно дымили. С ноября по май дым витал в воздухе, и от него слезились глаза.

В первом письме своему супругу графиня разочарованно писала:

«Но хуже всего, что нищие, которые во дворце, кажется, повсюду, а также слуги и даже благородные господа облегчаются во всех углах. Все коридоры дворца в моче и испражнениях. Вы себе представить не можете, месье, как меня тошнит от этих запахов. Они повсюду, даже в садах и парках. Картины и статуи тоже в ужасном состоянии, как и мебель и занавеси, все пропылено, ветхо.

Сами люди обращают мало внимания на чистоту своего платья и тела. Чтобы не садиться в ванну, они предпочитают поливаться духами. Когда смотришь на Версаль снаружи, то он выглядит роскошно и производит сильное впечатление, но грязь внутри просто не поддается описанию.

Прежде всего я приказала поставить в своих апартаментах большие горшки с душистыми растениями. Я слышала, что и дофина Мария-Антуанетта, которой я еще пока не представлена, будто бы сделала так же. Кроме того, она регулярно жжет ароматические эссенции, чтобы заглушить вонь. Я последую ее примеру.

Простите, супруг мой, что я так жалуюсь, но я просто не могу не обращать внимания на эти обстоятельства. Чтобы создать хотя бы в моем ближайшем окружении более или менее человеческие условия, я поручила Жюльенне вычистить часть коридора, непосредственно прилегающую к моим апартаментам.

Жюльенна, кстати, ведет себя очень хорошо. Она нашла себе маленького почитателя, пажа, который вместе со служанкой Элен помог ей вынести наши постели, подушки и занавеси во двор и основательно проветрить. Так что теперь мы можем нормально спать, а запах дыма совсем почти выветрился из обивки».

Глава четвертая

Вскоре после нашего приезда графиню дю Плесси позвали к мадам де Тессье, старшей придворной даме, отвечавшей за хорошие манеры. Как позже выяснилось, она портила жизнь дофине. Она неодобрительно оглядела мою госпожу с головы до ног:

— Мадам, вам придется научиться правильно ходить. В Версале дамы словно парят по воздуху.

От этого заявления моя госпожа покраснела.

Тессье решила продемонстрировать ей это. Она делала маленькие, легкие шажки, во время которых ее очень пышная юбка плыла, как облако, над гладким полированным мраморным полом.

— Наш танцмейстер, месье Бароло, проведет с вами необходимые занятия, чтобы не бросались в глаза ваши неподобающие манеры. Кроме того, он обучит вас придворным танцам. А я вас научу, когда и какой наряд уместнее надеть. В некоторые дни церемониал предписывает облачаться в особые цвета, но об этом вам расскажет мадемуазель Роза Бэртэн, придворная портниха. Она пользуется особым доверием будущей королевы, и вы во всем можете на нее положиться.

Насмешливо приподняв выщипанные в тонкую ниточку брови, она изучала Франсину дю Плесси.

— Я преподам вам, как кокетливо снимать и надевать перчатки, когда вас будут представлять его величеству. Благо для этого у нас еще есть время. Используйте его с умом, мадам, потому что при этом дворе церемониал соблюдается очень строго.

— Мне кажется, что гораздо важнее прогнать из окрестностей дворца нищих и как следует убрать грязь, прочистить вытяжки в каминах и наконец что-нибудь предпринять, чтобы люди не опорожнялись прямо в коридорах, — строптиво возразила графиня.

Однако мадам де Тессье, сохраняя холодное выражение лица, казалось, слов графини не слышала.

— Ваша прическа, мадам дю Плесси. Я вынуждена сказать — она просто ужасна.

Мадам Франсине показалось, что она ослышалась. Но Тессье продолжила, недовольно поджав губы:

— Такие прически носят, возможно, в деревне, но не в Версале. — И она рассмеялась.

Я, которая сопровождала свою госпожу и смиренно стояла позади нее, от возмущения фыркнула. Я знала, как гордится графиня своими прекрасными длинными золотистыми волосами.

— Я пришлю вам лучшего придворного парикмахера, месье де Бассинье. Он посоветует, как вам лучше выбрать прическу, а кроме того, подберет вам парики, которые вам понадобятся для различных праздничных церемоний. — По насмешливому выражению лица пожилой матроны можно было прочитать, какую радость ей доставляет унижать другого.

Моя госпожа изящно поклонилась, мило улыбнулась и очень мягко ответила:

— Благодарю вас, мадам, за наставления. Но услуга за услугу, и я не могу и не должна утаивать от вас, что у вас совершенно ужасный запах изо рта. Я настоятельно советую вам прополоскать рот водой с мятой и почистить оставшиеся зубы мелом. Тогда вы снова сможете приближаться к людям, не доставляя им неудобств. Только не нужно благодарить меня, мадам де Тессье, — притворно возразила она, когда старуха готова была наброситься на нее, и тут же продолжила: — А теперь, я надеюсь, вы позволите мне удалиться. Желаю вам приятного дня!

Да Франсину дю Плесси никому было не позволено оскорблять. Легкими быстрыми шажками она выпорхнула из салона церемониймейстерши. Я поспешила последовать за своей госпожой, хотя мне и хотелось бы остаться, чтобы насладиться воплями мадам де Тессье.

Я не сомневалась, что в лице старшей придворной дамы моя госпожа нажила себе смертельного врага при дворе. Но графиня на собственном примере продемонстрировала мне, как важно в нужный момент уметь показать зубы, иначе перестанешь себя уважать.

Я схватила толстую метровую палку, которую мне принес паж Франсуа. Я оставила ее в углу перед дверью салона мадам де Тессье и была рада, что никто ее за это время не прихватил.

— Эта дубина поможет тебе, если придется защищаться от нищих, — сказал тогда Франсуа. Я была очень тронута такой заботой. — Я все знаю здесь, Жюльенна, и в том числе, как спасти свою шкуру, причем не только от сумасшедших и бандитов, но также — а случается это нередко — от благородных господ, которые норовят залезть тебе в штаны.

Я лишилась дара речи.

— И благородные господа позволяют себе такие выходки? — наивно спросила я.

— А ты как думаешь, малышка, — ухмыльнулся Франсуа, — именно они как раз и есть самые большие свиньи, и многие из них занимаются ЭТИМ не с девушками, а предпочитают молодых мальчиков.

Вскоре после того как мы поселились при дворе, я стала замечать, как на меня с удивлением смотрят Элен, Франсуа и многие другие. У некоторых в глазах читался испуг. Сначала я смущалась и думала, что это из-за моих дурных манер. Наконец я набралась смелости и спросила:

— Франсуа, скажи, пожалуйста, почему на меня все так пялятся? Разве я и в самом деле так невозможно выгляжу?

— Ты удивительно похожа на принцессу Елизавету, маленькую сестру дофина, — просветил меня юный паж. Это было лестно.

— Восхитительно, мадам, совершенно восхитительно.

Итальянец месье Бароло, учитель танцев при дворе Людовика XV, восторженно захлопал в свои крошечные мягкие ладошки. Маленький человечек буквально запрыгал на своих тощих, коротких, но тем не менее чрезвычайно ловких ножках вокруг своей очаровательной ученицы графини дю Плесси.

— И еще раз совсем слегка поднять правую ногу и отвести в сторону, а левую руку упереть в талию, мадам, пока вы слегка поворачиваете вправо свою очаровательную головку.

Графиня постаралась все в точности выполнить, ей даже удалось изобразить улыбку. Ее строгий учитель был не только доволен, он буквально светился от счастья. После трех недель утомительного обучения различным танцевальным па графиня наконец научилась непринужденно двигаться именно так, как хотел месье Бароло. Ей действительно пришлось заново научиться ходить, как и предсказывала мадам де Тессье. Особенно тяжело ей давались спуски и подъемы по лестнице.

— У меня ноги болят так, будто я пешком прошла от Труа до Версаля, — жаловалась она мне в первые дни. — Спина ноет, руки налились свинцом, потому что мне приходится их поднимать, разводить в стороны. Месье Бароло наверняка считает меня какой-то деревенщиной.

Я восхищенно захихикала. Мне нравилось, когда моя госпожа употребляла грубоватые выражения. Я тогда чувствовала себя немного уютнее здесь, в холодной роскоши Версаля, да и графиня дю Плесси, думаю, то же самое. Мы обе тосковали по дому, хотя скорее согласились бы лишиться языка, чем признаться в этом.

Однако надо признаться, что в Версале были не только вонь и грязь. Величественная роскошь здания, изысканность отделки, просторные комнаты, архитектурные красоты и исключительно богатая обстановка каждый день все сильнее влекли меня. Сверкающие витражи, люстры на расписанных потолках и стенах, белоснежные скатерти, великолепные пуховые постели, обильная и вкусная еда — в том числе и для слуг тоже, — благоухающие букеты в каждом салоне, вид на сказочный парк с аккуратно подстриженными кустами и живыми изгородями, цветущие клумбы, тщательно подметенные гравиевые дорожки и статуи, фонтаны и гроты — все это казалось мне каким-то неземным. Кто только придумал эти чудеса?

Среди всей этой роскоши то и дело сновали благородно одетые, искусно причесанные, напудренные люди, распространяя дурманящие запахи духов и двигаясь особым образом — такого я еще нигде не видела. Они будто парили в воздухе. Даже мужчины. Их речь была не похожа на мою, но я быстро училась.

Вскоре я начала замечать жуткую разруху и запущенность дворца.

— Лень, безответственность и безграничное равнодушие привели к тому, что здание, некогда, без сомнения, великолепное, возведенное при «короле-солнце», пришло в упадок. Именно это даже вызывает отвращение, — расстроенно говорила моя госпожа.

Дворец никогда не чистили, за исключением залов для приемов важных иностранных гостей, банкетных и бальных залов, а также королевских покоев. Но и здесь, к моему ужасу, царили грязь и неряшливость.

— Неужели никто не может взять метлу и половую тряпку и навести здесь порядок? — спросила я Элен.

— Потому что это не мешает высоким господам, — сухо ответила она. — И мопсы дофины делают свои дела во всех углах, обдирают все, а остатки их еды валяются на дорогих персидских коврах. Ни одному человеку не приходит в голову дрессировать этих животных.

Тогда я пришла к выводу, что слишком строго воспитывала маленького Коко. Он был очень чистенькой собачкой, которую к тому же я отучила истерически тявкать.

Глава пятая

Уже с шестнадцатого века продолжалась вражда между Габсбургами и Бурбонами, но к 1750 году она поутихла. Теперь главным противником Франции стала Англия, спор шел о заморских колониях. Австрия, напротив, больше боялась воинственно настроенной Пруссии, нежели французов. Во всяком случае, король Фридрих II Прусский уже отобрал у Марии-Терезии[4] Силезию богатейшую провинцию Габсбургов.

Когда весной 1756 года Англия и Пруссия, к удивлению всего мира, заключили оборонительный пакт, Франция и Габсбурги также сблизились. Два опытных дипломата заключили союз между своими странами: со стороны Габсбургов граф, а позднее князь Кауниц[5] и герцог Шуазель — от французов. Результатом их усилий стал Версальский договор,[6] в котором обе страны в случае нападения третьей страны гарантировали друг другу взаимную поддержку.

Эрцгерцогиня Мария-Антуанетта, родившаяся в 1755 году, была младшей дочерью императрицы. И это хорошенькое и милое создание собирались выдать замуж за наследника французского престола.

Двор в Вене был одним из крупнейших в Европе. В Хофбурге[7] на содержании находились примерно две тысячи пятьсот человек. Многочисленная прислуга подметала и чистила сотни покоев огромного старого дворца, убирала отходы, заботилась, чтобы всегда имелось чистое белье для постелей и скатерти. Небрежное ведение хозяйства, как это было в Версале, в Вене было немыслимо.

Сама Мария-Терезия жила в роскоши, но не расточительно. Она была ярким примером строгости нравов, чувства ответственности, умеренности во всем и набожности. Если ее придворные нарушали супружескую верность, она реагировала в высшей степени немилостиво. Однако на любовные интрижки своего супруга, императора Франца, которого она боготворила и с которым прижила шестнадцать детей, она великодушно закрывала глаза.

Маленькую эрцгерцогиню Марию-Антуанетту уже в возрасте двенадцати лет обручили с дофином Франции. Ему тогда было четырнадцать, и он являлся внуком короля Людовика XV.

Мария-Антуанетта была самой хорошенькой из дочерей Марии-Терезии. И именно она должна была стать королевой Франции и владычицей легендарного Версаля.

Когда Марии-Антуанетте исполнилось тринадцать, из Парижа прибыли куклы, одетые в миниатюрные копии тех нарядов, которые считались en vogue.[8] Качество гардероба, белья и аксессуаров способно было удовлетворить самые высокие требования. Парикмахер-француз прибыл ко двору и создал для юной дамы новую прическу, которая лучше подходила к ее лицу. Затем ко двору явился зубной врач, который потратил целых три месяца на то, чтобы сделать улыбку девочки белоснежной.

Потом будущая королева училась, как должна двигаться дама при Версальском дворе. Тень мадам де Тессье постоянно шла впереди нее.

Мария-Антуанетта, будущая королева, оказалась послушной и усердно выполняла все требования. Она знала, что ее замужество всего-навсего политическое решение и к любви оно не имело ни малейшего отношения.

Людовик же вообще был не в восторге от женитьбы. Он еще не интересовался женщинами, и одна мысль о близких отношениях пугала его. Он был неуклюжим пятнадцатилетним подростком с дурными манерами, который даже на публике ковырял в носу, к тому же он был большой, толстый и не очень чистоплотный.

На самом деле он больше походил на брюзгу, чем на придворного кавалера. По характеру же Людовик был застенчивый и трусливый, что еще усиливалось от его близорукости. После смерти отца и старшего брата, когда ему только исполнилось двенадцать, он неожиданно стал наследником престола. Тогда от страха мальчик даже расплакался.

В апреле 1770 года должна была состояться свадьба юной пары, которая еще ни разу не встречалась. Канцлер Кауниц дал задание графу Мерси,[9] а герцог Шуазель своему заместителю месье Дюрфору устроить все дипломатическим путем.

Граф Мерси, мудрый человек и опытный политик из Лотарингии, первый заметил, как плохо обстоят дела с образованием эрцгерцогини.

— Она совершенно не годится на роль жены наследника, а уж тем более королевы.

По просьбе императрицы он нашел для Марии-Антуанетты домашнего учителя. Им стал аббат Вермон.

— Тем самым аббат взял на себя сизифов труд, потому что никаких начальных знаний у меня не было, — смеясь, рассказывала позже Антуанетта моей госпоже. — Он регулярно докладывал посланнику, графу Мерси, об успехах в учебе и при этом говорил: «Труднее всего ей даются чтение и письмо. Да и французский у юной дамы также довольно неудовлетворительный».

Глава шестая

При Версальском дворе всем было любопытно увидеть невесту. Императрица отправила в Париж множество портретов своей дочери, и по ее просьбе ей прислали два портрета Людовика. Хотя и чрезвычайно приукрашенные, они не могли скрыть полноту подростка.

Императрица Мария-Терезия была смущена, потому что ее дочь с каждым днем становилась все привлекательнее. Ребенок вдруг приобрел округлости. К тому же у Антуанетты была чистая светлая кожа, рыжеватые блестящие волосы и маленький рот с выступающей нижней губой, фамильным признаком Габсбургов.

К тому же она сама была замужем за исключительно красивым мужчиной.

Позже Антуанетта рассказывала моей госпоже, как мать поучала ее, что наружность мужчины важна меньше, чем его душевная чуткость.

В середине апреля 1770 года маркиз де Дюфор прибыл в Вену. Он должен был сопровождать невесту внука Людовика XV на ее новую родину. Огромная берлина[10] была изготовлена исключительно для путешествия девушки в Версаль.

После небывалого по размаху прощального праздника невеста 21 апреля 1770 года села в карету. Ей разрешили взять только несколько доверенных слуг и немного личных вещей. Сопровождали ее послы Франции и Австрии, а также граф фон Гогенштайн и ее учитель, аббат Вермон. В качестве камеристки с Марией-Антуанеттой ехала графиня фон Зонненберг.

Не спеша все двинулись в путь. Спустя довольно продолжительное время недалеко от границы ее новой родины они пересекли прекрасный, но дикий уголок Шварцвальда.[11]

Дорогу, вернее, горную тропу тяжелые кареты едва преодолевали. Иногда пассажирам приходилось идти пешком по каменистому пути, который то круто спускался вниз, то резко поднимался вверх. В качестве вознаграждения им открылся уникальной красоты пейзаж. Там шумел ручей, который прорезал себе путь в дикое ущелье Равенны и ниспадал великолепным водопадом.

— Странные здесь есть названия, — сказала юная невеста. — Я слышала о какой то «адской долине». Звучит не очень приятно, да и «адский подъем» тоже.

— Мы едем сейчас по древней дороге, которой пользовались еще римляне. Конечно, дикое ущелье среди скал всегда сравнивали с царством мертвых. Для некоторых отважных смельчаков она и стала долиной смерти.

Несмотря на яркое солнце, Мария-Антуанетта задрожала и решила, что лучше будет любоваться цветами и бабочками.

Глава седьмая

Через несколько недель они достигли последнего места стоянки перед австрийско-французской границей. Мария-Антуанетта вся прямо цвела, настроение у нее было очень радостное, ведь жизнь во всей своей полноте лежала перед ней.

В аббатстве Шуттерн путешественников ожидал граф де Ноайль. Он был посланником Людовика XV, из-за чего очень важничал и пребывал в дурном настроении.

— Он ведет себя так, будто должен принять какой-то пакет, — надув губки, обиженно говорила Мария-Антуанетта своим сопровождающим.

А тем временем уже определили место, где Мария-Антуанетта будет передана французской стороне: маленький песчаный островок на Рейне близ Страсбурга. Специально для этого там даже выстроили деревянный павильон.

Здесь маленькая эрцгерцогиня оставляла свое австрийское гражданство и приобретала французское, как у ее супруга Людовика. Павильон символизировал границу между странами: по одну сторону стояли сопровождающие юную невесту, по другую — постоянно ворчащий граф де Ноайль, который произносил чрезвычайно скучную речь. Внимание Антуанетты вскоре рассеялось:

— Я рассматривала гобелены, которые бы украшали деревянные стены, — рассказывала позднее дофина моей госпоже. — На них были изображены сцены, как Медея сходит с ума и убивает своих детей, а затем и себя. Для юной счастливой невесты сюжет не самый подходящий.

Когда месье де Ноайль закончил свою длинную речь, австрийские придворные дамы стали подходить к Марии-Антуанетте, целовали ей руку и со слезами прощались с ней. В конце церемонии прощания Марию-Антуанетту передали графу и его заносчивой невестке мадам де Ноайль.

Молодая женщина подошла к своей новой придворной даме и в качестве приветствия хотела поцеловать ее в щеку, но пожилая женщина уклонилась — судя по всему, это ее неприятно задело. Она представила Марии-Антуанетте ее французских придворных дам, всех сплошь пожилых матрон.

Через неделю невеста наконец встретилась со своим женихом. Встреча была назначена на краю Компьенского леса. Ни от кого не укрылось, что кронпринц чувствовал себя неважно. Ему была не по душе его одежда с золотыми галунами и кружевами, в простом охотничьем костюме он ощущал себя гораздо лучше, но меньше всего его интересовала жена. Присутствие его деда заставляло Людовика сильно нервничать, а коварные придворные льстецы окончательно сбивали его с толку.

Но девушка, так грациозно выпорхнувшая из кареты, все-таки ошеломила его. Он присмотрелся к ней, и она показалась ему нежнейшим созданием. Антуанетта же, напротив, при первом взгляде почувствовала сочувствие к этому робкому, неловкому молодому человеку.

Она сделала перед королем полный придворный реверанс, и старый ловелас довольно улыбнулся. Ему уже было пятьдесят девять, и, несмотря на свою порочную жизнь, он выглядел все еще очень привлекательно. У короля были живые черные глаза, римский нос и гордая осанка. Казалось, он доволен выбором жены для своего внука. Правнук Людовика XIV был королем более полувека, но государственные дела всегда были ему скучны. На его счастье, он во всем мог положиться на своего министра Шуазеля.

Наш тогдашний властитель был весьма средних умственных способностей, ничем не интересовался, если только речь не заходила об охоте. Его страсть разделял и молодой Людовик. Однако король вообще никогда не думал о своем внуке, теперешнем дофине.

Мария-Антуанетта вместе с королем и своим будущим супругом села в роскошную карету, чтобы направиться в замок в Компьене, где ждали остальные родственники Людовика. Когда я в свое время услышала рассказ мадемуазель Элен об этом, мне стало ужасно жаль маленькую дофину. Она была лишь немногим старше меня, и я могла себе представить, как она себя тогда чувствовала.

Во время ужина за юной невестой бдительно наблюдали. Только ее робкий супруг едва осмеливался взглянуть на нее: по крайней мере он также неуверенно себя чувствовал, как и она сама. Придворные шептались. Все сразу отметили, что манеры у будущей королевы далеко не такие изысканные, как было принято в Версале. Они, конечно, удерживались от ехидных замечаний, но брови уже поднимали.

Через два дня в Версальском дворце должна была состояться пышная свадьба.

Позже Антуанетта рассказывала:

— Я, собственно, ожидала, что у ворот замка меня встретит оркестр или почетная стража из швейцарских гвардейцев. Иного я не могла и предположить. На свадьбу было приглашено более пяти тысяч гостей, а еще несколько тысяч любопытных пробрались в замок. Стража даже не смогла их удержать.

Я сама очень хорошо помню страшную толчею. Зеваки были повсюду — они толпились на лестницах и балюстрадах. Конечно, пробрались сюда и воры. Их манила богатая добыча.

В час пополудни свадебный кортеж торжественно двинулся из королевских покоев в направлении дворцовой капеллы. Впереди гордо шагал церемониймейстер, за ним шла улыбающаяся Мария-Антуанетта об руку с Людовиком. Все разглядывали платье невесты, усеянное бриллиантами.

Герцогиня Нортумберлендская, однако, выразилась о невесте не очень любезно:

— Я удивлена, насколько мала эта девочка. Она похожа на двенадцатилетнюю. Кроме того, верхняя часть туалета плохо сидит.

Мне же показалось, что дофина выглядит безукоризненно.

Дофин был в костюме из золотой парчи и увешан украшениями и орденами. Упомянутая герцогиня и о нем отозвалась пренебрежительно:

— Дофин заметно нервничает и буквально дрожит от страха.

И этого я не заметила, когда оба проходили мимо меня по широкому коридору.

Свадебное платье Антуанетты было с длинным шлейфом, который несли за ней несколько пажей. За женихом и невестой шагала графиня Ноайль как опекунша невесты, выражение ее лица было свирепым. Дальше шли принцы: герцог Орлеанский, герцог Пентьевр, принцы Конде и Конти, герцоги Бурбон и Шартрез, а также герцог де ла Марш и два младших брата дофина, графы Прованский и де Артуа. Потом следовали его величество король, который в этот день выглядел заметно постаревшим. Его десятилетняя внучка, принцесса Елизавета, вела его за руку. Потом шли его незамужние дочери Аделаида, Виктория и Софи. Группа роскошно одетых придворных дам замыкала свадебную процессию, среди них была и моя госпожа, прекрасная графиня дю Плесси.

Я протиснулась в первый ряд зрителей, чтобы хорошенько все рассмотреть. В тот миг, когда Людовик XV со своей внучкой Елизаветой проходил мимо нас, девочка внезапно остановилась и уставилась на меня. Но так как король не замедлил шаг, то малышке пришлось поспешить, чтобы не сбить с ритма процессию.

Меня как громом поразило, ведь я раньше не видела вблизи десятилетнюю сестру дофина: я как будто узрела свое лицо, каким оно, наверное, было три года назад!

Принцессы заметили колебание своей племянницы, и мадам Аделаида тотчас поняла, чему так поразилась Елизавета. Она дотронулась до руки идущей рядом с ней мадам Виктории и шепнула ей что-то на ухо, отчего и вторая тетя наследника престола устремила на меня свой взор. Обе матроны с любопытством разглядывали меня.

Не успела я сделать реверанс, как свадебная процессия двинулась дальше.

— Сходство внучки его величества с маленькой камеристкой действительно поразительное, — шептались некоторые из стоящих в толпе.

Глава восьмая

Свадебная процессия прошла через длинный зеркальный зал с огромными люстрами, и все вошли в капеллу, где Людовик и Антуанетта должны были дать свои торжественные брачные обещания перед архиепископом Парижа.

Забегу немного вперед, злейшим врагом Марии-Антуанетты станет любовница короля, мадам Дюбарри. Собственно, звали ее Жанна-Мари Беку, и была она внебрачной дочерью бедной швеи, которая ради денег стала падшей женщиной. Еще будучи любовницей Жана дю Барри, она привлекла внимание Людовика XV, потому что была очень хорошенькая. Король забрал ее из борделя, где она до тех пор жила, и выдал замуж за брата месье дю Барри, Гийома, который тогда имел графский титул, но был еще холост. Таким образом, эту падшую женщину можно было представить как графиню Дюбарри. Король немедленно сделал ее своей Maitresse en titre, то есть официальной любовницей.

Те, кто знал о ее происхождении, насмехались над бесстыдным взглядом ее глаз, громким голосом, пошлым смехом и вульгарными манерами. Но стареющий король был увлечен ею и осыпал бриллиантами. Он подарил ей маленький замок в Лувесьенне, и его нисколько не трогало возмущенное шушуканье за спиной.

Дюбарри полностью подчинила себе короля, как, впрочем, и большинство обитателей замка, но только не тетушек дофина. Хотя при дворе они играли незначительную роль, но у них было достаточно влияния, чтобы отравить кому-нибудь жизнь в Версале.

Однако в присутствии юной красивой дофины кое-что все-таки изменилось. Время безжалостно работало против Жанны Дюбарри. Ее возлюбленный в любой момент мог умереть, и тогда — графиня отлично понимала это — она станет никому не нужной.

«Самое разумное держаться подальше от любовницы, не оскорбляя ее, и добиваться расположения будущей королевы, — позднее писала моя госпожа своему супругу Эдуарду дю Плесси. — То, чем во все времена владели придворные искусством интриги, расцвело сейчас пышным цветом».

Посол Марии-Терезии граф Мерси наблюдал все это своими глазами и озабоченно писал своей госпоже:

— Версаль — рассадник предательства, ненависти и мести.

На самом деле государство пугающим образом рушилось прямо на глазах. Граф Мерси высказался без обиняков одному другу моей госпожи:

— У будущего монарха еще меньше способностей к правлению, чем у коронованной марионетки, пребывающей сейчас на троне.

От Антуанетты ждали слишком многого. Каким чудесным образом могла она сделать более или менее нормального короля из неотесанного болвана? Ведь дофина была всего лишь четырнадцатилетним ребенком. Кроме того, ее разозлило не очень-то лестное высказывание Дюбарри, которая считала внука своего любовника «толстым, плохо воспитанным юношей». Дофина сочувствовала своему неуклюжему, постоянно моргающему супругу, который начинал заикаться, если ему приходилось высказываться по какому-нибудь вопросу.

После обручения торжественная процессия проводила невесту в ее новые покои. Комнаты дофины были обставлены со вкусом и очень дорого. У нее была большая спальня с соседней ванной комнатой, два салона с великолепными гобеленами и изысканной мебелью, чересчур большая библиотека, две прихожие и молельня.

Только теперь, во время скучной церемонии, девушке представили членов ее дома. Все преклоняли перед ней колена и давали клятву верности. Графини дю Плесси среди них не было, потому что официально ее еще не представили королю.

Мария-Антуанетта получила огромный штат придворных: почти двести человек занимались приготовлением для нее еды, а еще сто находились в ее распоряжении на всякий случай. Кроме того, к свите дофины принадлежали четырнадцать камеристок, два проповедника и пять священников, шесть шталмейстеров,[12] девять церемониймейстеров, два врача, четыре хирурга, один часовщик, один ткач гобеленов, восемнадцать лакеев, один учитель фехтования на рапирах и два погонщика мулов.

После клятвы верности король, несколько пришедший в себя, и его внук со своей новоиспеченной женой сели за великолепно накрытый стол в роскошных покоях Людовика XV и откушали — причем всему штату придворных было позволено смотреть на них. После чего высокие господа поиграли в каваньолу[13] — игру, которой, к своему счастью, Мария-Антуанетта так усердно училась в Вене.

Среди зрителей находилась и еще довольно наивная крестьянская девочка по имени Жюльенна Берто из Планси.

На вечер было запланировано свадебное пиршество в новом оперном театре. Когда королевское семейство сидело за прекрасно декорированным столом и ело, снаружи бушевала ужасная непогода. Это означало, что не будет фейерверка, который должен был состояться поздним вечером.

Я про себя проклинала сильный дождь с грозой — мне так хотелось увидеть фейерверк. Но для меня этот день все-таки заготовил особый сюрприз. Дело в том, что даже в день свадьбы наследника престола обучение моей госпожи продолжалось. Ранним вечером у мадам Франсины был последний урок довольно сложных придворных танцев. Я дожидалась графиню в нише коридора, маленьком темном помещении без окон. Там стоял диван с многочисленными подушками и крошечный столик, на котором была свеча. Толстый зеленый бархатный занавес отгораживал нишу от коридора.

У меня вошло в привычку во время уроков мадам удаляться в эту маленькую пещеру с книгой, которую мне дала почитать моя госпожа.

Мадам Франсина обычно выбирала для меня книги по географии и истории, потому что она хотела, чтобы я немного расширила кругозор. Только я зажгла свечу и хотела уютно устроиться на диване, как зеленый занавес резко отдернули.

— О прекрасное дитя. Что вы тут делаете? — спросил скрипучий мужской голос. Я испуганно обернулась и увидела довольно высокого дородного господина, стоявшего прямо передо мной. По его расшитой и украшенной кружевами одежде, парику и гриму я догадалась, что передо мной аристократ.

— Жду свою госпожу, графиню дю Плесси, месье, — спокойно ответила я, так как никакой вины за собой не чувствовала. Поэтому меня удивило, когда этот незнакомец, как я полагала, придворный, со словами «разрази меня гром» обернулся и задвинул занавес.

— Но, месье, — начала оправдываться я, но господин, от которого исходил дурманящий аромат духов, подумал, очевидно, что ему позволено воспользоваться удобным случаем. Он притянул меня к себе и прижал к себе так, что у меня перехватило дыхание, затем он впился в мои губы своими губами и дерзко схватил за грудь.

Это уже было слишком. Возмущенная, я попыталась вырваться, но господин и не собирался меня отпускать. Напротив. Одной рукой он обхватил меня за шею, а другой полез под юбку и попытался схватить между ног. Это ему наверняка удалось бы — ведь он уже просунул свою толстую ногу между моими бедрами.

Я поняла, что тут потребуется хитрость, которой научила меня мадам Франсина. Я сделала вид, будто поддаюсь нежностям назойливого почитателя. И, к моему удивлению, господин ослабил железную хватку, и мне удалось вырваться от него. Кроме того, я еще провела своими острыми ногтями по его расплывшемуся лицу и, прежде чем сбежать из алькова, на прощание двинула коленом в ту часть тела, где мужчинам, как известно, больнее всего. Он закричал и, задыхаясь, скорчился.

Не успел он перевести дух, как меня уже и след простыл. Ошеломленная, я рассказала мадам Франсине о покушении на мою добродетель. Она была очень возмущена, но похвалила меня за присутствие духа.

— Никогда не позволяй ничего подобного, дорогая, иначе ты навсегда станешь легкой добычей для господ.

На следующий день мы узнали от злорадно улыбающегося пажа Франсуа, что герцог де Фажоле явился с царапинами на лице, которые не смог скрыть даже толстый слой пудры. Его величество поинтересовался, «какая дикая кошка его так отделала».

Теперь предстояла еще последняя церемония в этот богатый событиями день: благословение брачной постели архиепископом Реймским. Его слова были слышны даже в коридоре, служки размахивали кадильницами так, что становилось страшно, как бы супружеская пара не задохнулась от клубов дыма, а архиепископ щедро обрызгивал брачное ложе святой водой.

Сам король, изображая камердинера своего внука, протянул ему ночную рубаху из тяжелого шелка, украшенную шитьем.

Герцогине Шартрез было позволено помочь юной невесте, которая выглядела совершенно очаровательно в своем шелковом ночном одеянии, так же богато украшенном кружевами.

Перед любопытными взорами придворных дети — ей четырнадцать, ему шестнадцать — послушно улеглись в общую большую супружескую постель, оба красные от смущения. Придворные наконец удалились и оставили их наедине.

Чего бы ни ожидала Мария-Антуанетта — все равно ничего не произошло. Ее супруг не сделал никаких попыток к сближению, только добродушно пожелал «спокойной ночи», повернулся на бок и уснул.

И подобное положение дел не менялось еще долгое-долгое время.

Глава девятая

Не имея опыта в любовных делах, дофина, однако, знала от своей матери и одной из старших сестер о том, что обычно происходит между супругами. Поэтому молодая женщина была сбита с толку поведением Людовика. С другой стороны, она была рада, что не подверглась «мукам любви». Ее сестра Каролина с ужасом рассказывала ей о первой брачной ночи и о ее ужасных мучениях.

Все это она поведала моей госпоже позже, когда уже могла вспоминать обо всем со смехом. Однако пока при дворе процветали слухи. Камеристки каждое утро осматривали королевские простыни, ища следы утраченной девственности, но ничего не находили.

Граф Мерси обещал императрице Марии-Терезии незамедлительно сообщать в Вену обо всех событиях. Контроль Франции был чрезвычайно строгий, чиновники перехватывали каждую почтовую посылку и при необходимости подвергали беспощадной цензуре, но Мерси повезло. Он нанял молодых венгерских и австрийских курьеров, которые доставляли тайными тропами его отчеты Марии-Терезии, а также ее ответы ему.

То, что граф сообщал своей госпоже, вызывало у нее озабоченность: дофин с самого первого разговора с Марией Антуанеттой не проявил ни малейших признаков склонности к дофине и не попытался понравиться ей — ни на публике, ни приватно.

И при дворе в Версале все отчетливее стали звучать сигналы тревоги. Людовик XV и его министры были не на шутку встревожены будущим династии Бурбонов.

«Способен дофин иметь детей или нет?». Вот в чем был вопрос. Повсюду в стране уже начали смеяться над наследником трона. Однако придворные врачи — а эти ученые господа должны были в конце концов знать — объясняли, что юному супругу всего пятнадцать и ему нужно время, чтобы приступить к исполнению супружеских обязанностей.

На самом деле Людовик страдал от фимоза, сужения крайней плоти. Если он оттягивал ее, то такая манипуляция вызывала сильную боль, и это не давало ему возможности быть с женой. Даже небольшое возбуждение вызывало у него страх. Людовик начал избегать своей хорошенькой жены, чтобы не впасть в искушение. Врачи предложили ему сделать простую операцию, чтобы устранить этот «неприятный каприз природы».

— Она будет немножко болезненной, но после вы станете совершенно здоровы, мой принц, — объяснял ему старший придворный врач.

Но Людовик героем вовсе не был. Он ужасно боялся даже малейшего проявления боли. Взамен радостей супружества он набивал себе живот сладостями и становился все более бесформенным. Он держался как можно дальше от Марии-Антуанетты и больше не спал с ней в одной постели. Дело доходило до того, что если этикет требовал присутствия обоих, он попросту игнорировал жену.

Они редко бывали вдвоем. Постоянно вокруг них толпились придворные и слуги. Все замечали, что дофин не обращает внимания на свою супругу. Этот брак был темой номер один для разговоров при дворе и во всей Франции, и даже за ее пределами следили за этой драмой, разумеется, с определенной долей злорадства. В Версале потешались над толстым Людовиком и его хорошенькой неудовлетворенной женой. Конечно, за ним еще никогда не замечали склонности к своему полу, значит, причина должна была быть в Марии-Антуанетте. Все гадали: если дофина снимет все свои роскошные туалеты, что там предстанет взору? Исподтишка поговаривали о чем-то отвратительном на ее как будто бы таком красивом теле, что отбило у супруга всякую охоту.

Но недель через восемь поведение кронпринца, однако, изменилось. Сбитый с толку подросток постепенно начал доверять своей жене, которая всегда была настроена к нему дружелюбно. Он снова начал разговаривать с ней и искать ее общества. Неуклюжий Людовик вваливался в ее покои и долго беседовал с Марией-Антуанеттой, высылая всех посторонних из комнаты.

Он говорил со своей женой о супружеских обязанностях и о том, что хорошо знает об этих отношениях, но решил подождать с этим, пока ему не исполнится шестнадцать. Этот возраст казался ему самым подходящим для интимных отношений между супругами.

Мария-Антуанетта очень обрадовалась этому, а граф Мерси мог доложить своей императрице, что дофина завоевала Людовика тем, что она такая веселая и живая, что сдержанный принц поддался ее обаянию.

Однако 23 августа, то есть в день рождения юного супруга, невеста снова осталась нетронутой. Тогда стало окончательно понятно, что без операции это было невозможно, Мария-Антуанетта попыталась утешить бедолагу, но тот поспешно, как будто спасаясь бегством, покинул замок и, пристыженный, ускакал в ближайшие леса. Появились даже опасения, как бы принц не сделал что-нибудь с собой.

Лишь много времени спустя он, обессилев от усталости, вернулся во дворец, скрылся в своих покоях и в последующие дни был ни для кого не доступен. Во дворце волновались, так как молодой человек не реагировал ни на что. Он даже отказывался принимать пищу. Только Антуанетте удалось выманить его из его спальни.

Глава десятая

Моя госпожа, графиня дю Плесси, между тем была представлена при дворе. Король должен был официально назначить ее придворной дамой своей внучке.

К этому знаменательному событию из Арси-сюр-Оба прибыл ее супруг, он не мог бросить свою красивую молодую жену на съедение гиенам в Версале. Однако несмотря на свою молодость, графиня была достаточно умна и могла за себя постоять.

Вместе со многими другими служанками я стояла в коридоре перед большим залом приемов. Трудно было поверить, что всего в нескольких метрах от этой роскоши вонь и грязь грубейшим образом оскорбляют нос и глаза. Множество людей в изысканных нарядах толпилось в зале, каждый благоухал ароматными эссенциями, так что плохой запах в этот вечер был незаметен. Я энергично оттеснила других слуг и камеристок в сторону, ведь теперь настала очередь графини дю Плесси быть представленной королю.

Придворный гофмейстер месье де Дюран громко объявил графа Эдуарда Филиппа дю Плесси и его супругу Франсину. Граф гордо подвел ее к благосклонно улыбающемуся Людовику XV. Тот представил новую придворную даму Антуанетте, и дофине, как было видно, очень понравилась молодая женщина, которая всего на семь лет была старше ее самой.

Мадам Франсина в высшей степени выгодно выделялась среди остального женского окружения дофины, состоявшего в основном из угрюмых матрон. Самой отвратительной из них, без сомнения, была ее опекунша, графиня Ноайль, придирчивая дама, без чувства юмора, к тому же еще и бессердечная.

Тут же присутствовала ревнивая любовница короля.

Когда Дюбарри говорили о красоте дофины, она не удержалась и едко заметила:

— Не вижу ничего привлекательного в рыжих волосах, толстых губах, бледном цвете лица и глазах практически без ресниц. Не будь она из дома Габсбургов, никто и не подумал бы восхищаться такими качествами.

Придворные сплетницы немедленно донесли до Антуанетты этот убийственный приговор. И она отомстила за себя. Как только король устраивал частный ужин в семейном кругу, причем Дюбарри должна была сидеть с ним за столом, дофина отказывалась присутствовать на ужине. Она возмущенно писала матери в Вену:

«Мадам Дюбарри — самое бессовестное создание, какое я могла себе представить. Она дважды сидела рядом со мной, но я ее просто не замечала, не удостаивая ни словом, ни взглядом».

Несомненно, будущая королева была рангом выше, чем Дюбарри, и любовница не имела права первой заговорить с Антуанеттой. До тех пор, пока дофина не обратится к ней. Она считалась непризнанной, и именно это имела в виду девушка. Любовница нужна королю в постели, но на приемах при дворе ей делать нечего. Это противоречило религиозному воспитанию Антуанетты, и старые девы, тетки ее супруга, ее в этом поддерживали. Две престарелые принцессы не отваживались публично выступать против любовницы короля, опасаясь гнева своего венценосного родителя. Но юная девушка могла себе позволить обращаться бесцеремонно с этой вульгарной особой.

Вы наверняка спросите: а что король? Его величеству хотя и не нравилось поведение Антуанетты, но он не рискнул призвать ее к ответу. Он часто жаловался своему внуку, министрам, а также послу де Мерси. У последнего появилась хорошая мысль: он немедленно написал своей императрице в Шенбрунн об этой проблеме.

Мария-Терезия, хотя в вопросах морали и строгая, даже чопорная, была, однако, женщиной светской, да и дурная слава короля Франции была ей известна. Людовик XV, конечно, не станет долго терпеть, чтобы наивная маленькая девочка выставляла на смех самую любимую и важную для него даму при его дворе.

Императрица, не колеблясь, написала дочери письмо, в котором уговаривала ее не обижать ее «милого дедушку» и удостоить его возлюбленную дружеского слова.

Но дофина, подстрекаемая тетками ее супруга, и не подумала пойти навстречу мадам Дюбарри. Мадам Франсина опасалась, что дофина делает большую ошибку. Во время одного вечернего приема Антуанетта снова холодно обошлась с бывшей обитательницей борделя, к заметному неудовольствию короля.

Двор между тем великолепно развлекался, и уже даже заключали пари, когда же король потеряет терпение с непокорной женой своего внука.

— Ясно, что король заступается за свою возлюбленную, — считала мадам Франсина, — но, к сожалению, дофина настолько упряма, что совсем не замечает, как теряет расположение короля. Этим она только вредит себе.

Граф Мерси снова написал письмо в Вену. Послание императрицы своей упрямой дочери на сей раз было очень строгим.

«Не берите, пожалуйста, на себя смелость осуждать образ жизни короля, вам это не подобает. Ни ваш возраст, ни ваше теперешнее положение не оправдывают вашей гордости и предубеждения к графине Дюбарри. Не обижайте своего дедушку, короля Франции».

Антуанетта была потрясена письмом своей всегда такой благочестивой матери, которая в конце концов приказала ей тот час же и незамедлительно найти возможность обратиться с дружеским словом к возлюбленной короля и желательно в присутствии собравшихся придворных.

Мария-Антуанетта в слезах показала письмо матери моей госпоже.

— Я думаю, что ее упрямое нежелание обращаться к Дюбарри появилось из-за едких замечаний последней, — сказала мне мадам Франсина. — Были бы это комплименты, все давно бы уже уладилось.

Дофина посоветовалась также с Аделаидой, Викторией и Софи. Матроны состроили кислые лица, но против аргументов Марии-Терезии возразить не решились, так Марии-Антуанетте наконец пришлось сдаться.

Она дала знать королю, что во время следующего ужина желает, чтобы мадам Дюбарри подошла к ней, и она сможет с ней поздороваться, и что до сих пор у нее не было такой возможности.

Через пару дней Мари-Жанна Беку, в замужестве мадам Дюбарри, разряженная, как королева, и размалеванная, как шлюха из заведения мадам Гурден, подошла к дофине, присела в реверансе, и к своему большому удивлению, услышала:

— Сегодня в Версале опять много людей, мадам.

После чего молодая женщина отвернулась и занялась другими гостями.

— Дружеским приветствием это вряд ли можно назвать. Но во всяком случае дофина хотя бы обратилась к ней, — заметила мадам дю Плесси поздно ночью, когда я расчесывала ее прекрасные волосы, освободив их от украшенного лентами и жемчугом напудренного парика.

— Король, казалось, был доволен, да и Дюбарри тоже выглядела вполне веселой, когда оправилась от удивления. Теперь она наконец признана будущей королевой Франции, и вокруг нее снова стали толпиться все придворные, которые до сих пор ее избегали.

Наша жизнь при дворе вошла в определенную колею. Как и предсказывала Элен, распорядок дня совершенно изменился. Утром мы вставали около десяти часов — я немного раньше, — потому что часто ложились лишь на заре.

К постоянным домогательствам слуг и благородных господ я уже привыкла. Я была постоянно начеку, когда приходилось одной бежать по темным коридорам и черным лестницам. Казалось, они подкарауливают за каждым поворотом, во всех углах, готовые в любой миг запустить лапу в декольте или под юбку. Я терпеть не могла, что эти бесстыжие парни смотрят на меня как на легкую добычу. Мне хотелось, чтобы за мной сначала ухаживали, делали комплименты и оказывали незначительные знаки внимания. Это ведь женщина должна решать, хочет она близких отношений с мужчиной или нет. Ведь ей приходится расхлебывать последствия.

Франсуа я время от времени разрешала себя поцеловать или погладить грудь. Я все равно ничего не теряла, а целоваться нужно было уметь на тот случай, если однажды дело дойдет до «серьезного». Кроме того, мне было приятно, когда набухали мои маленькие розовые соски. И у Франсуа тогда напрягалось его мужское достоинство и требовательно упиралось мне в низ живота, что, не скрою, меня радовало.

Ему исполнилось уже шестнадцать, и он делил постель с одной сорокалетней овдовевшей графиней, которая была первой камеристкой при мадам Софи, младшей дочери короля. Франсуа был очень доволен этим, ему ведь не приходилось перетруждаться, свободного времени имелось достаточно, и он мог помогать мне или сопровождать меня, рассказывая по дороге о придворной жизни.

Его госпожа тоже была счастлива, ведь он каждую ночь удовлетворял ее. А чем Франсуа занят целыми днями, ее не особенно заботило.

Мадам дю Плесси время от времени напоминала мне об «осторожности» в любви, чтобы избежать нежелательных последствий.

Но я всегда ее успокаивала, говоря:

— Не волнуйтесь, мадам, я пока не хочу иметь никаких интимных отношений с мужчинами. Если кто-нибудь ко мне пристанет, я знаю, как себя защитить.

Графиня смеялась и отвечала:

— Это хорошо, дорогая, но вскоре может случиться, что ты по-настоящему влюбишься и тогда, как это часто бывает, забудешь обо всем, в чем клялась раньше.

Глава одиннадцатая

Наша жизнь при дворе была, в сущности, пустой и скучной. Главным делом для всех было доставлять удовольствия королю, его любовнице и остальным членам семьи, к которой относились дофин с женой, а также тетки наследника престола. Его сестра Елизавета считалась еще ребенком и ночи проводила со своей гувернанткой.

Взрослые каждый вечер посещали театральные представления, встречались за ужинами или на маскарадах, смотрели балеты или играли в карты. Присутствие придворного штата являлось обязательным.

Простить отсутствие придворной дамы или кавалера могло только то обстоятельство, если бы они лежали на смертном одре. Кому нужно было заняться семейными делами, тот просил отпуск у короля — покинуть двор без разрешения значило навлечь на себя немилость короля. Но на это никто не отваживался.

— Вы уже слышали, мадам Гутье? Говорят, мадемуазель дю Ланвек обманула своего нареченного маркиза де Роквиля с кучером. Маркиз застал их в конюшне и оскопил своего соперника.

Или, например, такое:

— Представьте себе, месье де Ламбаль, старая графиня де Монриетт, ей уже определенно за семьдесят, завела себе молодого любовника. Ему только исполнилось семнадцать.

— Да, мадам де Фурье, я уже слышал. Говорят, что парень справляется со своим делом настолько хорошо, что старуха даже хочет женить его на себе.

— Этому ее сын, конечно, помешает. Стоит ему только вызвать паренька на дуэль.

Сплетни об интимной жизни были солью в пресном супе придворной жизни.

Я сопровождала свою госпожу часа в два или в три ночи в ее апартаменты, помогала ей раздеться, и она рассказывала мне, зевая, как прошла ночь.

— Дорогая, как ты находишь двор и его обитателей? — однажды спросила меня мадам Франсина.

— Ах, мадам, просто чудесно. — Я постаралась изобразить восхищение.

— Просто чудесно, говоришь? — Она внимательно посмотрела на меня. — А теперь, милая моя Жюльенна, оставим вежливость, и ты скажешь мне свое искреннее мнение.

— Мадам, что же мне еще сказать? Может быть, я все не очень хорошо понимаю. Но иногда придворные и их занятия кажутся мне ужасно пустыми. В основном они просто стоят, демонстрируя радостную мину, и очаровательно болтают. — Затем, осмелев, я продолжила: — Они только плетут интриги, строят заговоры и не смущаются злостной клеветы. Они ленивы, бесполезны и фальшивы. Перед дофином и дофиной они изображают почтение, а за их спинами говорят о них гадости.

На некоторое время в комнате воцарилось молчание.

— Молодец! — вдруг воскликнула моя госпожа. — Мне редко доводилось слышать такую острую критику в наш адрес — и это от крестьянской девочки, которой нет еще и четырнадцати.

Испуганная, я упала перед мадам дю Плесси на колени и схватила ее за руку.

— Мадам, мадам. Вас я вовсе не имела в виду. Вы же делаете что-то полезное. Вы читаете дофине вслух истории в назидание, даже целые книги, чтобы расширить ее кругозор. Вы разговариваете с ней о ее жизни и о жизни вообще. Вы как учительница для будущей королевы. Вы ходите с ней гулять и обращаете ее внимание на красоты и особенности природы, мадам.

Я буквально пришла в восторг, но он был совершенно искренний. Так я чувствовала на самом деле. Графиня давно уже подняла меня с коленей.

— Мадам, я и по себе замечаю, как много получаю от вас. Вы образованная и умная, и я каждый день чему-нибудь учусь от вас, не воспринимая это как укор. И за это я вам действительно благодарна. — Я сделала реверанс и добавила: — Я уверена, что и дофина чувствует то же самое.

— Я спросила твое искреннее мнение и, похоже, его получила, — сказала моя госпожа, дружелюбно улыбнувшись. — Я вовсе не хотела тебя критиковать — меня просто удивило, как может такой юный человечек так верно все подмечать. Я с тобой согласна: двор кишит лишними людьми, которые по глупости считают себя важными и «съедают» огромные суммы денег, потому что их бесполезные мелкие посты оплачиваются весьма щедро. За это они охотно мирятся с недостойным и смертельно скучным существованием.

Графиня подошла к окну своего салона, отодвинула портьеру и выглянула в парк дворца, маленький кусок которого могла видеть.

— Они часто спят в каморках, проводят ночи без сна, чтобы смотреть, как мадам Дюбарри проигрывает огромные суммы или гладит морщинистые щеки своего дряхлого любовника. Мой супруг, Эдуард дю Плесси, не выжил бы в этой золотой клетке. Лучше он откажется от всех милостей короля и останется один в замке Плесси и будет управлять своими имениями. Лучше быть простым сельским дворянином, чем жеманным придворным льстецом в кружевах, чье глупое лицо раскрашено, как у женщины, говорит мой муж, — поведала мне графиня.

Кто поздно ложится, должен спать до позднего утра. Но я часто вскакивала с постели уже в девять часов. Мои услуги госпоже обычно нужны были только с десяти. На мытье, одевание, причесывание и завтрак уходило часа два. Потом я сопровождала мадам Франсину к дофине, которая в это время как раз собиралась на мессу в капелле дворца. Часто ее сопровождал дофин. Если его не было, то все знали, что он ранним утром отправился на охоту.

Долгие ночные бдения юному Людовику вообще не нравились. Он предпочитал вовремя ложиться спать и вставать рано утром. Я считала это очень разумным для будущего короля. Как и он, я ненавидела постоянную пустую суету при дворе.

Мне казалось несправедливым, что в Версале о нем были такого плохого мнения. Конечно, он был толстый, нелюдимый и неуклюжий, но если бы его дед постоянно не насмехался над внуком, то и придворные льстецы не отважились бы открыто это делать.

Никто не думал о том, что наследник престола еще, по сути, ребенок. Почему веселился весь двор, когда он ссорился со своими младшими братьями и иногда даже колотил их, если они уж совсем допекали его? Одна дофина, у которой тоже было много братьев и сестер, понимала его и часто мирила их.

Пристрастие Людовика к охоте дед считал достойным будущего монарха занятием, а вот то, что его внук всей душой любил слесарное ремесло, этого он не понимал. Дофин даже устроил себе собственную слесарную мастерскую. Это было занятие, которое король считал плебейским и поэтому презирал. И, конечно, ему вторили все при дворе.

— Я не понимаю, что в этом плохого, — как-то заметила мадам Франсина мадам Кампан, другой придворной даме, — он ведь делает что-то полезное, не то что другие господа, которые проводят время за бесконечными сплетнями или затевая любовные аферы.

Иногда я сильно тосковала по дому. Редкий день я не вспоминала о нашем дворе, о Бабетте, о дяде Эмиле — они уже поженились — о папаше Дантоне и его внуке Жорже и о моих подругах. Но в такие моменты я начинала корить себя за неблагодарность. У меня была понимающая госпожа, у которой я многому научилась; чистое белье, красивые платья, приятная работа, вкусная еда, а иногда мадам Франсина даже давала мне несколько луидоров. Каморка мне досталась маленькая, но теплая, и не приходилось ее ни с кем делить.

С работой я справлялась легко, и свободного времени у меня имелось достаточно. Мне не нужно было оправдываться, где я была, я сама рассказывала об этом своей госпоже.

— Держи всегда глаза и уши открытыми, Жюльенна, моя дорогая, — подбадривала меня мадам дю Плесси. — Никогда не знаешь, для чего могут когда-нибудь пригодиться полученные знания.

Глава двенадцатая

Расходы в Версале были огромные. Сюда же прибавилась маленькая повозка, к ней две лошади и два мула, потому что и дофина часто выезжала на мулах. Нужно было содержать кучера и конюха, пажа Франсуа, которого мадам Франсина после смерти его старой баронессы взяла к себе. Элен так же относилась к персоналу, как и маленькая служанка по имени Жинетта и я.

В Версале вообще все любили все большое. Турнюры[14] у дам становились все шире — во многие двери во дворце они могли пройти только боком, а их роскошные парики достигали высоты в 60 сантиметров. В каретах дамам приходилось стоять на коленях, а их пышные юбки торчали из окон.

Многие мужчины красились, как женщины, и походили на Арлекина — их подведенные черные глаза, кроваво-красные губы, на щеках розовые яблочки. В таком виде они семенили на высоких каблуках с туго утянутой талией по залам Версаля.

При дворе царили зависть, грубость, подхалимство, ложь и жестокий эгоизм. Единственное существо женского рода, к которому могла обратиться Антуанетта, была мадам Франсина. Позже к ним присоединились еще принцесса Ламбаль и мадам Кампан. Из мужчин другом Антуанетты был лишь граф Мерси; он являлся связующим звеном между ней и матерью.

— Ах, эти злобные бестии, — жаловалась мадам Франсина, когда мы после утренней прогулки снова сидели в ее апартаментах. — Она дала мне бумагу. — Насколько же подлым нужно быть, чтобы распространять такое?

Это был один из самых наглых памфлетов о бесплодной дофине, какие ходили при дворе.

— Я сегодня тоже нашла такой, мадам, — сказала я. — Он был приколот иглой к бархатному занавесу в прихожей дофины. Я его сняла и бросила в камин.

В свой четырнадцатый день рождения я застала врасплох месье Гийома, кучера мадам Франсины, который развлекался с мадемуазель Элен. Пожилая камеристка — моя госпожа повысила ее в звании — лежала на спине на шезлонге в одном из альковов, а кучер Гийом, лет на десять моложе ее, сопя и стеная, громоздился на ней. Она задрала свои юбки и своими тощими ляжками обвила его широкую спину, так, чтобы он мог глубоко войти в нее. Его движения были быстрыми и резкими, а Элен это, похоже, очень нравилось. Она восторженно вращала глазами и поощряла его:

— Ах, да, хорошо, хорошо. Еще, мой дорогой, еще.

Довольно старая лежанка скрипела и дрожала. Внезапно Гийом задвигался как сумасшедший, вскрикнул и наконец упал на громко стонущую Элен. Я незаметно удалилась — не полагается смотреть, как люди любят, хотя в Версале во всех углах наталкиваешься на совокупляющиеся пары. Но это было интересно.

— Жюльенна, дорогая, — обратилась ко мне госпожа, — сегодня после полудня в пять часов ты должна пойти к мадам Аделаиде в ее салон. Принцесса хочет с тобой поговорить.

— Что это значит? — встревожилась я. — Дочь короля не хочет, чтобы я была камеристкой?

— Не бойся, малышка, — успокоила меня мадам Франсина. — Думаю, принцесса хочет рассмотреть тебя поближе, потому что ей бросилось в глаза твое сходство с ее племянницей, мадемуазель Елизаветой.

Собственно, мне льстило это сходство. До чего же я была глупой. Знай я тогда, к чему это приведет, я бы голая сбежала из дворца домой к маме.

В салоне принцесса сидела со своими двумя сестрами за большим круглым столом. Они занимались рукоделием. Я вошла и присела в почтительном реверансе перед дамами королевских кровей.

— Подойди, малышка! — вдруг резко крикнула мадам Аделаида, — дай я на тебя посмотрю.

Я смущенно подошла к столу.

— Удивительно, действительно очень удивительно, — пробормотала мадам Виктория, а принцесса Софи даже встала, уронив рукоделие на пол. Она подошла ко мне и, прищурившись, оглядела меня.

— Повернись-ка, дитя мое. Только медленно, — потребовала она.

Все три дамы покачали головами, и мадам Аделаида прошептала:

— Поверить не могу.

Потом мне пришлось походить по комнате, несколько раз повернуться, и наконец мадам Виктория обратилась ко мне:

— Ты откуда, малышка, и как тебя зовут?

После того как она еще спросила меня о точном дне моего рождения, мадам Аделаида милостиво отпустила меня:

— На сегодня достаточно. Можешь идти. Но скоро мы снова позовем тебя.

— Я напишу мужу, — пообещала мадам Франсина, — и сообщу ему об удивительном интересе к твоей персоне.

Возбужденный шепот, насмешливые улыбки, смешки. Будущий король прошлой ночью неожиданно появился в будуаре Марии-Антуанетты. Молодой человек хотел прямо перейти к делу, без всяких нежностей.

Мария-Антуанетта уже лежала в постели. Ее муж набрался мужества, как следует выпив вина. Двух камеристок он властно выгнал из покоев. Женщины быстро ретировались, но остались под дверью, чтобы по очереди подглядывать в замочную скважину.

Сначала все походило на изнасилование, но после первого мгновения безмерного удивления дофина позволила своему мужу действовать. Ночная рубашка молодой женщины была разорвана в клочья под диким натиском ее супруга, только и всего.

Камеристки услышали вздохи, стоны и сильный скрип, однако неопытный супруг не добился успеха, впрочем, как и прежде. После того как дофина несколько раз вскрикнула от боли, неудачливый любовник оставил ее и в отчаянии закрыл лицо руками. Девушка вскочила и истерично закричала:

— Я этого больше не вынесу. У меня все болит. Удовлетворите меня, наконец.

Всхлипывая, дофина снова бросилась на кровать. Ее несчастный супруг между тем встал с постели и отошел к умывальному столику, где увлажнил свою все еще возбужденную, но не способную к делу плоть холодной водой. Очередное фиаско отрезвило его.

Дофин вернулся к постели, присел на край кровати и коснулся плеча Марии-Антуанетты. Она вздрогнула и испуганно вскрикнула.

— Не бойтесь, мадам. Я вам ничего не сделаю, — смогла расслышать камеристка слова Людовика. — И мне от этого очень больно.

— Тогда давайте оставим это, я вас очень прошу, — сказала дофина и подвинулась, давая место разочарованному юнцу. Тот лег рядом с ней и, как всегда, вскоре уснул.

Глава тринадцатая

Двор заволновался, все приемы и, праздник отменили: тяжело заболел король. Личные врачи делали опечаленные лица, а мадам Дюбарри осыпала их проклятиями, каких они еще никогда раньше не слышали.

Но все врачебное искусство оказалось бесполезным. Часы жизни Людовика XV были сочтены. Ему было шестьдесят четыре года. Официальная версия — оспа. Врачи, боясь, что заразятся наследник престола и его жена, строго запретили им навещать лежащего при смерти короля. Однако почти все знали, что у короля последняя стадия сифилиса. Властитель гнил заживо. Вонь стояла невыносимая. Кто мог, сбежал из комнаты больного. Одна только верная Дюбарри оставалась у его ложа, все еще надеясь на его выздоровление.

Однако потом король вышвырнул ее из Версаля еще при жизни. Его исповедник отказался дать ему отпущение грехов, пока при нем находится любовница, а король ужасно боялся попасть в ад. После за ним стали ухаживать его дочери.

— Оспы нам нечего бояться, — надменно сказала мадам Аделаида, а мадам Виктория добавила:

— То, от чего умирает наш отец, конечно, не передается по воздуху.

На что ее сестра мадам Софи, вспыхнув от стыда, воскликнула:

— Сейчас же замолчите!

В общем, все ждали смерти короля.

— Он был порочным расточителем. Так считает мой супруг, — сказала мадам дю Плесси. При дворе об усопшем будет горевать, наверное, только его любовница.

Да, моя госпожа была права. Король ведь спас ее от участи большинства шлюх. А у его дочерей не было причины оплакивать его смерть — он всегда издевался над ними и относился с презрением, как и к своему внуку Людовику.

Старший камердинер короля по старинному обычаю поставил горящую свечу на подоконник в комнате короля. Как погаснет свеча — это будет знаком, что Людовик XV испустил последний вздох. Наконец огонь в окне погас, и двери в королевские покои распахнулись. Его гофмейстер возвестил ожидавшим придворным, в том числе и мадам Франсине:

— Le Roi est mort, vive le Roi.[15]

Придворные устремились к покоям дофина. Те, кто еще только недавно смеялся над неуклюжим юнцом, спешили особенно.

И для Марии-Антуанетты жизнь изменилась. Скоро она должна была стать королевой. С большим удовлетворением она отправила неприятную мадам де Ноайль назад в ее имение. И для мадам де Тессье время пребывания при дворе подошло к концу.

Предстояла коронация. Так как из-за неурожая был голод, то в Париже и в других местах начали вспыхивать народные восстания. Тогда Людовик назначил себе нового министра финансов, месье Тюрго. Девиз у него был такой: железная экономия.

Так, например, он предложил провести коронацию в Париже, но Людовик настаивал на Реймсе, место коронации всех французских королей. В итоге это неразумное желание обошлось в миллион ливров. Это многих разозлило.

Вскоре после погребения Людовика XV Мария-Антуанетта принимала придворных, которые присягали ей на верность. Юные придворные дамы приветствовали ее очень сердечно, но пожилые испугались, когда стало известно, что восемнадцатилетняя королева будто бы сказала:

— Не понимаю, как кто-нибудь, кому за тридцать, отваживается показываться при дворе.

Но моя госпожа уверяла, что никогда не слышала от королевы ничего подобного.

Глава четырнадцатая

Последний раз коронация в Реймсе состоялась почти полвека назад, и почтенный собор пришлось срочно ремонтировать. Работы по восстановлению поглотили кучу денег. Как раз от этих расходов предостерегал месье Тюрго; в столице можно было бы обойтись меньшими затратами. Несмотря на это, народ радовался предстоящему зрелищу.

Но когда роскошные кареты с аристократами, духовенством, высшими чиновниками и королевской свитой ехали к собору, я видела рабочих, которые стояли на коленях на дороге и просили хлеба. Постыдное зрелище, которое могло тронуть до слез. Слава богу, до восстания не дошло. Этих бедняков, казалось, ошеломило пышное действо, разворачивающееся у них перед глазами.

Здесь же, в Реймсе, я снова увидела Жоржа Дантона из Планси. Ему уже исполнилось шестнадцать, и сюда он пришел пешком, чтобы присутствовать на коронации нового короля. И его захватило ликование народных масс. К сожалению, поговорить нам удалось лишь недолго, потому что моей госпоже требовалась моя помощь.

— Боже мой, как ты вырос, — только и смогла вымолвить я. Мой дальний родственник превратился в великана с некрасивым, покрытым шрамами лицом, но улыбка у него по-прежнему была очаровательной.

— Представь себе, мои родители хотели, чтобы я стал священником. Да лучше утопиться в Оби. Я хочу изучать право.

Насколько я его знала, он своего добьется.

Торжества по поводу коронации были впечатляющими. В переполненном соборе так и кишело от накидок из расшитого золотом бархата и отороченных горностаем герцогских плащей. Два епископа сопровождали нового короля, который в своей широкой фиолетовой бархатной мантии и горностаевой накидке выглядел поистине великолепно. На мантии красовались лилии Бурбонов, символ его династии.

Жара в церкви стояла невыносимая. От дыхания толпы людей и тысяч горящих свечей было трудно дышать. Неудивительно, что некоторые туго затянутые в корсеты дамы падали в обморок.

Я встала на цыпочки и чуть не свернула себе шею, чтобы не упустить ничего из этой достойной церемонии. Архиепископ Реймский взял сосуд со священным елеем из рук придворного церемониймейстера и помазал голову, грудь, плечи и руки Людовика. Для этого на некоторое время обнажили верхнюю часть туловища короля.

Все присутствующие в соборе услышали, как новый король произнес клятву избегать насилия, искоренять язычников и справедливо править народом.

Людовик, который до тех пор покорно преклонял колена на бордовой бархатной подушке, взошел теперь на трон, и ему передали королевский скипетр из витого золота, кроме того, «Руку справедливости» — украшенный драгоценными камнями золотой шест, на верхушке которого была насажена золотая рука. Многие присутствующие плакали, когда архиепископ надел на голову Людовика XVI корону короля Карла Великого. Князь церкви почтительно склонился перед помазанным и коронованным государем и громко возвестил:

— Vivat Rex in aeternam — да живет король вечно.

Все восторженно повторили эти слова. Как по тайной команде, открылись величественные порталы собора, и люди, терпеливо ждавшие многие часы снаружи на жаре, начали протискиваться в церковь, выкрикивая:

— Vive le Roi — Да здравствует король!

И вот из клеток выпустили стаю птиц. Они взлетели под остроконечную крышу и заметались.

— Эти птицы должны олицетворять свободу Франции! — крикнула мне мадам Франсина. Ей пришлось повысить голос, чтобы я смогла ее расслышать. Я увидела, что графиня очень побледнела. Я тотчас схватила ее за руку и дала знак Франсуа и Элен проложить путь в тесной толпе. Мне нужно было вывести мадам Франсину на воздух, пока она не упала в обморок.

И Мария-Антуанетта вызвала восторг народа: ему понравилась красивая королева.

Оба младших брата короля были женаты, и их жены уже родили детей.

— Вопрос о наследнике престола не решен, если Антуанетта наконец не произведет на свет сына. Но ради всего святого, как это может случиться? — спрашивала меня мадам Франсина. — До сих пор это удалось одной-единственной девственнице. Но это было давно и только с помощью Святого Духа.

При дворе совершенно открыто говорили о половом бессилии короля.

Так как во дворец имели доступ все, то случилось так, что молодая королева по пути в свои покои натолкнулась на кучку парижских рыбных торговок. Эти простолюдинки следовали за ней по длинным коридорам и кричали вслед непристойности. Обе камеристки и солдат стражи, сопровождавшие Антуанетту, не могли прогнать смутьянок.

Мадам Франсина и я как раз возвращались от мадам Софи и стали тому свидетельницами. Молодая королева была глубоко потрясена и поспешила в свой будуар, где в слезах бросилась в объятия графини.

— У каждой суки бывает течка, она находит себе кобеля и приносит щенков, — кричали мерзкие фурии, — когда же ты наконец забрюхатеешь?

Королеве было двадцать два года, и после семи лет брака она все еще оставалась девственницей. Она искала себе другие развлечения. Она любила бриллианты — и ее шкатулки буквально ломились от них, любила экстравагантные наряды. Их ей шила мадемуазель Бэртэн, самая знаменитая парижская модистка.

Ничто не было для королевы слишком. Ее парикмахер придумывал для нее фантастические гротескные «сооружения». В зависимости от девиза праздника в башню из волос встраивали парусник, корзину с цветами и фруктами или клетку с настоящими птичками, по цвету они всегда подходили к вечернему туалету.

Министр Тюрго серьезно призывал снизить расходы на содержание двора. И король часто употреблял слово «экономия», но Мария-Антуанетта не была готова в чем-нибудь отказывать себе, а Людовик был слишком слаб, чтобы умерить ее расточительность.

— Значит, только запретами хочет снискать себе славу сильного мужчины, хотя в постели ничего не может? — сухо спрашивала я нашего кучера Гийома, с которым меня уже некоторое время связывали интимные отношения.

Отношения с Элен он прекратил. Он соблюдал чистоту и следил, чтобы я не забеременела. Между нами не было большой любви, но искренняя привязанность и юношеская страсть. Так мне не нужно было поддаваться на хитрые обещания благородных господ, рассматривающих как легкую добычу женщину, находящуюся в услужении. И Франсуа я держала при себе как случайного, приятного сожителя.

— Эти балбесы в напудренных париках пусть не думают, будто у них есть Богом данное право на нас, женщин из народа, — проповедовала я почти каждый день маленькой Жинетте.

За эти семь лет при дворе я стала уверенной в себе. Мое врожденное любопытство не ослабело, напротив, я впитывала все достойное внимания. Я не забыла слова своей госпожи. Я также охотно читала, и мне было все равно что. Я даже отваживалась браться за книги по истории и политике. Если я чего-нибудь не понимала, то просто спрашивала. И ни разу не случилось, чтобы мне отказали в ответе. С тех пор, как семь лет назад я начала в Версале новую жизнь, я стала вести дневник. Он и помогает мне теперь, когда память меня уже подводит.

Глава пятнадцатая

Мадам дю Плесси получила сообщение от своего супруга графа Эдуарда.

— Мой муж считает, что ты по чистой случайности похожа на принцессу королевских кровей. Он считает, что было бы лучше не привлекать к этому внимание.

Она говорила при этом подчеркнуто небрежно, а это всегда озадачивало меня.

Прошло месяца три, и сбылись слова мадам Аделаиды: меня пригласили в покои теток короля, а не приказали явиться, как в первый раз. На этот раз меня сопровождала мадам дю Плесси, но она стремилась не придавать особого значения этой новой экспертизе.

— Благородные дамы скучают и ищут себе развлечений, — предположила она.

— Я не очень хорошо себя чувствую, мадам, когда меня изучает такое количество глаз. — И жалобно добавила: — Я тогда опасаюсь, не грязные ли у меня ногти.

Это немного ослабило напряжение, потому что мы обе рассмеялись.

Но мне стало не до смеха, когда в салоне пожилой принцессы я увидела ее доктора Трюдо. Он сидел за круглым столом, рядом с ним королевский секретарь, разложивший перед собой многочисленные документы, чистую бумагу, чернила и перо.

Тетки, как куры на насесте, уселись рядком на диване, на сей раз без рукоделия. Они посмотрели на меня пристально, но не враждебно. Медик дал мне знак приблизиться, после того как я сделала реверанс.

— Не бойтесь, мадемуазель, мы только зададим вам пару вопросов. — Секретарь зачитал данные о моей персоне из своих документов, и доктор спросил:

— Все правильно, мадемуазель?

Я послушно ответила:

— Да, месье доктор, правильно.

Это были данные о моем рождении, а также о моих родителях, включая день их свадьбы. Они пожелали узнать, где я родилась и старший ли я ребенок в семье. Потом врач захотел, внимательно оглядев меня с головы до ног, узнать, сколько детей родила моя мать и сколько из них еще живы, а также их точный возраст.

— Ваша мать удалялась на длительное время из дома? — вдруг спросил меня месье Трюдо, и я была так поражена, что начала заикаться.

— Я…я н…не з…знаю, месье, н…не д…думаю, — тихо и с трудом выговорила я.

— Постарайтесь вспомнить, дитя мое, — раздался дружелюбный голос мадам Софи. — Возможно, вас еще не было на свете, когда ваша мама могла работать в другом месте.

— Мадемуазель Жюльенна, — вмешалась мадам Виктория, — может быть, вы слышали что-нибудь об этом дома или в деревне?

Все присутствующие уставились на меня. Я нервно прикусила губу.

— Может быть, моя мама однажды ненадолго уезжала в Париж, но точно я не знаю. Мне кажется, будто я слышала, как пожилые женщины говорили об этом. Но тогда мама еще была не замужем — если вообще правда, что она уезжала. О времени до своего замужества моя мама никогда ничего не рассказывала.

Мои слушатели многозначительно переглянулись, закивали, и врач начал измерять мою голову сантиметром и передвижным маленьким металлическим инструментом со шкалой. Сначала объем черепа, потом его длину, затем расстояние между глазами и между носом и верхней губой, а потом уже расстояние между нижней губой и подбородком. Моим ушам он уделил особое внимание, как и форме, цвету моих глаз, рисунку бровей и объему и длине моей шеи. Полученные цифры он диктовал своему писцу, который очень аккуратно записывал все на чистом листе бумаги. Прежде чем личный врач короля приступил измерять мое тело, причем особое значение он придавал ширине плеч, а также длине рук и ног (для чего мне пришлось за ширмой приподнять юбки), он заглянул мне в рот, внимательнейшим образом осмотрел зубы, нёбо, верхнюю и нижнюю челюсти и язык. И я слышала, как доктор Трюдо пробормотал: «Точно такой же прикус».

— Для такой юной дамы у вас примечательно низкий и теплый голос, — в заключение сказал он, и я заметила, как три сестры на диване снова многозначительно переглянулись.

— Как у нашей сестры Луизы, — пробормотала мадам Софи.

— Мы уже почти закончили, — сказал врач и быстро обернулся к мадам Франсине. Все это время она молча и неподвижно сидела в кресле, внимательно наблюдая за происходящим в комнате. — Мне нужно еще только посмотреть на руки и ноги вашей камеристки, — шепнул врач мадам дю Плесси.

— Возможно, я могу сократить процедуру, месье доктор, — услышала я слова моей госпожи, и, к своему великому удивлению, она начала что-то объяснять врачу на неизвестном мне языке. Речь шла, должно быть, обо мне и моей семье: я смогла разобрать только имена. Доктор, как казалось, несколько раз переспрашивал. Об этом я догадалась по тону, потому что он тоже говорил теперь не по-французски. Звучало это так, как говорит священник во время мессы у алтаря. Мне стало не по себе. Вдруг все в салоне стали относиться ко мне еще дружелюбнее, чем раньше; напряжение прошло. Мадам Аделаида даже встала и потрепала меня по щеке.

— Не бойтесь, моя милая.

Когда мы попрощались и уже были у двери салона принцессы, врач подошел ко мне и спросил у меня девичье имя моей матери.

— Оно тоже Берто. Бабетта и ее покойный муж Жак Берто были троюродными по отцовской линии, — объяснила мадам дю Плесси, прежде чем я успела раскрыть рот. Я была очень удивлена, как много известно моей госпоже о моем происхождении.

— На каком языке вы говорили с врачом, мадам? — немного обиженно спросила я, речь ведь в конце концов шла обо мне.

— На латыни, — коротко ответила она. — С врачами, проповедниками и прочими учеными господами я обычно разговариваю на латыни.

Глава шестнадцатая

Королева захотела иметь свою собственную деревню. Она должна была возникнуть за пределами Версаля, в парке и называться «Petit Trianon».[16] Здесь была создана почти трогательная, в псевдокрестьянском стиле идиллия, не имевшая, однако, ничего общего с действительным нищим существованием.

«Провокация» — кричали одни и «издевательство над народом» — другие. Здесь были крытые соломой крестьянские домики рядом с искусственным ручьем с утками и гусями. Куры и пестрый петух бродили по тщательно подметенным гравиевым дорожкам и клевали свои зернышки из фарфоровых мисок с позолоченными краями. Овечки с золотыми колокольчиками на шее резвились на пастбище, здесь гордо расхаживала даже чистая корова на выкрашенных черным лаком копытах и с рогами, обвитыми венком из цветов. Любые испражнения животных немедленно убирались. В деревне королевы царила чистота — в отличие от дворца в Версале.

Мария-Антуанетта переодевалась каждый раз, как посещала «свою» деревню: она надевала легкое платьице из светло-голубого шелка без буфов на бедрах, белый кружевной передничек и чепец из белого тюля с декоративными крылышками, который ей очень шел. Она прыгала в кругу своих одетых так же в крестьянском стиле придворных дам, как ребенок с овечками на лугу.

Мария-Антуанетта была счастлива: наконец-то она нашла себе занятие, которое ее радовало. Она часто буквально сбегала от двора, который очень затруднял ей жизнь своими сплетнями.

В одной из них говорилось, что юная королева завела себе любовника. Никому это не показалось невероятным. Как может молодая здоровая женщина выдержать без физической любви? Кто из господ оказался этим счастливчиком, единства мнений не было. Тут присутствовал и младший брат короля, граф де Артуа. Он охотнее бывал в обществе своей красивой невестки, чем своей непривлекательной жены, чья немытая шея раздражала уже ее свекра Людовика XV.

Эти слухи дошли до Вены и лишили сна высоконравственную императрицу. Все гадали: неужели королева действительно настолько глупа, особенно теперь, когда ее положение при дворе очень шаткое, завела связь, способную разрушить ее брак, прямо на глазах у публики? Другие бесстыдные сплетни говорили, что Мария-Антуанетта, напротив, имеет склонность к своему полу.

Мария-Терезия решила послать во Францию своего старшего сына и соправителя Иосифа. Молодой человек считался прагматиком; он должен был воззвать к совести своей неразумной сестры и убедить своего шурина в необходимости операции.

Император Иосиф ненавидел протокол и поэтому отправился в путешествие инкогнито, как «граф Фалькенштейн».

Мадам Франсина сидела за своим письменным столом и писала письмо своему супругу. Сегодня времени у нее было достаточно, так как всех придворных дам отпустили.

— Брату и сестре есть о чем поговорить, — смеялась она. — Наконец королева сможет излить душу.

— Я действительно получила большое удовольствие, обменявшись новостями с моим братом. Он так хорошо меня понимает, — на другой день мечтательно говорила Мария-Антуанетта.

Она не рассердилась на то, что брат резко критиковал ее образ жизни. Она знала, как он относится к подобным вещам. Иосиф был строгим приверженцем «просвещения» и не скрывал этого.

— Я не ценю незаслуженные привилегии аристократов. И к бессмысленным тратам отношусь с презрением. Это запрещает мне моя совесть.

Никого не удивило, что этому «просвещенному» монарху Версаль внушил отвращение. Со своим шурином Людовиком он имел серьезную беседу. Сам Иосиф, несмотря на укоры своей благонравной матери, вел оживленную любовную жизнь. Теперь, будучи вдовцом, он поддерживал несколько связей одновременно.

Над новой насмешливой песенкой, ходившей по Версалю: «Каждый шепчет, может король или нет? Посмотрите только на отчаяние на лице королевы», Иосиф не мог смеяться — это была настоящая трагедия.

Излюбленной темой для разговоров при дворе были истории о бессильных мужьях, чьи жены требовали так называемые «репетиции брака». Под этим понималось сожительство в присутствии свидетелей; чаще всего это были адвокаты, врачи и акушерка. Если муж оказывался неспособным, жена имела право расторгнуть брак и потребовать назад свое приданое. Пикантные подробности смаковались с наслаждением.

Император Иосиф взял с Людовика честное королевское слово, что он наконец подвергнется легкому хирургическому вмешательству. Для своей сестры он нашел четкие и ясные слова:

— Завлекайте своего мужа в постель после обеда, мадам. Тогда у мужчины сил больше, чем поздно вечером, когда он утомлен после охоты или устал после пышного ужина.

Он считал, что она должна родить не только одного наследника трона, но по возможности несколько детей, лучше всего сыновей, так как детская смертность велика.

— Знаете ли вы, мадам, — спрашивал он сестру, — что бывает с бесплодными королевами с давних времен? Через некоторое время их отсылают в монастырь. Вы этого хотите?

Нелепо разряженные придворные косо смотрели на человека из Вены — они ведь знали, что он о них думает, и издевались над его простым платьем.

— Единственное, что приносит ему успех при дворе, это его интерес к хорошеньким актрисам, — говорила мадам Кампан. — Каждую ночь император Иосиф изучает ночную жизнь Парижа.

Все придворные смеялись над его плохим французским, его любви к простым сытным кушаньям и тем, что вместо дворца он охотнее ночевал в дешевом парижском отеле. Это очень всех обижало, а Людовика нисколько не волновало.

Но особенно отталкивало придворных льстецов любопытство, которое он проявлял к финансовым делам двора. Король же действительно изучал расходы, делал записи о бухгалтерии и в конце концов отважился вслух критиковать финансовую политику.

Глава семнадцатая

За годы жизни в Версале я привыкла к придворной жизни и лишь изредка вспоминала Планси и тяжелую крестьянскую работу. Что было бы, останься я дома?

Конечно, я уже давно имела бы мужа и ораву детей. И не знала бы, как со всеми справиться.

Моя жизнь камеристки была легкой и приятной, моя госпожа обращалась со мной хорошо. У меня были не только красивые платья, мне разрешалось также мыться в ванне, сколько хочется, и еды у меня всегда было вдоволь. И к тому же я наслаждалась необыкновенной свободой.

Но я не предавалась лени, как большинство прислуги при Версальском дворе. Нет, я использовала время, чтобы узнать новое, а также свое ближнее и дальнее окружение. С недавнего времени меня заинтересовало знахарство, и графиня тоже находила эту область полезной. Теперь мы понимали друг друга, как равные, и разговаривали не только о новейших придворных сплетнях — нужно признаться, тема, которая позволяла выжить при дворе, — но также и об отношениях в стране, состоянии финансов, положении монархии, привилегиях дворянства и высшего духовенства.

После смерти старого короля меня пригласили в покои графа д'Артуа и его супруги. Моими экспертами теперь наряду с доктором Трюдо, личным врачом Людовика XV, были еще два ученых медика и три магистра юриспруденции.

Мадам Франсина сопровождала меня и в этот раз, но трех теток короля при этом не было.

Господа задали мне те же вопросы, на которые я уже ответила раньше Трюдо, и меня это удивило. Один из господ адвокатов приятным голосом спросил меня, что я сама обо всем этом думаю, и добавил: «Если вы вообще когда-нибудь об этом думали».

Это предположение разозлило меня. Глубоко вздохнув, я спокойно ответила:

— То, что я появилась на свет через полгода после женитьбы моих родителей, мне известно. Но вы, месье, должны знать: у нас на селе это нормально. Ни один крестьянин не возьмет «кота в мешке»; каждый должен знать, может ли забеременеть его невеста, потому что наследники важны не только для дворянства высоких господ, но и для нас.

Моих слушателей, казалось, удивили мои откровенные высказывания, а также правильная речь, но мадам дю Плесси кивнула мне.

— Давайте, моя дорогая, говорите все, что думаете, — подбодрила она меня. Перед посторонними она всегда обращалась ко мне на «вы». Она обратилась к господам:

— Демуазель Жюльенна Берто — умная и логические связи отслеживает быстро. У нее многогранные интересы, и она обладает хорошим чувством юмора.

На что врач прошептал одному из своих коллег тихо, но благодаря отличному слуху я все расслышала:

— Однако это противоречит всему.

Младший брат короля внимательно посмотрел на меня:

— Это всегда утверждали о нашей тете Луизе.

— Продолжайте, мадемуазель Берто, — потребовал месье Трюдо, — что вам еще известно о вашем рождении или что вы думаете о своем происхождении?

— Я порылась в своей памяти. Кажется, в течение полгода до своего брака с Жаком Берто, своим троюродным братом, она отсутствовала и вернулась домой только к свадьбе и будучи на третьем месяце беременности. Так что, может, Жак, ее тогдашний супруг, и не мой отец. Он-то уж точно не бывал дальше Арси-сюр-Оба. Кто же тогда мой родитель? В деревне я об этом никогда ничего не слышала, и моя мать Бабетта до сих пор ничего не рассказывала мне о своей прежней жизни. Очевидно, она не хочет вспоминать, и я ее об этом спрашивать не стану.

Мне нужно было перевести дух и успокоиться, потому что, пока я говорила, мне в голову пришла одна сумасбродная мысль.

— Да, мадемуазель? — спросил один из господ юристов, который, вероятно, заметил, что я еще не закончила. Я собралась с духом и буквально взорвалась:

— Учитывая мое потрясающее сходство с мадам Елизаветой, которое увеличивается по мере того, как взрослеет принцесса, так что нас можно было бы принять за близнецов, то мне на ум приходит одно. Двадцать лет назад моя мать, должно быть, забеременела от одного из членов королевской семьи. Речь может идти, по всей вероятности, только о двух господах: его величестве Людовике XV, нашем покойном государе, или его сыне, также уже покойном дофине, отце нашего молодого короля. Позволите мне говорить откровенно?

Вопрос был чисто риторический, потому что, не ожидая ответа, я продолжила:

— А учитывая его образ жизни есть только один человек, кто мог быть моим родителем.

— Так и есть, — быстро поддержал меня доктор Трюдо. — К сожалению, король мертв. Его величество признал всех своих потомков. Такого случая, как ваш, у нас еще не было. Обычно все матери спешили, чтобы король признал их детей.

— Я думаю, мама хотела забыть об этом грехе. Я должна была вырасти дочерью Жака Берто, и ее муж был с этим согласен. И думаю, я обязана уважать ее желание. — Теперь я была очень взволнованна.

— Не спешите, мадемуазель Берто! — воскликнул один из юристов, — обдумайте все хорошенько. Королевское происхождение так просто не отбрасывают. Вы можете выдвинуть определенные претензии. Его величество Людовик XV признал всех своих отпрысков от разных связей и позаботился, чтобы они ни в чем не нуждались до конца дней. Если вам это действительно не важно, тогда я попрошу вас подписать вот этот документ, в котором вы сейчас и в будущем отказываетесь от всех притязаний, как своих, так и возможных потомков.

Правовед подсунул мне под нос лист бумаги, который я, не раздумывая, схватила и огляделась в поисках пера и чернил.

— Стойте! — воскликнула мадам дю Плесси и предупреждающе подняла руку. — Моя камеристка сейчас ничего подписывать не будет. Ей нужно время, чтобы все обдумать.

Тут вмешался другой правовед.

— Дамы, я настоятельно прошу вас, — обратился он к моей госпоже и ко мне, — сохранять строжайшую секретность. Чем меньше людей будет знать об этом, тем лучше.

— Лучше для кого, месье? — резко спросила мадам Франсина.

Третий юрист прибавил:

— Спокойно, спокойно. Еще ничего не решено окончательно о происхождении демуазель Жюльенны Берто. Нужно выяснить еще некоторые вопросы, пока еще не установлено, являлся ли его величество вашим отцом.

Но по лицам остальных господ я видела, что это не так.

В ту ночь я не могла уснуть. Я была слишком возбуждена. В последующие ночи я также вновь и вновь прокручивала в голове услышанное. Я действительно дочь Людовика XV? Я сестра Аделаиды, Виктории и Софи? Я — тетка нынешнего монарха, его братьев и его сестры Элизабет?

Какие у меня права? У меня, простой крестьянской девочки, которая босиком бегала по полям, пасла гусей и кормила кур и которой все еще казалось, что она ощущает запах навоза и комочки земли между пальцами босых ног? Девочка, которая сидела на берегу Оби и на которую засматривался маленький Жорж Дантон.

Глава восемнадцатая

Слуга графа Мерси подслушал разговор императора Иосифа с австрийским послом, и о нем потом стало известно почти всем во дворе.

— Королева тратит из скуки свою жизнь на пустяки. Она окружает себя отвратительными личностями, которыми двор так и кишит. Так она и разрушила свою добрую славу, хотя она женщина очень добродетельная.

Пожилой граф согласился со своим императором:

— Ваше величество правы, но как это можно изменить, пока королева окружает себя людьми, которые подбивают ее участвовать в сомнительных удовольствиях?

— Людовик ведет однообразную жизнь, — не смущаясь, критиковал император короля, — и кроме того, у него узкий кругозор. Он может в любое время уволить своих министров и назначить новых, но как нужно править по-настоящему, для него навсегда останется загадкой. А о финансовых делах он вообще не имеет ни малейшего понятия.

То, что расходы на королевский бюджет поглощают шестую часть всего государственного бюджета, шокировало императора.

После своих исследований, которые наделали большой шум, у него появилось большое недоверие к министру финансов Неккеру.

Парижане очень симпатизировали брату своей королевы, так во время пребывания во Франции он много ездил и по провинциям и изучал сельское хозяйство, скотоводство и деревенскую жизнь.

Придворные в Версале, которых все это не интересовало, напротив, испытали облегчение, когда он наконец-то уехал.

Мои месячные уже два раза не приходили, хотя я всегда была осторожна, да и мои любовники тоже. Дома в Планси я смогла бы себе помочь — каждая девушка, как только она становилась совершеннолетней, получала от матери, тети или старшей сестры добрый совет при первой задержке посетить бабушку Элоизу, мудрую знахарку. Та в выражениях не стеснялась.

— Из самой распущенной шлюхи я сделаю с помощью моего травяного настоя девственницу, — смеялась она, — а из немощного старца горячего любовника.

Не являлось тайной, что среди ее клиентов были и мужчины. Каждая бездетная женщина находила путь к ней. Нередко ей даже не приходилось прибегать к своим травам. Она просто давала указания, как выбрать правильное время и оптимальную позу при супружеских отношениях, чтобы наступила беременность.

Моя мать также прибегла к помощи Элоизы, когда не могла забеременеть во втором браке. И та смогла помочь. Бабетта уже родила своему второму мужу троих мальчиков, одного за другим, и теперь, в тридцать пять, она снова ждала ребенка. Но где я могла найти помощь в Версале?

Элен порекомендовала мне одну пожилую акушерку, которая жила недалеко от собора Парижской Богоматери в узком переулке в неприметном доме на третьем этаже.

— Господа из собора усердно заботятся о клиентах, — ухмыльнулась Элен.

Внизу в означенном доме была лавка, где продавали красивые вещи из кожи, над ней жила корсетница, сдававшая комнаты перчаточницам, которые пополняли свои скудные доходы тем, что подкарауливали мужчин-клиентов у собора. Юные существа охотно дали мне адрес акушерки — они ведь и сами часто пользовались услугами бабушки Эрнестины.

— Плата у нее очень умеренная, — сообщила мне одна маленькая женщина. — Мне она уже три раза помогла. Было больно, но я пережила, хотя последний раз чуть все не закончилось совсем плохо.

Это прозвучало не очень многообещающе. Но я отважно взобралась по узкой крутой лестнице в квартиру мадам Эрнестины. На мой стук сначала никто не ответил. Было предобеденное время, и, по словам девушек, акушерка в такой час всегда дома.

— Бабка Эрнестина любит поспать, — раздался голос со второго этажа. — Стучи в дверь сильнее.

Наконец дверь открылась и передо мной возникла толстая неряшливая женщина лет шестидесяти с кислым выражением лица.

— Ну, ну, что за спешка, прелестная крошка? — спросила она хриплым голосом. Запах, который струился из ее жилища, был отвратительным. Он еще усилился, когда она шире отворила дверь. Охотнее всего я развернулась бы, когда она протянула ко мне свои похожие на когти руки, и я увидела ее грязные ногти.

— Входи, милое дитя. Тетушка Эрнестина никому не делает больно. — Я-то слышала другое. Мне были отвратительны ее жирные седые волосы, которые она собрала на голове в небрежный пучок, как грязное воронье гнездо, тошнило от перегара, заляпанного фартука, и прежде всего отталкивал запах крови, мочи, пива и подгоревшей еды, который проникал из глубины ее жилища. Но мое любопытство возобладало. Мы прошли мимо клетушки, служившей ей, очевидно, кухней, судя по отвратительному капустному запаху, проникавшему в узкий темный коридор.

Тетушка Эрнестина препроводила меня в маленькую каморку с невероятно грязной лежанкой. На серой простыне виднелись еще свежие пятна крови, а пол здесь вообще, видно, давно не мыли. Может быть, виной тому было мое состояние, но мне от этого стало совсем не по себе.

На столе валялись скомканные платки сомнительной чистоты возле треснувшей миски с широкой кромкой грязи.

— Как вы избавляете от беременности, мадам? — прямо спросила я старую сводню. Она нервно сглотнула, потом отвратительно ухмыльнулась:

— Ты говоришь без обиняков, малышка. Кто тебе сказал, что я это делаю? Я почтенная акушерка, помогаю детям появляться на свет.

— Конечно, мадам. Об этом я и говорю. Вы должны помочь и моему появиться на свет, только немного раньше, чем предусмотрено природой. И поэтому я вас спрашиваю, как вы намерены действовать.

Тетушку Эрнестину, казалось, несколько удивил мой грубый тон. Она подошла к столу, вытащила ящик и широким жестом указала на его содержимое — множество игл, маленьких палочек и крючков, пинцетов и щипцов. Некоторые были изогнуты, а на большинстве прилипли остатки крови.

— Здесь, мадемуазель, вы видите мой богатый инструментарий. Тут для каждой найдется нужный инструмент.

Когда я ко всему прочему увидела еще и коричнево-красные пятна на стене, меня затошнило. Я давилась, и меня едва не вырвало.

— Ну, юная дама, в вашем состоянии сомнения, похоже, нет, — хрипло засмеялась она. После чего я еще смогла произнести: «Спасибо, мадам, большое спасибо», прежде чем повернулась, чтобы покинуть это ужасное место. Лучше я произведу на свет нежеланное дитя, чем вверю себя в руки этой женщины.

— Эй, в чем дело? — прокаркала мне вслед эта «спасительница».

— Мне просто нужно еще подумать, мадам. — Между тем я уже была на лестнице.

— Думай, но не слишком долго, крошка, иначе может быть поздно, — хихикнула тетушка Эрнестина. Я поспешила поскорее убраться.

Я решила довериться моей госпоже. Я не могла себе представить, что дамы ходят к такой грязной ведьме.

— Почему ты не пришла сразу ко мне, моя дорогая? — укоризненно спросила графиня. Она подошла к своему письменному столу и протянула мне листок с рекомендацией для «мудрой» женщины.

— Она знает больше любого врача. — И мадам дю Плесси объяснила мне путь к мадам Онорине, которая жила вблизи церкви Святой Женевьевы, покровительницы Парижа, имела представительный бюргерский дом.

На мой стук дверь открыла хорошенькая служанка. Она взяла мою рекомендацию и попросила подождать, пока передаст письмо мадам.

Вскоре меня приняла пожилая дама. Сначала она поинтересовалась, как чувствует себя моя госпожа, потом захотела знать, когда у меня в последний раз были мои дни и когда точно «это» могло произойти. После она осмотрела мои груди и обследовала живот на сверкающей чистотой кушетке в прилично меблированной комнате с чистым полом и белеными стенами.

Я почувствовала полное доверие к этой женщине, которая, прежде чем заняться мною, долго мыла и без того чистые руки в миске с раствором щелока,[17] а потом вытерла их белым чистейшим полотенцем.

— Чистота очень важна, — пояснила она, — иначе можно получить лихорадку и заражение крови, а этого нам совершенно не нужно.

Она осторожно просунула палец мне во влагалище и ощупала матку.

— К сожалению, закона чистоты не придерживаются даже господа доктора. Они смеются над этим, как будто вымыть руки — позор. Я считаю, что из-за этого они многих женщин при родах доводят до смерти.

Я с дрожью и отвращением вспомнила тетушку Эрнестину.

Затем она объяснила мне, как будет действовать, и достала из ящика мешочек из тонкого, как паутина, шелка.

— Этот мешочек я заполняю пастой из трав и ввожу внутрь. Состав меняется в зависимости от срока беременности. Если он маленький, то обычно достаточно смеси из руты, копытня, водяной душицы и аврана, да еще немного белого ясенца. Если беременность наступила давно, я готовлю смесь из растертых листьев можжевельника с капелькой спорыньи, добавляю немножко горца змеиного и маленькую порцию белокрыльника с медом.

Мадам Онорина накрыла меня белой простыней и предложила мне стакан лимонада, прежде чем принялась готовить мне мешочек.

— Часто женщины приходят ко мне лишь тогда, когда сами или какая-нибудь неопытная личность уже пошуровала там острым предметом — самое плохое, что только можно сделать, потому что это приводит к внутренним повреждениям. В этом случае в мешочек добавляются еще ромашка и ноготки для скорейшего заживления ран. Кроме того, я еще всегда кладу немного белладонны против болей при выходе плода. Схватки, которые выталкивают плод, почти так же болезненны, как и при обычных родах.

— Сколько длится все лечение? — спросила я.

— После введения мешочка вам придется полежать здесь несколько часов. Тем временем можете почитать роман, мадемуазель. У меня для этой цели тут есть несколько — развлекательное чтиво, прогоняющее мрачные мысли. Часа через три-четыре придут первые схватки. Сначала нерегулярные, потом через равные, все более короткие промежутки времени и, наконец, наступят настоящие, и тогда вскоре все будет закончено. Я дам вам тогда снотворное, вы переночуете у меня, а завтра для вас начнется другая жизнь.

Так все и случилось. После выхода последа мадам Онорина тщательно вымыла меня, дала мне указания, как себя вести «в плане гигиены», и, выпив бокал красного вина для восстановления сил, я поехала в наемном экипаже назад к мадам дю Плесси.

Я чувствовала себя превосходно. Все прошло так гладко, что мне не пришлось принять любезное предложение мадам Онорины переночевать в ее доме.

— Как вы себя чувствуете, мое бедное дитя? — озабоченно осведомилась мадам дю Плесси. — Вы выглядите довольно бледной.

— Я чувствую себя очень хорошо, мадам, только немного устала. Но мне станет лучше, если мадам снова станет обращаться ко мне на ты, как раньше.

Этим вечером, когда я лежала в своей постели, я снова после долгого перерыва помолилась. Это была молитва благодарности; мадам Онорина являлась божьим даром для всех женщин, попавших в беду.

Глава девятнадцатая

Идея «просвещения» принесла свои плоды. Даже низшие слои общества между тем стали чувствительно реагировать на то, что дворяне и клир[18] относятся к ним как к низшим существам. Высокие господа в целом пренебрегали своими слугами, в присутствии которых они совсем не стеснялись. Они обнажались перед ними, портили воздух, справляли нужду, даже совокуплялись.

Сопротивление против такого пренебрежительного отношения пробуждалось очень робко. Но гнев населения против неспособности власти Франции контролировать расходы постепенно рос.

При дворе, напротив, не обращали внимания на настроения в народе. Намного важнее было следовать новым тенденциям в моде. Король снова занялся своей любимой охотой и слесарным делом — к правлению у него не было настроения — а королева предалась глупым развлечениям в окружении льстецов и прихлебателей.

Мария-Антуанетта смеялась над письмом из Вены:

— Дамы, императрица сообщила мне, что она сомневается в моем разуме; в моей голове будто бы слишком много ненужного мусора.

Придворные дамы притворно возражали.

Людовик наконец набрался мужества и согласился на давно необходимую операцию. Памфлеты об огромном количестве любовников его супруги, ходившие при дворе, нельзя уже было не замечать.

Фаворитом все еще считался ее шурин граф Карл Артуа, настоящий ловелас, который охотно ей подыгрывал. Тут был еще и граф Валентин Эстерхази, венгерский офицер из состоятельной семьи, с гордостью утверждавшей, что среди их предков был и король гуннов Аттила.

Королева была неравнодушна к красивым мужчинам — тем более ее муж относился к другому сорту. Она оплачивала гигантские карточные долги Эстерхази и помогла красавцу купить себе чин.

Следующим любовником королевы называли герцога де Лозена. Он был хитрой лисой, к тому же довольно надменным, у него имелся неисчерпаемый запас пикантных историй. Герцог совершенно беззастенчиво ухаживал за королевой, но Мария-Антуанетта открыто отклонила его ухаживания.

— Месье, вы бесстыдный, наглый и самонадеянный тип, — слышали дамы, как она отчитывала его, но в другой раз она не могла устоять против его очарования и смеялась над его скользкими анекдотами. Он умел развлекать общество на протяжении всего вечера своими занимательными рассказами, иначе жизнь при дворе была бы невыразимо пустой.

Швейцарский барон Виктор Безенваль, хотя ему и было уже пятьдесят три года, был мужчина очень видный. Он являлся подполковником швейцарской гвардии, подлизывался к королеве, делая ей смелые комплименты. Но мадам дю Плесси была твердо уверена в том, что Мария-Антуанетта отказала и ему.

Следующим почитателем стал довольно образованный граф Адемар. Хотя он и играл с королевой на арфе, до более интимных игр дело не доходило.

Был еще и князь де Линьи, веселый и светский австриец лет около сорока. Королева находила его очень приятным, потому что он напоминал ей о ее счастливом детстве.

— Князь очень приятный почитатель, потому что никогда не пытается соблазнить Марию-Антуанетту, — сказала как-то мадам де Кампан моей госпоже. А уж первая камеристка королевы должна была это знать. — Напротив, он все время восхваляет ее добродетель.

При дворе ждали скандала. Должна же неудовлетворенная женщина когда-нибудь сойти с пути истинного. Но королева ничего подобного не делала, что не мешало, однако, желавшим скомпрометировать ее приписывать ей супружеские измены.

Все сходились во мнении, что это должен был быть граф д'Артуа. Он ведь был самым молодым среди ее почитателей и единственным красивым внуком покойного короля.

— У всех дам при Версальском дворе сердце готово выпрыгнуть из груди в его присутствии, — нагло утверждала Элен.

У молодого человека было несколько любовниц, кроме того, он посещал самых дорогих куртизанок. И словно этого было недостаточно, он соблазнял еще и всех придворных дам. И мадам Франсина некоторое время пользовалась его благосклонностью, он ухаживал за ней, когда его жена была беременна. Но она ему не поддалась. Иногда «месье», как гласил его официальный титул, ударялся в беспробудные пьяные оргии или дни напролет проводил за азартными играми.

Благожелательные люди при дворе не поверили, правда, в оргию, которая будто бы случилась в 1774 году в Марли, но эта сказка отлично подходила для злых сплетен.

Одним прекрасным теплым летним вечером королева вместе со своими придворными дамами решила не спать, чтобы встретить восход солнца на холме Марли, что считалось особенным явлением природы. Герцог де Лозен рассказывал ей о том, какое это чудо, когда пурпурный солнечный шар поднимается в небо над возвышенностью. С несколькими дамами, среди которых были мадам Франсина, а также герцогом де Лозеном и еще парой мужчин, она наблюдала этот знаменательный восход солнца. Что там произошло на самом деле, об этом все участники события упорно молчали, и это только еще больше подогревало слухи.

Глава двадцатая

А вот маскарады, которые так любила королева и которые всегда проходили под каким-нибудь девизом, обычно бывали буйными.

Я вспоминаю один такой, который назывался «Все лесные звери», где все дамы и господа должны были быть в облегающем голое тело бархатном одеянии, а их лица при этом скрывать маски зверей.

Господа по большей части выбрали себе маски оленей или диких кабанов, а дамы предпочли костюмы косуль или зайцев. Были там и изящные лисички и несколько притворно пугливых самок оленей. Необычным был фасон костюмов, тесно облегающих тело от горла до ног и с открытым разрезом, чтобы «не мешать естественным функциям тела». Никто не знал, кто скрывается под маскарадным костюмом, и можно было, не смущаясь, обмениваться партнерами.

В парке замка Малый Трианон было очень весело, за каждым кустом вскоре слышались понятные стоны и вздохи. Мужчины — «лесные звери» совершенно естественно справляли малую нужду, выставляя на обозрение свои эрегированные члены, и звери-женщины, не смущаясь, делали свой выбор. Против всех законов природы кабан-секач спаривался с косулей, олень вспрыгивал на лисицу, а жеребец или медведь осчастливливал зайчиху.

Чтобы случайно не стать целью мужских атак, королева сняла маску в виде головы самки белого оленя. Когда веселье показалось ей чересчур бурным, Мария-Антуанетта устранилась от греховного действа и удалилась в свои покои.

Король с самого начала отказался участвовать в маскараде. Монарх не любил празднеств такого рода: ему было неприятно, даже когда ему приходилось принимать государственных гостей.

Я вспоминаю, что тогда подумала: мадам Онорина заработает кучу денег, когда ей придется устранять последствия этого маскарада. Надеюсь, у нее достаточный запас мешочков со специальными травами.

Во время другого бала-маскарада мужчины-участники были наряжены как бабочки, стрекозы и жуки в тесно облегающих пестрых трико и с нежными крылышками из тончайшего газа, обтягивающего легкие, как перышки, проволочные конструкции.

«Все, что живет на лугу» — гласил девиз, и поскольку лица при этом они не скрывали, а только расписывали, как подсказывала фантазия, то все было гораздо скромнее. Дамы были наряжены в костюмы цветов и носили при этом пышные юбки, раздельные полы которых были выполнены в форме лепестков, а их прически украшали фантастические украшения из цветов. Каждый цветок в ходе вечера искал себе одну или несколько бабочек или жучков; когда они позволяли себя «опылять» и позволяли ли вообще, это зависело от их настроения. Во всяком случае, этот праздник не превратился в такую бесстыдную оргию, как «Лесные звери».

В начале 1775 года королева увлеклась перьями павлинов и страусов и ввела в моду экзотические головные украшения из гигантских пучков.

— Почему бы королеве Франции не позволить себе то, что является само собой разумеющимся для каждого вождя дикарей. — Она имела в виду индейцев Северной Америки.

Все произошло в точности как и с ее страстью к бриллиантам. За несколько месяцев королева истратила миллион ливров.

Конечно, требовались подходящие поводы, чтобы демонстрировать эту роскошь. Зимний сезон с 1774 на 1775 год запомнился самыми роскошными придворными балами, какие когда-либо переживала Франция. Никогда я не подумала бы, что такое возможно.

Но сегодня я понимаю: получай королева удовольствия в постели, некоторые из сомнительных развлечений не состоялись бы.

Министр финансов Людовика месье Тюрго был разумным человеком и жил очень экономно, поэтому поведение королевы приводило его в отчаяние.

Многие французы, прежде всего торговцы и ремесленники, были огорчены «дорогой бесполезностью монархии и ее любимцев». Как там писали в одном памфлете того времени?

«Версаль не представляет собой ничего более чем сверхдорогую фривольность, где заласканные бездельники обогащаются за счет усердных торговцев и рабочих». В одной газете на стене Пале-Рояля я тогда прочитала: «Версаль — это лишь вершина айсберга, который ради благосостояния нескольких бесполезных эксплуатирует большинство».

Я и сегодня еще чувствую мурашки, которые побежали у меня тогда по спине.

Месье Тюрго, не самый радикальный защитник этой точки зрения, но один из самых честных, выразился так:

— Традиции, относящиеся к варварским временам, нужно отменить.

Людовик XVI не очень любил надоедливого Тюрго, но ему он был нужен так же, как его деду месье де Шуазель. Тюрго принялся за неблагодарное дело — ограничить расходы двора, устранить средневековые цеховые ограничения и способствовать свободе ремесел. Кроме того, он ликвидировал устаревшее corvee, право дворян использовать бесплатный труд крестьян в их вотчинах. Он запретил дорожные пошлины в пределах страны, которые мешали перевозке зерна и других товаров по Франции и тем самым делали их намного дороже.

«Впервые у французов появился свободный зерновой рынок», — ликовали газеты.

Урожай 1774 года выдался чрезвычайно скудный. Тюрго был уверен, что свободная перевозка зерна и падающие благодаря этому цены на хлеб смогут предотвратить грозящий массовый голод. Но получилось как раз наоборот. Бессовестные спекулянты скупили зерно и так взвинтили цены на хлеб, что бедняки вообще не могли покупать хлеб.

Начали искать виновного и нашли: конечно, им стал министр финансов Тюрго. На него и вылился гнев голодающего народа и уволенных таможенников, которых он лишил работы и денег.

Придворные также ненавидели его, потому что он урезал их расходы; как и остальные дворяне и члены средневековых гильдий. Нехватка зерна привела к волнениям в стране, ее все сильнее обворовывали и грабили.

К началу мая 1775 года разразилось восстание в Париже. Волнения дошли даже до Версаля.

Перед дворцом собралась рассвирепевшая толпа, которая кричала:

— У нас нет хлеба. Мы пришли, чтобы взять себе здесь хлеба!

Высшие слои общества начали понимать, на что способен разгневанный голодный люд.

В столице месье Тюрго бросил против восставших армию, так как жандармерия бессильна. Король призывал к сдержанности, но министр предполагал, что эти выступления не просто спонтанные действия голодающих людей, а заранее подготовленный и спланированный политический заговор.

Солдаты стреляли по толпе, Тюрго велел даже подвезти пушки, а главарей бунтовщиков повесили на фонарных столбах. Восстание быстро подавили.

Мария-Антуанетта тогда очень испугалась. Несмотря на ядовитые памфлеты, она считала, что народ почитает и любит ее и Людовика, и, не обращая внимания на распространяемые похабные карикатуры, мнения своего не меняла.

Люди и любили короля, но они ненавидели монархию.

Глава двадцать один

— Супруга графа д'Артуа произвела на свет сына, — взволнованно доложила мадам Кампан моей госпоже, с которой они в последнее время сдружились. — Вы знаете, что это значит?

— Да, мадам, — ответила мадам Франсина, — племянник короля, очевидно, наш первый дофин. Но пока еще есть надежда. Я слышала, что король наконец осчастливил свою супругу.

— Я бы знала об этом. Но дай бог, чтобы это случилось как можно скорее! — воскликнула Кампан. — Я очень люблю королеву, но с некоторых пор ее капризы и вспыльчивость просто невыносимы. Это почувствовал даже его величество король.

Моя госпожа могла это только подтвердить:

— На прошлой неделе я была свидетельницей тому, как Мария-Антуанетта кричала на своего супруга. Король был так поражен, что даже расплакался.

«Короли ведь такие же люди», — подумала я. И это как-то даже утешало, потому что они ссорились, будто простые люди.

В 1777 году, через семь лет после замужества, королеву словно подменили. Слухи о ее свершившемся браке, казалось, были правдой.

— Теперь я наконец королева Франции, — сказала она мадам Кампан однажды утром, несколько смущенная, но все-таки счастливая. Теперь они с мужем надеялись на скорую беременность.

Граф Мерси тотчас доложил в Вену об этом знаменательном событии.

Мария-Терезия облегченно вздохнула и немедленно дала своей дочери добрые советы о том, как забеременеть, выносить и родить ребенка.

В марте 1778 года месячные у Марии-Антуанетты не пришли. Тотчас же стали искать лучшего акушера во всей Франции и полагали, что нашли его в лице брата аббата Вермона.

Но изменилось и еще кое-что. Министр Тюрго был уволен. Теперь у короля возникли сложности с министрами Морепа и Вернье. Тут вмешалась королева. Месье Морепа был подхалимом, перед Марией-Антуанеттой он заискивал, а за ее спиной плел интриги.

Враги Марии-Антуанетты начали называть ее l'Autrichienne — австриячка. В этом слове крылось особое коварство: ведь chienne означает сука. Королева была чрезвычайно поражена такой откровенной ненавистью. К тому же ей нелегко давалась беременность.

Мадам Франсине она призналась:

— Я полностью изменю свою жизнь. Я была поверхностной и стремилась к удовольствиям. В свое оправдание я могу лишь сказать, что у меня тогда не было ничего, что действительно доставляло бы мне радость. Но, став матерью, я стану заботиться только о моем ребенке и о его воспитании.

Но прежде всего она хотела по совету своего брата Иосифа расстаться со своими многочисленными бесхарактерными друзьями.

Людовик очень заботился о своей жене и каждый день просил ее беречь себя.

— Его величество трогательно относится к королеве, — сказала принцесса де Ламбаль, лучшая подруга Марии-Антуанетты, — но он не в состоянии оградить ее от памфлетов, карикатур и злобных стихов.

В соборах страны затягивали благодарственные гимны за давно ожидаемую беременность, и всюду верующие молились, чтобы роды прошли без осложнений и ребенок родился здоровым.

А тем временем у меня дома снова появилось пополнение. В тридцать семь лет Бабетта произвела на свет двух чудесных девочек. У моего дяди Эмиля теперь было пятеро детей.

Мама писала мне:

«Если бы все зависело от желания Эмиля, то малышки стали бы далеко не последними нашими детьми. Он не может дождаться, когда я покину постель роженицы и он снова сможет делить со мной ложе».

— Не ему же рожать, — сухо заметила на это мадам Франсина.

Ранним утром 18 декабря 1778 года у королевы начались схватки. Рожать при дворе в то время было в высшей степени варварским занятием, потому что происходило на глазах у многих.

Ложе роженицы только слегка отгораживали ширмой, и помещение, в котором происходило «радостное событие», было битком набито людьми. Всем, кто имел титул и имя, дозволялось присутствовать при разрешении королевы от бремени и таким образом свидетельствовать, что ребенка не подменили.

Мадам дю Плесси тоже удостоилась такой чести.

— Я сама еще никогда не была матерью и не присутствовала при родах, разве что у кобыл и коров, — смущенно сказала она, — надеюсь, я не упаду в обморок.

Меня она взяла с собой в качестве «хранительницы флакончика с нюхательными солями», и эта вещь оказалась как нельзя кстати. Из-за большого количества народа и запаха от роженицы дышалось с трудом, к тому же по старинному обычаю окна оставались закрытыми.

— Что за средневековая глупость, — недовольно поморщилась мадам Франсина, веля мне держать флакончик с оживляющей эссенцией под ее носом. — Повезет тому, кто тут не задохнется.

Королева, должно, быть очень мучилась; тем больше было ее разочарование, когда ребенок оказался девочкой, которая, согласно действующему праву, не могла взойти на трон. Из-за усилий при потугах, а также из-за спертого воздуха в родильных покоях Антуанетта потеряла сознание, и придворные врачи долго не могли привести ее в чувство.

Когда роды закончились, позвали короля. Ему единственному пришло в голову впустить в комнату свежий воздух. Он распахнул закрытые ставни и после двадцати часов в душное от разного рода испарений и перегретое от горящего камина помещения наконец-то ворвался свежий воздух.

— Ваше величество, вас за это нужно было бы расцеловать! — воскликнула мадам дю Плесси. — Видите, сир, королева уже открывает глаза.

Врачи, собравшиеся было протестовать против вмешательства короля, смущенно замолчали.

Людовика совершенно не смутило, что родилась девочка.

— Мадам, это же чудесно иметь такую красивую дочку. А нашим вторым ребенком обязательно станет сын.

Было видно, что Мария-Антуанетта при этих словах испытала облегчение.

Когда я передала эти слова Людовика Элен, она добродушно засмеялась:

— Да, конечно. Теперь ведь он знает, как это делается.

Малышку должны были окрестить Марией Терезой Шарлоттой и присвоить ей титул Madame Royale.[19] Оба первых имени выбрали из уважения к австрийской бабушке.

Как только малышка перестала нуждаться в няне, Мария-Антуанетта нашла ей гувернантку, избрав на эту роль свою компаньонку Франсину дю Плесси.

— Вам я доверяю мою малышку, — сказала королева. — Я буду ежедневно осведомляться о ваших успехах.

При дворе прошло много празднеств, и уже через неделю молодая королева окончательно пришла в себя после родов.

— Мой супруг и я молоды и можем родить много наследников, — повторила Мария-Антуанетта слова Людовика.

Через шесть недель после родов король и его супруга торжественно въехали в столицу, чтобы принять традиционные поздравления парижан.

Прием был довольно прохладный, хотя со стороны мэра Парижа, архиепископа и прочих сановников все формальности были соблюдены.

Но где же ликующие народные массы, которые обычно стоят по сторонам дорог при подобных радостных поводах? Таких людей оказалось очень мало.

— Очевидно, люди еще не забыли про голод, мадам, — предположила я, моя госпожа не стала мне возражать.

Глава двадцать вторая

1780 год принес нам жаркое лето. Только к концу сентября стало приятнее. Дворяне покинули загородные имения и снова вернулись в свои дворцы в Париже. Все готовились к грядущему осенне-зимнему сезону. Особенно важные вопросы, касающиеся моды и аксессуаров, стоили некоторым бессонных ночей. И в этом году предполагались сказочные балы, фантастические театральные представления, интересные поэтические чтения и изысканные музыкальные вечера.

Музыкант из австрийского Зальцбурга прибыл в Париж и дал во дворце семейства Полиньяк фортепианный концерт, вызвавший всеобщий восторг. Артиста, еще молодого человека, звали месье Вольфганг Амадей Моцарт. Еще ребенком он с отцом и сестрами объездил с концертами пол-Европы, как узнала моя госпожа от своего супруга.

Тогда мальчика повсюду считали вундеркиндом. Сегодня, уже галантный мужчина, он умел завоевывать сердца своих слушателей, разумеется, преимущественно женские. Месье Моцарт обладал чувством юмора и шармом, абсолютным слухом, был образован, любил двусмысленные историйки, и, как говорят, в Париже у него было много побед.

— Ну и что, — сказала мадам Полиньяк мадам Кампан и моей госпоже во время прогулки по деревне Марии-Антуантетты в Малом Трианоне. — Месье Амадей молод, здоров, почему бы ему не иметь себе любовные связи? Он ведь не женат?

— Возможно, и брак не помешал бы ему в этом, — заметила мадам дю Плесси, и три дамы рассмеялись, ведь только сегодня утром маркиз де Туквевиль рассказывал им, что этот месье Моцарт будто бы спрашивал у него после музыкального вечера «совершенно секретно» адрес заведения, где обитают известные дамы.

— Пусть будет подороже, мне это нужно срочно, — будто бы совершенно открыто заявил маэстро. — Играть целый вечер перед такими очаровательными дамами со светящимися глазами и глубокими декольте, из которых их грудки норовят вот-вот вырваться наружу, — это слишком. После этого мне нужно немного любви.

Без сомнения, музыкант из Австрии не был дитя печали.

Месье де Туквевиль добавил и еще кое-что:

— Всякий раз, как во время концерта маэстро поднимался, чтобы поклониться, каждая из присутствующих дам относила такую благосклонность исключительно на свой счет. Господину к тому же аплодировали чрезвычайно много, так что кланяться ему приходилось очень часто, — улыбнулся маркиз.

— Позвольте вас спросить, маркиз, какой храм порока вы рекомендовали нашему музыканту? — поинтересовался слушавший этот разговор месье де Бланшетт, и все навострили уши.

— Ну, — ответил маркиз, — это было несложно. Недалеко от улицы Сен-Дени в маленьких запутанных переулках находится старый квартал парижских проституток. Все веселые девушки обитают здесь. Там есть благородный бордель старушки мадам Журден, он все еще один из лучших в столице.

— Слушайте, слушайте, — возразила моя госпожа и шутливо хлопнула его по руке веером. Маркиз, однако, успокаивая ее, воздел руки к небу:

— Бог мне свидетель, я знаю об этом только по слухам.

— Пожалуйста, маркиз, рассказывайте дальше, — настаивал месье де Бланшетт, и окружающие засмеялись.

— Ну, — сказал маркиз, — как нам всем известно, обитательница этого заведения может сделать хорошую карьеру. Вы, конечно, все еще помните демуазель Жанну-Мари Беку, — дворянин вопросительно оглядел окружающих, лишь некий месье де Шамон начал ухмыляться, и был встречен недоуменными взглядами и пожатием плеч.

— Ах, не тяните, — попросила мадам Франсина.

Маркиз, как бы между прочим, заметил:

— Упомянутая дама известна вам всем как графиня Дюбарри.

Это вызвало гомерический хохот: мадам дю Плесси чуть не поперхнулась, и месье де Туквевиль сухо сказал:

— Впрочем, как говорят, и господин маркиз де Сад там частый и желанный гость.

— Когда мой родственник не сидит в тюрьме, — улыбаясь, сказала моя госпожа.

Когда родилась Мария-Тереза, австрийская императрица еще была жива. Скончалась она 9 ноября 1780 года. Королеву глубоко опечалила смерть матери. Как ни угнетали ее постоянные поучения родительницы, все же это говорило о ее заботе. Письма матери к тому же Мария-Антуанетта воспринимала как частичку родины.

Маленькая Мария-Тереза Шарлотта росла трудным ребенком — моя госпожа многое могла бы об этом рассказать. Малышка была довольно самоуверенная и своенравная. Мне ребенок не показался чем-либо примечательным. У нас дома постоянно бывало много детей родственников, друзей и соседей, и характер мадам Рояль ничем не выделялся, таких детей были тысячи.

В начале 1781 года мы узнали о новой беременности королевы. На этот раз она чувствовала себя гораздо лучше, только ее часто тянуло на странные блюда.

22 октября 1781 года королева родила так страстно ожидаемого дофина. Роды прошли гладко. Придворные врачи и доктор Вермон, акушер, уже многому научились. Они допустили всего двенадцать человек присутствовать в покоях роженицы.

Людовик XVI даже прослезился от радости. Он обеспечил наследника Бурбонов по прямой линии. Теперь не нужно было опасаться, что один из его племянников станет следующим королем. Таким образом, честолюбию герцога Орлеанского[20] был нанесен чувствительный удар. Он уже видел себя следующим королем.

Между тем Версаль превратился в проходной двор. День за днем во дворец прибывали депутации[21] из Парижа и делегации из провинций.

Не успел мальчик достичь трехмесячного возраста, его семья уехала в Париж на официальные торжества. Обращало на себя внимание, что на этот раз настроение народа существенно улучшилось, в отличие от того времени, когда родилась Мария-Тереза. Тысячи людей стояли по сторонам дороги и радостными криками приветствовали королевскую карету. Народ махал руками и снова и снова кричал: Vive le Roi! Vive la Reine! Vive le Dauphin![22]

— Вот и пойми этот народ, — удивлялась мадам дю Плесси. — Можно было поверить, будто в Париже никаких волнений и не происходило вовсе.

Моя госпожа, как старшая гувернантка, держала на коленях маленькую мадам Рояль. Мы сидели во второй карете, вместе с мадам Елизаветой, сестрой короля и несколькими придворными дамами. За прошедшие годы все при дворе привыкли к моему постоянному присутствию рядом с мадам Франсиной; я была словно тенью госпожи. Графиня утверждала, что постоянно нуждается во мне; между тем все уже перестали обращать внимание на мое сходство с мадам Елизаветой.

— Просто не верится, как меняется настроение черни, — сказала и мадам Полиньяк, — можно было бы испугаться их непредсказуемости.

— Если ее хорошо кормить, она, возможно, сохранит спокойствие, — шепнула я на ухо мадам Франсине.

Глава двадцать третья

Незадолго до рождения дофина мне оказали честь особого рода: неожиданно я получила приглашение в монастырь кармелиток в Сен-Дени под Парижем.

Мадам Франсина дю Плесси должна была сопровождать меня во время моего визита к игуменье этого монастыря, в который принимали только благородных демуазель. В наше распоряжение даже предоставили карету с королевским гербом, — лилиями Бурбонов.

— Что бы это все могло значить? — нервно спрашивала я мою госпожу.

— Кажется, королевская семья думает о тебе, дорогая. Игуменья, досточтимая мать Терезия, — дочь Людовика XV. Говорят, ей так была отвратительна греховная жизнь отца и пороки придворных, что она предпочла уйти в монастырь.

Я была ужасно взволнована; мне хотелось выскочить из кареты и убежать.

У ворот монастыря нас встретила молодая, приветливая монахиня и провела нас в помещение с деревянными панелями, удобными креслами, большим столом из орехового дерева и попросила немного подождать. Тяжелые зеленые бархатные занавеси защищали высокие от пола до потолка окна от яркого света осеннего солнца, и в комнате царил приятный зеленоватый полумрак.

«Таким в принципе и должно быть аббатство», — невольно промелькнуло у меня в голове. Благодаря самой атмосфере и полной тишине мои нервы постепенно успокоились.

Вскоре молодая монахиня появилась снова, но пригласила следовать за ней только мою госпожу. Меня она очень вежливо попросила немного набраться выдержки.

Никогда еще мое терпение не подвергалось такому испытанию. Но прошло и в самом деле совсем мало времени, и на этот раз монахиня постарше проводила меня к игуменье.

Я следовала за моим проводником по широким коридорам, высокие остроконечные окна в нем выходили на тихий зеленый внутренний двор монастыря с выложенным камнем колодцем.

Через широкую резную дверь из темного дерева я вошла в покои досточтимой матери. Та сидела на стуле с высокой спинкой без подлокотников, а мадам Франсина заняла мягкое кресло для посетителей. Я немедленно присела в глубоком реверансе перед дамой королевского рода.

Та быстро поднялась, подошла ко мне, привлекла к себе, обняла и поцеловала в обе щеки.

— Добро пожаловать, сестра, — приветствовала меня монахиня приятным, низким голосом, очень похожим на мой. Я растерялась.

— Наконец нам дозволено познакомиться, моя милая. Наши сестры Аделаида, Виктория и Софи уже знают вас. Пожалуйста, садитесь, Жюльенна. Я думаю, у вас много вопросов, и я обещаю вам правдиво ответить на них, насколько это в моих силах. — И мать Тереза усадила меня в кресло.

На маленьком столике из слоновой кости с искусно инкрустированным серебром стоял графин с вином и кувшин с водой, а также шесть бокалов. В двух из них было вино, но я попросила воды.

Я посмотрела игуменье в лицо, семейное сходство нельзя было не заметить. Только черты ее лица были тоньше и более одухотворенные; отсутствовали прежде всего злобное выражение лица мадам Аделаиды и кислая мина мадам Виктории, не говоря уж о слегка глуповатом выражении лица мадам Софи. Она была высокого роста и стройная, почти аскетичная, и насколько я успела разглядеть, принцесса Луиза де Бурбон, как ее звали в миру, очень высоко держала голову. Все движения сорокачетырехлетней женщины казались мне быстрыми, но не нервными.

В любом случае в ней не было ничего от старой девы, как у Аделаиды, а также высокомерия Виктории; о надменном ханжестве более молодой Софи и говорить нечего. Мать Тереза производила впечатление умной и искренней женщины. Взгляд ее больших синих глаз вызывал доверие.

Я собралась с духом и спросила:

— Почтенная матушка, вы, кажется, не сомневаетесь в моем происхождении?

— Нет, на самом деле я абсолютно уверена, что вы моя сводная сестра, — спокойно ответила она.

— Я тоже склонна в это верить, — сказала я, — но не знаю, как такое могло случиться. Его величество, Людовик XV, насколько я знаю, никогда не бывал в наших краях. А моя мать никогда не была в Версале. Так как же король мог ее увидеть и влюбиться в нее? И почему она всегда держала это в тайне? Я никогда не слышала, чтобы мои дедушка и бабушка упоминали об этом. Ведь завести «дитя любви» от короля — не позор. Но грех, — а это, конечно, перевешивает.

Мадам Франсина глубоко вздохнула, слушая мою сбивчивую речь, но мать Тереза спокойно отпила из своего бокала и ответила мне:

— Как правило, так и есть, дорогая Жюльенна. Все государи производили бастардов, признавали их своими детьми и заботились о них и их матерях. Некоторые из них добивались даже высокого положения. Я рекомендую вам почитать о Дон Жуане Австрийском, если вам позволит время. Но это просто пожелание. То, что вас никогда не признавали внебрачным ребенком, зависело от вашей матери, которой я не могу отказать в своем уважении. Она хотя и родила ребенка, но не хотела, чтобы ей что-нибудь напоминало о том, что связано с его зарождением.

— Но почему же? — удивилась я.

— Мне нелегко говорить об этом. Но я не хочу скрывать от вас правду, мадемуазель, — ответила мне игуменья. — Вы, милое дитя, появились на свет не в результате романтической любовной связи между юной девушкой и королем Франции, а как следствие более или менее вынужденного сожительства, которое мой порочный отец имел обыкновение навязывать бесчисленным совсем юным девушкам, почти еще детям.

Монахиня побледнела, у меня на душе стало странно, как будто сказанное меня совсем не касалось. Мне нужно было срочно выпить глоток воды, чтобы промыть пересохшее горло. С трудом я проговорила:

— Но, мадам, как же до этого дошло?

— Тогдашняя любовница короля, мадам де Помпадур, была тяжело больна туберкулезом и опасалась, что теряет привлекательность. Людовик XV намеревался уже оставить ее, потому что она худела день ото дня, ее постоянно мучила лихорадка, на лице появились красные пятна, и часто у нее случались утомительные приступы кашля.

Она старалась не обращать внимания на свои страдания, по-прежнему танцевала ночи напролет и исполняла свои обязанности в постели любовника — короля, однако этого нельзя уже было не замечать: король ею пресытился. Но любовница ни в коем случае не хотела терять своего влияния на него. И так в голову ей пришла совершенно отвратительная мысль.

Игуменья взяла свой бокал и после крошечного глотка продолжила:

— Мадам де Помпадур организовала так называемый «Олений парк». Он, однако, не имел ничего общего с благородной охотой — нет, здесь речь шла об охоте на юных, невинных девушек. «Охотниками» Помпадур служили преданные ей парни, которые ездили по стране и в городах и деревнях приглядывали хорошеньких девушек. Обычно они предлагали родителям деньги, якобы за то, что покупают служанку для благородных господ. Имя короля никогда не упоминалось, так как некоторые отцы потребовали бы больше, а это еще сильнее навредило бы репутации Людовика XV.

Если родители отказывались продавать свою дочь, то для упрямого отца у них была заготовлена порка, для возражающей матери — пощечины и заточение в пустой комнате. А малышку они все равно забирали с собой, даже ничего не заплатив.

Грубые парни тащили плачущих девочек из дома силой. Случалось, что безрассудные отцы и старшие братья погибали, пытаясь защитить их. Большинству девочек было от одиннадцати до четырнадцати лет. Считалось, что лучше всего, если у них еще нет месячных; так исключалась беременность, и они отвечали капризам короля.

Потом девочек увозили в «Олений парк» под Парижем, окруженный высокой стеной. Там стояли маленькие домики и главный дом, где мадам де Помпадур обучала детей «искусству любви».

Она учила их не только настоящему распутству, но и как ухаживать за телом, душиться и краситься, а также и изысканным любовным приемам. Краситься требовалось не слишком ярко, они ведь должны были выглядеть невинными. С их тела полностью удаляли волосы, так как король это не любил.

Своим маленьким нимфам мадам де Помпадур никогда не говорила, что их любовник — король. Эротическими картинками и двусмысленными историями она возбуждала похоть в невинных девочках и добивалась их послушания с помощью мелких подарков, хорошей еды и вина.

Если это не помогало и юные создания продолжали плакать и рваться к матерям, она начинала им угрожать, а если и это ничего не меняло, упрямство выбивали из них с помощью плети.

С теми, за кого заплатили, жадным до денег отцам, любовнице короля было легче всего. Девочки опасались, что потребуют назад заплаченные деньги, и боялись гнева родителя. Кроме того, они чувствовали себя преданными. Если же их забирали из семьи силой, то малышки бывали упрямыми, требовали освобождения и грозились все рассказать дома своему священнику. Некоторые девочки даже совершали самоубийство, особенно если оказывались беременными.

Мне стало не по себе от услышанного. Я еще хорошо помнила покойного монарха. Неужели этот растлитель детей был моим родным отцом? Но похоже, что так и было. Мать Тереза спросила нас с госпожой, не хотим ли мы перекусить.

Но нам было не до еды.

— Тогда позвольте мне продолжить, дамы, — сказала игуменья и, отпив воды, рассказывала дальше. — Встреча с королем происходила после успешного «обучения» в одном из многочисленных павильонов. Государь обращался с девочками всегда приветливо; он никогда не был грубым и не применял насилия. Он хотел полного подчинения от своих подопечных — и об этом заботилась мадам де Помпадур, чье влияние на короля благодаря этому развратному шахматному ходу сохранялось до самой ее смерти. Она снабжала его юными телами, всегда заботилась о замене, как только девушка ждала ребенка или монарх пресыщался какой-нибудь девочкой. Как правило, это случалось довольно скоро и выражалось в том, что Людовик передавал девочек другим благородным господам в качестве подарка. С пополнением проблем не было благодаря «охотникам» мадам де Помпадур. Кроме того, король был уверен, что от невинных любовниц он ничем не заразится. То, что он сам часто награждал их сифилисом, который подцепил еще в юности и никогда так полностью и не вылечил, это в расчет не входило.

Его величество очень хорошо знал, какой грех на себя взял. И поскольку ему хотелось, чтобы наказание было как можно более легким, то он заставлял обнаженных девочек вставать на колени перед кроватью и вместе с ним произносить ночную молитву, прежде чем он предавался своим утехам.

Впрочем, каждая из его подружек, несмотря на указания хранить все в секрете, узнавала от какого-нибудь слуги, кто в действительности был ее любовником.

Долгое время в салоне для посетителей игуменьи царило полное молчание. Я чувствовала в голове какую-то странную пустоту, но тем не менее я могла понять Бабетту. Ей тогда было как раз четырнадцать лет. Какие муки она испытала, деля постель со стареющим сластолюбцем? Грозила ли ей любовница короля? Били ли ее?

— Своих дедушку и бабушку я почти не помню. Они умерли, когда я была еще совсем маленькой, — нарушила я тишину. — Но я припоминаю, что бабушка очень злилась на деда.

— Забери ты эти грязные деньги! — кричала тогда бабушка, швыряя мешочек с луидорами под ноги старику, и никогда больше не разговаривала с ним. И даже когда дочь вернулась и вышла замуж за своего кузена Жака Берто. Мне, маленькому ребенку, постоянно внушали, что у бабушки не все в порядке с головой. Теперь все это стало для меня объяснимо.

— Я должна сделать вам предложение, дорогая Жюльенна. — Мать Тереза обернулась ко мне: — Прежде чем принять окончательное решение, обсудите все с графиней дю Плесси. Я посоветовала бы вам поступить в монастырь, если это совпадает с вашими религиозными представлениями.

Тут я окончательно лишилась дара речи. Даже в самом кошмарном сне подобное не приходило мне в голову.

— Вижу, я ошеломила вас, но здесь я могла бы вас защитить. Эти стены толстые и высокие и умеют хранить тайны. Вы измените имя и навсегда умрете для внешнего мира. Вы не замужем, и, насколько мне известно, у вас нет детей. Так что ничто не мешает вам сделать это.

Я была подавлена. Слишком много всего обрушилось на меня.

— Я не могу понять, достопочтенная матушка, почему мне должна потребоваться особая защита. Собственно, я хотела бы жить дальше так, как жила прежде — камеристкой мадам дю Плесси, и остаться крестьянской дочерью Бабетты и Жака Берто, как и записано в церковной книге в Планси. Я не хочу ничего менять.

— Думаю, вам будет очень трудно, — настойчиво возразила игуменья. — Не нужно быть пророком, чтобы знать, что Францию и монархию ждут не лучшие времена. Теперешний король, мой племянник, слишком слаб, а его избалованная жена не очень умна.

— Я полагаю, — тут монахиня впервые за нашу беседу повысила голос, — что сильная буря снесет королевский дом Бурбонов. Конечно, пройдут еще годы, но падение это неизбежно. А вы имеете к нему прямое отношение, дитя мое. Поэтому вам тоже грозит опасность погибнуть в водовороте событий. Вот я и предлагаю вам убежище здесь, сестра, потому что не думаю, что они отважатся осквернить монастырь. Хотя и в этом я уже не уверена.

Глава двадцать четвертая

Памятный день. Но я решила не уступать. Если кто-нибудь захочет снова указать мне на сходство с моей племянницей мадам Елизаветой, я прикинусь дурочкой.

Я была убеждена: если и пойдут разговоры, то потом стихнут и придворные найдут себе новый повод для сплетен. Со временем меня просто забудут и станут уделять мне внимания не больше, чем привычной мебели, которая всегда стоит на своем месте.

К тому же я ни в коем случае не хотела действовать против воли Бабетты. Нельзя было напоминать ей об Оленьем парке. Пусть она живет, как и хотела, с Эмилем и своими детьми. И я не собиралась становиться невестой Христовой, даже приобретая при этом права королевской дочери и защиту игуменьи.

— Мадам, меня волнует еще один вопрос, — обратилась я к своей госпоже, когда мы снова оказались во дворце. — Как могла моя мать допустить, чтобы я отправилась ко двору того человека, которого она так презирала?

— Людовик Пятнадцатый был уже стар и полностью слушался свою тогдашнюю любовницу мадам Дюбарри. Олений парк со смертью де Помпадур перестал действовать. В Версале вашей добродетели со стороны короля ничего не грозило — а вот если бы дома остались, то там действительно таилась угроза со стороны вашего дяди Эмиля, как вы, вероятно, еще помните. Причем как для вас, так и для нее. Кроме того, — добавила, улыбаясь, мадам Франсина, — я ведь обещала вашей маме присматривать за вами.

С 1777 по 1781 год министром финансов Франции был женевский финансист Жак Неккер. Он знал, как стать любимцем народа; да и дворянства тоже. По возможности нужно было избегать его и не задевать.

Многие полагали, что и он тоже не справится с нехваткой финансов. Но месье Неккер умело скрывал свое незнание, просто приукрашивая цифры. Так ему удалось на протяжении нескольких лет вызывать восхищение народа, пока, наконец, министр месье Морепа не принудил его к отставке. Но прежде это должен был подтвердить король, и Людовик долгое время не мог решиться, так как знал, насколько непопулярным могло бы стать такое решение.

Лишь немногие заметили, что швейцарец ловко скрывал постоянный дефицит финансов. Королеве, напротив, дали кличку «Мадам Дефицит». Только после долгого колебания Людовик подписал приказ об отстранении Неккера.

В мае следующего года к нам с государственным визитом из России прибыл сын и наследник царицы Екатерины с супругой. У великого князя было широкое лицо татарина, но манеры и острый ум парижанина. Никто и не подумал бы, что позже он сойдет с ума.

Его жена была крупная полная немецкая принцесса, очень образованная. Оба пробыли здесь целый месяц.

— Сначала при известии о таком высоком визите королева испугалась, но потом решила ввести царевича и его супругу в круг своих близких друзей, — рассказывала моя госпожа, пока я протирала ей лицо розовой водой. — Немка все время была неизменно вежлива, но царевич, напившись, иногда забывал свою роль. Однажды он со слезами поведал королеве, какая на самом деле тиранша его мать Екатерина, которую называют Великой, и какое удовольствие ей доставляет унижать своего сына.

Марии-Антуанетте часто доводилось слышать:

— Мадам, вам обязательно нужно послушать «Фигаро» месье Бомарше.

Это пробуждало в ней любопытство. Мадам де Ламбаль вызвалась пригласить поэта в свой дом в Париже. Архиепископ Тулузский, очень хороший друг вышеназванной, настоятельно это советовал:

— Его пьесу запретила королевская цензура; она, может быть, и низвергает власть, но невероятно остроумна.

Царевичу с супругой «Фигаро» была очень любопытна, поэтому господина де Бомарше пригласили.

Едкая насмешка этой драмы была принята восторженно. Месье Бомарше окутал все, что парализовало Францию, в одежды сатиры, и все извлекавшие выгоду из прогнившей системы заходились в восторге. Наконец-то появился тот, который отважился поднести к их глазам зеркало. В заключение экзотического визита из России в парке Малого Трианона состоялся ночной праздник. Даже Людовик XVI оставался до конца, потому что так хорошо он еще никогда не развлекался.

Тут Мария-Антуанетта заметила пару красных чулок. Икры их носителя были крепкие, и хотя мужчина закутался в длинный темный плащ, под широкими полями шляпы она отчетливо разглядела широкое лицо кардинала де Рогана, великого сборщика милостыни Франции.

Это безмерно рассердило Марию-Антуанетту. Уже будучи в своей спальне, она резко сказала королю:

— Сир, я возмущена. Как отважился этот человек без приглашения появляться на частном празднике?

Мадам Кампан услышала, что король в ответ только рассмеялся. Он не разделял неприязни своей супруги к князьям церкви.

Во дворце де Рогану сообщили о визите его старой знакомой графини де ла Мотт-Валуа. Несколько лет назад у кардинала была связь с молодой женщиной, и теперь она утверждала, что является хорошей подругой королевы и пользуется ее полным доверием. Этим и вознамерился воспользоваться церковник. То, что он тем самым станет виновником крупнейшего скандала при французском дворе — как виновный и жертва одновременно, — он и не мог подозревать.

Прошло лето, и осенью 1782 года страну потряс скандал, имевший далекоидущие последствия. Принц Гемен, супруг воспитательницы дофина, объявил, что разорен. Ему предъявили претензии более трех тысяч кредиторов; моя госпожа тоже была в числе обманутых. Она, как и многие другие, охотно помогала ему во «временных трудностях». Ведь месье де Гемен тогда был кредитоспособен, но теперь от его огромного состояния не осталось ни одного су.

Иметь долги считалось даже хорошим тоном. Только бедные люди не могли себе это позволить. Многие кредиторы теперь испугались и потребовали немедленного возврата долгов. Так многие люди, считавшиеся состоятельными, вмиг превратились в нищих.

Королева поручила теперь воспитание своего маленького сына также графине дю Плесси, и оба королевских ребенка были под ее надзором вместе с тремя другими гувернантками и многочисленными служанками.

Я до смерти влюбилась в красивого солдата швейцарской гвардии. Его звали Жюльен Лагранж, что послужило поводом для всяких шуток; ведь «Жюльен и Жюльенна» сильно напоминало оперу-буфф.[23] Он был высокий, темноволосый, с очаровательными усами, которые приятно щекотали во время поцелуев. В общем, я по нему сходила с ума. Это случилось со мной впервые, хотя мне было уже двадцать шесть. До того момента, конечно, у меня были интимные связи с доброй дюжиной мужчин, но на этот раз меня поразило в самое сердце.

Увидев его даже издали, я то краснела, то бледнела, пульс бился как сумасшедший, а сердце останавливалось. Я едва не забывала, как дышать, и чувствовала только неуемное желание петь с утра до вечера. Я стала по-настоящему тщеславной, началась краситься и наклеивать для красоты «мушки». Он был на четыре года моложе меня и ни на кого, кроме меня, не смотрел, а это кое-что да значило при дворе, полном красивых женщин. Наша любовь продержалась лет десять. До последнего мы тосковали друг по другу и испытывали неуемное желание.

Глава двадцать пятая

10 ноября 1782 года стал черным днем для моей госпожи. Ее супруг Эдуард Николас Франсуа граф дю Плесси погиб на охоте. Случайная пуля попала ему прямо в сердце. Мадам Франсина была искренне опечалена.

Граф всегда был добрым господином, но у него имелись привилегии, с которыми многие в народе уже не хотели соглашаться.

Пьер Дантон и другие всю жизнь выражали недовольство барщиной, за которую не платили, и десятиной, которую нужно было отдавать с каждого урожая. Только с согласия графа совершались все покупки и продажи, кроме того, требовалось его разрешение на отъезд в город или на свадьбу. Что безнаказанно позволяли себе другие землевладельцы, вообще не поддается описанию.

Об одном шевалье де Бомарше рассказывали, например, ужасную историю. Шевалье, неженатый и похотливый, увидел в своем замке хорошенькую юную девушку. Она не была его служанкой, только принесла вести от других господ по соседству. Месье де Бомарше схватил ее и хотел овладеть ею прямо в коридоре. Девушка отчаянно сопротивлялась. Однако на ее крики о помощи никто не пришел — все боялись взбешенного господина.

Девушка оказалась сильной, и все превратилось в потасовку, при которой она лишилась одежды, а шевалье получил несколько ушибов и оглушительных оплеух. Девушка от него вырвалась, и тут началась дикая охота. Владелец замка с ревом мчался за своей добычей, которой в конце концов не осталось другого выхода, кроме как выпрыгнуть в окно на мощенный булыжником двор.

Месье де Бомарше побежал вниз, чтобы проверить, жива ли упрямица. Но та сломала себе шею, выпрыгнув из окна. В неприличной позе, раскинув ноги, лежала голая мертвая девушка, и он на глазах у испуганных слуг удовлетворил свою похоть с трупом молодой женщины.

Половые отношения с покойниками во Франции всегда считались преступлением, заслуживающим смерти, но шевалье избежал обезглавливания, речь ведь шла всего лишь о какой-то маленькой служанке.

Судья приговорил его к выплате определенной суммы ее господину в качестве возмещения за утраченную рабочую силу. Суд счел, что в смертельном исходе виноват не шевалье, а сама девушка. Ее ведь никто не заставлял прыгать из окна со второго этажа? И как могла служанка настолько потерять выдержку и нанести дворянину такие увечья?

Королеве было всего двадцать семь лет, и она, бесспорно, находилась в расцвете своей красоты. Ее супруг-король, напротив, часто вел себя, как зеленый юнец, а не взрослый мужчина. Королева часто возмущалась своим ребячливым супругом. Но тем не менее у них были очень близкие отношения, возможно, как с младшим братом.

Восхищение других мужчин доставляло ей большое удовольствие. Вскоре появился тот, который постепенно начинал играть роль фаворита. Это был молодой, высокий и очень привлекательный швед. С этим мужчиной у нее на протяжении нескольких лет была любовная связь, причем Людовик XVI не проявлял никаких признаков ревности. Напротив, король обращался с графом с дальнего севера как с другом.

Лишь немногие доверенные люди королевы знали, каковы были на самом деле отношении между шведом и Марией Антуанеттой. Так как монарх как само собой разумеющееся принял Акселя фон Ферзена[24] — так звали благородного господина — в свою семью, то при дворе никто не отваживался неприветливо обращаться с фаворитом королевы. Фон Ферзен был образованным и умным человеком. Они с Марией-Антуанеттой старались держать свои отношения в тайне. А король делал вид, что ни о чем не догадывается.

Это была действительно великая любовь. Господин фон Ферзен, во всяком случае, так никогда и не женился. Уже в 1778 году он совершенно открыто заявил при Версальском дворе:

— Мадам Мария-Антуанетта самая любезная и к тому же самая красивая дама, какую я только знаю.

В 1780 году он стал адъютантом генерала Рошамбо в Америке. Этот господин был руководителем экспедиционного корпуса французской армии для поддержки колонистов в Северной Америке. Так как фон Ферзен очень хорошо говорил по-английски, то его попросили вести переговоры Джорджа Вашингтона с англичанами.

Через три года, в июле 1783, месье Ферзен вернулся из Америки во Францию. Созревший и возмужавший Людовик осыпал его почестями и передал фавориту своей жены командование шведским королевским полком во французской армии.

Марии-Терезе исполнилось шесть лет, а дофину — три года, когда королева родила третьего ребенка, и снова сына. Малыша окрестили Людовиком Карлом, и он получил титул герцога Нормандского. Это был замечательный мальчик. По случаю рождения принца были устроены обычные празднества, но уже тогда все гадали, кто же настоящий отец ребенка.

Мадам дю Плесси открыла, что источник бессовестных слухов находился в окружении теток короля. Прокисшие принцессы давно утратили свое влияние при дворе и, оскорбленные, дулись в своем углу. Через шесть недель после родов королева снова появилась в столице, где ее ждал чрезвычайно холодный прием. Люди презирали «австрийскую шлюху» в золоченой карете.

Цены на хлеб снова взлетели до небес, финансовый кризис оставался постоянно темой разговоров, а продуктов питания не хватало. А виноватая в этом безобразии была конечно же Мадам Дефицит.

Месье Калонн,[25] новый министр финансов, или, если быть точной, генерал-контролер, едва наскребал проценты по чрезвычайно высоким кредитам, но на личные нужды королевы и ее фаворитов тратились миллионы. От доброго намерения королевы хозяйствовать экономно и расстаться со своими расточительными друзьями она, похоже, отказалась.

Хуже всего вела себя принцесса Полиньяк и ее клан, которые очень ловко добывали себе деньги, влияние и власть. В народе распространялись поистине ужасающие истории о безграничной страсти королевы к бриллиантам. Гадали о неимоверных расходах на ее многочисленных любовников. На самом деле у нее был всего один, и тот вел себя чрезвычайно скромно. После своего возвращения из Америки ему разрешили поселиться в покоях королевы, разумеется, с позволения Людовика. А чтобы граф не мерз и в качестве напоминания о его родине Швеции, Мария-Антуанетта подарила ему шведскую печь.

Вскоре после рождения второго сына король приобрел замок Сен-Клу. Он принадлежал его двоюродному брату герцогу Орлеанскому. Чтобы набрать необходимую для покупки сумму, королю пришлось продать вотчины Бурбонов. Но об этом никто не узнал, и так у горожан возникли подозрения, что к прежним государственным долгам прибавились еще новые огромные суммы.

В парижском парламенте противники королевы позволяли себе утверждать, что это «аморально и политически неверно» передавать королевский дворец в собственность иностранки. Но все забыли, что ей пришлось отказаться от австрийского гражданства, когда она была еще совсем юной, и принять французское.

И моя госпожа попала под перекрестный огонь критиков. Ее старший брат стал первым шталмейстером королевы — пост, сделавший его состоятельным человеком.

Сама мадам Франсина как воспитательница старших королевских детей переселилась в большие роскошные апартаменты во дворце. На короткое время появились памфлеты и про нее. Большинство из них мне удалось перехватить и сжечь.

Что касается меня, то свое свободное время я проводила, гуляя по окрестностям и отыскивая лечебные травы, которые мне были известны еще с детства или те, о которых я узнала. При болях в желудке, поносе, головных болях, нарушениях сна или месячных мадам дю Плесси и ее домашним теперь не нужно было обращаться к аптекарю или врачу. А где найти белый ясенец или можжевельник казацкий,[26] мне уже было хорошо известно, и я поставляла обезболивающие «мудрым» женщинам.

Удивительно, но можжевельник рос в каждом садике при женском монастыре, и там за ним ухаживали благочестивые женщины; само собой разумеется, он вырастал там «сам по себе».

— Это можно понять, — позже со смехом сказала я мадам Франсине, — кельи монахинь действительно очень маленькие, и рядом со скамеечкой для моления на самом деле нет места для колыбели.

Глава двадцать шестая

В дворянских кругах недавно появилась интересная личность: господин среднего роста, немного склонный к полноте, которая его совсем не портила, и назывался графом Калиостро. Он уверял, что родом из Италии и является великим магом. Он действовал будто бы уже во времена Цезаря, позже был знаком с Понтием Пилатом, а с великим Геродотом их связывала дружба.

Он умел ловко вплетать в разговор анекдоты, так что у всех создавалось впечатление, будто он встречался с этими личностями за ужином.

— Я — господин пространства и времени, — имел обыкновение утверждать Калиостро, — а еще я обладаю даром заглядывать в будущее.

Что же тут удивительного, если этот господин не мог отбиться от приглашений аристократов и богатых горожан.

Как правило, он предсказывал только хорошее — так уж устроены люди: плохих предсказаний они не любят. Поэтому его просто осыпали подарками и деньгами.

Калиостро обычно сопровождал свои сеансы предсказаний разного рода фокусами. Но высшей формы он достигал, когда заклинал духов. Человек из Палермо также утверждал, будто бы у него есть эликсир вечной жизни, и обещал богатым сделать их еще богаче, увеличив их состояние.

Дитя природы вроде меня могло на это только покачать головой, но с помощью такого обманного маневра он побуждал дам и состоятельных горожанок доверять ему их драгоценности. И наивные души вроде кардинала де Рогана попадались на этот обман.

В финальной части праздника королевы, проходившего под девизом «Лесные звери», Калиостро должен был продемонстрировать свое умение. Он будто бы вызовет духа Людовика XIV.

Было незадолго до полуночи, придворные дамы и господа были еще в костюмах, когда появился шарлатан, наряженный в темно-синюю мантию, расшитую таинственными знаками. Он поднялся на обтянутую такого цвета тканью сцену, освещенную по всем четыре углам большими свечами, какие обычно можно увидеть только в соборе Парижской Богоматери.

Я наблюдала за тем, как двое его помощников за так называемой ширмой установили деревянную конструкцию вроде виселицы и на ней повесили металлический диск. Диск оказался примерно метр в диаметре и отполирован до блеска. Один из помощников Калиостро был примечательный парень с желтой кожей и длинной черной, как смола, косой, ниспадавшей ему на спину. Но удивительнее всего были его глаза. Они походили на узкие прорези, и когда он улыбался — а делал он это часто, — то так щурил их, что они почти полностью исчезали на его широком лице.

Я обратилась к этому человеку с вежливым вопросом, что это такое они прикрепили. Но он лишь пожал плечами и ухмыльнулся мне, показав сгнившие остатки зубов, причем его необыкновенные глаза снова спрятались в складках.

— Он вас не понимает, мадемуазель, — сказал второй парень. — Граф Калиостро привез его из Китая, как и гонг, который вы тут видите. Он из бронзы, и когда мы касаемся его вот этими кожаными плетями, он издает такой звучный низкий звук. Вы это скоро услышите. Такие гонги используют при императорском дворе в Китае и в монастырях, призывая монахов к молитве, — объяснил мне приветливый слуга мага.

— Ага, — заметила я, — это похоже на наши церковные колокола. Их тоже отливают из бронзы, а звук из них извлекает «язык», который ударяет колокол изнутри.

— Теперь нам нужно вести себя тихо, мастер скоро начнет, — вдруг сказал мужчина.

Калиостро весело посмотрел вниз на ряды скамей, где тесно сидели олени, косули, зайцы, лисы, кабаны и самки оленей.

Все напряженно ждали, еще разгоряченные непринужденным весельем.

— Ваши костюмы, дамы и господа, просто фантастические, — льстиво начал граф. — Благодаря этим костюмам вы чувствуете себя в родстве со зверем, которого представляете. Тем самым вы становитесь ближе к природе. — По знаку Калиостро раздался звук гонга.

Из придворных присутствовали герцог Орлеанский, братья короля со своими супругами, герцог де Лозен, мадам дю Плесси, принцы Конти и еще человек тридцать гостей. Все вздрогнули от необычного и долгого звука.

Шарлатан на сцене улыбнулся немного пренебрежительно.

— Головные уборы вы можете спокойно снять, — заметил он небрежно, и дамы и господа послушно стянули свои маски. На треножнике лежала железная решетка, на которой волшебник поджег порошок, вспыхнувший высоким ядовито-зеленым языком пламени. И снова прозвучал гонг. Все присутствующие напряженно смотрели на этот дьявольский миниатюрный фейерверк.

Граф д'Артуа был первым, кто наклонился вперед, широко распахнув глаза, и забормотал какие-то бессмысленные слова. Остальные придвинулись к первому ряду. Подергивая головами, они разинув рты уставились на этот маленький бенгальский огонь. А помощники графа через короткие интервалы били в этот чудо-инструмент.

Герцог де Лозен начал бормотать что-то неразборчивое. Постепенно все присутствующие подверглись массовому гипнозу, они качали головами, причем звериные маски за спиной покачивались в такт. Люди хрипели, рычали, квакали, хрюкали, трубили или произносили слова, в которых не было никакого смысла.

С безопасного расстояния за старым дубом я наблюдала за причудливым явлением, готовая тотчас вмешаться, если моей госпоже понадобится помощь.

Она сидела, как и ее соседка, мадам де Прованс, открыв рот, как будто кричала, увидев привидение, наклонившись вперед, кивая и вытаращив глаза.

Я наблюдала, как кузен короля попробовал подняться. После нескольких попыток ему удалось сделать пару неуверенных шагов в сторону парка. Я услышала, как герцог закричал:

— Прекратите эту чертовщину, граф. Я больше не хочу участвовать. — Он помахал руками в воздухе, а потом просто рухнул на землю и больше уже не шевелился.

Гонг звучал все громче и быстрее. Теперь и герцог де Лозен попытался выйти из круга загипнотизированных; он поднялся, покачнулся, пробормотал что-то и снова упал на свое место.

Слуги неутомимо били в металлический блестящий диск. Выпрямившись, маг стоял на подиуме, не отрывая взгляда от пестрого собрания, и презрительно улыбался — он ведь был уверен, что за ним никто не наблюдает.

Герцог де Лозен, которому тем временем все-таки удалось подняться на ноги, обратился к Калиостро:

— Вы сделали из нас безвольных марионеток.

Он указал на корчившихся на скамьях людей.

«Марионетками они были и раньше», — мелькнула у меня мысль. Тут я услышала громкий смех мага.

— Я горд своим искусством. Спорим, каждый из этих, — и он с некоторым отвращением указал на гротескное сборище, — действительно видел дух «короля-солнца». Я позволяю им еще раз взглянуть на великого Людовика. Ведь от нынешнего никакой радости.

Я увидела, как герцог обернулся и убежал в глубину парка. Удары гонга отзвучали. Волшебник исчез в темноте.

Я подбежала к мадам Франсине, крепко схватила ее за руку — мне чуть не пришлось ее нести — и с трудом увела в покои.

Никогда никто из участников не вспоминал события той ночи. Казалось, их вовсе не было. Впрочем, некоторые придворные дамы забеременели, — но за это отвечал не граф Калиостро из Палермо.

Глава двадцать седьмая

Все лето 1783 года братья Жак и Жозеф Монгольфье[27] удивляли парижан своими странными махинациями. Оба были почтенные горожане, образованные и умелые изобретатели, но находилось немало и таких, кто считал их фантазерами.

— Но то, что они теперь выдумали, это уж слишком, — заявил месье Клери, личный слуга его величества короля, — эти сумасшедшие ведь хотят на самом деле подняться в воздух на шаре, наполненном газом.

— Ну и что? — спросила демуазель Буше, камеристка Марии-Антуанетты — это уже давно делают.

— Да, конечно, — ответил месье Клери, — но новизна в том, что братья хотят прикрепить к шару корзину с пассажирами. И те смогут управлять шаром, чтобы лететь в заданном направлении. Когда шар достигнет цели, пассажиры корзины смогут спустить его на землю и самостоятельно выйти из корзины.

— Ха, ха, что за безобразие, — высокомерно заметил лакей постарше, — еще Леонардо да Винчи пытался сконструировать летательную машину, но в конце концов отказался от этой затеи, человек все-таки не птица. Ему никогда не удастся воспарить в воздух, как нашим пернатым друзьям.

Демуазель Буше поддержала его.

— Если бы Господь хотел, чтобы люди летали, он дал бы им крылья. А вы как думаете, мадемуазель Берто? — спросила она меня, но я ничего не могла сказать на это; о месье да Винчи я еще никогда не слышала, так что я ответила дипломатично:

— Если это опасно, то его величество никогда не даст на то своего позволения.

Братья несколько раз были на аудиенции у короля и объяснили ему строение своей конструкции в мельчайших деталях. Когда господа Монгольфье представили ему двух отважных пилотов, которые должны были управлять баллоном и корзиной, Людовик наконец, хотя и слегка колеблясь, дал свое благословение.

Первый полет «Монгольфьера» должен был состояться 21 октября 1783 года в присутствии королевской семьи перед замком ла Мюэте на западе Парижа.

— Месье, — сказал Людовик, — я разрешаю вам посадить в корзину петуха, утку и барана.

Целью воздушного путешествия был Перепелиный холм. Эта возвышенность находилась примерно в восьми километрах от замка ла Мюэте и тогда еще совершенно необитаема.

— На какую высоту вы хотели бы подняться, господа? — спросил пилотов монарх.

Те ответили:

— Девять тысяч пятьсот метров, сир. — На короля это произвело большое впечатление.

— Мы от души желаем вам удачи в столь отважном поступке.

Наконец наступил долгожданный день. Королева, король, его брат д'Артуа, его сестра Елизавета, а также тетки Аделаида и Виктория — принцесса Софи была больна — стояли в ожидании на террасе замка в окружении придворных и толпы слуг.

— Спорим, странное чудовище даже не поднимется в воздух. А если и поднимется, то не пролетит и пятидесяти метров, не говоря уж о девяти с половиной километрах. Для этого корзина с содержимым слишком тяжела, — заявил д'Артуа, самый младший брат короля.

— Я считаю, что баллон должен был быть в три раза больше, чтобы поднять груз, — самоуверенно сказал герцог де Лозен.

— А что будет, если баллон лопнет? — Этот вопрос осторожно задала Мария-Антуанетта.

— Тогда, мадам, вам нужно будет как можно скорее спрятаться в укрытии, — ответил король. Все окружающие рассмеялись.

Я была уверена, что напугана не только королева — многие разделяли ее недоброе предчувствие. Мадам дю Плесси хотела заключить пари с мадам Кампан об исходе предприятия, но королева запретила это, сочтя фривольностью.

Газ поступал в баллон, и его оболочка надувалась; трио животных было «на борту», господа пилоты стояли на своем посту, и после команды «отпустить веревки» конструкция поднялась в небо.

Пестрый шар с пассажирской корзиной поднимался все выше — петух с самого начала молчал, — а зрители стояли, задрав головы, на террасе замка.

— Подъем закончен, — сообщил король, — теперь пилоты задают направление в сторону Перепелиного холма.

Оставалось только удачно приземлиться. Скептические голоса, предрекающие плохой конец этого смелой затеи, стали громче.

Теперь все ждали гонца с известием, и когда он после сорока минут бешеной скачки, тяжело дыша, но с сияющими глазами, сообщил королю об успехе, все стоявшие на террасе неистово зааплодировали. Вдруг не осталось ни одного, кто раньше выражал сомнение в удаче этого смелого эксперимента.

Глава двадцать восьмая

Зима постепенно уступила место весне. У месье де Калонна — нового министра финансов — было только одно-единственное средство, чтобы пополнить заметно опустевшую казну: брать займы и много тратить. Месье Калонн был другом семейства Полиньяк. По этой причине королева голосовала за его кандидатуру на пост министра финансов. Но, узнав его поближе, она почувствовала сильное разочарование, которое к тому же оказалось взаимным. Он весьма низко оценивал ее умственные способности и терпеть не мог, когда Мария-Антуанетта вмешивалась в государственные дела.

Наконец весну сменило лето. Версаль ждал высокого гостя: короля Швеции. В начале июня король Густав[28] явился ко двору. Шведский монарх сразу почувствовал большую симпатию к королеве.

— Он по-настоящему ухаживает за ней, — заметила мадам Кампан, качая головой. — Осыпает ее подарками и комплиментами.

Людовик допустил серьезную промашку, явившись на прием в честь шведского монарха в крестьянской одежде и обращаясь с ним не очень любезно. Королева постаралась заставить Густава IV забыть нелюбезную встречу, устроив для него особенный прием.

Министерство финансов было самым важным и имело преимущество перед всеми другими ведомствами: перед Комитетом национальной обороны и даже Министерством иностранных дел. Несмотря на такой перевес, месье Калонн был неподкупен.

Он действовал не с помощью взяток, а благодаря мужеству и пониманию. Месье Калонн оказался в трудной ситуации, потому что должен был покрыть американский военный долг.

Для бедняков Парижа, напротив, он изыскивал значительные средства и давал разрешение на проведение праздников для народа, где можно было вдоволь поесть и выпить. Каждый мог бесплатно послушать музыку, потанцевать и посмотреть выступления фокусников.

Мадам Франсина была с королевой у короля и слышала, как тот спрашивал министра Калонна:

— Как вы можете брать такое на себя, учитывая наше напряженное финансовое положение, месье?

Калонн сухо ответил:

— Panem et circenses, сир. Хлеба и зрелищ. Это держит чернь в узде. Я считаю эти траты необходимыми.

Требование поставить «Фигаро» становилось все громче.

Все разговоры теперь велись на тему пьесы Бомарше. В июне по настоянию королевы должна была состояться премьера скандальной пьесы. Все знали, что при этом речь шла о нападках на их же бесполезную, но чрезвычайно дорогостоящую жизнь, и несмотря на это, все были увлечены и выступали за инсценировку на сцене. Мадам дю Плесси дала мне почитать произведение Бомарше. Меня оно очень повеселило.

— Мне кажется, будто художник добровольно забрасывает себя тухлыми яйцами, — выразила я свое, хотя и неавторитетное мнение.

Придворные держали входные билеты в руках, перед входом в театр «Комеди Франсез», стояли кареты, и зал был переполнен.

Тут появился посланник короля, который передал директору театра официальное письмо. В нем содержался приказ его величества немедленно вычеркнуть «Фигаро» из программы. Сначала хотели посчитать приказ Людовика XVI шуткой, подходящей к теме. Но когда заметили, что на самом деле их лишили удовольствия, настроение присутствующих заметно ухудшилось.

Тема была исчерпана. Месье де Водрей, возлюбленный мадам Полиньяк, заучил пьесу для «графа д'Артуа и дам», он даже велел создать частную сцену.

Мария-Антуанетта лестью выпросила у короля «одноразовое» разрешение на тайную постановку «Женитьбы Фигаро» перед немногочисленной публикой из двухсот избранных персон. Успех был оглушительный.

Наконец ради мира и спокойствия король сдался. Запрет был снят, однако не без некоторых купюр, на которых настаивал король. Уже за несколько часов до этого толпы людей собрались перед входом в «Комеди Франсез». Здесь были представители самых разных социальных слоев. Моя госпожа, которая хотела посмотреть пьесу второй раз и взяла меня с собой, приветливо помахала людям в партере, на что ей ответили дружелюбными возгласами. Но большинство дворян высокомерно игнорировало толпу.

Я видела месье де Прованса со свитой, он сидел в своей ложе. Среди зрителей были представители парламента, министры, даже высшее духовенство. Во времена, когда все просто взывало к важным реформам, шутки месье Бомарше воспринимались как вечные истины. Обо всем, действительно обо всем, что причиняло людям зло, говорилось в «Фигаро». Каждый видел в пьесе Бомарше общее сопротивление правительству, которое оказалось, по сути, недееспособным.

Дух диалогов вызывал ликование и поднимал на смех наш общественный порядок. Месье Вольтер, «просветитель», действительно проделал хорошую подготовительную работу. Правящий слой не сознавал, что своими аплодисментами роет себе могилу.

— Кардиналу де Ришелье мы обязаны тем, что театр выбрался из грязных задворок, где находился прежде. Ведь раньше посещение спектакля считалось грехом. Приличные женщины там не показывались; актеры считались жуликами, а актрисы шлюхами, — говорила моя госпожа. — Только девушки из народа со свободными взглядами на мораль или проститутки ходили туда, чтобы подцепить там щедрого кавалера. Жаль, что так мало хороших пьес, нельзя же вечно ставить Мольера и Корнеля. Публике хочется чего-то нового.

И к счастью, появился месье Бомарше.

Глава двадцать девятая

В начале августа 1785 года королева была занята в дворцовом театре комедией месье Бомарше «Севильский цирюльник».

Мадам дю Плесси была взволнованна.

— Шурин королевы д'Артуа будет играть цирюльника; месье Водрей — изображать графа, а для себя Мария-Антуанетта выбрала роль Розины. Мне тоже дадут маленькую роль.

С утра до вечера королева пребывала в своем маленьком театре в стиле рококо и мучила всех вопросом: «Я достаточно молода и хороша, чтобы достоверно сыграть эту роль?»

— Кому же, если не вам, ваше величество, играть это очаровательное создание? Роль прекрасной Розины будто специально написана для вас, мадам, — твердил превзошедший сам себя в комплиментах герцог де Лозен, и королева шутливо хлопнула его сложенным веером по левой руке.

— Осторожнее, месье, — пригрозила она, но при этом улыбнулась. Потом она обернулась и адресовала вопрос своим придворным дамам: — Где же, ради всего святого, мадам Кампан? Я хочу еще раз порепетировать с ней роль.

В ее голосе слышалось раздражение, выражение ее лица было сердитым. Наконец пропавшая появилась.

— Мадам, у меня только что был придворный ювелир Бёмер. Он настоятельно просил устроить ему аудиенцию у вашего величества. На мой вопрос, к чему такая спешка, он ответил, что вы, мадам, велели тайно купить бриллиантовое ожерелье, которое он вам уже раньше предлагал. Договорились будто бы об плате в рассрочку, потому что сумма очень большая. Теперь срок первого взноса уже давно истек, а он еще не получил ни единого су. У него самого есть кредиторы, которые ходят за ним и его компаньоном месье Бассенжем буквально по пятам. Ему срочно нужны деньги.

Королеву как громом поразило. Что за бессвязная болтовня? Бриллиантовое ожерелье? Плата в рассрочку? Тайная покупка? О колье ей, конечно, известно. Оба ювелира Бёмер и Бассенж пытались пару раз уговорить ее на покупку. Но после того, как слово «экономия» стало звучать все настойчивее и даже ее супруг с недавнего времени значительно урезал все траты, у нее не было средств, чтобы купить это украшение.

Королева задумалась.

— Должно быть, они что-то перепутали, — успокоила она мадам Кампан. Она велела секретарю вызвать придворного ювелира, чтобы все выяснить.

Взволнованный месье Бёмер явился в Версаль и, непрестанно кланяясь, дрожащим голосом поведал следующее:

— Графиня де ла Мотт-Валуа из древнего, благородного королевского рода Валуа, близкая подруга королевы, увидела у меня это колье и сказала, что ваше величество хочет приобрести эту вещь. Но о покупке никто не должен знать, тем более король. Его высокопреосвященство кардинал Луи де Роган согласился взять украшение, передать его королеве и поручиться за условленные выплаты. Первого августа должен был бы состояться первый платеж. Но до настоящего времени — а сегодня уже десятое число — я не видел ни одного су. — Придворный ювелир, немного приободрившись, продолжил: — Я хотел бы всеподданнейше просить ваше величество…

Но королева, которая буквально тряслась от гнева, прервала тираду ювелира и приказала ему тотчас же письменно изложить все только что сказанное.

Когда этот документ оказался в руках королевы, в глаза ей бросилось имя того человека, которого она презирала с самого раннего детства: кардинал де Роган.

Прежде чем стать кардиналом Страсбургским, месье де Роган был послом Франции при дворе Марии-Терезии в Вене. Там легкомысленному ловеласу удалось чрезвычайно разгневать глубоко религиозную императрицу. Ее шокировал слуга церкви, который устраивал в высшей степени фривольные праздники.

Когда ей доложили еще и о нескольких любовницах церковника, для Марии-Терезии он навсегда перестал существовать. Она написала своей дочери в Париж, чтобы та использовала свое влияние на короля, и этого «аморального индивидуума» удалили от ее двора.

Так стараниями дофины Луи де Роган был отозван со своего приятного посольского поста. Но Роганы были древним влиятельным аристократическим родом, и Людовик XV не видел причины их сердить. Тогда он назначил де Рогана на тепленькое местечко епископом Страсбурга, а вскоре после этого еще и главным альмонарием[29] его величества в Версале, важный пожизненный пост.

Кардинал был очень состоятельным, но, будучи галантным любовником, щедро раздавал деньги прекрасным дамам. А так как новых источников доходов не было, его состояние быстро растаяло.

Самым большим его желанием с давних пор было стать первым министром Франции — примерами для него были кардиналы Мазарини и Ришелье — и не будь королева непонятно почему настроена против него, он этого добился бы.

Мария-Антуанетта переняла отвращение своей матери к кардиналу и всю жизнь избегала даже принимать этого человека. Она ни мгновения не сомневалась в том, что кардинал лишь инсценировал обман с дорогим колье, чтобы, воспользовавшись ее именем, получить кредит у ювелиров Бёмера и Бассенжа.

Своим придворным дамам она возмущенно говорила:

— Это месть кардинала.

Мадам дю Плесси была единственной, кто знал кардинала — хотя и легкомысленного, но приятного человека, — и она отважилась возразить, что, возможно, месье де Роган сам стал жертвой обмана. Но королева категорически отвергла эту мысль.

— Этот человек должен быть наказан за свое зло! — истерично закричала она. И Людовик, который не мог видеть свою красивую жену плачущей, разделял ее возмущение. Вместо того чтобы спокойно подумать и попытаться найти разумное решение, монарх тут же велел высокому духовному лицу явиться.

Был праздник Успения и именины королевы — кардинал Роган должен был служить мессу в дворцовой капелле. Полноватый, но все еще довольно представительный князь церкви в пурпурной мантии ждал появления государей, когда его совершено неожиданно попросили в покои короля. Без церемоний Людовик резко накинулся на него:

— Скажите, кузен, что там с этим бриллиантовым ожерельем?

Застигнутый врасплох князь церкви побледнел:

— Сир, похоже, меня обманули.

Королю почти стало его жалко, и он приказал:

— Напишите мне подробно все, что можете сказать в свое оправдание.

Де Роган собственноручно написал страничку; обычно он диктовал своему секретарю.

— Женщина по имени Валуа попросила меня купить это ожерелье для королевы. Но теперь я вижу, что она обманула меня.

Примерно так вкратце звучало его объяснение. Со строгим выражением лица король спросил его:

— Где же мы можем найти эту таинственную мадам Валуа?

— К сожалению, я этого не знаю, сир.

— Колье у вас, кардинал?

— Нет, сир, та дама поручила забрать его у меня, чтобы передать ее величеству королеве.

Тут на него накинулась королева:

— Как вы могли поверить, монсеньор, что я, которая не удостоила вас даже единым словом, выбрала бы посредником именно вас, чтобы за спиной своего супруга-короля доверить вам провести сделку?

Луи де Роган был в отчаянии и предложил заплатить за украшение, даже если он сам и не располагает такой огромной суммой.

Разгневанный король собрался с силами и вынес решение:

— Я хочу, чтобы вы оправдались, кузен. Кроме того, я поручу самым тщательным образом обыскать ваш парижский дворец. На его дверь нужно поставить королевскую печать, чтобы никто не смог пробраться туда незамеченным.

Это означало временное лишение кардинала прав на владение дворцом, а также его арест.

Услышав это, Роган на коленях умолял короля не подвергать его такому позору. Но обычно добродушный король в присутствии своей разгневанной супруги не решился проявить снисхождение.

Луи де Рогана отвели в соседнюю комнату, где ему удалось через слугу передать устное послание своему домашнему священнику. Тот должен был тотчас же уничтожить все документы, хранящиеся в красной папке. Как позднее выяснилось на процессе, это были написанные мадам де ла Мотт-Валуа фальшивые письма Марии-Антуанетты.

Слуга быстро побежал во двор замка, вскочил на лошадь и ветром помчался в городской дворец кардинала, чтобы опередить жандармов, пока не опечатали здание.

В этот день королева была очень довольна своим обычно нерешительным супругом и написала императору Иосифу:

«Я уверена, что мы больше не услышим об этой отвратительной афере».

Глава тридцатая

Мне нелегко излагать истинную историю, которая крылась за аферой с колье. Она была такой невероятной и такой безрассудной. Сочини ее писатель, каждый читатель нашел бы ее просто фантастической.

Главным действующим лицом драмы была загадочная фигура — Жанна, дочь обедневшего дворянина из древнего королевского рода Валуа и его супруги, опустившейся служанки. Когда Жанне было семь лет, ее отец умер от пьянства. Матери ничего не оставалось, как стать шлюхой, а маленькую дочку отправить попрошайничать. Одна милосердная маркиза узнала о судьбе малышки и взяла к себе. Она дала ей хорошее воспитание и в четырнадцать лет отправила в монастырь, надеясь, что Жанна примет постриг.

Но у той на уме было другое, она не собиралась похоронить себя за монастырскими стенами. В двадцать два года она бежала оттуда и вышла замуж за жандармского офицера из мелкопоместных дворян по имени Николас де ла Мотт.

— Молодой человек был такой же, как она сама. Оба были готовы на все, чтобы добиться богатства и власти, — могла сообщить мадам дю Плесси, так она ежедневно присутствовала на процессе против кардинала де Рогана.

Королеве была любопытна эта история, поэтому она велела гувернантке своих детей каждый день описывать ей, что нового в деле ее заклятого врага.

Кардинал с самого начала впутал в дело мадам Жанну де ла Мотт-Валуа. Ее благодетельница маркиза де Буленвилье простила ей бегство из монастыря и представила кардиналу де Рогану. Тот сразу же влюбился в хорошенькую молодую женщину и, чтобы сделать ей приятное, оплатил все долги молодой супружеской пары. Взамен месье де ла Мотт должен был смириться с судьбой рогоносца. С этих пор бывшая попрошайка стала называться «графиней де ла Мотт-Валуа».

На деньги кардинала Жанна и Николас сняли себе прекрасный дом в Париже. Слух о ее благородном происхождении распространился по всей округе. На кредит, который ей буквально навязали, супруги роскошно обставили дом. Они давали приемы, на которых столы ломились от изысканных блюд, и устраивали вечера с карточными играми, во время которых грабили своих состоятельных гостей.

Так продолжалось какое-то время, пока некоторые из кредиторов не стали слишком назойливыми. Банкротство герцога де Гемена было еще свежо в памяти. Тут графиня заявила, что хочет отправиться в Версаль и напомнить при дворе о своих законных притязаниях как человек, состоявший в некотором родстве с королевской семьей.

Вскоре после этого обманщице была пожалована пенсия в размере полутора тысяч ливров. Вначале Жанна и Николас были довольны.

Не могу умолчать о том, что де Роган был как будто создан для роли, которую ему отвела де ла Мотт. Наивный, как овца, и доверчивый, словно маленький ребенок, к тому же тщеславный и одержимый желанием власти. Короче — прирожденный простофиля. К несчастью, он был еще и суеверным — вопреки всякому «просвещению». Таким он предстал перед графом Калиостро. И де ла Мотт познакомилась с магом, который открыл графине тайное желание кардинала Рогана стать первым министром Франции. Жанна де ла Мотт была удивлена.

— Почему кардинал до сих пор не исполнил свое желание? В чем проблема?

Узнав, что королева ненавидит де Рогана и пресекает все его попытки в осуществлении заветного желания, графиня поняла, что это ее шанс. Де ла Мотт начала ловко намекать на свою «добрую подругу» королеву и придумывала милые маленькие лживые истории.

Таким образом, женщина внушила ему, что она лучшая посредница между ним и королевой. Положить свое сердце к ногам королевы — вот его самое горячее желание, понял Луи де Роган. Для этого он готов был сделать все что угодно. И ловкая обманщица пообещала ему, что в выгодном свете представит все его достоинства королеве.

У Жанны был очень преданный любовник, секретарь, который умел прекрасно писать. Ему она и поручила составить письма, которые будто бы вышли из-под пера королевы и адресованы ее «любимой подруге Жанне Валуа».

Роган ни секунды не сомневался, что речь идет о подлинных письмах Марии-Антуанетты. И тут обманщице пришла в голову еще более сумасбродная идея: а что, если ей пустить в ход тайную переписку между недалеким церковником и ничего не подозревающей королевой?

Она дала кардиналу хороший совет составить подробный отчет обо всем, что случилось раньше, начиная с его деятельности на посту французского посланника при Марии-Терезии и заканчивая его дерзким непрошеным появлением на ее частном празднике в честь русского царевича.

Роган вложил в письмо всю душу и передал Жанне свое творение, чтобы она в подходящий момент доставила его королеве. На ответное письмо де ла Мотт понадобилась целая неделя. Ей нельзя было допустить ошибку. Кардинал был в восторге. Королева писала:

«Я очень рада, господин кардинал, что не должна больше видеть в вас виновного. Вы испрашиваете у меня аудиенцию, которую я пока еще не могу вам предоставить. Но я даю вам мое слово: если обстоятельств позволят, я незамедлительно поставлю вас в известность через мою милую подругу Жанну Валуа. Я надеюсь на ваше молчание».

Никогда в жизни Мария-Антуанетта не стала бы предоставлять аудиенцию главному альмонарию. Так что Жанне нужно было найти кого-то другого, кто сыграет роль королевы. Встреча должна была бы состояться ночью на открытом воздухе. Как смог бы кардинал заметить обман?

Супруг Николас уже отыскал подходящего двойника Марии-Антуанетты, восемнадцатилетнюю шляпницу, которая от случая к случаю подрабатывала продажной любовью. Он снял для демуазель маленькую квартиру в Версале, где ее уже ожидала мнимая графиня, и научил нескольким фразам, которые она должна была произнести. Потом она нарядила ее в белое муслиновое платье в горошек. Такое же было недавно на королеве, когда она позировала для портрета.

Ночью «графская» пара и мнимая королева пробрались через террасы Версальского дворца. Они намеренно выбрали почти безлунную ночь. Все трое с большой осторожностью прокрались к так называемому боскету[30] Венеры. В его тени можно было рассмотреть лишь очертания фигуры человека. Юная модистка вдруг испугалась. В одной руке она с трудом удерживала красную розу, в другой — письмо, предназначенное благородному господину, который должен был появиться. Больше всего девушке хотелось тогда убежать.

Тут на садовой дорожке зашелестел гравий, и де ла Мотты исчезли. Теперь настала очередь выступать секретарю по имени Рето; он изображал слугу, который сопровождает его высокопреосвященство Луи де Рогана на встречу с королевой. Потом исчез и он. Незнакомый господин был так забавен, что шлюшка чуть не захихикала; но малышка вовремя сообразила: королевы не имеют обыкновения глупо смеяться. Однако благородный господин все время кланялся ей чуть не до земли, бормотал всякие глупости и целовал край ее белого платья. Неопытное создание от волнения выронило розу.

К тому же она забыла о письме, которое должна была передать. Тихим голосом она прошептала несколько слов, которые ей долго вдалбливала Жанна.

— Можете надеяться, монсеньор, что прошлое забыто.

Незнакомый господин, услышав это, от восторга совсем обалдел и снова стал ее смешить, при этом он непрерывно раскланивался и бормотал слова благодарности.

С облегчением девушка услышала шаги на тщательно подметенной дорожке; кто-то приближался, и она взволнованно шепнула:

— Уходите, уходите. Мадам ле Брюн и графиня д'Артуа приближаются.

Испуганный кардинал удалился вместе с Жанной де ла Мотт-Валуа, а ее муж отвел домой маленькую модистку, которая была рада окончанию комедии — она ведь не знала, что ей говорить, если бы встреча затянулась. Одним словом, шутка удалась. Это дало Жанне сильный козырь. Во время одного из своих вечерних приемов она услышала, как дама из «хорошо информированных кругов» рассказывала о проблемах в делах у господ придворных ювелиров Бёмера и Бассенжа.

Они сделали чудесное бриллиантовое колье и все свои деньги вложили в покупку камней. А теперь, к своему ужасу, не могли найти покупателя на это роскошное изделие.

Когда Жанна это услышала, у нее загорелись глаза. Это должно было стать венцом ее карьеры, а кардиналу здесь отводилась ключевая роль. Ведь тогда наконец они с Николасом де ла Мотт-Валуа будут обеспечены на всю жизнь.

Глава тридцать первая

— Монсеньор, у вас есть единственный в своем роде случай добиться благосклонности королевы. — Церковник увлеченно слушал хитрую девицу. — Королева хочет купить божественно прекрасное колье. Но ей понадобится посредник — слухи, вы же понимаете?

И она, Жанна Валуа, подумала, что такое деликатное поручение мог бы выполнить лишь один человек во всей Франции, а именно Луи де Роган.

Кардинал мог бы рассматривать это поручение как знак недавно обретенного доверия королевы. Графиня правильно все рассчитала. Конечно, монсеньор окажет эту услугу своей даме сердца.

Жанна сообщила Бёмеру, что она нашла покупателя на его бессовестно дорогое колье: кардинала де Рогана. Он купит изделие для королевы, которая по вполне понятным причинам сама не хочет выступать как покупательница.

Господа Бёмер и Бассенж облегченно вздохнули. Банкротство им теперь не грозило. Что до них, то будь хоть сам черт покупателем, главное, чтобы у него были деньги. Колье стоило миллион шестьсот тысяч ливров, оплата в течение двух лет четырьмя взносами, каждые полгода. Жанна даже выговорила выгодные условия для кардинала: 1 февраля 1785 года украшение должно быть доставлено в его городской дворец, и как особая уступка срок первой выплаты был только 1 августа того же года. Жанна представила кардиналу этот договор, и он его подписал. Обманщица поспешила удалиться, чтобы передать его королеве. Вскоре она вернула бумагу духовному лицу.

У каждого пункта договора «ее величество» на полях написала «утверждаю», а в конце стояла «собственноручная» подпись секретаря Рето: «Мария-Антуанетта Французская».

«Французская» должно было бы обязательно насторожить опытного придворного. Это слово Мария-Антуанетта никогда не добавляла к своей подписи. Но князь церкви ничего особенного в этом не увидел.

Как договорились, месье Бёмер во дворце передал колье Рогану, и кардинал тем же вечером отнес его своей бывшей любовнице. Тут явился молодой человек в королевской ливрее.

— Я прибыл по поручению ее величества королевы.

Мошенница на глазах у кардинала отдала ему шкатулку, и он исчез.

Слуга в ливрее был не кто иной, как секретарь Рето.

Только кардинал откланялся, как вернулся Рето со шкатулкой. Графиня достала колье и разобрала его на части. Они с Николасом полагали, так его будет проще сбыть. Месье де ла Мотт взял часть бриллиантов и уехал с ними в Лондон, где хотел продать камни на новой Бонд-стрит и на Пикадилли.

Приближалось 1 августа, и Жанне нужно было что-то придумать. Она дала понять ювелирам, что королеве цена кажется все-таки слишком высокой; если они не дадут скидку в двести тысяч ливров, она будет вынуждена вернуть украшение.

Так как господа с самого начала завысили цену, то сразу согласились на скидку. Не подключая к делу графиню, Бёмер написал королеве. Высокопарно сформулированное письмо, которое Мария-Антуанетта с раздражением прочитала вслух моей госпоже, по праву вызвало недоумение королевы. Что за вздор несет месье Бёмер об условиях оплаты, бриллиантовом украшении и скидке с цены?

— Это же безобразие, — жаловалась она мадам дю Плесси. — Не понимаю, почему мне докучают такой бессмыслицей.

И, не раздумывая, она просто швырнула письмо Бёмера в камин.

Когда Бёмер вне себя появился перед королевой, сооружение из лжи и обмана рухнуло как карточный домик.

К сожалению, королева настояла на процессе, чтобы отмыться от малейшего подозрения в обмане. Как могла она в своей неописуемой наивности даже предположить, что после ареста кардинала все считали, будто таким унизительным образом она хочет избавиться от обременительного соучастника. И чтобы не позорить свою жену, король играл в эту отвратительную игру.

Аристократы и высшее духовенство чувствовали себя задетыми. И все из-за какой-то австриячки. Скандал возмутил и папу римского. Подумать только: кардинал, главный альмонарий Франции, сидит в Бастилии, в самой ужасной тюрьме Парижа, как простой вор.

Граф Калиостро тоже уже успел побывать в тюрьме. Этим королева настроила против себя всех вольных каменщиков и членов масонских лож, ведь маг был одним из них.

— Памфлетов, в которых оскорбляют королеву, настолько много, что все их прочитать невозможно. В них Мария-Антуанетта изображается как злобная и лживая расточительница, которая пытается уничтожить кардинала, отвлекая внимание от своего собственного позорного поступка, — рассказывала мне подавленная мадам Франсина. Я и сама уже давно видела анонимные оскорбления и карикатуры, изображавшие королеву как увешанного украшениями монстра.

Уже давно процесс велся не за королеву, а против нее. Со всей страны в Париж на процесс съезжались многочисленные наблюдатели.

По настоянию кардинала в Бастилии находилась и графиня, но ее мужу удалось сбежать в Лондон. Это было очень плохо, потому что таким образом отсутствовала самая важная улика.

Де ла Мотт-Валуа отрицала свою вину; при этом она действовала так ловко, что слышались тихие, но уверенные разговоры: а может, украшение все-таки у королевы?

Жанна де ла Мотт теперь нахально обвиняла в краже драгоценности Калиостро, до тех пор, пока он не смог убедительно доказать свою невиновность.

Нашли также и остальных соучастников этого мошенничества: секретаря Рето, а также маленькую шляпницу. Их показания постепенно помогли внести ясность в это темное дело.

— Странно, как имя может оставаться неприкасаемым. — Моя госпожа была расстроена. — Никто не произносит его вслух. И все-таки оно постоянно на слуху, я имею в виду имя королевы.

— Разве это происходит не в знак почтения и во благо ее величества? — наивно спросила я.

— Совсем наоборот. Из-за этого слухи, будто существует негласное соглашение щадить королеву, падают на плодородную почву. Поговаривают, кардинал, как кавалер, хочет взять вину на себя.

Потом стало известно, что вскоре после своего ареста кардинал позаботился о том, чтобы письма «королевы» его капеллан немедленно уничтожил. Все тут же задались вопросом, а были ли это действительно фальшивки.

31 мая 1786 года был оглашен приговор. Двадцатью шестью голосами против двадцати двух Луи де Роган был «без всякого упрека» оправдан, как и маг Калиостро и маленькая шляпница, которая вообще ничего не поняла. Секретаря и любовника графини выслали из страны.

Хуже всего пришлось Жанне де ла Мотт-Валуа. Ей не помогло и ее королевское происхождение; судьи признали ее бессовестной мошенницей. Они приговорили ее к пожизненному заключению в тюрьме Сальпетриер.

Это здание, бывшее при Людовике XIII пороховым складом, на протяжении многих лет служило разным целям, в нем была тюрьма для женщин-преступниц, состарившихся шлюх и убежищем для попрошаек, а некоторое время — богадельня.

К тому же графиню палач должен был выпороть розгами, количество ударов я уже не помню; а еще ей хотели нанести раскаленным железом клеймо на правое плечо.

Когда толпа перед зданием суда услышала об оправдании кардинала, она пришла в восторг. Этот приговор был как бы моральной пощечиной нелюбимой королеве.

— Пощечиной? — горько спросила мадам дю Плесси. — Это не просто пощечина, это такой удар, от которого королева вряд ли оправится.

Никому не было дела до того, что в пользу кардинала насчитали всего на четыре голоса больше, а против было целых двадцать два. Толпа приветствовала судей как героев, тысячи людей сопровождали кардинала как почетный эскорт.

— Почему народ с таким энтузиазмом приветствует этого человека? Что такого великого совершил он для Франции? — ошеломленно спросила я у моей госпожи, когда мы узнали из газет, какими бурными овациями встретила его толпа. Мадам Франсина покачала головой.

— Ничего, дорогая, — раздраженно сказала она. — Но его оправдание сильно подорвало репутацию королевы, вот за это массы и любят его.

— Я раздавлена этой несправедливостью и неуважением ко мне, — жаловалась королева месье де Мерси. Тот писал своему императору в Вену:

«Инстинктивно королева поняла, что оправдание кардинала означает для нее поражение, от которого невозможно оправиться».

Разговаривая с моей госпожой, королева плакала.

— Этот суд, который, по всей видимости, должен служить справедливости и закону, обесчестил и унизил меня.

Трагедия была в том, что кардинал на самом деле был невинной пешкой в игре де ла Мотт и справедливо не был наказан.

Глава тридцать вторая

И графа Калиостро тоже оправдали. Когда графа выпустили из Бастилии, его приверженцы пронесли его в триумфальном шествии по улицам и десятки тысяч людей следовали за ними.

Правительство опасалось волнений и потребовало от мага покинуть город и страну в течение восьми дней. Много позже я узнала, что Калиостро был арестован в 1789 году в Риме и помещен до конца своей жизни в темницу замка Сан-Лео[31] под Монтефельтро в Италии.

Одним прохладным утром в пять часов не менее четырнадцати помощников палача были заняты тем, чтобы доставить мадам де ла Мотт-Валуа из ее камеры к лестнице дворца правосудия.

Графиня бушевала. Она визжала и бесновалась, поносила Бога, короля и его супругу, проклинала кардинала де Рогана, парламент и судей. Кучер мадам Франсины, который в этот день рано выезжал из городского дворца графини в направлении Версаля, возбужденно рассказал нам об этом.

Женщина пинала мужчин, била по лицу и плевалась, даже пыталась их укусить. Юноши были крепкие, но справиться с ней не могли — такая сила взялась вдруг у хрупкой женщины.

Когда палач хотел поставить ей клеймо, она сопротивлялась, как фурия. Хотя ее держали четверо мужчин, ей каким-то образом удалось пошевелиться, и раскаленное железо внезапно оказалось на ее левой груди. Обезумев от боли, она набросилась на палача и впилась зубами в его руку. Но потом женщина упала в благословенный обморок.

Ее, лежавшую без сознания, в повозке отвезли в Сальпетриер, где ей придется провести остаток дней в сером льняном балахоне и тяжелых деревянных башмаках на воде и хлебе. Тяжелейший удар для отпрыска королевского дома Валуа.

— Должна признать, ничего удивительного, если вспомнить ее родительский дом, — сказала мадам Кампан.

Когда подробности исполнения ее приговора стали известны, люди обратили свои симпатии на «бедную жертву». Ее стали чаще называть несчастной. Герцог Орлеанский даже организовал сбор средств для достойной сожаления, а дворяне посылали ей в тюрьму подарки.

Вскоре графиня таинственным образом сбежала из тюрьмы в Англию. Все думали, что королева спасла свою подругу в благодарность за молчание на суде об участии Марии-Антуанетты в «афере с колье».

— Мне жаль, — высокомерно заявила маркиза де Рамбулье, — но всякий, у кого есть хоть немного ума, не может считать по-другому.

Это прозвучало разумно, если не знать, что маркиза долгие годы была подругой королевы, которая ей, конечно только по секрету, вредила, как только могла.

Мадам Франсина громко воскликнула:

— Эту льстивую интриганку нужно было гнать от двора. Но она умеет подлизываться.

Едва оказавшись в Лондоне, Валуа смогла распространять самые абсурдные слухи о супруге французского кроля. В Англии не было цензуры, и злобные сплетни немедленно попадали во Францию.

Процесс был всего лишь фарсом. Конечно, королева заказала сказочно дорогое украшение и получила его от кардинала. Рассвирепевшая графиня даже намекала на то, что у Марии-Антуанетты уже была связь с кардиналом, когда она еще была эрцгерцогиней, а он посланником в Вене.

— Каждый может прочитать, что королева в то время, когда Роган был посланником при дворе Марии-Терезии, уже давно жила как дофина в Версале, — энергично возражала мадам дю Плесси, и несколько доброжелателей соглашались с ней.

— Вот список всех лиц, с которыми у королевы, как считают, были интимные отношения. — Я показала моей госпоже газету из Англии. Там были приведены ни много ни мало тридцать четыре имени — мужских и женских.

Через год после несчастного процесса Марию-Антуанетту считали во всей Франции и частично также в Англии испорченной Femme fatale.[32]

Это было далекой зарницей перед сильной грозой. Отношение резко изменилось — ведь имя королевы было попрано. Никто за нее не заступился — даже король.

Глава тридцать третья

Повсюду в провинциях некогда покорные крестьяне грабили имения своих помещиков.

— Ну, это уже никуда не годится! — закричал Жюльен Лагранж и помахал газетой. — Министр финансов, месье де Калонн, впервые открыто говорит о дефиците казны, и от того, что он говорит, пробирает дрожь. Послушай, Жюльенна. За двенадцать лет правления Людовика Шестнадцатого накопились долги в миллиард двести пятьдесят миллионов ливров.

Эта сумма была такой до абсурда большой, что я это себе даже и представить не могла. И так же, как и я, ощущала себя и большая часть народа. Но все понимали, что ситуация критическая.

Ведь простой люд пахал за жалкую плату в несколько су по десять часов в день, а при дворе легко могли отдать почти полтора миллиона за какую-нибудь побрякушку. Имя этого злого рока было: королева Мария-Антуанетта. Когда она первый раз после процесса появилась в парижском театре и заняла место в своей ложе, ее встретили шиканьем и свистом.

— Несколько жалких возгласов «да здравствует королева» было почти не слышно, — рассказывала растерянная мадам дю Плесси, которая сопровождала в тот день королеву в театр.

— Что я сделала этим людям, ради всего святого, скажите мне? — в отчаянии спрашивала Мария-Антуанетта Людовика и придворных дам. Людовик успокаивал ее, пока все снова не улеглось.

И опять королева попыталась снизить свои расходы. «Королева моды» Роза Бэртэн была уволена со службы при дворе. У королевы ведь итак имелось достаточно туалетов на все случаи жизни.

Но сэкономить больше миллиона ливров в год можно было не только на гардеробах, но и на прислуге, а также на конюшне. В азартные игры, разорившие многих аристократов, больше при дворе не играли, сократилось и количество лишних постов. Далее покончили с так часто критикуемым игрушечным хозяйством в Малом Трианоне.

— Королева, кажется, решила принять серьезные меры, — говорила довольная мадам Франсина, когда я однажды вечером полировала ей ногти. — Она даже отходит от своих любимых Полиньяков, банды, которая с давних пор беззастенчиво преследовала только свою собственную финансовую выгоду. Мария-Антуанетта снова сближается со своими старыми советниками, графом Мерси и аббатом Вермоном, ее прежним учителем.

Но, к сожалению, все ее добрые намерения ни к чему не привели. Долги продолжали расти. Король и его министры растерялись, узнав, что одними этими поправками ничего уже не спасти.

Никто из постоянно менявшихся министров не смог обеспечить казне крепкую основу.

Постепенно они начали понимать, что во всем виноваты вовсе не государственные слуги, а феодальная система управления, сохранившаяся еще со Средних веков. Она не годилась больше для нашего времени.

Впервые самым важным критерием при назначении министра финансов стало не его происхождение, а его популярность. О таком человеке в Версале знали; у него уже не раз просили совета, хотя он был всего лишь буржуа, да еще и не француз, а кальвинист, еретик из Швейцарии. Но вдруг именно на него стали возлагать все надежды. Король долго колебался в отношении месье Неккера.

Наконец Мария-Антуанетта взяла дело в свои руки и, не информируя своего нерешительного мужа, назначила одним августовским днем 1785 года Жака Неккера министром финансов. Когда об этом стало известно, все возликовали.

Повсюду звучало «Да здравствует Неккер», «Да здравствует король!». Сердца французов исполнились надежды, что этот человек сможет выправить ситуацию.

— Королева чувствует свою ответственность, — сказала мадам дю Плесси, а маркиз де Рамбулье, лживая змея, насмешливо прибавил:

— Да уж. Наверное, впервые на нее давит корона, которую она до сих пор носила с такой легкостью, словно шляпку от демуазель Бэртэн.

Глава тридцать четвертая

Когда было возможно, я бродила по окрестностям и изучала Париж по-своему. При этом я выбирала маршрут по определенной системе. Как правило, я отправлялась туда, где жил бедный и простой народ, но приветливый к чужакам и веселый, несмотря на нищету и голод. Преодолев недоверие при первой встрече, я могла чувствовать себя почти как дома в Планси.

Я одевалась, как простая работница, и потихоньку начала вспоминать деревенский диалект, чтобы никто не понял, что я прислуга из Версаля.

Иногда я испытывала сильную потребность поговорить с обычными людьми. Хотя я и научилась уже ценить жизнь при дворе, общение с простым народом было мне все еще по душе. К тому же только так можно было узнать из первых уст мнение людей о ситуации в стране, короле и аристократии в целом.

То, что я выяснила, внушало беспокойство. Настроение в народе было неважным. Ответственность за все свои беды люди возлагали на аристократию, клир и монархию.

— Нам не нужен гадюшник, набивающий свое брюхо за наш счет, увешивающий своих шлюх драгоценностями и лелеющий свои пороки. Когда мы надрываемся на работе и не можем себе даже хлеба купить.

Когда я слышала подобное, я только одобрительно кивала. Во-первых, этого от меня ожидали, а во-вторых, да простят меня за это, я разделяла эти взгляды.

Лично для себя я уже давно сделала выбор: я хотела по-прежнему принадлежать своему сословию. Мне, Жюльенне Берто, нечего было делать в толпе привилегированных особ. Я уже совсем не стремилась попасть в высшее общество. К тому же кто теперь мог знать, что в ближайшее время случится с господами. Я была совершенно довольна своим положением прислуги.

Я часто ходила в церковь Святого Евстахия. Ее многочисленные боковые капеллы являлись дарами гильдий ремесленников и торговцев. Я ходила от капеллы к капелле и внимательно их разглядывала. Я слышала, что и парижские воры еще со времен Средневековья имели свою гильдию. Какая же эмблема подошла бы им? Рука с чересчур длинными пальцами?

Вокруг церкви находилось самое большое кладбище города Парижа, Cimetieere des Innocents, кладбище невинных детей. Говорили, будто это название напоминает об умерщвленных сразу после рождения детях девушек легкого поведения, которых в этом квартале было очень много.

Позже император Наполеон хотел закрыть кладбище и построить на его месте «Лувр для народа». В этом квартале с давних времен царил порок, как я смогла узнать по удивительным названиям улиц во время своих прогулок. Тут действительно была улица сухого дерева, название, как нельзя точно характеризующее ее, учитывая, что там была установлена виселица.

Рядом стоял Лувр и недалеко от него Пале-Рояль, городской дворец герцогов Орлеанских, в пристройке к нему располагался театр Комеди Франсез.

Особенно чудесно было, когда Жюльену удавалось пойти в город вместе со мной. Мы бродили по улицам, обедали в обычном кафе на берегу Сены или где-нибудь в Латинском квартале, а после заходили в один из многочисленных кабачков в подвале. Больше всего мне нравилось, когда читали вслух истории Рабле или разыгрывали пьесы Мольера, а когда исполняли баллады Франсуа Вийона, мы с Жюльеном с восторгом подпевали, потому что знали наизусть почти все.

Мария-Антуанетта была уже на восьмом месяце очередной беременности. Видимо, сказались душевные страдания, и ее крепкое здоровье заметно пошатнулось. Придворные врачи делали озабоченные лица и прописывали королеве отдых.

Малышке Марии-Терезе исполнилось уже семь лет. Она была хорошенькой, но своенравной маленькой девочкой, однако она очень любила мать.

Дофину было уже почти пять, тем не менее он заметно отставал в развитии. Для своего возраста он был слишком маленького роста, и вдобавок с искривленным позвоночником. Мальчик часто страдал от простуд с лихорадкой, плохо набирал вес, и у него постоянно болели кости. Выражение его лица всегда было серьезное.

Самый младший пока ребенок, пятнадцатимесячный Людовик Карл, герцог Нормандский, напротив, был полной противоположностью своего старшего брата. Круглолицый, розовощекий, он всегда пребывал в хорошем настроении. Мария-Антуанетта боготворила малыша и называла его своим Chou d'amour, хорошеньким любимцем.

9 июля 1786 года Мария-Антуанетта с большим трудом родила вторую дочь Софи Беатрис. Девочка была нежная и хрупкая, как фарфоровая куколка. Я слышала, как повитухи шептались, что у нее какие-то физические недостатки.

В шесть недель малышка выглядела такой же слабенькой, как и при рождении, и с каждым днем чахла. И королева выглядела неважно, как озабоченно отмечала мадам Кампан. Много недель после родов она пролежала с высокой температурой.

— Самое плохое, что я не могу видеть своих детей, — жаловалась Мария-Антуанетта.

Сама же я была на седьмом небе от счастья. Как только выдавалась возможность, я старалась встретиться с любимым. Ни Жюльен, ни я до сих пор еще не испытывали такого вулкана страстей. Только теперь я поняла, как необходима мне любовь, но для этого мне пришлось ждать до двадцати девяти лет. Как и любая девушка в подобной ситуации, мыслями я постоянно была с Жюльеном. Я стала довольно небрежно относиться к службе, но мое счастье, что мадам дю Плесси оказалась такой понимающей госпожой.

Я забывала половину своих поручений, и когда однажды не только испортила ее вечернее платье слишком горячим утюгом, но и сожгла новый парик почти раскаленными щипцами, я думала, что меня выкинут, но мадам Франсина только посмотрела на меня, покачала головой и сказала: «Ничего».

Глава тридцать пятая

Моими любимыми местами в Париже были элегантные магазины на Елисейских Полях. За последние годы репутация этого некогда аристократического квартала, к сожалению, пострадала. Благородную авеню Монтень в народе прозвали Аллеей вдов; при этом, однако, имели в виду женщин, которые высматривали себе там платежеспособных кавалеров.

Время от времени мне приходилось выполнять какие-нибудь поручения мадам дю Плесси. Самым приятным для меня было посещение гобеленовой мануфактуры, которой триста лет владела фламандская семья Гобелен.

Моя госпожа некоторое время назад заказала несколько больших настенных ковров в салон для посетителей своего парижского дворца. Время от времени она поручала мне посмотреть, как продвигаются дела в мануфактуре, где ткали гобелены с узорами по мотивам греческих мифов, которые она выбрала.

Когда в этот раз я вернулась в Версаль, то смогла сообщить, что «Одиссей» храбро сопротивляется пению сирен и «Суд Париса» почти закончен.

Домой я возвращалась по бульвару Араго, жуткому месту публичных казней. Перед зданием тюрьмы Санте,[33] названного так в память о некогда стоявшей там больнице «Здоровье», где, по иронии судьбы, своей смерти дожидались заключенные, по утрам устанавливали виселицы. Но днем здесь было все спокойно, и я могла быстро миновать это место, не протискиваясь сквозь толпу любопытных зевак.

В то время я чувствовала себя словно бы помолодевшей на несколько лет и не обращала внимания на изменения в моем организме. В двадцать девять лет я действительно могла бы быть умнее, и прежде чем я сообразила, в чем дело, у меня уже было несколько недель беременности.

Несколько раз я, наверное, забыла воспользоваться маленькой пропитанной лимонным соком губкой с тонкими шелковыми нитями, прежде чем предаться радостям любви с Жюльеном. Теперь опять пришлось обратиться к мудрой мадам Онорине. В последнее время я часто посещала ее, но не в качестве клиентки, а для того, чтобы снабжать ее высушенными лечебными травами.

Она лечила женщин в основном наркотическими средствами, добытыми из растений, тщательно соблюдая дозировку.

— Это преступление, — поучала она всякий раз, — вслепую ковыряться спицами или крючками в теле женщин в надежде как-нибудь попасть в нежелательного ребенка, рискуя при этом проткнуть матку или повредить кишки. Самое меньшее, что может случиться, это временное бесплодие, гораздо чаще бедняжки умирают от заражения крови, от воспаления или большой потери крови.

Против последнего она прописывала женщинам сидячие ванны с отваром из коры дуба и манжетки[34] и давала им комочки ваты, пропитанные этим отваром, смешанным с сельдереем и ноготками, для введения во влагалище.

Тщательно осмотрев меня, она сказала:

— На этот раз вы ждали слишком долго, моя дорогая. Обычным мешочком с травами уже не обойтись.

Удивительно, но я совсем не огорчилась.

И Жюльен тоже не хотел рисковать.

— Один ребенок — это для нас не трагедия. Я даже был бы счастлив стать отцом.

Я тоже так думала — один малыш действительно не помеха.

«Кто знает, может, и хорошо, что я так долго не замечала беременности», — думала я, и посвятила в это дело мою госпожу.

— Если госпожа Онорина считает, что уже слишком поздно что-нибудь предпринимать, то, конечно, нужно его оставить. Я бы даже разрешила тебе выйти замуж, если захочешь. Хотя я и огорчусь, если после стольких лет, проведенных вместе, ты уедешь от меня. Но я пойму, если твой муж захочет, чтобы ты была только хозяйкой и матерью.

Вот этого я себе представить не могла: я — мать семейства, зависящая, скорее всего, от скромных доходов супруга. Я привыкла заботиться о себе сама.

Мадам Франсина обняла меня, как сделала бы моя мама:

— Нет, нет, мадам, я ни за что вас не оставлю, — решительно заявила я. — Несмотря на всю любовь к Жюльену, я не хочу отказываться от своей независимости. Кроме того, служба у вас доставляет мне такую радость!

Королева сильно изменилась. Она больше не устраивала непристойных праздников и не играла в разорительные азартные игры. Теперь она любила играть на арфе и клавесине с мадам дю Плесси, а также пела с ней дуэтом. Обе дамы обладали вполне приличными голосами, у королевы сопрано, у моей госпожи — альт.

Мария-Антуанетта все еще была красивой женщиной, но четыре беременности все же оставили свой след. Она поправилась. Мадам Франсина и мадам Кампан теперь стали ее единственными подругами, которых королева терпела подле себя. Они должны были, как всегда, изо всех сил утягивать ее талию до пятидесяти шести сантиметров, но тогда начинала сильно выдаваться ее грудь, которая приобрела внушительный объем — сто двенадцать сантиметров. Ее невозможно было скрыть, в отличие от округлых бедер, которые прятались под пышными юбками.

Королеве было тридцать лет, и тогда, как и теперь, это считалось критическим возрастом для дамы. Я часто сравнивала мою госпожу с монархиней. Мадам Франсине уже исполнилось тридцать шесть, и я находила, что она выглядит моложе, чем Мария-Антуанетта. Несомненно, сказались огорчения, перенесенные королевой за эти годы, и заботы, которые приносили оба болезненных ребенка.

Придворных после «аферы с колье» стало заметно меньше. Версаль и его обитателей избегали, будто они были переносчиками заразной болезни. Крысы начали покидать тонущий корабль. Клика кардинала де Рогана была злопамятна. Больше всего королеву печалило, что и мадам де Полиньяк, прежде одна из самых близких ее подруг, чью семью она осыпала бесчисленными подарками, все больше отдалялась от нее.

— Вот уж от Иоланды де Полиньяк[35] я такого предательства не ожидала, — опечаленно сказала как-то Мария-Антуанетта мадам Франсине.

И снова оскорбительная листовка попала в ее спальню. Несчастная королева расплакалась:

— Эти чудовища опять изводят меня. Как бы мне хотелось не проснуться завтра утром!

Часто она отсылала из комнаты всех слуг; только мадам Франсине разрешалось остаться; тогда королева, всхлипывая, бросалась в объятия моей госпожи. К сожалению, в муже она так и не нашла опоры. Бесчувственный Людовик считал, что Мария-Антуанетта все слишком преувеличивает. Когда ему все надоедало, он удалялся в свои леса, где мог пропадать целыми днями.

Как и каждую осень, двор переехал в Фонтенбло.

Мария-Антуанетта была против, потому что замок был неудобный и запущенный — много хуже, чем Версаль; кроме того, он находился в лесу Бриер. Но как раз из-за такого уединенного местоположения дворец так любил король. Здесь он мог сколько душе угодно предаваться своему любимому занятию — охоте.

Франция тем временем находилась на краю финансовой катастрофы, но короля это не заботило. Поскольку именно этот замок он любил больше остальных, он дал поручение провести дорогостоящие работы по его восстановлению.

Слесарному ремеслу короля обучил известный мастер месье Гамэн. Он постоянно работал вместе с ним, и Гамэн был очень высокого мнения о таланте монарха.

В тридцать два года король стал еще менее привлекательным, чем в юности. Только в личных покоях он позволял себе роскошь носить очки, по придворному этикету запрещалось надевать их на официальные приемы.

Во время моих блужданий по Парижу меня все время тянуло в Латинский квартал. В этой части города царила особая атмосфера. Особенно мне нравились его древние церкви, которые я охотно посещала. Нет, я не считала себя набожным человеком. Но что-то, очевидно, было в этих древних зданиях, что они меня так очаровывали. К моим самым любимым относилась церковь Сен-Северен, бывшая долгое время церковью студентов, которые в благодарность за выдержанные экзамены установили на ее стенах памятные доски. Тексты и картины всякий раз веселили меня. Об одном из этих типичных документов по-юношески наивной благодарности я и сегодня все еще вспоминаю с усмешкой.

Studiosus Medicinae et Theologiae[36] сердечно благодарил милостивого Бога за благодеяния, которые ему оказывала отзывчивая хозяйка комнаты во время его обучения. На доске были изображены пара брюк, шапка и пара сапог в знак того, что добрая душа снабдила его одеждой, а также сковорода с жареным гусем — от голода молодому человеку также страдать не приходилось — и кровать с пышной периной, которая, очевидно, должна была намекать на то, что ночной комфорт был ему обеспечен во всех смыслах, если я правильно истолковала изображение женской головы в ночном чепце, выглядывающей из подушек.

В нескольких шагах дальше находилась церковь Святого Юлиана Бедного, одна из самых старых и, очевидно, самых маленьких церквей Парижа. В любое время дня на ее ступенях сидело столько нищих, что едва можно было открыть дверь церкви. Во время моей беременности мы с Жюльеном особенно часто посещали эту церковь, названную в честь ее святого покровителя.

Рядом находился в подвале Caveau des Oubliettes,[37] средневековый ночной кабачок. Здесь выступали певцы в костюмах под аккомпанемент средневековых старинных инструментов, они исполняли песни и баллады минувших дней.

Когда я, что случалось редко, получала от мадам дю Плесси отпуск на ночь, то охотно ходила с Жюльеном в Caveau.

Пару раз мне составляла компанию Бернадетта, пожилая камеристка, с которой я немного сдружилась. Ее госпожа недавно умерла от лихорадки. К счастью, у Бернадетты были родственники в Париже, и она поселилась у них за соответствующую лепту.

Ее покойная мадам, когда была жива, постоянно жаловалась на жизнь придворного: темное тесное жилье, необходимость быть на ногах, порой до самого утра, толкотня, чтобы сохранить свое место в переполненном салоне, никакой возможности отдохнуть, и не дай бог, показать усталость или недомогание или дать почувствовать, что смертельно скучаешь.

— Моей госпоже приходилось постоянно улыбаться, — откровенничала со мной демуазель Бернадетта, — даже если ей жали парчовые туфельки, чесалась голова под высоким париком или соперница добивалась благосклонности Марии-Антуанетты и начинала носить за королевой ее грязных мопсов.

Как же повезло мадам дю Плесси. От многочасового стояния на высоких каблуках у всех придворных болели ноги. Лишь немногим было позволено сидеть в присутствии короля и королевы. Мадам дю Плесси была ужасно рада, когда ее удостоили этой привилегии.

Глава тридцать шестая

В то время как двор пребывал в Фонтенбло, Шарль-Александр Калонн принялся за определенно неразрешимую задачу, — излечить больной государственный бюджет. После того как политика господ Тюрго и Неккера провалилась, месье де Калонн предпринял третью попытку для спасения финансов, а тем самым и короны.

— Между тем всем, кроме, может быть, короля, ясно, что жалкое финансовое положение связано с состоянием французской монархии, — считал Жюльен.

В Рождество 1786 года де Калонн явился к Людовику XVI в его зимнюю квартиру и изложил ему свои предложения. Скрежеща зубами, король вынужден был со всем согласиться.

— Мне ясно, — печально говорил он, — что необходимо болезненное «хирургическое» вмешательство, поскольку лечение симптомов до сих пор не приблизило нас к решению проблемы. И своим придворным он сказал: — Придется мне, видно, пережить неприятности.

Но одного согласия государя было совсем недостаточно. Требовалось еще разрешение собрания нотаблей,[38] совета из ста сорока четырех дворян, избранных на основании их предполагаемой лояльности по отношению к Людовику.

Они должны были теперь обсудить реформаторские планы Калонна, изменить, смягчить или обострить и, наконец, выразить свое согласие.

22 февраля 1787 года в первый раз состоялось собрание нотаблей. Но с самого начала все пошло не так. Благородные господа наотрез отказались поддерживать реформы Калонна. Они даже не захотели их обсуждать. Ни одно из предлагаемых решений господа не захотели даже рассмотреть.

— Это непостижимо! — вскричал маркиз де Гренобль, входя в салон мадам Франсины. — Мне остается только схватиться за голову. Вместо того чтобы грохнуть кулаком по столу и послать нотаблей к черту, король позволяет водить себя за нос целых шесть недель. И что он потом делает? Он увольняет министра Калонна. Того человека, который долгие годы служил ему верой и правдой и чьи предложения по реформам он сам одобрил в Фонтенбло.

Наш монарх был очень расстроен ситуацией, но ему не хватало характера. От смущения он назначил министром финансов уже довольно старого архиепископа Тулузского, кардинала Ломени де Бриенна.

Этот полный самых лучших намерений князь церкви полагал, будто сможет договориться с нотаблями, но вскоре заметил, как обманчива была эта надежда. Ему не удалось достичь даже небольшого компромисса. 25 мая 1787 года кардинал де Бриенн распустил «Клуб Отказавшихся».

— Король глубоко озабочен провалом всех планов реформ. Можно было бы подумать, что он считает это началом конца своей королевской власти. — Маркиз де Гренобль выглядел очень растерянным.

Мадам дю Плесси пришлось пережить, как Людовик XVI появился в покоях Марии-Антуанетты со слезами на глазах и, плача, воскликнул: «Я никчемный банкрот».

Когда королева попыталась его успокоить, он пожаловался:

— Я в отчаянии от горы долгов, которая растет с каждым днем. Но больше всего меня сердит, что дворянство и клир даже ввиду бедственного финансового положения Франции не готовы платить налоги и таможенные пошлины. Нотабли с упрямым эгоизмом, не раздумывая, продолжают держаться за свои вековые привилегии.

Граф Аксель фон Ферзен в это время находился в Версале и наблюдал за собранием нотаблей.

— Господа ничем не способствовали сокращению дефицита, — возмущался он. Месье де Ферзен теперь был почти постоянным гостем в Версале, хотя его положение как связного между государями Франции и Швеции время от времени требовало его присутствия при дворе Густава III.

В то время его родина была в состоянии войны с Россией. Ему, полковнику шведского полка, наряду с его задачами во Франции как командира Королевской шведской армии нужно было выполнять многочисленные военные задачи. Естественно, что молодому дипломату было очень приятно иметь собственную квартиру в покоях королевы. Даже если красивый граф и Мария-Антуанетта уже не были влюбленными, все равно имело бы смысл поселить шведа непосредственно в Версале потому что, пребывая во Франции, он почти ежедневно бывал при дворе.

Между тем во время его визитов уже сложились определенные ритуалы. Примерно четыре раза в неделю господин фон Ферзен проезжал верхом вблизи Малого Трианона, и королева встречала его там. Причем без сопровождения. Это было просто находкой для всех сплетников, но Мария-Антуанетта была тогда уже выше досужей болтовни.

— Не важно, делаю я что-нибудь или не делаю, люди все равно будут распускать слухи, поэтому я приучила себя заниматься тем, что мне нравится.

Я восхищалась ее поведением, на самом деле требовалось много мужества, чтобы быть выше условностей, которые требовали от дамы никогда не попадать в двусмысленные ситуации.

Можно с полным правом утверждать, что единственным человеком при дворе ни в малейшей степени не интересовавшимся сплетнями, был Людовик XVI. На бесчисленные листовки его величество лишь презрительно пожимал плечами. Пока однажды не случилось нечто в высшей степени странное.

Это произошло на охоте, когда паж передал королю пакет. Людовик открыл его и нашел там пачку писем. Против своего обыкновения — обычно король уничтожал анонимные письма не читая — он присел на пенек и начал их просматривать.

Казалось, чтение очень увлекло его. Его конюшие тактично держались в стороне. Прошло довольно много времени, и они отважились снова приблизиться, и тут они увидели, в каком гнетущем состоянии был монарх. По его покрасневшим глазам было заметно, что он плакал. Кроме того, он не смог самостоятельно сесть в седло. Озабоченные товарищи по охоте велели отвезти его в замок в карете.

Мгновенно при дворе распространились слухи, будто в письме утверждалось, что королева обманывает своего супруга с Акселем фон Ферзеном.

— Ну, — считала моя госпожа, — в принципе это уже история с бородой. Об этом уже давно известно каждому при дворе и, конечно, самому Людовику. Загадка в том, почему же сейчас он так расстроился?

По своей наивности он, должно быть, полагал, что никто об этом не знает. Людовик нашел свою жену и рассказал ей о компрометирующих письмах. При этом он старался говорить шутливым тоном, как будто речь шла о какой-то мелочи. Чтобы преподнести все как шутку, он даже не велел дамам Кампан и дю Плесси покинуть комнату.

— Но он дрожал, а голос у него вибрировал, и это свидетельствовало о его душевных муках, — подавленно сказала мадам Франсина. Моя госпожа как раз говорила с королевой о плохом состоянии здоровья маленькой принцессы Софи. — Я действительно восхищалась королевой. Хотя при словах мужа она вся побледнела, тем не менее больше ничем себя не выдала. Тихим голосом она сделала мужу такое предложение: «Сир, если эти злобные люди хотят лишить нас единственного настоящего друга, который у нас еще остался, то было бы, очевидно, лучше удалить графа от двора, чтобы прекратить слухи».

Это был умный ход. Тем самым она пробудила у Людовика желание выступить против клеветников и проявить лояльность к другу. И ей это удалось. Король и слышать ничего не хотел о выдворении шведа из Версаля.

Так все осталось по-старому. Но кое-что все-таки изменилось: перед своими придворными Людовик вел себя с фаворитом королевы подчеркнуто сердечно.

Супружеская верность значила немного. В популярных комических театральных пьесах эту добродетель использовали лишь для поднятия настроения. Супруг, имеющий порой не одну любовницу, было явлением привычным, а обманутая супруга особенно не переживала, потому что и сама ходила на сторону. Тот, кого это возмущало, выглядел просто смешно.

При дворе было широко известно высказывание маркизы де Лемуан, которая в адрес одной придворной дамы королевы выразилась таким образом:

— Боже мой! Какая скучная и безвкусная дама! Представьте себе, она любит своего мужа!

Глава тридцать седьмая

Ранней весной моя госпожа отправила меня в мою родную деревню Планси; я попросила разрешения рожать под присмотром моей матери Бабетты. Как правило, дамы не обращали внимания на возможное нездоровье своих камеристок; у мадам дю Плесси все было по-другому, и она согласилась. Я была уже не очень молода, но моя беременность протекала без осложнений. Я даже чувствовала себя лучше, чем когда бы то ни было.

Моя мать очень обрадовалась моему приезду, а одним теплым мартовским днем всего после шести часов схваток и без осложнений я родила здорового крепкого сына.

В память о муже Бабетты, которого я всегда считала своим отцом, я назвала малыша Жаком.

Дома за столом теперь сидела целая куча детишек, но мой дядя Эмиль считал так:

— Где четверых кормят, прокормят и пятого; оставляй своего мальчика у нас.

Это была хорошая мысль, потому что Бабетта недавно потеряла новорожденного, тоже мальчика, который родился вскоре после близнецов. У нее было много молока, и она предложила мне:

— Я буду только рада, если мой внук будет у меня. Кроме того, я лучше всего подхожу на роль кормилицы.

При этом она, смеясь, погладила свои упругие полные молока груди.

Моя же грудь даже после родов осталась маленькой, и было не ясно, смогу ли я вообще вскормить своего ребенка.

Моя мать была простой крестьянкой с отменным здоровьем, она стойко сносила удары судьбы и, несмотря на тяжелую работу, чаще всего пребывала в хорошем настроении. Сантименты Бабетта, напротив, терпеть не могла.

— Кто встает до зари и трудится и после захода солнца, у того нет времени распускать сопли. Они только настроение портят да рассудок туманят.

Такой была моя мать.

Большинство замужних женщин в детородном возрасте находились на сносях или только что родили. Ежегодная беременность являлась обычным делом для всех верующих в Бога или для тех, кто не хотел прибегать к «помощи». Некоторые же были просто слишком нерадивы и считали — пусть будет, как будет. Они воспринимали очередную беременность, как грозу или снегопад. Имелись и такие, кто из-за своей ограниченности даже не ломал себе голову над тем, сколько детей они смогут прокормить. У большинства же все три вышеописанных качества сочетались.

Тому, кто смог вырастить до взрослого возраста двоих из пяти детей, считалось, сильно повезло. Повсюду свирепствовали оспа, чахотка, лихорадка, что заметно сокращало шансы сохранить потомство.

Конечно, все родители оплакивали умершего ребенка, но чаще всего мать уже была в интересном положении и думала о новом живом существе.

Из-за плохих гигиенических условий многие женщины умирали при родах. Было не редкостью, когда мужчина за свою жизнь женился три или четыре раза.

— Приезжай к нам, как захочешь, чтобы навестить своего сына, — гудел Эмиль, — тебе тут всегда рады. Кто знает, может, потом маленький Жак приедет в Версаль и станет конюхом короля.

Недавно один благородный господин заставил говорить о себе: пользующийся дурной славой маркиз Донасьен Альфонс Франсуа де Сад. По материнской линии он был родственником моей госпожи, и она считала его умным и образованным человеком.

Уже в молодые годы маркиз начал вести в высшей степени распутную жизнь, но этим он не отличался от других кавалеров своего времени.

Его отец принудил его к браку, которому тот противился всеми силами. Он любил младшую дочь председателя суда, но сначала полагалось выдать замуж старшую дочь. И женихом для нее выбрали де Сада.

Такое положение дел позже служило соблазнителю отговоркой после его бесчисленных, извращенных распутств. Он много лет провел в Бастилии и в других тюрьмах, последние годы своей жизни маркиз провел в сумасшедшем доме.

Де Сад был красивым мужчиной, очаровательным, чувственным, умным и образованным. Женщин он гипнотизировал лишь взглядом. Утратив из-за неразберихи во время революции свои замки и поместья, он стал зарабатывать себе на жизнь сочинительством.

Самыми известными были его романы «Жюстина» и «Жюльетта»; всего десять томов, которые я все прочитала. Он написал их в тюрьме, и так как в застенке он не мог следовать своим склонностям, то он выдумывал самые абсурдные отвратительные вещи.

За похищение своей невестки и прелюбодеяние маркиз де Сад долго просидел в Бастилии, хотя на самом деле мне было непонятно почему, он ведь совершил то, что в благородном обществе считалось почти нормой.

Но все оказалось просто: маркиз де Сад относил себя к революционерам и не скрывал этого. Он ненавидел короля и церковь и был прирожденным республиканцем.

Позже, во время штурма Бастилии, только случайно он не оказался среди немногочисленных «жертв». За два дня до этого его перевели в другую тюрьму.

Он был единственным аристократом, которого позже радикалы терпели в своих рядах.

— Ах, смотри, Жюльенна, дорогая, что снова написал мой кузен де Сад! — вскричала мадам Франсина, потрясая провокационным листком «Ami du Peuple».[39]

«Французы, соотечественники, сограждане. Если вы хотите и дальше ходить под игом, терпеть тиранию и деспотизм церковников, тогда вы недостойны быть гражданами свободного и социального государства, а должны и дальше всю свою жизнь прислуживать, глупеть и деградировать, пока не превратитесь в животных…».

Так как господин де Сад никогда не стеснялся в выражениях, то позже он сочинил злобное стихотворение о Жозефине Богарне и месье Баррасе. Наполеон Бонапарт признавал в нем опасного политического противника. Он догадывался, что де Сад, зло высмеивая Жозефину, собственно целился в него. Наполеон предоставил благородному упрямцу возможность подумать о том, насколько опасно компрометировать жену императора. Тема стихотворения, кстати, была невыдуманной.

И Наполеон I нашел гениальное решение. Он объявил маркиза душевнобольным и запер в сумасшедший дом в Шарантоне,[40] где тот и оставался до самой своей смерти, а его романы запретил якобы как опасные для нравственности нации. Это и на самом деле, наверное, было единственной возможностью избавиться от де Сада. Как сумасшедшего его не нужно было больше воспринимать всерьез, а император избавился от очень опасного республиканца.

Глава тридцать восьмая

В начале мая 1787 года я вернулась ко двору, меня бурно приветствовали мадам Франсина, демуазель Элен и слуги. Но особенно радовался Жюльен, который теперь стал отцом. Он обещал в следующий раз поехать со мной в Планси и передать приемным родителям его ребенка приличную сумму денег.

Маленькая Софи, младший ребенок королевской четы, находилась между жизнью и смертью. 19 июня того же года угасла последняя надежда. Глубоко опечаленная королева удалилась со своим супругом и его сестрой в замок Трианон, чтобы скорбеть.

Но и здоровье старшего сына давало повод для беспокойства. Дофин постоянно болел, а искривление позвоночника мешало мальчику играть и баловаться подобно любому нормальному ребенку. Его худенькие ножки с каждым днем все слабели, чаще всего он сидел или лежал на диване, опершись на многочисленные пуховые подушки.

После рождения сына мой аппетит к «любви» возрос и, не желая сделать больно моему любимому Жюльену, я стала приглядываться к другим мужчинам в поисках нового любовника. Об одном юном конюшем его величества рассказывали настоящие чудеса — я имею в виду, что он мог осчастливить любую женщину.

Мне удалось без труда привлечь его внимание. Материнство сделало меня привлекательнее. Молодой человек, его звали Гастон, принципиально совершал совокупление а tergo, так, как это происходит у животных.

Это казалось несколько странно, но в том имелись и свои преимущества. Лицом он был отнюдь не Аполлон, но если не видеть этого и получать неземное удовольствие, можно представить, будто ты предаешься любви со своим любимым.

Мы всегда договаривались о встречах в потаенных местах; мой любимый Жюльен не должен был пострадать ни в коем случае — я ведь только хотела утолить плотское желание.

И это было истинное наслаждение.

— Каждый может видеть, о чем ты сейчас думаешь, — восхищенно хихикала я, когда он хватал меня за руку и прижимал к себе. То, что скрывала грубая ткань его брюк, казалось многообещающим, и я едва могла дождаться, когда почувствую Гастона в себе. Он и в самом деле был сложен как бог и когда он проникал в меня, у меня перехватывало дух.

Любое его прикосновение распаляло во мне желание.

Одна служанка постарше говорила, что после ночи любви с Гастоном ее уже ничем не удивишь.

После каждого свидания с ним я пребывала на седьмом небе от счастья и уже страстно ждала следующей встречи, которая, как правило, не заставляла себя долго ждать. У каждой женщины хоть раз в жизни должен быть такой любовник.

Монархия переживала кризис, и король был не в состоянии противиться этому. Людовик выглядел как кролик перед змеей: онемевший от страха, нерешительный более чем когда-либо. Потом он обратился к своей супруге за советом и помощью.

Но сейчас необходимо было другое. С недавних пор снова хлынул настоящий поток памфлетов. Мадам Аделаида, злобная старая дева, которая тем временем удалилась со своей сестрой Викторией в замок Бельвью, получала особое удовольствие, собирая все оскорбления в адрес Марии-Антуанетты, чтобы потом распространять их при дворе. Аделаида лицемерно утверждала:

— Я считаю своим христианским долгом информировать королеву обо всех слухах. Она имеет право знать.

Брата Людовика, графа де Прованса, это также развлекало. С неимоверной помпой он проделал путешествие через всю Францию и велел подданным своего брата-короля приветствовать его так, будто он был монархом.

Сгоряча моя госпожа швырнула в угол парчовую подушку.

— Эти паразиты теперь вспоминают королеве фривольные праздники, на которых, впрочем, господин де Прованс сам часто присутствовал. Миленькие родственники, ничего не скажешь.

Королева уволила больше половины своих слуг; теперь их осталось около двухсот. Продала еще два замка: замок ла Мюэт и замок Шуази. Уже давно при дворе не устраивали балов и азартных игр.

Несмотря на это, граф Мерси вынужден был докладывать своему императору:

— Их королевские величества уже не знают, как им покрывать даже самые маленькие расходы.

— При всем желании, — жаловалась королева, — я не знаю, от чего еще отказаться. Неужели король должен жить скромнее, чем его подданные?

Глава тридцать девятая

Когда я была дома в Планси, перед родами, я, конечно, спросила об отпрыске Дантона Жорже.

— Его дед, Пьер Дантон, действительно еще раз женился, старый дурак, — рассказал мой отчим Эмиль, насмешливо улыбаясь. — Ему уже за восемьдесят, а его новой жене около сорока. Он уже почти ничего не видит и еле ходит, а во всем остальном, кажется, у него все еще в порядке.

И Бабетта, с недавних пор ставшая благодаря мне бабушкой, хихикая, добавила:

— Дантон все еще чувствует себя как молодой бычок. Так он сам говорит. Замечает ли это его жена, я не знаю, но от старого козла всего можно ждать.

— А что слышно о Жаке-Жорже, его внуке? — полюбопытствовала я.

— Его почти не видно; он теперь такой занятой человек, — возразил Эмиль. — Его дед с гордостью рассказывал, что он получил диплом Licence en Droit[41] в Париже. Но этого ему показалось мало. Он посещал университет в Реймсе, а теперь стал настоящим адвокатом, одним из шестисот в Париже.

«Ага. Значит, теологию он бросил».

— У него уже есть своя контора, — вмешалась присутствовавшая при этом разговоре соседка, которая пришла, чтобы поздравить меня с рождением сына, — в узком переулке в старом и мрачном квартале на правом берегу Сены. Но для начинающего адвоката и это хорошо, ведь ему нужно сначала зарекомендовать себя.

— Со своим первым делом он блестяще справился, — добавила моя мать. — Это был спор бедного овчара с землевладельцем его деревни. Молодой Дантон помог бедняге одержать победу над бароном. Но все равно клиенты пока не выстраиваются к нему в очередь. По слухам, живет очень скромно.

Я задумала во время одной из моих ближайших прогулок в Париж проведать «маленького Жоржа».

Всегда находилась возможность съездить с кем-нибудь из Версаля в столицу и вернуться. Непрерывный поток экипажей, берлин, колясок, дилижансов, нарядных карет и грузовых повозок постоянно курсировал туда и обратно. Мне всегда удавалось найти место то рядом с кучером на облучке, то в повозке, перевозившей вино или древесину, то в экипаже, где я помогала какой-нибудь придворной даме убить время, пересказывая ей всякие сплетни.

Большинство из них меня знали, также они знали, что я служу у графини дю Плесси, гувернантки королевских детей и доверенного лица королевы. Все ждали от меня интимных подробностей из жизни Марии-Антуанетты, но я остерегалась рассказывать что-нибудь о семье короля. Во-первых, я не знала ничего, задевающего честь королевы, и говорила об этом вслух. А людям хотелось, конечно, услышать от меня не это. А во-вторых, я не относилась к числу тех, кто кусает руку, которая их кормит.

Я ведь жила благодаря щедрости Марии-Антуанетты по отношению к моей госпоже.

Я предпочитала развлекать всех пикантными историйками о благородных дамах и господах. Тут я не чувствовала угрызений совести и несла, что попало.

— Расскажите, моя дорогая, что там нового? — просила меня мадам де Тамбур и в ожидании откидывалась на подушки своей элегантной коляски. Она ехала в Париж к своему парикмахеру и охотно взяла меня с собой. Не успела коляска тронуться, как я принялась рассказывать.

— У маркизы де Вольдю любовная связь с ее сводным братом шевалье де Принтемпом. Мы все об этом знаем, за исключением ее супруга, который хотя и считает ее способной на все что угодно, но только не на инцест. Но эта дама и перед своими гостями не стесняется обмениваться с молодым человеком отнюдь не родственными нежностями — я сама была тому свидетелем в прошлый вторник. Рука мадам де Вольдю под скатертью блуждала по штанине ее возлюбленного.

Весь последующий вечер в салоне маркиза обычно проводит, сидя на коленях у шевалье, ласкается к нему и томно произносит то «милый брат, то милый братец». А ее супруг смотрит на это с добродушной улыбкой.

Недавно она взяла своего любимого в длительное путешествие. Слуга потом сообщил своему господину, что госпожа маркиза на постоялых дворах по дороге всегда требовала только одну комнату с одной кроватью. Ее муж вынужден был призвать жену к ответу. Кажется, его это все-таки немного рассердило.

Но мадам де Вольдю, прекрасно знающая своего мужа-осла, вопрошала: «Но, месье, за что вы корите меня? Я хорошая хозяйка и только хотела сэкономить на пансионе и постельном белье. Вам нужно было бы меня похвалить за то, что я терпела неудобства, ночуя в одной постели с таким беспокойным человеком, как мой брат».

И хотите верьте, хотите нет, — прибавила я, — маркиз де Вольдю поверил бессовестной лгунье. И с тех пор он превозносит ее, считая образцом добродетели.

Но я рассказывала не только веселые истории.

— Некая графиня де Туссен в двадцать лет вышла замуж за человека на десять лет старше ее. Он ее не любил, но взял в жены из-за хорошего приданого.

Вскоре, после свадьбы молодая жена исчезла, а ее супруг объяснил, будто его супруга отправилась к своим родственникам в Америку. Ее верная служанка и бывшая нянька, достойная доверия пожилая женщина, сопровождает ее, и на следующий год молодая графиня вернется домой целая и невредимая. Никто не усомнился в правдивости его слов.

Через полгода граф вдруг появился в глубоком трауре. Когда знакомые спросили о причине, муж, всхлипывая, сообщил, что из-за океана прибыл корабль и один из пассажиров привез ему весть, мол, родственники его супруги глубоко сожалеют, — обе дамы стали жертвами индейцев.

Безутешный супруг мог быть уверен в сочувствии всех друзей и родственников. По истечении года траура он женился на женщине с юга, у которой денег не было, но которой он был предан душой и телом.

Через пять лет она умерла, к его безграничному горю, от оспы, и вдовец стал утешаться с проститутками, пока во время охоты его не хватил удар.

Так как прямых наследников у него не было, то власти решили осмотреть его замок на предмет пригодности для тюрьмы или заведения для душевно больных людей из дворян. И тут-то сделали ужасное открытие: на самом верхнем этаже башни замка в закрытой на замок комнате с крошечным окошком, больше похожем на форточку, на одной кровати лежали мумии двух женщин.

Это были его первая жена и ее нянька. Обе дамы никогда не покидали замка, чтобы отплыть в Америку, где у молодой женщины к тому же никаких родственников-то и не было.

Царапины от ногтей на внутренней стороне толстой дубовой двери свидетельствовали о напрасных попытках несчастных выбраться из своей тюрьмы. До крошечного окошка почти под самым потолком они добраться не могли. Но на стене за кроватью они оставили послание. На беленой стене они написали кровью проклятие:

«Туссен, убийца! Бог тебя покарает».

Как зловещее предзнаменование эти слова не выцвели и через три десятилетия.

Башня была очень высокая, и эта сторона замка была отвесной и заканчивалась рвом, поэтому их криков о помощи никто не слышал. Обессилев, бедные женщины легли вместе на ложе. Нянька, защищая, обняла молодую женщину, и так они обе умерли от голода, жажды и холода.

Тем временем мы уже достигли цели нашей поездки, и я поблагодарила мадам де Тамбур за то, что она взяла меня с собой. Она же была в восторге от моих рассказов и от того, что я помогла ей скоротать время.

Я снова решила посетить Латинский квартал. Он очень мне нравился. Один из самых знаменитых ресторанов Парижа Tour d'Argent,[42] существовал там еще с конца XVI века.

Говорили, будто в этой серебряной или денежной башне короля Генриха IV, который любил там поесть и выпить, флорентийские купцы научили его пользоваться вилкой, до тех пор неизвестной при французском дворе. Другие утверждали, что вилку в Париж привезла с собой уже его мачеха Екатерина Медичи. Но история о Генрихе звучит лучше, и поэтому парижане считают ее правдивой.

Богато одетые господа из Флоренции не узнали короля, находившегося там инкогнито, и обращались с ним хотя и дружелюбно, но несколько покровительственно. Прежде чем хозяин успел открыть рот, Генрих отвел его в сторонку:

— Заткнись, — шепнул владельцу «Серебряной башни» известный своей скупостью монарх, — а то парни еще захотят получить от меня королевский подарок. А так они довольствуются и моей благодарностью.

Эту восхитительную легенду теперешний хозяин рассказывал каждому новому гостю.

Глава сороковая

После длительного перерыва в Версале снова начали давать балы. Придворные очень радовались. Те, кто жил при дворе давно, рассказывали, что в начале нашего века, в так называемый век барокко, не было настоящих танцев. Тогда строгий церемониймейстер определял пару, которой разрешалось танцевать. Эти избранные торжественно вышагивали под исполняемые мелодии, а остальные наблюдали за ними, скучая. На балах Марии-Антуанетты каждой паре разрешалось двигаться в танце.

И в моде тоже кое-что изменилось. Тяжелые жесткие ткани ушли в прошлое, в так называемое рококо, все выглядело гораздо более грациозно.

Уже при маркизе де Помпадур мода предлагала глубокое декольте с игривыми рюшами или бархатной ленточкой с цветком вокруг шеи, талию украшали многочисленные ленты. Рукава были обтягивающие, заканчивающиеся у локтя пышными кружевными оборками.

«Госпожа Помпадур и наша королева Мария-Антуанетта самые модные дамы нашего времени», — таково было единодушное мнение всех дам, кое-что понимающих в моде.

Дамы наносили на лицо белую рисовую пудру, поэтому важную роль играли румяна. В моде были и «мушки» — черные маленькие кружочки, которые наклеивали на лицо для красоты. Господа тоже красились, во всяком случае, большинство из них.

Пышность юбок поддерживали пять железных обручей, которые соединялись один под другим с помощью клеенки. Позже тяжелое железо заменили обручами из тростника или рыбьей кости. При необыкновенном спросе — теперь уже требовались восемь обручей на одну юбку — стала процветать охота на китов.

Плетеную конструкцию из тростника или лозы назвали panier, что означает «корзина для кур», и она поддерживала все платье. Впереди оно оставалось открытым, чтобы можно было видеть воздушные рюши и нежные кружева нижнего белья.

Зашнурованный корсаж был настоящей пыткой. Многие дамы, которые хотели вечером показаться в обществе, начинали уже с утра зашнуровывать его, каждые четверть часа все туже.

— Неудивительно, что юная Мария-Антуанетта сначала не хотела принимать это, — вспоминала мадам Франсина времена, когда маленькая дофина только появилась при дворе. — Лишь после упреков своей матери она подчинилась требованиям этой ужасной моды.

«Дама без корсета — не дама», — поучала свою строптивую дочь императрица. Странно, но нижнее белье шили обычно из бархата. Панталоны и рубашку меняли только раз в месяц; зато нательное белье расточительно украшали кружевом. О ванных комнатах во Франции еще не знали, факт, который постоянно с насмешкой подчеркивали английские аристократы. Для мытья довольствовались небольшими мисками, зато щедро расходовали духи. Тот, у кого была ванна и он ею пользовался, слыл очень экстравагантным.

Когда я юной девушкой приехала в Версаль, я узнала, что такое grattoirs, и сначала понятия не имела, что с этим делать. Искусственные накладки из волос должны были держаться целый месяц: потому-то дамы и пользовались этими длинными скребками для головы с изящными рукоятками из слоновой кости. Чесаться позволялось и в обществе, потому что кожа головы ужасно зудела.

Право носить юбки на огромных обручах имели только дворяне и придворные. Но в Париже люди были терпимее; если какая-нибудь служаночка могла себе это позволить, то ее за это не осуждали.

Из тканей применяли шелк, дамаст и парчу нежных пастельных тонов. Стали модными легкие, воздушные английские ткани, такие как муслин, батист и линон. В 1776 году впервые появились журналы Couriers des Modes.

Они точно рассказывали о действующей моде, и не только дамы, но и господа ждали этих журналов. Придворные должны были непременно узнать, что сейчас в моде полосатые жакеты, штаны до коленей, шелковые чулки, облегающие ногу, как перчатка руку, а последнюю пуговицу жакета следовало не застегивать. Высота каблуков могла помочь продвинуться по службе.

Глава сорок первая

Во время одной из моих прогулок по старому Парижу я попала на улицу Тампль. Тут можно было увидеть множество старьевщиков, из которых каждый второй занимался сбытом краденого. Это занятие было довольно доходным, благодаря ему жили целые семьи.

Переулок Брассер с одной стороны выходил на улицу Сент-Оноре, а с другой — на улицу Сен-Гийом.

В середине этого мрачного переулка стоял дом с вывеской над облезлой входной дверью:

«Сдаются меблированные комнаты и спальни».

Я вошла в этот немного странный дом и оказалась в темной прихожей. Дверь справа вела в маленькое уютное помещение, в котором обычно сидели жилец и владелец. Так по крайней мере мне описывал Жюльен.

Хозяина дома звали месье Пьер Юбер Лагранж, и он вроде бы был дальним родственником моего любимого. Я должна была передать старику пакетик ко дню рождения с наилучшими пожеланиями от его племянника Жюльена.

Все называли старика «папаша Сигонье». Он торговал старым железом, но тайком покупал и продавал свинец, медь, олово, латунь, серебро и время от времени предметы из золота.

Папаша Сигонье имел также дела с мошенниками и принимал товары, происхождение которых было более чем сомнительно. Однако со временем я полюбила его.

«Дяде» Жюльена было лет пятьдесят-шестьдесят, он был сухощавым и маленького роста, с лукавыми черными глазками и живым характером.

И летом и зимой он гордо носил шапку из меха енота, которую ему привезли друзья из-за океана, и потертый синий сюртук.

— Он прикидывается бедным, но в действительности старый хитрец накопил целое состояние и владеет домом с садом в деревне, — поведал мне Жюльен. — И скаковые лошади у него тоже есть. И даже карета.

Когда я впервые вошла в его жилье, он с любопытством, но очень добродушно оглядел меня и спросил:

— Ну, краснучка, что у тебя ржавчина или рыжье?

Я была несколько озадачена, так как не поняла ни слова. Я представилась, передала приветы от его племянника и отдала ему небольшой пакет. Старик предложил мне стул.

Когда же я сообщила ему, что благодаря мне он стал внучатым дедушкой замечательного малыша, он искренне обрадовался. Меня он тотчас произвел в «племянницы», и я должна была обязательно выпить «чернил».

Это значило бокал вина, и не считая его вопроса при встрече, то было мое первое знакомство с арго — воровским языком.

— Но я хотела бы знать, что вы мне сказали, месье, когда я вошла в дверь, — настаивала я, и он перевел:

— Я спросил: ну, девушка, у тебя железо или медь?

Этот странный язык заинтересовал меня, но в тот день я наслушалась его достаточно. Спустя время у папаши Сигонье появился господин помоложе в шелковых штанах до коленей, кюлотах, которые носили аристократы, с маленьким париком на голове и с накрашенным лицом. Удивительно, с какими слоями общества общался дядя Жюльена.

Господин разглядывал меня с некоторым недоверием, но после того как месье Сигонье заверил его, что от барухи (женщины) его племянника никакая опасность не грозит, мужчины начали оживленно беседовать.

Я была в восторге от их диалога, хотя почти ничего не понимала. Когда хозяин комнат и торговец старым железом своему гостю также предложил «чернил», тот сказал:

— Я бы лучше сейчас бухнул ваксы (выпил водки) за нашего головореза, чтобы он не сканил (не слишком боялся), когда в корзину чихнет (когда ему голову отрубят).

На это папаша Сигонье достал из шкафчика бутылку водки и стакан. Он протянул господину ваксу, причём тот глубокомысленно посмотрел в стакан и спокойно произнес неопровержимую истину:

— Раньше или позже мы все сыграем в ящик (умрем).

Это был не последний мой визит к старику в шапке из енотового меха. Позже он показал мне свои личные покои. У меня просто разбежались глаза, и было очевидно, что у дядюшки есть и другая профессия, кроме той, которой он занимался для маскировки.

Политическое положение после роспуска собрания нотаблей и отказа парижского парламента проводить реформы стало еще более бесперспективным. Признаки недовольства проявлялись во вновь организованных политических кружках, в расклеенных по стенам листовках и в массовых выступлениях, охвативших теперь всю Францию. Особую роль отводили кузену Людовика герцогу Орлеанскому, который пользовался популярностью в народе.

— Он не умен, но ловкий и хитрый. Он всегда держит нос по ветру, этот отпрыск боковой линии Бурбонов. Дисциплина и искренность ему чужды. Он человек без души и характера, — такого мнения о нем была не только моя госпожа.

Во время смуты в восьмидесятых годах герцог попытался захватить власть, но и не подозревал, что он всего лишь марионетка, которой некоторое время позволяют играть эту роль.

Пребывание в Париже становилось все опаснее. Рассвирепевшие люди толпились на улицах и площадях. Горе было тому, кто попадался на их пути.

— Всеобщее раздражение ищет выхода, — сказал папаша Сигонье. Между тем уже почти каждый день чернь останавливала кареты, угрожала кучерам и лакеям и оскорбляла их пассажиров.

— Теперь даже на улицах можно услышать насмешливые песни о «Людовике Сумасшедшем» и «Мадам Дефицит», — докладывала я мадам Франсине. То, что оскорбление короля и королевы больше не интересовало власти, было серьезным признаком краха монархии.

В конце 1787 года сильно заболел главный министр кардинал Ломени де Бриенн, которому недавно исполнилось всего шестьдесят лет. Он кашлял кровью, дыхание вырывалось у него со свистом. И с королем у кардинала были трудности; монарх стал как качающийся тростник на ветру, и выправить ситуацию ему не по силам. С одной стороны, слишком робкий, он мирился со многим, с другой — вел себя как слон в посудной лавке.

Де Бриенн был человеком Просвещения, приверженцем философов Вольтера и Руссо. Он понимал, что заскорузлые структуры больше не отвечают требованиям нового времени. Прогрессивно настроенный священник прекрасно разбирался во всех областях законодательства и управления. Но чего ему не хватало, так это способности делегировать полномочия. Тот, кто хочет делать все сам, в конце концов обязательно терпит крах.

Графиня де Монастир, дама очень образованная, выразилась совершенно определенно:

— Беззастенчивости, во все времена отличавшей политиков, ему недостает совершенно. В этом он походит на своего господина, короля.

Ему также не удалось заслужить популярность народа, напротив, в многочисленных памфлетах его постоянно высмеивали. Позже массы даже возненавидели кардинала.

Казалось, он был единственный, кого заботила военная беспомощность Франции. Раньше наша страна являлась одним из могущественнейших государств Европы. А сегодня? Беззубый лев. В сентябре 1787 года пруссаки дерзко пересекли голландскую границу и в мгновение ока захватили Нидерланды.

— Франция слишком бедна, чтобы послать солдат в Нидерланды. Мы не можем платить им необходимое жалованье, — объяснял королю Ломени де Бриенн, — избави нас Бог от того, чтобы какой-нибудь из наших врагов напал на нас. У меня есть сомнения насчет того, сможем ли мы защищаться.

Людовик только беспомощно покачал головой, и ему больше ничего не пришло на ум, как отправиться на охоту.

За год до этого, то есть в 1786 году, умер Фридрих Великий, и его преемник на прусском троне, король Фридрих Вильгельм II, после успешного завоевания Нидерландов отправил посла графа фон Альвенслебена в Версаль.

То, что этот немецкий аристократ доложил своему монарху в Берлин, распространилось, вопреки всякой предполагаемой секретности, со скоростью ветра при французском дворе и за его пределами:

— Здесь все — церемония, официальная одежда, внешний лоск, фразы, национальное болезненное тщеславие, мишура и интриги. Содержание все менее важно, чем форма.

Граф фон Альвенслебен был человеком трезво мыслящим, наблюдающим, он пришел в ужас от Версаля. При прусском дворе он привык совсем к другому.

«Франция кажется мне неопытным молодым человеком, которому нельзя прощать долги, потому что чем больше денег попадает к нему в руки, тем больший кредит будет ему предоставлен, а чем больше он им воспользуется, тем больше денег он будет разбазаривать.

Франция так же не в состоянии навести порядок в своих делах, как река не может бежать против своего течения, — писал домой граф. — Если будут предоставлены новые кредиты, то расточительность, беспорядок, злоупотребления сохранятся и народу станет еще тяжелее, чем раньше».

За несколько недель господин фон Альвенслебен понял, насколько прогнила наша страна. И от Людовика XVI прусский аристократ тоже был не в восторге:

«Его величеству, к сожалению, недостает ни воли, ни силы, так необходимых, чтобы устранить беспорядки при дворе и в стране и доказать свою силу».

Граф, к сожалению, был не единственный, кого шокировало такое инфантильное поведение короля.

Глава сорок вторая

Граф Оноре де Мирабо рассказывал в 1779 году на банкете мадам де Монье о следующем случае:

— Недавно я встретил одного человека, который выглядел поглупевшим от радости. «Месье, — кричал он, — на этой неделе я получил место у короля. Я — придворный чиновник королевского стола. Мой двоюродный брат, офицер, купил чин старшего шеф-повара, у моего племянника — чин королевского жарильщика, и нашей семье предлагают еще место королевского переворачивальщика вертела. Но я хорошо знаю, месье, что у меня должность самая тяжелая. Во время Большого застолья, праздничной воскресной трапезы короля, мне надлежит выкрикивать: «Питье для короля». Но если на мой выкрик не отреагируют, если государю не принесут питье, что мне тогда делать?

У меня нет полномочий приносить ему питье. Эту почетную обязанность исполняет виночерпий, но если он меня не послушается, если он меня вообще не услышит, тогда я лишусь своего места. Я буду разорен. Вы верите, месье де Мирабо, что до следующего воскресенья я научусь громко и четко выкрикивать: „Питье для короля“».

Человек был в полном отчаянии, и я попытался объяснить ему, что основанием для такого поста является этикет, а не внутренняя необходимость; что жадные министры выдумали все эти бессмыслицы, чтобы обеспечить себе удобные источники доходов. Я заверил доброго человека, что он может спать спокойно, потому что и без его вмешательства все будет сделано, и не важно, будет его голос звучать громко или тихо. Мужчина был счастлив и тысячу раз поблагодарил меня.

— Смешных постов и ненужных должностей при дворе предостаточно, — добавила мадам Софи де Монье. — Вспомните только о деятельности одной дамы, единственная задача которой — нести за королевой молитвенник, когда она идет в церковь, будто у королевы самой на это нет сил.

И моя госпожа, мадам Франсина, тоже могла добавить кое-что об этом безобразии:

— Вы не поверите, какие интриги плелись вокруг должности «носительница королевского платка». За честь нести за королевой на бархатной подушке сложенный определенным образом кружевной платочек теперешняя обладательница этой должности заплатила приличную сумму.

Тут граф де Мирабо не смог удержаться и вмешался в дискуссию:

— Что касается меня, то я выскажусь открыто: война привилегированным и привилегиям. Это мой девиз. Привилегии на пользу только королям, но в народе они вызывают лишь отвращение. Но тем не менее несмотря на все недостатки, революция отбросила бы нас во времена варварства.

Граф часто устраивал приемы, которые пользовались популярностью. У него можно было встретить самых интеллигентных и образованных женщин и мужчин. Тот, кого он считал достойным приглашения в свой дом, мог провести несколько очень возвышающих душу часов, наполненных остроумными шутками, за изысканными яствами, великолепными винами и глубокомысленными разговорами, приправленными интеллектом и иронией.

Десять лет спустя, в мае 1789 года, он будто бы сказал:

— Вы хотели бы, чтобы я предсказал будущее? Прогноз невозможен. Будь правительство хоть немного умнее, король бился бы на стороне народа, а не против него. Их нерешительность может привести нас к гражданской войне.

То, что перемены не за горами, мог заметить всякий, кто способен хоть немного здраво мыслить. И в кругу моих знакомых происходили вещи, которые еще несколько лет назад казались бы совершенно немыслимыми. Бесправный подавленный народ больше не позволял плохо обращаться с собой и все чаще отстаивал свои права в суде.

Председатель счетной палаты месье Тамбонне ощутил это на собственной шкуре. Однажды зимним вечером к нему пришел гость в сопровождении трех пажей, которые несли факелы и испачкали переднюю сажей. Провожая своего гостя к выходу, месье Тамбонне заметил следы сажи на стенах.

Кипя от гнева, он позвал своего домоправителя:

— Ла Фонтен, почему вы не выпороли этих парней?

Мажордом ответил:

— Месье, как вы себе это представляете? Сегодня людей уже не бьют. Они тут едва не замерзли до смерти. Если бы вы позволили им сжечь пучок хворосту в камине в прихожей, пока они ждали своего господина, они, конечно, потушили бы факелы и ничего не испортили бы.

Побагровев, председатель счетной палаты накинулся на своего управляющего:

— Что вы себе позволяете, бесстыжий? Вы что же, меня обвиняете в этом свинстве? Я вас сейчас выпорю.

И он на самом деле вознамерился ударить ла Фонтена. Но домоправитель, мужчина крепкий и смелый, схватил председателя за горло и спокойно пригрозил ему:

— Месье, если вы поднимете на меня руку, я вас задушу. Когда я поступал к вам на службу, вы мне обещали никогда меня не трогать.

Месье Тамбонне испугался и отступил. Но, оказавшись в безопасности, он закричал остальным слугам:

— Закройте все ворота и позовите жандарма.

Ла Фонтен ушел в свою комнату и закрыл дверь на засов. Когда пришел начальник жандармерии, управляющий через закрытую дверь объяснил ему обстоятельства дела.

Как же был ошеломлен председатель, когда представитель власти встал на сторону его работника, который вскоре после этого покинул дом. На следующий день ла Фонтен послал своему бывшему господину повестку в суд, потому что тот не выплачивал ему жалованье, которое ему еще полагалось. И месье Тамбонне обязали выплатить все.

В конце 1788 года королева писала своему брату императору Иосифу Австрийскому:

«До настоящего времени этот год был очень плохим. Дай бог, чтобы наступающий был лучше».

И в самом деле, год начался отвратительно. Делегаты парижского парламента выступили против, как они считали, противозаконного акта Людовика XVI, начиная с ноября прошлого года, а именно против утверждения эдиктов[43] без их согласия. Следующим спором стало право монарха арестовывать любого жителя Франции без судебного разбирательства и заключать его в тюрьму. В их глазах это было актом произвола, но король видел это по-другому. Парламентарии утверждали, будто только они наделены полномочиями издавать законы, а новые налоги не разрешается взимать без одобрения Генеральных штатов.[44]

Король был крайне недоволен. Вдруг заговорили в таких резких тонах. Где же покорность подданных?

— Я не допущу, чтобы мои суверенные права как государя урезались какими-то сомнительными представителями от народа. Я приостановлю действие парижского парламента, а двух самых злостных подстрекателей посажу в Бастилию. Тогда посмотрим, кто в этой стране главный, — сказал Людовик, и королева согласилась с ним.

Именно этого ожидала она от своего всегда такого нерешительного супруга: способность настоять на своем.

— То, что король на сей раз пообещал своей жене, вызвало настоящий ураган протестов, пронесется над всей Францией, — предрекала мадам дю Плесси. Так и случилось.

Все представители парламента немедленно наложили вето на королевский указ; во многих городах начались волнения, а в едких памфлетах короля изображали как злобного тирана. В Тулузе, Дижоне и Рьене бунтовщики закрыли все городские учреждения и ведомства. Коммунальная жизнь была парализована. В Гренобле возмущенные жители даже напали на королевские войска. Они осмелели до того, что стали требовать созыва Генеральных штатов.

Полиция и солдаты беспомощно стояли рядом. Их было меньше, чем подстрекателей, и они не могли их разогнать.

— Когда еще слышали о такой дерзости? — спрашивала мадам Кампан остальных придворных дам. Нет, в самом деле, до сих пор народ ничего подобного себе еще не позволял.

— Такие семена посеял этот злобный Вольтер, и теперь они всходят, — с важным видом предрекала мадам де Табло, которая за всю свою жизнь нечего кроме любовных романов не читала, не говоря уже о книгах месье Вольтера. Но какой бы наивной ни была очаровательная мадам де Табло, в том, что касалось Вольтера и посеянных им мыслей, она оказалась права.

Я считаю уместным вернуться к 1778 году и рассказать о месье Франсуа-Мари Аруэ, который позже стал называться Вольтером.

Глава сорок третья

Восьмидесятичетырехлетний старик лежал на смертном одре. Но когда публика восторженно приняла его пьесу «Ирен», Вольтер решил присутствовать на следующем представлении.

— Я хотя и очень болен, но умереть можно и в театре, какая разница.

Тысячи людей ждали его у театра. Разразилась буря аплодисментов, когда Вольтер появился из дома маркиза де Виллет, у которого он нашел убежище. Он держался прямо, а его большие глаза оживленно блестели под старомодным париком аллонж.[45]

Маркиз предоставил в его распоряжение карету. Прежде всего месье Вольтер поехал к Французской академии, где его встретили как бога.

Все академики, кроме нескольких враждебно настроенных епископов, стояли шеренгами, чтобы приветствовать его. Вольтера торжественно ввели в зал и избрали председателем.

Когда он покинул академию, карету окружили его сторонники. С момента появления на Вальтера обрушился шквал аплодисментов. Слышалось: «Да здравствует Вольтер», «Слава философу». Представление без конца прерывалось аплодисментами.

Когда осыпанный почестями старец покинул место своего триумфа и направился к карете, толпа кричала: «Вольтер, Вольтер». Перед дворцом де Виллета он обратился к толпе со знаменитой фразой: «После таких почестей мне остается только умереть».

Я услышала об этом от мадам дю Плесси, которая не могла лишить себя удовольствия увидеть столь высокочтимого ею Вольтера.

Но при дворе просветителя не ценили. Его идеи считались подозрительными, и долгие годы знаменитый философ находился в изгнании. Но то, что Мария-Антуанетта морщила нос, а многочисленные придворные лизоблюды отпускали презрительные комментарии, не мешало мадам Франсине уважать великого мыслителя.

О смерти Вольтера написано много; большинство из этих писаний лживы, так как за этим крылась попытка выставить его атеистом. На самом деле его насмешки были направлены только против любой формы нетерпимости, суеверия и ханжества.

Враждебно настроенные церковные власти отказались похоронить его по-христиански.

— Охотнее всего они зарыли бы труп Вольтера, как дохлую собаку, — сказал мой любимый Жюльен.

К счастью, племянник Вольтера, аббат Миньо, сам церковник, догадался об этом заговоре. Он встретился со своим соратником, кюре Сент-Сюльписа месье Ланге и попытался договориться с ним.

Аббат Миньо имел высокий чин в церковной иерархии, кроме того, он был членом государственного совета. Но кюре был жалким глупцом. Величайший мыслитель Европы оказался предоставленным в распоряжение его милости.

Кюре заявил племяннику Вольтера, что он не может быть погребен в освященной земле из-за «своих скандальных» публикаций.

Племянник велел забальзамировать труп дяди, и ему позволили вывезти покойника из Парижа. На это ему снова понадобилось разрешение месье Ланге, так как Вольтер умер в его церковном приходе. На этот раз тот не возражал, потому что он уже знал, что возникнет недовольство, когда траурная процессия тронется в путь.

Архиепископ Парижа, поверивший в то, что Вольтер хотел бы быть похороненным в своем любимом Ферни, втайне принял меры, чтобы это предотвратить.

Он написал три письма своему собрату епископу Аннеси. В них он приказывал ему запретить кюре Ферни хоронить «атеиста» Вольтера в освященной земле или даже просто проводить по нему заупокойную службу.

Но у аббата Миньо были уже другие планы, причем он с самого начала исключал Ферни как последнее место упокоения своего дяди.

Под покровом ночи аббат вывез забальзамированный труп Вольтера из Парижа. Труп должен был быть доставлен в аббатство Селье в Шампани. На следующее утро явились священники из соседней общины и провели мессу. В одиннадцать часов приор аббатства прочитал погребальную молитву.

Когда все было кончено, в монастырь прибыло послание епископа Труа. Он грозил приору лишением поста, даже исключением его из ордена. А если погребение уже состоялось, то он требовал эксгумации тела, чтобы затем закопать в неосвященной земле. Но кто успел первым, у того и право.

Приор остался на своем посту, а покойный — в своей могиле.

Теперь принялись систематически вытравливать произведения Вольтера, даже его имя из памяти французов. В газетах было строжайше запрещено вообще упоминать о нем.

Мадам дю Плесси и ее друзья были глубоко возмущены этими недостойными действиями. Когда Французская академия обратилась к ордену францисканцев по поводу богослужения в память о своем члене, которую орден обычно проводил, то получила отказ. Обосновали это церковным запретом проводить службу по Вольтеру.

И за пределами Франции пришли в ужас от такого неуважения. Быстрая реакция поступила от прусского короля Фридриха II. Франция вконец опозорилась.

— Если бы Бога не было, его нужно было бы выдумать, — некогда сказал философ — разве это образ мыслей атеиста?

Я сама вспоминаю высказывание Вольтера, которое давно цитировал месье дю Плесси за ужином:

— «Один философ захотел придумать новую религию и спросил совета у Вольтера, как сделать это умнее всего, на что тот дал ему такой ответ: лучше всего, если вы позволите распять себя и через три дня снова восстанете из мертвых». — И граф продолжил: — В глубине души Вольтер был очень верующим человеком. У него только вызывали отвращение смехотворные наросты примитивной религиозности.

К этому же относилось и то, что актеров, как и убийц, отказывались хоронить по христианским законам. Остальная Европа рассматривала это как типично французскую смесь лицемерия и фанатизма.

Ведь как раз высший клир клал к ногам актеров — прежде всего хорошеньких актрис — свои огромные состояния, и не только. Хорошую подругу Вольтера, актрису Адриенну Лекуврер,[46] закопали как собаку под покровом ночи в песчаной яме на берегу Сены.

Людовик XVI всегда ненавидел философа.

— Я считаю его высокомерным, циничным и неуважительным к трону и алтарю.

Когда ему сообщили о смерти Вольтера в Париже, он сердито заметил:

— Не помню, чтобы я когда-нибудь отменял указ о его изгнании.

Глава сорок четвертая

С некоторого времени у меня появилось чувство, будто меня преследуют. Поскольку мне это показалось безумным, то я прогнала эту мысль. Кто будет охотиться за какой-то камеристкой и зачем? Робкий поклонник? Таких в Версале не было.

Какой-нибудь вины за собой я тоже не знала, так почему же кто-то должен мне досаждать? Но ощущение, будто что-то не так, возникало все снова и снова.

Я уже давно перестала бегать по коридорам, вооружившись палкой. Я уже не была невинной девушкой, которой нужно защищать свою добродетель. Если кто-нибудь наглел, то мне хватало сил и ловкости парой приемов положить парня на обе лопатки: Жюльен научил меня некоторым трюкам, да еще ударам коленом в известные части мужского тела.

Но это преследование было другим — какое-то более угрожающее, таинственное, потому что необъяснимое.

Когда я шла по темным коридорам Версаля, нередко случалось, что двери, не закрывавшиеся десятилетиями, вдруг, будто таинственной рукой, с шумом захлопывались. Большие куски лепнины падали на пол там, где секунду назад еще стояла я. Тяжелые драпировки срывались как бы сами по себе, и я едва не была погребена под кучей ткани, а увесистые латунные штанга, на которых висели занавеси, чуть не падали мне на голову.

Тот, кто достаточно долго прослужил в Версале, знал все боковые покои, тайные ходы и лестницы, которые помогали сократить неимоверно длинные пути. Если это все было лишь случайностью, так почему же происходило только со мной? Ступеньки внезапно ломались, или их вообще не оказывалось, или перила были трухлявыми настолько, что при самом легком прикосновении прогибались и разваливались.

Один такой кусок дерева я однажды взяла с собой и показала Жюльену.

— Тут однозначно есть следы пилы, — озабоченно сказал он и взял с меня обещание в будущем брать с собой пажа, когда я отправляюсь по делам.

— Если никого не найдется, обещай мне, что тогда ты возьмешь в провожатые какого-нибудь часового из швейцарской гвардии. Этих парней тут достаточно.

Я пообещала. Но, как это бывает, в следующий раз я забыла об обещании и побежала одна, чтобы забрать мою госпожу от мадам Кампан. Было уже довольно поздно, так что я воспользовалась привычным коротким путем по так называемым тайным ходам.

Как все произошло в точности, я не знаю. Это случилось очень быстро, и напали сзади. Неожиданно я получила такой удар по затылку, что потемнело в глазах и я рухнула на пол. Возможно, парень убил бы меня, но ему помешал лакей герцога де Лозена.

Молодой человек посадил меня и прислонил спиной к стене, потому что иначе я снова упала бы. Чтобы привести меня в чувство, он звал меня по имени и хлопал по щекам. Я медленно пришла в себя.

Это нападение привлекло некоторое внимание, а Жюльен чуть с ума не сошел от волнения.

Мадам Франсина буквально допросила меня, но про нападавшего я могла только сказать, что непосредственно перед ударом слышала, как незнакомый мужской голос прошипел:

— Шлюха бурбонская.

Но лакей кроме меня в темном коридоре никого не видел.

— Молчи об этом, моя дорогая, — взволнованно сказала моя госпожа. — Очевидно, кто-то покушается на твою жизнь из-за твоего происхождения. В свое время ты не хотела верить, но такие вещи в Версале не утаить. Слишком многие знают об этом.

— Но ради всего святого, мадам! — воскликнула я. — У старого короля было столько бастардов, и никого из них, насколько мне известно, не убили. Почему же именно я должна была стать мишенью, когда я единственная, кто не придает никакого значения тому, чтобы меня признали отпрыском Людовика Шестнадцатого?

— Но этот факт очевиден из-за твоего удивительного сходства с Елизаветой. Все даты совпадают, а ты могла бы в любое время изменить свое решение. Кроме того, теперь у тебя есть сын, он внук покойного государя. Такой же, как дети нашего теперешнего короля и его братьев. С одним-единственным отличием, что те были зачаты в супружеской постели. Речь идет о порядке наследования дома Бурбонов, моя дорогая. Дофин — болезненный калека, и никто не знает, сколько еще проживет этот несчастный ребенок. О его брате, герцоге Нормандском, поговаривают, будто он не француз, а наполовину швед.

— Если Людовик Шестнадцатый умрет, после графов Прованского и д'Артуа на третьем месте по порядку наследования твой сын, потому что дочери не считаются. Другие незаконнорожденные дети Людовика Пятнадцатого мужского пола или умерли, или эмигрировали в Америку, или от них откупились тепленькими местечками либо большими деньгами.

— Я так еще никогда об этом не думала, мадам, — растерянно пробормотала я.

— Игуменья матушка Тереза предупреждала тебя и предлагала убежище в своем монастыре.

— Но, мадам, — возразила я, — я не могу себе представить, что братья его величества покушаются на мою жизнь.

— Но мы все знаем, как жаждет герцог Филипп Орлеанский стать королем Франции. При определенных обстоятельствах твой сын встал бы у него на пути.

— Боже мой, — испуганно вырвалось у меня. — Мой маленький Жак в опасности.

— Нет, пока ты молчишь. Тогда он останется внуком Жака Берто, крестьянина из Планси в Шампани. В опасности ты, потому что твои противники не знают, будешь ли ты всегда отрицать свое происхождение. Только мертвая Жюльенна замолчала бы навсегда. Нас, женщин, считают капризными. Кто может быть уверен, что ты не изменишь свое мнение и не представишь вдруг претендента на трон?

— Человек крестьянского происхождения на французском троне — как романтично, — попыталась пошутить я, но мадам Франсина перебила меня.

— Если бы удалось поднять его на такие высоты, например сделать священником высокого ранга, то король был бы у него в руках и он мог бы по своему разумению править страной. Это было бы не впервые, Бог свидетель, когда кардинал правит Францией.

— Что же мне делать, мадам? Пожалуйста, посоветуйте мне, — умоляла я свою госпожу.

— Я позабочусь о том, чтобы твоего маленького сына доставили в замок Плесси. Мою падчерицу нам совсем не нужно посвящать в это дело — чем меньше народу об этом знает, тем лучше. Мы объявим его внебрачным сыном какой-нибудь служанки. В замке столько маленьких детей, что на него никто и внимания не обратит. Напиши своей матери, что она должна отдать туда своего внука, иначе у нас появится еще одна проблема. Нам нужно избежать любого внимания к твоему ребенку. Я даже за то, чтобы мы инсценировали «несчастный случай» и устроили для вида похороны в Планси. Я свяжусь с нашим священником в замке, аббатом Флораном. Он уже довольно стар, но голова у него еще светлая.

Мадам Франсина, раздумывая, ходила по будуару.

— Теперь давайте подумаем, что нам делать с вами, моя дорогая, — неожиданно она снова обратилась ко мне на «вы». — Самое надежное, если вы покинете Версаль. Но, насколько я вас знаю, вы этого не сделаете.

— Нет, мадам, ни в коем случае. В любом другом месте я умру от скуки. Камеристкой какой-нибудь другой дамы я быть не хочу, а крестьянкой уже не смогу. — При этом я посмотрела на свои нежные ухоженные руки с наманикюренными ногтями.

— Я могу только настойчиво рекомендовать вам быть осторожной. Если кто-нибудь заметит ваше сходство с мадам Елизаветой, притворитесь глупой и скажите, что это случайность. Никто не будет измерять вам голову или внимательно изучать строение вашего тела так, как это делал врач короля. Но он будет молчать. Подчеркивайте как можно чаще свою дочернюю любовь к Жаку Берто. Упоминайте, как тяжело вы перенесли его преждевременную смерть и как вам его сейчас не хватает. Можете немного и преувеличить. Я почти уверена, это послание дойдет туда, куда нужно.

Но пока это произойдет, я приказываю вам, мадемуазель, чтобы вас постоянно сопровождали мужчины. Будь это здесь, во дворце, или в Малом Трианоне, или в Париже, когда вы отправляетесь на прогулку по городу. Там вообще легче всего заставить вас исчезнуть навсегда. Я не запрещаю вам гулять, так как знаю, насколько вы это любите, но, пожалуйста, только с мужчиной — защитником. Кроме того, — она вытащила из ящика стола кинжал, — носите с собой вот это.

Оружие было длинное и острое, в коричневых кожаных ножнах, которые я могла носить на поясе.

Я пообещала госпоже, что Жюльен научит меня обращаться с кинжалом.

Жюльен, наблюдая за тем, как я усердно учусь владеть кинжалом — я как раз метала его с расстояния пять метров в доску, которую мой любимый приделал на стену комнаты, — одобрительно кивнул и сказал:

— Не сомневаюсь, что твой клинок попадет в цель. Ты действительно уже хорошо владеешь им.

— Я упражняюсь каждый день и не посоветовала бы ни одному бандиту связываться со мной.

— Ну-ну, малышка, — засмеялся Жюльен, — не зазнавайся. Ты еще слишком медленно вытаскиваешь кинжал. Пока он попадет к тебе в руку, твой противник уже одолеет тебя. Нужно это делать намного быстрее.

Жюльен не знал, от каких могущественных врагов я должна защищаться сама и защищать нашего сына. Он думал о простых противниках, которые беспрепятственно ходили по дворцу, таких как любопытные, нищие и мошенники. Было уже и так странно, что маленькой камеристке нужно вооружаться кинжалом против палачей из высшего сословия, чтобы спасти свою жизнь.

Глава сорок пятая

Незадолго до сбора урожая над всей страной прошла ужасная гроза с градом и уничтожила половину урожая зерновых. Страну ждал массовый голод.

Король рвал на себе волосы, а королева беспокоилась, что ее муж соберет Генеральные штаты, потому что не знал, что делать. По ее мнению, к этому нужно было прибегать только в мирное время, если вообще нужно.

— Что понимают эти люди в принятии трудных решений? — спрашивала она. — Зачем вдруг их сейчас собирать?

Попытки снова сократить ее бюджет нервировали Марию-Антуанетту:

— Может, я должна жить как какая-нибудь мелкопоместная дворянка? Ведь репутация Франции зависит в конце концов от того, как я выгляжу. Что будут думать о нас за пределами страны? Насколько я знаю, при дворах Англии, Дании, России и Испании царит роскошь. А Франция должна составлять исключение и выглядеть так, будто мы самый бедный двор Европы? — огорченно спрашивала Антуанетта своих дам во время прогулки по садам Трианона.

Никто не отважился ответить ей: «Мадам, мы и есть беднейший двор Европы».

— Меня хотят теперь лишить радости, которую доставляет мне мой театр. Поступают так, будто речь идет о неслыханных расходах, и это в то время, когда, например, в Германии и Италии у каждой мелкой графини есть своя сцена, — жаловалась королева.

К денежным затруднениям присоединились и личные заботы. Дофин таял на глазах. Слабый от рождения, он теперь почти все время проводил в постели. Его с полным правом можно было бы назвать инвалидом. К тому же ребенка постоянно мучила лихорадка, ослаблявшая его и лишавшая последних сил.

— Иногда мне кажется, что королева от душевных страданий ума лишилась. — Мадам Франсина произнесла это с сочувствием. — Она пытается против всех доводов разума преуменьшить серьезность состояния здоровья своего сына. Это похоже на то, как испуганный ребенок в лесу подбадривает себя песенкой. Сердце разрывается, когда слушаешь королеву. Самое ужасное, что трусливые придворные врачи поддерживают мать в ее безрассудном мнении. — Мадам Франсина возмущалась совершенно справедливо.

Каждому при дворе было ясно, что бедняжке никогда не стать королем Франции.

Между тем наступило лето, и, как каждый год, жизнь столичных жителей перемещалась на улицы. Парижане охотно покидали свои мрачные квартиры и наслаждались светом и солнцем.

— Скоро это неспособное правительство начнет взимать налоги со свежего воздуха, — слышала я в Париже насмешливые замечания людей, — чтобы Мадам Дефицит смогла купить себе новое бриллиантовое колье.

Теплыми душными вечерами улочки заполнялись праздношатающимися людьми. Теперь к ним, однако, прибавились новые люди: интересующиеся политикой, высматривающие единомышленников, чтобы подстрекать друг друга к восстанию.

Я была поражена, увидев, как на перекрестках на деревянных ящиках стоят люди и совершенно открыто произносят революционные речи — обычай, перенятый у лондонцев. Каждого из этих «проповедников» окружала толпа любопытных прохожих и усердно им аплодировала. По большей части они клеймили расточительность двора, прежде всего королевы, и проистекающее из этого, становящееся все более невыносимым налоговое бремя на каждого отдельного горожанина.

Четыре года назад вокруг Парижа воздвигли стену, тогда как в остальной Европе во многих местах средневековые стены по крайней мере частично, рушили. Народ воспринял это как заточение.

— Власти приказали скроить стену, чтобы облегчить для таможенников сбор налогов на городских границах, — объяснил мне Жюльен. — Теперь уже никому не удастся ускользнуть от этого.

Сборщики налогов у всех были бельмом на глазу.

«Они выжимают из нас деньги, чтобы пополнить казну. А для чего? Не для того же, чтобы облегчить жизнь бедняков, а для того, чтобы удовлетворить потребность королевы в роскоши», — можно было прочитать во многих статьях.

Я принесла одну такую газету в Версаль и показала ее Жюльену. Он не удивился, только злобный тон потряс его.

И постоянное давление улицы оказало свое действие.

8 августа 1788 года его величество велел огласить, что он решил созвать 4 мая 1759 года Генеральные штаты. Это известие хотели выдать народу за «милостивую любезность» короля. На самом деле Людовику не осталось другого выбора. Государственная казна была пуста, и заимодавцы, прежде всегда готовые предоставить кредиты, не хотели выделять крупные суммы.

Эта печальная весть оказалась, к сожалению, не единственной. Несколько дней спустя последовала еще одна: Государственная казна не будет больше оплачивать свои долги наличными. Вместо этого она выпустит облигации под пять процентов.

— Долговые обязательства при пустом кошельке ничего не стоят, — коротко сказала мадам Франсина. — Теперь наше государство — банкрот. Все постараются быстро получить деньги по своим долговым обязательствам и собрать как можно больше наличных, пока наша прогнившая экономика не рухнула совсем.

Народ снова вышел на улицы и давал выход своему гневу по поводу бесхозяйственности.

— Тон протеста стал острее, и люди швыряют почти ничего не стоящие облигации в Сену и во весь голос требуют, чтобы король отправил в отставку кардинала де Бриенна из-за неспособности справиться с ситуацией, — сообщала я своей госпоже из Парижа.

Сам министр, ослабевший от туберкулеза легких, никаких иллюзий не питал:

— Я знаю, что люди во всем винят меня и я им окончательно надоел.

И как реагировал на это король? Как всегда, он впал в летаргию и для начала проспал целый день. Он ни с кем не разговаривал, а на следующее утро отправился на охоту, а через день спрятался в своей любимой слесарной мастерской.

— Здесь, в лесу, я забываю обо всех заботах, которые возлагаются на мои плечи из-за тяжелой ответственности за благосостояние государства, — признавался Людовик.

— Как хорошо для его величества, — сказала мне мадам дю Плесси, — но я сильно сомневаюсь, на пользу ли это общему благу, и, между нами, говорить о «благе государства» кажется мне сильным преувеличением, когда не хватает денег.

Королева постоянно пребывала в отчаянии от неспособности своего супруга править страной. Она призвала к себе того человека, который на протяжении десятилетий хранил ей верность: графа де Мерси.

Ему было уже почти шестьдесят лет, и двадцать из них он провел во Франции. Он обладал способностью заглядывать и за фасад. Граф и Мария-Антуанетта договорились немедленно отправить в отставку месье де Бриенна. Едины они были в том, что есть один-единственный человек, который может «вытащить повозку из грязи».

И таким человеком должен был стать Жак Неккер. Еще шесть лет назад швейцарского банкира изгнали из французского правительства, но в народе он был по-прежнему чрезвычайно популярен.

— И потенциальные заимодавцы будут ему доверять, — считал граф. — Его мы должны вернуть непременно.

Опытный австриец ошибался редко, но на этот раз он просчитался.

Глава сорок шестая

Переговоры со швейцарцем затягивались. Восемь дней он заставлял себя упрашивать.

— Это ведь я оказываю услугу Франции, а не наоборот.

Волнения в Париже продолжались. Возбужденные толпы забрасывали камнями кареты аристократов и их лошадей, отчего испуганные животные несли, и это приводило к несчастным случаям.

И кучеру мадам Франсины Гийому пришлось две недели проходить с повязкой на голове, потому что камень попал ему в лоб.

Жюльен предостерегал меня:

— Не садись больше ни в одну карету, если захочешь отправиться в Париж. На грузовых повозках и в крестьянских телегах, может, и не так удобно, но зато надежнее.

Я все поняла и дала ему обещание.

Немного по-другому было, когда я отправлялась в столицу с мадам Франсиной. Из-за важной должности при дворе ее упряжку для защиты всегда сопровождали прикомандированные швейцарские гвардейцы, и так мы могли не опасаться нападения черни.

Для многих дворян настали тяжелые времена. Народ оскорблял каждую женщину, хоть как-то походившую на даму. Тогда аристократкам стали советовать вульгарно ругаться и не стесняться в грубых выражениях на арго. Таких люди по крайней мере оставляли в покое, особенно если слова сопровождались непристойными жестами. Тогда они даже смеялись.

Если кто-нибудь становился слишком наглым, я дерзко кричала:

— Сукин ты сын, будь ты проклят, вали к своей старухе и оставь мою задницу в покое.

Это всегда помогало.

Позже жертвами гнева народных масс стали и слуги состоятельных людей.

Месье Неккер получил все полномочия, которые требовал, и мог править единовластно.

Длилось это недолго, пока не стало ясно, что Жак Неккер не сделал даже попытки излечить больную финансовую систему страны. Он знал, что до собрания Генеральных штатов пройдет еще восемь месяцев, и в этот промежуток времени «финансовый гений» из Швейцарии не предпринял ничего.

— Я не хотел преждевременно принимать решение, — с наигранной скромностью говорил он. Чем он активно занялся, так это получением кредитов, естественно, под ужасные проценты, чтобы пополнить разоренную государственную казну.

На этой смене в министерском кресле настояла королева. Но когда Жак Неккер снова вступил в должность, Мария-Антуанетта уже не была так рада своему вмешательству в высокую политику. Ее терзали сомнения, таким ли уж хорошим советчиком оказался на сей раз граф де Мерси.

Сразу после вступления Неккера в должность министра финансов недолгое время казалось, будто вот-вот произойдут изменения к лучшему. Государственные акции выросли в цене, и это позволяло надеяться на определенное оздоровление государственного бюджета. Люди снова вышли на улицы, но на сей раз, чтобы праздновать.

Громко и восторженно они приветствовали короля. Снова раздавалось «Да здравствует король». Народ благодарил Людовика за то, что он вернул женевского банкира.

В последние дни августа 1788 года не у всех было праздничное настроение. Папаша Сигонье реагировал на возвращение Неккера одним словом — дерьмо и от «финансового гения» ждал только одного — гадостей.

Моя госпожа в начале сентября решила посетить известную тогда в Париже предсказательницу. Почти все придворные время от времени ходили к мадам Отеро, чтобы она предсказала им будущее. Считалось, что ее пророчества сбываются сейчас чаще, чем когда бы то ни было.

Мадам Отеро, уроженка Корсики, соотечественница нашего теперешнего императора, предсказала мадам Франсине новый брак.

Для молодой хорошенькой и состоятельной вдовы, занимающей такое важное положение, предсказать это было не слишком рискованно. Но ясновидящая предрекла ей также и довольно раннюю смерть.

— Наслаждайтесь жизнью, мадам, — посоветовала она моей госпоже, — для вас это все продлится не очень долго.

На более подробные вопросы она сказала только, что проживет графиня не больше сорока пяти лет. Меня восхитило, как спокойно восприняла мадам дю Плесси дурную весть.

В поведении предсказательницы не было никакой театральности, и от этого ее предсказания вызывали доверие. Говорила она тихо, держалась легко, как будто просто беседует, когда заверила мадам Франсину, что та умрет без страданий, просто упадет и все.

— Ну, — насмешливо возразила мадам дю Плесси, — это прекрасное утешение.

Мадам Отеро очень серьезно посмотрела на нее и сказала:

— Поверьте мне, мадам, в ужасные времена, которые надвигаются на Францию и прежде всего на аристократию, это великая милость.

Когда мы покинули мудрую женщину, чтобы поехать во дворец дю Плесси, на улицах было столпотворение. Переполох был большой, и мы обе все еще дрожали, даже когда оказались в безопасности.

Положение было щекотливое, и только благодаря отважному вмешательству офицера кавалерии с нами не случилось ничего ужасного. Лишь разбили окно кареты.

Вечером мадам Франсина устраивала ужин для друзей, и мистер Джон Вильерс, впоследствии граф Кларендон, рассказал собравшимся о своих впечатлениях от сегодняшнего дня:

— В полдень я шел через площадь Дофина. Она была полна людей, готовых к схватке. Я видел, как королевские гвардейцы вступили в драку с горожанами, отбивавшими их удары дубинами и забрасывавшими их камнями.

У Джона Вильерса и многих других иностранных гостей сложилось впечатление, будто парижане больше не испытывают уважения к своему монарху.

— Горожане чувствуют себя сильнее, чем представители власти, не говоря уже об их моральном превосходстве. Простой люд действительно уверен, что он лучше, чем высокородный аристократ. Может, в этом и есть правда, — заметила моя госпожа.

— Все силы парижской жандармерии насчитывают тысячу пятьсот человек. И те плохо подготовлены и недостаточно вооружены. Как смогут они противостоять шестистам тысячам жителей столицы? — спросил меня Жюльен, которому я в ужасе рассказала о происшествии.

«Право» и «порядок» превратились в смехотворные понятия. Ненависть поселилась в сердцах простых людей — ненависть к привилегиям аристократии.

«Эти паразиты ведут роскошную жизнь за счет простого народа, кровь которого они безжалостно сосут, как пиявки», — можно было прочитать в листовках, которые ходили даже по Версалю.

Автором был врач и издатель газеты Жан-Поль Марат.

Глава сорок седьмая

— Жюльенна, дорогая, я прошу вас сопровождать меня завтра в Париж. У меня назначен визит к врачу, месье Антону Месмеру.[47] Вы, наверное, уже слышали о нем? — спросила меня мадам дю Плесси.

— Мне не нравится, мадам, когда вы обращаетесь ко мне на «вы», — упрямо сказала я. Но моя госпожа возразила:

— Так полагается. Жюльенна. Вы уже не молоденькая девушка и не на конюшне служите. Боже мой, если уж по справедливости, то я должна быть вашей камеристкой, вы же намного выше меня по положению. Я не забыла, что я — дочь мелкопоместного дворянина из Прованса и вдова хотя и почтенного, но простого графа из Шампани. Тем, что я здесь занимаю высокое положение, я обязана симпатии Марии-Антуанетты, а не своему высокому происхождению.

— Я решительно протестую, мадам, — возразила я. — Вашим положением при дворе вы обязаны своим обаянием, своей верностью и вашим здравым смыслом, а также вашему умению обращаться с детьми.

О враче Фридрихе Антоне Месмере, немце с Боденского озера, я, конечно, уже слышала, как и каждый в Париже. Насколько я поняла, месье Месмер учил, что каждое одушевленное тело испускает материальные лучи, которыми управляет душа, обитающая в теле.

Эти лучи, или жизненную силу, известную еще магам древности, можно уловить сосудом. Отсюда потом можно будто бы так управлять этой силой, чтобы она проникала в тело больного и снова оживляла его ослабевшую жизненную энергию. Мне эта теория казалась довольно разумной.

Люди с большой жизненной силой могли, по мнению Месмера, передавать свое здоровье другим людям, если они понимали, как управлять лучами, которые «транспортируют» эту силу. Они могли, например, возлагать руку на больного или управлять потоком жизненной силы с помощью металлического прута, кондуктора.

Карета графини остановилась перед внушительным зданием в аристократическом квартале Парижа. Слуга впустил нас в элегантный дом, в котором находились и приемные помещения врача.

В салоне месье Месмер велел установить сосуд; он имел форму огромного круглого чана и был полон бутылок с горлышками, обращенными внутрь чана, из них жизненная сила должна была выливаться в главную бутыль в середине. В бутылях находились «магнетизированная» вода, стеклянный порошок и железная стружка.

Так нам объяснил ассистент знаменитого немецкого врача. Емкость закрывалась крышкой, из которой торчало много металлических прутьев. Больные должны были браться за эти прутья или опереться в них своими поврежденными конечностями. Вокруг удивительной емкости Месмер велел поставить удобные места для сиденья, и во время «заседаний» играл маленький оркестр.

— В музыке, как известно, живет большая целебная сила, — объяснил нам молодой любезный помощник. — К тому же мастер учитывает влияние созвездий, — продолжил он. — На основании ваших точных данных месье доктор вычисляет самую подходящую дату для вашего лечения.

Мадам Франсина не была больна, она не чувствовала себя даже усталой, но прослышала, что сеансы лечения Месмера обладают профилактическими свойствами.

— Может быть, мне удастся сдвинуть мрачное предсказание мадам Отеро о скромно отмеренном мне жизненном пути в направлении пятидесяти лет, — совершенно спокойно заметила она. И месье Месмер решительно поддерживал ее надежду.

— Профилактика в любом случае лучше лечения, мадам. Если вашему телу удастся воспринять достаточно жизненной силы, оно легче справится с болезнями или не даст им вообще развиться.

Весь Париж хотел попасть к месье Месмеру, человеку удивительной скромности. Месмер был филантропом. Для нуждающихся он освободил особые дни и не требовал ни су за лечение.

Его успехи были феноменальны. Он в буквальном смысле слова заставлял «слепых прозреть, а парализованных ходить». И другие, часто застарелые болезни, которые годами мучили страдальцев, исчезали благодаря методу врача с Боденского озера.

Так что неудивительно, что его успехи вызвали зависть, а его коллеги-врачи считали его подозрительной личностью. Доклады в Медицинскую академию, умалявшие его успехи, множились. Постепенно его завистники окончательно очернили его. В Париже были врачи, не стеснявшиеся уличать его в союзе с сатаной, и это в век Просвещения.

Месье Месмеру такое было не в новинку.

— Именно по этой причине я покинул Вену, — рассказывал он моей госпоже, — и, возможно, вскоре мне придется покинуть и Париж.

— Вода камень точит, — сказала мне мадам дю Плесси. — Число врагов Месмера постоянно растет.

Его самый знаменитый пациент и горячий защитник был великий лингвист Курт де Гебелин.[48] Но месье Гебелин, который считался излеченным, неожиданно умер в салоне Месмера перед странной емкостью. Так с «месмеризмом» во Франции внезапно было покончено.

Глава сорок восьмая

Я уже давно собиралась посетить своего друга детства адвоката Жоржа Жака Дантона.[49] Он жил в старом городском квартале на правом берегу Сены в узкой улочке с почерневшими от копоти домами.

Когда он сам открыл мне дверь — на прислугу его доходов еще не хватало, — казалось, он искренне обрадовался.

— Ты пришла очень кстати, Жюльенна Берто! — закричал он и крепко обнял меня. Он больше, чем когда-либо, походил на большого сильного медведя, но в отличие от нашего короля Жорж был не толстым и рыхлым, а быстрым, ловким и мускулистым.

Очень некрасивое, покрытое шрамами лицо сияло, он сразу становился милым; и все забывали о его недостатках.

— Надеюсь, я тебе не помешала, — сказала я, когда он меня отпустил.

— Ах, понимаешь, клиенты не ломятся ко мне. По правде говоря, сейчас мне вообще делать нечего. Просто здорово, что ты меня навестила, дорогая. Входи и садись.

Он подтолкнул меня в жилую комнату, сочетающую салон и кабинет. Полки на стенах были забиты книгами; так много книг я еще не видела в квартире представителя третьего сословия.

— Ты их все уже прочитал? — спросила я, пораженная.

— Конечно, — засмеялся Жорж. — Большинство из них — книги по юриспруденции; они, так сказать, для меня обязательное чтение, но есть и много других интересных книг.

— Как тебе нравится Париж, разве он не потрясающий? — хотелось мне знать.

— О, да, так и есть, — ответил он, — когда к нему привыкнешь, то это становится навязчивой идеей. Сначала громыхание карет и фургонов на широких улицах меня просто пугало. В Арси-сюр-Обе по сравнению с этим тихо, как на кладбище, не говоря уже о Планси.

— Да, — прервала я, — и все спешат как на пожар. Не похоже на то, как твой дед громыхает по деревне на своей телеге, запряженной быками.

Мы рассмеялись.

— Сразу на второй день, — продолжил молодой адвокат, — меня напугали крики: «Дорогу, дорогу». Впереди летели на лошадях люди с пиками, за ними штальмейстеры, которые в седлах не сидели, а стояли. Потом на бешеной скорости следовала карета из стекла и золота с лакеями в роскошных униформах на запятках. Так промчался мимо брат короля. Казалось, месье ужасно спешил. Конечно, его наверняка ждала кокотка или пышный ужин. А может, просто за ним гнался дьявол. Я только успел прижаться к стене дома, чтобы меня не переехала беспощадно мчащаяся упряжка. С тех пор мне стало ясно, Жюльенна, что народ здесь, во Франции, ничего не значит. Как ты уже, конечно, заметила, тут даже нет тротуаров. В других европейских городах все не так.

— Я этого не знала. Да, если здесь пешеход не держит глаза и уши открытыми, то легко попадет под колеса.

— Особенно юные хорошенькие девушки, — добавил Дантон и подмигнул мне. — Но как я вижу, ты, как и прежде, занимаешься почтенным ремеслом, — сказал он, бросив взгляд на мое платье простой работницы.

— Я довольна тем, что служу камеристкой у мадам дю Плесси. — И я рассказала ему, как использую свое щедро отмеренное свободное время: за чтением книг и прогулками по окрестностям Версаля и по улицам Парижа.

Отсюда и мой скромный наряд. Я не хочу бросаться в глаза.

— Это очень хорошо, Жюльенна. Но ты можешь расширять свой кругозор и только благодаря глазам. Это должны делать все мыслящие существа. Тогда правящей клике станет трудно. Они уже не смогут считать народ глупым.

И Жорж Дантон начал рассказывать мне о своих познавательных прогулках по столице; не только по аристократическим кварталам, но и по тем местам, где живут люди, познавшие много на своем веку. Предместья Сен-Марсо, где зимой и летом воняло дубильными растворами, речушка Бивр, чьи воды были окрашены в синий, зеленый и красные цвета, потому что рядом с ней стояла красильня, или Сен-Антуан, куда проникал шум пил и рубанков из бесчисленных мебельных мастерских.

Свежеиспеченный адвокат налил мне бокал красного вина, а себе сливовой водки своего деда Пьера Дантона. Мы потягивали напитки, и он задумчиво продолжал:

— Жюльенна, я вижу, как ужасно обстоят дела. Крестьяне, которых угнетают много веков, гибнут. Они пашут всю жизнь, но им никогда не забраться на известную «зеленую ветку».[50] За рыбу в реке, за каждого пойманного в ручье рака, за бочку вина в погребе, даже за огонь в печи и ветер в крыльях мельницы — за все они должны платить подать землевладельцу. Это губит на корню всякую инициативу. Зачем надрываться, если господин, пальцем не пошевелив, все равно снимет сливки и еще потребует, чтобы «его» крестьяне в любое время в поместьях без вознаграждения платили барщину. Невзирая на то, что у них и так хватало работы.

— Да, я знаю, — вмешалась я, — это приводило в бешенство и моего отца, Жака, когда он хотел до непогоды убрать овес, но не мог, потому что должен был вязать снопы в поместьях дю Плесси.

— В городах все по-другому, — сказал Дантон. — Здесь образовался новый класс людей, так называемое третье сословие. Возьми, например, Париж. Несмотря на Лувр, Тюильри, Пале-Ройяль, Люксембург или Пале-Бурбон, несмотря на великолепные отели де Конти, Латремуйлей, Перигоров, Майли, Монморанси и на роскошные здания Ларошфуко, Аркуров, Люиней и Кройев: Париж город буржуазии.

— Как это? — недоуменно спросила я.

— Потому что буржуа владеют не только зданиями, но и земельными участками, на которых они стоят. Винные погреба, простирающиеся на мили под улицами, караваны товаров, тянущиеся по проселочным дорогам, торговые флотилии, фабрики и мануфактуры, даже рабский труд в колониях: все наполняет денежные шкатулки буржуазии, а не аристократии, которая не занимается таким плебейским делом, как работа. А многочисленные государственные займы, наполняющие кассу: все помогает буржуазии прибрать государственную казну к своим рукам.

— Теперь я начинаю понимать, Жорж. — Его слова действительно произвели на меня сильное впечатление.

— И буржуа знают об этом, а поэтому уверены в себе. И вдруг они обнаруживают, что они в политическом отношении такие же необразованные, как крестьяне и прочая голь перекатная. Они обременены тяжелыми налогами, от которых освобождены аристократия и клира, а сами находятся в совершенно бесправном положении, как крестьяне. Гражданские права — незнакомое понятие в этой стране. Если бы я здесь сослался на свое право как гражданина, то аристократы только рассмеялись бы.

— Ну, Жорж, — наивно заметила я, — наверное, так всегда и будет, что благородные господа решают, сколько прав они готовы нам предоставить.

Дантон наклонился ко мне и серьезно посмотрел.

— Хочу тебе кое-что сказать, дорогая, — живо ответил он. — Когда несколько недель назад я заболел и был вынужден лежать в постели, я проводил время за чтением — на этот раз это были не книги по праву и законам, а «Энциклопедия», изданная господами Дидро и д'Аламбером. Это такой толковый словарь, составленный по ключевым словам. А теперь, Жюльенна, отгадай, как там толкуется слово «авторитет»?

— Он дается Богом и вечен, — предположила я, — и конечно, только аристократия и высшее духовенство имеют такую связь с Господом Богом, — раздраженно прибавила я, — а никак не члены третьего сословия и уж точно не подневольный крестьянин.

— Тогда послушай меня внимательно, моя дорогая. Ни один человек не получил от природы право приказывать другим. Свобода — дар небес, и каждый индивидуум одного рода имеет право пользоваться ею по своему разумению.

— Ты это прямо наизусть выучил, Жорж? — удивленно спросила я.

— Ну, да — и еще много чего. «Захваченная силой власть — всего лишь насильственное присвоение. И оно длится лишь до тех пор, пока приказывающий сильнее, чем подчиняющийся. Так что, если эти со своей стороны станут сильнее и сбросят иго, то они с полным правом смогут поступать так, как до этого обращались с ними».

— О господи! — восторженно вскрикнула я. — Если это правда, то во Франции кое-что могло бы измениться — во всяком случае, со временем.

— Самое время, дорогая, — горячился молодой человек, чей дед еще копал навоз в бедной деревушке Планси. — О «Праве и порядке» я тоже кое-что нашел, что меня, как юриста, заинтересовало особенно. В этой книге говорится: «Преступление остается безнаказанным потому, что виновный может избежать закона из-за привилегий своего сословия, своего ранга, своего авторитета, своего престижа, своего состояния, своих покровителей или своего рождения».

— Это я уже часто слышала, — перебила его я, — особенно если благородные господа насилуют служанок, то это не преступление, а право господина. Но горе тому слуге, который отважился бы покуситься на дочь аристократа.

— Швейцарцам, во всяком случае, лучше, чем нам, — заявил Жорж Дантон. — Во Франции король — законодатель, а в Женеве — народ или его представители. В деспотическом государстве, в таком, как наше, глава нации — все, а сама нация — ничто.

У меня голова пошла кругом. Нельзя умолчать, что в стране кое-что изменилось: на всех домах в Париже, владельцы которых заключили договор о страховании от пожара, над дверью можно было прочитать следующее: «Дом, застрахованный от пожара».

А недавно обнаглевший народ вместо этого писал: «Мария-Антуанетта наставляет рога Людовику».

Потом мы с Дантоном поговорили о моем любимом Жюльене и моем сынишке Жаке, о моих познавательных прогулках по городу, о папаше Сигонье, которого он, кстати, уже хорошо знал, о моей госпоже, мадам дю Плесси, а также о Бабетте и Эмиле и их многочисленных детях в Планси.

Жорж от души посмеялся над моими стараниями изучить воровской жаргон и со своей стороны рассказал мне о своем деде и его новой жене, о своих родителях в Арси-сюр-Обе и о своих сестрах. Потом он перешел к Антуанетте-Габриеле, своей хорошенькой невесте, нежной и податливой дочери владельца кафе «Парнас». Оно располагалось на углу площади де л'Эколь и набережной Сены недалеко от Пале Рояля и Шателе. Жорж был частым гостем в этом кафе. Патрон заведения Франсуа Жером Шарпентье был темпераментным человеком среднего возраста. От его хитрых черных глазок не ускользало ничто и никто. И уж точно не гигант Дантон, который любил поболтать с мадам Шарпентье, а еще охотнее с их хорошенькой дочерью Антуанеттой-Габриель, когда оплачивал заказ.

Когда он смотрел на девушку, ее хорошенькое личико заливалось краской — и это у дочери хозяина кафе в Париже.

На самом деле, она была славной малышкой, а ей между тем уже исполнилось семнадцать. Девушка была совершенно неиспорченной, редкость в те развращенные времена. Жорж Дантон просил у Пьера Шарпентье ее руки. Как бы между прочим, он намекнул, что в перспективе его ждет честь стать «Avocates aux Conseils du Roi». Будущий тесть все понял и согласно кивнул.

Вскоре после этого я узнала от папаши Сигонье, который время от времени подкидывал Дантону клиентов, что тот добился своего. Месье Шарпентье одолжил ему денег на приобретение конторы и постоянных клиентов, когда он женился на его дочери. Его контора находилась на улице Тиксерандерие на правом берегу Сены недалеко от улицы Жофрей-л'Аснье, а жил он теперь на левом берегу Сены на первом этаже очень богатого дома.

Глава сорок девятая

Иногда в голове у меня всплывали слова мадам Отеро; со мной прорицательница ведь тоже поговорила.

— Хорошо, мадемуазель, что вы не настаиваете на своем формальном праве, а довольствуетесь тем положением, в котором теперь находитесь. Это умное решение позволит вам дожить до глубокой старости. После плохих времен, о которых я говорила, вы станете служить знатной даме, она оценит вашу преданность и молчание, потому что в ее прежней жизни ей доведется познать большие страдания. Свою родину, Францию, вы покинете.

Зима 1788/89 года выдалась самой жестокой и суровой за многие годы. Неделями температура держалась ниже точки замерзания; Сена и ее притоки покрылись льдом. В узких улочках лежали настоящие горы снега. Нечистоты заполняли улицы, так как повозки мусорщиков не могли проехать. Несмотря на холод, вонь стояла убийственная.

Мадам Франсина и остальные придворные спрятались во дворце; даже прогулки в парке стали невозможны, потому что непрерывно шел снег. Конечно, я тоже не могла выбираться в столицу.

Поздней осенью, как и каждый год, беднейшие из бедных устремились в Париж, надеясь найти там работу и кров до весны. Для этих людей построили дешевые ночлежки. Там им приходилось спать по три или четыре человека в одной постели. Пропитание себе они выпрашивали или воровали. Маленьких детей, как лишние рты, сдавали в приют.

— Каждое утро после холодных зимних ночей приютские монахини находят до сорока младенцев у себя на пороге, многие из которых уже замерзли до смерти или умерли от голода, — рассказал мне папаша Сигонье во время моего последнего визита в Париж три недели назад, когда еще было возможно проехать в город на повозке.

Сальпетриер предоставил около семи тысяч мест женщинам и девочкам; детей постарше там тоже принимали, как и старых служанок, которые уже ни на что не годились, и публичных женщин, ставших слишком старыми для своего ремесла. Их можно было увидеть сидящими на ледяном холоде за столами, когда они, в белых облачках от дыхания и с окоченевшими от холода руками, пытались шить или вязать.

В самом старом приюте города, отеле Дью, власти устроили места для примерно четырехсот-пятисот человек. Но что делать с тысячами, стоявшими в длинной очереди у ворот и умолявших впустить их? Число слепых и калек, казалось, в эту проклятую зиму 1788/89 утроилось.

— Я видела, как слепые, группками по трое, опираясь на свои палки, беспомощно бредут, спотыкаясь, по обледеневшей булыжной мостовой, судорожно сжимая в руке чашку для подаяний. Люди, лишившиеся ног во время войны в Америке, наводняли церковные ступени и подъезды домов. Многих сотрясал жуткий кашель, а некоторые харкали кровью, — описывал нищету этой зимы папаша Сигонье. — Лютые морозы не спадали, но жалких созданий понемногу становилось меньше, потому что многие умирали от голода или погибали от воспаления легких.

Многие месяцы Париж был отрезан от остального мира; ни баржи, ни лодки с дровами не могли добраться до города. В результате не было топлива, чтобы обогреть жилье бедняков. Так же обстояло дело и с поставками зерна. Ни одна лодка с зерном не смогла причалить у набережной возле Лувра. С другим продовольствием и товарами было то же самое. Только у перекупщиков дела шли прекрасно.

Король посетил деревни вокруг Версаля, насколько лошади могли тянуть сани по очищенной дороге, и раздал деньга из своей личной шкатулки. Хотя Людовик XVI не мелочился, это все равно было каплей в море. Король и месье Неккер закупили зерно за границей и велели доставить его в столицу. Благое дело, но этого было недостаточно.

Тем временем в Париже пели дифирамбы Филиппу Орлеанскому. Он выставил на аукцион пару своих картин и выручку в восемь миллионов, без которых он легко мог обойтись, так как он ими никогда действительно не обладал, отдал бедным.

А то, что пожертвовала из своей шкатулки Мария-Антуанетта, никто и не заметил.

В 1789 году весна просто не хотела приходить. Страна как будто оцепенела. Многие потеряли работу. Зерна все еще не было, и от этого пострадали маленькие гостиницы, трактирчики, кафе. И бордели тоже не пользовались спросом. Продажные женщины жили теперь в Сальпетриере или отеле Дью.

В начале марта еще ни одна лодка не могла проплыть по Сене.

Как в насмешку, цены на хлеб постоянно росли. Если в ноябре просили двенадцать су за каравай хлеба, то в феврале — уже восемнадцать. И он продолжал дорожать. Примечательным для этого безвыходного положения было то, что снова пустили в ход циничное и крайне глупое выражение: «Ах, у бедняков нет хлеба? Пусть тогда едят печенье» — и нагло утверждали, будто это сказала Мария-Антуанетта.

Ужасная фраза уже устарела и произнесла ее, по всей видимости, принцесса Софи, будучи еще совсем молоденькой девушкой; а как известно, особым умом она не отличалась. Другие утверждали, что это выражение еще более старое и высказано было женой Людовика XIV. Кто бы ни пытался выяснить, кто автор злобных слухов, постоянно наталкивался на Филиппа герцога Орлеанского и двоюродного брата короля.

— Кузен Людовика знает, как стать любимчиком парижан. На самом деле он злостный клеветник и мерзкий паразит, которому не чужды никакие пороки. В этом он стоит наравне с моим двоюродным братом маркизом де Садом, не обладая при этом его юмором и умом, — высказалась мадам дю Плесси.

К счастью, было немало и таких, которые разглядели его истинную сущность.

— Его единственный интерес — распутство, — говорили его враги. То, что он имел обыкновение причудливо раскрашиваться, отталкивало не только меня. — Избрать его народным героем — это действительно глупая шутка, — критиковала мадам дю Плесси, — народ никогда не интересовал этого чванливого и эгоцентричного простофилю.

Глава пятидесятая

Наконец снежные холмы и лед начали таять. На улицах было по колено воды, подвалы домов затопило, потому что промерзшая земля не впитывала воду. Льдины на Сене громко трещали, некоторые мосты обрушились.

Мадам Онорина, которую я посетила весной 1768 года из-за незначительной болячки, которая бывает только у нас, женщин, очень взволнованно сообщила, что не может спать ночами из-за воя голодных волков, отваживающихся даже среди бела дня подбираться к городским стенам. Не только в Париже рассказывали жуткие истории об Изегриме,[51] но и в деревнях ходили жуткие слухи. Говорили, будто бы в Планси стая волков напала на девочку и старуху, собиравших дрова в лесу. Мой отчим Эмиль даже застрелил одну кровожадную бестию во дворе, когда она собиралась пощипать его овчарню.

«Это был большей зверь с красивой густой шкурой, из котором Эмиль сделал для меня прикроватный коврик у кровати», — писала мне Бабетта.

Уже несколько дней подряд поток представителей разных сословий тянулся в Париж и Версаль для участия в собрании Генеральных штатов. Любая нора сдавалась внаем, и у папаши Сигонье тоже. Слава богу, опять можно было немного заработать.

Прибывшие из провинций толпы валили в Версаль.

— Они хотят все очень подробно рассмотреть, — возмущалась мадам Кампан, — по крайней мере хоть мельком увидеть короля и его семью.

Большинство хотело посетить дворец Малый Трианон, ведь об этом капризе королевы рассказывали настоящие чудеса.

Сначала осмотрели миниатюрную деревню Антуанетты. Они вытоптали ухоженные газоны с милыми крестьянскими домиками, громко стуча каблуками, заходили в коровники, пугая начищенных коров и вымытых и причесанных овечек, сердили вспугнутых кур и приводили в отчаяние уток с розовыми ленточками на шеях. Только один большой гусак выразил господам свое неудовольствие. Шипя, широко разинув клюв и раскинув крылья, он отважно бросился на компанию.

— Ну, — громко заметил один из делегатов, — это все очень мило, но никакой сенсации.

— А где же сказочные, украшенные бриллиантами, изумрудами и рубинами покои королевы? — обратились они к стражнику Малого Трианона.

Солдаты недоуменно пожали плечами.

Мадам Кампан позже писала:

«Чрезвычайная простота увеселительного дворца не соответствовала представлениям господ».

Так как Сена стала снова судоходной, наконец доставили зерно в Париж, и пекари снова могли печь хлеб. Каждый вечер кабачки были полны народу, который, оживленно беседуя, промачивал горло вином и пивом.

Когда теплый апрельский дождь пролился на поля и теплый весенний ветерок пробежался по городу, улетучилось и воспоминание об ужасной зиме и появилась надежда на хороший урожай.

Граф фон Ферзен писал своему государю, королю Густаву III:

«Ни о чем столько не говорят, как о конституции и так называемом прогрессе. В приемных слуги убивают время, читая бесконечные листовки, которые появляются каждый день».

Усердный памфлетист и издатель «Друга народа» был уже упомянутый врач Жан-Поль Марат, человек мрачный, ярый враг аристократии и монархии, без чувства юмора. Что он собой представлял в действительности, все узнали после трагического происшествия, случившегося сразу после свадьбы тогдашнего дофина.

В центре Парижа должен был быть мощный фейерверк. Но вечером в день бракосочетания разразилась сильная гроза, и фейерверк отменили. Его перенесли на другой вечер.

В столице в то время было несколько строек с котлованами, которые хотя и закрыли, но недостаточно прочно. Поэтому мест для зрителей было мало, а людей толпилось много; к ним присоединились еще и многочисленные кареты аристократов. Фейерверки пользовались огромной популярностью и у верхов, и у низов.

Мужчины, которым доверили поджечь ракеты, были опытными, и на всякий случай наготове стояли наполненные песком ведра. Но произошел несчастный случай, имевший тяжелые последствия. По несчастному стечению обстоятельств все триста ракет для фейерверка были зажжены одновременно и полетели в воздух с оглушающим треском. Щелканье, шипение и взрывы привели в панику лошадей. С диким ржанием животные вставали на дыбы, испуганно вращали глазами и брыкались. Стоявших рядом они сбивали с ног, и те погибали под колесами повозок. Вопли и предсмертные крики пешеходов, которые вслепую стремились вперед, доносились до границ города и дальше. Огромные снопы пламени попадали в людей, экипажи и лошадей. Вспыхивали кареты, парики, одежда, лошадиные гривы и хвосты. Временные перекрытия строительных котлованов не выдержали; люди, животные и повозки падали в эти ямы. Сотни людей погибли.

Трупы бросили в Сену, окрасившуюся в красный цвет. А сколько повсюду валялось рук и ног, никто даже не пытался сосчитать. Как много людей лишилось зрения?

В эту ночь ужаса на счету был каждый врач. Среди зрительниц были и беременные, у которых начались преждевременные роды.

Врачи срочно ампутировали раздавленные и обожженные конечности. Редко когда оказывалось достаточно простой шины или повязки. Каждый медик выбрал себе уличный перекресток, и помощники подносили ему тяжело раненных, которых с трудом извлекали из котлованов. Многие этого не перенесли, так как раны оказались слишком опасные.

Помощники откладывали покойников в сторону, чтобы потом бросить их в реку. Если хоронить всех по-христиански, потребовались бы недели, а это могло вызвать эпидемию. Дохлых лошадей тоже сталкивали в реку.

Один из врачей привлек к себе внимание. Он все время молчал, но те немногие слова, которые он произнес, были, похоже, хорошо продуманы. Он действовал профессионально и решительно. Он работал быстро и ловко и полностью отдаваясь своему жуткому, но необходимому делу.

Парни, которые подносили ему людей, чуть не уронили с испугу тяжело раненную жертву, когда врач вдруг крикнул: «Прочь с этим жалким подонком-аристократом!»

Марат выпрямился. Стоя в свете смоляных факелов с топором и окровавленной пилой, с глазами, сверкающими гневом, спутанными волосами, падающими на лицо, он выглядел отнюдь не как ангел-спаситель.

— Я лечу только людей, — прорычал он в сторону испуганных и одновременно ошеломленных людей.

— Но, месье… — заикаясь, произнес молодой человек, державший на руках аристократа с тяжелыми повреждениями головы.

Марат грубо перебил его:

— Запомни, парень, ради аристократического сброда я и пальцем не пошевелю, что до меня, так пусть он сдохнет.

Так же быстро, как взорвался, он успокоился. И совершенно нормальным голосом сказал молодым людям:

— Отнесите раненого на следующий перекресток. Им там займется другой врач. А мне приносите только простых людей. — И когда они повернулись и пошли, он крикнул им вслед: — И попов мне тоже не носите.

Это мне рассказал в свое время молодой человек, бывший писцом у месье Жан-Жака Руссо. Он в ту судьбоносную ночь пошел на фейерверк, но поскольку опоздал, то оказался далеко от места ужасного происшествия. Потом всякий раз, слыша имя Жан-Поля Марата, я вспоминала об этом случае.

Глава пятьдесят первая

Америка была землей обетованной для всех газетчиков. Здесь свободные люди, сторонники прогресса, свободные от эгоистичных мыслей, озабоченные лишь благосостоянием народа, создали идеальное государство. Так они по крайней мере утверждали.

Но все-таки они сбросили иго английской королевской династии и после тяжелой борьбы подарили стране независимое правительство. Ничего не говорящие титулы и абсурдные привилегии, принятые во Франции, были отменены.

«В Америке у каждого гражданина есть шанс силой своего ума, готовности к труду и жертвенности достичь даже самых высоких государственных постов. Судьба ни одного человека больше не определяется одной лишь случайностью его рождения», — читал мне вслух Жюльен из «Друга народа», — а теперь, Жюльенна, слушай дальше: «А как же во Франции? Каждый только что окрещенный новорожденный, у которого есть титул, уже выиграл. А именно богатство, освобождение от налогов и уважение, и это уже только благодаря своей родословной».

К сожалению, так и было. Пока в Версале наслаждались роскошной жизнью, в Париже от отчаяния на улицы выходило все больше неимущих.

Как я сама могла увидеть, эти случайные сборища становились все опаснее. Все чаще власти призывали эскадроны солдат к особенно привлекающим к себе внимание группам, и офицеры жестоко разгоняли демонстрантов в отрепьях.

Каждый делегат Генеральных штатов восхищался гражданами Америки, Особое одобрение вызывало свободно избранное правительство. Многие юные французские аристократы помогали колонистам в их войне с английскими угнетателями и теперь надеялись, что и во Франции пробьются идеи свободы и равноправия для всех людей. Большинство было готово терпеть короля во главе страны, но у него должны быть лишь ограниченные полномочия.

Один член Генеральных штатов писал мадам дю Плесси:

«Каждый из нас хотел бы свободы, но каждый понимает под этим свое. Сельская аристократия не хочет больше подчиняться высшей аристократии, низшее духовенство требует, чтобы оно принимало участие в их благополучной жизни, и высшая аристократия даже заявляет, что король спокойно может размахивать скипетром надо всеми, они сами, само собой разумеется, составят исключение».

Генеральные штаты состояли из трех групп: так называемого первого сословия, или клира, второго сословия, или аристократии, и делегатов от буржуазии, которая образовывала третье сословие. О поденщиках и крестьянах никто не говорил.

Точное число членов каждой группы нигде не было зафиксировано. Сошлись на триста пяти делегатах соответственно против шестисот десяти делегатов третьего сословия.

Людовик поддержал аргументы Неккера:

— Первое и второе сословия будут всегда голосовать против реформ, хотя бы для того, чтобы ослабить позицию королевской власти. Это мы уже переживали с членами парижского парламента, а также на собрании нотаблей. Я могу положиться только на мужчин из третьего сословия и должен позаботиться, чтобы было большинство, дабы два других сословия не всегда одерживали верх при голосовании.

Глава пятьдесят вторая

Я сопровождала мою госпожу к ее перчаточнику в Париж на улицу Иль Сен-Луи. Чтобы не вызвать недовольства масс, мадам Франсина отказалась от своей большой графской кареты с конным отрядом швейцарских гвардейцев в качестве защиты. Вместо этого мы взяли маленький экипаж только с двумя лакеями. Мужчины были не в пышных ливреях — ничто не указывало, что едет важная придворная дама. Так мы думали.

Когда мы отправились в обратный путь, солнце уже спускалось за крыши домов. С запада надвигались темные тучи. Вдруг, у моста Понт Нёф, мы вынуждены были резко остановиться. Не успели мы оглянуться, как два мрачных парня оказались с нами в экипаже, третий, по всей видимости, вскочил на облучок, потому что мы услышали грубый голос, который приказывал:

— Поезжай, шлюхин сын.

Обоих лакеев было не видно и не слышно. Лошади тронулись, и мы продолжили путь.

— Вы хотите денег, месье? — спросила мадам дю Плесси разбойников, и опустившиеся личности быстро завладели ее кошельком, после чего сразу потребовали драгоценности. К счастью, в тот день на моей госпоже было немного украшений. Молча она рассталась с тонкой золотой цепочкой, на которой висели хорошенькие эмалевые часики, а также с парой колец.

— Это ведь ты и есть та шлюха, что взращивает щенков австрийской суки? — спросил тот, который угрожал мадам Франсине кинжалом, и грубо ткнул ее в бок.

— Эй, Жан, оставь, — рассердился другой, — женщин не бьют.

— Ну тебе повезло, девка, что тут Франсуа, наш кавалер. Я бы охотно отполировал тебе рожу, проклятая аристократическая сволочь, — гремел Жан.

У меня не было времени, чтобы испугаться, но и, к сожалению, чтобы достать кинжал. Еще рывок, и мы снова встали. Парень на облучке заставил нашего кучера Альберта ехать на окраину города, где было полно мрачных переулков, в которые еще не ступала моя нога.

Экипаж прогрохотал через низкие ворота и остановился на маленьком заднем дворике, в котором воняло углем, дымом и фекалиями, и около дюжины ухмыляющихся бандитов окружили нашу упряжку.

Наши непрошеные сопровождающие выпрыгнули из экипажа, а я высунулась и крикнула мошенникам:

— Черт бы вас побрал, сволочи. Я перетру это с папашей Сигонье. Он натравит хорьков на ваши немытые рожи. Тогда и попотеете в тисках, пока не сдохнете. Или люди папаши Сигонье поженят вас без суда с дочерью канатного мастера.

Один из стоявших во дворе босяков держал в кулаке горящий смоляной факел, которым он ткнул в меня. Я быстро нагнулась, и пламя меня не коснулось, но задело мадам дю Плесси.

Она дико закричала от боли и закрыла руками свое изуродованное лицо.

— Исчезни, — услышала я повелительный голос высокого парня, который грубо оттащил нападавшего с факелом и свирепо отшвырнул его в сторону.

— Откуда ты знаешь папашу Сигонье, малышка? — спросил он.

— Он мой дядя, — нагло соврала я, — и он закипит от злости, если я расскажу ему о вас.

— Нам очень жаль, — сказал мужчина, очевидно, главарь банды. — Откуда мы могли знать, что ты связалась с аристократическим сбродом. Но чтобы показать нашу добрую волю, вы получите назад свои деньги, — обратился он к моей госпоже, все еще державшуюся за обожженную щеку.

Он поманил бандита, ограбившего мадам дю Плесси. Главарь требовательно протянул свою большую лапу мошеннику, и тот положил в нее, ворча и заметно злясь, украденный кошелек, а предводитель бандитов бросил его в подол графини.

— И украшения, которые он украл, я тоже хочу получить назад, — нахально потребовала я, и кольца и цепочка с маленькими часами снова поменяли владельца.

— А теперь, уезжайте! — крикнул предводитель разбойничьей банды, — и привет от меня папаше Сигонье.

Он дал знак нашему напуганному Альберту, чтобы он гнал своих кляч, и тот не заставил себя упрашивать. С трудом развернувшись, мы покинули через низкие узкие ворота запущенный задний двор.

Только теперь мадам Франсина дала волю своим чувствам, она испытывала сильную боль, потому что факел обжег почти всю кожу на щеке.

— Счастье, мадам, что глаза не задеты, с остальным я справлюсь, — попыталась я успокоить ее. Моя госпожа опасалась, как бы на лице не остался безобразный шрам.

Пока мы были в пути, я ничего не могла для нее сделать, только крикнуть месье Альберту ехать как можно быстрее домой. Но он и так мчался, будто за нами гнались черти.

Дома я промыла рану кипяченой водой и сделала графине примочку из полотна, пропитанного лавандовым маслом.

— Против ожогов нет ничего лучше, мадам. Увидите, через пару недель рана заживет, не останется и следа.

Так оно и было. Чтобы рана быстрее затягивалась, я несколько раз в день дополнительно накладывала повязку с мазью из календулы и гусиного жира.

Королева была вне себя, узнав о нападении на гувернантку ее детей. Она даже заплакала, когда увидела ожог.

Мадам была вне себя от счастья, что, несмотря ни на что, так благополучно пережила происшествие в Париже. Без хорошей охраны она больше выезжать не отваживалась.

Глава пятьдесят третья

5 мая 1789 года депутаты Генеральных штатов должны были провести свое первое заседание. За несколько дней до этого все принимали участие в процессии, которая торжественно проследовала от собора Парижской Богоматери до собора Святого Людовика.

Герольды на роскошных белых лошадях предводительствовали в этом великолепном шествии; за ними шагали депутаты так называемого третьего сословия мимо толпы, которая во всю глотку радостно приветствовала их.

Господа оделись в скромные черные костюмы без всяких украшений и в черные накидки, ниспадавшие до бедер; на головах у них были черные треуголки без украшения из перьев. Представителям третьего сословия запрещалось носить их.

— Они выглядят как мрачные вороны, — пробормотала демуазель Элен, также наблюдавшая за шествием участников Генеральных штатов. — Представители второго сословия и то больше радуют глаз.

На их черных шелковых плащах красовались пышные вышивки из золота, накидки и жилеты украшало серебро, на них были кюлоты из черного шелка, шелковые чулки, кружевные жабо и манжеты, а на шляпах развевались великолепные белые перья.

Мадам дю Плесси разрешила и мне присутствовать на этом спектакле. Я стояла рядом с демуазель Элен недалеко от собора Парижской Богоматери и восторженно хлопала в ладоши. И вот приблизилось первое сословие.

Простые священники, как и представители третьего сословия, были в скромных простых черных одеяниях. Только высшее духовенство предстало во всей красе. Епископы кутались в ярко-красные, архиепископы в фиолетовые и кардиналы в пурпурные мантии.

Внезапно послышались крики «Да здравствует король», и тут мимо нас проехал сам Людовик XVI так близко, что можно было его коснуться. По такому случаю на его величестве было сверкающее золотом одеяние, а на его огромной шляпе сверкал необыкновенно большой бриллиант.

— Если камень чистый, то на него наш король мог бы больницу построить, — громко произнес мужчина рядом со мной. Судя по внешности, это был состоятельный купец. Он разговаривал со своими сопровождающими, хорошо одетыми буржуа.

— Видели? — насмешливо спросил другой. — Выражение лица его величества совсем не подходит к его помпезному наряду. Обычно у него для народа есть любезная улыбка, а сегодня он выглядит прямо-таки угрюмо.

— Ничего удивительного, друг мой, — засмеялся другой, — прислушайтесь-ка, месье.

Я тоже навострила уши и очень отчетливо услышала:

— Да здравствует герцог Орлеанский!

Многие консервативные придворные предупреждали короля, что может случиться нечто подобное, еще перед созывом Генеральных штатов, как и его брат д'Артуа и принцы Конти и Конде. За год до этого эти господа просили короля в совместно составленной петиции наконец уволить Жака Неккера.

— Или этот господин глуп как пробка или жутко ленив, — гадал принц Конде. Кроме того, они требовали, чтобы король проявил жесткость и бросил всех антимонархически настроенных провокаторов в Бастилию.

— Этим тварям еще удастся добиться того, что веками существовавшая королевская власть во Франции безвозвратно исчезнет. Господство народа опасно. Оно ведет к извращениям и насилию. Так было во все времена и у самых разных народов.

Мария-Антуанетта поддерживала их:

— Народу, каким бы умным он себя ни считал, недостает необходимой мудрости, чтобы делать нужные выводы. Им должны руководить лица, которым такое понимание даровано Богом.

Но Людовик доверял швейцарцу и предоставлял ему принимать все решения. Кроме того, он говорил:

— Народ любит меня, своего Богом дарованного им короля.

Слева от Людовика сидела королева. Теперь при ярком солнце, на воздухе, Мария-Антуанетта, хотя и хорошо выглядевшая, показалась мне очень постаревшей.

Ее некогда такие пышные волосы заметно поредели, и на висках виднелись седые пряди. И ее кожа утратила юношескую упругость.

В этот миг, увидев ее отмеченное заботами лицо, я впервые осознала, что ей тридцать четыре года, и она всего на два года старше меня. В моих глазах она до сих пор оставалась молодой королевой, танцевавшей ночи напролет, которая устраивала праздники, придумывала шутки с переодеваниями, развлекалась в театре, сама пела на сцене и в своей миниатюрной деревне играла со своими хорошенькими овечками.

В последние годы часть задач по управлению, которые, собственно, должен был бы взять на себя ее супруг, повисла на ней.

— Королева, работает много и ничего не добивается, — решила моя госпожа. Даже самое разумное предложение, которое сделала Мария-Антуанетта, Людовик отверг. Она была за то, чтобы собрание сословий состоялось не в Париже или его окрестностях, а километрах в тридцати от столицы. Бунтующие столичные жители оказались бы, таким образом, вдали от делегатов и не смогли бы повлиять на них. Король опрометчиво отверг это. Собрание состоялось в Версале, недалеко от дворца.

Для парижан это означало всего несколько часов прогулки пешком; можно было ожидать, что возбужденная толпа одним своим хныканьем будет давить на собрание и выжимать из него согласие.

Высокие господа между тем сели в свои кареты, чтобы проехать мимо собора Святого Людовика. Когда королева проезжала мимо кучки торговок рыбой, как известно, самых горластых в Париже, внезапно раздался вызывающий крик: «Да здравствует герцог Орлеанский!»

Поскольку перед этим было очень тихо, то этот возглас прозвучал особенно громко. Мария-Антуанетта побледнела и схватилась за сердце. Она страдала от удушья, и моя госпожа, сидевшая рядом с ней, немедленно подала ей флакончик с нюхательной солью. Приступ сразу прошел.

Вместе с другими членами королевской фамилии Людовик и его супруга заняли свои места в позолоченных и обтянутых бархатом креслах, под красно-фиолетовым балдахином. Издали королева в своем синем шелковом платье с серебряными нитями и с волосами, в которые ее личный парикмахер вплел цветы и жемчуг, выглядела сказочно прекрасной.

Глава пятьдесят четвертая

Следующим делом стало найти подходящий зал, в котором могло бы заседать большое число депутатов. Наконец его нашли в Salle de Menus Plaisirs.[52]

Делегаты промаршировали под барабанный бой и звуки рожков в зал. Аристократы заняли свои места по левую сторону, клир — по правую сторону от трона; третье сословие разместилось в том конце зала, который был напротив трона и, значит, короля.

Балконы, предусмотренные для публики, быстро заполнялись. Вначале предстояли приветственные речи короля и Жака Неккера. Все напряженно ожидали. Ведь речь шла о преобразовании нашего правительства.

Когда стало известно, что первым пунктом повестки дня будет составление списка присутствующих, напряжение быстро спало. Этот процесс длился часами.

К полудню в зале появился король с Марией-Антуанеттой, и присутствующие снова оживились.

Для этого случая Людовик надел вышитый и украшенный бриллиантами наряд. При всей своей полноте выглядел он импозантно. Его супруга, напротив, была прекрасна в своей затканной серебром мантии, фиолетовой накидке и с бриллиантовым обручем, поддерживающем ее высокую прическу. Чтобы прическа выглядела более пышной, парикмахер вплел фальшивые волосы.

Едва королевская семья вошла в огромный зал, делегаты поднялись и браво прокричали: «Да здравствует король!»

Потом все снова уселись и стали слушать речь своего монарха.

Он говорил довольно сухо, потому что по натуре был не очень щедр на слова, но то, что он сказал, шло от сердца, и он так искренне считал. Много раз за его сравнительно короткую речь раздавались горячие аплодисменты.

— День, которого ждало мое сердце, наконец наступил, и я нахожусь среди представителей нации, которой правлю с гордостью. Моя власть значительна, — говорил король, — но и власть моих подданных тоже. У меня самые честные намерения, и моя любовь к моему народу не знает границ.

Закончив речь, король опустился на трон, и месье Неккер начал свою преждевременно расхваленную речь.

Все слушатели машинально наклонились вперед, чтобы не упустить ни слова великого человека. Но уже через короткое время разочарование победило.

«Финансовый волшебник» ни словом не обмолвился о необходимой реформе и только излагал то, что все и так знали. Все длилось более двух часов и оказалось пустой тратой времени.

На лице Марии-Антуанетты застыла маска. Я думаю, мыслями она была со своим больным сыном. Королева считала себя приговоренной сидеть тут часами, в то время как она хотела быть только у постели своего страдающего ребенка.

Мальчик, достойный сожаления, лежал при смерти. Примечательно, что он отвернулся от своей матери.

— От такого недружелюбного поведения своего старшего сына Мария-Антуанетта ужасно страдает, — рассказывала мадам дю Плесси другим придворным дамам. Дофин обычно натягивал на голову одеяло, чтобы не слышать голоса матери.

Откуда взялась такая перемена в отношении мальчика, можно было лишь догадываться. Возможно, настроенные против королевы слуги объяснили ему, что его горячо любимая мать на самом деле его не любит. Она совершенно однозначно предпочитает ему своего второго сына, здорового и крепкого маленького герцога Нормандского. Бедный ребенок, должно быть, ужасно страдал от этой мнимой холодности.

Однажды, когда Мария-Антуанетта хотела принести своему смертельно больному сыну сладости, гувернантки отказались впустить ее под лживым предлогом, будто дофин не хочет больше принимать королеву. Хотя мальчик страстно ждал прихода матери и был глубоко разочарован, когда она не пришла. Тогда ему показалось, что это только подтверждает, насколько он безразличен королеве.

Моя госпожа в этот день болела и лежала в постели. На следующий день, узнав о бессердечном поведении воспитательниц, она рассвирепела и обрушила на них настоящий гнев. Но вред уже был нанесен непоправимый.

Оба родителя часто бывали теперь в Медоне, где находился их больной ребенок. Людовик даже отказался от охоты, чтобы быть с сыном. День ото дня ему становилось все хуже: его деформированная грудная клетка давила на легкие и сердце. Беспомощные врачи могли заглушить боли ребенка только с помощью сильных снотворных. Дофин дремал, а Людовик с Марией-Антуанеттой сидели, глубоко опечаленные, у его постели. Мадам Франсина страдала вместе с королевой.

3 июня 1789 года в первые часы дня долгие страдания наследника престола закончились. Из тела дофина извлекли внутренние органы для изучения, потом снова положили их на место, за исключением сердца. Его сын герцога Орлеанского отвезет в Валь-де-Грас, где оно должно было храниться.

Тело мальчика положили в гроб, обитый синим бархатом. Его выставили во дворце Медон на обозрение, прежде чем перевезти в Сен-Дени, к месту его последнего упокоения.

Монахи молились день и ночь за душу ребенка.

— Зачем столько молитв? — спросила я свою госпожу. — Бедный ребенок за свою короткую жизнь не успел столько нагрешить, чтобы ему понадобилось такое заступничество в мире ином. — Мадам дю Плесси молчала.

— Я думаю, милостивый Господь часть молитв зачтет родителям и укрепит этим их души, — считала демуазель Элен, которая в последнее время стала набожной.

Глава пятьдесят пятая

В день смерти дофина месье Сильвен Байи,[53] избранный представителем третьего сословия, пришел в Версаль, чтобы поговорить с королем.

— Месье Байи настаивает на немедленной аудиенции у вашего величества; проблемы Генеральных штатов, похоже, не оставляют ему другого выбора, — сообщил первый камердинер короля.

— Дофин многие годы был слаб, и его смерть не явилась для его родителей неожиданностью. По-христиански мыслящий человек должен смириться с уходом ребенка, — защищался Сильвен Байи перед придворными, укорявшими его за недостаток деликатности.

Монарху он коротко объяснил:

— Представители всех сословий уже при первой задаче, с которой столкнулись, стали спорить.

От этого ничего хорошего в будущем ждать не приходилось.

Жак Неккер полагал, что каждое из трех сословий будет заседать отдельно, чтобы добиться единогласного решения собственных членов. Дворянство было согласно с этим, но духовенство настаивало на дебатах, чтобы была возможность обсудить условия. С этим еще можно было бы жить, но третье сословие отказывалось собираться отдельной коллегией. Многие его представители были юристами, и они полагали, если пойдут на это, то тем самым создадут прецедент для будущих голосований, а это представлялось крайне нежелательным.

— Формальные юридические уловки, — критиковала мадам дю Плесси. — Это выше моего понимания, но для господ, похоже, тоже. Так как, если бы дело было совершенно ясным, то все сошлись в едином мнении.

Как мы узнали из газет, буржуазия беспокоилась, как бы при голосовании группами всех трех сословий голоса не распределились два к одному не в их пользу, а поэтому ее представители настаивали на так называемом «поголовном» голосовании. При этом каждый депутат получал один голос, и все тысяча двести представителей сословий голосовали вместе, но голос учитывался.

Мне этот принцип сразу понравился. Если соответствующий подсчет голосов и будет длительным, более полезным для третьего сословия мне казалось все-таки поголовное голосование, а не блоками, потому что второе и первое сословия вряд ли улучшили условия жизни народа.

Месье Байи обратился с просьбой к Людовику XVI, чтобы тот взял на себя ведение дискуссии.

— Месье Неккер болен и совершенно для этого не подходит, как уже доказала его вступительная речь. Депутаты утратили всякое доверие к этому господину, — без обиняков заявил Сильвен Байи. — Я не понимаю, почему население Парижа все еще чествует его как героя. Но таков уж глупый народ, — с горечью добавил он.

— На самом деле приходится только удивляться тупости народа в Париже, — критиковала мадам Франсина, — который не хочет отступаться от своего безумного почитания Неккера. Этот хитрый банкир слишком хорошо сумел выставить себя в нужном свете.

Но все обстояло еще хуже. Этот человек не побоялся опубликовать фальшивые цифры и подделать статистику. Всех, кто усомнился в их правдивости, он заклеймил как бесхарактерных предателей родины.

— Никто больше не отваживается следить за ним, не говоря уже о том, чтобы дать ему по рукам, когда он слишком зарвется, — говорили его враги.

То, что мадам Неккер стала официальной благодетельницей в Париже, упрощало для него дело. Уже в 1778 году она основала современную больницу, в которой каждый больной мог претендовать на отдельную койку и получал ее.

Больницы Парижа были в ужасном состоянии. Я сама это наблюдала, потому что графиня дю Плесси каждую неделю как ангел милосердия посещала отель Дью и брала меня с собой. На тысячу четыреста коек приходилось до четырех тысяч больных. Больницы были рассадником болезней, там все и кишело от насекомых.

Больные, которых почти никогда не мыли, и чьи гноящиеся или воспаленные раны никто не очищал и не менял на них повязки, выглядели отвратительно. Пациенты с самыми разными болезнями или повреждениями, в самых разных стадиях заболевания, от легкораненых до умирающих, ютились по шесть-семь человек в кровати. Было нормально, когда утром в одной кровати оказывалось несколько покойников рядом с выздоравливающими.

Третье сословие теперь себя переименовало и называлось «Простые».

Между ними не было согласия. Появлялось все больше тех, кому казалось, что дворянам совсем не до решения проблем. «Друг народа» раздувал слухи, в которых говорилось, будто есть планы участвовать в Генеральных штатах, чтобы еще больше укрепить свои привилегии.

Один честный ремесленник из Пуату, член «Простых», поведал папаше Сигонье следующее:

— Я поговорил с одним представителем второго сословия о представлениях третьих, и тот господин сказал мне совершенно откровенно: «Поверьте мне, мы не допустим, чтобы от принадлежащего нам что-нибудь отгрызли. Мы не собираемся отдавать свою власть, влияние и привилегии. Напротив, мы готовы зубами и когтями защищать наше право, существующее с древнейших времен, а глупая демократическая болтовня нас нисколько не трогает. Король, может быть, и слаб, но не мы».

И тут мне стало ясно, какой длинный и тернистый путь нам предстоит.

Среди населения опять начались волнения, потому что цена на хлеб снова поднялась. Вместо того чтобы немедленно вмешаться, король с Марией-Антуанеттой после погребения дофина удалились на восемь дней в Марли.

— Его сердечные страдания делают ему честь. Но в исключительных ситуациях народ требует от своего государя больше, чем безучастное отношение к судьбе своих подданных, — укоряла монарха даже мадам дю Плесси.

Многие находили траур короля преувеличенным, поскольку у него был ведь второй здоровый сын, чтобы продолжить династию. Одна нищенка, известная всему Парижу матушка Брассенс, на рыбном рынке громко выразила свое мнение:

— Когда такой несчастный калека наконец навеки закрывает глаза, это милость Господня. Но нашему почтенному королю нужна неделя отдыха. А то, что теперь здоровые дети должны умирать с голоду, ему безразлично.

Речь матушки Брассенс имела оглушительный успех.

«Привилегии верхнего сословия клеймят все более ядовито, критика правящего класса с каждым днем становится все жестче», — писал граф Мерси своему императору в Вену. Тот был крайне озабочен беспорядками у своих союзников.

Так как никто не останавливал их — ни жандармы, ни солдаты, — бунтовщики наглели.

Дерзкие крики: «Долой богатых», «Наконец свободу всем», «Мы требуем демократии» действительно уже нельзя было не услышать.

Жак Неккер надеялся, что солдаты смогут гарантировать порядок в стране. В то же время он боялся братания солдат с мятежниками. Семена возмущения уже пустили ростки и укоренились в умах и сердцах людей.

Большинство солдат хотя и оставались лояльными, потеряли уверенность; они чувствовали, что теперешнее правительство обречено. Жюльен тоже лишился иллюзий относительно Людовика и его министров.

— Я никогда не покину свой пост, — сказал он, — но я безмерно разочарован в короле, который поджимает хвост, когда становится опасно.

Некоторые из его товарищей смотрели на это по-другому и свой выбор уже сделали. Они просто незаметно исчезли и как бы сами отпустили себя в свои деревни.

Глава пятьдесят шестая

С августа 1788 года денег для военных не было: закрыли военную академию в Париже. И на ее открытие больше не рассчитывали; весь инвентарь академии пустили с молотка.

В Париже до сих пор находилась лишь французская гвардия; это было всего три тысячи шестьсот человек — слишком мало в случае серьезных столкновений.

Месье Неккер собирался увеличить этот полк за счет парижских жандармов и дополнительных полков из прилегающих населенных пунктов, чтобы справиться с беспорядками в столице.

Но «республиканская зараза» уже распространилась. Происходили такие вещи, которые прежде в войсках были бы немыслимы. Среди рядовых солдат очень часто бывали случаи неповиновения, и офицеры открыто признавали, что не рассчитывают на лояльность своих людей в случае необходимости. Даже строгие наказания не могли вынудить солдат выполнять приказы.

10 июня «Простые» третьего сословия вынуждали депутатов от дворянства и духовенства присоединиться к большинству. Это означало бы, что они вынуждены будут отказаться от своей самостоятельности, чтобы продемонстрировать всему миру свое единство. Само собой разумеется, это дерзкое требование вызвало бурные дебаты, но после пяти дней многих делегатов от духовенства «Простым» действительно удалось переубедить. А вот дворянство, напротив, категорически отклонило это предложение.

Но количество «Простых» теперь заметно увеличилось; и они снова изменили свое название. Они теперь именовали себя «Национальным собранием» и дерзко заявляли: «Все прежние налоги с данного момента незаконны».

Королева, ее деверь д'Артуа, а также опытный дипломат Мерси чуть не на коленях заклинали Людовика наконец вмешаться, но его величество не видел в этом необходимости.

Мерси выступал за немедленный роспуск Генеральных штатов:

— Сила — единственное средство для спасения монархии.

— Двадцать третьего июня я сам выступлю перед депутатами и изложу им собственную программу реформ. Я уверен, ее одобрят все, и любое неподчинение станет невозможным, — высокомерно заявил Людовик и наивно добавил: — Если народ поймет, что им управляют по умным законам мудрых государей, угаснет всякое желание к сопротивлению.

Утром 23 июня делегатов удивили сообщением, что король не приедет. Им не разрешили даже войти в зал собрания. У дверей стояли солдаты. Делегаты переполошились. Противники короля сразу почуяли измену. После короткого совещания господа удалились в близлежащий дом, так называемый «Бальный дом».

Там они пришли к следующему соглашению:

— Мы разойдемся лишь тогда, когда нам удастся, с согласия монарха или без него, создать конституцию на солидной и справедливой основе.

Это памятное для Франции событие позже было названо «Клятва в Бальном доме». Постановление в случае необходимости добиться принятия конституции и против выраженной воли короля особенно заставило говорить о себе.

В тот же день Неккер покинул свой пост. Как и ожидалось, это вызвало бурные протесты. Национальное собрание разрасталось, так как другие ренегаты[54] из духовенства и даже некоторые из дворянства вступали в него.

Но самым горьким было то, что целые роты французской гвардии отказывались подчиняться.

Это уже и для терпеливого Людовика было слишком, и он собрал вокруг Парижа войска, по большей части иностранные полки, которым он доверял больше.

Так как крики протеста против отставки Неккера не стихали, то Людовик и Мария-Антуанетта попросили банкира снова занять пост. После нескольких дней «тщательного взвешивания» месье Неккер заявил, что готов вернуться.

Но если кто-нибудь думал, будто это усмирит буянов, то он ошибался. Они теперь самым грубым образом оскорбляли тех, кто еще не присоединился к Национальному собранию. Главным образом это были дворяне и высшее духовенство.

Седовласый архиепископ Парижский отважился резко критиковать «Простых», и поэтому его разъяренная толпа едва не забросала камнями. Это происшествие и за пределами Франции наделало большой шум.

Аксель фон Ферзен поспешил успокоить своего государя в Швеции:

— Предводителями смутьянов были три или четыре сумасшедших.

— Ну, это было смело сказано, — горько засмеялась мадам Франсина. — Или добрый человек поверил лживой информации.

На самом деле на улицах Парижа собирались толпы, которыми никто не руководил. Они грязно ругались и оскорбляли членов правительства, королеву и дворянство; при этом чернь выкрикивала лозунги о свободе.

Так мне рассказал папаша Сигонье. Маленький, сгорбленный человек все пережил сам:

— Безопасности ради я забаррикадировал дом, когда услышал, как ревут эти канальи.

Людовику стало неуютно, и он усилил уже подтянутые к Парижу войска, а вокруг Версаля, особенно ненавидимого народом, он выставил еще больше солдат.

На это у монарха были все основания, так как из-за ежедневной резни войска заметно поредели. Количество солдат в настоящее время еще было бы в состоянии защитить двор и его обитателей от непредсказуемой толпы, так по крайней мере утверждал Жюльен, но я в этом не была уверена.

Признаюсь, меня не раз посещало противное чувство, когда я слышала, как взбешенные демонстранты выкрикивают свои лозунги. Я серьезно задумывалась о том, в каком укромном уголке я смогла бы спрятать мадам Франсину, демуазель Элен, другую прислугу моей госпожи и укрыться сама, если дело примет серьезный оборот.

Во вновь образованном Национальном собрании король видел шанс снова обрести контроль над ситуацией. Он теперь сам требовал от первого и второго сословий присоединиться к «Простым».

Мадам дю Плесси не сомневалась, что его величество в отчаянии: Людовик XVI больше не видел другого выхода.

— Теперь уже невозможно повернуть назад, — утверждал и папаша Сигонье.

Народ теперь был доволен и с восторгом принял решение короля. Его приветствовали, но у Марии-Антуанетты случился нервный срыв. Королева рыдала и ругала своего супруга, чего никогда прежде не делала.

— Сир, вы дилетант-мечтатель и далекий от мира фантазер, который совсем не замечает, что Филипп Орлеанский подкупает голодающих в предместьях Парижа, чтобы они бунтовали. Вы разве не видите, что Жак Неккер хочет выставить вас как нерешительного человека, а самому править народом? Где гордость французских королей? Вы действительно хотите сдаться без борьбы, потому что так удобнее? — И она снова закричала на короля: — Нужна кровавая баня, чтобы напугать их. Это научит бунтовщиков, что нельзя противостоять Богом избранному монарху. В то же время вам нужно разогнать Национальное собрание и отправить к черту его членов. Вы должны быть непреклонным и самых противных делегатов обезглавить.

Я и другие придворные дамы растерянно смотрели на нее. Но королева не унималась:

— Тому, кто заговорит о господстве народа, нужно заткнуть глотку, а если в парижских пригородах не наступит спокойствие, нужно их просто сжечь. Что с того, если пара крыс при этом поджарится? — Мария-Антуанетта была как безумная.

— Уже давно от летаргии ее супруга в ней все кипит, теперь она просто не сдержалась и высказала свое мнение, — позже сказала моя госпожа.

— Она вела себя как безумная, — поддержала ее мадам Кампан. В заключение она уже не могла говорить, только беспомощно всхлипывала: — Ваш брат, сир, готовится бежать, и он прав.

Но короля ее упреки не трогали. Его величество принимал бешенство своей супруги почти со скукой.

— Вы распустились, мадам. Соберитесь, пожалуйста, — вот все, что пришло ему на ум. Он был только готов призвать в Париж дополнительно двенадцать тысяч солдат.

Король оставался при своем мнении:

— Есть священная связь между народом и его сувереном; милостью Божьей право и порядок снова вернутся. Когда все успокоится, можно будет подумать и о реформах.

— И он будет бросать их благодарному народу по кусочку как доказательство королевской милости, — несколько утрированно сформулировал папаша Сигонье. — Король не замечает при этом одну маленькую деталь: все это можно было бы сделать, пока народ верил в Божью милость и священную связь между подданными и монархами. Но просвещение растоптало его расчеты.

В «Друге народа» можно было прочитать:

«Глупый и незнающий народ сделал существенный шаг вперед. Он больше не хочет, чтобы его бессовестно эксплуатировали. Почему это должна быть воля Божья, что одни все захватывают себе, а у других ничего нет и они должны позволить попам кормить себя обещаниями на будущее?»

«Как бы часто ни читал монарх историю Карла Первого Английского, он был не способен извлечь для себя разумные выводы из этого чтения о казненном короле», — писала позже в своих воспоминаниях мадам Кампан.

Глава пятьдесят седьмая

И снова голодающие стояли в длинных очередях у булочных и возвращались домой с пустыми руками к своим плачущим детям. Муки, из которой пекари могли бы печь хлеб, не было.

— Я каждый день вижу согнувшихся от скорби мужчин и женщин, когда они снова бредут в свои норы ни с чем и плачут от отчаяния, — сказал папаша Сигонье. — Время от времени им удается купить за большие деньги краюху черствого или кусок заплесневелого хлеба. Пекари пекут его из темной муки и непонятно чего еще. Для людей это несъедобно. Я даже своих лошадей этим кормить не стал бы.

При дворе, однако, ничего этого не замечали. Здесь в избытке был хлеб из лучшей пшеничной муки. Придворные дамы кормили им своих собачек и кошек.

Я сама видела, как у пекарен доходило до настоящих потасовок: тому, кому удалось получить каравай хлеба, грозила опасность, что его вырвут у него из рук. Продуктовые лавки были разграблены и опустошены; поденщики и ремесленники, обычно люди мирные, превращались в непредсказуемых драчунов.

В газетах писали, что бедняки обезумели с голоду, будто бы сами себя резали или выкапывали только что похороненных и поедали их. Известие об одном особенно жестоком случае безумия на почве голода с быстротой молнии донеслось и до Версаля.

Молодая вдова лет тридцати, муж которой, поденщик в дубильне, умер от заражения крови, осталась одна с шестью детьми.

Отпрыски были в возрасте от десяти месяцев до тринадцати лет. В предместье Сент-Антуан, где жила женщина, соседям бросилось в глаза, что из ее комнат каждый день пахнет тушеным или жареным. Мать и дети выглядели сытыми. Правда, старший сын после погребения отца пропал. На вопросы соседей вдова заявила: «Жана я отправила к родственникам в деревню. Пусть они его кормят».

Это прозвучало убедительно.

Через некоторое время исчезла одиннадцатилетняя дочь, и женщина жаловалась:

— Моя Мирель рано созрела, она уже интересовалась мужчинами. Наглая шлюха смылась. Я думаю, она занимается проституцией на Иль-де-ла Сите, где ошиваются совсем молоденькие. Ну по крайней мере с голоду не умрет.

Соседи согласно кивали:

— Да-да, эта Мирель, такая.

Женщине не нужно было зарабатывать деньги, и остальных детей она не посылала попрошайничать, как делало большинство бедняков. И еще на стол она накрывала каждый день, судя по запахам, доносившимся из окна ее кухни.

В один прекрасный день исчез восьмилетний сын. Мать рассказала, будто брат ее покойного мужа заявил, что готов взять к себе мальчика. Одной знакомой это показалось странным.

— Твой муж ведь всегда говорил, что у него нет ни братьев, ни сестер.

Но, не теряя присутствия духа, вдова поправилась:

— Извини, я просто оговорилась. Дядя моего Гастона взял его, а не его брат.

Через неделю после этого один жилец застал женщину, когда она хотела спрятать среди прочего мусора кучу окровавленной одежды, и потребовал объяснений.

— Представь себе, Луиза, эта глупышка, свалилась с лестницы и сильно ударилась головой. Крови было — как от забитой свиньи. Все пропало, так что я теперь выбрасываю ее вещи.

К несчастью для женщины, мужчина оказался не дурак.

При таком падении ребенок кричал бы и плакал, так что все жильцы дома услышали бы. И какая бедная вдова стала бы выбрасывать одежду, а не постирала бы ее? Кроме того, он знал, что Луизе было всего два года, а он видел, что одежда принадлежала ребенку гораздо старше.

Сосед привел жандармов. Несмотря на протесты женщины, они вошли в ее жилище. От увиденного у них в жилах застыла кровь.

Несколько дней назад она убила и свою шестилетнюю дочь. Кастрюля с кусками мяса и овощами кипела на плите.

Из шести детей остались только двухлетняя Луиза и грудной малыш. Обоих поместили в сиротский приют. На вопросы суда женщина призналась, что задушила всех четверых детей, разрезала на куски и варила, чтобы не умереть с голоду. В подвале жандармы обнаружили бочку с засоленными кусками трупов.

Череда убийств началась со старшего сына Жана. Женщина боялась, что он воспротивится убийствам младших братьев и сестер.

— Кроме того, от старших детей пользы было больше, а я надеялась, что голод когда-нибудь закончится и мне не придется жертвовать младшими.

Это чудовище, а не мать, приговорили к смерти.

«Друг народа» использовал этот кошмарный случай для того, чтобы настроить людей против неспособного и никчемного правительства.

12 июня душа народа снова закипела, когда стало известно, что «героя», банкира Жака Неккера, король снова лишил поста. Уже с рассвета смутьяны маршировали по узким улочкам. К тому же некоторые глупцы распустили слухи, будто король приказал убить всех членов собрания.

В качестве доказательства чудовищного утверждения, что монарх задумал что-то дурное в отношении народа, говорили о присутствии гусар и драгун на площади Людовика XV и швейцарских гвардейцев, которые стояли в боевой готовности у своих орудий на Елисейских Полях.

Как рассказал мне позже лакей графини Монморанси Флорентен, в Пале-Рояле некий Камиль Демулен, молодой адвокат и коллега Жоржа Дантона, произнес захватывающую подстрекательскую речь. Он упрекал парижан в трусости.

— Вы заслуживаете того, чтобы тираны порабощали вас, — страстно кричал он, — потому что ни у одного из вас не хватает мужества выступить в защиту прав, дарованных вам от природы. Вас можно истязать до крови, а вы все будете благодарно целовать тирану ноги. Станете и дальше вести себя так трусливо, как полагается только рабам, с вами всегда будут обращаться как с рабами, а не со свободными людьми.

Как рассказывал Флорентен, молодому демагогу ответили бешеными аплодисментами и криками «За оружие, граждане» и «Речь идет о нашей чести, братья». Нисколько не думая о присутствующих солдатах, бушующая толпа двинулась по садам Тюильри. Солдаты даже не мешали им.

— Но вдруг стало опасно, — продолжал Флорентен свой рассказ. — Появился полк немецких солдат под предводительством принца фон Ламбеска, дальнего родственника королевы.

Когда он вытащил свою саблю, двинул свою лошадь вперед, бесцеремонно прокладывая себе дорогу в кричащей толпе, топча женщин и детей, и убил гвардейца, примкнувшего к протестующим, на мгновение чернь отступила.

О том, что было дальше, я узнала от папаши Сигонье.

— Стычка продолжалась до захода солнца. Прислали бы подкрепление королевским немцам, они победили бы восставших. Но они были предоставлены сами себе. Когда стемнело, восставшие получили подкрепление, и немцам пришлось отступить.

Наконец-то вмешался король, заявив, что не потерпит, чтобы пролилась кровь французских граждан. Вопреки разуму он снова вывел войска из столицы. Так его величество хотел продемонстрировать свои мирные намерения.

— Мария-Антуанетта рвет и мечет, — волновалась мадам Франсина. — И я не могу ее за это винить. Король мог бы, если бы захотел, покончить со всем этим хаосом, но по каким-то непонятным причинам он этого не делает.

Десятки тысяч солдат все еще окружали парижские предместья; полки стояли наготове. И поскольку все об этом знали, то многие граждане верили в уловку монарха. Но никто всерьез не воспринимал, что Людовик потерпит по отношению к себе такие провокации.

Далее было необходимо, чтобы все вооружились, потому что если король из мести прикажет начать резню, народ не хотел быть беззащитным.

Рабочие — многие из них от голода и слабости едва ходили — собирались в предместьях и рассказывали жуткие истории о свирепом немце Ламбеске и его кровожадных солдатах. Это подогрело ослабевший боевой дух, и люди снова начинали сжигать ненавистные барьеры.

Потом грабили мастерские оружейников и лавки с оружием. Теперь на сторону восставших переходили даже французские гвардейцы. Ситуация грозила полностью выйти из-под контроля.

— Правительство утратило всякую власть над бушующей толпой, — поведал мне позже Флорентен. — Мне повезло, что никто не узнал во мне лакея графини Монморанси, иначе меня разорвали бы на части. В тот день я переоделся рабочим.

Граф д'Артуа, ломая руки, просил своего брата наконец показать железный кулак.

— Ваша сдержанность, сир, ободряет бунтовщиков и анархистов.

На это король холодно сказал:

— Я все хорошо обдумал. Оказать сейчас сопротивление — значит подвергнуть монархию ненужной опасности. Мы, возможно, потеряли бы тогда все. Наши войска покинут Париж — так мы больше не будем провоцировать их. Я предприму более осторожные меры. Не говорите мне больше о применении силы. Я хочу выждать, пока пробудятся люди, исполненные доброй воли и любви к своему королю.

Это прозвучало очень благородно, но оказалось ужасной ошибкой. Граждане ободрились, так как никакие войска не вступали в бунтующий город, но, с другой стороны, хотели быть готовыми ко всему. Это снова привело к грабежам лавок и зерновых складов. Собирали все съедобное или то, что могло бы послужить оружием.

Глава пятьдесят восьмая

14 июля прошел слух, что готовится наступление солдат на Париж. В мгновение ока граждане соорудили баррикады. Рассчитывали на уличные бои и все парижане, в том числе и женщины. Они собрались перед Домом инвалидов и выдвинули дежурному губернатору дерзкое требование выдать им все имеющееся у него оружие.

Тот, будучи верным слугой своего короля, возмущенно отказался подчиниться давлению черни. Очевидно, он еще не понял всей серьезности положения. Возбужденная толпа, недолго думая, силой ворвалась внутрь. Охрана даже не сопротивлялась.

Граждане разграбили подвалы Дома инвалидов, взяли двадцать восемь тысяч мушкетов и десять пушек. Бунтовщики ликовали. Но не было патронов и пороха.

Сразу за рынком на площади д'Алинье находится улица Теофиля Русселя, и здесь стоит гостиница «Барон Руж», в которой 14 июля был дан сигнал к штурму Бастилии. Подстрекателем был Жорж Дантон.

В этом квартале волнения начались уже давно.

Причиной могло быть то, что ремесленники здесь, на окраине старого центра города, не подчинялись строгим порядкам гильдии. Форбур Сент-Антуан, связывающая площадь Бастилии и площадь Нации, в поздние времена старого режима считалась рассадником революционных идей. Многочисленные запутанные и переходящие один в другой дворы представляли отличное убежище для зачинщиков беспорядков.

В Фобуре, местечке в направлении парижских предместий, жили «маленькие люди», как правило, мелкие чиновники, ремесленники и те, кто себя за таковых выдавал, например, папаша Сигонье, бунтовщики находили себе приют.

Где же еще сильнее мог разразиться народный гнев, копившийся веками, как не на площади Нации. Эту площадь заложили в XVII веке в честь Людовика XIV, «короля-солнца». Во времена революции ее со смыслом переименовали в «Площадь свергнутого трона»; позже она стала местом казней.

Теперь все двинулись в сторону Бастилии. Полноты картины ради я упомяну, что другие утверждали, будто бы журналист и адвокат Камиль Демулен, который в «Кафе Фэй», любимом месте встреч свободомыслящих, вскочил на стол и призвал бунтовщиков к штурму Бастилии.

Бастилия представляла собой квадратный обширный, но хорошо укрепленный средневековый замок-крепость из желтого песчаника с толстыми круглыми сторожевыми башнями, которые вздымались на высоту двадцати пяти метров в парижское небо.

Построенная еще в XIV веке крепость считалась позорным пятном города, пережитком прошлого.

Отвратительное здание использовалось под склады для военной амуниции; часть его служила тюрьмой. Но не для простых мошенников, а для небольшого числа избранных заключенных, по большей части представителей средней и высшей аристократии. Там содержались преимущественно мужчины за преступления на почве прелюбодеяния.

Дальний родственник мадам Франсины маркиз де Сад временами числился среди заключенных, но и газетчики, которые слишком нагло выражали свое мнение, сидели тут. Месье Вольтер побывал здесь даже дважды, и месье Дидро, энциклопедист, также наслаждался гостеприимством Бастилии, как и кардинал де Роган.

— Эта средневековая крепость предоставляет своим заключенным некоторый комфорт по сравнению с другими тюрьмами, — несколько лет назад говорил герцог де Лозен, засадивший туда одного неугодного ему родственника.

Ходила легенда, будто в подвале Бастилии есть камеры пыток, в которых по велению короля жестоко истязают его врагов. Поговаривали, что заключенных держат там всю жизнь.

Собственно, можно было бы узнать об этом больше, когда кардинала де Рогана во время «аферы с колье» вскоре выпустили оттуда. И маркиза де Сада благодаря вмешательству его супруги вскоре освободили из Бастилии, да и господа Дидро и Вольтер тоже там не задержались.

То, что камеры Бастилии уже много лет редко используются, никого не интересовало. Как в стране, так и за ее пределами здание стало символом пыток. Собственно, давно уже было решено убрать отвратительную коробку.

Кучке народу, которая подошла в тот день, 14 июля, к тюрьме, это было безразлично. Что им было нужно, так это боеприпасы для оружия их только что организованной гражданской обороны. Все уволенные поденщики из близлежащих окрестностей примкнули к ним. Кроме того, группа взбунтовавшихся солдат укрепила ряды повстанцев. Это мне тоже рассказал Форентен, чей младший брат служил рядовым в гвардии. И он теперь был на стороне самопровозглашенной гражданской полиции.

На городские стены для угрозы выкатили пушки, нацеленные прямо на толпу. Но она на них не обращала внимания, и именно это лишило солдат уверенности.

О Бастилии было известно, что ее защиту поручили смехотворной кучке из восьмидесяти двух старых солдат, которые, конечно, не стали бы рисковать своей головой, а уж против своего народа идти и подавно. А о присутствовавших тридцати швейцарцах знали, что честь не позволяет им открыть огонь по гражданским.

Нападавшие могли, таким образом, рассчитывать, что практически никакого сопротивления не будет. С громкими «Ура!» они ворвались во двор Бастилии и вырвали оружие из рук немногих защитников. Многие солдаты хорошо относились к бунтующим гражданам. В знак капитуляции они обмотали стволы белыми платками.

«Отважные завоеватели» — так они себя называли — проникли теперь в камеры, чтобы даровать свободу якобы многочисленным страдающим узникам. Велико же было разочарование, когда они обнаружили их там всего семь.

Четверо из них были приговоренные за подделку документов, пятого, графа де Солажа, засадила туда собственная семья за инцест с его тринадцатилетней дочерью.

Еще один заключенный, урожденный ирландец, был сумасшедший. От него не добились ни одного разумного слова. И наконец седьмой — он назвался майором Уайтом — заявил своим спасителям, будто бы он уже почти тридцать лет находится в Бастилии.

Этого человека можно было отнести к тому сорту заключенных, которых они ожидали найти там сотни. Он сидел в углу камеры на прогнившей соломе, уставившись в пустоту, волосы у него свалялись как войлок. Он качал головой, ерошил свою длинную грязную бороду черными похожими на когти ногтями и бормотал что-то невнятное.

Когда его вытащили из мрачной норы на улицу, он затоптался, как слепой, настолько ослепил его яркий дневной свет.

— Многие люди, — продолжил Флорентен, — при виде беспомощного старика были тронуты до слез. И никому не пришло на ум спросить, за что этого человека посадили.

Но, как бы то ни было, главной задачей бунтовщиков было хищение нескольких пушек и пороха, а также патронов и пушечных ядер. Потом толпа начала рушить Бастилию.

Солдат, отказавшихся присоединиться к восставшим, разоружили и прогнали через весь город к отелю де Виль.

Мужчин били, а некоторых рассвирепевшая толпа забросала камнями.

— Отрежьте этим свиньям головы! — завопил кто-то, а другой бросился с мечом на пленников. Однако он оказался неопытным палачом. Но ему помогли остальные, после отрезанные и истекающие кровью головы насадили на острия копий, и зрители этого отвратительного спектакля были вне себя от радости.

Когда я слушала рассказ дяди Жюльена, я испугалась своих соотечественников.

Глава пятьдесят девятая

«Друг народа» возвещал:

«Защитникам свободы удалось нанести решающий удар по деспотам в Версале. Презирающие смерть нападавшие освободили при этом сотни заключенных. Отвратительные крысиные норы Бастилии были полны жертв королевского произвола, которые служат печальным доказательством тирании нашей монархии».

У лживой сказки нашлись свои доверчивые слушатели. Издатель Марат сам написал по этому поводу в статье: «К сожалению, среди нападавших были убитые. Оставшиеся в живых грустят и оплакивают героев, пожертвовавших собой. Но другие герои выжили».

В день этого памятного события брату короля окончательно надоела Франция. Он приказал своим слугам подготовить все необходимое для скорого отъезда. Мне это показалось очень разумным. Конечно, это было гораздо умнее, чем просто ждать.

А Людовик опять сложил руки, надеясь на любовь своих подданных.

Британский посол обо всем сообщал своему королю Георгу III:

— Началась самая великая революция, о какой мы когда-либо слышали.

Британец, к сожалению, оказался прав со своим мрачным прогнозом.

Д'Артуа считал Людовика XVI слишком глупым, чтобы выбраться из такого тяжелого положения. Мадам дю Плесси присутствовала при его прощании с королем.

— Сир, — сказал принц, — я больше не верю, что вы поумнеете и прикажете своей армии стрелять по проклятым бунтовщикам. Для меня и моей семьи, о которой я должен заботиться, отъезд — единственная гарантия того, что династия Бурбонов выживет.

С этими горькими словами он попрощался со своим братом, своей невесткой и остальными членами королевской семьи.

Его примеру последовали и другие: принц Конде, граф и графиня де Полиньяк. Последнее особенно огорчило королеву, чьей самой любимой подругой всегда была Иоланда де Полиньяк. И аббат Вермон, спутник Марии-Антуанетты на протяжении многих лет, покинул свою родину.

Многие последовали их примеру. Но даже те, кто сразу не покинул страну, готовились к внезапному отъезду, если дела пойдут еще хуже.

И разве можно было осуждать их?

Вскоре в Версаль пришло ужасное сообщение, будто около сотни тысяч бунтовщиков, вооруженных пушками, уже на подходе ко двору.

В многочисленных внутренних дворах дворца собирались люди, громко выкрикивали оскорбления королеве и требовали, чтобы королевская семья с детьми показалась на балконе.

— Покажитесь! Покажитесь! Или мы штурмом возьмем дворец! — кричала толпа.

Придворные задрожали от страха, когда вскоре на большой балкон отважно вышла Мария-Антуанетта.

Крики толпы становились все истеричнее, и в них уже нельзя было не расслышать угрозу. Теперь они захотели увидеть графиню де Полиньяк.

— Где эта Полиньяк? — вопрошали люди. — Там, где королева, недалеко и эта шлюха.

Другие издевательски выкрикивали:

— Она, должно быть, перепугалась, как кролик, и зарылась в землю. Но мы эту стерву из-под земли достанем.

Мария-Антуанетта вела себя как настоящая королева, представ перед беснующейся толпой вместе со своей семьей. Казалось, она не слышала оскорблений. Через некоторое время она удалилась, а охране дворца удалось вытеснить буянов из Версаля. Толпа удалилась, швыряя камни и выкрикивая протесты.

Король в этот день с самого утра уехал в Национальное собрание и сообщил, что отдал приказ к отступлению войскам, размещенным недалеко от Парижа.

Это было ужасно и совершенно непонятно. Но делегаты, ободренные трусливым поведением Людовика, потребовали еще уступок.

— И это только начало, — заявил королю Жорж Дантон, один из представителей третьего сословия. — Предстоит огромная работа по проведению реформ: цена на хлеб просто неподъемная! — крикнул Дантон своим громовым голосом, и все ему захлопали.

— А пирогов люди, как ни странно, больше не хотят, они ими уже объелись, — это уже сказал Камиль Демулен.

Действующий комитет Национального собрания избрал месье Байи мэром Парижа.

— В его способность осуществить задуманное верят; он считается умным и уравновешенным. Кроме того, его считают нечистым на руку, — засмеялся папаша Сигонье, — а сегодня это кое-что да значит, когда каждый протягивает руку.

Многие делегаты между тем выражали недовольство дерзким своеволием буржуа. В Национальном собрании вынуждены были праздновать взятие Бастилии, но многие считали, что чернь взяла на себя слишком много. Как теперь справиться с этим сбродом, который к тому же вооружен?

Генерала де Лафайета, ветерана и героя Гражданской войны в Америке, назначили комендантом гражданской гвардии, позже названной Национальной гвардией. Месье Мари Жозеф де Мотье маркиз де Лафайет с 1777 года участвовал в борьбе за независимость американцев и существенно способствовал капитуляции британцев.

Но революция еще только начиналась, и Лафайету доверили защищать монархию, Национальное собрание, а также их близких и их собственность, в том случае, если будет еще больше беспорядков.

К монарху относились выжидательно-недоверчиво. Людовик вел себя добродушно до глупости, но уже одно это было достаточной причиной, чтобы относиться к нему с подозрением. О его советчиках, и прежде всего о Марии-Антуанетте, было известно, что она не разделяет его добрую волю.

Глава шестидесятая

Едва младший брат короля покинул страну, как стали известны в высшей степени скандальные подробности, которые разыгрались в комнатах графа д'Артуа. При этом будто бы хозяин дома, его супруга, герцог Орлеанский, его любовница и недавно освобожденный из тюрьмы маркиз де Сад, а также несколько уличных девок и некоторые слуги брата короля участвовали в оргии «древнеримского размаха».

Организовал все это уже известный подобными выходками де Сад. На этот раз его актерами были один восхитительно красивый гермафродит, одна беременная нимфоманка, нервный самец ливретки и палка от метлы. Развлекались до самого утра, а после полуночи к ним будто бы присоединился еще горбатый карлик «с огромным мужским достоинством».

— В четыре утра всё утомились, жертв даже можно было пожалеть: у карлика был смят жезл, гермафродит страдал сердцебиением, у беременной начались схватки, собака исчезла, а сломанная палка от метлы валялась в углу.

Так сообщали слуги из дома д'Артуа, которых не взяли в изгнание господа и которые оказались на улице без работы. За свои авантюрные истории они получали по крайней мере от своих современников немного денег.

Чем чаще рассказывали эту чушь, тем больше становилось число участников. Так постепенно присоединились трое детей, один осел, плетка из крокодиловой кожи, еще одна беременная и великан.

Когда я услышала скандальную сказку в четвертый или пятый раз, оказалось, что карлик выбросил гермафродита из окна, великан задушил детей, маркиз де Сад убил собаку плеткой из крокодиловой кожи, беременные повесились, а невестка короля прогнала осла палкой от метлы.

16 июля, два дня спустя после штурма Бастилии, Людовик пригласил свою супругу Марию-Антуанетту и собрал министров на срочное совещание в свои покои: должна ли остальная королевская семья уехать или остаться в Версале, невзирая на все опасности?

За прошедшие дни королю представили несколько предписаний граждан из столицы и требование поселиться непосредственно в Париже.

— Там место для монарха, а не где-то в стороне, в Версале, — изложил одно из требований посланец. — Только вы, как суверен, можете силой своего авторитета успокоить возбужденную толпу и снова навести порядок.

Это было трудное решение, которое необходимо было принять.

— Если король решит остаться, — объяснила мне мадам дю Плесси, — он окажется в конфронтации с капризными и возбужденными парижанами, что может стоить ему даже жизни. Выберет он бегство — его будут упрекать в трусости. По всей вероятности, такое изгнание продлилось бы всю его жизнь, потому что тогда в стране не найдется ни одного человека, который вступился бы за возвращение монарха с заячьей душой.

Один из министров Людовика искал выход:

— В старом городе-крепости Метц, примерно в двухстах милях к востоку от Парижа, могли бы отлично спрятаться вы, сир, ваша супруга и ваша семья. Проблема только в том, что путь туда опасен.

Это, к сожалению, являлось чистой правдой. Тем временем искры недовольства уже перекинулись с Парижа на провинциальные города. Нападения простого народа на королевских чиновников были не за горами.

Если бы король решил искать безопасности для себя и своей семьи в Метце, то моя госпожа и я сопровождали бы королеву. Мария-Антуанетта ратовала за бегство в Лотарингию. Уезжать из страны тогда она еще не считала необходимым. Важнее всего было обеспечить безопасность себе и семье.

— В Метце вы, сир, могли бы в спокойной обстановке решить, что хотите делать. Вы не чувствовали бы на себе давления черни, как, к сожалению, здесь, в Версале, — уговаривала его супруга.

— Ну, месье, нам нужно прийти к какому-нибудь решению, — сказал на это король. — Что вы мне советуете? Должен я остаться или ехать в Метц?

Его министры высказались против бегства. Его другой брат, граф Прованский, а также военный министр маршал де Брольи также живо выступали за то, чтобы король остался в Версале.

— Бегство, сир, это трусость, — высказался месье де Прованс, — и недостойно короля.

Марию-Антуанетту никто не поддержал. Ей пришлось бессильно смотреть, как ее муж совершает очередную ошибку.

Она была рассержена и разочарована. Она чувствовала себя преданной. Но она кое-чему научилась. Никогда больше королева публично не укоряла своего мужа, даже если его решения были совсем неразумными.

— Я подчиняюсь вашему решению, сир, — с достоинством сказала она. — Хотя я и остаюсь при мнении, что вы не правы. Я говорю это не только как королева, но и как мать. Я очень сомневаюсь, будто в Версале ничто не угрожает благополучию дофина и его сестер.

Через три года и король понял это. Шведскому посланнику графу Акселю фон Ферзену он доверился:

— Сегодня я сожалею, я последовал плохо продуманному совету моих министров и близорукому мнению моего брата. Тогда ее аргументы показались мне слишком неубедительными, но теперь я лучше послушался бы своей жены и исчез, если бы у меня была такая возможность.

Несмотря на решение Людовика остаться, придворные, каждый сам по себе, готовились к быстрому отъезду. Кроме короля не было больше никого, кто поддавался бы иллюзиям. В любое время чернь из Парижа могла напасть на неукрепленный дворец и вырезать его жильцов вместе с королем.

Папаша Сигонье выразился очень ясно:

— Не знаю, дурак этот король, мученик или то и другое? Почему, черт бы его совсем побрал, он не смывается, пока есть время?

И Мария-Антуанетта хотела, невзирая на решение короля, тоже подготовиться к отъезду. Прежде всего она сложила все свои драгоценности в одну шкатулку.

— Я все равно не смогу в ближайшее время надевать их, — сказала она мадам Франсине, помогавшей ей.

Потом она разобрала свои бумаги. Все, что могло компрометировать ее, она бросила в камин у себя в будуаре.

Траур по кончине своего старшего сына она еще не сняла. К этому присоединилась еще и боль от разлуки со многими хорошими подругами.

— Я не виню своих доверенных людей за отъезд. Из-за чувства ответственности по отношению к своим семьям они поступают правильно, но расставание все-таки доставляет мне боль, — грустно сказала она.

Остались лишь немногие верные Марии-Антуанетте люди, среди них и моя госпожа. Королева знала, что графиня очень преданна ей. Она долго делила с ней радость и горе.

Конечно, и у красивой мадам дю Плесси были толпы поклонников, бывали и любовники, но она имела обыкновение не распространяться о своей личной жизни. И будучи вдовой, она берегла честь имени и с большим уважением отзывалась о своем покойном супруге.

Мария-Антуанетта была чрезвычайно счастлива, что хотя бы мадам Франсина осталась с ней в тревожные дни.

Лично у меня ни на секунду не возникло сомнения, остаться или уехать. Я знала об опасностях, которым подвергаюсь как камеристка аристократки, не говоря уж о моем происхождении, но я не рассталась бы с Франсиной дю Плесси, даже если бы это стоило мне жизни.

— Я буду вас охранять, мадам, — сказала я, — я ведь ловкая и хитрая. В случае необходимости могу прибегнуть к любым средствам, чтобы спасти вас.

Я взяла себе за правило одеваться как простая мещанка: темно-синие или серые платья из простой ткани с более светлой шалью и фартуком. Но я всегда носила длинный острый кинжал на поясе.

Отправляясь по темным коридорам дворца, я снова стала брать с собой дубинку, как в начале моей службы в Версале. До сих пор никто не отважился напасть на меня или на мою госпожу.

Кто бы мог подумать, что однажды мое знакомство с парижскими ворами оправдает себя? «Дядя» Жюльена стал между тем моим хорошим другом; я познакомилась со многими его «двоюродными братьями» и довольно хорошо овладела воровским языком.

Большинство друзей и знакомых папаши Сигонье были цыгане, к тому же были ему очень преданны. Цыгане остаются верными до смерти — так говорят. Кого любил старый мошенник, того любили и они.

Как «баруха» племянника Пьера Лагранжа я в некоторой степени считалась членом его семьи. Тем временем я уже знала, что кто-нибудь из них постоянно находится недалеко от меня, все равно, бродила ли я по парижским улочкам или была занята в Версале.

Во дворце было много цыган среди низшей челяди, но на меня никто больше не нападал. Я находилась под охраной и этим была обязана папаше Сигонье, старому торговцу металлом в шапке из енота. Я надеялась, что защита распространяется и на мою госпожу мадам Франсину.

Глава шестьдесят один

Небо свинцово-серым куполом висело над Иль де ла Сите и Консьержери, бывшим королевским замком.

Я посмотрела на южную сторону острова Сите, соединенного с набережной де Орфевр, но осталась на правом берегу Сены и пошла на мост Понт Нёф, «Новый мост», который, собственно, являлся старейшим мостом в Париже. Он был первым, на котором не строили дома и лавки.

Я смотрела на быстро текущие воды Сены. Неделями шли сильные дожди, и вода в реке сильно поднялась. Потом я пошла по набережной де ла Межиссери. Здесь находился рынок, где продавались мелкие животные — кролики, хомяки, собаки и кошки.

Я хотела присмотреть для моей госпожи забавную кошечку. В клетке на одном прилавке в самом конце улицы я нашла, что искала.

Коко, пуделек мадам Франсины, давно уже отошел в мир иной, а его наследник недавно тоже умер. Я решила, что кошка более домашнее животное, за которым легче ухаживать. Ее не нужно выводить на улицу, она не тявкает и чистенькая. Мне ласковые, игривые и мурлыкающие домашние тигры нравились больше, чем собаки, вечно обнюхивающие друг у друга зады и интересующиеся только совокуплением.

Премиленький зверек со светло-серым мехом, белым пятном на груди, светлыми лапками и голубыми глазами, розовым носиком и белыми усами — вот на кого пал мой выбор. Кошечка буквально прыгнула мне на руки, ластилась, довольно урчала и не хотела возвращаться к своим соплеменникам в клетку.

— Маленькая скотинка выбрала вас своей хозяйкой, мадемуазель, — засмеялся продавец, и я приобрела зверька вместе с очаровательной корзинкой, украшенной розовым бантом, — потому что это ведь девочка, — как сообщил мне мужчина.

Мадам дю Плесси окрестила кошечку Миу-Миу.

С некоторых пор мадам дю Плесси стала старшей над всеми воспитателями и гувернантками королевских детей, поэтому со всеми жалобами королева обращалась к ней. Остальные слуги упоминания не заслуживают; по мнению Марии-Антуанетты, это были «совершенно незначительные существа, которые не нужно и по именам перечислять».

То, что я в глазах королевы была таким же незначительным существом, мне нисколько не мешало. Благодаря своему положению она возвышалась надо мной, и мне казалось совершенно естественным, что я не занимала ее мысли. Мне было достаточно, если время от времени королева мне улыбалась, а изредка даже произносила приветливое слово; хотя я знала — она обо мне тут же забывала.

Если и было что-то примечательное, так это то, что Мария-Антуанетта никогда не заговаривала о моем сходстве с ее невесткой. Кажется, она никогда на меня по-настоящему и не смотрела.

Всех в Версале как будто парализовал страх, когда Людовик сообщил, что хочет поехать в Париж, так сказать, прямо в пасть льва.

— Вас арестуют, сир, едва вы ступите в столицу, — предсказывала Мария-Антуанетта.

Но он снова положился на любовь французов к своему монарху. Он даже призвал назад любимого Жака Неккера.

Утром 17 июля король отправился в столицу. Для личной охраны он взял с собой двенадцать телохранителей, эскорт версальской городской стражи и тридцать депутатов Национального собрания.

На парижской границе его встретила национальная гвардия генерала Лафайета, которая сопровождал его в ратушу. На улицах Парижа были тысячи людей, враждебно глядевших на короля. Но во всяком случае ни один не посмел поднять руку, чтобы бросить в него камень. И ни с одних губ не слетели оскорбительные слова. Толпа оставалась мирной, но очень угрожающе действовало то, что все, будь то мужчина или женщина, подросток, поп или мирянин, держали в руках какое-нибудь оружие.

Британский посол лорд Дорсет, который был свидетелем прибытия Людовика в Париж, позже рассказывал:

— У некоторых были ружья или мечи, но у большинства — какие-нибудь инструменты. С его величеством обходились скорее как с заключенным, чем как с монархом. Короля вели, словно дрессированного медведя. Перед городским залом ему пришлось пройти сквозь шеренги парней, которые стояли, скрестив оружие над его головой, — продолжил лорд. — Не показывая страха, король шел с высоко поднятой головой.

— Нужно признать, трусливым король не был, — заметил Жюльен, мой любимый, который присутствовал там как караульный швейцарской гвардии. — Месье Сильвен Байи, бургомистр, протянул ему в качестве приветственного подарка, — нет, не ключи от столицы, а кокарду цветов революции красно-бело-синюю, которую Людовик должен был прикрепить к своей шляпе.

Красный и синий являлись цветами Парижа, но белый все-таки цвет Бурбонов. Не колеблясь, король сделал приятное Байи и потом выслушал речи, произнесенные в ратуше. Он и сам подготовил обращение.

После этого он еще раз показался перед ожидавшей его толпой с кокардой на шляпе, и на этот раз народ приветствовал его. Аплодисменты были не особенно бурными, но выражения лиц слушателей выглядели уже не так враждебно, а оружие они теперь опустили или даже спрятали за спинами.

Когда Людовик прибыл во дворец; он крепко обнял жену и детей.

— И сделал он это с искренностью человека, который долгое время отсутствовал, — растроганно рассказывала мадам Кампан моей госпоже.

Глава шестьдесят вторая

Штурм Бастилии во многих городах послужил образцом для народных масс. Повсюду в стране захватывали крепости и штурмовали дворцы. Чернь изгоняла ненавистных аристократов; если они не уходили добровольно, их хладнокровно убивали, — и по парижскому образцу избирали парламенты.

«Повсюду создают гражданскую полицию и организуют комитеты, которые должны искать выход, как предотвратить массовый голод», — писал «Друг народа».

— Тогда этим парням придется показать, смогут ли они добиться того, чтобы всем в этой стране было что жрать, — был короткий комментарий Жюльена.

Были также города, где роспуск старого режима происходил мирным путем, но в большинстве случаев все было по-другому. Из городов Рьенн, Руан и Страсбург мы слышали о страшных беспорядках и ужасных жестокостях. В непосредственной близости от Версаля, в Сен-Жермене, деревенские жители, не раздумывая, повесили трех мельников, потому что те отказывались молоть муку для пекарен.

В деревнях цена на хлеб была вполовину выше, чем в Париже. Папаша Сигонье считал, что если бы кто-нибудь отважился запросить такие бессовестные цены в столице, его жизнь была бы недолгой. Не успел бы он вынуть хлеб из печи, революционеры повесили бы его на ближайшем фонаре.

«Друг народа» сознательно раздувал пламя революции.

— Правительство намеренно создает голод, чтобы вызвать беспорядки. Тогда можно будет всех, кто отважится протестовать, расстрелять как «повстанцев».

В одной листовке можно было прочитать:

«Теперь правительство отправило в деревни мародеров, которые должны грабить и убивать деревенских жителей».

Эта неимоверная чушь распространилась — и в нее поверили.

По слухам, мародерам будто бы приказали уничтожать урожай и насиловать женщин. Действительно, существовали банды разбойников, которые поджигали деревни, расстреливали мужчин, резали коров и ослов, убивали детей и позорили женщин, потому что, неправильно поняв демократию, открыли двери застенков и выпустили всякий сброд.

Я находилась в крошечном переулке от улицы де Савой недалеко от набережной Великого Августина. Я привела юную служанку к мадам Термине Доран, «мудрой» женщине и подруге папаши Сигонье, которая помогала девушкам, оказавшимся в интересном положении и считавшим это положение нежелательным. Здесь было чисто и не так дорого, как у мадам Онорины.

Пятнадцатилетняя Берта связалась с легендарным Гастоном, и глупый парень забыл об осторожности. Ребенок — это было самое последнее, в чем сейчас нуждалась малышка. Ее господа бежали в Германию и оставили ее. К счастью, ее взяла к себе мадам Кампан, но без семьи. Кроме того, Берта чувствовала, что еще слишком молода для радостей материнства.

Мне теперь было тридцать два года и я чувствовала себя слишком старой, чтобы родить ребенка. Одного сына мне было достаточно, но любовь — чудесное удовольствие, от которого мне совсем не хотелось отказываться. Я никогда не испытывала сильных материнских чувств, что касается собственных потомков; детей других женщин я, напротив, очень любила.

С моим сыном Жаком, который между тем рос по указанию мадам Франсины в замке Плесси, мне, к сожалению, не удалось установить особенно искренних отношений. Я так и не узнала своего ребенка по-настоящему, и Жак мало что знал обо мне, своей родной матери.

Если срок беременности оказывался слишком большой, то и мадам Дюран категорически отказывалась ее прерывать. В таком случае она была готова найти приемных родителей для малыша. Она давала женщинам советы, как вести себя сразу после полового сношения.

— Сразу после этого обязательно помочитесь, если не хотите забеременеть, и потом немедленно промойте влагалище теплым мыльным раствором, — рекомендовала она своим клиенткам. Она даже изобрела маленький прибор для таких промываний, что-то вроде кувшинчика с мыльной водой, снабженного маленькой трубочкой, который вводился во влагалище, и с маленьким полым мячом, служившим воздушным насосом, чтобы впрыскивать раствор туда, где он окажет свое очищающее действие.

Я знала, что Берта в хороших руках, и покинула ее, направившись на набережную Великого Августина. Издалека я услышала крики и истерические вопли. Я приблизилась к группе и обнаружила, что это падшие женщины, резвящиеся вокруг фонарного столба.

Я бы, может, и повернула назад, но одна баба обнаружила меня и завопила:

— Эй, сестра. Посмотри, как поступает народ с угнетателем.

Я непроизвольно сделала несколько шагов вперед и поняла теперь, что бабы — старые и молодые неряхи, грязные, босые, со спутанными волосами и в разорванных блузках, поднимали вверх за веревку на шее пожилого хорошо одетого, но растерзанного мужчину. Они перекинули веревку через скобу фонаря и завязали на несколько узлов.

У мужчины не было никаких шансов спастись, хотя он изо всех сил противился повешению. В мгновение ока он был вздернут, и бабы отпустили свою жертву.

Так и висел он с отвратительно искаженным лицом, судорожно дергая ногами. Узел веревки был завязан неправильно, и шейные позвонки бедняги сломались не сразу, он задыхался медленно. Он широко разинул рот и глаза, виднелся его распухший язык. Какая-то старуха как безумная била деревяшкой по рту беззащитного висельника и при этом кричала:

— Я тебе зубы выбью, скотина. Жрать тебе ими все равно больше не придется.

Убийцы грубо расхохотались, когда изо рта казненного потекла кровь, а еще одна с рыжими патлами и в рваной юбке заорала:

— Эй, сестры, я слышала, что у повешенных, прежде чем они сдохнут, еще раз встает.

— Сейчас посмотрим, — закричали стоявшие вокруг, делая непристойные движения. Четверо из нерях поймали его болтающиеся ноги и удержали. Толстуха с сальными седыми волосами грубо ухватила мужчину между ног. Страдалец пошевелил окровавленными губами, но было не слышно, что он сказал, так как жаждущие мести бабы подняли ужасный шум.

— Эта свинья изнасиловала не менее ста женщин и девушек. Он просто брал их, даже если это были дети. А раз он богат, то всегда откупался. Но теперь закон в наших руках, — заявила мне молодая женщина с фанатичным выражением лица и замахнулась кинжалом.

Меня затошнило, и я постаралась убраться оттуда как можно быстрее. Один-единственный раз я оглянулась, дабы убедиться, не преследует ли меня какая-нибудь жаждущая мщения сатанинская фурия.

Не менее шестидесяти прохожих наблюдали за незаконной экзекуцией, и никто не вступился, хотя среди зевак были и солдаты.

Призыв a la laterne[55] раздавался много раз за день. Жертвами всегда были аристократы, всех их уничтожали с чрезвычайной жестокостью.

Глава шестьдесят третья

И в сельской местности слышали о насильственных нападениях. Некоторым землевладельцам крестьяне подпускали красного петуха под крыши замков. Они перерывали крепости, замки и дома богачей в поисках денег и драгоценностей. Прежде всего они искали бумаги, в которых говорилось, что они принадлежали конкретному землевладельцу.

Они сжигали их как символы своего многовекового угнетения. Грабители нередко становились убийцами, особенно если наталкивались на сопротивление.

Потом со всей серьезностью распространились слухи, будто правительство приказало отравить общественные колодцы. Преступление, которое в прежние времена — и также без причины — охотно приписывали евреям.

Где же оно, беззаботное время балов, праздников, оперных постановок, театра, приемов и пышных ужинов? Этот вопрос задавал себе тот, кто приезжал в Версаль и разочарованно видел, что здесь «весело, как в морге», как выражался один британский посланник.

4 августа 1789 года Национальное собрание объявило:

— Все феодальные права отменяются немедленно.

Тем самым было отменено деление общества на сословия.

Все больше аристократов официально отказывались от унаследованных привилегий. В том, что они делали это добровольно, я осмелюсь усомниться.

— Революционеры теперь обрушивают свой гнев на церкви, — возмущалась мадам ла Турнель. — Многие из великолепных соборов с их готическими статуями становятся жертвами жаждущих разрушений примитивных бунтовщиков.

Я поговорила об этом с папашей Сигонье, и он смог объяснить мне причину этого варварства.

— В этом выражается бессильная злоба народа, который чувствует себя брошенным в беде церковью и так же немилосердно угнетаемым ею, как и дворянством.

26 августа 1789 года Национальное собрание издало «Декларацию прав человека и гражданина».

— Это действительно означает конец королевской власти, — сказала мне мадам Франсина, когда мы узнали об этом от одного из ее двух кучеров, человека по имени Лаваль. Он как раз вернулся из столицы, где эта новость была у всех на устах.

Национальное собрание по американскому примеру декларировало неотъемлемые права человека для каждого и политическое равенство и свободу.

— Природа создала всех людей равными и свободными, и сопротивление любому виду угнетения — полное право каждого свободного гражданина, — с наслаждением декламировал Лаваль.

По нему было видно, что ему понравилось услышанное в Париже. И кто бы осудил его за это? Только было глупо с его стороны так самодовольно выступать перед моей госпожой. Я должна была бы подумать о том, что мне в свое время предсказал Жорж Дантон.

— Хорошо, — заметила мадам дю Плесси. — Вы свободный гражданин и можете решать, оставить вам службу или работать моим кучером. Но решайте быстрее.

Нечего и говорить, что застигнутый врасплох Лаваль решил остаться. Бесхозных лакеев, камердинеров, кучеров, слуг и конюхов слонялось множество, так как многие аристократы покинули страну. Так что было бы крайне глупо с его стороны отказаться от надежного места у моей госпожи, потому что становиться солдатом или нищим было не для Лаваля.

Глава шестьдесят четвертая

Дворы Версаля заполнили демонстранты, выкрикивающие угрозы в адрес короля и королевы и во всю глотку требующие отмены дворянства.

Мы казались себе заключенными, так как провозглашенные права человека, по всей видимости, касались всех граждан, но только не жителей Версаля.

Частная жизнь была невозможна, даже письма перехватывали, вскрывали и нагло читали, прежде чем они попадали к своему адресату, если вообще попадали.

Мария-Антуанетта к этому времени была удручена, но не совсем утратила присутствие духа.

— Верьте, — говорила она немногим оставшимся при ней придворным дамам, — несчастье не лишило меня сил. Мы должны надеяться на то, что в один прекрасный день во Франции снова наступит мир.

30 августа был праздник святого Людовика, и по старинному обычаю из столицы прибыла большая делегация, чтобы передать пожелания счастья монарху и его супруге.

Месье Сильвен Байи, мэр Парижа, шагал во главе, за ним следовал генерал Лафайет со своим штабом. Группа рыночных торговок хотела передать Людовику XVI огромный букет цветов.

Мария-Антуанетта стояла в роскошном платье вся увешанная драгоценностями, у нее была великолепная прическа.

Такая расфуфыренная она ждала парижскую делегацию, но, учитывая напряженное политическое положение, это было не очень умно.

— Королева выглядит как олицетворение всех карикатур, которые про нее ходят, — шепнула мне мадам Франсина. Король поступил более дипломатично. Костюм на нем был подчеркнуто скромный, а на лацкан он прицепил трехцветную кокарду революции. Он выглядел бодрым и спокойным, тогда как его жена стояла с мрачным лицом.

Звучным голосом привратник несколько театрально выкрикнул:

— Город Париж!

Королева ожидала, что месье Байи почтительно преклонит колено, как это было принято. Но на этот раз ритуал изменился. Мэр Парижа только низко поклонился королю и его супруге.

Соответственно и благодарности от Марии-Антуанетты не последовало. Она будто окаменела.

Месье Байи произнес короткое безукоризненное обращение. Он говорил о верности и любви к королю, упомянул он также и о страхах и нуждах народа. По Марии-Антуанетте было заметно, что она разгневанно ждет, когда мэр закончит свою речь.

Едва Байи замолчал, вперед выступил генерал Лафайет, чтобы представить королеве штабных офицеров Национальной гвардии. Тут она уже не смогла сдержать своего гнева. Вся покраснев, она прервала генерала:

— Благодарю вас, не утруждайте себя лишними словами.

— Она его просто вышибла, эта размалеванная девка, — услышала я, как пробормотала одна из торговок. Теперь королева стала врагом всех офицеров Национальной гвардии, причем навеки. Лихие кавалеры когда-то с радостью бросились бы в огонь за свою красивую королеву, но не теперь.

— Париж теперь подобен бочке с порохом, — сказал Жюльен и попытался убедить меня прекратить прогулки по городу. — Достаточно маленькой искры — и все взлетит на воздух. Одной-единственной подстрекательской статьи или даже простой сплетни достаточно, чтобы разразилась катастрофа.

Но этого я ему обещать не хотела. То, что происходило в эти месяцы и годы, было настолько необычно и возбуждающе, что я не могла торчать в свое свободное время в Версале, играть в карты или беседовать о потустороннем мире с демуазель Элен, которая стал настоящей ханжой.

— Милый мой Жюльен, — сказала я своему любимому, — я не нахожу, что в Версале намного безопаснее.

Ближайшее будущее доказало, к сожалению, мою правоту. В сентябре на Версаль обрушились банды преступников. Как бы странно это ни звучало, в коридорах и на лестницах дворца уже нельзя было не опасаться за свою жизнь.

Когда однажды моя госпожа, ее камердинер Франсуа, державший в руках подсвечник с горящими свечами, и я после ужина спешили к королеве, чтобы обсудить положение королевских детей, на нас напали трое бандитов.

— Давай, гони кошелек, ты, аристократическая свинья. И драгоценности тоже! — закричал жирный парень с черной бородой и нагло преградил нам путь. Не успел он сцепиться с мадам Франсиной и не успели двое других висельников перейти в нападение, как я треснула разбойнику по морде своей дубинкой, которую опять начала носить с собой. Я ударила так сильно, что он взвыл, закрыл лицо руками и рухнул на спину. При этом он выронил свой нож, который хотел направить против мадам Франсины. Я увидела, как сквозь пальцы у него заструилась кровь.

На такое тройка грабителей не рассчитывала. Никогда бы им и в голову не пришло, что изнеженные придворные могут ответить на нападение энергичным сопротивлением.

Второй бандит также катался по земле и вопил, будто его поджаривали. И неудивительно, ведь Франсуа ткнул ему горящими свечами прямо в лицо. Волосы парня мгновенно вспыхнули. Он отчаянно пытался руками сбить пламя; но, казалось, своими беспорядочными движениями он только раздувал огонь.

То, что он уронил кусок проволоки с деревянными ручками на каждом конце, то есть удавку, заставило меня задуматься. Мы имели дело с настоящими хладнокровными убийцами. Тем временем третий из банды грабителей набрался мужества и был готов накинуться с ножом на мадам Франсину, которая, очевидно, показалась ему самой слабой из нас троих. Но мадам дю Плесси, сообразив, что речь идет о жизни и смерти, тоже схватилась за кинжал, который она уже несколько месяцев носила на поясе и лишь в покоях королевской четы прятала в кошель.

Краем глаза я заметила, как Франсуа ударил грабителя тяжелым серебряным подсвечником в правый висок. Нож выпал из рук мужчины, он беззвучно рухнул на левый бок и, падая, перевернулся.

Позже я не могла точно сказать, как это произошло. Но факт тот, что мой собственный кинжал уже торчал у него между ребрами, а я лежала на упавшем. Одного взгляда хватило, чтобы понять, что парень мертв. Это можно было разглядеть даже в плохо освещенном коридоре. Меня поднял Франсуа. Франсуа и я повернулись к двум другим.

Тот, с горящими волосами, стеная, катался по полу:

— Мои глаза. Мои глаза.

Тогда как другой, тот, которого я ударила своей дубинкой в лицо, пронзительно вопил: «У меня сломан нос». Он кое-как поднялся на ноги — по лицу его текла кровь — и быстро исчез.

— Этому на сегодня хватит, — буркнул Франсуа. Второму бандиту наконец удалось погасить пламя. Но какой ценой. Кожа на ладонях у него лопнула, оттуда текла кровь, как и на обожженной коже головы, с которой теперь свисали обугленные клочья волос и кожи.

Мадам Франсина приставила ему свой кинжал к горлу:

— Вставай, только медленно, бродяга, — приказала она ему и, дрожа от страха, он сделал, как ему велели.

— Проваливай, ты, сволочь! — крикнул Франсуа и на прощание сильно пнул его ногой в зад. И этот бандит быстро сбежал.

Теперь нам нужно было убрать труп. Мы решили эту проблему с таким хладнокровием, какого еще год назад даже не смогли бы предположить.

После того как Франсуа зажег свечи, оттащил труп в нишу, чтобы никто об него не споткнулся, и вытер лужу крови клочком ткани, который я кинжалом отрезала от своей нижней юбки, мы, как будто ничего и не случилось, снова пошли к королеве.

Мы не хотели, чтобы Мария-Антуанетта что-нибудь заметила — ей хватало страха за своих детей. Уже несколько месяцев назад все стали подумывать о бегстве из Версаля. Королева приказала моей госпоже, как старшей гувернантке дофина, подготовить все для отъезда. Это звучало хорошо, но никто не знал, куда ехать.

В большинстве провинциальных городов царила полная анархия, и даже в деревнях страдали от ужасающего насилия. Многие солдаты, носившие королевскую форму, уже дезертировали. Другие бродяжничали с мародерами по Франции. Но было непонятно, где может укрыться семья короля.

Людовик, который позже появился в покоях Марии-Антуанетты, заговорил о своем «верном родине сердце», которое не позволяет ему покинуть своих подданных. Но это выглядело не слишком оригинально.

— Я — отец большой семьи, которая полагается на то, что я позабочусь о ней. Хотя сейчас меня ненавидят, но это потому, что умы затуманены, — заявил король с пафосом своей супруге, которая настоятельно просила его дать свое согласие на отъезд.

Мария-Антуанетта все снова и снова указывала ему на то, что у него есть обязательства по отношению к своим собственным детям, но король настаивал: пусть только туман рассеется, и тогда все станет как прежде.

— Задача монарха — ждать, как терпеливому отцу, и тогда все вернется в нужное русло.

Королева ничего не добилась, и мы с моей госпожой отправились в обратный путь в ее апартаменты. Во дворце теперь было уже совершенно темно. Перед комнатами Марии-Антуанетты нас ожидал Франсуа с тяжелым подсвечником: я схватила свою дубинку, стоявшую в углу за занавесом, и мы зашагали.

Франсуа не тратил времени зря и со своим другом спрятал труп убийцы. Ни мадам дю Плесси, ни я не поинтересовались где.

Подчеркнуто наивно я спросила свою госпожу:

— Вы знаете, мадам, что свиньи охотно жрут человечину?

При виде широкой ухмылки на лице Франсуа я поняла, что попала в яблочко.

— Ну да, моя дорогая, — ответила мадам Франсина, — мой отец однажды приговорил к повешению брата и сестру, убийц, потому что они отравили своего деда как лишнего едока, а потом, разрезав на порции, бросили свиньям на корм.

Значит, графиня тоже все поняла.

Перед дверью в наши покои моя госпожа попрощалась с Франсуа, особенно сердечно поблагодарив его, и сунула ему в руку кое-что из своего кошелька. Он низко поклонился и пожелал нам обеим доброй ночи. Он со своим другом конюхом решил остаться в коридоре, чтобы нас охранять.

Когда я расчесывала волосы графине и прятала их на ночь под чепец, она заметила как бы между прочим:

— Что вы думаете, моя милая? Я нахожу, что в ближайшее время нам, возможно, стоит больше придерживаться рыбы и птицы.

— Совершенно верно, мадам, — ответила я серьезно, — телятина тоже полезна, как я читала, только свинину употреблять сейчас не рекомендуется. Кто может сказать, чем теперь кормят предназначенных для дворцовой кухни хрюшек?

Глава шестьдесят пятая

У месье Неккера был план продать государственные акции, чтобы получить наличные в разграбленную казну. Но он не нашел никого, кто их у него взял бы. Дополнительные трудности возникли и из-за того, что никто больше не платил налогов.

А Национальное собрание? Оно усердно работало над созданием конституции. Какая роль отводилась там королю, оставалось тайной.

Париж наконец перехватил инициативу: 18 сентября в столице создали центральную власть, названную «коммуна», причем каждый избирательный округ города — их было, я думаю, шестьдесят — наделялся собственной исполнительной властью, а также должен был сам снабжать себя продовольствием, а не отсылать все в столицу.

Париж стал государством, где у власти был народ.

Рабочие, слуги, солдаты и женщины в этой коммуне хотя и не имели права голоса, но могли быть советниками и произносить речи.

Вскоре после этого случилось новое волнение. Газеты сообщили, что император Иосиф Австрийский будто бы заключил мир с османами. Предполагали, что Габсбургу мир на его южной границе нужен для того, чтобы все свои военные силы направить против Франции.

«Революция уткнулась в тупик. Ей срочно нужен новый импульс», — возвестил Жан-Поль Марат в своем «Друге народа».

Другая газета требовала:

«Король должен немедленно переселиться в Париж со всем двором. Там он будет под нашим контролем».

Приверженцы герцога Орлеанского тайно вели переговоры с подстрекателями внутри Национального собрания. Герцог рассчитывал занять место своего кузена. Ради этого он даже связался со смертельными врагами монархии.

— Мне кажется, будто кардинал захотел стать папой и поэтому заключает пакт с дьяволом, — сказала я папаше Сигонье.

На это он сухо ответил:

— Милое дитя, как ты думаешь, как часто это уже бывало? — И после небольшой паузы продолжил: — Герцог Орлеанский недооценивает людей вроде Жан-Поля Марата, Жоржа Дантона или Максимильена Робеспьера.

— Возможно, он хочет клин клином вышибить, — хихикнула я, с чем дядя Жюльена согласился.

Но добавил:

— Тогда он скоро заметит, что для этих людей он мелковат.

На рассвете 5 октября 1789 года это и произошло. Несколько сотен рыночных торговок — среди них было много переодетых мужчин — собрались у отеля де Виль и начали свой поход на Версаль. Сотни людей присоединялись к ним, чтобы потребовать от короля хлеба.

Зачинщики хорошо вооружились. С ножами, топорами и вертелами они топали к замку.

— Боже мой, мадам, — прошептала я испуганно, увидев беспорядочную толпу. — Они выглядят так, будто подготовились к шабашу.

Уже издалека были слышны их угрозы:

— Мы свернем шею австриячке! Мы поджарим ее печенку! А из ее кишок будем плести шнуры.

Дождь лил как из ведра и все усиливался, по мере того как они приближались ко дворцу. Немощеная дорога превращалась в болото, а непокорная толпа буквально по щиколотку увязала в грязи. Промокшие и злые как черти они продолжали идти. Но на их настроение погода не повлияла. С каждой милей угрозы становились все злобнее и оскорбления такими вульгарными, что дальше некуда.

Демуазель Элен решила искать прибежища в молитве.

Наш дорогой Франсуа поскакал верхом в Малый Трианон, чтобы сообщить королеве о приближении парижских рыночных торговок. Мария-Антуанетта послала за Людовиком, который находился на охоте в Медоне. А где же еще ему было быть?

Сама она быстро вернулась в Версаль к своим детям. Там царила паника. Прошло много часов, пока Людовик вернулся во дворец.

Вечером процессия рыночных торговок достигла дворца. Лишь несколько сотен солдат противостояли многотысячной толпе, которая топталась на Плас Де Арме, прямо перед широко открытыми воротами дворца. Не приказали даже закрыть тяжелые кованые ворота.

Некоторые устремились в зал заседаний расположенного поблизости Национального собрания. Голодные и усталые от долгого марша люди еще и вымокли до нитки. Они развалились на скамьях, размахивая ножами.

Такая слишком тесная близость к «народу» совсем не понравилась делегатам. Они не приглашали эту чернь, и представитель делегатов попытался заставить женщин покинуть зал.

Разбушевавшиеся рыночные торговки издевались над делегатами и их неспособностью создать разумное правительство и конституцию. Они криками выражали недовольство их представителю и отпускали непристойные замечания.

— Мадам, вы только представьте себе эту картину, — сказал маркиз де Донатьен мадам дю Плесси, когда рассказывая ей о событиях. — По одну сторону уселись перепачканные грязью женщины, которые горланили и переговаривались самым вульгарным образом, а по другую сидели совершенно ошеломленные делегаты, которые пребывали в ужасе от этого «выступления народа» и пытались продолжить свое совещание, как ни в чем не бывало.

На улице перед зданием немногие солдаты делали попытки завоевать некоторое уважение у разошедшейся банды. Я честно признаю, меня пугало, что чернь ворвется во дворец и зарежет его обитателей. Моя госпожа уже целый день чувствовала себя нехорошо.

Я уложила ее в постель. Она лежала, испуганная, на своих шелковых подушках и только Мяу-Мяу хоть немного развлекала ее.

К вечеру наконец явился король. Хотя измотанный и усталый, он принял делегацию женщин.

Королю удалось благодаря своей искренности смягчить взрывоопасную ситуацию. Он смог повесить вину за нехватку зерна на Национальное собрание.

В то время как король уговаривал женщин, со двора он мог слышать грубые оскорбления в свой адрес и особенно в адрес королевы.

Но король был прекрасным актером. К счастью, у него хватило присутствия духа, когда он прибыл во дворец, приказать закрыть наружные железные ворота. Но это затянулось до поздней ночи — воротами не пользовались со времен «короля-солнца». Железные шарниры давно заржавели.

Когда я доложила об этом моей госпоже, она, покачав головой, заметила:

— Так и есть. Всюду запустение, лень и разгильдяйство.

В зал постоянно врывались возбужденные министры и офицеры.

— Сир, я умоляю вас, разрешите, бога ради, все-таки вкатить пару орудий во двор. Мы должны как-то привести в чувство разбушевавшихся каналий. Нам не нужно ведь по-настоящему стрелять из пушек, только продемонстрировать нашу решимость.

Людовик отказался, аргументируя это так:

— Солдаты все равно отказались бы стрелять в граждан.

— Так вот до чего уже дошло, наш король не может приказывать своим собственным войскам, — жаловалась мадам дю Плесси.

— Самое плохое, что его величество это, очевидно, знает, и, конечно, не с сегодняшнего дня. И, несмотря на это, он ничего не делает, чтобы оградить свою семью от этой опасности, — не смогла удержаться я. Мадам Франсина пожала плечами, и мадам Турнель, которая находилась в наших апартаментах, смущенно опустила глаза.

Генерал Лафайет со своей Национальной гвардией еще не прибыл во дворец, а версальская охрана между тем браталась с рыночными торговками помоложе и посимпатичнее. Они напивались, пели революционные песни, танцевали, шумели и совокуплялись за кустами. Пара сотен членов королевской личной охраны, конечно, не могли начать стычку с толпой из нескольких тысяч человек.

Внезапно раздался мощный крик.

— Этот негодяй хочет смыться! Держи лживого предателя! Хватай эту свинью!

Король, которого, несмотря на показную беззаботность, охватил ужас, действительно приказал подвести шесть карет для себя, своей семьи и некоторых доверенных людей. Наконец-то он решил отправиться со своими близкими в безопасное место.

Но рассвирепевшая толпа углядела повозки и разнесла их в пух и прах; забитые чуть не до смерти кучера валялись во дворе. Слуга Марии-Антуанетты передал и моей госпоже приказ к бегству; но, узнав о разгроме, она испуганно сказала:

— Представь себе, Жюльенна, мы могли бы сидеть в этих каретах. Эти чертовки сделали бы из нас котлету.

Наконец появилась Национальная гвардия во главе с генералом Лафайетом. Он быстро навел порядок и, несмотря на поздний час, явился к королю.

Генерал взял на себя ответственность за жизнь короля и его семьи. Дошло даже до потасовок между национальными гвардейцами и личной охраной короля, с одной стороны, и вооруженными «делегатами парижского народа» — с другой, причем не нужно забывать, что среди них половина были мужчины, переодетые женщинами. Некоторых членов личной охраны короля при этом зарезали. Это была ночь ужасов, но самое страшное было еще впереди.

В два часа утра королева, совершенно обессиленная физически и морально, отправилась в постель. Перед ее покоями встала личная охрана, а некоторые придворные дамы — среди них и мадам Франсина дю Плесси, которая снова была на ногах — уселись в спальне Марии-Антуанетты.

Около пяти часов утра дамы вскочили, напуганные. Они услышали крики и выстрелы. Охрана королевы по ошибке застрелила двоих демонстрантов.

Разбушевавшаяся толпа стала штурмовать дворец. Мадам Франсина разбудила совершенно обессиленную королеву, а другая придворная дама осторожно открыла двери покоев. От того, что она там увидела, она едва не упала в обморок. Лейб-гвардеец прикладом ружья отбивался от нескольких бандитов, которые хотели заколоть его кинжалами. Голова у него была в крови; услышав, как отворилась дверь, он обернулся и крикнул:

— Спасайте королеву, мадам. Они хотят меня убить.

Придворная дама поспешно захлопнула дверь и кинулась в спальню королевы.

— Вставайте, мадам! — закричала она как безумная, — бегите к королю.

Мария-Антуанетта в одной ночной рубашке побежала к двери с «глазком», что вела к покоям короля. Но дверь была заперта, королева и ее дамы колотили в нее, пока их не услышал слуга. Вскоре появился Людовик, а потом и мадам Франсина, которая обходными путями привела королевских детей.

Все, в том числе и граф Аксель фон Ферзен, стояли в покоях Людовика, прижавшись друг к другу, как бы ища утешения.

— Мадам, теперь вандалы собираются разбить большое хрустальное зеркало на лестнице, — сказал граф Ферзен бледной как смерть сестре короля.

Месье де Прованс, брат короля, попытался успокоить свою супругу. Дамы Аделаида и Виктория стояли, застыв как статуи. И несколько министров, на свое несчастье, находившихся в это время у короля, казалось, от страха остолбенели и, как и все остальные, ждали, что скажет король.

Из коридора раздавались злобные угрозы, вопли боли и предсмертные крики. Слышался звон клинков и ружейные выстрелы.

Глава шестьдесят шестая

Толпа пробилась во дворец, и лейб-гвардейцы с солдатами Национальной гвардии вынуждены были защищать жизнь короля и его семьи. Многие лейб-гвардейцы при этом лишились жизни. Мой любимый Жюльен вышел живым из схватки, а вот национальные гвардейцы, можно сказать, вступали в борьбу не слишком охотно. Было видно, что Мария-Антуанетта их симпатией не пользовалась.

Лишь ближе к полудню появился генерал Лафайет. Он провел ночь в гостинице недалеко от дворца.

— Просто непонятно, — насмешливо заметила мадам дю Плесси, — мы тут чуть не умираем, а для господина генерала его ночной покой — святое. Можно было бы ожидать, что в такую ночь он истребит безумие и позаботится о порядке, как его обязывает долг, черт возьми.

Присутствие Лафайета существенно подняло боевой дух, и вскоре его солдатам удалось протиснуться между дверью с глазком и нападавшими, которые только что намеревались выломать дверь.

Вдруг послышался крик:

— Королеву на балкон.

Людовик XVI собрался с духом и вышел, ведя за руку дофина, на большой балкон и показался толпе, кричавшей:

— Королеву! Королеву! Мы хотим видеть королеву!

Людовик с сыном вернулись во дворец.

Мадам дю Плесси накинула на Марию-Антуанетту, пеньюар в бело-желтую полоску. В таком виде королева и вышла на балкон и стояла там одна перед готовой на все бандой убийц. Я очень восхищалась ею в этот момент.

— А, вот и ты, проклятая шлюха. Мы хотим твоей головы, ты, австрийская свинья, — доносились до Марии-Антуанетты пронзительные крики, иногда перемежавшиеся выкриками:

— Да здравствует герцог Орлеанский!

Всем на удивление, Мария-Антуанетта не дрогнула перед грязными оскорблениями. С неподражаемым достоинством она приветствовала толпу глубоким реверансом. Потом она стояла совершенно спокойно, сохраняя королевскую осанку.

— Это действительно похоже на чудо, — говорила потом моя госпожа, — что подлые преступники не стали стрелять в королеву и даже не бросили ей в голову ни одного камня.

Казалось, будто Мария-Антуанетта силой своего духа обуздала толпу убийц.

Никто не знает, сколько бы еще продлилось это чудо, пока не полетел бы первый кирпич; но неожиданно рядом с королевой показался маркиз де Лафайет и поцеловал ей руку.

И тут многие хулиганы и рыночные торговки действительно вдруг закричали «Да здравствует королева!». Этим воспользовался Лафайет, чтобы быстро увести Марию-Антуанетту во дворец.

Вскоре после этого толпа закричала: «В Париж, в Париж. Король должен ехать в Париж». Требовательные крики становились все громче и после короткого совещания с несколькими министрами, случайно оказавшимися рядом, и с генералом Лафайетом, Людовик XVI вышел снова на балкон дворца и крикнул:

— Я согласен. Если вы хотите, дети мои, чтобы я последовал за вами в Париж, то я вам подчиняюсь. Но при одном условии: я ни на миг не расстанусь с женой и детьми.

Орда шумно выразила свое согласие.

— Боже мой, — недоуменно сказала мадам Франсина, — это ведь означает безусловную капитуляцию перед плебеями. Теперь он уже будет не король, а заложник парижской черни.

Король и его семья должны были поселиться во дворце Тюильри. Это примерно в одиннадцати милях от Версаля и в центре столицы.

Впереди шагала Национальная гвардия, затем ехали пятьдесят повозок, груженных зерном: все запасы муки и зерна из Версаля. В заключение следовали кареты королевской семьи, подвергавшиеся оскорблениям своего «эскорта», состоявшего из рыночных торговок, шлюх и прочего сброда. Теперь все уже были пьяны почти до беспамятства.

По обеим сторонам дороги, идущей под уклон в сторону Парижа, простирались леса, листва уже пожелтела. Стоял прекрасный осенний день: небо походило на натянутый купол из голубого шелка, ветра почти не было. Дикие вопли пьяной толпы и тишина природы составляли резкий контраст. Все напоминало карикатуру «Король едет в путешествие», смешанную с шабашом ведьм и церковной процессией.

Я сидела в той карете, где мадам дю Плесси одной рукой обнимала перепуганную насмерть мадам Рояль, а другой — дофина, который вообще не понимал, что вокруг него, собственно, происходит.

Многочисленные деревенские жители стояли по сторонам дороги и пялились на эту абсурдную процессию. За каретами с королевской семьей следовали несчастные телохранители короля и фландрский полк. Следующими в процессии были кареты с сотнями делегатов Национального собрания, также переезжавшими в Париж, и в самом конце громыхали повозки с придворными. Последние испуганно прижимали к себе свои пожитки: мешки, в которых они поспешно засунули парики, обувь и одежду, а также шкатулки с косметикой и украшениями.

Возле Севра мы пересекли Сену. Когда мы наконец добрались до границы Парижа, уже опустились сумерки. Более семи часов прошло с того времени, как мы поспешно покинули Версаль. Все страдали от голода и прежде всего от жажды, особенно маленький дофин.

Зеваки на обочине дороги воспринимали все как развлечение и подзадоривали солдат, чтобы те стреляли в воздух. Нередко выстрелы попадали не вверх, а в бок и в карету короля.

На лице королевы отчетливо можно было прочитать гнев.

«Разве этим унизительным спектаклем она не обязана своему супругу, который отказался в свое время расстрелять зачинщиков и, с другой стороны, по глупости не покинул страну, когда еще было время?» — так я писала своей матери и отчиму в Планси два дня спустя.

Как же наивен, если не сказать более резко, был Людовик, чтобы доверить себя и своих близких этим бестиям?

Глава шестьдесят седьмая

Депутаты Национального собрания послали гонца, чтобы сообщить управляющему Тюильри о прибытии короля. Но тот, застигнутый врасплох, смог только принять к сведению эту новость, но больше почти ничего сделать не мог. Старый дворец являл собой жалкую картину. Пришедший в запустение и загаженный, грязные коридоры и внутренние дворы, покрытые сажей покои, пришедшие в негодность камины, дырявая крыша, прогнившие половицы, пустые комнаты и совсем голые стены. Вонь, сквозняки и жуткий холод.

Больше семидесяти лет там не жил ни один монарх. К счастью, у королевы была маленькая квартирка в Тюильри, где она могла переночевать после посещения театра.

Когда кареты въехали во дворец, была уже ночь. Постепенно дворы заполнялись повозками. Теперь в Тюильри находилось около шестисот человек.

На протяжении нескольких лет дворец делили перегородками на маленькие клетушки — так получались прибежища для непригодных больше придворных, отслуживших свое чиновников или некогда занятых при дворе художников. Управляющий Тюильри в течение нескольких часов выкинул этих бедных людей из их жалких каморок.

Теперь это стало жилищем Людовика XVI. Не хватало всего.

Моей матери, Эмилю и существенно выросшей за это время куче их детей было лучше. Они жили хотя и в старой крестьянской хибаре, но крыша не протекала, им было тепло, еды достаточно, а постели мягкие. Мародеры их пока не трогали. Признаюсь, что тогда я подумывала, не сбежать ли мне в Планси, оставив этот обезумевший Париж. Но на самом деле мне никогда не хватило бы духу бросить в беде свою госпожу.

Первые дни в Тюильри были сплошным кошмаром. Камины дымили, едкий дым наполнял комнаты.

— От удушья спасает нас только то, что окон или совсем нет или они не закрываются, так что ветер проникает беспрепятственно. — Мадам дю Плесси переносила трудности с мрачным юмором.

Дофин страдал от удушья. Он кашлял, у него началась лихорадка. Мария-Антуанетта с ума сходила от мысли, что может потерять и этого ребенка.

Придворные искали себе места для ночлега: на скамьях, на столах, на куче одежды или прямо на прогнившем полу.

Едва наступил день, мы, как вспугнутые куры, побежали по ледяному влажному зданию с мрачными прихожими и продуваемыми сквозняками коридорами, пытаясь избегать тех комнат, где в выбитые окна дул холодный октябрьский ветер. Для защиты от осенних морозов мы натянули на себя все, что могли.

Уже 8 октября состоялся прием министров иностранных дел остальных европейских стран и Америки. Король явно нервничал — редкость при его обычном спокойствии. Его величество говорил лишь по необходимости, чтобы не показаться невежливым. Было отмечено, что при разговоре королева несколько раз боролась со слезами.

Британский посол правильно оценил обстановку:

— Все обитатели дворца живут в постоянном страхе смерти. Эта мысль терзает их, лишившиеся человеческого облика орды могли бы снова, как в Версале, проникнуть во дворец.

Генерал Лафайет снова лично поручился за безопасность короля и его придворных и отдал приказ гвардейцам охранять все ворота и подходы ко дворцу, но, несмотря на это, никто в Тюильри не чувствовал себя хоть в какой-то мере защищенным.

Я открыто признаюсь, что на улицах Парижа или в доме папаши Сигонье я ощущала себя в тысячу раз спокойнее, чем во дворце.

И установленные во дворах орудия ничего не меняли; уже было известно, что от разбушевавшейся толпы, решившейся на убийство, защиты нет.

— Обитатели Тюильри словно заключенные, — проницательно заметил посол, — ведь они зависят от настроения народа.

Повозки из Версаля прибывали несколько недель подряд. Они привозили мебель, постельное белье, посуду, кухонную утварь, светильники, дрова, одеяла, ковры, гобелены, картины, зеркала, вазы и одежду короля и его придворных.

Вскоре ремесленники начали спешно приводить в порядок здание. Им нужно было ремонтировать наружные стены, перегородки, потолки, полы, перила и ступени; старую краску сдирали и наносили новую.

Восстанавливали лепнину и позолоту, во дворце пахло краской и лаком, и все только мешали рабочим — особенно король, потому что он хотел получить от каждого ремесленника подробные объяснения.

— На каждом шагу спотыкаешься о ведро с краской, — жаловались придворные дамы, которые, приподняв свои пышные юбки, пытались скользить по паркету на «версальский манер».

В конце октября «забрезжил свет». Первыми отремонтировали представительские помещения и роскошно украсили их картинами, гобеленами и гардинами из вытканных золотом тканей. Старые гобелены, пылившиеся до сих пор в ящиках, были вычищены, как полагается, и в свете бесчисленных свечей в хрустальных люстрах выглядели сказочно прекрасными.

Король больше всего радовался своей слесарной мастерской, которую полностью оборудовали в Тюильри.

Покои королевы к началу ремонта выглядели как настоящие руины. Но по окончании всех работ стало видно, что они отделаны с большим вкусом.

— Ремесленники за короткое время совершили чудо, — ликовала моя госпожа, которая также была очень довольна своими апартаментами рядом с помещениями Марии-Антуанетты.

Граф фон Ферзен, впервые попав в Тюильри, был под большим впечатлением.

— Чтобы справиться с задачей, которую он сам себе избрал, месье фон Ферзен отказался от всех своих постов при шведском дворе и все силы отдал, чтобы исполнить желания французской королевской четы, — заявил «двор». На этот раз графа поселили не в покоях Марии-Антуанетты. От отеля до Тюильри он добирался в кратчайшее время.

Король смотрел на Акселя фон Ферзена как на «милого брата и доброжелательного друга, которого рады видеть в любое время». Людовик и позже никогда не показывал, что ему известно об отношениях своей супруги с очаровательным шведом. Ничто не нарушало мир между королевской четой, и ленивому и вялому королю не приходилось думать об удовлетворении своей супруги.

Влюбленным теперь трудно было встречаться, но все при дворе знали, что им это удается. Оставалось только пожелать обоим счастья. «Недолго этому суждено продлиться», — думала я.

У фон Ферзена было множество завистников среди господ при дворе. Один пренебрежительно сказал:

— Его ценность только в том, что он любовник королевы.

Этому придворному позволили вскоре удалиться в его поместья.

— Нет уже никаких правил приличия, — жаловалась мадам дю Плесси, — не существует никакого морального кодекса, никакого уважения к чужой собственности, даже к его жизни.

Граф фон Ферзен ломал себе голову, как бы ему защитить королеву.

Непристойные памфлеты и карикатуры появились снова, в них показывались ее отношения с юными девочками, почти еще детьми. С другой стороны, газеты утверждали, что королева Франции ненасытный монстр, который использует мужчин. И нет никого, кто мог бы прекратить это распутство.

На это я должна сказать, что в те времена мы, конечно, не были ханжами, ни в разговорах на интимные темы, ни в любовных делах. И в этом отношении мы были просвещенными. Целомудрие и супружеская верность мало что значили; сегодня люди уже не так фривольны и либеральны в своих взглядах и в том, что касается супружеских измен. Но непристойные обвинения против королевы превзошли все допустимые пределы.

Глава шестьдесят восьмая

Никто в Тюильри не мог знать, переживет ли он следующий день. Мы слышали о кровавых стычках, насилиях и узнавали об убийствах из мести. 21 октября перед булочной в центре города образовалась толпа. Люди кричали, что пекарь виноват в нехватке хлеба. Естественно, это была чушь. Мужчина провел всю ночь в своей пекарне, но теперь у него кончился запас муки.

Никакие оправдания ему не помогли. Черни нужна была жертва. Пекаря поволокли к Гревской площади, где кровожадная толпа повесила его и потом еще и отрубила голову, насадила на пику и с воплями прошла так по городу.

Это был жуткий ритуал, который совершался много раз в день в разных частях города. У полиции и Национальной гвардии не было никаких шансов против вооруженных парижан, однако они пытались сначала захватывать самых отъявленных нарушителей закона. Но вскоре это оказалось опасным, потому что чернь силой защищала преступников.

— Королева очень сочувствует вдове жертвы и посылает женщине шесть тысяч ливров из своих личных денег, — сообщила мадам Кампан.

Мария-Антуанетта ради детей старалась не подавать виду, что боится. Но тот, кто внимательно наблюдал за ней, замечал, как у королевы стал пропадать голос. И тогда на глазах у нее появлялись слезы.

— Мои враги не должны знать, что им почти удалось меня раздавить, но внутренне я истекаю кровью, потому что ранена в самое сердце, — доверилась королева моей госпоже. — Мне хотя и оставили драгоценности и роскошные туалеты, но я — всего лишь заключенная. Им нужно силой предотвратить бегство короля и его семьи.

Несмотря ни на что, королева искала возможность покинуть страну. Немногие друзья королевской семьи непрерывно строили планы бегства; по крайней мере дофину и его матери нужно было обеспечить безопасность.

— Мария-Антуанетта должна попасть за границу, — сказала я, злясь на нерешительного короля, из-за которого они оказались в этом ужасном положении. — Ни одна женщина не должна переносить то, что терпит сейчас наша королева потому, что неспособные мужчины хотят настоять на своем. Каждый зверь, попавший в ловушку, пытается освободиться. Мой отчим рассказывал мне, что прошлой зимой он поставил западню на волка и зверь действительно туда угодил. Чтобы его не убили люди, чудовище перекусило себе переднюю лапу и, прыгая на трех лапах, обрело свободу. Эмиль нашел в западне только отгрызенную волчью лапу. Если уж дикий зверь способен на такое, то человек должен быть в состоянии отважиться на все ради своей свободы.

Мадам Франсина на это поведала мне то, что при дворе знали лишь немногие посвященные:

— Людовик уже связался с другими европейскими государями. Король заявил мне и некоторым другим придворным: «Мое согласие лишить дворянство и высшее духовенство их привилегий — это всего лишь отвлекающий маневр, чтобы выиграть время, вызвать с моей стороны к жизни революцию».

Это, надо признаться, совершенно ошеломило меня. Такого я от нерешительного короля никак не ожидала. Откуда в нем вдруг такое мужество? Можно было только надеяться, что он будет действовать осторожно, иначе дни его и Марии-Антуанетты скоро будут сочтены.

— Людовик наконец преодолел свою гордость и обратился к Карлу IV Испанскому с просьбой о финансовой поддержке, — продолжала моя госпожа. — С тем же и к императору Иосифу Австрийскому. Он пытается объяснить обоим, что ему срочно нужны деньги.

Я не стала ничего говорить о своих сомнениях — что понимает маленькая камеристка в большой политике, — да и перспективы на помощь были очень туманные. Но и этот призрачный шанс побудил некоторых друзей монарха дать ему фатальный совет все-таки не бежать из Франции, даже при опасности, которая будет грозить в первые дни контрреволюции его жизни и жизни его семьи.

Чрезвычайно рискованный совет, можно даже сказать глупый.

При дворе каждому нужно было вести себя так, будто все в полном порядке. В первую очередь это относилось к придворному церемониалу. Да, даже оживили старые обычаи со времен «короля-солнца». И было не важно, что парижская чернь устраивает под окнами дворца громогласные демонстрации.

Традиционный обряд вставания и отхода ко сну короля соблюдался, как и столетия назад, а королева, как и в начале их брака, председательствовала при вечерних карточных играх. Даже приглашали гостей. Старый обычай, когда король и его супруга ели на глазах у всех, пережил свой ренессанс, причем их обслуживали лакеи в роскошных ливреях.

Они сидели как две куклы в жестких церемониальных одеждах, и все могли на них глазеть. Так как Людовику больше не разрешалось, к его великому сожалению, ходить на охоту, он часто скучал. И от этого чувства пустоты он налегал на еду еще больше, становясь все круглее. У Марии-Антуанетты, напротив, почти полностью пропал аппетит, и она постепенно худела. И в то время, как король ценил хорошее вино, его супруга довольствовалась только водой.

После ремонта Тюильри стал центром общественной жизни Парижа. Тут праздно шатающимся было чему удивиться, когда аристократы, князья церкви, командиры Национальной гвардии и важные граждане выходили из своих блестящих карет и в форме или в вечернем туалете со своими разнаряженными дамами входили во дворец.

«Марии-Антуанетте действительно удалось среди ада создать островок мира и мнимой гармонии», — писал царице Екатерине один русский дипломат, который часто бывал в гостях у мадам дю Плесси.

Конечно, как и прежде, бывали возмущенные протесты, буйные демонстрации, прямо на улицах совершалось насилие, но это просто игнорировали. Король, его семья и придворные походили на группу дрессированных пуделей, которые встают на задние лапки, ведут себя примерно, но совершенно никому не нужны.

— Революционная пресса, провокационные лозунги в газетах, листовки, злобные карикатуры — их все видят, но делают вид, будто они никого не касаются, — удивлялся и граф Аксель фон Ферзен.

— Теперь город патрулируют добровольные соглядатаи, и если встречают кого-нибудь без триколора, то у него должна быть очень убедительная отговорка, иначе ему придется плохо, — предостерег меня папаша Сигонье.

К сожалению, многие дамы, направляясь на приемы к королеве, излишне провоцировали народ: они прикрепляли к платьям белые кокарды вместо революционных сине-бело-красных. И их прически украшали букеты белых лилий и белые банты. Это необдуманное поведение эмоций свидетельствовало о недостатке ума.

Мадам согласилась со мной:

— Королева тоже смотрит на это скептически, но его величество считает, что нельзя обижать аристократов, которые еще не отправились в изгнание. Нужно доставлять им удовольствие.

Тюильри, как и Версальский дворец, после полудня был открыт для всех посетителей. Чтобы попасть туда, требовалось только купить входной билет, а мужчины должны были быть обязательно в шляпах. Коридоры и лестницы были переполнены. Если сначала к монарху еще относились с некоторым почтением, то со временем все изменилось.

Я очень близко подружилась с одним гвардейцем из лейб-гвардии короля. Молодой человек был на десять лет моложе меня и оказался пылким любовником. Тогда я была просто одержима неимоверной жаждой жизни, жаждой физической любви. Возможно, это было вызвано жизненными обстоятельствами, при которых никто не знал, переживет ли он эту ночь или его убьют.

Мы использовали любой случай для любовных игр, но это было совсем непросто. Но мы сделали из нужды добродетель и возмещали краткость нашей страстной близости ее частотой.

Бывало так, что мы стояли в углу, я задрав юбки, а Фабрис — так звали моего усердного любовника — между моих бедер, в то время как какой-нибудь слуга или посетитель проходил мимо нас или моя госпожа отправляла кого-нибудь на мои поиски. Тогда мы ненадолго прерывались.

Фабрис, хотя и неохотно, отстранялся, а я опускала юбки. Как только помеха исчезала, мы сразу продолжали. Стойкость Фабриса была необыкновенной.

С трудом мне удавалось скрывать эти отношения от Жюльена. Он был и оставался мужчиной моего сердца, отцом моего сына, и я ни в коем случае не хотела сделать ему больно.

Глава шестьдесят девятая

Однажды утром женщины устроили скандал прямо под окнами будуара королевы. Они громко и вульгарно вызывали Марию-Антуанетту. Королева не была трусливой — это она доказала еще в Версале — и вышла на балкон, чтобы показаться толпе.

Женщины были ошеломлены; и Марии-Антуанетте даже удалось вступить с ними в разговор. Их удивило, что королева не пожалела для них слов. Одна эльзаска обратилась к ней по-немецки, но королева, не теряя присутствия духа, ответила по-французски:

— Сожалею, мадам, я вас не понимаю.

На это все ответили аплодисментами. Мария-Антуанетта всегда утверждала, что забыла немецкий. Я, с позволения сказать, этому не верила. Родной язык никогда не забудешь, может, отдельные выражения, но не язык вообще. Встреча с женщинами закончилась тем, что на прощание они кричали:

— Да здравствует Мария-Антуанетта! Пусть вечно живет наша добрая королева!

Когда я рассказала об этом мадам Франсине, она посмотрела на меня, как на сумасшедшую.

Но это было единственное исключение. То, что оскорбления против ненавистной австрийки становились все грубее, было связано с новым законом Национального собрания: он гарантировал полную свободу прессы.

Мадам Франсина возмущалась:

— Всякий писака будет утверждать, что ему захочется, и никто не сможет проверить правдивость его слов. За клевету на человека больше не будут наказывать. Это дискредитация.

Теперь королева появлялась на карикатурах в виде отвратительной гарпии с раздвоенным хвостом и длинными острыми когтями, увешанными бриллиантами. Ее представляли врагом, который попросил императора Австрии начать войну против Франции. После его победоносного вступления Мария-Антуанетта хотела сравнять Париж с землей — так утверждал один человек в Пале-Рояле, и все ему верили.

— Если вбивать народу в голову определенные вещи, то он в конце концов в них поверит. В этом состоит привлекательность печатного слова: что написано в газете, то правда. И со временем люди верят в самую абсурдную чепуху, — объяснил мне папаша Сигонье, который все меньше походил на аиста, скорее на состарившегося растрепанного ворона.

К концу 1789 года государственный долг достиг более пяти миллиардов франков. Жаку Неккеру уже было трудно набирать денег даже для оплаты текущих процентов. О погашении долгов и думать не приходилось. Первым делом он сократил содержание королевской семьи. Так он сэкономил пару миллионов, ну и что?

Национальное собрание переехало в Париж осенью вместе с королем. После краткого пребывания у архиепископа Парижского устроились на длительное время в школе верховой езды в Тюильри.

Число членов между тем сократилось, некоторые делегаты снова уехали в свои родные провинции, но большинство осталось и старалось создать разумное правительство.

— Это похоже на сизифов труд, — жаловался один из немногих верных королю делегатов. — Работа долгая, едва выполнимая и требует большой выносливости. Но, верные своей клятве, мы выдержим.

Трижды в неделю проводились дебаты, причем один кричал на другого, никто никого не слушал, каждый излагал лишь свои аргументы. Тот, у кого голос был самый громкий, считал, что право и правда принадлежат ему.

— Может, славная революция должна просто утонуть в хаосе? — спрашивал Жорж Дантон зычным голосом и заслужил аплодисменты. Нет, не так изначально планировали. Конечно, нужно отметить, что Национальному собранию приходилось нелегко. Вечно ворчащие парижане всегда были недовольны. Как и прежде, не хватало продовольствия, в основном зерна. Мяса столичные жители не видели уже месяцами. Давно прошли те золотые времена, когда Генрих IV гарантировал каждому гражданину курицу в горшке по воскресеньям. Зима снова стояла у ворот, а запаса дров не было.

Возникали проблемы и с некоторыми провинциями во Франции, прежде всего с Бретанью, которые вообще о революции знать ничего не желали и решительно не признавали Национальное собрание. Да, они категорически отказывали ему в праве издавать законы и постановления.

— Это не только жалко, — рычал Дантон, но и прямо-таки противозаконно и позорно одновременно.

Он ратовал за наказание строптивых бретонцев.

Месье Неккер начал переговоры с английскими провинциями в Канаде из-за необходимости в поставках зерна. Еще один катастрофический голод допустить было нельзя. Далее он постарался убедить голландских заимодавцев. Они должны были, как уже не раз, огромными кредитами помочь Франции выйти из затруднительного положения.

Но голландцы считать умели и настойчиво спрашивали, как он думает вообще когда-нибудь вернуть кредиты? Какие гарантии он может предложить?

Неккер пришел к мысли предложить как обеспечение огромные долги, которые Америка имела перед Францией за ее поддержку в борьбе за независимость. Без сомнения, умный шахматный ход, но удастся ли он?

Швейцарец знал, что он ходит по очень тонкому льду. Теперь уже было много таких, кто не считал его «финансовым волшебником», скорее, наоборот, утверждали, что свой нимб он приобрел путем нечестных манипуляций. Что, между прочим, было правдой.

— В действительности месье Неккер некомпетентный надутый дурак, как и многие в Национальном собрании, — пренебрежительно высказалась о банкире мадам дю Плесси. Было очевидно, что Жак Неккер тщеславен. Он не только превозносил свои способности, но и свою некрасивую, но умную дочь мадам де Сталь, а также свою супругу.

Конечно, он считал, что его таланты недостаточно оценены. Однажды он даже позволил себе непростительный промах, назвав французов «смехотворной нацией». Его слуги подслушали это высказывание и распространили по городу. Это чрезвычайно повредило его былой популярности.

Новейший слух утверждал, что вскоре предстоит резня королевской семьи и всех аристократов в стране. Тогда в изгнание хлынула новая волна, потому что многие слуху поверили. Каждый день слышали о новых очагах беспорядков в провинциях, и это подогревало страх перед распадом страны.

«Гражданская война» — эти ужасные слова крутились не только в моей голове.

Граф Прованский, следующий по возрасту брат короля, и другие монархисты хотели свергнуть Людовика XVI с престола.

— Тогда был бы свободен путь, чтобы с приверженцами монархии двинуться на Париж, занять город и раз и навсегда очистить эти авгиевы конюшни.

Так изложил моей госпоже планы партии монархистов маркиз де Ламбад. И вот еще что обсуждалось: Людовика, неспособного и нерешительного, нужно вынудить к отречению. Затем вместо него королем был бы назначен его кузен, снедаемый честолюбием Филипп Орлеанский. К сожалению, многие верили, будто он все сделает на пользу и на благо разоренной страны.

Козни его родственника-интригана не остались тайной для короля. Поэтому он отправил его в Англию.

— Каждый крестьянин может идти, куда хочет, — огорчалась королева, — только король Франции — пленник черни.

Но тут Мария-Антуанетта заблуждалась, и ее супруг указал ей на это:

— Наши крестьяне не крепостные, как в России, мадам. Им не только разрешается обрабатывать землю, они ею владеют и могут передавать в наследство сыновьям. Но если они покидают землю на длительное время, их землевладелец, которому они обязаны выплачивать оброк, имеет право отобрать у них эту землю и распорядиться ею по-своему.

Вскоре Национальное собрание изменило бы это.

— Франция не только стоит у края глубокой пропасти, — сказала однажды мадам дю Плесси королеве, — я думаю, она уже сделала шаг дальше и находится теперь в свободном падении в бездонную пропасть.

Глава семидесятая

У Мадам дю Плесси, красивой и состоятельной вдовы, занимающей выдающееся положение при дворе, с некоторого времени появился как настойчивый, так и многообещающий почитатель.

Он выгодно выделялся из толпы претендентов на руку очаровательной графини: подходящий ей по возрасту, приятной внешности, веселый, образованный и остроумный, а также совестливый.

Он давно уже входил в число ее хороших знакомых. Он овдовел, происходил из древнего французского дворянства, был состоятелен, и его слуги никогда о нем плохо не говорили. Мне особенно нравилось, что ему было противно всякое жеманное и манерное поведение, и косметикой он не пользовался. Его звали Филипп де Токвиль, маркиз де Сен-Мезон. Он был родом из Лангедока и владел там огромными поместьями, а также роскошным замком у Орлеанской набережной на Иль Сент-Луи в Париже.

Моя госпожа в сопровождении демуазель Элен уже бывала там несколько раз в гостях на ужинах и поэтических чтениях. Мадам Франсина обещала взять меня с собой в следующий раз.

— Сквозь широкие окна салона справа виден собор Парижской Богоматери, а слева — элегантный ресторан «Серебряная башня». Но на переднем плане в конце моста де ла Турнель видишь памятник в честь Святой Женевьевы, защитницы Парижа, — вспоминала мечтательно мадам дю Плесси. Я уже заметила, что мадам хотелось бы проводить там больше времени, чем в собственном дворце, хотя он тоже был просторный и обставлен со вкусом.

Перед ратушей находилась Гревская площадь, как бы прихожая квартала Марэ. Эта площадь, название которой означает «Праздность», потому что там собирались безработные люди, ищущие работу, было традиционным местом казни.

Эти спектакли народ посещал всегда с охотой, они ведь щекотали нервы жадной до сенсаций публики, тем более что приговор менялся в зависимости от тяжести предполагаемого преступления и от вкусов того времени.

Если преступника просто вешали, это привлекало не так много публики, как обезглавливание. Кровь, часто брызгавшая на метры вокруг, нравилась зевакам больше, чем дергающиеся ноги повешенного, даже если им часто казалось смешным, как его иссиня-черный язык свисал изо рта.

Если кого-нибудь привязывали к колесу, Гревская площадь была настолько переполнена, что можно было бы ходить по головам. Толпа прямо-таки наслаждалась разбиванием костей жертвы.

И порка плетями находила много поклонников, особенно если осужденный кричал как следует и было много крови.

Но ничто не могло превзойти четвертование — совершенно великолепный спектакль. В памяти граждан постарше сохранилось воспоминание о мучительной смерти непокорного Дамьена,[56] который в свое время был настолько дерзким, что ударил Людовика XV перочинным ножом.

Паре крепких лошадей пришлось потратить много сил, чтобы разорвать солидно сложенного смертника.

За отелем де Виль и деловой улицей Риволи, а также за следующей за ними улицей Сент-Антуан на севере и берегом Сены на юге все было спокойно. Это был тихий квартал. Здесь находилась узкая улица Прево, на которой некоторое время жил писатель и философ Жан-Жак Руссо. Здесь он начал писать свой роман «Эмиль, или О воспитании», в котором восхвалял как идеал близкое к природе воспитание детей. Мадам Франсина внимательно прочитала эту книгу в начале своей деятельности в качестве гувернантки.

Здесь же был и квартал церкви Сент-Жерве с греческими колоннами в трех различных стилях. Это мне также объяснил папаша Сигонье, очаровательный старик. Когда я удивилась, откуда он знает об этих античных колоннах, он, хитро засмеявшись, сказал:

— Торговец старым железом не обязательно должен быть необразованным.

Совсем близко стояла церковь Сент-Мери. И она могла предложить кое-что необычное. Ее портал на самом верху венчает маленькая статуя. У кого хорошие глаза, тот мог разглядеть двуполое существо с рожками, у которого есть грудь, а также и борода.

— Это демон Бафомет, который в средние века был очень популярен у оккультистов, — пояснил сведущий приходской священник, которого я спросила о примечательной фигуре. Потом, пожав плечами, он прибавил, что никто не знает, почему разрешено проклятому церковью Бафомету украшать портал именно этого святого места.

Глава семьдесят первая

Докладчиков в Национальном собрании было много: хорошие, выдающиеся и жалкие. Самым талантливым был граф де Мирабо, человек действительно харизматичный. Хотя он и был из дворян, в Национальное собрание он избирался как депутат от третьего сословия.

Собственно, его звали Оноре Габриель де Рикети, граф Мирабо, и было ему сорок лет. Дантон, не без восхищения, считал:

— Чем жарче здесь, тем лучшую форму обретает Мирабо.

Проявления монархии были ему в глубине души отвратительны, и он страстно боролся против политического равнодушия, расточительности, паразитов-придворных, а также против равнодушия по отношению к жалким условиям жизни «простого» народа.

— Он накидывается на своих противников как злобный кусачий терьер, — характеризовал его король. — Было бы гораздо приятнее иметь его другом, а не противником.

Внешне граф был привлекательно безобразный. Череп его казался слишком большим, а лицо было усеяно глубокими оспинами. Тело его казалось странным образом изуродовано, хотя и невозможно было определить, откуда создается такое впечатление. И все-таки Мирабо обладал почти демонической аурой. Многие приписывали ему магические силы, и нельзя было отрицать, что он во много раз больше походил на дьявола, чем, например, граф Калиостро. В салонах упорно ходили слухи, что граф Оноре де Мирабо одержим безмерной жаждой любви. Насколько при этом желание испытывали дамы, судить не берусь.

Однако факт тот, что отвратительный аристократ страдал от красавиц Парижа. Господа же смотрели на него скорее косо. Те, кто знал его ближе, насмехались над его непристойной грязной речью. Эту вульгарную манеру говорить он использовал сознательно, чтобы провоцировать. Кроме того, он любил дружить с людьми из самых низов.

— Услышав это, — сказала я мадам Франсине, — я подумала, что и короли не боятся брать любовниц из борделя.

На что моя госпожа громко расхохоталась, вспомнив Людовика XV и его мадам Дюбарри, так стремившуюся стать благородной дамой.

— Тому роду людей, которых он охотно собирает вокруг себя, противоречит его высокий уровень образования, — ответила она, успокоившись после приступа веселья. Она познакомилась с Мирабо, дальним родственником ее покойного теперь супруга Эдуарда, пятнадцать лет назад. — Он переводит с латинского и древнегреческого на французский классическую литературу. Кроме того, он может читать Ветхий Завет на еврейском и сам пишет очень много.

Утверждали, будто он дружен с де Садом; да, обоих благородных господ связывало много общего. Правда в том, что господин де Сад был безусловным приверженцем революции. И человеком с высоким интеллектом, хорошо образованным и с хорошим кругозором. Но в отличие от графа де Сад был привлекательным мужчиной.

Месье де Мирабо избрали вождем партии большинства в Национальном собрании. Решили, что во главе страны должен стоять король, чьи полномочия, однако будут сильно урезаны гражданской конституцией; над монархом — парламент, как законодательный комитет. Примером такой модели стала, очевидно, Великобритания.

Далее в Национальном собрании были представлены так называемые «черные». Они были контрреволюционерами, которые хотели возродить старую систему с ее феодальными порядками. И наконец здесь присутствовали еще и монархисты; тем опять-таки было важно разумное распределение власти между королем и несколькими министрами, избранными напрямую народом. Эта последняя партия, однако, быстро утрачивала свое влияние, так как делегаты-монархисты обладали лишь теоретическими знаниями, но не имели практического опыта в политике.

— Они хотя и доброжелательные, но наивные любители, — смеялся Дантон над монархистами.

Несмотря на свою партийную принадлежность, граф де Мирабо по многим вопросам имел свое собственное мнение, которое часто не совпадало с мнением его товарищей по партии.

— Я не позволю никакими принуждениями ограничить мое мышление, — коротко говорил он. Если речь шла о растранжиривании государственных денег на придворных паразитов, он преисполнялся ненависти, но короля он любил.

— Самым лучшим для Франции был бы союз между монархом и его народом, — объяснял он каждому, кто хотел его слушать. При этом становилось ясно, что себя он считает представителем народа.

Втайне граф, обладающий многими талантами, давал понять королю и Марии-Антуанетте, что он не столько против, сколько за них. Он советовал королю бежать в Нормандию и даже разработал план бегства, причем сам рисковал быть забросанным камнями как предатель.

Но именно Мария-Антуанетта, которую в памфлетах упрекали в порочном образе жизни, упрямо противилась тому, чтобы вступить в переговоры с графом, которого считала в высшей степени аморальным человеком. Она презирала Мирабо до глубины души.

— Он предал свое благородное происхождение и связывается с самой подлой чернью.

Даже секретарь Марии-Антуанетты, преданный ей человек по имени Ожеро, настоятельно советовал ей бежать из столицы. Он сделал такое предложение: переодевшись кучером, он тайно вывезет ее из Парижа в почтовой карете. Он предложил ей нарядиться гувернанткой, а дофина девочкой. Умный план и определенно не слишком сложный для исполнения. Первая остановка могла бы состояться в Тьерри, поместье епископа Реймского; на следующий день они доехали бы до Бузанки, где у месье Ожеро имелся домик. Оттуда оставалось уже недалеко до границы. Сначала Антуанетта была в восторге от этого предложения, и мадам Франсина, которой она доверилась, полностью поддержала этот план.

Я считала его подходящим уже хотя бы потому, что в него не нужно было посвящать слишком много людей и опасность предательства — вольного или невольного, — таким образом уменьшалась. Но вскоре выяснилось, что спорили слишком долго. Однажды посторонний пронюхал о деле и выдал секретаря. Месье Ожеро схватили, бросили в тюрьму и приговорили к смерти. Однако ему повезло — смертный приговор не был приведен в исполнение; после двух лет заточения Национальное собрание помиловало его.

Ко всем несчастьям в Рождество 1789 года королева споткнулась и вывихнула левую лодыжку. Почти две недели она провела в постели.

Мадам Франсина заботилась о том, чтобы дофин каждый день навещал свою мать в ее будуаре, и этому Мария-Антуанетта очень радовалась. Счастливая, как раньше, она называла малыша «любимый», прижимала к сердцу и целовала его. Малыш прекрасно развивался и был очаровательным ребенком. Во многом здесь была заслуга мадам дю Плесси.

Зима продолжалась. Так как Людовику запретили охотиться, то он довольствовался прогулками в парке. Его сопровождали шесть гренадеров Национальной гвардии, несколько придворных и один паж.

Когда лодыжка зажила, королева стала предпринимать прогулки в дворцовом парке, причем ее сопровождала всего одна приближенная дама, но зато несколько солдат.

— Эти мужчины имеют привычку маршировать совсем рядом со мной, так чтобы от них не ускользнуло ни единого словца, которыми я обменялась с моими придворными, — жаловалась королева. — Их защита скорее тяготит меня.

В начале 1790 года я снова впервые увидела Марию-Антуанетту после нескольких недель и пришла в ужас от ее вида. Она исхудала и выглядела болезненной. За такое короткое время она сильно постарела. Ее нервы едва справлялись с постоянными угрозами ее семье от парижской черни.

Чтобы немного отвлечься, королева решила писать мемуары. Каждый вечер она записывала события дня, чтобы оставить потомкам свои воспоминания об этом ужасном времени. Однако позже она бросила почти все в огонь из страха, что эти документы попадут в руки врагов. Несмотря на плохое физическое состояние, королева обладала несгибаемой волей, чтобы выйти из этого угнетающего периода не сломленной, но победительницей.

— Я рассматриваю свою судьбу как испытание характера, — часто говорила королева своим придворным дамам.

Филипп де Токвиль позже так характеризовал ее:

— Это была одна из великих трагедий ее жизни, что ее душевной силе не были равны дары ее разума.

Можно ее за это укорять? Ее супруг, а также все советники беспомощной королевской четы смыслили не больше, чем она.

Глава семьдесят вторая

Все несчастья, обрушившиеся на аристократов при дворе, пришли не просто так. Это было связано с маркизом де Фавром. Этот человек был членом швейцарской гвардии графа Прованского. Его арестовали, так как на него пало подозрение, что он участвует в заговоре контрреволюционеров.

Такой заговор существовал на самом деле. Он предусматривал с армией в тридцать тысяч наемников доставить семью короля в безопасность и убить месье Байи и генерала де Лафайета.

Лафайет, у которого повсюду имелись шпионы, кое-что прослышал и, как человек недоверчивый, каким он был, велел арестовать маркиза де Фавра.

— При нем нашли письма брата короля компрометирующего содержания, — взволнованно сообщила своим слугам мадам Франсина. — Теперь месье маркиз может уверять в своей невиновности, но никто не сомневается в правдивости того, в чем его обвиняют.

Процесс против маркиза де Фавра тянулся до зимы 1790 года. Каждый день собирались сотни людей в здании суда и не оставляли сомнений у юристов своими криками «На фонарь» в том, чего ждет от них народ. Поэтому приговор никого не удивил: смерть через повешение.

— Для аристократа это означает огромное унижение, — просветил меня папаша Сигонье. — Он имеет привилегию быть обезглавленным. Вешают, как правило, только простой народ.

Казнь маркиза де Фавра на Гревской площади, столетиями используемой для этих целей, привлекла тысячи людей. Недоверие народа к знати еще больше возросло.

— Даже слуги, проработавшие несколько лет и с которыми их хозяева всегда хорошо обращались, теперь наносят удар в спину, — жаловалась мадам дю Плесси, выставившая на улицу маленькую служанку, проработавшую у нее за хлеб и кров два года. — Я застала малышку, когда она рылась в моей шкатулке с письмами, — возмущенно сказала моя госпожа.

С недавнего времени под постоянным наблюдением находилась помимо аристократии также и крупная буржуазия. Аксель фон Ферзен горько жаловался:

— Здесь царит такое подлое шпионство, что не отваживаются ни говорить, ни писать.

Швед считал почту ненадежной и сам служил почтальоном королю и его супруге.

Со временем образовались многочисленные политические кружки, которые, соответственно, были близки одной из партий. Здесь встречались верные королю делегаты, а также умеренные просвещенные граждане, либерально настроенные аристократы и неумолимые подстрекатели.

Чтобы отличаться друг от друга, эти кружки или клубы должны были получить названия. Простоты ради, они стали носить названия церквей и монастырей, в которых заседали. Один из кружков, который пользовался самой дурной славой, был клуб якобинцев, названный так в честь доминиканского монастыря Святого Жака. Его члены были чрезвычайно строгими и уверенными в своей правоте.

— Авторитет короля окончательно рухнул, а авторитет закона и морали слаб. Все нормы под вопросом; они больше не имеют юридической силы. Что толку в законах, если их не исполняют? — сказал папаша Сигонье о ситуации во Франции, когда я в следующий раз пришла к нему.

Глава семьдесят третья

На этот раз я шла по кварталу Сен-Поль с одним пожилым знакомым папаши Сигонье. Чаще всего дядя Жюльена давал мне в провожатые молодого человека, но Пьеру было лет сорок пять. Он оказался спокойным провожатым, с которым было приятно поболтать.

В квартале Сен-Поль столетиями селились парижские евреи; на улице Роз с XII века существовала еврейская колония. Здесь жили в большинстве своем давно осевшие семьи из Эльзаса и Миди, причем эльзасцы населяли улицу Турнель и окружающие улицы и площади, в то время как семьи из Миди предпочитали улицы Бланк Монто или Бур-Тибур.

Когда мой защитник и я шли по улице Роз, из боковой улицы послышались громкие крики о помощи. Мы быстро завернули за угол, чтобы выяснить причину шума. Свора пьяных солдат напала на прохожего еврея. Его кипа[57] съехала набок, когда он хотел помешать наглецам срезать кошелек с его пояса.

— Давай сюда, ты, еврейская собака! — закричал один солдат и ударил мужчину кулаком в лицо, разбив ему бровь, которая начала сильно кровоточить. Другие парни тоже набросились на еврея, со стоном рухнувшего на землю. Они обзывали его «неверующей свиньей», «осквернителем невинных христианок», «эксплуататором бедных французских рабочих» и «кровопийцей».

В этот миг с другого конца улицы появился офицер на лошади, казалось, он готов положить конец этой суматохе. Все произошло мгновенно, так что я в это и поверить не могла.

Офицер, лейтенант гусар, громко отдал приказы. Но они вызвали лишь смех у пьяной орды. Теперь они все окружили нервно пританцовывавшую лошадь и больше не обращали внимания на лежащего на земле еврея.

Лейтенант обнажил свою саблю и попытался отбиться от нападающих, но один из мужчин уколол лошадь ножом слева, на что та с громким ржанием взбрыкнула, встала на дыбы и попыталась сбросить всадника.

Офицер удержался, но бунтовщики уже схватили его и с криками «ура» стянули его с лошади.

— Ха, это еще лучше. Вместо еврея повесим лейтенанта.

— Да, — вопили его товарищи, — на фонарь его. Нам больше не нужны офицеры. Теперь мы отдаем приказы.

И парни действительно попытались повесить лейтенанта на ближайшем фонаре. Я застыла от ужаса и могла только молча сжимать рукоятку своего кинжала.

Тут я услышала три резких громких свиста, которые издал Пьер, угрожающе размахивая своей саблей, и голосом, слышным на весь квартал, он закричал:

— Убирайтесь к черту, вы, стервецы!

— Ха, — крикнул один из удивленных солдат, — это еще что такое? Ты, может, сам из благородных кровопийц? Что-то непохоже, парень.

— Я принадлежу к свободным гражданам Франции, как и мои товарищи. — И с этими словами мой провожатый указал широким жестом на постоянно растущую толпу мужчин и женщин, которые, как по волшебству, внезапно возникли на месте происшествия. Его свистки привлекли толпу экзотически одетых цыган.

И самое чудесное, что все были вооружены кинжалами и значительно превосходили по численности мародеров. По каждому из них, не важно, женщина или мужчина, было видно, что они с удовольствием пустят в ход кинжалы.

Солдаты испуганно побросали оружие, отпустили несколько помятого офицера и подчинились, тупо пялясь на пестро разряженную превосходящую силу. Прежде чем им позволили убежать, солдаты получили самую суровую порку в своей жизни, так что они потом могли только ковылять, причем месье Пьер еще крикнул им вслед:

— Не забудьте, друзья, вы простые солдаты, а не судьи. А уж тем более не палачи. Ваша задача защищать нас от врагов Франции, а не нападать на сограждан.

Еврей давно испарился, как только пьяная банда занялась офицером. Да и кто мог его за это осудить?

— Месье Пьер, как это получилось? Откуда так быстро появились все эти люди? — удивленно спросила я его. Помощники уже беззвучно исчезли так же, как и возникли, как будто сквозь землю провалились. Только один мальчик, подросток с платком в желто-красную клетку, повязанным на смоляных кудрях, вернулся, ведя на поводу лошадь лейтенанта, убежавшую от страха. Офицер поблагодарил месье Пьера и дал цыганенку монету; он выглядел несколько смущенным, но чувство облегчения превысило, и с многочисленными криками «спасибо» и «благослови вас Бог» офицер сел на свою лошадь и ускакал прочь.

— Мадемуазель Жюльенна, то, что вы сейчас видели, было всего лишь небольшой акцией нашей маленькой, но в высшей степени эффективной и почти вездесущей военной силы. Мы, цыгане, защищаемся сами и при определенных условиях готовы также распространить свою защиту и на не цыган. Вот это был именно такой случай.

— Но как люди пришли сюда так быстро? Я только услышала, как вы три раза свистнули, и они выросли как из-под земли.

— Мои люди меня знают; я хотя и не король цыган, но один из его заместителей. И могу требовать абсолютного послушания. Это значит, если я свистнул, они должны прийти.

— Но, месье Пьер, меня поразила скорость.

— Ну, где один цыган, да такой важный, — поблизости целая толпа его соплеменников. Как бы иначе смогли мы выжить вдали от своей родины в окружении врагов? Мы не такие мирные и богобоязненные, как евреи; мы защищаем свою шкуру. Конечно, многих из нас убивают, хотя в отличие от евреев мы верим в христианского Бога, Деву Марию и Святой Дух. Но преступления против нас никогда не остаются без возмездия. У нас, цыган, живут по законам древних израильтян, и его не только цитируют: око за око, зуб за зуб, жизнь за жизнь.

Теперь мне стало ясно, почему с тех пор, как я стала находиться под защитой папаши Сигонье, на меня никто не нападал. Хорошая весть в эти плохие времена.

Я вслух стала гадать, кто же является королем цыган. Но месье Пьер только пожал плечами и, улыбнувшись, ответил:

— Если наш король захочет, то однажды сам вам это скажет, мадемуазель.

По поводу мелких карманников давно уже никто не возмущался, и грабежи были делом обычным; причем преступники, если их удавалось схватить, нахально утверждали, будто имеют на это полное право. У ограбленного ведь всего больше, чем у них, и это несправедливо, потому что все люди рождены равными.

Национальное собрание в конце концов все-таки было вынуждено объявить в Париже закон военного времени. Но большинство преступников все-таки оставались без наказания.

Откуда бы государству вдруг взять так много полицейских и национальных гвардейцев?

Американский посол, губернатор Моррис, в беседе с Людовиком XVI выразился так:

— Париж, сир, бесспорно, самое испорченное место в цивилизованном мире. Воровство, инцест, убийство, грабежи и зверская жестокость, куда ни посмотри. И все-таки это город, ваше величество, который в священном деле свободы сделал такой огромный шаг вперед.

Как я узнала от мадам дю Плесси, король на это лишь нехотя кивнул — до свободы ему уже никакого дела не было.

— Моррис и сам не из скромников и считается довольно прожженным, — говорила мадам Франсина, — но ему отвратительны отцы, которые вступают в интимные отношения со своими дочерьми. Кровосмешение, говорит он, во Франции распространено гораздо больше, чем за ее пределами.

Возможно, революция лишь ускорила падение морали и нравственности, чей фундамент давно уже пошатнулся. Были такие, кто, как, например, мадам Ла Тур дю Пин, видели в аморальности королей причину распущенности всех граждан.

— Как можно удивляться порокам низших сословий? Им ведь долго подавали дурной пример.

Но то, что высоконравственная дама так порицала, к нашему тогдашнему королю определенно отношения не имело.

Глава семьдесят четвертая

Скандал неслыханного масштаба потряс двор и всю Францию. Главным действующим его лицом стал месье Альфонс, граф де Монморанси, гофмейстер короля. Он был старшим над всеми служащими при французском дворе.

Месье Альфонс властвовал над большой армией слуг и в качестве отличительного знака носил жезл, усеянный бриллиантами.

Все слуги во дворце боялись этого мужчину. Он редко кого-нибудь хвалил, но зато часто ругал. Предупреждение делалось, как правило, всего один раз; если проступок повторялся, следовало немедленное безжалостное увольнение.

— Иногда, если он в особенно плохом настроении, то прогоняет людей при первом же проступке, — узнала я от демуазель Элен. — Так как его решение нельзя обжаловать, то месье Альфонс внушает страх и ужас.

Тайком шептались о том, что обергофмейстер предпочитает молоденьких мальчиков, в которых было что-то от девочек. У них должны были быть изящные фигуры, писклявые голоса, манерные движения и жеманная речь, кукольные личики напудрены, а губы ярко накрашены. Крепких, сильных подростков и мужчин, как и девушек и женщин, он просто не замечал.

Четырнадцатилетний с ангельским личиком паж по имени Валентин, слишком маленький для своего возраста, совершенно ошеломленный, жаловался моему тайному любовнику Фабрису:

— Не знаю, отчего господин Альфонс так на мне помешался. Он постоянно меня обнимает и целует. Даже перед другими пажами он не стесняется хватать меня сзади или спереди. Когда это случилось в первый раз, я от стыда чуть не умер, так мне было стыдно. Но когда месье Альфонс покинул помещение, все ребята кинулись ко мне и стали поздравлять:

— Тебе хорошо, ты теперь его любимчик. И даже если ты ему скоро надоешь, как и многие из нас, то будь уверен, свою работу ты сохранишь. Он еще никого из своих любовников не выкидывал.

Малыш глубоко вздохнул и, плача, продолжал:

— Теперь гофмейстер даже берет меня с собой в постель, а мне это совсем не нравится. Он спит без рубахи, и я тоже должен лежать рядом с ним голым. Я чувствую его руки повсюду на своем теле. И он целует меня в губы. И от этого мне ужасно страшно, — жаловался Валентин и вздрагивал от отвращения.

— Я тебя хорошо понимаю, — ответил ему Фабрис, — но если позволишь дать тебе хороший совет, малыш, то не серди гофмейстера, иначе не быть тебе больше пажом его величества. Еще никто, на кого положил взгляд месье Альфонс, до сих пор не отваживался противиться этому. Немедленное удаление со службы королю означает конец твоей карьеры, — вот какие последствия ждали бы тебя. Что сказала бы на это твоя семья? Если это тебя утешит, Валентин, тебе не придется больше трех месяцев быть его милочкой. Он пресытится и найдет себе нового дружка.

Последовал ли Валентин совету Фабриса, я не знаю; да это и не играет никакой роли, потому что вскоре после этого гофмейстера короля посадили в тюрьму, где он ждал суда.

Лет десять уже рабочие городского речного хозяйства в Париже вылавливали баграми или сетями у плавающих решеток подпорной плотины Сены или ее притоков трупы на самых разных стадиях разложения.

Само по себе в этом не было ничего особенного. С незапамятных времен в воду бросались несчастные: покинутые невесты, беременные служанки, отчаявшиеся женщины и разорившиеся мужчины. И плоды после абортов, и трупы детей разного возраста также попадались там нередко. Примерно половина всех утопленников были убиты: забитые, задушенные, заколотые, повешенные и отравленные. Но что взволновало блюстителей порядка, так это тот факт, что, по всей видимости, какой-то безумный мясник бросал в Сену мальчиков и молодых мужчин, после того как вспарывал им животы и потрошил. Он вынимал сердце, печень, правую почку, кишки и желудок, но никогда не брал легкие, селезенку или левую почку. Казалось, речь шла о каком-то жестоком ритуале.

— Операции проводились специалистом, — писал «Друг народа», и дальше: — После того как убийца удалял половые органы трупа, он зашивал тела толстыми красными нитками и голыми бросал их в реку — каждый раз в другом месте, конечно. Так как он всегда выкалывал глаза и снимал кожу с лица и головы, как это обычно делают некоторые индейские племена в Америке со своими врагами, то было почти невозможно опознать убитых.

Уже долгое время существовало подозрение, что ужасные находки связаны со скотобойней в пригороде Сент-Антуана. Ее владельца Гастона Люменье регулярно навещал его кузен, большой, тяжелый мужчина, собственно, на мясника непохожий, но он по нескольку дней работал у него, забивал скот, обслуживал в лавке покупателей, а вечерами помогал мастеру разделывать крупный рогатый скот и свиней и делать колбасу.

После того как таинственный двоюродный брат четыре-пять дней помогал своему родственнику и проводил ночи в кладовке рядом со скотобойней, он снова также незаметно исчезал, как и появлялся, до следующего раза.

Одному полицейскому наконец бросилась в глаза связь между посетителем мясника в Сент-Антуане и последующими находками мужских трупов.

То, что соответственно пропадали и молодые ребята из этого квартала, в эти времена хаоса мало о чем говорило. Только один-единственный раз удалось совершенно точно определить одну жертву: молодого матроса, который в Марселе в одном портовом кабачке был в драке ранен ножом, и после этого у него осталось много шрамов на руках и правом бедре.

Предполагаемому преступнику подстроили ловушку, и когда в следующий раз гофмейстер приставил нож к горлу к своей, по-видимому, не сопротивляющейся и ничего не подозревающей жертвы, та вытащила оружие. По сигналу полдюжины полицейских устремились к месту убийства и схватили отчаянно сопротивлявшегося преступника.

Как же велик был их ужас, когда они увидели, кто все эти годы являлся «мясником». Благодаря своему высокому положению при дворе Людовика XVI месье Альфонс стал удачной находкой для всех антимонархистских газет. Но больше всех усердствовал «Друг народа»:

«В придворном притоне разврата процветает извращенная жажда убийства.

Или:

— Упадок монархии — отвратительная почва для вызывающих омерзение убийств».

Гофмейстер, похоже, за все время забил, как скотину, около тридцати молодых людей; некоторые считали даже, что вдвое больше. При дворе он практиковал только «итальянскую любовь», а в мясной лавке бывшего слуги, которого также как соучастника приговорили к смерти, давал выход своим садистским склонностям.

Его жертвами были представители низших слоев, которых он заманивал обещанием денег. Многие из бедняг приходили к нему даже просто из-за перспективы получить горячую еду.

Людовик XVI, узнав об этом, был глубоко потрясен:

— Как низко может пасть человек? — спрашивал он своих придворных, также охваченных ужасом. — Или понятие «человек» для такого монстра слишком высокое?

Мария-Антуанетта смертельно побледнела, когда ей сообщили о преступлениях гофмейстера.

— У меня просто слов нет, — прошептала она, — я только знаю, что буду молиться за бедные достойные сожаления жертвы.

— Это снова вода на мельницу врагов монархии, — подавленно сказала мадам дю Плесси.

Толпа народа, уже радовавшаяся казни графа де Монморанси, почувствовала себя горько разочарованной. Обвиняемый, который, впрочем, никоим образом не высказался по поводу преступлений, в которых его обвиняли, избежал исполнения приговора, приняв яд.

«Несмотря на самую строгую охрану, его покровителям при дворе удалось дать возможность этой бестии уклониться от ответственности», — ядовито писал «Друг народа» и таким образом внушал читателю, что самые высокопоставленные личности в Тюильри относились к пособникам массового убийцы.

Это снова было одно из измышлений Жан-Поля Марата, так как в журналистских кругах было известно, что месье Альфонс всегда носил при себе яд, «чтобы иметь возможность самому определить время своей смерти».

Чрезвычайно отвратительная и подлая карикатура между тем ходила по Парижу: король, скучающий и ненормально толстый, сидит на своем троне, а королева, разнаряженная и до гротеска увешанная драгоценностями, стоит рядом. Оба величества улыбаются третьему человеку, в котором тотчас же можно было узнать гофмейстера: ведь в правой руке он держит свой украшенный драгоценными камнями жезл, а левую руку запустил в штаны маленького пажа. Отвратительное творение было названо «Трое, которые симпатичны друг другу».

— Это просто подло, что публикуют под видом свободы прессы, — жаловалась мадам Франсина. — Измышления, будто король и его жена знали о делишках их старшего придворного чиновника, неслыханны.

Для королевской четы он был служащим при дворе, который отвечал за то, чтобы все шло гладко. Прежде всего «Публичные трапезы», которые король с некоторого времени снова регулярно проводил, дабы продемонстрировать королевскую власть, требовали тщательного планирования.

Месье Альфонс был надежным, блестящим организатором, который держал в руках своих подчиненных. Особое внимание придворный гофмейстер уделял так называемому «серванту». Это было такое передвижное ступенчатое устройство рядом со столом, и оно привлекало взгляды всех.

Здесь король показывал удивленной публике, каким богатством он обладает. На верхней ступени были выставлены серебряные и золотые кубки и кувшины, большие тяжелые и великолепно украшенные. Они служили для украшения, а не для пользования, для этого они были слишком неудобны. Это относилось, впрочем, к большинству чаш и мисок, тарелок и прессованных из серебра тазов для мытья рук.

На двух нижних полках повара и помощники поваров выставляли огромные серебряные блюда с жарким, миски с овощами, супницы и соусницы. Прямо в середине нижней ступени серванта обычно ставили искусно украшенный корабль из серебра, в котором находился личный прибор короля, а также его кубок, салфетка и его солонка.

— Дай бог, чтобы следующий гофмейстер короля, которого изберет Людовик, заботился только о своих задачах при дворе и избавил нас от живописных пропастей своей души и не навредил еще больше репутации королевского дома, — заметила со вздохом мадам Франсина, когда я поздним вечером расчесывала ее длинные густые светлые волосы, в которых появилось немного седых прядей.

Глава семьдесят пятая

Торговцы больше ничем не торговали, потому что товаров не было, а те, что еще остались, ни один покупатель не мог себе позволить. Цены на продукты между тем достигли астрономических высот, и полчища нищих росли с каждым днем.

У кого еще были монеты, они их не тратили, а копили. В ноябре Национальное собрание национализировало церковные владения; от их продажи появились бумаги, которые назвали «ассигнатами»,[58] теперь они стали действующим платежным средством. Но так как полученная выручка оказалась слишком мала, то они были недостаточно обеспечены. Никто не доверял новой валюте, а так необходимых срочных кредитов, которыми собирались поддержать экономику, не было.

Передаче государству церковной собственности предшествовала небольшая трагедия. Когда от короля потребовали, чтобы он подписал этот закон, Людовик сначала резко отказался.

На него давили со всех сторон, и он заявил, что готов подписать, но выдвинул условия, которые делегаты тотчас отклонили. Однако в конце концов он согласился.

Аристократы, покинувшие Францию, оставили тысячи слуг, купцов и художников, которые некогда были заняты у них на службе. Множество портретистов, музыкантов, учителей танцев и домашних учителей, поваров, портных, перчаточников, мастеров по изготовлению париков, вееров, парикмахеров, ювелиров и колясочников осталось без работы.

Лишь шестьсот человек были уволены с королевской службы. Группа из восьмидесяти человек передала Людовику послание, в котором они жаловались на потерю рабочих мест.

— Сир, — взял слово их предводитель, — теперь мы вроде бы свободны и равны. Но разве это нас прокормит?

Чуть не на коленях умоляли они короля наконец выступить против анархии.

Примером хитрости деловых людей был строитель Палой. Ему городская администрация поручила убрать развалины разрушенной Бастилии. У месье Палойя появилась грандиозная идея: он стал продавать камни как сувениры.

— Настоящая шутка гения, — вынужден был признать даже Людовик. — Во-первых, человеку не нужно тратить силы, чтобы вывозить строительный мусор, и во-вторых, он еще и зарабатывает к тому же состояние на камнях, которые люди жаждут иметь на память.

Сам король оставался пассивным. Он, возможно, понимал, что есть настоятельная необходимость в действии, но снова впал в летаргию и молча сидел, раздумывая, в своих покоях. Даже королева не отваживалась мешать ему. Он смотрел перед собой или читал журналы.

Однажды до него дошла новость, что Национальное собрание отменило разделение страны на провинции. Теперь вдруг появились восемьдесят три департамента. Он тяжело поднялся со своего дивана, доплелся до письменного стола и начертил новую карту Франции.

Иногда он играл после ужина в бильярд с придворными или посвящал себя детям.

Мадам Рояль стала большой разумной девочкой, и Людовик охотно беседовал с ней. Много времени он теперь уделял играм с дофином, который был еще совсем маленьким.

— Какая судьба предопределена тебе, сын мой? — как-то спросил его король.

— Однажды я стану Людовиком Семнадцатым, сир, — серьезно ответил ему ребенок.

Королева и мадам Элизабет все больше худели, тогда как король увеличивался в объеме. С тех пор как я появилась при дворе, я заметила, что Людовик всегда искал утешения в еде.

Мадам дю Плесси метко выразилась:

— Людовик не ест — простите. Его величество жрет.

Теперь король много читал и узнал о судьбе, постигшей полтора века назад английского короля Карла I.

— Этот государь допустил ошибку, противопоставив себя английскому парламенту. Это стало причиной гражданской войны, и английский король не только лишился своего поста, но и своей головы, — рассказала мне как-то мадам Франсина.

— Мне, возможно, уготована такая же судьба, как и у злосчастного Карла, — теперь часто говорил Людовик. И его величество в который раз перечитывал многотомное историческое произведение графа Кларендона о восстаниях и гражданских войнах в Англии. Месье Тюрго в свое время предостерегал молодого короля Людовика:

— Никогда не забывайте, сир, что собственная слабость вынудила короля Карла положить голову на плаху. И вас, сир, считают слабым.

Мадам Кампан принесла нам роковую весть:

— Не спрашивая его величество, просто уволили солдат его лейб-гвардии, которые пошли бы за него в огонь, и заменили их людьми Национальной гвардии.

Многие из этих парней были настоящие революционеры, а не монархисты. Если бы дело дошло до крайности, от этих недовольных солдат никакой защиты ждать не приходилось.

В апреле 1790 года Жан-Поль Марат в своем «Друге народа» снова подлил масла в огонь: он опубликовал расходы на содержание двора. По его сведениям, с 1774 по 1789 год король и его придворный штат израсходовали 227 983 710 ливров. Было точно перечислено, на что использовалась эта гигантская сумма: строения, сады, украшения из драгоценных металлов и на все мыслимые виды предметов роскоши; немалую часть потратили на пенсии фаворитам и представительские расходы.

Эта публикация возымела эффект разорвавшейся бомбы.

— Еще одна статься расходов, вызывающая безмерное возмущение, — это шесть миллионов, которые королева отдала родне мадам де Полиньяк, — говорил Филипп де Токвиль, маркиз де Сен-Мезон, возлюбленный моей госпожи. — И рядом нашли квитанции о пожертвованиях для бедных. Смешная сумма — всего двести пятьдесят ливров. И это злило больше всего.

То, что половина расходов на содержание двора, однако, была истрачена на войну на стороне Соединенных Штатов против Англии, это не интересовало ни одного человека. Зато все снова заговорили о бриллиантовых украшениях для королевы.

Марат изрыгал яд и желчь.

«Уже малой доли этой огромной суммы хватило бы, чтобы справиться с недостатком продовольствия в Париже и снабдить всех граждан необходимым», — усердствовал он в своей речи перед Национальным собранием. — Но нет, мы позволяем себе роскошь кормить полчище бесполезных паразитов.

Бывшему врачу был обеспечен успех у масс. Революционную песню Са ira,[59] которую впервые, как считается, спели девицы у Пале-Рояля, день-деньской наигрывали, насвистывали и горланили. Неизвестный автор присочинил новые, угрожающие строфы.

Во время моей следующей экскурсии по городу, которую я снова предприняла с защитником, избранным папашей Сигонье, я услышала:

Да, так будет, так будет,

Говорят повсюду люди.

Да, так будет, так будет,

Все будет хорошо.

Да, так будет, так будет,

На фонари аристократов.

Да, так будет, так будет,

Их перевешаем мы всех.

Одним из ведущих умов Национального собрания, о котором теперь слышали так же много, как о Марате, графе Мирабо и Жорже Дантоне, был Максимильен Робеспьер, как он сам себя называл, «радикальный демократ».

— Деспотизм отжил свое, и свобода восторжествует. Нам не нужно ни дворянство, ни духовенство. Нам нужна свобода для всех.

23 января Национальное собрание сообщило, что все титулы немедленно упраздняются.

— Никаких больше ваше высочество, высокопревосходительство или высокопреосвященство.

Робеспьер выкрикнул это срывающимся голосом.

Граф Мирабо был одним из немногих, предсказывавших печальное будущее для Людовика XVI. Уже несколько месяцев он все снова и снова предлагал королю свою помощь, несмотря на постоянные отказы королевы.

— Наконец наш государь готов договориться с Мирабо о тайной встрече. После того как я тоже каждый день убеждала ее, Мария-Антуанетта прекратила сопротивляться, — однажды вечером сообщила моя госпожа.

Мы вздохнули с облегчением — ведь в случае бегства королевской семьи это означало и наше прощание с опасными мостовыми Парижа и более мирную жизнь в провинции или за пределами.

Глава семьдесят шестая

Желанным гостем у мадам Франсины был переводчик Шекспира и автор многочисленных театральных пьес Жан-Франсуа Дюки. Во время вечернего застолья один друг хотел убедить его снова написать трагедию. На это месье Дюки заявил ему в своей характерной для него театральной манере:

— Что вы говорите мне о том, чтобы я занялся написанием трагедий? Трагедия происходит на улицах. Сделав шаг из своей квартиры, я бреду по щиколотку в крови. Так что прощай, трагедия. Это грубая драма, когда народ играет роль тирана. Поверьте мне, друг мой, я отдал бы половину того, что мне осталось еще прожить, чтобы другую половину провести в каком-нибудь уголке мира, где свобода — не запятнанная кровью фурия.

В 1790 году королеву снова постиг жестокий удар. Умер император Иосиф II Австрийский. Она искренне скорбела о брате. Иосиф был реформатором, бунтовщиком, чье мировоззрение сильно отличалось от консервативного мировоззрения матери. Свои планы реформ он смог осуществить лишь после ее смерти. Ни одно из его нововведений не нашло понимания у дворянства, а простой народ был слишком незрел, чтобы приветствовать изменения дедовских традиций. Его подданные считали его атеистом, и папа относился к нему враждебно, что стоило императору симпатии набожных, но необразованных современников. В своем так называемом «Эдикте о религиозной терпимости» он давал равные права всем конфессиям, включая ислам.

— В моей империи никогда больше не дойдет до того, чтобы протестантам пришлось эмигрировать, — декларировал прогрессивно мыслящий император. Уже начались настоящие волны эмиграции в Америку.

— Так как многочисленные глупые протесты начали утомлять императора, он велел передать папе дружеское приглашение в Вену. Никто не рассчитывал на то, и Иосиф тоже, что Пий Шестой может принять его. Уже несколько столетий ни один папа не пересекал границу Италии, но, к великому удивлению всех, заместитель Христа на земле принял вызов, — рассказывала Мария-Антуанетта своим придворным дамам во время прогулки по дворцовому парку.

Папа был не дурак и быстро понял, что Иосиф никогда не отступится от своих планов церковной реформы. И он в гневе пригрозил:

— Если вы продолжите свои разрушительные проекты, то рука Господня покарает и вас. Под вами разверзнется пропасть, и вы рухнете туда в расцвете своих лет.

Папское проклятие стало известно. На самого императора оно впечатления не произвело. Для него папа был всего лишь противником на политической сцене.

— Науку я считаю единственной религией, — преспокойно ответил он на это. Послушные церкви и верные папе подданные в ужасе отвернулись от своего императора.

Моя госпожа на это ответила:

— Думаю, Иосиф Второй был самым одиноким человеком в Вене.

Хотя еще и молодой, он чувствовал себя усталым, обессилевшим и больным. 30 января 1790 года он принял решение, имевшее серьезные последствия: он отозвал все свои законы и постановления, которые до сих пор издал, и сообщил, что все его реформы утратили силу.

Для Национального собрания в Париже это означало пощечину.

«Чтобы помочь своей одержимой роскошью сестре Марии-Антуанетте, этот Габсбург не постеснялся разрушить дело всей своей жизни. Взгляды Вольтера и идеи Руссо вдруг перестали что-либо значить для него», — злопыхательствовал «Друг народа».

Через месяц император Иосиф II умер.

Глава семьдесят седьмая

Во время тайной встречи короля с графом Мирабо был подписан договор. Людовик должен был оплатить долги графа, всегда жившего не по средствам.

Мирабо давал следующие обязательства: он бросит на чашу весов свое влияние в Национальном собрании в пользу Людовика и приложит все усилия для установления конституционной монархии, как в Англии.

Королева радовалась, что ее супругу наконец удалось обрести действительно влиятельного союзника.

— В свое время увидят, — шепнула Мария-Антуанетта старшей гувернантке своих детей, — король не бывает неблагодарным, когда речь идет о его настоящих друзьях.

Лето 1790 года выдалось жарким, и королевской семье позволили провести его в Сен-Клу. Однако каждое воскресенье и по каждому важному поводу Людовик должен был являться в Тюильри.

— Но все-таки нам разрешают на некоторое время покинуть гнетущие стены Парижа, — так приветствовали Мария-Антуанетта и ее придворные дамы это решение делегатов.

Так как граф Мирабо при этом использовал свое влияние, то тщеславному аристократу наконец удалось добиться аудиенции у королевы в Сен-Клу.

Граф Мирабо выехал со своим племянником Виктором в летнюю резиденцию и приказал молодому человеку ждать его в карете у ворот.

Тот был ошеломлен:

— Когда мой дядя вернулся, мне показалось, что он в эйфории. Королева совершенно очаровала его.

Я узнала от мадам Франсины, как потрудилась сильно похудевшая королева над своим внешним видом. А потом она благодаря шарму и лести обвела вокруг пальца этого уродливого графа.

— Королева Мария-Антуанетта — великолепная, благородная и несчастная дама, — рассказывал он юному Виктору, — и я ее спасу.

В Вене на императорском троне теперь сидел Леопольд II как наследник своего бездетного брата. Его так и распирало от жажды деятельности. И это было необходимо, потому что, как докладывал граф Марии-Антуанетте, турки провоцировали волнения и готовились к наступлению. К тому же Пруссия обрела союзника в Польше и нагло угрожала вторжением в Австрию.

Император Леопольд поэтому заключил мир с Фридрихом Прусским и посвятил себя внутренней политике, которая, как ему казалось, была в ненадлежащем состоянии.

— Как я узнала, теперешний император стремится как можно скорее искоренить все, что напоминает о его предшественнике, старшем брате Иосифе, и снова восстановить абсолютизм, — рассказывала королева моей госпоже и мадам Кампан. — В виду ужасных обстоятельств, с которыми приходится мириться Франции из-за революции, новый император полон решимости железной метлой вымести из своей империи все так называемые демократические мысли. Его девиз — «Зло нужно пресекать в корне», а о праве народа на участие в управлении государством, о свободе и равенстве всех людей от рождения мой брат в Вене совершенно ничего слышать не хочет.

Предстояла годовщина победоносного штурма и разрушения ненавистной Бастилии. Национальная гвардия придумала по этому поводу нечто особенное. Они решили пригласить всех своих членов на особое торжество в столицу.

«Десять тысяч гвардейцев из восьмидесяти трех департаментов должны собраться на Марсовом поле между военной академией и Сеной и принести клятву верности французской нации», — гордо заявил «Друг народа».

Это должно было стать торжеством свободы.

— Если бы те деньги, что будут при этом потрачены, они израсходовали на бедных, это было бы лучше, чем этот обезьяний цирк, — ворчал папаша Сигонье, у которого, по его словам, большое количество военных вызывало головную боль. — А еще они хотят продемонстрировать свою связь с католической церковью и монархией, поэтому планируют торжественную мессу под открытым небом, которую отслужит месье де Талейран, епископ Отенский, а присутствие короля со всей его семьей должно было придать спектаклю дополнительный блеск.

Чтобы подготовить все, как хотелось, обязали три тысячи ремесленников и рабочих превратить огромное пространство Марсового поля в амфитеатр с тридцатью рядами для любопытного народа. Именно на такое количество они рассчитывали. Воздвигнутый посередине гигантский алтарь ремесленники самым великолепным образом украсили гирляндами из бука и еловых ветвей. Прямо рядом с Марсовым полем стояла военная академия; ее украсили флагами, хотя она была пуста. Кроме того, помощники воздвигли мощную триумфальную арку.

— Если задуматься, сколько хорошего, собственно, принесла революция, то все эти расходы и старания кажутся смехотворными; но никто не отваживается высказать это вслух, — сказала мадам Франсина королеве.

А Мария-Антуанетта заметила:

— Народ радуется, что снова есть повод для праздника.

Король отнесся к этим приготовлениям со смешанными чувствами. Были нарисованы штабеля транспарантов, и в каждом тексте прославлялась монархия, но, само собой, конституционная.

Так как мадам Франсина плохо себя чувствовала, я уже несколько недель не была в городе и очень радовалась, когда мой любимый Жюльен рассказывал новости о происходящем в Париже. И моя госпожа горячо интересовалась всем, что происходило в столице.

— В Париже много безработных из всех слоев населения, и они, побуждаемые, как они это называют «истинным национальным чувством», спонтанно примыкают к рабочим и помогают им перекапывать Марсово поле, разравнивать огромную площадь, насыпать искусственные холмы, а также устанавливать огромный алтарь и триумфальную арку.

Хотя подключилось так много народа — и это без всякого вознаграждения, — расходы были все-таки значительные. Но это никого не интересовало.

Наконец великий день наступил. Но погода, однако, не радовала. Было угрюмо и облачно. Вскоре заморосил дождь. Примерно триста тысяч зрителей сидели на своих местах как намокшие пудели. Но никто и не подумал уйти домой. Кто же захочет пропустить великолепную инсценировку?

— Panem et circenses, — пробурчала моя госпожа, когда мы вместе с дофином выехали в карете со двора Тюильри. Будучи крестьянской девочкой из деревни Планси, я никогда не изучала латынь, но это словосочетание «Хлеба и зрелищ» я поняла.

Я спрашивала себя, когда же будут раздавать хлеб. На пустой желудок празднуется не так хорошо, а в этот радостный день Национальное собрание, конечно, не захочет злобных голодных демонстраций.

Каждый из восьмидесяти трех новых департаментов прислал своих национальных гвардейцев со своим знаменем; потом следовали армейские полки — офицеры с саблями наголо. Потом шли матросы, и в конце на неузнаваемо изменившееся Марсово поле выехала кавалерия.

В «Друге народа» об этом можно было прочитать такое:

«Марширование, парад, представление и верховая езда продолжались много часов. Красочная картина предстала перед зрителями: синий и белый цвета Национальной гвардии блистали между роскошью цветов кавалерии, которая состояла из егерей, гусар и драгун. Знамена, которыми размахивали непрестанно, вскоре отяжелели от дождя, но это никому не мешало. Когда хлынул проливной дождь, превративший Марсово поле в гигантскую лужу грязи, это не помешало радостному возбуждению патриотов».

И это было правдой. Мужчины кидали в воздух шляпы и шапки, а другие надевали на сабли, штыки и пики караваи хлеба, которые потом раздали народу, и поднимали их вверх, радуясь как дети.

Сотни молодых людей взобрались на огромную триумфальную арку и оттуда размахивали триколорами, новым знаменем революции.

У алтаря стояло не менее трехсот священников в длинных белых стихарях и в трехцветных шарфах и ждали появления архиепископа Отонского. Но он несколько задерживался. И военные оркестры играли веселые мелодии.

Дисциплины никакой не было. Гусары спешились. Солдаты покинули свои места и танцевали с горожанками, поденщицами и уличными девками, которые толпами явились на Марсово поле. Во время долгого марша из своих родных провинций деревенские жители кидали им по дороге копченую ветчину, колбасу, хлеб, фрукты, даже совали пироги и разнообразные сладости. Эти вкусности они делили теперь по-братски с голодающими парижанами.

Веселье закончилось, когда появились делегаты Национального собрания и король.

Две пушки салютовали, и около трехсот тысяч зрителей смогли пялиться на Людовика, «роскошно разряженного в огромную шляпу с большим пышным пучком страусовых перьев, когда он величественно шествовал, сопровождаемый своей блестящей свитой».

Для короля был подготовлен трон, рядом стояло роскошное кресло для президента Национального собрания; за ними находились места для королевы и остальной семьи. Мадам дю Плесси сидела слева от Марии-Антуанетты, место наследника престола было между обеими дамами. Справа от них разместилась Елизавета, сестра короля.

К моему безграничному облегчению, никто при дворе никогда больше не говорил о нашем сходстве.

Едва король и его семья заняли свои места, над Марсовым полем раздались крики «Да здравствует король».

— «Непредсказуемая бестия человек», как однажды выразился месье де Сад, сегодня, очевидно, решился на благосклонность по отношению к своему королю, — пробормотала графиня дю Плесси и иронично скривила лицо.

Последним появился священник высокого ранга из тона, дабы подчеркнуть свою важность, как я предполагаю.

С помощью трехсот священников он начал служить мессу. Все участвовали в этом представлении, которое высмеивали уже тысячи раз. Выглядеть набожными старались и те, про которых знали, что они охотнее всего запретили бы эти «лживые позы», чтобы сбить с толку народ.

После службы пропели Тедеум.[60] Почти все подпевали. Это получилось очень возвышенно, когда древняя церковная песнь вознеслась из сотен тысяч глоток к дождливому парижскому небу.

Сразу после этого была принесена клятва.

В «Друге народа» писали:

«Первым к епископу подошел генерал Лафайет, потом все военачальники и офицеры, а также гвардейцы из различных департаментов. Все одновременно подняли правую руку и хором поклялись хранить верность нации, закону и королю. Следующим поднялся Людовик XVI и громко произнес торжественную клятву:

— Я, Людовик Шестнадцатый, король Франции, клянусь использовать отведенную мне власть для соблюдения конституции, принятую Национальным собранием и признанную мною.

Далее монарх заверил людей, что он «их отец, брат и друг». Его счастье — счастье его подданных.

— Повторите мои слова, идущие от моего сердца, в хижинах бедных! — кричал Людовик заметно взволнованным голосом. — Скажите им, моя любовь всегда с ними, чтобы наблюдать за ними, чтобы любить их и при необходимости умереть за них.

Это была невероятно пылкая речь, и я видела, что у большинства слушателей по лицу текли слезы. Просили, чтобы опустили зонты, чтобы было лучше видно короля, и когда так сделали, все закричали:

— Да здравствует король! Да здравствует королева! Да здравствует дофин!

Все было как в старые времена. Это происходило как в сказке.

Королева, на этот раз ей дали хороший совет мадам Кампан и мадам дю Плесси, была с красными, белыми и синими лентами, вплетенными в прическу; она подняла вверх своего сына, маленького герцога Нормандского и дофина Франции, чтобы народ мог его видеть.

Этот здоровый, хорошенький и живой ребенок, о котором многие думали, что его родитель не король, а шведский граф, вызвал у тысяч людей громоподобное ликование, которое перешло почти в экстаз, когда мальчик добродушно помахал рукой восторженным зрителям.

Тут уж все чуть не отбили себе ладони от восторга. Над Марсовым полем разнеслись звуки фанфар, и начался гигантский народный праздник. Солдаты смешались с гражданскими, они подхватывали горожанок, и все танцевали и смеялись от радости.

Крики одобрения и возгласы «Да здравствует король» слышались на всем обратном пути короля в Тюильри. Что думал Людовик на самом деле, об этом он никому не сказал, но Мария-Антуанетта с полным правом оставалась настроена скептически. Королева уже не была больше легковерной: народ Парижа слишком часто ее горько разочаровывал».

Глава семьдесят восьмая

Однажды днем меня позвала к себе мадам Франсина, судя по всему, она была очень взволнованна:

— Представьте себе, Жюльенна, дорогая, пытались убить королеву. В садах обнаружили мужчину, прятавшегося в кустах с заряженным мушкетом, прямо рядом с дорожкой для прогулок, по которой обычно ходит королева. Он коварно высматривал ее.

Мадам дю Плесси задыхалась, так быстро она бежала, чтобы сообщить мне и другим эту ужасную новость. Так как утром я ее туго зашнуровала, то она могла и в обморок упасть.

— Когда охрана схватила парня, он только назвал свое имя, но до сих пор не сообщил ничего больше ни о себе, ни о том, кто его подговорил.

— И как же зовут его? — спросила я, ничего не подозревая.

— Раймондо Донати, или как-то так. Так, я во всяком случае, поняла, — ответила моя госпожа.

Я быстро отвернулась, якобы занявшись вазой с цветами. Сердце у меня чуть не выскочило из груди, кровь отлила от головы. Мне пришлось сесть, чтобы не упасть в обморок. К счастью, графиня сразу же покинула комнату, после того как сообщила мне, что подлое покушение не удалось только из-за дождливой погоды. Мария-Антуанетта лишь недавно решила отменить сегодняшнюю прогулку. Мне было по-настоящему плохо.

— Проклятая свинья, — пробормотала я в бессильной злости сквозь стиснутые зубы, — коварный подлец.

Не сдержавшись, я стукнула кулаком по полированной подставке так, что ваза с цветами слегка подпрыгнула.

— Черт бы его побрал, — выругалась я злобно и безмерно разочарованная.

Ротондо Донатьен (а не Раймондо Донати) был моим тогдашним любовником наряду с моим любимым Жюльеном. Слава богу, наша связь была тайной, иначе меня с позором бы прогнали. Меня могли бы заподозрить как соучастницу этого заговора. За это наверняка полагалась смертная казнь. Хотя многие и обрадовались бы, если бы покушение на королеву удалось, пособничество в убийстве все равно оставалось тяжким преступлением. Во что я влипла?! В какое болото втянул меня Донатьен?

От злости и разочарования слезы хлынули из глаз. Предатель бессовестно воспользовался моей благосклонностью, втерся ко мне в доверие, изображал великую страсть, чтобы выудить у меня сведения о королеве. А я, влюбленная идиотка, их ему давала.

Конечно, что в конце концов такого, если я скажу ему, когда и по каким дорожкам парка королева совершает свои прогулки? Я облегчила дело для Ротондо; ему оставалось только затаиться в кустах и напасть в нужный момент.

Единственной моей надеждой было то, что у мерзавца хватит мужества промолчать о том, от кого он получил эти сведения. Я старалась убедить себя, что ему ни к чему тащить и меня с собой в пропасть. Но его, конечно, будут пытать, чтобы все из него выжать.

Последующие дни я жила как в дурном сне. Но, кажется, Ротондо Донатьен не обмолвился о нашей связи, потому что, когда его повесили, меня не арестовали.

Со мной ничего не случилось, в отличие от часовых, которые позволили ему беспрепятственно проникнуть в сады Тюильри. Каждый из них получил от палача по пятьдесят ударов палкой и был немедленно уволен.

Вскоре после этого доверенным людям его величества удалось раскрыть заговор против королевы. Марию-Антуанетту хотели отравить мышьяком. Людовик был вне себя.

— Умоляю вас, мадам, будьте осторожны со всем, что вы едите. Я не перенесу, если с вами что-нибудь случится.

По словам мадам Кампан, ее величество восприняла дурную весть совершенно спокойно. Только по просьбе короля она согласилась проконсультироваться у своего личного врача о противоядиях. Давно уже не было секретом, что многие слуги во дворце революционеры.

Королева мрачно пошутила:

— Скорее моим врагам удастся убить меня дурными вестями, чем ядом.

Многие посещали Людовика и Марию-Антуанетту в Сен-Клу; некоторые искренне любили короля и предостерегали его от опасностей. Другие, в основном религиозные фанатики, советовали ему довериться защите Божьей Матери Марии.

А в Париже раздавались голоса, которые пропагандировали смерть короля, и поток грязных памфлетов за последнее время снова увеличился.

Одним из самых подлых отравителей колодца был Жан-Поль Марат.

Он не боялся самых ужасных измышлений и подлой лжи. Он был фанатиком, который охотнее всего повесил бы всех аристократов вместе с духовенством. Его литературные излияния были продиктованы ненавистью, и летом 1790 года он действительно потребовал бросить в тюрьму короля вместе с дофином, королевой и графом Прованским. Кроме того, шестьсот аристократов должны были стать короче на голову. Это чудовище перешло все границы дозволенного. Большую симпатию у народа он завоевал тем, что выступил за объявление всех налогов противозаконными.

— Только так граждане могут стать свободными, и только таким образом можно уничтожить все контрреволюционные устремления, — говорил он в Национальном собрании.

Все больше людей искали спасения в бегстве — и обычные граждане тоже. Такая эмиграция городскому совету Парижа была, конечно, неприятна, но как они могли предотвратить это? Граждане теперь были свободны и имели возможность самим выбирать себе место проживания.

— Все больше людей смывается в деревню, — бурчал папаша Сигонье, — но им это вряд ли поможет, потому что и в маленьких местечках департаментов тоже начинается это безумие, революция. Я не убегу; со мной ничего не случится. Я ведь считаюсь скромным гражданином. Мы живем не только в ужасные, но и в великие времена мощных социальных и политических преобразований. И ты, моя дорогая, современница крупных исторических событий.

Лично я не стала бы настаивать на такой привилегии. Маленькое изменение? Почему бы и нет. «Высокие господа» достаточно угнетали, но откуда такая безмерная озлобленность у революционеров?

Глава семьдесят девятая

Посевы Жан-Поля Марата взошли великолепно. Этот швейцарец — то есть соотечественник Неккера и Руссо — родился в семье учителя в кантоне Невшатель, хотел стать врачом и ездил в Англию, Ирландию и Голландию, чтобы набраться знаний. В 1783 году он опубликовал труд с длинным названием «О человеке, или Принципы и законы влияния души на тело и тела на душу».

На вечерних приемах королевской четы в Версале я слышала, как многие придворные говорили об этом произведении. Марат тогда надеялся, что его примут в члены Французской академии, но из этого ничего не вышло.

Господа Вольтер и Лавузье пренебрежительно назвали его книгу «халтурой».

В следующем году, то есть в 1874-м, Марат выпустил новый труд, на этот раз политическую бомбу: «Цепи рабства». Изданная в Лондоне, она появилась и во Франции. С 1789 года Марат стал издавать газеты «Парижский публицист», «Друг народа», а с конца 1972 года «Журнал Французской республики». Он был выразителем идей четвертого сословия, санкюлотов. Это, собственно, означало «бесштанные», хотя, само собой разумеется, они не бегали без штанов; имелось в виду, что они не носили кюлоты, как дворяне. Рабочие и крестьяне, как мой отчим Эмиль, ходили в длинных полотняных или шерстяных штанах.

Для умеренных реформаторов Марат постоянно был словно большая заноза. Его преследовали как анархиста и вынуждали уходить в подполье. Марату даже несколько недель пришлось скрываться в клоаке, где он подцепил отвратительную кожную болезнь. Он так никогда и не излечился от нее, и это вынудило его позже большую часть дня проводить в ванне, потому что только теплая вода смягчала жгучий зуд.

Он тесно работал с Робеспьером и Дантоном, но мыслил более радикально, чем они. Они опасались его нападок на «священность собственности». Неудивительно, им и самим уже было что терять.

Несмотря на риторические удары в литавры, Жан-Поль Марат, однако, не принадлежал к самым радикально настроенным. Благодаря своим страстным выступлениям за беднейших из бедных он навлек на себя ненависть буржуа.

Внешне ему похвастать было нечем: он был маленький, невзрачный, даже уродливый, лицо усеяно желтыми и красными пятнами — уже упомянутое выше кожное заболевание. Глаза Марата не переносили яркий солнечный свет. Рот у него всегда был насмешливо искривлен, а голова высоко и вызывающе поднята, как это часто бывает у маленьких мужчин. Чаще всего он показывался в поношенной, нечистой одежде.

Некоторые из его современников давали ему очень уничижительную оценку:

— Он — собака, которая лает только на тех, кто составляет истинную ценность революции.

Еще один отозвался о нем с большим презрением:

— Этот человек, это ничтожество, этот кое-кто революции.

Но бесспорно то, что Марата не любили месье Лафайет, Байи и Мирабо. И все-таки его влияние неуклонно росло.

Многие из его речей печатались в «Друге народа», и я до сих пор их храню.

В городе Тулоне дело дошло до насильственных выступлений. Среди тамошних докеров распространились слухи, будто им больше не будут платить за работу. В ответ на это возмущенные рабочие похитили военно-морского коменданта города и решили его повесить. К счастью, появился отряд гренадеров и спас его.

Затем пришло известие, что в городе Нанси взбунтовались сразу три полка.

Возникшим хаосом многие граждане воспользовались, чтобы разграбить арсенал. Они похитили оружие и выступили против городской администрации Нанси и прогнали чиновников короля.

Далее депутаты занялись гражданской конституцией духовенства. Людовик XVI был этим безмерно возмущен и очень не хотел ее подписывать. Но 27 июля 1790 года он уступил.

«Прежние епископские резиденции будут упразднены, и доход епископов и кардиналов, который был огромным, ограничится в целом до двенадцати тысяч ливров в год. Это сравнительно скромная сумма, и ее ни в коем случае не будет хватать для прежнего роскошного образа жизни высшего духовенства — и это хорошо», — с нескрываемой насмешкой писали газеты.

Соответствующий епископ — и это радикальное новшество — должен будет назначаться не святыми отцами в Риме, а советом департамента.

И для мелких приходских священников кое-что менялось: их они должны были избирать соответствующие окружные администрации, а получать от государства они будут всего лишь небольшое содержание, скорее что-то вроде возмещения расходов.

«Тем самым в будущем должны быть пресечены злоупотребления церковными должностями», — просвещал «Друг народа» своих читателей.

Делегаты тотчас выдвинули обоснование для правомочности этого закона, возымевшего эффект разорвавшейся бомбы:

— Церковь не место набожности и нравственной строгости, а она давно уже превратилась в светскую власть, — читала я вслух мадам дю Плесси заметку из газеты.

Моя госпожа лежала на шезлонге с головной болью и устало отмахнулась:

— Будь добра, дорогая, оставь меня в покое с этой чепухой. Я просто не могу этого больше слышать. Они ставят все с ног на голову, а потом удивляются, что мир перевернулся.

Мы, французы, тогда были на девяносто процентов набожными католиками, и поэтому гражданская конституция для многих людей означала наглые нападки на клир и религию. Идеи просвещения еще не дошли до них.

— Представь себе, из Богом помазанных священников эти язычники в Париже хотят сделать обычных слуг государства, — причитала демуазель Элен. — Кто об этом даже задумывается, тот, должно быть, одержим сатаной.

— Новый закон дает в руки контрреволюции не только сильное оружие, но поставляет сразу и необходимые идеологические боеприпасы, — смеялся маркиз де Сен-Мезон, который почти каждый день навещал графиню дю Плесси. — Каждый контрреволюционер теперь может чувствовать себя не только защитником монархии, но и отважным борцом за католическую веру.

Бежавший из страны граф д'Артуа вовсю пытался там настроить всех против революции. Монархи признавали его правоту, искренне сожалели об ужасных событиях во Франции.

Но определенно в первую очередь их волновали свои собственные троны, и они ни в коем случае не были готовы вмешиваться во внутренние дела чужого государства. Вмешательство — это знал каждый — означало бы войну, а она, как известно, стоит много денег.

Каждый из них был рад, что ему не приходится быть свидетелем подобного в своем государстве. Разве не Людовик по большому счету был виноват в том, что дело зашло так далеко?

Сам король не хотел иметь ничего общего с бессмысленными действиями своего брата, а Мария-Антуанетта считала своего шурина воображалой, который только создает дополнительные трудности.

Глава восьмидесятая

Королева даже боялась брата короля. Во время одной прогулки по великолепным садам Сен-Клу она доверилась моей госпоже:

— Если эмигранты добьются успеха, то они будут пользоваться тут большим авторитетом. Я совсем не доверяю своему шурину Артуа.

Но король хотел только одного — покоя.

Национальное собрание выделило тридцать миллионов ливров королевскому дому на содержание двора — сумма, которой никак не хватало. Королева с некоторых пор поддалась своей давней привычке пригоршнями тратить деньги.

Сегодня я думаю, что этот порыв шел изнутри и говорил, что недолго ей осталось наслаждаться жизнью.

У графа Мирабо появилась новая идея.

— Ваше величество, вы должны основать собственную партию и стать политиком. Если бы вы собрали вокруг себя достаточно сторонников, сир, вы могли бы покинуть Париж и руководить из другого места, которое вам по душе.

— Разве это не привело бы к гражданской войне? — спросил графа Людовик. Тот не мог совсем исключить такую возможность. Таким образом, для Людовика с этим планом было сразу покончено.

Мария-Антуанетта отправила письмо графу Мерси:

«Только бегство еще могло бы спасти жизнь королю и его семье».

Мадам дю Плесси она признавалась:

— Теперь я даже готова вступить в переговоры с графом д'Артуа.

У нее, собственно, уже имелся план бегства, и она обсуждала его со своими придворными дамами мадам Турнель, мадам Кампан и мадам дю Плесси.

— Я считаю побег из Сен-Клу самым лучшим. Здесь гораздо меньше солдат, чем в Париже, где мы практически живем у всех на виду.

План был простой, а поэтому выполнимый. Людовик должен был покинуть замок, конечно, в сопровождении адъютанта генерала Лафайета, а также двух шталмейстеров и двух пажей. Королева и дети покинули бы Сен-Клу с мадам дю Плесси под защитой двух офицеров. Принцесса Елизавета отправилась бы совсем одна. Она была ловкая и смелая.

Даже уже назначили день побега. Он должен был состояться в четыре часа пополудни. Это то время, когда король обычно совершает прогулку в парке Сен-Клу.

— Великолепно, — ликовала мадам Турнель. — Вас хватятся лишь с наступлением темноты. Только после поисков стража забьет тревогу. Но вы все уже будете далеко.

— Да, к тому времени мы должны будем проехать уже семь километров, — согласилась радостно возбужденная Мария-Антуанетта, — до маленького леска, где будет спрятана большая дорожная карета.

И что должно произойти с офицерами Лафайета, тоже уже знали: их подкупят, а в случае необходимости заставят замолчать.

— Это все совершенно правильно, — заметила мадам Кампан, — наша конституция ведь считает свободу каждого отдельного индивидуума данной от природы, разве не должно это распространяться на коронованных особ?

— В спальне короля оставят письмо, адресованное Национальному собранию, — продолжала королева заговорщицким тоном, — в котором мой супруг изложит причины нашего отъезда. Слово «бегство» король никогда бы не стал употреблять.

— Этот план несравнимо более умный, — сказала моя госпожа, — его ведь и разработал умный человек, а именно граф Аксель фон Ферзен.

Мария-Антуанетта витала в облаках. Она быстро отправилась к Людовику — и пережила ужасное разочарование. Ее супруг решительно отклонил план.

— Есть вероятность, что придется пожертвовать парой офицеров Национальной гвардии, и это останавливает его величество, — сообщила Мария-Антуанетта, совершенно раздавленная, своей первой придворной даме мадам Кампан. Но королева еще не хотела сдаваться. Слишком ее манила свобода. Она лично обратилась к генералу Лафайету, который уже часто давал понять о своей готовности закрыть глаза на возможное бегство короля.

Генерал велел сообщить о своем прибытии королю и хотел поговорить с ним о плане. Но тот буквально вышвырнул его, да еще и крикнул вслед:

— Позаботьтесь лучше о своем собственном дерьме.

Мария-Антуанетта была глубоко оскорблена тем, что король просто не обратил внимания на ее желания. И все-таки она твердо придерживалась своего решения бежать.

Она на всякий случай готовилась к отъезду.

— Я, как мать, обязана сделать это ради своих детей, — сказала она старшей гувернантке. Она знала, что графиня Франсина дю Плесси полностью на ее стороне.

Для моей госпожи недавно прибыл пакет из родового замка Плесси в Арси-сюр-Обе, в котором было также толстое письмо священника из замка, в нем мадам Франсине сообщалось обо всем, что достойно ее внимания. Старый господин писал о нескольких неприятных случаях с непокорными крестьянами, об одном анонимном письме с угрозой отравить колодец в замке; но он сообщал и о приятных случаях, например, о демонстрации солидарности крестьян и рабочих из Арси-сюр-Оба, Планси и других деревень, относящихся к графству. Еще одно послание было от аббата Флорана.

Мадам Франсина протянула мне письмо, в котором изящным почерком старый священник сообщал о моем сыне следующее:

«И я хотел бы всеподданнейше сообщить моей милостивой госпоже, графине дю Плесси, что известный мальчик растет и процветает нам всем на радость. Он в добром здравии и при хорошем аппетите, обладает живым темпераментом и большой жаждой знаний, и, кажется, он мягкого душевного склада».

При чтении этих строк от умиления и радости от слов аббата о моем маленьком Жаке слезы выступили у меня на глазах. Я часто сомневалась, хорошо ли и правильно ли для него было забрать его от бабушки Бабетты и отдать чужим людям в совершенно новое окружение. Но ребенок был еще маленький, и после недолгих переживаний из-за разлуки с родней мой сын хорошо прижился в замке и рос веселым и здоровым мальчиком среди всех детей, которые там были повсюду.

Что еще я, как мать, могла ему пожелать?

Королева употребила все свое честолюбие, чтобы организовать возможное бегство как можно более приятно.

— Удобство для Марии-Антуанетты, к сожалению, на первом месте, — критиковала моя госпожа. — Она совсем не сознает опасности.

Год назад королева приобрела большой дорожный кофр. В этот монстр она отправила теперь все, что хотела: предметы туалета, парики, веера, перчатки, посуду и столовые приборы.

— Представь себе, Жюльенна, дорогая, Мария-Антуанетта велела положить туда даже бильярдные кии. И от позолоченных ночных горшков, как ей кажется, она не может отказаться, — необычно резко высказалась графиня.

Этот кофр отправили в условленное место назначения. Там он должен был ждать, пока король не возьмет его с собой дальше, за границу. С одеждой намеревались поступить так же.

— Мне становится страшно при одной мысли об этом втором чудовище, которое Мария-Антуанетта так же набьет ненужным хламом, как и первый, — бормотала графиня. — Если бы мне нужно было спешно бежать, я, конечно, не стала бы обременять себя всем этим ненужным барахлом.

Королева захотела непременно снабдить себя и своих детей новой одеждой.

— В конце концов, мы же не хотим предстать за границей как нищие, — защищалась она.

Уже снова вернулись в Тюильри, а там было много шпионов Национального собрания, и новая одежда могла вызвать подозрение.

— Ко всем несчастьям, здесь есть еще и камеристка королевы, демуазель Рошеретта, которая была известна как фанатичная сторонница революции, — сказала мадам Кампан.

Об этом свидетельствовало и то, что королева не могла уволить эту женщину, хотя и знала о ее шпионской деятельности.

Мария-Антуанетта поручила мадам Кампан приобрести новый гардероб. Та, переодевшись, покинула дворец и посетила разных портных в городе. Каждой из них она давала всего по несколько заказов, чтобы не вызвать подозрений. Огромный кофр с платьем она отправила потом в Аррас к одной родственнице. Та дама должна была, когда потребуется, уехать с ним в Брюссель и ждать там дальнейших указаний.

Мне оставалось только качать головой при виде такого общего безрассудства. Когда я думала о том, сколько людей уже теперь знают о запланированном побеге, мне становилось плохо. Кроме того, это стоило времени — а его становилось все меньше.

Будь я на месте Марии-Антуанетты, я бы постаралась обеспечить всех неприметной одеждой: лучше всего — как у рабочих или крестьян. Этот слой населения был вне подозрения, и их оставили бы в покое. Потом я повесила бы каждому узелок через плечо, взяла бы своих детей за руки и на повозке, запряженной ослом, обходными путями исчезла бы из Франции и предоставила бы ее славной революции. Но я же была не королева, а всего лишь простая камеристка.

— Я много раз пыталась обратить внимание королевы на неразумность ее действий, и, кстати, вместе с графом фон Ферзеном, — сказала моя госпожа.

Граф Аксель говорил:

— Мадам, подумайте, пожалуйста, вы ведь отправляетесь не в развлекательное путешествие, а в эмиграцию.

Тут она ему немилостиво ответила:

— Я знаю, месье. Но я совершенно не понимаю, почему королева Франции должна трястись, как деревенская девка, на телеге.

Самым важным для путешествия теперь был выбор соответствующего экипажа. Но Мария-Антуанетта решила взять не только самую быструю, но и самую просторную карету.

В такой она более двадцати лет назад прибыла из Австрии во Францию, и у нее были об этом очень приятные воспоминания.

Любовник королевы оставил дальнейшие ненужные протесты.

— Я доволен уже тем, что Мария-Антуанетта вообще хочет покинуть эту сумасшедшую страну.

Глава восемьдесят первая

Так как не хотели возбуждать подозрений, все изображали веселье и беззаботность.

Приготовления к побегу продолжались. Теперь королева пожелала иметь в карете кладовую, и настояла на своем. В ней была плитка, чтобы разогревать еду, и стол, который с помощью чуда механики поднимался из пола кареты. Необходимые скамьи для сидения можно было убирать, и под ними скрывалось еще одно хранилище.

— Единственное, чего еще не хватает, — кровати, — сказала, покачав головой, мадам Франсина, — удивительно, что их еще с собой не должны тащить.

— Мне интересно, как они собираются передвигать этого громыхающего монстра, — смеясь, спросила я, — если встретится возвышенность, всем, наверное, придется выходить и помогать ее толкать. Славная картина — и так все незаметно.

Понадобилось бы не меньше шести тягловых лошадей, так велик был груз.

Граф фон Ферзен настаивал на том, чтобы через каждые двадцать пять километров планировали смену лошадей.

— Иначе лошади просто падут от усталости, — сообщил он Марии-Антуанетте. В этом он видел сложность, потому что лошадей по всей стране стало мало, большинство уже попали в котелок.

Аксель фон Ферзен узнал кое-что интересное от одной русской аристократки, некоей графини Корф. Ей удалась проехать от Парижа до границы, и ее ни разу не остановили и не проверили. Сопровождали ее сестра, их дочери и несколько слуг.

— Это похоже на чудо, — удивлялся граф Аксель, — потому что сегодня, когда так много аристократов покидает страну, проверки на дорогах особенно строгие. Обычно очень внимательно изучают каждый документ.

Он обратился к моей госпоже:

— Мне тут пришла в голову одна идея, мадам. Король и его семья могли бы использовать подделанные бумаги этой графини Корф.

Так как их не проверили и не записали, то их никто не знает. Они не должны, конечно, бросаться в глаза. Но это при условии, что мы получим хорошие подделки. Остальные люди, которые хотели бы отправиться с нами в изгнание, могли бы выдать себя за сопровождающих этой благородной дамы.

Графиня согласилась со шведским графом:

— Ну конечно, месье. Я бы сыграла роль графини Корф, король стал бы моим обергофмейстером, а королеву можно было бы нарядить гувернанткой ее собственных детей. Причем было бы разумно переодеть дофина маленькой девочкой. Так бы мы выдали обоих детей как дочерей русской графини. И, наконец, мадам Елизавета стала бы сестрой графини Корф.

Фон Ферзену все больше нравилось его собственное предложение, и он обратился к русскому послу. Тот сразу согласился прийти на помощь:

— Эта комедия доставляет мне чрезвычайное удовольствие, — смеялся аристократ с Невы.

Он связался с французским министром иностранных дел Монмораном и подал заявку на необходимые выездные документы.

— И он их получит, — предсказывал Филипп де Токвиль. — Я знаю обоих господ, к тому же министр иностранных дел обязан послу.

Только король высказал очередное опасение:

— Как только мы приблизимся к границе нашей страны, я должен положиться на армию. Но как я могу это сделать при постоянных бунтах?

— Сир, — успокоила его Мария-Антуанетта, — я думаю, мы можем спокойно довериться защите маркиза де Буийе. Он честный монархист и недавно подавил бунт в Нанси. Я ему сейчас же напишу.

Она направила просьбу упомянутому маркизу, в которой просила его держать свои войска для нее.

Его реакция очень разочаровала королеву. Генерал писал королеве шифром, что он не уверен в лояльности своих людей:

«Они все заражены чумой революции, и я не думаю, что мы сможем положиться на солдат».

Это был суровый удар, и все предприятие показалось очень сомнительным. Но что еще оставалось монарху? Было недопустимо дольше оставаться во Франции.

— День ото дня растет опасность того, что какой-нибудь крестьянский олух в форме застрелит короля, его супругу и дофина. Во время каждой трапезы над королевской семьей нависает дамоклов меч, потому что их могут отравить. — Этого опасалась не только моя госпожа.

Испанский посол был шокирован внешним видом королевы.

— Королева действительно выглядит болезненной, — сказал он графу фон Ферзену. Он и многие при дворе были ошеломлены такой переменой в ней.

Наконец договорились о дате бегства. В марте 1791 года это должно было свершиться. Уже наступила весна, и, возможно, будет хорошая погода.

Однако в феврале уехали тетки короля мадам Аделаида и мадам Виктория. Мадам Софи некоторое время назад умерла. Глупым образом об их побеге стало всем известно. Национальная гвардия преследовала принцесс, им удалось схватить их в Бургундии, хотя у них имелись паспорта, лично подписанные министром иностранных дел. Одиннадцать дней дам держали в заключении.

Потом наконец Национальное собрание под давлением графа Мирабо позволило сестрам покинуть Францию.

Между тем король и Мария-Антуанетта с болью осознали, что во всей Европе у них нет ни одного союзника, готового принять их.

— С одной стороны, монархи других стран безмерно озабочены преобладанием республиканцев в Национальном собрании, но с другой стороны, ослабление Франции им на руку. Поэтому они не спешат помогать Бурбонам вернуться в насиженное гнездышко.

Так видел современное положение дел папаша Сигонье.

— Почему австрийские родственники королевы ничего не делают, чтобы спасти по крайней мере Марию-Антуанетту и детей? — недоуменно спросила я свою госпожу. — Самый могущественный из них, ее брат Леопольд, теперь ведь новый император в Вене. Почему он не вмешается, чтобы помочь семье в трудных обстоятельствах?

— Император Леопольд далек от королевы, — сказала мадам Франсина. — Он никогда не сделает ничего, что противоречит его политическим планам, для этого он слишком холодный и расчетливый. Однако он уже пытался вызволить сестру и зятя, но не потому, что он так любит обоих, а потому, что не может выносить, чтобы чернь усомнилась в Богом данной власти. К сожалению, все его намерения до сих пор терпели крах.

Глава восемьдесят вторая

В парижском пригороде Сен-Антуан снова начались массовые демонстрации. Причиной стал слух, будто король намеревается последовать в изгнание за своими тетками и «похитить» дофина из Франции.

Вблизи находился замок Венсенн, и кто-то высказал безумную мысль, будто Людовик велел прорыть из Тюильри подземный ход в Венсенн, чтобы таким путем сбежать. При этом речь шла о расстоянии в добрых три километра. Все это было просто смехотворно. Национальное собрание решило, что замок Венсенн в дальнейшем будет служить тюрьмой. Рассвирепевшая чернь, по большей части безработные рабочие из парижских предместий, верила, что Венсенн должен стать второй Бастилией; с криками протеста они отправились туда и полностью разнесли здание.

Когда прибыл генерал Лафайет с Национальной гвардией, они уже не оставили камня на камне. Он обнаружил дымящиеся развалины и опьяненных успехом «победителей», которые очень немилостиво восприняли появление Лафайета и с неохотой позволили прогнать себя, злобно протестуя и выкрикивая громкие проклятия.

В последние месяцы образовались контрреволюционные клубы, которые защищали короля. Одна организация особенно запомнилась мне. Она состояла из придворных, которые дали себе имя «Рыцари кинжала».

Рыцари кинжала услышали о событиях в Сен-Антуане, и все ее члены, около четырехсот, отправились спасать своего монарха в Тюильри.

К своему изумлению, они натолкнулись на жестокое сопротивление. Как отважные герои, какими они и были, они начали размахивать клинками. Так как в задачи генерала Лафайета входила и забота о тишине, то ему сообщили о нападении. Он через некоторое время появился и попытался прежде всего уговорить короля, успокоить своих «освободителей» и полностью потерявших голову придворных. Никто не сообщил Людовику о похвальных намерениях Рыцарей кинжала. Национальная гвардия, не тратя времени даром, перешла к действиям, и господа придворные побросали клинки. «Акция по освобождению» закончилась, не успев начаться.

— Жадно, как губка, недовольная толпа впитывает все, каким бы глупым это ни казалось. Но у кого еще есть время и желание на размышление, большинство слишком глупы для этого, — жаловался Жюльен, и я, видит Бог, не могла ему противоречить.

Новая ужасная сплетня гласила, что император Леопольд будто бы велел ввести в Бельгию огромную армию, чтобы наконец нанести французам смертельный удар. А еще Мария-Антуанетта будто бы вступила в любовную связь с генералом Лафайетом. Наивного парня она хотела только использовать для своих собственных злобных целей.

Я своими глазами видела и с полным правом могу утверждать: Мария-Антуанетта к этому времени уже настолько утратила всю привлекательность, что мужчине нужно было бы быть слепым, чтобы влюбиться в нее. Измученная, тощая, седая, подавленная, вся в морщинах от многочисленных забот, она была недалека от нервного срыва.

Еще один слух сообщал, что эмигранты повсюду в мире скупают лучшее оружие, собирают свои армии и вербуют самых жестоких наемников, чтобы таким образом покончить с революционерами.

— Хотел бы Господь, так и было бы, — вздохнула моя госпожа.

— А что делает почтенное Национальное собрание, чтобы облегчить жребий порабощенного народа? — насмешливо спросила я и сама ответила на свой вопрос: — Оно принимает решения.

Одно из них заключалось в том, что монарх должен называться не королем, а верховным слугой общества, дофин был теперь не наследник престола, а первый заместитель верховного слуги общества, и королева называлась теперь матерью первого заместителя верховного слуги общества.

— Ну, это уже большой прогресс для страдающей от нищеты нации, — подтрунивала я. Моя госпожа схватилась от смеха за живот и, отдышавшись, выдохнула:

— Признайся, дорогая, ты просто завидуешь, что тебе не позволено выносить ночной горшок первой камеристки матери первого заместителя верховного слуги общества и супруги верховного слуги общества.

Было так хорошо снова посмеяться от души.

Насколько новшества Национального собрания помогли четвертому сословию, я судить не могла. Однако собрания озлобленных толп никак не прекращались.

Несколько недель все чаще можно было слышать гневный голос на заседаниях Национального собрания. В очень изысканной форме он называл верховного слугу общества тираном. Говорил о деспотизме, непотизе (кумовстве), эгоизме, предательстве и разбазаривании народного достояния, и он принадлежал хорошо выглядевшему адвокату из города Арраса по имени Максимильен Робеспьер. Этот господин был избран президентом радикального «Якобинского клуба». Вместе с Дантоном и Маратом он принадлежал к благотворительному комитету.

Месье Робеспьер устраивал также словесные нападки на католическую церковь, прежде всего на тех священников, которые отказались дать клятву теперешней конституции.

Его друг и единомышленник Марат говорил о примерно двадцати тысячах «вредителей на теле французского народа».

— Робеспьер не боится давить на этих священников. Например, их имена оглашали на улицах. Если кто-то хочет отслужить мессу, его сталкивают с «кипящей народной душой». Его осыпают руганью, бьют, грозят смертью и изгоняют из его собственной церкви, — испуганно рассказывала я мадам дю Плесси после одной из своих прогулок по городу, где я была свидетельницей этих жутких событий. Не нужно было быть усердной прихожанкой, чтобы возмущаться такими выходками.

Папа Пий XI в марте 1791 года объявил гражданскую конституцию недействительной для духовенства. Все священники, принесшие ей клятву, были сняты со своих постов.

Глава восемьдесят третья

— В этом году король и Мария-Антуанетта снова хотят праздновать Пасху в Сен-Клу, — с облегчением сказала мадам Франсина. — Хотя никому из них не до праздника, но оба хотят уехать из этого ужасного Парижа.

Большую часть слуг послали вперед, чтобы подготовить замок для проживания. Снова в дорожные сундуки упаковывали неимоверное количество платьев, посуды и бокалов. И я тоже целыми днями занималась тем, что собирала вещи графини.

В день перед отъездом король посетил дворцовую капеллу в Тюильри и велел, чтобы его причастил священник, который еще не приносил клятву на новой конституции.

Дворцовые шпионы немедленно сообщили Национальному собранию об этом «неслыханном нарушении слова» королем; мгновенно эта весть разнеслась по всем политическим клубам и рабочим кварталам на окраине Парижа. Кипя от гнева, толпы устремились на улицы.

На следующий день, в Вербное воскресенье, повсюду в городе висели плакаты, на которых верховного слугу общества обвиняли в вероломном нарушении закона.

— Вооруженная чернь скопилась на площади Карусели напротив Тюильри. Что нам теперь делать, сир? — испуганно спросила королева своего супруга.

Ее обычно столь не любящий принимать решения супруг решил быстро и без раздумий:

— Мы игнорируем чернь и едем, как запланировано, в Сен-Клу, мадам.

Во дворе Тюильри король, королева, дофин и мадам Рояль сели в свою карету. Они чувствовали себя под охраной генерала Лафайета, он с отрядом конницы собирался сопровождать королевскую семью по пути во дворец Сен-Клу. Кавалеристы встали по бокам, защищая королевскую карету, и процессия приготовилась двинуться в путь. Тут толпа громко закричала и стала бросать в лицо пассажирам кареты непристойные прозвища. Мадам дю Плесси зажала руками уши своему маленькому питомцу, чтобы ребенок не слышал похабные слова. Позже она сказала:

— Я и не предполагала, что в нашем прекрасном французском языке есть такие гнусности.

Король побелел как стена, королева была близка к обмороку. Перед каретой бушевал народ, но нельзя было допустить, чтобы по вине короля пролилась хоть капля крови. И конечно, выказывать страх перед сорвавшейся с привязи сворой.

— Огромная свинья, глупый аристократ, собака, ты не годишься в короли, долой, мы хотим Орлеанского. Орлеанский должен стать королем, да здравствует герцог Орлеанский, — можно было расслышать в криках толпы.

Вместо того чтобы двинуться на толпу и освободить дорогу для кареты, кавалеристы генерала Лафайета позволили себе заразиться истерией черни. Некоторые солдаты даже отважились сунуть головы в окно кареты и закричали на короля:

— Ты больше не король! Ты — всего лишь общественный чиновник.

— Да к тому же тебе еще чертовски переплачивают! — заорал еще один.

Но потом началось кое-что похуже: некоторые вытащили сабли и схватили обоих кучеров, другие накинулись на дворцовых слуг, которые из любопытства праздно стояли во дворе, и стали обзывать их бесполезным сбродом.

Король все еще храбро боролся с тошнотой, но старался сохранить достоинство, или то, что от него осталось, и энергичным голосом требовал, чтобы национальные гвардейцы наконец открыли ворота и дали ему возможность продолжить путь.

В ответ раздался презрительный издевательский хохот солдат.

— Ты нам вообще ничего не можешь больше приказывать, ты, жирный тюфяк, — завопил один и угрожающе замахнулся саблей.

Генерал Лафайет также утратил всякий авторитет. Когда он прерывающимся голосом выкрикнул приказ, они насмеялись и над ним, героем американской войны за свободу.

Из-за беспомощности генерал совершил ошибку, попросив солдат послушаться его, но они обнаглели еще больше. Когда Лафайет пригрозил, что уйдет в отставку, ему в ответ раздались циничные аплодисменты. Толпа за воротами от души радовалась унижению королевской семьи и генерала.

Как по сигналу, один национальный гвардеец вдруг поскакал галопом на карету и, размахивая обнаженной саблей перед окном, за которым сидел Людовик, завопил:

— Ты, жалкий нарушитель закона, ты скрываешь попов, которые не дали клятву.

— Недостойный парень, — спокойно ответил на это Людовик XVI, который между тем снова пришел в себя, — кто ты такой, что осмеливаешься тут судить о моей совести?

Тот, к кому он обратился, был так ошеломлен, что не смог на это ничего ответить и удалился.

Больше двух часов продолжался этот недостойный спектакль, и было настоящим чудом, что король и Мария-Антуанетта сдерживались. Солдаты Лафайета отказывались подчиняться как генералу, так и другим верным королю гвардейским офицерам.

Гвардейцев, казалось, опьянило их собственное мужество и вульгарные крики возбужденной толпы перед воротами замка. Счастливый случай, что они не пустили вход кулаки против до смерти испуганных пассажиров в карете.

Позже, когда этот кошмар закончился, мадам Франсина призналась мне, что чувствовала даже не страх, а скорее гнев по отношению к этим людям.

Еще опаснее было бы, по моему мнению, если бы солдаты отворили ворота. Тогда король и его семья оказались бы беспомощны перед гневом обезумевших парижан.

Мне кажется, я помню, что видела некоторых национальных гвардейцев, проливающих слезы из-за такого позорного происшествия. Но их было слишком мало, чтобы они могли что-нибудь изменить.

«Более чем через два часа уже нельзя было ожидать от дофина, что он усидит в карете, окруженной взбунтовавшимися солдатами, которые издевались и угрожали ему, родителям, его тете и его сестре. В любой момент у маленького мальчика, который ничего не понимал в происходящем, мог случиться нервный срыв, да и королева была недалека от истерического приступа», — писала позже моя госпожа своим родственникам на юге страны.

Король понял, что на помощь ему никто не придет: ни городская администрация, и пальцем не пошевелившая против бунта в центре Парижа, ни Национальное собрание, которое лучше притворится глухим, ни верные королю солдаты. Глубоко униженный монарх дал приказ кучерам развернуться. В Сен-Клу он решил не ехать.

«Сопровождаемая Национальной гвардией до дворца карета подъехала к парадному входу, — продолжала моя госпожа в своем отчете брату. — Едва пассажиры — члены королевской семьи, гувернантка детей (моя скромная особа), ее камеристка, демуазель Берто, и один слуга вышли из кареты, как их окружили гвардейцы и грубо потеснили.

Один из подлых парней положил мне на талию свою левую лапу и попытался меня поцеловать. Я мгновенно ткнула ему в ребра локтем, потом слегка повернулась и влепила ему меткую оглушительную оплеуху.

— Лапы прочь, ты, дерьмо, — прошипела я, — или я двину тебе по твоим гнилым яйцам.

Другие солдаты расхохотались, и я поспешила ретироваться. Только я успела проскользнуть в здание вслед за слугой, как дверь захлопнулась. Я еще только услышала, как мне вслед ошеломленный национальный гвардеец крикнул:

— Дрянь паршивая. Пусть тебя жирный кабан поимеет.

Он, конечно, имел в виду короля.

Эта Страстная неделя навсегда останется у меня в памяти. Теперь и самому неисправимому оптимисту должно было быть ясно, как опасно для жизни стало пребывание в Тюильри.

Защита Лафайета не стоила ни су: самые низшие чины могли пошатнуть его авторитет, и поддержка Мирабо не считалась».

— Теперь господствует только чернь. — Франсина дю Плесси была убита, когда я снова распаковывала ее сундуки с одеждой. К этому же добавилось еще одно событие, о котором писали все газеты.

В одной из самых своеобразных, но и самых красивых церквей Парижа хранились мощи святой Женевьевы, покровительницы города, которые верующие веками почитали как реликвию. Церковь Сент-Этьенн-дю Мон была местом паломничества и поклонения тысяч людей, которые просили святую о помощи.

Церковь была полна пожертвований. И я после счастливого рождения моего сына пожертвовала святой Женевьеве толстую свечу.

И именно покой этой любимой святой города нарушили довольно некрасивым образом. Осквернители могил проникли в храм, опустошили каменный саркофаг святой и выбросили мощи в Сену. Я никогда не была слишком набожной, но восприняла это как осквернение.

Только один указательный палец святой злодеи не заметили; он остался лежать возле разрушенного саркофага. Тот сустав служил будущим пилигримам, которые быстро появились снова после окончания революции, целью паломничества, и хранится он сейчас в роскошно украшенном реликварии.

Нас всех волновал теперь один вопрос: когда парижская чернь начнет штурм Тюильри? В Версале это сброду тоже удалось. Каждый день мог стать для Людовика XVI и Марии-Антуанетты последним.

Когда в свое время отменили личную охрану короля и заменили ее Национальной гвардией, моего любимого Жюльена взяла к себе моя госпожа.

С недавнего времени он снова состоял на службе у короля, будто бы как слуга, в действительности же как «чрезвычайный телохранитель».

На расспросы Жюльен признался, что его «дядя», месье Пьер Лагранж, пустил в ход свои связи с известными депутатами Национального собрания, и специально для него создали такое место. Папаша Сигонье был человеком удивительным. Однажды я беседовала со стариком, который как всегда был в своей енотовой шапке на голове, как будто в ней родился, о епископе Отенском, Шарле Морисе, герцоге Талейран-Перигорском, князе Беневентском. Священнику было теперь тридцать семь лет, он происходил из влиятельной и состоятельной семьи и совершал мессу год назад на Марсовом поле в память о штурме Бастилии.

— Я довольно хорошо знаю этого господина, — поведал мне папаша Сигонье, — он красивый мужчина, имеет успех у дам. Он очарователен, очень умен и хорошо образован. Но я не знаю ни одного священнослужителя, верующего меньше, чем он. Насколько мне известно, он даже отрицает существование Бога и, как я выяснил, вскоре закончит карьеру церковнослужителя и будет заниматься только политикой, причем на стороне революционеров.

— Я потрясена вашими знаниями, дядюшка, — ответила я. — Если вас послушать, то можно подумать, будто собор Парижской Богоматери — ваша личная часовня, а все относящиеся к ней каноники — домашние капелланы. Откуда только у вас такие связи?

— Приобрел за долгую жизнь, моя дорогая. Я знаком с высокими священниками, аристократами, художниками, офицерами, богатыми горожанами, с целой кучей бандитов, но также и с революционерами.

Последнее не было для меня новостью, я знала о его знакомстве с Жоржем Дантоном.

Глава восемьдесят четвертая

Генерал снова стал хозяином положения. Но надолго ли? Никто не чувствовал себя в безопасности, хотя стражу на первом этаже удвоили.

Вскоре после Пасхи я спросила мою госпожу, отчего король так долго не решается предпринять соответствующие меры. Неужели он не боится? Франсина дю Плесси испытующе поглядела на меня и доверительно положила мне руку на плечо.

— Милая Жюльенна, по мне, так можете называть это храбростью. Некоторые назовут это безответственностью по отношению к семье, а другие скажут, что это бесконечная глупость. Но лояльным подданным пристало приписывать королю мужество. — И мадам подмигнула мне.

Никто из национальных гвардейцев ничего и не подумал, когда 20 июня 1791 года в восемь часов вечера женщина с двумя девочками за руку — старшая, вероятно, лет двенадцати, а младшая примерно лет пяти, вышла из двери покоев герцога де Вилеквера во двор замка. Герцог одним из первых бежал за границу. С тех пор его комнаты во дворце пустовали. Так зачем их охранять?

Кто заподозрил бы в этой женщине мадам Франсину дю Плесси? И кому бы пришла в голову мысль, что маленькая девочка в действительности переодетый наследник престола? Вблизи стояло несколько наемных экипажей, дожидавшихся клиентов. Женщина уверенным шагом прошла через открытые ворота дворца, мимо равнодушных стражей.

Держа детей за руки, она не спеша подошла к каретам, весело разговаривая при этом со старшей девочкой, и направилась к несколько обветшавшей повозке, на козлах которой сидел высокий кучер, рассказывавший анекдоты своим товарищам; мужчины шумно смеялись. Он небрежно поигрывал кнутом, пока женщина с дочерьми садилась в экипаж.

Упряжка медленно тронулась, и кучер, который был не кто иной, как граф фон Ферзен, неторопливо направил повозку в сторону Сены и поехал вдоль набережной. Через полчаса он остановился с другой стороны дворца на улице Сен-Оноре, чтобы принять еще пассажиров.

Незадолго до двенадцати другая женщина, закутанная в темную накидку и в белом чепце горничной, покинула дворец. И она тоже подошла к карете. Если ее и увидел какой-нибудь солдат, то не обратил на нее внимания. Никто не предполагал, что под нарядом служанки скрывается сестра короля.

Герцог Коиньи, высокий толстый господин, служил придворным у короля, и его служба заканчивалась обычно после полуночи. Поэтому ни один гвардеец не обернулся, когда полный мужчина в парике, какой носил Коиньи, покинул здание, во дворе неуклюже наклонился, чтобы застегнуть пряжку башмака, потом, кряхтя, снова выпрямился, вышел на улицу и также взобрался в ожидавшую карету. Никто не понял, что этот господин король. Теперь все пятеро сидели в карете и радовались, что план фон Ферзена пока удавался.

Карета остановилась. Один солдат, который внимательно наблюдал за улицей, конечно, обратил внимание на странное поведение кучера. Он, по крайней мере оглянулся. Было все-таки странно, что все эти люди ждали в одной карете.

Но никто не давал охране приказа наблюдать и за прилегающей улицей, а солдат принципиально делает лишь то, что ему приказывают.

Наконец появился последний пассажир. На женщине было простое темное платье и легкий черный плащ, черная шляпа, широкие поля которой скрывали ее лицо, известное каждому французу. Это было очень кстати, потому что карета стояла под самым фонарем.

Наемный кучер дал знак лошадям трогаться, и карета медленно двинулась. На улицах Парижа в это время прохожих почти не было, однако граф Ферзен избегал широких бульваров и ехал по узким улочкам.

В два часа утра беглецы достигли Бонди, что для Марии-Антуанетты означало прощание с ее возлюбленным. Огромная тяжело нагруженная берлина стояла для эмигрантов наготове. Трое телохранителей в желтых ливреях также ждали тут. Один из них был Жюльен, двух других осмотрительный швед «позаимствовал» у своего друга.

И были две камеристки для королевских детей, одной из них была я, но мы должны были ехать в отдельном экипаже, так как в большой карете при всем желании места больше не осталось.

Путь монарха, как предполагалось, лежал через Мо, Шантри и Шалон до Понт-Сом-Весля. По плану фон Ферзена короля здесь должен был ждать отряд гусар Булье под командой герцога де Шуазёля. Эти всадники провели бы Людовика через Орбеваль, Сен-Менеуль, Клермон, Варенн, Вердун, Музэ, Стэнэ до конечного пункта Монмеди. В каждом из этих мест другие кавалеристы присоединялись бы к гусарам.

«Так его величество будет защищен на все случаи», — думал швед, полный уверенности, когда разрабатывал план.

Альфа и омега плана было точное расписание. Только с маленькими событиями, не предусмотренными в плане, можно было бы справиться. Перед началом предприятия — слова «бегство» избегали — королева успокоила всех участников:

— Месье де Ферзен учел точное время успешного бегства графини фон Корф. Он велел солдатам Булье предоставить точный отчет о состоянии дорог и, кроме того, узнал, как получить сменных лошадей.

После обеда, вскоре после смены лошадей, гусары должны были встретиться с королем в Понт-Сом-Весль. Если бы этого не произошло, это означало бы, что случилось что-то, тогда они ждали бы новых приказов.

Путешественники пребывали в замечательном настроении; все наслаждались великолепной поездкой на рассвете.

— Кажется, будто вдыхаешь сладкий дух свободы, — обратилась я к своей юной соседке, некой демуазель Анжелике. Сельская идиллия после серых камней Парижа казалась нам раем. Но главное была свобода, ожидавшая нас.

— А заметили уже наше бегство? — спросила меня демуазель.

— Не думаю, пройдет по крайней мере еще час, пока они заметят, что птички покинули гнездо.

И мы обе засмеялись.

Глава восемьдесят пятая

Мы сделали короткую остановку, чтобы сменить лошадей.

— Минуем Шалон, и тогда нам можно больше не бояться. — Король облегченно рассмеялся.

— Ах, как прекрасно, мадемуазель, — радовалась маленькая горничная. — Его величество снова весел.

Королева, напротив, лишь выдавила из себя вымученную улыбку.

Тяжелая и совершенно перегруженная берлина тряслась по ухабистым дорогам. Как только мы подъезжали к возвышенности, все путники покидали свои кареты, чтобы лошадям было легче их тащить.

А нам с демуазель Анжеликой было удобнее; я чувствовала себя счастливой на козлах, горничная мадам Елизаветы сидела рядом со мной. В последний раз я правила лошадью в Планси; и, к счастью, еще не разучилась.

Мы обе выглядели как крестьянки, едущие на базар. В наших корзинах и мешках были дрова, свекла и яйца, на тот случай, если бы мы наткнулись на проверку. Я только волновалась, как бы по моим рукам не увидели, что я давно уже не занималась крестьянским трудом. При каждой остановке я зарывала пальцы в землю и надеялась, что корка грязи выглядит естественно.

— Хотел бы я увидеть лицо Лафайета, когда он узнает, что мы улизнули. И я думаю о нашем брате, — заметил король и напомнил, таким образом, о графе Прованском, который бежал прошлой ночью.

— Ах, что такое? — услышала я голос демуазель Анжелики. Она сменила меня на козлах, и я как раз немного задремала, потому что дорога была относительно ровная.

Наш легкий одноконный экипаж вдруг резко остановился, и моя юная спутница спрыгнула с повозки. Я быстро последовала за ней. Карета короля врезалась в каменную стену моста. Одно колесо сломалось, упряжь порвалась, и две лошади рухнули на землю.

— Надеюсь, животные не переломали ноги. — Я была очень озабочена. — Здесь нигде поблизости нет почтовой станции, где мы могли бы взять новых лошадей.

К счастью, лошади не пострадали, но ремонт берлины продолжался больше часа, что означало существенную задержку по расписанию Ферзена. Пассажиры, кроме того, привлекали ненужное внимание.

— Деревенские рады, что наконец в их скучной жизни что-то происходит, — успокоила я госпожу, которая нервно расхаживала рядом.

— Теперь у короля, Марии-Антуанетты и Елизаветы впервые появилась возможность сыграть на публике свои роли камергера, гувернантки и камеристки, — шепнула мне мадам Франсина, — а я сейчас буду изображать русскую графиню.

Все получилось просто отлично. Тем не менее все вздохнули с облегчением, когда после полудня поездка продолжилась.

С большим опозданием мы прибыли бы на свидание с гусарами в городе Понт-Сом-Весль.

Но эта остановка была началом конца. Герцог Шуазёль уже нетерпеливо ждал короля, и глупый случай распорядился так, что крестьяне местечка думали, будто солдаты здесь по приказу их землевладельца, чтобы собрать долги за землю. Вооружившись разными сельскохозяйственными орудиями, они пошли на гусар.

— Убирайтесь к черту, проклятые монархисты! — кричали они, и герцог попытался прогнать возмущенную толпу. Но безуспешно.

Герцог предположил, что планы бегства изменились, и решил отойти и ждать новых приказов. Он послал курьеров в Орбеваль, Сен-Менеуль, а также в Клермон, чтобы сообщить всем отрядам гусар, что король сегодня не появится и им не нужно больше ждать.

Берлина Людовика и наш одноконный экипаж около пяти часов пополудни заехали в Шалон, поскольку предстояла смена лошадей. Станционного почтмейстера заинтересовала берлина, и он заглянул внутрь прежде, чем ему смогли помешать. От страха у меня чуть не остановилось сердце, когда мужчина обернулся и я взглянула в его глаза.

Совершенно определенно почтмейстер узнал короля. Но он не стал поднимать панику и не задал никаких вопросов, а велел своим конюшим запрячь свежих лошадей, пожелал господам доброго пути и помахал вслед.

В следующие часы настроение у всех было подавленное. Что будет, если почтмейстер все-таки узнал Людовика?

— Так везти просто не может, — испуганно сказала демуазель Анжелина, — спорим, что этот человек натравит на нас Национальную гвардию.

— Боже мой, прекратите, дорогая! — вскрикнула я, — столько планировали, столько готовились, столько трудов. И все напрасно?

К счастью, Анжелика ошиблась. Никакого преследования видно не было.

Через полтора часа мы достигли Понт-Сом-Весль, и король выглянул из окна кареты. Гусар видно не было, но зато присутствовали вооруженные до зубов крестьянские олухи, недоверчиво пялившиеся на обе повозки.

— Что-то тут, очевидно, не так. Где, черт его побери, торчит этот герцог де Шуазёль со своими кавалеристами? — бормотал Людовик.

— Нам ждать герцога, сир? — недоуменно спросила королева своего растерявшегося супруга. Но Людовик не отважился принять решение.

— После смены лошадей мы должны были бы тотчас ехать дальше. Я думаю, в следующем месте мы найдем эскорт, — высказалась мадам Франсина, и король согласился с ней.

Я бы сначала спросила этих крестьян, что тут произошло, почему они так вооружились. Но королева приказала:

— Никто не должен разговаривать с ними. Они вооружены. Может, они хотят нас ограбить.

Я предпочла промолчать.

Глава восемьдесят шестая

В Орбевале мы пережили следующее разочарование: никаких гусар. Брешущие дворняжки и любопытные жители окружили нас и пялились так, что у них чуть глаза из орбит не вылезли. В целом они были безобидны, но король хотел ехать дальше.

— Очевидно, с планом не все получилось, — недовольно пробормотал он.

Демуазель Анжелика и я были как в тумане. Неужели все на самом деле напрасно? Этого не могло, этого не должно было быть.

Город Монмеди и солдаты генерала Буйе находились еще в добрых пятидесяти милях, а сумерки уже сгущались. Было новолуние, и по плохим проселочным дорогам можно было передвигаться только черепашьим шагом.

— Труднее всего кусок между Сен-Менеулем и Клермоном; там очень холмистая местность и много поворотов, — сообщила моя спутница слезливым голосом. — Я часто ездила по этой дороге к моему дяде. Кроме того, по узкой дороге ночью почти не ездят. Несчастный случай на мосту показал, что кучер дороги не знает.

Королева была близка к истерике. В следующем месте мы действительно натолкнулись на гусар. Но они уже несколько часов были свободны от службы и в трактире успели поднять не один бокал. Когда их капитан увидел приближающуюся берлину, то почуял недоброе. Но вскоре ему удалось все-таки собрать несколько своих людей, относительно трезвых, в маленький эскорт.

Когда оба экипажа добрались до почтовой станции, ее окружили те немногие гусары, которые еще могли держаться на ногах. Этот содержатель почтовой станции, Жан-Баптист Друэ, тоже был очень любопытный человек. Он быстро подошел к окну и нагло заглянул внутрь берлины. И бывший кавалерист тотчас все понял. Так как у нас была военная защита, хотя и скромная, то демуазель Анжелика совершенно успокоилась. Теперь, однако, я стала пророчицей беды.

— Послушайте, мадемуазель, — смущенно начала я, — нам нужно поговорить. Вы уже решили, что будете делать, если все пойдет наперекосяк? Вернетесь назад в Париж, в высшей степени неопределенное будущее, или поедете дальше? Переодетая крестьянкой и с нашей повозкой вы, возможно, справились бы и одна.

— Что значит одна? — в замешательстве вскрикнула моя маленькая спутница. — А что же вы тогда будете делать, мадемуазель Жюльенна?

— Моя госпожа не покинет королеву ни в коем случае. Так что я тоже останусь с ней, и будь, что будет.

— Я поклялась, что никогда не оставлю в беде мою госпожу, принцессу Елизавету, — сказала демуазель Анжелика, глядя мне прямо в глаза. Я надеялась, что девушка знает, на что идет.

Следующим пунктом был Варенн. Здесь революция пришлась на самую благодатную почву. Если короля там опознают, он окончательно пропал. Что будет с нами, маленькими людьми, это как карты лягут. Вероятно, нас бросят гнить в тюрьму.

Для мадам дю Плесси это кончилось бы, безусловно, очень плохо. Демуазель Анжелика действительно крепко уснула. Недостаток сна и волнение взяли свое. Глаза у нее закрылись, и головка девушки опустилась на мое плечо. Я оставила малышку, которая годилась мне в дочери, спать дальше. Кто мог знать, когда ей снова удастся подремать на свежем воздухе?

Граница была близко, и с той стороны стояли австрийские войска. Но к этой стороне границы недавно подошли немецкие и швейцарские полки генерала Буйе. Местные боялись их как черт ладана.

— Они знают, что гусары еще верны королю, — тихо сказал Людовик своей свите.

— Самый короткий путь от Сен-Менеуля до Монмеди — через Вердун, но этот город опасен. Наших гусар слишком мало. Они не смогут нас защитить, если дойдет до вооруженного столкновения, — шепнула мне графиня дю Плесси. — Поэтому решились на более длинный, но менее опасный обходной путь.

— Ну и что? — заметила горничная Анжелика по-юношески беззаботно. — Лучше потерять немного времени, чем целую жизнь.

Глава восемьдесят седьмая

В одиннадцать вечера нас ожидал ужасный сюрприз. Мост через реку был забаррикадирован. Город лежал в полной тьме. Неприятно, однако, было то, что слышалось, как по темным улицам передвигаются люди, а звон металла говорил о том, что они вооружены.

Друэ, предатель, сообщил о прибытии короля не только мэру, но и Национальной гвардии Варенна. К встрече ненавистного Бурбона хорошо подготовились.

Вдруг в домах Варенна загорелись огни. Месье Друэ созвал также и жителей соседних городков, чтобы приветствовать нас здесь серпами, косами и цепами. Самым ужасным было то, что вся королевская семья ехала вместе. Не удастся предприятие — ни у кого не будет шанса пересечь спасительную границу.

Лошади, тащившие берлину, выбились из сил, по крупу ручьями струился пот. Людовик XVI приказал кучеру:

— Поезжай дальше, не задерживайся. Баррикады строили в спешке, небрежно, и они не могут стать настоящим препятствием.

— Сир, — возразил мужчина, — если животным придется идти еще и следующий этап, они просто рухнут замертво по дороге. Эти лошади могут одолеть еще пару сотен метров.

— Это расплата за то, что для побега выбрали этого монстра и набили его всевозможным хламом, — пробормотала я, сжав кулаки от бессильной злости.

Что еще оставалось королю, кроме как завернуть в Варенн?

Мэр города, месье Жан-Поль Сос, владелец небольшой лавки из нижнего города, предупрежденный Друэ, сразу приказал расположенным здесь национальным гвардейцам выстроиться шеренгами по обеим сторонам главной улицы.

— Здесь должна проехать карета короля, — заключил он, — потому что прочие улочки нашего города слишком узки для чудовищной повозки.

Едва карета показалась, солдаты Национальной гвардии вышли из тени домов и устремились к берлине. Мэр Сос и командующий офицер подошли к карете, очень вежливо поприветствовали и спросили, куда все держат путь. Мадам Франсина дю Плесси представилась сама и представила своих спутников:

— Я графиня Анастасия Алилуевна Корф, а это мои дочери Наталья и Варвара. Это — их гувернантка мадам Амели Роше, а вот — няня детей Розали, а сзади сидит мой камердинер месье Дюран.

Моя госпожа выглядела очень хладнокровной. Она также не забывала, насколько высокомерно напоминать о том, что торопится и остановка здесь нужна только для того, чтобы сменить лошадей.

Мэр потребовал паспорт госпожи графини, порядка ради, как он выразился. Мадам Франсина нетерпеливо протянула из окна кареты паспорта всех спутников, которые месье Сос принял с поклонами. Он и офицер снова поклонились и отошли в ближайший трактир, чтобы там проверить бумаги.

— Поспешите, месье, я хотела бы вскоре продолжить свое путешествие! — крикнула им вслед «русская» графиня Корф, она же мадам дю Плесси. Офицер обернулся, ловко отсалютовал, и мы услышали четкое «конечно, мадам графиня».

Пассажиры берлины и мы, обе камеристки, были полны недобрых предчувствий. В этот момент в ночи зазвонили церковные колокола.

Вслед за этим разрастающиеся толпы людей устремились к нам и окружили. Наша пригоршня гусар по численности безнадежно им уступала.

Один офицер подошел к окну берлины и прошептал:

— Я знаю брод через реку и мог бы провести ваше величество.

Но, как позже сообщила нам мадам дю Плесси, король отклонил это спасительное предложение:

— Людей вокруг нас становится все больше, если мы попытаемся прорваться, начнется кровавая бойня.

Так мы лишились и этого шанса.

Его величество полагал, что месье Буйе ждет в Стэнэ, местечке в восьми милях дальше в направлении Монмеди. Генералу нужно было бы сообщить, тогда он быстро прибыл бы со своей кавалерией и местная Национальная гвардия оказалась бы в меньшинстве.

Людовик приказал офицеру гусаров скакать к генералу Булье и просить его как можно скорее вызволить его из затруднительного положения.

Едва офицер собрался в путь, как появился мэр, обратился к «графине Корф» и заверил ее, что проверка подтвердила правильность ее документов, но, к сожалению, как ему только что сообщили, небольшой оползень за границей города перекрыл единственную дорогу. Ему очень жаль, но он вынужден просить мадам графиню задержаться на один день.

Пассажиры берлины и мы, камеристки, побледнели. Но мэр быстро продолжил:

— Так как все места для ночевки заняты, я счел бы за счастье, если бы благородные господа согласились переночевать в моем скромном доме.

— Ну и влипли мы, — пробормотала демуазель Анжелика, от оптимизма у нее не осталось и следа.

— Что еще нам делать, кроме как принять это лицемерное предложение? — спросила я молодую женщину, стиснув зубы от злости и разочарования. — То, что парень лжет, понятно даже королю, но что ему теперь предпринять? Пробиваться силой — исключено, не говоря уж о состоянии наших лошадей.

Итак, мы последовали за месье Сосом в его маленькую лавку. Там было очень тесно, но приятно пахло всякими экзотическими пряностями, о которых лавочники в Париже давно уже только мечтать могли.

Мэр, непрестанно кланяясь, попросил уважаемую госпожу графиню подняться наверх в свою спальню, чтобы отдохнуть от тягот путешествия. Мы все бодро взобрались по крутой лестнице, настоящий насест для кур, на второй этаж, и обнаружили там большую спальню. Оба ребенка упали на супружескую кровать и тотчас уснули. Без предупреждения месье Сос обрушился на камердинера, месье Дюрана.

— Вы удивительно похожи на Людовика Шестнадцатого, месье. Скажите, вы король? — спросил он с глуповато-наглой ухмылкой.

Наигранно смеясь, Людовик покачал головой, но мы все заметили, что ему не удалось обмануть мэра. Мы оказались в ловушке. Коварный владелец лавки послал конюха к отставному судье, верному королю, который долгое время жил в Версале. Этот господин вошел в спальню и, взглянув на мнимого камердинера, опустился на одно колено:

— О, сир, — почтительно начал он, и только потом, заметив, что предает своего короля, замолчал.

— Спасибо, дорогой! — крикнул мэр. — Полагаю, комедия окончена.

— Да, теперь все кончено, — шепнула я демуазель Анжелике.

— Да, — сказал Людовик и, совершенно павший духом, опустился в кресло с высокой спинкой. — Я — король Франции. Это моя жена, мои дети и моя сестра. А эта дама — графиня дю Плесси. Остальные — немногие верные слуги, которые у меня еще остались.

Потом он собрался с силами и трагическим голосом воскликнул:

— Мы в ваших руках, месье, и я прошу вас обращаться с нами с уважением, которое во Франции всегда проявляли к коронованным особам.

Мэр, казалось, был удивлен, как легко разоблачил маскарад королевской семьи. Он решил спокойно ждать.

Глава восемьдесят восьмая

Когда стало известно о побеге короля, спешно созвали Национальное собрание и быстро пришли к решению:

— Короля и всех членов королевской семьи — арестовать.

Ворота дворца Тюильри заперли, охрану удвоили, и генерал Лафайет отдал строгий приказ закрыть все магазины, а также Парижскую биржу. Он опасался выступления плебеев.

Известие о том, что Людовик скрылся, распространилось, как лесной пожар, собрались возбужденные толпы, силой взломали ворота и штурмовали Тюильри.

— Они разбили, растоптали, расколотили и разрезали все, где было имя Людовика или его портреты, — писал один придворный. — Нужно ли было рассчитывать на то, что король явится во главе собранного за границей войска наемников? Тогда это было бы крушением революции.

Якобинцы оценивали событие совершенно по-другому. Жан-Поль Марат, их предводитель, сухо сообщил:

— Братья, к чему волнение? Исчезновение этого паразита фактически означает его отречение от трона. И сожалеть об этом мы будем, наверное, последними.

Генерал Лафайет срочно отправил курьеров. Проследить путь берлины было легче легкого. Само собой разумеется, чудовищная штуковина привлекала внимание людей. Такое не каждый день увидишь.

Оба следопыта, один из них личный адъютант генерала Лафайета по имени Ромёф, и батальонный командир Баийон ни свет ни заря достигли Варенна и лавки месье Соса.

Тот проводил их в свою спальню, где месье Ромёф вытащил из кармана приказ об аресте и хотел зачитать его вслух. Тут королева вспылила, она вырвала бумагу из рук мужчины и хотела разорвать, но король ей помешал. Тогда она в бешенстве швырнула смятую бумагу на пол.

Отважная маленькая группа гусар стояла на страже у двери лавки и вынуждена была выслушивать непристойные оскорбления местных жителей. Король запретил им выступать против этих людей из страха, что некоторые из бунтовщиков могут пострадать. Это было, конечно, очень благородно со стороны нашего монарха, но я не пожалела бы, если бы самым злостным крикунам по крайней мере носы расквасили.

Месье Сос обрадовался, что может снять с себя ответственность за такого высокопоставленного пленника. Пусть оба офицера делают с ним, что хотят. Между тем в город прибыл герцог де Шуазёль, и ему как-то удалось пробиться к Людовику.

— Сир, — заклинал он короля, — я настоятельно вас прошу, садитесь с сыном на лошадь, она ждет за этим домом, и скачите к Буйе. Нескольких гусар хватит для защиты. Подумайте, сколько людей на улицах Варенна: тут Национальная гвардия не сможет стрелять вам вслед, не рискуя устроить кровавую бойню. Возникнет жуткий беспорядок, и вы должны этим воспользоваться, сир. Я уверен, что королеве и остальным удастся спастись. У нас достаточно верховых лошадей наготове, и момент неожиданности на вашей стороне.

— К чему вся суета? — спросил Людовик. — Генерал Буйе расквартирован всего в нескольких милях и, конечно, уже на пути сюда. Я только впустую потрачу время.

Мне удалось перекинуться взглядом с моим любимым Жюльеном. Он устало пожал плечами. Король снова начал медлить, притворяясь, будто проголодался, и попросил подать еду. Мэр не был чудовищем и немедленно поручил это своей жене. Быстро — для планов короля чересчур быстро — еда была готова. Завершив трапезу, король попросил мэра дать детям подольше поспать.

Королева между тем попыталась договориться с женой начальника этого местечка. Она хотела перетянуть мадам Сос на свою сторону. Но теперь всё знали уже слишком многие. Что же тут могла поделать жена лавочника?

— Мадам, — настаивала Мария-Антуанетта, — не могли бы вы использовать все свое женское обаяние, чтобы переубедить вашего супруга?

Эта попытка в своей наивности была так трогательна, что у меня на глаза навернулись слезы, когда я увидела умоляющий взгляд королевы. Женщина не осталась равнодушной — она тоже была матерью. Мадам Сос даже заплакала, когда королева бросилась на колени перед ней, хозяйкой простой лавки.

— Мне так жаль, мадам, — всхлипывала женщина. — Но это означало бы гибель для моего мужа. Король мне правда нравится, но клянусь святой Девой Марией, своего мужа я люблю больше. Поймите, пожалуйста, мадам. Нам бы пришлось бежать, оставить дом и лавку.

Тут королева поднялась и замолчала. И мне стало страшно за наше будущее.

Если и нас, слуг, тоже привлекут к суду, я покажу этим обвинителям. Разве я не свободная гражданка? А раз так, то имею полное право покинуть страну. Или, может, нет? Богом клянусь, я за собой никакой вины не знаю. И все это я собиралась высказать на весь зал. В случае необходимости я обратилась бы к Жоржу Дантону. Он помог бы мне и моей госпоже.

— За окном уже светает; национальных гвардейцев теперь тысячи четыре. Да и толпа зевак перед лавкой становится все больше, — шепнула мне мадам Франсина. — Бегство короля теперь уже невозможно.

— В Париж, — вдруг услышали мы. — Король должен вернуться в столицу. Отправьте его в Париж. Да здравствует нация. Назад Людовика, туда, где ему место.

Не только монарх, но и граждане Варенна хорошо знали, что генерал Буйе уже где-то поблизости. Если этот верный королю офицер идет со своими людьми на Варенн, то у короля хорошие перспективы отправиться в ссылку.

— На границе стоят проклятые австрияки. Нельзя больше медлить с возвращением короля в Париж, — убеждал какой-то мужчина мэра. Тот вдруг стал очень энергичным и потребовал от короля, чтобы тот мужественно покорился своей судьбе и отправился обратно в Париж.

Я не знаю, что меня на это толкнуло, но я попыталась потянуть время. Как будто у меня начались ужасные колики, я трагично завращала глазами, жалобно застонала, прижала руки к животу и театрально упала на большую кровать.

— Пожалуйста, мадам, — причитала я, — ради всего святого, не оставляйте меня здесь умирать.

К сожалению, мои артистические таланты совершенно не подействовали на мэра. Где же застрял генерал Буйе? Было уже больше семи часов. Неужели посланный офицер не застал его в Стенэ?

Король понял, что надеяться теперь больше не на что. План провалился.

Монарх сник. Дети были совершенно сбиты с толку. Девочка уже очень хорошо понимала масштабы этой драмы, и даже мальчику было ясно, что вынужденное возвращение означает большие неприятности для его родителей.

— Наша прогулка закончилась, мадам? — грустно спросил дофин свою гувернантку.

Королева застыла как столб. Только выражение ее лица говорило о том, с каким трудом ей удается сдерживать гнев. Зеваки на улице начали петь про короля насмешливые песни. В принципе они хотели только одного: чтобы он как можно скорее исчез из их города.

И Людовик XVI подчинился давлению народа — как уже не раз в своей жизни. Его величество мог без труда продлить пребывание в Варенне и тем самым выиграть время.

В половине восьмого утра берлина опять была на дороге, ведущей в Клермон и Сен-Менеуль. Какой-то умник между тем успел обворовать карету. Из нее исчезли запасы продовольствия, также она полегчала на несколько ящиков с драгоценной посудой и тончайшим столовым бельем; зато теперь для меня и демуазель Анжелики нашлось место в карете короля. Одноконный экипаж вместе с лошадью остался в Варенне.

Нас сопровождал огромный наряд гвардейцев, кроме того, сотни людей бежали рядом с каретой.

— Совсем безоружных людей во Франции теперь вообще не увидишь. И даже простые женщины носят с собой ножи, дубинки или серпы, — заметила мадам Елизавета, которая в отличие от королевы выглядела довольно спокойной. — Даже у маленьких мальчиков при себе есть хотя бы рогатка.

— Пожалуйста, мадам, задвиньте занавеску, — попросила Мария-Антуанетта графиню дю Плесси. — Не могу на это смотреть.

Но когда мадам Франсина захотела оградить пассажиров кареты от взглядов толпы, раздались протестующие крики. Людовик вмешался — и нам пришлось выносить эти издевательства. Все сохраняли самообладание; даже дофин не показывал страха.

Постепенно настроение народа становилось хуже; неумытые крестьянские рожи заглядывали в окна кареты; вонючие глотки изрыгали непристойные оскорбления, и грязные лапы тянулись в карету, чтобы пощупать платья и прически Марии-Антуанетты и ее невестки.

— Это абсурд, — шепнула я в бешенстве демуазель Анжелике, — наша королева, дочь императрицы и жена монарха, мать дофина Франции, должна терпеть такие оскорбления от грязного сброда, который даже свое собственное имя правильно написать не умеет.

Но маленькая горничная к тому времени уже была так напугана, что сидела с зажмуренными глазами и не отваживалась произнести хотя бы слово. Только позже мы осознали всю трагичность ситуации. Вскоре после того как мы уехали из Варенна, прибыл генерал Буйе со своими отрядами и узнал, что король уже на обратном пути в Париж. Генерал развернул коня и еще мог увидеть, как берлина покидает Варенн.

Тут он понял, что опоздал. Но с другой стороны, если бы он успел, сколько бы могло пролиться крови. Да и исход совсем был неизвестен.

Глава восемьдесят девятая

Возвращение в Париж стало чистым адом. Стояла ужасная жара, и поднимаемые лошадями облака пыли оседали на наших лицах, мы с трудом могли дышать.

Один оборванец пробрался к окну кареты и под аплодисменты окружающих плюнул прямо в лицо королю. Но больше всех страдала королева. Прибыв в Париж, она изменилась до неузнаваемости. В этой исхудавшей и седовласой женщине не было больше ничего женственного — впалые щеки, белые губы, покрасневшие глаза. Неужели это и была некогда ослепительная красавица?

— Долгие годы забот, унижений и смертельного страха окончательно сломали ее, — позже сказала мадам Франсина мадам Турнель, которая не участвовала в побеге. — Она совершенно лишилась сна и аппетита.

Возвращение в Париж длилось несколько дней. Это были «дни сияющего триумфа для всех противников монархии», как писал «Друг народа». Для короля и его семьи это было сущей пыткой.

В Тюильри Марию-Антуанетту ожидал еще один удар. Ее слуги сидели в тюрьме, и в ее личных покоях уже похозяйничали вандалы. Немногие слуги, которых не бросили в застенок, принялись за уборку.

— Ко всем бедам, в это время один из последних союзников, граф Мирабо, совершенно неожиданно умер, как я только что узнала, — говорила убитая горем мадам дю Плесси.

После смерти Мирабо радикальные якобинцы в Национальном собрании пришли к власти.

— Экстремисты шагают гигантскими шагами вперед, — сказал мне папаша Сигонье, когда мы впервые увиделись после неудачного побега. — Их поддерживают бунтующие парижане, которые ненавидят королеву, и они все громче требуют отречения короля.

От недостатка продовольствия, безработицы, галлопирующего падения курса непопулярной бумажной валюты, а теперь еще и провалившейся попытки побега «верховного слуги государства» народ вышел из-под контроля.

И 17 июля 1792 года тысячи людей направились к Марсовому полю. Там они упорно требовали, чтобы с ненавистной монархией было покончено совсем.

— Долой Людовика, предателя, — раздавалось повсюду. — Долой проклятую монархию! Нам не нужен король. Все короли паразиты.

Как мне по секрету сообщил один торговец, долго поставлявший продукты на придворную кухню, в Париже дело дошло до сильных волнений. Генералу Лафайету и мэру Байи уже надоели бунтующие плебеи.

— Черни наплевать на закон, — жаловался генерал на выступления, которые не мог сдержать.

— Гражданские права и свобода — все это хорошо, но это убийственное нападение на невинных переполнило чашу терпения, — заявил мэр Парижа. Он призвал Национальную гвардию на Марсово поле, и она без колебаний стала стрелять в толпу.

Тем самым генерал Лафайет навеки испортил отношения с народом, и Марат в своей подстрекательской газете «Друг народа» писал даже о «резне на Марсовом поле». Вскоре снова народ начал громить магазины и грабить. Подстрекала их пресса. Красноречиво и цинично Жан-Поль Марат изображал гражданам их жалкое положение и сильнее разжигал их гнев.

— Атмосфера между богатым слоем и беднейшими из бедных отравлена. Пахнет гражданской войной, — предрекал папаша Сигонье. — В каждый момент может случиться взрыв. И тогда богачам несдобровать.

К большому удивлению обитателей Тюильри, несмотря на еще более строгую охрану, на время их оставили в покое. Мы убрали следы погромов во дворце, насколько это было возможно, и радовались, что нам предоставили по крайней мере небольшую передышку. Но развязка уже была близка.

В это как ужасное, так и сумасшедшее время, когда все развалилось, на меня обрушилось личное несчастье, хуже которого я себе и представить не могла. И даже сегодня, по прошествии почти двух десятилетий, мне трудно писать об этом.

Мой сын Жак, которого я считала в безопасности в замке Плесси в Арси-сюр-Обе и который, по словам моей матери и замкового священника, великолепно превратился в хорошенького живого мальчика, охотнее всего устраивавшего всякие безобразия, не будучи при этом злым ребенком, исчез из замка.

После тщательных поисков так и не удалось найти следов Жака Берто, который жил в обманчивой безопасности под фальшивым именем Антуана Массела, внебрачного сына служанки в Плесси.

Сначала поиски велись в строжайшей секретности, так как старались избежать огласки. Дети убегали, но всегда, как правило, возвращались. Только Антуан исчез бесследно. Пока один графский полевой сторож в отдаленном сарае не нашел труп, обглоданный крысами и бродячими кошками. Насколько можно было еще понять, моего сына задушили, а на груди ребенка ножом вырезали большую букву «Б».

Что означал этот инициал? Берто? Едва ли. Бастард? Невероятно, внебрачные дети толпами бегают всюду, и никого это не волнует. С уверенностью можно было сказать — Б — это Бурбон. Об этом говорило и то, что к одежде ребенка прикрепили трехцветную кокарду. Когда я узнала от мадам Франсины об этом ужасе, то чуть не лишилась разума.

— Какие звери могут решиться на то, чтобы хладнокровно убить невинного маленького ребенка? — закричала я в отчаянии.

— От этого отпрыска Бурбонов избавились самым легким способом. Других, которые находятся на мировой сцене, похоронят в нужное время, прикрывшись законом, — предположила моя госпожа. — Королю, его супруге и, возможно, еще и мадам Елизавете они устроят процесс, и всех приговорят к смерти. Маленькому дофину придется умереть как бы от детской болезни.

Жюльен Лагранж и папаша Сигонье не знали, что сын Жюльена — двоюродный брат правящего короля. Но я решила, что пусть так все и останется. Наш ребенок погиб. Это была достойная жалости жертва трагических обстоятельств, и наша скорбь была так глубока, что мы с Жюльеном считали, что никогда больше не сможем радоваться жизни.

Человек без потомков чувствует себя потерянным; ему не хватает якоря. Он не передал дальше жизнь, и после его смерти не остается ничего.

Казалось, что существование всех наших предшественников было бессмысленно, потому что с моей смертью и смертью Жюльена все наши предки канут во тьму забвения. Как будто прежних поколений и вовсе не существовало.

Примерно так я несколько лет назад прочитала в одной книге, но тогда я не совсем это поняла. Теперь я на собственном горьком опыте поняла значение этих слов.

Жюльен считал, что мы должны попытаться родить еще одного ребенка. Мне было только тридцать пять, возраст еще вроде подходящий для этого, но я не отваживалась. Только не при этих обстоятельствах, которые я не хотела ему открывать, чтобы не причинить ему еще большую боль.

В сентябре этого года Национальное собрание наконец предложило новую конституцию. Хотели учесть интересы всех слоев населения. Слишком многих групп; слишком много поваров варили эту кашу, и они же ее и портили.

«Свобода, за которую французы так отчаянно боролись, сама по себе благо и должна действовать вечно, — читал нам заметку из газеты маркиз де Сен-Мэзон. — Привилегии аристократов навсегда отменены. Монархия пока сохраняется. Но роль короля здесь незначительна. Чтобы ему было легче пережить этот удар, он получает право на так называемое вето, которое позволяет каждый закон, изданный Национальным собранием, который ему неприятен, отложить на пять лет».

— Никто, похоже, не подумал, что как раз эта оговорка приведет к провалу, — опасался папаша Сигонье, который встретил эту конституцию с большим скептицизмом.

— Национальное собрание теперь, когда оно выполнило свой долг, должно быть распущено и заменено Законодательным собранием с гораздо более обширными полномочиями. Причем прежние члены Национального собрания не могли избираться в новый парламент.

— Каждый может думать о Национальном собрании, что хочет, — считал дядя Жюльена, — но теперь они хотят доверить судьбу нации неопытным новичкам.

Мария-Антуанетта была решительной противницей этой «стряпни»; она попыталась заставить короля не подписывать ее.

— Сир, если поставите свою подпись под этим памфлетом, — усердствовала она, вы выступите против французского народа.

Людовик хотя и соглашался с ней, но не мог устоять против давления общественности. Так он снова сделал то, чего от него ждали: во время торжественной церемонии он дал клятву верности новой конституции.

Потом он, расстроенный, пошел в покои своей супруги. Мадам Кампан рассказывала остальным придворным дамам, что там произошло:

— Его величество был бледен как смерть. Когда королева его увидела, то вскрикнула, подумав, что ее супруг, должно быть, серьезно заболел.

— Теперь все окончательно потеряно! — в отчаянии выкрикнул Людовик. — И я бесконечно сожалею, мадам, что вам приходится быть свидетельницей этого унижения.

— Король бросился к ногам Марии-Антуанетты, — продолжала придворная дама. — Потрясенная, королева умоляла его подняться. Даже когда его величество уже сидел в кресле, он дрожал всем телом. Мария-Антуанетта опустилась рядом с креслом, обняла супруга и крепко прижала к себе. Но у него еще долго не высыхали слезы.

Глава девяностая

Повсюду народ с воодушевлением праздновал новую конституцию. В каждом городке устраивали ярмарки. В Париже на Марсовом поле, где еще недавно проливалась кровь, вслух читали новую конституцию, и из тысяч глоток слышалось громоподобное «Да здравствует нация».

Администрация была настолько хитра, что велела бесплатно раздавать в толпе хлеб, мясо и вино. Бедняки на некоторое время забывали о нужде.

— Как и в древние времена, сегодня действует девиз panem et circenses, — немного пренебрежительно засмеялся папаша Сигонье.

Предлагались театральные постановки, цыгане заставляли медведей танцевать, показывали гигантских змей и теленка с двумя головами; дрессированная обезьяна в красном фраке вращала ручку расписанной шарманки, и на каждом углу можно было посмотреть на глотателей огня и шпаг.

Но особенностью был шатер, в котором можно было подивиться на пару братьев-близнецов лет двадцати пяти, сросшихся спинами. Как утверждал глашатай, оба брата-близнеца женаты, и похотливой фантазии публики предлагалось представить себе, как эти браки осуществляются.

Перед одним шатром выстроилась очередь. Все толкались, чтобы только попасть туда. Парень, который объявлял о «непостижимой» сенсации, после каждой фразы подчеркивал: то, что внутри шатра, предназначено только для взрослых.

И нам с Жюльеном стало любопытно, и мы вошли в скромную палатку, где царила таинственная полутьма. Вдруг послышались удары в деревянный барабан и на сцене появились три обнаженных негра, которые дико вращали глазами и обнажали зубы, как людоеды. Дикари выписывали круги нижней частью туловища, чтобы привлечь внимание к «сенсации», находившейся у них между ног.

У этих мужчин были пенисы, которые доставали почти до коленей. От такого зрелища одна пожилая женщина упала в обморок, но мужчины одобрительно свистели или вслух высказывали предположение, что все это надувательство. Вдруг на сцене появился директор паноптикума[61] во фраке и цилиндре и потребовал, чтобы сомневающиеся поднялись на сцену и они сами убедились в подлинности этих частей тела. Он сам схватил одного негра за его славную штуку.

— Таким можно и слониху осчастливить! — выкрикнул Жюльен, и все расхохотались.

— Пусть порадуются, — усмехнулся папаша Сигонье, — вернутся будни с голодом и безработицей, и им будет не до смеха.

27 августа, два месяца спустя после столь жалко провалившейся попытки бегства Людовика, император Леопольд II и прусский король Людвиг сделали совместное заявление:

— Мы считаем, что случившееся с французским королем не может оставить равнодушными всех суверенов Европы.

Так как оба монарха встретились в городе Пильниц,[62] то это назвали «Пильницкой конвенцией». Оба торжественно поклялись «всеми имеющимися средствами способствовать восстановлению Людовика XVI в его правах».

— Наконец-то, боже мой, наконец, — вздохнула Мария-Антуанетта, узнав об этом.

Но как вскоре выяснилось, другие государи в Европе вообще не торопились присоединяться к Пильницкой декларации. Исключение составил король Густав III Шведский, который тотчас встал на сторону французской монархии.

Король Испании спрятался за отговоркой, будто у него нет средств и он располагает слишком малым количеством солдат, чтобы иметь возможность сражаться против революции в соседней стране. Премьер-министр Великобритании, мистер Уильям Питт, считал ситуацию не такой уж драматической — у британцев ведь уже был опыт отстранения короля от власти и обезглавливания его. Тем не менее мистер Питт снизошел до того, что торжественно пообещал быть бдительным. Что бы это ни значило.

Позже выяснилось, что ни одна крупная держава в Европе не пожертвовала ни единого су, чтобы помочь Людовику бежать.

— Число контрреволюционеров постоянно росло. После того как граф Прованский присоединился к своему брату д'Артуа в изгнании, влияние эмигрантов выросло, — сообщил маркиз де Сен-Мэзон. — Курфюрсты[63] Трира и Кобленца немедленно предложили убежище обоим братьям; им обещали предоставить замки и выделить средства на их содержание.

Так они успокоили свою совесть, потому что даже не пошевелили пальцем ради Людовика. Они, собственно, все его уже списали со счетов.

Поток политических беженцев не прерывался, и возникал вопрос, остались ли вообще аристократы во Франции.

— Я нахожу, что все они трусы и предатели родины, — презрительно заметила Мария-Антуанетта своим придворным дамам во время одной из бесконечных прогулок по саду Тюильри.

Хуже всего она относилась к графу Прованскому. Он был и оставался для нее Каином, убийцей брата, потому что она не сомневалась, что он хочет лишить своего старшего брата права первородства.

После Пильницкой декларации положение Людовика стало еще хуже.

«Пустая болтовня», которая ни на йоту не улучшила положение французского монарха и «хвастливое бряцание саблями», как выражался «Друг народа», нисколько не запугали революционеров. Напротив, это стало поводом еще бдительнее охранять королевскую семью и стало еще большим несчастьем для Бурбонов.

«Постоянные проверки перерождаются в чистую тиранию, — жаловалась королева в одном письме графине Полиньяк, — мы здесь кажемся себе преступниками».

«Нужда делает людей изобретательными. Марии-Антуанетте все-таки удалось отправить зашифрованные письма своему любимому фон Ферзену, своему брату императору Леопольду и месье де Мерси, — писала позже мадам Кампан в письме своей сестре».

— Основное занятие Марии-Антуантетты, наряду со временем, которое она проводит со своими любимыми детьми, — написание шифрованных писем, — сообщила мне мадам дю Плесси, когда я перед сном натирала ей ноги спиртом. С некоторого времени у нее появились проблемы с ногами из-за долгого стояния. По вечерам у нее распухали щиколотки.

— Не понимаю, зачем покои полны диванов и шезлонгов, если никто не отваживается на них сесть, — ворчала я себе под нос.

— Дорогая, это этикет. Королева предпочитает стоять, потому что слишком нервничает, чтобы сидеть, а в ее присутствии никому не позволено сидеть, — возразила на это мадам дю Плесси.

Вскоре после этого мадам Франсине стало легче — королева часами сидела за своим письменным столом и шифровала и расшифровывала длиннейшие послания.

Мария-Антуанетта вообще больше не прихорашивалась.

— Пудра, румяна и косметика лежат в ее шкатулках, а роскошные платья висят в шкафу. Парики надеваются только для приемов в честь иностранных послов, — поведала нам ее старшая камеристка верная мадам Кампан.

В будни Мария-Антуанетта носила только скромные темные платья.

Для ее поредевших волос достаточно было услуг одной горничной; придворный парикмахер уже давно сбежал за границу, так же как и портниха Роза Бэртэн.

Графиня дю Плесси иногда помогала королеве с письмами, она часто копировала их.

Труднее всего было незаметно вынести бумаги из Тюильри.

Страницы засовывали в карман плаща слуги или между одеждой, которую сдавали в починку.

Мадам Франсина предложила королеве мои услуги. Это задача была мне очень по сердцу.

— Демуазель Берто чрезвычайно сообразительная и верна его величеству, — нахваливала меня графиня, чтобы Мария-Антуанетта поручила мне это дело.

Так я и удостоилась чести выносить дюжины посланий из дворца. Ни одному сторожевому посту ни разу не удалось найти при мне изобличающие бумаги.

Глава девяносто первая

Граф Аксель фон Ферзен разъезжал по Европе от одного двора к другому, чтобы придать особое значение просьбам Марии-Антуанетты к другим государям. К письмам королева всегда прилагала особый листок, предназначенный только для Акселя фон Ферзена.

В нем она пользовалась обращением «любимейший мужчина» или «любимейший человек на свете», как она призналась мадам Франсине, смущаясь, словно влюбленная девочка.

Придворная жизнь с ее интригами после убийства моего сына стала мне совершенно безразлична. Я не испытывала ни надежды, ни страха, только невыразимую пустоту. Я механически выполняла свою ежедневную работу, которая меня давно уже не занимала, но для других занятий мне не хватало жизненной энергии. Я замечала все, что происходило вокруг меня, но так, будто это было уже не в моей жизни. Охотнее всего я забилась бы, как зверь, в свою нору, и ждала, когда все это кончится.

— Смерть ребенка разбила ей сердце, — услышала я, как однажды мадам Франсина говорила с демуазель Элен, — и я боюсь, что на душе у нее все еще хуже. Хотелось бы мне помочь ей.

— Это только Господу под силу, — ответила набожная пожилая камеристка.

Я быстро ретировалась, чтобы не смутить их.

О каком Боге могла идти речь? Может, о том, который допустил, чтобы моего невинного ребенка лишили жизни? Где же Он был, когда убивали моего малыша? Тогда я думала, что никогда больше не смогу довериться Богу.

Королева сидела день и ночь за письменным столом и сочиняла трогательные, но бесполезные просьбы.

Так трагически провалившийся в Варенне побег стал очень тяжелым ударом для несчастной Марии-Антуанетты.

— Все ведь было так хорошо продумано и распланировано по минутам — почему же нам все-таки ничего не удалось? — в глубоком отчаянии спрашивала она себя. — Мы были почти на границе. Другим, той же графине Корф, побег ведь удался, и по тому же самому маршруту.

Королева совсем обессилела.

— Если бы только герцог де Шуазёль немного дольше подождал в Понт-Сом-Весле. И если бы он в другом месте не приказал гусарам отойти. Но самое ужасное то, что мой супруг запретил гусарам в Варенне пробиваться вместе с нами сквозь толпу.

Королева взволнованно расхаживала по своим покоям.

— Ну и что, если бы сбили с ног нескольких из них? Неужели королю пара крестьян дороже, чем я, его сестра и наши дети? Я так сердита на полковника за то, что он не воспротивился смехотворному приказу моего мужа и не освободил нас всех.

Герцог де Коиньи в свое время дал совет Людовику взять с собой отставного офицера, знающего эту местность.

— Такой человек может оказать вам неоценимую услугу как проводник, сир. Он знает каждую тропинку, и возможным преследователям пришлось бы туго.

Это превосходное предложение не приняли из-за того, что не было места в этой чудовищной берлине.

— Почему король не убедил свою супругу, когда она настаивала на том, чтобы в карету запихивали недельные запасы, посуды, столовые приборы, постельное белье, а также кучу одежды? — спрашивала себя мадам Франсина в тысячный раз.

На это я могла только раздраженно ответить:

— Но, мадам, от этого глупого желания ее не смог отговорить даже граф Ферзен. То, что теперь королева ломает себе голову, почему провалился побег, доказывает только, что она и по сей день не понимает, что только она одна виновата в неудаче.

Однажды вечером я задержалась в огромной дворцовой кухне. Я за целый день не съела ни кусочка; я теперь часто забывала о еде. Но в этот день у меня появился аппетит.

Один пирожник как раз расхваливал кухонному персоналу плоды революции. Все знали, что он якобинец, да еще дурного сорта.

Но то, что он сейчас говорил, это было уже слишком.

— Франции было бы только на пользу, если бы король скончался. Причем чем скорее, тем лучше.

Люди в дворцовой кухне, к счастью, все были преданы королю. Но кто может гарантировать, что этот фанатик не найдет способ отравить блюда Людовика и Марии-Антуанетты?

Мадам дю Плесси сообщила королеве о моем наблюдении, и король решил, что теперь семья будет есть только жареное мясо из кухни Тюильри. А если этот подстрекатель будет там околачиваться, другие повара его немедленно прогонят.

Одному слуге, которому доверяли, поручили покупать в городе хлеб, выпечку и вино для короля.

— Не так-то просто тайно доставлять во дворец то количество еды, которое обычно поглощает Людовик, — поделилась со мной моя госпожа. — Несмотря на все заботы, король нисколько не утратил свой отменный аппетит.

— Это просто абсурд. Король Франции из страха перед каким-то пекарем должен втайне приобретать себе еду, чтобы его не отравил этот каналья, — выкрикнула я, качая головой.

— Вы совершенно правы, мадемуазель Жюльенна, — ответила моя госпожа. — При прежнем режиме такого парня, как этот, раздавили бы, как вошь. А сегодня король не отваживается даже выкинуть эту свинью за дверь.

И действительно, никто не осмелился предпринять что-нибудь против этого парня; его коллеги по дворцовой кухне не одергивали его, потому что знали, какой он мерзавец. Только я позволила себе высказаться:

— Смотри, парень, как бы тебе не дали по твоей бесстыжей роже.

На это он гадко ухмыльнулся и насмешливо спросил:

— И кто же на это осмелится? Уж не ты ли?

— Конечно нет. У меня характер мирный, — спокойно ответила я. — Но там, откуда я родом, принято коварным псам, которые пытаются укусить руку, которая их кормит, проламывать череп дубинкой, потому что даже пули для него жалко.

С этими словами я повернулась и быстро вышла из кухни. Аппетит у меня пропал. Потом я спросила себя, не подписала ли я себе этим смертный приговор.

Король любил есть свежую выпечку каждый день, и тогда мадам Франсина предложила переодеться служанкой и покупать на улице у уличных торговцев пирожки и булочки.

Я всегда сопровождала госпожу и научила ее никогда не брать выпечку у одного и того же продавца дважды. Таким образом она попадала в разные уголки города. Я все еще отлично ориентировалась в узких улочках, и мы ни разу не заблудились.

Так продолжалось примерно месяца три, потом король через своего шпиона узнал, что ему больше бояться нечего: уже несколько дней некий пирожник не является на службу в дворцовую кухню.

— Отравление короля подняло бы шум за пределами страны. Но можно обойтись и без насилия, — размышлял папаша Сигонье. — Достаточно, если Людовик Шестнадцатый окончательно откажется от трона, как требуют в газетах. Но Бассетер, пирожник, должен был, к сожалению, исчезнуть навсегда. Кто знает, не надумал бы он однажды отомстить одной графской камеристке за ее дерзкий язык. Не правда ли, Жюльенна, дорогая?

Теперь я была уверена, что «дядя» Жюльена имел своих людей и в Тюильри. Потом, возможно, в Сене выловят неизвестного мужчину. Одним больше, одним меньше — какое это имеет значение в эти убийственные времена?

Глава девяносто вторая

И снова зима выдалась безжалостно суровой. Бедным нечем было топить, а выпивка согревала ненадолго. Случалось, что пьяные падали на улице, а на следующее утро их находили замерзшими. Старые, больные и дети умирали постоянно.

— Такое впечатление, будто природа хочет искоренить все слабое и оставить в живых только сильных. — Папаша Сигонье раздраженно покачал головой и еще глубже натянул свою меховую шапку на уши.

Сальпетриер и другие больницы были переполнены, а могильщики перегружены работой.

— Нам нужно в четыре раза больше времени, чем обычно, чтобы выкопать могилу в промерзшей земле, — жаловался один из этих людей дяде Жюльена. И потом искренне добавил: — Мы теперь немного облегчаем себе дело, кладем по два трупа в один гроб, а иногда и по три, если они тощие. К тому же на таком холоде их кости легко размозжить, и тогда их можно складывать в деревянные ящики. До сих пор этого никто не заметил. Главное, списки правильно заполнить.

— Но иногда они не справляются и вынуждены сваливать мертвецов, как доски в углу, — сказал папаша Сигонье. — Тогда горы трупов должны ждать, пока потеплеет.

Несмотря на это, именно самые бедные продолжали рожать детей. Почти каждая нищенка или поденщица в детородном возрасте брела по улочкам, выпятив бесформенный живот.

— Нужда и безнадега заставляют мужчин и женщин встречаться по ночам, чтобы хоть ненадолго согреться и обрести немного утешения и удовольствия, — объяснила этот феномен мадам Франсина, — а высокородные дамы стараются не производить детей в этот жестокий мир.

Законодательное собрание, как теперь называло себя Национальное собрание, собиралось очень строго действовать в отношении беженцев. У них будто бы конфискуют все имущество во Франции. Тех священников, которые еще не принесли присягу буржуазной конституции, хотели вынудить к этому, задерживая им выплаты. И новое правительство, конечно, выдвинуло и другие претензии королю.

— Теперь же к нему следует обращаться не «сир» и не «величество», а в его присутствии вставать и мужчинам снимать головной убор, — возмущенно сообщила нам мадам Франсина.

И это Людовик принял не сопротивляясь. Большую часть времени он проводил в своих покоях, спал и размышлял. Как писали в газетах, королю оставили исполнительную власть.

Кроме того, он обладал (на бумаге) правом налагать вето на все законы правительства. Вообще, теоретически у него было много прав. Самые важные я еще помню, а мой дневник поможет мне изложить их.

«Личность короля священна и неприкосновенна». Какая насмешка, когда каждый бродяга мог безнаказанно плюнуть монарху в лицо — как уже и случилось, — и даже шляпу перед ним снимать было нельзя.

«Закон не может преследовать короля ни за какие действия». Вскоре это уже не интересовало ни одного судью.

«Королю полагается избранная им самим лейб-гвардия из тысячи восьмисот человек». Где же они были во время его побега?

«Один король имеет право назначать и увольнять министров». Кого это хоть на йоту волновало?

«Король обладает правом налагать вето на все законы за исключением тех, которые касаются финансов». Что сталось с этим правом вето?

«Король — главный в правительстве». Этим ему передавалось право на поддержание общественного спокойствия и порядка. Смешно, если вспомнить, что монарх даже не мог решать, где ему праздновать Пасху.

Что из этого теперь, зимой с 1791 на 1792 год, сохранило силу?

— Людовик Шестнадцатый — заключенный, который даже не может свободно выбирать себе место пребывания, — ворчала мадам Кампан. — Да, заключенный, к тому же вынужденный выпрашивать помощь за границей и испытывающий страх за свою жизнь и жизнь своих близких.

«Постепенно король теряет всякую надежду. Сколько бы он ни пытался настоять на своем, его ждет неудача. Чем больше сокращается власть монарха, тем больше становится представительство народа», — так метко писал об этом «Друг народа».

Филипп де Токвиль полагал, что собственно причиной для ослабления власти короля было отсутствие социальной связи.

— Как бы плохо ни было организовано государство и как бы ни ворчало недовольное население о сильном давлении, пока король имеет авторитет, государство функционирует. Если авторитета нет, распадаются все связи, которые держат общество.

Это было сформулировано так хорошо, что даже я смогла понять.

Но маркиз добавил еще кое-что для ясности:

— Лучший пример тому — недавние крестьянские восстания. Теперь они хотя и закончились, но крестьяне вышли победителями: они не платят издавна существующую барщину, подати и десятину. Их землевладелец — которого они таковым не признают — может бушевать и причитать сколько хочет. Но последствия почувствуем мы все: отвратительные спекулянты властвуют на рынке зерна. В городах недостаток продовольствия, и каждая маленькая община хозяйничает по своему усмотрению. Это очень походит на свободу, но из-за недостатка координации действий все это хаос.

Больше всего это коснулось тех, кто работал, создавая роскошь для аристократов. Они потянули вниз за собой другие сферы производства отрасли, так что число безработных постоянно росло. Огромные суммы денег, драгоценности и другие ценные вещи нашли свой путь за границу и в государственную казну налоги едва поступали. Огромная брешь государственной казне послужила спусковым крючком для революции.

— Так постепенно реакционеры проникли в высшую администрацию, стараясь снова воскресить старый режим, — недовольно говорил папаша Сигонье во время одной из наших встреч, которые опять стали регулярными. — Но нижний уровень администрации с ними не сотрудничает, а упрямо им противится. Так что в стропилах только сильно трещит, а мы в результате имеем затишье.

Глава девяносто третья

Поскольку так много аристократов отправились в изгнание, то оставалось все меньше офицеров, на которых король мог бы положиться. Многих простых солдат революция увлекла, и регулярные войска братались с Национальной гвардией.

Перед смертью граф Мирабо еще хотел уговорить короля довольствоваться постом конституционного монарха.

— Только так вы сможете предотвратить стремление экстремистов приобрести сторонников, сир, — убеждал короля граф. — Национальное собрание, конечно, можно будет уговорить пойти на компромисс.

Но Людовик охотнее слушал тех, кто был сторонником устаревших привилегий.

— Только при постоянном и несгибаемом давлении их можно измотать и вынудить капитулировать! — кричал Жорж Дантон под оглушительные аплодисменты на одном из заседаний Национального собрания. Период с 1789 по 1791 год был отмечен продолжающейся борьбой за власть между королем и народом.

— Временами они заключают перемирие, но всегда только тогда, когда оба противника видят в этом преимущество для себя. Прежде всего когда речь идет о том, чтобы сдержать окончательно потерявших совесть плебеев. — Мадам Франсина была не единственная, кто разглядел эту точку зрения.

Людовик шел, как по канату, от капитуляции к капитуляции. Всегда он оказывался тем, кто вынужден уступать, даже если у него в распоряжении были более сильные аргументы. После каждого из этих поражений короля вынуждали торжественно признавать идеи революции. По собственному высказыванию, Людовик приносил каждую из этих вынужденных клятв, сохраняя в душе за собой право нарушить обет при первой же возможности.

По стране прокатилась новая волна эмиграции, несмотря на грозящие санкции, и королева все снова и снова спрашивала мадам дю Плесси:

— Когда вы нас бросите? — и грустно добавляла: — Я почти склоняюсь к тому, что пойму вас, в случае если вы нас все-таки оставите. Но наш маленький сын очень огорчился бы. Дофин любит вас всем сердцем, мадам.

Моя госпожа каждый раз заверяла:

— Я вас никогда не покину, ваше величество. Это относится и к моим слугам, которыми вы можете располагать в любое время, мадам.

В моей лояльности Мария-Антуанетта могла не сомневаться.

— Со временем, моя дорогая, ты стала очень хладнокровной и умной, — улыбнулась мадам Франсина. — И я не посоветую никому вступать с тобой в схватку.

К демуазель Мари Мальро, второй камеристке графини дю Плесси и фанатичной стороннице революции, я придиралась так безжалостно, что барышня не выдержала и по собственной воле оставила службу. Уволить ее графиня не отваживалась.

По улицам Парижа я ходила с кинжалом. Так как было принято, что нижние слои населения показывались в общественных местах только с оружием, то я и не привлекала внимания. К сожалению, я не могла пользоваться дубинкой в коридорах дворца Тюильри.

Жюльен, мой любимый, постоянно напоминал мне, чтобы я всегда носила в складках юбок хорошо заточенный клинок. Ночью он теперь обычно лежал у меня под подушкой.

И из членов Национального собрания примерно четверть потребовали свои паспорта, чтобы отправиться в эмиграцию. Их отпустили. Их уход означал избавление от «реакционеров».

Жан-Поль Марат наблюдал за этим с радостью. Недавно он решительно вступил в борьбу с так называемыми англоманами, группой, которая хотела ввести конституцию Великобритании во Франции:

— Так называемая верхняя палата, сравнимая с английской, была бы препятствием для ликвидации феодализма и всегда мешала бы достижениям революции. Английский парламентаризм лишь псевдодемократичный.

Глава девяносто четвертая

Уже года два назад было выдвинуто требование, чтобы государство конфисковало все запасы зерна и установило единые цены. Так хотели обезвредить спекулянтов.

Я сидела у дяди Жюльена и баловалась грушевой самогонкой, которую он подал мне после вкусного обеда, состоявшего из жареного барашка с чесноком и соуса с розмарином. Мы как обычно рассуждали о политическом положении во Франции.

— Вмешательство государства — и своевременное, чтобы снабдить людей основными продуктами питания, — во всяком случае, следует предпочесть свободной расстановке сил. Человек от природы жаден и всегда будет хотеть разбогатеть на нужде своих собратьев, — заметил папаша Сигонье.

Многие, в том числе и члены Национального собрания, думали так же, но либералы отклонили такие меры. Для них они слишком попахивали абсолютизмом.

— Они считают, что законы свободного рынка будут все регулировать демократическим способом. Эти господа не знают, как ужасно голодать. Там, где они живут, недостатка ни в чем нет, — заметил старик.

За эти годы я полюбила этого странного чудака с большим сердцем. Он искренне скорбел со мной о смерти нашего с Жюльеном маленького сына. Он терпеливо выслушивал мои отчаянные выплески гнева и был свидетелем моих слез, когда я чувствовала себя совершенно беспомощной.

Между тем образовалась новая аристократия. Она состояла из крупных землевладельцев и чиновников администрации высокого уровня, которые отвернулись от абсолютизма, а также из богатых буржуа. В парламенте их интересы представляла мощная группа юристов и писателей. Были и многие молодые аристократы, приверженцы революции и до глубины души презиравшие старый режим; большая их часть сражалась в Америке за свободу, и эти герои и привлекали на свою сторону большую часть делегатов. Не было резкого разграничения в партиях. Когда хотели чего-нибудь добиться, искали себе поддержку большинства. Можно было только различить среди парламентариев правое и левое крыло, а также радикально демократическое.

В правое крыло, например, входил граф Мирабо. Еще к нему можно было причислить генерала де Лафайета. И он бился за благосклонность народа, но одновременно старался завоевать доверие и благоволение короля. Это не всегда ему удавалось.

Маркиз де Сад очень метко выразился:

— Генерал де Лафайет хотел бы быть слугой двух господ, а такое удается лишь немногим — он тоже провалится.

Он работал с месье Жан-Сильвеном Байи, мэром Парижа, который в обычной жизни был знаменитым астрономом.

За правое крыло выступал и епископ Отенский, Шарль Морис Талейран, который, однако, вскоре отрекся от духовного сана и стал заниматься только политикой.

Для большинства этих господ после Законодательного собрания глава «Революция» была закрыта, они уехали за границу и только вместе с Наполеоном снова вернулись на родину.

Левое крыло, конечно, тоже существовало. Эти господа были связаны с капиталом еще теснее, чем правые. И знаменитый ученый, известный химик месье Лавуазье, тесно сотрудничал с Национальным собранием.

До 1792 года некоторые из них отошли от целей революции. Другие примкнули к жирондистам[64] или якобинцам.

Радикально-демократическое крыло Национального собрания было довольно маленьким, но очень влиятельным. Их глашатаями выступали юрист Робеспьер, Петион де Вильнев, который позже стал мэром Парижа, адвокат Дантон, врач Марат, месье Жак-Рене Эбер, получивший прозвище Папаша Дюшен, а также адвокат Камиль Демулен.

Жан-Полю Марату приходилось трудно. Его соратники в Национальном собрании старались заставить его замолчать. Его личная жизнь, к сожалению, была выше всякой критики. Он был неподкупен и вел почти аскетичный образ жизни. Тогда просто издали приказ о его аресте по прозрачному поводу, будто он оскорбил члена парижской городской администрации. В действительности он доказал коррупцию этого господина, и для многих он стал бельмом на глазу.

— Что значит «бельмо на глазу»? — возбужденно спрашивал папаша Сигонье. — Он скорее был как заноза размером со столб. Он бескомпромиссно критиковал двор и глашатаев буржуазии, таких как господа Байи, Неккер и прочие.

Как только Марату предъявили обвинение, он подробно разъяснил обстоятельства дела. Собственно, теперь им должна была заниматься не городская администрация, а суд, но приказ об аресте Марата отменять не собирались. Тогда ему пришлось исчезнуть.

Незадолго до того как Национальное собрание уступило место демократически избранному правительству, графу Мирабо еще удалось пробить один закон. В нем говорилось, что «все бунтовщицкие сборища, вооруженные или невооруженные, для совершения незаконных актов против личности или собственности или для нарушения общественного мира» будут преследоваться и наказываться.

— Наконец-то хорошая новость, — радовалась мадам дю Плесси. — Это означает, что теперь есть управа на этих плебеев, потому что во второй статье написано, что общинным чиновникам Парижа «четко приказывается в случае необходимости привлекать даже военные силы, чтобы разгонять эти сборища людей и восстанавливать мир и безопасность». Штрафы, которыми грозят при этом, строги почти как в Средние века, если чернь не захочет мирно разойтись по домам, — удовлетворенно произнесла моя госпожа.

— Это удивительно, — решила я, — если подумать, что все реформаторы страстно боролись против любого вида наказания, начиная с господина Вольтера.

Мадам Франсина взволнованно сунула мне газету под нос. Это в самом деле было невероятно: сопротивление чиновникам и стражам порядка, ношение оружия каралось смертью. Кто подбивает людей к сборищам, тому грозит заключение сроком от шести до двенадцати лет. Тут все и увидели, насколько велик страх перед необузданностью черни. Особенно опасную жизнь вели пекари и мясники, а также мельники. Их обвиняли в том, что они создают запасы муки и мяса, чтобы потом продавать их по самым высоким ценам состоятельным людям.

Я сама как-то стала свидетельницей «судебных разбирательств» на улице, причем обвинители одновременно были и судьями, да к тому же еще взяли на себя роль палачей, которые на месте привели в исполнение приговор. Так как я хотела избежать, чтобы мое чувство справедливости не толкнуло меня на какой-нибудь необдуманный поступок, я отвернулась и пошла в переулок. При этом я вспомнила предостережение папаши Сигонье:

— Кто вступается за такую достойную сожаления жертву, подвергается опасности болтаться вместе с преступником на ближайшем фонарном столбе.

Национальное собрание этим законом объявило, что революция закончилась. Оно старалось подчеркнуть социальные преимущества революции.

Почти все взрослые мужчины третьего сословия могли принимать участие в выборах, за исключением актеров, которые все еще пользовались дурной славой, как и мошенники, попрошайки, шлюхи и босяки, протестанты и евреи.

Вскоре после этого избирателями позволили стать и протестантам; евреям пришлось ждать до 27 сентября 1791 года, когда они тоже стали равноправными гражданами государства.

— В великолепной Декларации прав человека ведь буквально написано: «Люди рождены свободными и равными в правах и могут лично или через своих представителей участвовать в создании правительства. Закон должен быть одинаковым для всех». Но аббат Сиейес тотчас попытался смягчить его, предложив поделить граждан на два класса, на так называемых «активных граждан», которым разрешено сохранить право голоса, и на «пассивных граждан», которые могут пользоваться защитой закона, но не могут оказывать влияние на политику, — резко критиковал это извращенное толкование текста закона папаша Сигонье. — Активных граждан он определил как «истинных акционеров социального предприятия», пассивных граждан как «рабочие машины этого предприятия, то есть государства». У кого ничего нет, тот не имеет никакого права участвовать в выборах. Вот так все просто. Так, ты Жюльен, как слуга, конечно, тоже не можешь принимать участие в выборах, точно так же, как если бы ты зарабатывал себе на жизнь попрошайничеством.

— Состоятельные делегаты могут сколько угодно льстить бедным и обхаживать их, но в глубине сердца они всегда будут презирать их как бесполезных паразитов, — раздраженно заметил Жюльен.

Максимилиан Робеспьер был одним из немногих, кто боролся против разделения на активных и пассивных граждан; он требовал права голоса для всех. На это ему ответил Дюбуа де Кранче, ставший позже якобинцем.

— Кроме нищих и бродяг нет других неактивных граждан. Потому что каждый гражданин, который занимается каким-нибудь делом, или по крайней мере имеет крышу над головой, может, соответственно, оплатить тридцать или сорок су налога.

Страх за свою собственность — вот что нужно считать причиной деления на два класса. Наряду со слугами они лишили права голоса еще и тех людей, которые не платят налогов не менее их трехкратного заработка в день. Большое количество крестьян, не владеющих землей, большинство наемных рабочих и часть ремесленников тем самым лишились права голоса.

Затем пошли еще дальше. Группу активных граждан снова поделили, и из-за этого значительная часть ее лишилась права голоса. Выборы должны были проводиться в главном городе кантона соответствующего департамента.

Крестьяне, поденщики, ремесленники и мелкие торговцы, которые не хотели бросать работу и поэтому не являлись к месту выборов, также теряли право голоса.

В «Друге народа» все было четко изложено: «в 1791 году во Франции насчитывалось всего двадцать шесть миллионов человек. Из них четыре миллиона триста тысяч активных граждан, из которых три миллиона мужчин в избирательном возрасте не имели политических прав».

— Каждый мыслящий человек задаст себе вопрос, что все это имеет общего со свободой, равенством и господством народа. — В утешение расстроенный папаша Сигонье налил себе еще стаканчик.

Жюльен был взбешен.

— Тогда мы могли бы сразу оставить старый режим, и не нужно было бы ходить окружным путем через революцию, если в конце концов ничего не меняется.

От досады он стукнул кулаком по столу, и я задала себе вопрос, неужели я просто не хотела до сих пор замечать, что мой любимый в глубине души всегда одобрял революцию и теперь просто разочарован ее результатами. Но, признаюсь, для меня это не стало серьезным потрясением.

— Что, собственно, имеют в виду, говоря «активный гражданин»? Для меня активные граждане — это те, кто штурмовал Бастилию, и те, кто пашет землю, — заметил Жюльен.

Глава девяносто пятая

Что касается последнего, то я вспоминала о своем дяде Эмиле. Из последнего письма Бабетты я знала, что он отказывается платить соответственно причитающиеся плату за аренду земли и проценты своему землевладельцу — уже не графу Эдуарду дю Плесси, а его сыну. И барщину при всех необходимых работах в поместье дю Плесси он и другие крестьяне в Планси выполняли только за вознаграждение.

Молодой граф сначала попытался заставить строптивцев делать это с помощью суда, но потом заметил, что судьи затягивают дела. Он, раздраженный, сдался, однако от эмиграции отказался. Вместо этого он встретился с крестьянами и пришел с ними к соглашению. Это дало ему то преимущество, что люди не стали бунтовать и поджигать его замок. Многие из людей его сословия косо смотрели на него за такое «братание с этими гадами».

— Мой пасынок один из немногих, кто может свободно ходить по деревням, не опасаясь быть убитым. — Мадам Франсина испытывала облегчение, говоря это.

«Как ты видишь, — писала мне мать в своей несколько наивной манере, — все идет так, как хотела революция».

Еще всего лишь год назад она высказывалась против любого изменения власти.

И потом она еще добавила:

«Эмиль сказал, если будут выборы, он не даст себя удержать, поскачет туда, сколько бы много работы ни было на подворье или в кузнице. Своим правом он хочет воспользоваться».

Во время дискуссий по вечерам у моей госпожи я услышала, что большинство из того, что требовали радикальные демократы, такие как Робеспьер, Марат и Дантон, не было включено в окончательный текст закона, совсем наоборот.

Крупная буржуазия могла торжествовать, но в бедных кварталах Парижа продолжалось брожение. Мелкая буржуазия оставалась, как правило, на стороне революции. Они ведь на своей шкуре испытали, что такое старый режим; они чувствовали себя собственно носителями идей революции.

Связь между крестьянами и землевладельцами была разорвана. Земля, которую обрабатывали крестьяне, стала теперь их собственностью, и они могли ею свободно пользоваться или даже продавать. Мне это стало понятно только тогда, когда Бабетта написала, что Эмиль вместе с соседями раздумывает: они советовались, не попытаться ли им посеять пшеницу. То поле, что подальше от двора — до него идти часа два пешком, — Эмиль продал и на эти деньги купил кусок земли поближе к дому. Кроме того, он планировал увеличить число молочных коров, а вот овец разводить больше не хотел. Этим занимались теперь слишком многие, считал он, и поэтому на этом много не заработаешь. «Ты видишь, дочь моя, — не без гордости добавляла она, — твой дядя думает уже как буржуа».

Он и должен был так делать, если хотел выжить. Теперь он отвечал за себя и своих близких сам.

Важной темой для всех стали церковные земли. Во Франции они составляли не менее пятой части всей площади; в некоторых департаментах доходило даже до двух пятых. Стоимость этих латифундий оценивалась от двух до трех миллиардов ливров. Так писали в «Друге народа» господина Марата — а он обычно очень тщательно все изучал.

К тому же доверие к высшему клиру во всей Франции было подорвано. Католическое население возмущалось доходами духовных лиц, которые по праву считались причиной падения морали среди высшего духовенства.

Уже 10 октября 1789 года выступил епископ Отенский, герцог Шарль-Морис Талейран-Перигорский и потребовал передачи церковных земель государству.

Этот епископ происходил из древнего аристократического рода. Молодой человек был смышленый, умный и уже подростком стал страстным приверженцем философа Вольтера. Шарль-Морис являлся материалистом по убеждению.

Его карьере это не мешало, пока его дядя был архиепископом Реймским и прикрывал его. Талейрану было тридцать пять лет, когда в марте 1789 года он стал епископом бургундского города Отена. В январе 1791 года он окончательно повернулся к церкви спиной.

За это папа отлучил его от церкви, что его нисколько не тронуло. Как большинство грансеньоров, ставших якобинцами, он вскоре порвал с революцией. Столько демократии он, собственно, не хотел.

Его предложение относительно церковной собственности было как удар в литавры, и большинство из третьего сословия, а также в лагере аристократов его приветствовали восторженно.

То, что эта идея исходила от высокого духовного лица, делало его особенно привлекательным, а то, что взвыли грансеньоры, которые рассматривали церковные приходы как свою фамильную собственность, так ничего другого и ждать не следовало.

Талейран, конечно, рассчитывал, что они, одумавшись, объявят это покушение на их собственность атакой на католичество.

Статья в Декларации прав человека, заявлявшая о неприкосновенности собственности, была главной для Национального собрания. Следовательно, сначала требовалось доказать, что национализация церковных латифундий не нарушает право собственности.

Епископ Талейран заранее это предусмотрел, искренне уверяя, будто церковь ничего не лишится. Это владение не является, дескать, собственностью в обычном смысле.

— Когда-то нация отдала эти богатства церкви в пользование и может их также потребовать назад, если она сама возьмет на себя связанные с ней обязательства.

Юрист Тонрет, сторонник Талейрана, подробно объяснил, что никто, кроме самой нации не может иметь права на собственность; клир же такого права не лишен.

В Национальном собрании — название Законодательное собрание как-то не прижилось — дело дошло до серьезных стычек.

Граф Мирабо утверждал, что в прежние времена короли делали свои подношения церкви, чтобы таким образом внести надлежащие государству платежи за богослужения и уход за бедными.

— Как морякам никогда не могли принадлежать военные корабли, так и священникам — церкви, земля и предметы искусства. Поскольку подношения делались в пользу подаяний бедным, то церковь не владелец, а только управляющий и распределитель их. Члены клира — это лишь государственные чиновники, а служба у алтаря — их официальная работа, — громоподобным голосом выкрикивал он в зал.

— Это, конечно, уж слишком, — заметил Жюльен, — но такой язык народ по крайней мере понимает.

А король, обсуждавший эти вещи со своими придворными, как и рабочие в предместьях или бабы на рыбном рынке, ворчал:

— Этот принцип, который защищает граф Мирабо, являющийся, впрочем, таким страстным поборником священной собственности, санкционирует любые нападения на собственность в будущем.

2 ноября 1789 года Национальное собрание пятьюстами двадцатью восемью голосами против трехсот сорока шести при примерно пятидесяти воздержавшихся приняло следующее решение: все церковное имущество отдается в распоряжение нации.

— Так они хотят предотвратить грозящее банкротство государства, — объяснила мне моя госпожа. — Они решили продать церковное имущество, чтобы пополнить постоянно пустующую государственную казну. В ответ государство немедленно берет на себя заботу о бедных, благотворительность, а также выплату священникам. Каждому священнику будет гарантировано содержание в тысячу двести ливров в год.

Эти новые церковные законы привели к разрыву с папой. Пий VI не хотел признавать сокращение своей власти и особенно «грабежа» церковного имущества. Он призвал священников к бойкоту. И еще священники должны были отказываться принимать от государства содержание.

Это опять-таки привело к расколу среди низшего духовенства. Большинство из низшего клира действительно отказалось от оплаты, стало одной из самых контрреволюционных сил во Франции.

Глава девяносто шестая

Самый важный вопрос при дворе звучал так: что будет с королем и его семьей? И люди, близкие к королю, тоже находились в большой опасности.

— Затишье перед бурей, — сказала я демуазель Жинетте. Малышку, которая, подобно мне, была из провинции, я полюбила как младшую сестру. С одной стороны, Жинетта боялась неопределенного будущего, с другой — по своему юношескому недомыслию считала: «Как-нибудь я уж извернусь». И возможно, она была права. К маленьким людям, может быть, они будут и не так суровы, но важным аристократам ничего хорошего ждать не приходилось. А король и его семья? Мне не хотелось даже думать об этом.

Вечером 13 февраля 1792 года к боковому входу Тюильри подъехала невзрачная карета. Из нее вышел высокий, стройный господин в темном костюме, за ним следовал огромный пес, своими размерами он нагонял страх, но за своим хозяином бежал, как послушная овечка.

Господин показал страже у ворот бумаги, из которых следовало, что он — посол Португалии. Они пошутили и обменялись парой слов о погоде, слишком теплой для этого времени года. Стража вела себя по отношению к этому господину очень вежливо.

Кто из них мог бы даже предположить, что этот мужчина граф Аксель фон Ферзен? Он прибыл с посланиями от шведского короля Густава III.

— Мне удалось безо всякого труда въехать во Францию. Обычно в эти сумбурные времена путь лежит в другом направлении, кроме того, мои дорожные документы великолепно подделаны, — смеялся друг и любовник Марии-Антуанетты, сидя напротив нее и короля.

Густав Шведский хорошо относился к Людовику XVI — еще лучше к его супруге, — и он искренне старался помочь обоим. Теперь он хотел попытаться помочь всей королевской семье бежать.

— Может быть, мне удастся приободрить королеву, изложив новый план побега, — наверное, думал еще молодой граф. Когда он вскоре после этого вошел в ее салон, ее вид, очевидно, очень поразил его.

Разве так должна выглядеть тридцатисемилетняя дама? Худая, измученная, бледная, седая, с покрасневшими веками, морщинистыми впалыми щеками, с тонкими, крепко сжатыми губами — такой предстала перед ним его возлюбленная. Ее можно было принять за перетрудившуюся, ослабленную многочисленными родами и тяжелой работой на поле крестьянку, которой много больше пятидесяти. Они с графом фон Ферзеном вели долгую беседу с глазу на глаз. Обычного соглядатая подкупили, чтобы он удалился в соседнюю комнату.

Разговор длился несколько часов; к нему потом присоединился и Людовик XVI. Только далеко за полночь «португальский посланник» покинул Тюильри.

На следующее утро он явился уже рано утром, и часовые снова его вежливо приветствовали.

Потом Людовик сообщил шведу:

— Я решился. Я остаюсь. Я давал Национальному собранию королевское честное слово, что больше не буду предпринимать попыток к бегству.

Граф не мог поверить своим ушам.

— Но, сир, мой план гораздо лучше и продуманнее, чем тот. Что значит честное слово, вынужденно данное этой банде безбожников, а может, и убийц? Оно вообще не имеет значения, когда речь идет о безопасности его величества и его супруги. Подумайте о будущем дома Бурбонов, подумайте о вашем сыне, сир.

Но Людовик окончательно решил. Когда король увидел, что Акселю фон Ферзену нечего больше возразить, он ему сообщил:

— Как только объединенная армия европейских держав вступит во Францию, я позволю группе заговорщиков «похитить» меня. Отряд солдат будет ждать меня в лесах к северу от Парижа.

Людовик предавался детской надежде, что революционеры, испугавшись иностранных армий, больше не отважатся напасть на него.

— Я им понадоблюсь в некотором смысле, как гарант, чтобы они сами смогли избежать смерти, — продолжал фантазировать король.

Аксель фон Ферзен изложил потом эту сцену в письме к моей госпоже.

«Королю стало ясно, что он упустил самый лучший момент для бегства. Оно должно было бы состояться 14 июля; но его собственный брат дал ему тогда совет этого не делать. И маршал де Брольи, командующий войсками, будто бы сказал: „Да, сир, конечно, мы можем отправиться в Метц — но что мы будем делать, когда окажемся там?“».

Это был последний разговор короля с графом. Он втиснулся в свое придворное платье с красным шарфом, нацепил на широкую грудь орден Святого Людовика и напялил потрепанный парик.

«Он выглядел как трагическая фигура из давно миновавших времен», — писал Аксель фон Ферзен.

Граф еще раз вернулся в Тюильри в сопровождении офицера гусар и официально отужинал с королем и королевой. Никто не говорил о побеге. Все поддерживали оживленную светскую беседу.

Впервые за последнее время королева постаралась прихорошиться. Мадам Кампан очень туго зашнуровала ей талию, что при ее худобе было нетрудно. И благодаря этому королева выглядела немного полнее, отчего создавалось обманчивое впечатление, что у нее округлые бедра и пышное декольте.

Мадам Франсина подкрасила Марию-Антуанетту. Морщины на лбу и темные круги под глазами исчезли под слоем пудры; сильные румяна на щеках придавали лицу свежесть, и черные мушки на левой стороне подбородка и на груди, так же как пышная увеличенная накладками из волос прическа, создавали обманчивое впечатление, что все как прежде.

— Королева выглядела в этот вечер очень красивой; мадам старалась казаться бодрой и спокойной, — сообщала графиня, которая принимала участие в этом праздничном ужине. — Королева достала свое самое элегантное платье, которое быстро ушили. При переделке убрали подушечки на бедрах. Кроме того, она снова надела некоторые из своих самых дорогих украшений. Граф Аксель не сводил глаз со своей любимой. Как же, должно быть, страдал этот человек из-за того, что Людовик оказался столь неблагоразумен.

После очаровательного вечера «португальский посланник» покинул зал, свистнул своему псу и вышел в полночь через главный вход из дворца.

— Королева нездорова, — сообщила на следующий день моя госпожа, — она не может встать с постели. Вчерашний вечер лишил ее последних сил.

Глава девяносто седьмая

Интеллектуалы в клубе спорщиков, демагоги в кафе в Пале-Рояле, простые граждане в бистро, рабочие в пригородах или жены рыбаков на Сене — все озабоченно спрашивали себя, что общего имело это с подозрительным приближением австрийских войск к границе. Кто скрывался за этим?

Ответ был прост: это «невозможная» иностранка и бывший король. Они ведь попытались уже бежать из страны и доказали свое коварство. А потом были еще и изгнанники-аристократы в немецком Кобленце, которые постоянно болтали о контрправительстве и не прекращали создавать заговоры против своих свободолюбивых соотечественников. Потом еще высшая аристократия, жалкий монархистский сброд. И ни на йоту не лучше были ленивые делегаты в парламенте, которые охотно прислушивались к предательским слухам.

«Каждый, кто не отдает все силы для укрепления свободы народа, — враг революции. И чтобы исключить всех этих врагов, есть всего одно-единственное средство — война. Только вооруженное столкновение очистит авгиевы конюшни от навоза и от контрреволюционных свиней. Всего одна битва, и как можно более кровавая, которая надолго останется в памяти у всех, может придать новый порыв слабевшему движению.

Этой патетической статьей Камиль Демулен постарался привлечь к себе внимание».

Нашлось и несколько разумных людей, которые отважились противопоставить разжигателям войны контраргументы. Например, возражение, что французская армия вообще не в состоянии выдержать даже самую короткую битву.

— Они бы страшно опозорились, — сказал папаша Сигонье, который, как всегда, мыслил трезво.

— Кому удавалось когда-нибудь выиграть войну, не имея достаточно офицеров? — спросил и Жюльен. — Большинство из них ведь покинули страну. Запасы и вооружение армии чрезвычайно скудны. И еще одно: швейцарские полки сразу откажутся участвовать в таком сражении.

Но голоса разума мешали, и поэтому их намеренно не слышали. То, чего хотели, было в принципе довольно просто: предатели славной революции должны быть ликвидированы, а австрийцев нужно уничтожить.

Самыми злобными подстрекателями войны являлись жирондисты.

Как уже сообщалось, Австрия и Пруссия, которой боялись со времен Фридриха Великого, стали союзниками в Пильнице.

— Количество тех, кто считает прусских солдат непобедимыми, довольно значительно, — сказал Жюльен. А мне казалось, что в его голосе прозвучало большое уважение.

Но 1 марта 1792 года и император Леопольд II вдруг неожиданно умер в замке Шенбрунн. Получив это сообщение, королева от отчаяния чуть не лишилась разума и уверяла, что «агенты революции» будто бы отравили императора. Но по Парижу ходил слух, что Габсбург скончался на руках уличной девки вследствие передозировки средства, повышающего половое влечение.

Так как у него не осталось наследника, на трон взошел воинственный племянник Франц. Граф Колоредо,[65] его воспитатель, в одном доверительном докладе, который позже окольными путями попал во Францию, высказался о своем воспитаннике так:

— Он противник всякого вольнодумства, всяких реформ, всякой ответственности.

Собственно, новый император ненавидел свой высокий пост. Для него важны были только его собственные, совершенно личные права и его удобства. Как говорят, он никогда не читал книг.

Он даже похвалялся этим публично и утверждал: «Всякое знание вредит моему трону».

Император Франц вынужден был терпеть вокруг себя людей, которые не представляли никакой опасности для его умственных способностей. Кредо племянника Марии-Антуанетты гласило:

— Я — император Франц Второй Австрийский, и этого мне достаточно.

Чтобы иметь покой, он сделал из своей страны полицейское государство, в котором за каждым следили и в котором боролись со свободомыслием. Он придерживался убеждения, что с помощью Пруссии он мог бы за короткое время покончить с «французским призраком».

В конце марта 1792 года Франция переслала императору Францу II официальное предостережение. Если Австрия не прекратит немедленно свое агрессивное поведение по отношению к Франции, то это может повлечь за собой объявление войны со стороны французов.

Точно через три недели Людовик XVI вынужден был подписать декрет о войне против тех стран, которые, как он надеялся, спасут его. После этого король несколько дней болел.

Между тем в Париже вошли в моду дурацкие «якобинские колпаки». Носители красных шерстяных колпаков объединялись в банды и издевались над мнимыми врагами революции.

— Теперь красношапочные пьяницы нападают на священников, аристократов и всех, кто не выглядит как революционер, — жаловалась мадам дю Плесси. — Они останавливают их, вытаскивают из карет, избивают и вынуждают надевать красные дурацкие шапки.

Некоторые из атакованных таким образом были так горды, что защищались или даже плевали на символ «священной» революции. Якобинцы, как правило, не церемонились, срывали одежду со своих жертв и розгами из боярышника рвали им кожу в клочья. Некоторых убили дубинками, другие кончили жизнь на ближайшем фонарном столбе.

— Во многих местах, где она была бы нужна и где разыгрывались эти драмы, Национальная гвардия появиться просто не может, — недовольно говорила мадам Турнель, и не только она.

— Насильственные выступления растут с каждым днем. В рабочих пригородах разбойные нападения и убийства — дела обычные, и никто не отваживается с наступлением темноты выйти на улицу. При этом все держатся друг за друга. Если полиция пытается провести расследование, то наталкивается на стену молчания — никто ничего не слышал и не видел, — рассказывал мне папаша Сигонье. Для него-то никаких ограничений не было. Он, как и прежде, носил только свою меховую шапку и бесстрашно передвигался по улицам Парижа днем и ночью. И ни один, даже самый радикальный революционер никогда не попытался напасть на старика.

Когда парижане узнали о смерти императора Леопольда, то вышли на улицы злорадствовать. Праздновали это событие совсем особым образом: убийцы ходили по центру Парижа, насадив на пики отрубленные окровавленные человеческие головы, а чернь, ликуя, танцевала вокруг них.

Огромная толпа собралась, горланя, перед Тюильри и затянула a Ira, песню, которую уже сто раз слышали за последние недели. Потом раздались крики: «Смерть королю!», «Убейте королеву!», «Тираны, трепещите, потому что мы — санкюлоты!».[66]

Глава девяносто восьмая

25 апреля 1792 года стал особым днем. Казалось, все население города с раннего утра направилось к Гревской площади, где сегодня должна была состояться казнь.

— Но, моя дорогая, с каких это пор вы интересуетесь казнью? — удивленно спросила мадам Франсина, когда я попросила у нее разрешения присутствовать при этом. Моя госпожа, казалось, на самом деле была сбита с толку, это я заметила по тому, что она обратилась ко мне на «вы». — Я всегда считала, что такой кровавый спектакль скорее оттолкнет вас.

— Так и есть, мадам, но… — И я просветила графиню об особенности сегодняшней казни.

Казни в последнее время стремительно возросли, топор палача отсекал головы одним, других преступников вздергивали на веревке, третьим палач сначала разбивал кости, чтобы потом привязать их ставшие гибкими тела к колесу. Четвертование, когда жертву разрывают четыре сильные лошади, применялось теперь редко, несмотря на большую популярность у публики, но все это уже бывало много раз, а «после сотого раза самая красивая казнь приедается», как говаривала демуазель Жинетта.

Сегодня, однако, в Париже исполнение смертельного наказания должно было совершаться по-новому.

Парижский врач и депутат Национального собрания Жозеф Игнас Гийотен[67] изобрел машину для умерщвления, которая позволяла исполнителю приговора без труда и гораздо быстрее отправлять на тот свет преступников.

— Обезглавливание мечом или топором несравнимо более трудоемко, чем казнь с помощью нового изобретения врача, — дополнила я свой рассказ.

Устройство Гийотена — позже ходили слухи, что речь идет не о его изобретении, а об изобретении одного немецкого мастера-цимбалиста Шмидта — было, собственно, всего лишь большой деревянной колодой с деревянной перекладиной, с которой быстро опускалось заточенное, как бритва, лезвие. Жертва должна была положить голову на деревянную колоду, а падающий со свистом топор отделял ее, и она падала сама в корзину. Санкюлоты сразу присвоили себе наглую поговорку из воровского жаргона: «Он чихнул в корзину», когда кому-нибудь отрубали голову.

— Доктор Гийотен, значит, хочет позаботиться о более гуманном исполнении смертельного приговора, — с сомнением заметила моя госпожа, — и поэтому изобрел этот умерщвляющий аппарат? Как я понимаю, речь идет лишь о том, чтобы каждый день можно было казнить больше людей.

До сих пор только аристократы имели право быть обезглавленными, потому что, как правило, это происходило быстрее всего. В отличие от повешения, где смерть часто наступает не сразу, а только после долгих мучительных минут удушья, особенно если узел на веревке завязан неправильно и при падении тела затылочный позвонок не сломался. «Тогда машина врача Гийотена все-таки дело „хорошее“,» — решила я вопреки скептическому отношению к этому моей госпожи.

Между прочим, не так уж редко случалось, что палач промахивался.

Жан-Поль Марат в своей газете «Друг народа», конечно, многословно высказался об изобретении доктора и похвалил его как «гениальную и нежную машину», которая избавляет жертву от мучений и убивает ее «быстро и основательно».

— Парень рассуждает так, будто речь идет о единственном способе уйти из жизни, к которому нужно стремиться. Я лично предпочел бы мирно умереть в своей кровати, — иронизировал Жюльен, когда мы вместе читали восторженную статью.

Газеты заходились в разнообразных похвалах.

«Грандиозность и элегантность зрелища привлечет к месту казни больше людей, чем обычно, — писали месье Марат и прочие. — На многих это произведет глубокое впечатление, и потом закон будут уважать гораздо больше».

— Это почему же? — саркастически спросил Жюльен. — Если можно сдохнуть таким чудесным способом, так это только будет способствовать совершению преступлений, дабы удостоиться такой милости.

Другие газеты попросту именовали топор как «клинок вечности, который оказывает преступнику благодеяние быстрым концом и помогает ему сохранить свое достоинство».

Доктора Гийотена общественность чествовала как истинного благодетеля человечества; в его честь умерщвляющей машине дали его имя.

25 апреля должно было состояться торжественное опробование этого благословенного изобретения. Напряжение среди присутствующих зевак, к которым относилась и я, было непревзойденное. Зрители шептались, будто палач сначала учился на овцах и собаках, а также на мертвых заключенных и трупах из госпиталей для бедных, которыми обычно никто не интересовался. Но как это будет с живым человеком?

Первый, кто стоял сегодня в списке казнимых, был фальшивомонетчик. Ученые перед этим долго вели дискуссии, может ли мозг казненного потом продолжать мыслить, смогут ли его глаза видеть, а уши слышать, а его губы, может быть, еще смогут произнести пару слов.

«Фальшивомонетчика быстро отправили из жизни в смерть, и все присутствующие были в восторге от элегантности представления», — писали на следующий день газеты. Я еще не была уверена, что обо всем этом думать.

Как ожидали, разразилась война, и первые месяцы для Франции были тяжелыми. Мы каждый день слышали, что французские войска уже при виде врага отступали без боя.

— Они бросают оружие и просто дезертируют в свои деревни, откуда родом эти трусливые, как зайцы, крестьянские олухи, — слышала я, как один гражданин на Новом мосту давал выход своему неудовольствию.

На фронте доходило до тяжелых случаев нарушения дисциплины и невыполнения приказов.

— И кого это удивляет? — сердито спросила мадам дю Плесси. — Революционный Париж за последние годы сделал дух — или лучше сказать нездоровый дух — свободы популярным. Теперь эта ложно понятая солдатами свобода проявляется как разрушительная для нашей армии.

— Будь ситуация не такой трагичной, можно было бы посмеяться: простые солдаты обсуждают приказы своих офицеров и голосуют, выполнять их или нет. — Жюльен покачал головой.

Если солдатам что-нибудь не нравилось, то доходило до резни, и в Париже рассказывали о случаях, когда они расстреливали своих офицеров.

Солдаты герцога де Бирона отступали. Генерал Рошамбо счел, что лучше подать в отставку, а генерал Люкнер решил выждать. Ни у одного военачальника не было желания быть уничтоженным своими же людьми.

Уже в начале мая все надежды на победу Франции лопнули как мыльный пузырь. Генералы принуждали правительство заключить мирный договор.

— Продолжать войну — иллюзия, — считал месье де Бирон, — потому что две трети всех офицеров уже бежали, а оставшиеся сыты по горло своими непослушными подчиненными, ленивыми и трусливыми парнями, для которых послушание — пустой звук, и постыдной нехваткой оружия. Так, видит Бог, войну не выиграть.

Революционная армия практически перестала существовать. Каждый понимал, что австрийцы скоро вторгнутся в страну.

При дворе, по понятным причинам, таким положением дел не были огорчены.

— Народ будет искать виновных, — предсказывал папаша Сигонье. И их быстро нашли: козлами отпущения стали неприсягнувшие священники. Их народ считал агентами враждебных иностранных держав. Они ошибались не всегда, как выяснилось позже. Правительство поспешно издало новый закон, который грозил всем священникам, которые еще не дали клятву на новой конституции, наказанием в виде депортации в Гвиану, французскую колонию в Южной Америке. И короля — его считали истинным кукловодом за кулисами — не оставили в покое. Личную охрану, которую ему выделил Лафайет, вывели из Тюильри и заменили тысячей национальных гвардейцев из провинции. Жюльен должен был оставить свою службу. Мадам дю Плесси взяла его к себе, и с этих пор Жюльен Лагранж стал работать на мою госпожу. Он умел делать всего понемногу и обладал многочисленными талантами, он хорошо разбирался в лошадях, но был также и отличным придворным гофмейстером, а также и управляющим, хорош он был и как повар и сиделка при больных, и телохранителем он являлся надежным. Но прежде всего у него имелся здравый смысл и было доброе сердце.

— Если уж мне категорически запрещают служить нашему королю, я хочу по крайней мере быть рядом с тобой, Жюльенна.

— Слово теперь только за жестокими и примитивными людьми в якобинских колпаках. Они маршируют по улицам, распространяя слух, будто приближаются австрийцы и пруссаки. Поэтому, дескать, все граждане должны вооружаться и готовиться к самому кровавому сопротивлению всех времен.

Так описывал нам ситуацию в Париже месье Филипп де Токвиль.

Глава девяносто девятая

Никто больше не работал — да и зачем? На смешную плату поденщика можно было только умереть с голоду. Цены на хлеб, овощи, вино и дрова взлетели на недоступные высоты, а как выглядит мясо, большинство уже и не знало. Таким было положение дел после горьких и кровавых трех лет славной революции. Если бы враг вступил во французскую столицу, были бы утрачены все до сих пор с таким трудом завоеванные свободы.

В городе поднялся крик об искоренении короля вместе с его семьей. Недалек был день 20 июня, первая годовщина неудачной попытки его побега, и народ, памяти которого не позволяли уснуть газеты, такие как «Друг народа», бушевал от гнева.

Со времени возвращения монарха из Варенна у ворот дворца собирались большие толпы, но Национальная гвардия не разгоняла их. Так предписывал великолепный закон против сборищ всякого рода, однако кого волновало теперь это паршивое предписание? Но сегодня бушующей толпе удалось проникнуть во дворец через открытые ворота.

— Мадам, мадам! — истерично закричала демуазель Элен. — Тысячи одичавших ублюдков катятся по коридорам дворца. Солдаты охраны, эти трусливые псы, убегают, увидев парней, вооруженных вертелами, топорами и дубинками. Они штурмуют со зверскими криками коридоры и лестницы и крушат все на своем пути. Мне едва удалось убежать через потайной ход.

Теперь мы все могли слышать, что шум, который мы сначала приняли просто за плач, был хор голосов:

— Где прячется австриячка? Нам нужна ее голова. Даешь голову австриячки!

Короля они тоже не забыли:

— Куда заползла эта жирная свинья?

Демуазель Элен перекрестилась, мадам Франсина была бледна как мел и дрожала как осиновый лист. Мне тоже стало дурно.

Плебеи выбивали двери, взламывали замки, рубили драгоценную мебель, разбивали вазы и зеркала и ценную посуду. Хрустальные люстры крушили, ценные картины разрезали и выбрасывали из окон.

Слуги безнадежно прятались от бешеных красношапочников. Санкюлотам даже удалось втащить во дворец большую пушку.

— Если им удастся выстрелить из этой штуки, часть дворца рухнет и погребет нас всех, — опасалась я.

Буяны приблизились к королевским покоям.

— Вырежьте им сердце! Вырвите им печень! — слышали мы их крики.

Мы надеялись на помощь, но мэр Парижа — к этому времени им стал месье Жером Петион — ничего не сделал, чтобы защитить Людовика XVI и его семью.

— Возможно, он даже хочет, чтобы бушующая чернь сделала это. Тогда он сможет бесконечно сожалеть и многословно выразить свое возмущение и свою печаль перед другими монархами! — крикнула мадам дю Плесси, полная горечи и сарказма.

То недолгое время, которое ей еще оставалось, графиня жила в своем городском дворце на Жарден де Люксембург. А у меня было больше свободы передвижения: одетая простой служанкой, я ходила по городу, так я узнавала о многом, поскольку никогда не боялась заходить в самые темные переулки и мрачные кабачки.

Но в этот проклятый день 20 июня 1792 года я тоже была в Тюильри и чуть не умерла со страха. Часть толпы прорвалась в приемную перед королевскими покоями, и они оказались перед королем, который сидел там с мадам Елизаветой.

Бушующая толпа застыла на месте, увидев монарха, такого невозмутимого и спокойного, сидящим в своем кресле.

Красные шапки огляделись в поисках Марии-Антуанетты. Но королевы, к счастью, не было. Она попыталась пройти к Людовику, услышав о страшном бунте, но придворные дамы вынудили ее отправиться в комнаты сына.

— Мадам, ваше место сейчас рядом с сыном. Дофину нужна мать, — тихо сказала мадам Франсина и мягко, но энергично заставила ее пойти в нужном направлении.

Можно было поздравить мою госпожу с таким присутствием духа. Что произошло бы, натолкнись разбушевавшаяся толпа народа на ненавистную королеву?

Людовик величественно поднялся и мужественно встретил незваных гостей. С несокрушимым спокойствием он выслушивал их дикие призывы: «Долой право вето! Ратифицировать постановления! Да здравствует нация!».

У короля был гулкий, звучный голос, им он и воспользовался, чтобы его выслушали.

— Я тоже поддерживаю нацию. И я за конституцию. — На мгновение стало немного спокойнее, и Людовик добавил: — Человек, которому себя не в чем упрекнуть, не знает страха и не боится угроз.

Чтобы подкрепить свои слова, он взял руку стоящего рядом парня, положил себе на грудь и потребовал:

— Почувствуйте, граждане, забилось ли мое сердце быстрее.

Но на этот раз его слова утонули в шуме.

— Долой вето! Ратифицировать постановления! Да здравствует нация!

— Казалось, банда заучила эти лозунги и непрерывно повторяла их, — рассказывал позже один слуга, который все время прятался за занавесом. — Король схватил со стола колокольчик и попытался с его помощью заставить слушать себя. И тут разыгралась никогда еще невиданная сцена: простые торговки рыбой и рабочие из предместья дискутировали с его величеством. И так громко, что страшно было оглохнуть, — продолжил слуга свой неправдоподобный рассказ.

Они кричали на короля, обзывали его проклятым лжецом и обманщиком. Когда он возразил, мужчины и женщины стали издеваться над ним.

— Мы-то лучше знаем! — крикнул один из парней, глядя на Людовика с ненавистью и размахивая пикой в опасной близости от его лица. У него был обрезан нос и он, наверное, был бывший каторжник. Но дотронуться до короля он не рискнул.

Как бы странно это ни звучало, ни один из санкюлотов не осмелился причинить физическую боль монарху. Никто больше не говорил о том, что хочет вырезать ему сердце из груди.

Рассудительная и непугливая манера Людовика сделала свое дело.

Один из мужчин протянул ему бутылку вина, и король принял ее, поблагодарив, сделал большой глоток и произнес здравицу в честь нации.

То, что он не потребовал бокала, а как простой человек выпил из бутылки, немного растопило сердца людей, и напряжение спало.

Людовик пошел еще дальше: он попросил у одного самого жестокого на вид якобинца его красную шапку и натянул себе на голову. Правда, сделал это с трудом, череп у него был гораздо больше, чем у того мужчины. Это вызвало смех, который теперь, однако, звучал не издевательски, а по-детски добро.

Как казалось, парижане радовались, что их король надел эту шапку и терпеливо выслушивал их наивные предложения.

— Сир, — утверждал один, возможно, именно он еще недавно обзывал короля «жирной свиньей», — ваши настоящие враги не в Париже, а в Кобленце и Трире. Самое время вам это понять, сир.

Другой парень, с грязной повязкой на голове и огромным топором лесоруба, искренне прибавил:

— Ваше величество, вот эти люди хотят только одного, чтобы вы держались конституции и не блокировали ее, а по мере сил поддерживали. Я вам гарантирую: будете вы делать это по чести и совести, люди вас еще больше полюбят.

— Да, правда, — подал голос именно тот вор с отрезанным кончиком носа, — люди хотят почитать и любить вас.

Еще немного, и мошенник расплакался бы. Король поспешил заверить бывшего каторжника с галер в своем честном и искреннем намерении всегда быть верным конституции.

— Ах, сир, — возразил ему на это бывший заключенный, — я знаю, вы нас все еще обманываете. Предупреждаю вас, будьте начеку.

Глава сотая

Этот абсурд продолжался на протяжении нескольких часов. Придворным дама приходилось чуть не силой удерживать королеву в покоях дофина. В то время как мадам Елизавета, как и Людовик, соблюдали хладнокровие, Мария-Антуанетта почти сходила с ума от страха.

— Разве я знаю, может, эта свора давно уже растерзала моего супруга? — причитала она.

Мадам дю Плесси привела королеву в чувство, откровенно заявив:

— Мадам, вы самый неподходящий человек, который мог бы прийти на помощь его величеству. Увидев вас, они точно обезумеют, и тогда королю действительно не поздоровится. Будьте, пожалуйста, благоразумны, мадам, и лучше успокойте дофина.

Тут Мария-Антуанетта наконец затихла и, горько плача, обняла своего сына.

Хитрой мадам Елизавете через некоторое время удалось послать к королеве слугу. Так Мария-Антуанетта узнала, что ее супруг жив и ему даже удалось найти общий язык с бушующей толпой.

— Ваше присутствие, мадам, определенно ухудшило бы положение, — сообщил ей верный слуга.

Через несколько часов во дворец явилась делегация Национального собрания, чтобы «лично убедиться в серьезности положения».

— После того как господа так долго ждали, я не могу избавиться от мысли, что они не имели бы ничего против, если бы с королем уже «разобрались», — саркастично заметила мадам Франсина. Люди между тем обступили короля, как ученики учителя, и по очереди высказывались. Царила почти образцовая дисциплина. Никаких криков, как было вначале.

— Ну, — наконец дипломатично сказал Людовик, — сейчас неподходящее время и место, чтобы обещать исполнить все ваши требования, но я дам вам совет: обратитесь в магистрат города Парижа. Он — официальный глас закона и сможет вам ответить на все вопросы.

А между тем уже битых три часа продолжались дебаты. Люди чувствовали себя польщенными, так как их восприняли серьезно и первый человек в государстве нашел для них время.

Увидев мэра, месье Петиона, в захваченном плебеями Тюильри, я подумала: «Теперь, конечно, он сразу прикажет солдатам очистить дворец от черни и оставить в покое королевскую семью».

Но ничего подобного не произошло. Никаких солдат он с собой не привел, только пару телохранителей для себя. Все это он объяснил так:

— У меня, как у мэра Парижа, все под контролем. С королем ведь ничего плохого не случилось. Напротив, его персоне оказали самое большое уважение.

С этими словами месье Петион откланялся, покинул разрушенный дворец и предоставил Людовика и его семью санкюлотам.

Слуга дофина внезапно ринулся в спальню короля, чтобы сообщить Марии-Антуанетте, которая сбежала туда, что тысячи впавших в неистовство человек идут вслед за ним. Королева с испуганным сыном на руках схватила за руку дочь и приказала мадам дю Плесси следовать за ней.

Я вцепилась в подол юбки моей госпожи, которую ни на минуту не собиралась оставлять одну. И если бы действительно дошло до кровопролития, то я бы хотела быть в этот момент вместе с мадам Франсиной.

Мария-Антуанетта побежала в приемную мужа, где король несколько часов терпеливо держал ответ перед плебеями и только силой врожденного авторитета удерживал бестий от бесчинств.

Едва люди увидели королеву, как раздался свист и со всех сторон послышались оскорбления. Мария-Антуанетта сделала вид, будто ничего не слышит, и храбро села к столу, сын и дочь устроились рядом с ней, а немногие, еще не сбежавшие гренадеры встали вокруг нее стеной. Моя госпожа села по другую сторону рядом с дофином, чтобы оградить его и отвлечь. Я сделала то же, но по отношению к мадам Ройяль, и успокаивающе взяла ее ледяную руку, которую принцесса мне охотно дала. Пара депутатов Национального собрания из сопровождения Петиона, оставшихся для наблюдения за происходящим, встали за стулом короля.

И тут наступил великий момент для Сантерра. Этот пивовар из предместья Сент-Антуан, который принимал участие в штурме Бастилии в самых первых рядах, а теперь был одним из главных инициаторов нападения на Тюильри, грубо потребовал от солдат пропустить его:

— Мне нужно поговорить с королевой.

Защитники слегка отодвинулись назад.

Неотесанный парень подошел к Марии-Антуанетте:

— Вам нечего бояться, — начал он, — люди любят вас и короля больше, чем вы думаете.

— Я не ошибаюсь, — холодно ответила ему Мария-Антуанетта. И, забыв про дипломатическое чутье, она продолжила: — Мне нечего бояться, потому что меня окружает Национальная гвардия.

Этим она настроила парня против себя, и тот заставил ее сидеть два часа у всех на виду, пока он вводил в помещение маленькие группы незваных гостей, чтобы у каждого была возможность «засвидетельствовать свое почтение королеве», то есть — оскорбить ее.

Я видела, как ученик мясника нагло размахивал перед лицом королевы окровавленной телячьей головой, насаженной на копье. Женщины также замахивались на нее своими сечками и обрушили на нее поток грубых ругательств. Хотя я и считала, что хорошо знаю парижский жаргон, меня поразил их лексикон.

Австриячка, ненавидимая всеми до глубины души, все это время просидела в своем кресле прямая, как свечка, и равнодушная, держа за руки детей. Даже присутствие детей не смущало баб. Я с трудом держала себя в руках, но была уже близка к тому, чтобы высказаться вслух, когда мадам Франсина, кажется, догадалась о моем настроении. Она бросила мне предостерегающий взгляд, который заставил меня опомниться. Было бы глупо еще больше раздражать возбужденных женщин.

Король, все еще плотно окруженный людьми в другом конце комнаты, не прекращал беседы. Казалось, будто он не замечал присутствия королевы и детей. Но я видела: когда вошла Мария-Антуанетта, он внезапно побледнел, что было непривычно при его обычно розовом цвете лица.

Затем три женщины встали прямо перед королевой. Как по команде, они повернулись к ней спиной, наклонились вперед, задрали свои длинные юбки и продемонстрировали голые зады Марии-Антуанетте, ее детям, солдатам гвардии и депутатам Национального собрания.

— Вот что мы думаем о тебе и твоих шалопаях! — крикнули они при этом.

Сантерр хотя и засмеялся, но как-то принужденно. Он сильно покраснел и поспешно прогнал эту троицу из комнаты.

Наконец людям все надоело, и они убрались восвояси.

В ранние утренние часы королева, мадам Кампан, мадам Турнель и мадам дю Плесси совершили обход дворца, чтобы оценить нанесенный ущерб. В следующие недели мы все рассчитывали на новое вторжение во дворец.

Национальное собрание, к удивлению многих, не отозвало деморализованную революционную армию, а, наоборот, усилило ее новыми батальонами добровольцев и приказало ассигнатами оплатить жалованье солдатам и закупить вооружение.

«Наше положение становится все более критическим, — писала Мария-Антуанетта в первые дни июля своему старому доверенному графу Мерси в Брюссель. — Потому что мы не можем рассчитывать на лояльность ни Национальной гвардии, ни армии. Охрана в последнее время стала более небрежной, и побег, если его подготовить умно, мог бы удастся».

В своем зашифрованном ответном письме Мерси советовал королеве уехать со всей семьей в Компьен. А потом попытаться пробиться в Амьен или Аббевиль.

«Там верные королю люди, которые защитят своего суверена и, в случае необходимости, пожертвуют ради него жизнями», — писал надежный спутник ее юных дней.

Ландграф[68] Гессен-Дармштадтский предложил тайно вывезти королеву из Парижа. Он считал, что в опасности только Мария-Антуанетта; а королю, его сестре и детям революционеры ничего не сделают.

— Если они забудутся настолько, то это преступление станет их концом, — считал ландграф.

Но Мария-Антуанетта отказалась уезжать:

— Я не могу и не хочу оставлять в беде своего супруга и детей.

Снова вернулись к старому плану Людовика позволить «похитить» себя. Но вдруг его величество воспротивился:

— Я останусь в Париже, ведь я дал королевское слово. Я буду ждать, пока придут австрийские и прусские войска.

Глава сто первая

Наряду с клубом якобинцев в центре города действовал клуб радикальных кордельеров, названный по монастырю францисканцев, «братьев — вязальщиков узлов». Они приобретали все большее влияние. Некоторые из кордельеров клялись уничтожить каждого, кто попытается предпринять что-нибудь против «новых свобод». Они точно знали, что король — злейший противник равенства и свободы.

Во время одного из моих частых посещений папаши Сигонье появились двое молодых людей. Это были веселые парни, полные энергии и, разумеется, бандиты. Они зарабатывали на жизнь, грабя богатых купцов, причем обычно не церемонились, если их жертва вдруг не желала расставаться со своим кошельком. Тут уж могло случиться, что человека, которого вежливо попросили отдать деньги, находили мертвым, с ножом, торчащим между ребрами. Старик скупал у них краденое, как я думаю. Эти молодые висельники и их подельник, как я слышала, разговаривали о «защитной одежде», о том, что она может спасти человека не только от ножа, но даже от пули. А потом они заговорили о том, как ее можно сделать.

Я внимательно слушала, все запомнила, а потом рассказала своей госпоже. Защитные рубахи изготавливали из двенадцати слоев тафты, и носить их нужно было прямо на голом теле. Снаружи их видно не было.

Мадам дю Плесси отправилась к королеве с этими рубахами, которые они с мадам Турнель изготовили для всех членов королевской семьи. Мария-Антуанетта пришла в восторг и тут же примерила рубашку. От моей госпожи она потребовала:

— Уколите меня как можно сильнее, мадам.

Мадам Франсина взяла острый нож и ткнула, насколько хватило силы. Материал и в самом деле выдержал.

Мария-Антуанетта поспешила с этим облачением к королю, опыт немедленно повторили, причем защитную рубашку надел на себя слуга, а король изо всех сил ткнул его ножом. К всеобщему удовлетворению, репетиция прошла успешно, и тогда королевская чета решила при малейшем намеке на опасность надевать эти панцири.

— Прости мне, Господи, — покачала головой мадам Франсина, когда мы снова оказались в ее комнатах, — но иногда они оба кажутся мне большими детьми. Они, по-моему, до сих пор не поняли, что им грозит опасность каждую секунду. Им бы нужно носить эти рубахи постоянно, иначе они их не спасут.

То немногое свободное время, которое Мария-Антуанетта предоставляла ей, мадам Франсина охотнее всего проводила с ее пылким почитателем маркизом де Токвилем. Влюбленный маркиз уже часто просил ее брать на себя роль хозяйки дома в его городском дворце во время вечерних приемов, балов и ужинов. Моя госпожа охотно выполняла его просьбу.

Маркиз недавно просил ее руки, и мадам Франсина была не против вступить во второй брак с очаровательным и состоятельным, да еще и красивым аристократом, но в этом случае он потребовал бы от нее оставить свою работу, а этого она не хотела.

Маркизу пришлось, хотя и неохотно, смириться с отказом.

— Я могу вас понять, мадам, — ответил он и галантно поцеловал ей руку, — данное слово не нарушают.

Они договорились, если «что-нибудь принципиально» изменится, снова подумать о браке.

Имение маркиза было роскошным. Каждый раз, приходя туда, я с восторгом рассматривала дворец. От него веяло роскошью и надежностью, насколько это было вообще возможно в те ужасные годы.

Построен он был в итальянском стиле в подражание великому архитектору Палладио,[69] как мне рассказали. Как колоссальное крыльцо, так и фасад частично поросли лиловыми и белыми глициниями. Это выглядело очень романтично, и для мадам Франсины дворец стал бы отличным любовным гнездышком. Особенно когда я думала о Красном салоне. Такой роскошный покой. Более красивых и у короля не было.

Венецианское зеркало в позолоченной раме гигантских размеров увеличивало и без того внушительный салон, а напротив, над большим черно-белым мраморным камином, висела огромная картина маслом в золотой резной раме. На ней была изображена лежащая на диване дивной красоты обнаженная дама в полный рост, ее тело едва прикрывала красная шелковая шаль. Каждый гость Красного салона приходил в восторг от картины.

Маркиз обладал изысканным вкусом и средствами, чтобы исполнять свои дорогостоящие желания. На публике, однако, он держался скромно. Его платье было от лучшего портного, но намеренно скромное, кареты чрезвычайно удобны, но также неприметны, и ливреи его слуг, лакеев и кучеров тоже ничем не выделялись. А вот для бедных он регулярно жертвовал довольно большие суммы и мудро заботился о том, чтобы об этом знали нужные люди. Кроме того, он содержал столовую для бездомных, которые там бесплатно получали миску густого овощного супа и краюху хлеба, как принято только в монастырях.

Маркиз де Токвиль был одним из очень немногих аристократов, которые почти без потерь пережили революцию. Бедняки почитали его как своего благодетеля, а интеллектуальные революционеры о нем, казалось, забыли.

Я еще не смирилась со смертью моего маленького мальчика. Только с мадам Франсиной я могла поговорить о моем сыне, которого она никогда не видела, и о его ужасной судьбе. При каждом ударе, который наносит нам судьба, мы склонны искать причины и прежде всего виновного. Может, люди в замке дю Плесси утратили бдительность? Или виновата я, потому что не оставила мальчика у себя? Или Людовик XV, который интересовался только удовлетворением своих потребностей? Или фанатичные сторонники герцога Орлеанского?

Эти казались моей госпоже самыми вероятными подстрекателями к убийству ребенка. А что же тогда должна была означать эта буква «Б», которую вырезали на груди мальчика? Это не могло значить «Бурбон»; Филипп Орлеанский сам происходил из этого рода, но меня это не убедило.

— Мой сын никак не мог стать серьезным конкурентом герцогу. Малыш даже не относился к самому мелкому дворянству, — возразила я.

Мадам Франсина высмеяла меня:

— Прошу тебя, Жюльенна, если в кругах государей из проститутки могут чудесным образом сделать графиню, как это удалось Людовику Пятнадцатому с мадам Дюбарри, то и из герцога можно сделать крестьянского мальчика.

Она взяла меня за плечи и подвела к дивану.

— Давай присядем, дорогая, выслушай меня. Представь, совершенно неожиданно в одном монастыре всплывает «древняя» рукопись, которая повествует о трагической истории похищения ребенка из влиятельного дворянского рода. Ребенка, девочку, вырастили бедные, но законопослушные крестьяне в Планси, и смотри-ка: твоя мать превращается в аристократку, как следует из этой рукописи. Потом создают еще одну короткую, но страстную и прежде всего тайную любовную историю твоей матери с Людовиком Пятнадцатым, и вот ты уже принцесса из лучшего королевского рода. Потом тебе приписывают связь с каким-нибудь высокородным аристократом, лучше всего с уже умершим, из другой ветви Бурбонов. И вот уже никто не может презрительно морщить нос при виде твоего сына. Он был бы на самом деле претендентом на французский трон, к которому следовало бы относиться очень серьезно.

Должно быть, я смотрела очень недоверчиво, потому что мадам дю Плесси поспешила добавить:

— Я хочу сказать, так могли бы развиваться события, а поскольку эту возможность нельзя исключить с полной уверенностью, то определенные круги предпочли убрать с дороги этого нежеланного отпрыска Бурбонов, а именно твоего маленького Жака.

Это было убедительно, и я ничего не смогла на это возразить.

Глава сто вторая

Как ни странно это звучит, но наш образ жизни не изменился ни в чем. Утром вставали поздно, отлично питались, принимали гостей, мило болтали, читали газеты и памфлеты, встряхивали весело или с отвращением хорошо причесанной головой, произносили умные речи, выдвигали предположения, говорили о бегстве и одевались по моде. Самая большая путаница вкусов в дамской моде, слава богу, миновала. Но осталось одно: тесный корсаж.

— Только осиная талия считается женственной, — говорила мадам Франсина и страдала.

Корсаж состоял из чрезвычайно плотного полотна, укрепленного палочками из китового уса. Сзади у этой штуки были петли, а спереди планшет, толстая железная пластинка, которая безжалостно сжимала живот. Жертве приходилось держаться за что-нибудь, когда ее шнуровали, за столбик кровати или за ручку окна. Камеристка вставала за спиной дамы, брала шнурки в обе руки, потом она упиралась бедняжке коленом в крестец и тянула до тех пор, пока дальше было уже просто некуда, затем она завязывала шнуры.

Таким образом, у моей госпожи талия становилась сорок восемь сантиметров. В ее сорок три года это было удивительно. У мадам Франсины были также узкие бедра и все еще по-юношески упругие небольшие груди.

— Это из-за того, что у меня нет детей, — говорила она. — Но лучше бы у меня была пара маленьких крикунов, ради этого я смирилась бы с несколькими подушечками жира.

Большинство дам, даже несмотря на корсет, выглядели весьма пухлыми: лишние жировые отложения выпирали сверху и снизу корсажа, а талия оставалась все равно слишком широкой.

— Вашу осиную талию, мадам, и сейчас еще каждый мужчина может обхватить двумя ладонями, — похвалила я фигуру моей госпожи.

— Не смущай меня, дитя мое, — засмеялась графиня и слегка покраснела. Из-за этой шнуровки я чувствую себя как перевязанный пакет, я не могу даже наклониться. Чтобы раздеться и одеться, нужна помощь, а поднять что-нибудь с пола вообще невозможно, — жаловалась она.

— На это у мадам есть камеристка, — строго поучала я ее, — никто и не ждет от дамы, что она будет наклоняться, чтобы завязать себе ленточки на туфельках или поднять носовой платок. Для этого существуют кавалеры, — шутила я. — И быстро бегать вам тоже не нужно.

— Все это замечательно, но ты забываешь, что становится дурно, особенно когда поднимаюсь по лестнице, в любой момент я могу упасть в обморок, и тебе нужно постоянно носить с собой дурацкие флакончики с нюхательной солью. А это вредно для здоровья, — сердито прибавила графиня.

Про себя я считала, что она права. Я была ужасно рада, что никакой этикет не требует от меня этой ежедневной пытки. В ранней юности я еще считала, что должна подражать благородным дамам, и просила демуазель Элену шнуровать меня, пока не перехватывало дыхание. Но свобода движения — это то, что я ценила превыше всего, и поэтому я вскоре отказалась от корсажа.

— Когда провозгласили права человека, забыли освободить женщин от этой муки, — смеялась я.

— Ты совершенно права, Жюльенна, — соглашалась мадам Франсина.

В конце июля 1792 года герцог Брауншвейгский как Верховный главнокомандующий союзных армий Австрии и Пруссии подписал чрезвычайно четко сформулированный манифест.

В нем были ясно определены военные цели союзников:

— Военное предприятие имеет целью покончить со свирепствующей во Франции анархией. Монархию и церковь следует защищать, а также освободить Его величество короля Людовика Шестнадцатого и снова передать ему все его права. Если на дворец Тюильри нападут или даже штурмуют его, или если хоть чем-то оскорбят их величества, в Париже будут введены законы военного времени.

— Ввиду того, какие оскорбления и ограничения своей личной свободы уже претерпели король и его супруга, это звучит довольно абсурдно, — заметили придворные дамы мадам Кампан и мадам дю Плесси.

Вражеские войска выступили в поход и теперь стояли южнее Лилля. Так как Национальное собрание послало все войска на фронт, в Париже остались только швейцарские гвардейцы. Они разбили свой лагерь во дворе дворца Тюильри.

Правительство поспешило поставить под ружье пятьдесят тысяч добровольцев. Приток был огромный. Из Марселя прибыла группа из шестисот санкюлотов. Они принесли с собой новую песню из своего родного города и назвали ее Марсельеза. Вскоре этот жестокий и зажигательный гимн сменила a Ira:

К оружию, граждане, смыкайте ряды.

Вперед маршируем мы.

Пусть нечистая кровь пропитает борозды наших пашен.

В Париже уже шага нельзя было ступить, не услышав эту песню. Все граждане схватились за оружие, напялили красные шапки революционеров и прицепили себе трехцветные кокарды.

Жюльен вернулся тайным служебным ходом в Тюильри.

— Манифест герцога Брауншвейгского не испугал ни одного революционера. Наоборот, все возмущены незаконным притязанием на угрозу санкциями свободолюбивым гражданам. Какое дело этим дуракам до интересов французов? Им приготовили бы дружеский прием. Ха, ха, поджав хвосты и повесив головы, убрались бы они, эти немногие, которых оставили бы в живых, чтобы они у себя дома могли рассказать, как французы справляются со всяким сбродом.

— С обеих сторон теперь процветает хвастовство, брякают саблями, — заключил папаша Сигонье, — очевидно, каждому отчаянно необходимо поднять свой дух.

3 августа 1792 года округа Парижа единогласно объявили о свержении короля.

Законодательному собранию отвели срок в восемь дней, в течение которого оно должно было вынудить Людовика отречься.

— В противном случае грозит серьезное восстание граждан.

Королева была близка к отчаянию, и моя госпожа никак не могла ее успокоить.

Через шесть дней, 9 августа, Законодательное собрание отказалось объявить о свержении короля и избрать Национальный конвент.[70]

Это послужило сигналом для якобинцев и других радикалов, чтобы взять закон в собственные руки.

Представители практически всех парижских округов собрались в отеле де Виль, чтобы назначить новое правительство.

Зазвонили все церковные колокола, создавалась гражданская оборона.

Сантера, предводителя парижских предместий и левого берега Сены, поддержали шестьсот марсельцев и другие революционеры из Бреста.[71]

— К оружию, граждане! — гремело в душных жарких улочках. Якобинцы приказали ярко осветить весь Париж, и каждая улица, каждая площадь сияла в свете факелов и фонарей.

В Париже вспыхнула новая революция. Прежний городской совет объявили распущенным. Верховного главнокомандующего Национальной гвардией маркиза де Мандата мэр Парижа Петион назначил защищать Тюильри. После того как месье Петиона освободили от его поста и арестовали, маркиза убили, потому что он оказал сопротивление.

Еще до рассвета 10 августа 1792 года — это был день мученика Лаврентия — тысячи вооруженных людей штурмовали центр города.

Мы в Тюильри в ту ночь не сомкнули глаз. Король перед этим проинформировал правительство, что предстоит новая революция, но дворец в любом случае будет защищаться: во дворе дворца расположились девятьсот хорошо вооруженных солдат швейцарской гвардии. Для поддержки и прибыли Рыцари кинжала.

— К сожалению, они уже не та военная сила, на которую можно положиться, — озабоченно говорила моя госпожа, — и только одному Господу Богу известно, смогут ли девятьсот солдат швейцарской гвардии оказать достойное сопротивление толпе в несколько тысяч человек.

Мадам Кампан и мадам Франсина в ту судьбоносную ночь находились у королевы.

Вечером все во дворце легли отдыхать, не снимая одежды. О настоящем сне нечего было и думать. Один только непрерывный колокольный звон не позволял.

Король отказался надевать защитную рубашку. Он, конечно, видел грозящую опасность, но сказал:

— Это трусость, защищаться таким образом, тогда как солдаты не могут спасти свою жизнь. — Затем он обратился к королеве: — Ни слова больше, мадам, я вас очень прошу.

И она замолчала.

Незадолго до восхода солнца мы узнали, что место убитого коменданта Мандата занял теперь жестокий Сантер. Когда рассвело, колокольный звон наконец стих, и факелы, и фонари погасили.

Тогда Людовик решил вдохновить свою национальную гвардию.

Мадам дю Плесси видела, что король не очень хорошо себя чувствует, но, несмотря на просьбы жены, он был не готов отказаться от этого. Он выбрал дорогой костюм из фиолетового бархата, но так как он прибавил в весе, то одежда была ему узка, а парик, который он надел, был плохо причесан.

— Честно говоря, король выглядел несколько смешно, — доверилась мадам Франсина своему дневнику, — когда обходил ряды солдат, стоявших по стойке смирно.

Вначале все шло нормально. Послышалась даже пара возгласов «Да здравствует король!», но когда графиня подошла к окну, чтобы рассмотреть все получше, она увидела, что несколько канониров без разрешения покинули свои посты и побежали к королю.

— Жюльенна, что бы это значило? — спросила она меня в панике. Я стояла за ней и с любопытством выглядывала через плечо мадам.

— Ах, мадам, — в ужасе воскликнула я, — они размахивают кулаками перед лицом его величества. Они выражают ему свое недовольство и оскорбляют его.

И в самом деле: через двор замка можно было слышать: «Жирный кабан! Зажравшаяся свинья!»

Король смертельно побледнел, когда один из солдат повернулся спиной к Людовику, спустил штаны и показал ему голый зад. Но наконец вмешались другие солдаты и оттеснили бесстыжего.

После этой фатальной инспекции войска Мария-Антуанетта поведала моей госпоже:

— Теперь его престиж окончательно подорван. Король натворил еще больше беды.

Глава сто третья

Мое отношение к революции всегда было двойственным, я ведь все-таки происходила из крестьянского сословия. Мои родственники должны были нести барщину, им приходилось терпеть, когда господин со своими друзьями-охотниками мчался по нашим полям, топча посевы. Граф Эдуард дю Плесси, правда, никогда этого не делал, но во времена его деда это было. Если господин звал, то мой дед, отец, дядя, в общем, все члены семьи должны были слушаться. Когда в них нуждалась графиня дю Плесси, женщины Берто, включая и мою мать, спешили в замок, выполняли обязанности повитух и камеристок или помогали в кухне замка.

Так как граф имел право выполнять также и роль высшего судьи, то он легко мог запретить нежелательный брак, например, если сам положил глаз на хорошенькую девушку. Тогда быстро ссылались на слишком близкое кровное родство, что всегда считалось в порядке вещей в деревне. Если кто-нибудь ему слишком докучал, то он отправлял его на галеры или в какую-нибудь колонию за океан. Под сильным давлением церкви право первой ночи, то есть лишение невинности каждой девушки, было отменено, но какая девушка в действительности могла отважиться отказать господину, от которого зависела судьба ее семьи? Потом еще были налоги, сборы и арендная плата за землю, которые нужно было платить замку. Так крестьянин год за годом все больше попадал в зависимость от землевладельца, потому что его долги перед ним все возрастали. Крестьянину до революции не разрешалось также приобретать землю по собственному разумению, даже если бы он мог за нее заплатить. Также и продажа могла осуществляться только с разрешения господина.

— А чтобы веками ничего не менялось в пользу крестьян, то попы дудели в ту же дуду, — мрачно сказал Жюльен. — Они с большой охотой проповедовали смирение и послушание, которое крестьяне обязаны оказывать своему господину, и грозили им адскими муками, что их ждут, если они будут строптивыми.

Я признаю, что моей семье повезло. Наши господа в двух поколениях были сторонниками Просвещения; они почитали энциклопедистов, читали Руссо и Вольтера и поддерживали цели американской Войны за независимость. Господа дю Плесси были мужчинами, которые уважали человеческие права крестьян. Но, к сожалению, это не было правилом, а скорее исключением. То, что права высоких господ подрезали, я это полностью одобряла.

Кардиналы и епископы в целом являли собой жалкое зрелище. Они, как и многие при дворе, смеялись над «глупым народом», которому «нужно погрозить чертом, чтобы удержать его в узде».

Но я не встречала никого, кто сам верил бы в геенну огненную. Немногие даже считали возможным существование потустороннего мира, как однажды признался один кардинал мадам Франсине. И есть ли Бог, для многих было под вопросом.

Большую часть своей жизни я провела при дворе рядом с высокими господами: тут были льстивые тунеядцы, лодыри-интриганы, паразиты-ханжи, одним словом, придворные. Когда я видела этих людей в непосредственной близости от Людовика и Марии-Антуанетты, меня всякий раз охватывал гнев, и я от всего сердца приветствовала революцию.

Королева была хорошей матерью и для нее самым ужасным ударом судьбы стала смерть двоих детей. Я ее не любила — она была от меня слишком далека, но я глубоко сожалела о ее ужасной судьбе.

Нравился ли мне Людовик XVI? Его нелегко было полюбить из-за малосимпатичной внешности, неуклюжих манер. Над этим я никогда не задумывалась. Но его ужасная кончина огорчила меня. В душе он был добрым и любил свой народ до самопожертвования. И среди сторонников революции нашлось немало таких, кто желал бы ему мирной кончины в изгнании.

— Людовик Шестнадцатый — неправильный человек, родившийся в неправильном месте и в неправильное время, — с сожалением сказала мадам дю Плесси после его смерти. И этим было все сказано.

Глава сто четвертая

Во дворце, в так называемой бильярдной комнате, собрались придворные и их слуги. Мадам Франсина крепко держала меня за руку. У господ в руках были пистолеты, они сняли с поясов свои церемониальные мечи. Некоторые из более отважных дам взяли кинжалы.

Вооруженные люди из парижских предместий подошли, распевая во всю глотку «Марсельезу», свой революционный гимн, и направили пушку на дворец. Увидев это, артиллеристы Национальной гвардии не стали стрелять в нападающих, а примкнули к банде убийц.

Король поспешно отправил депешу Законодательному собранию, которое заседало в расположенном недалеко манеже. Он хотел знать, какие меры предусмотрели делегаты для защиты королевской семьи и всего придворного персонала. Те даже не удостоили Людовика ответом. После того как установилось радикальное контрправительство, у них больше не осталось сил, и они совсем не думали заниматься спасением никому не нужного короля.

Неимоверная толпа людей окружила дворец. Между тем они начали стрелять по Тюильри. После каждого попадания слышалось шумное ликование. Уполномоченный департамента, некий месье Роэдере, уговорил агрессоров дать ему полчаса на переговоры с королем. Сантер согласился.

В присутствии Марии-Антуанетты король принял месье Роэдере. Тот без обиняков объяснил ему:

— Национальная гвардия на стороне санкюлотов. Это значит, что дворец практически никто не защищает. — Он видел всего одну возможность: — его величество должен, как можно скорее бежать со своей семьей в Манеж и отдать себя под защиту Законодательного собрания. — Чтобы придать убедительности своему предложению, он прибавил: — Сир, заклинаю вас, вам не остается другого выхода. Ваше упрямство будет равносильно убийству.

Король не стал возражать — факты говорили сами за себя, — но вдруг воспротивилась королева.

— Нельзя же просто так с этим согласиться. Нужно вынудить солдат защищаться. Не может такого быть, чтобы король Франции просто так уступил плебеям.

Месье Роэдере сначала просто дал Марии-Антуанетте выговориться. Потом он очень спокойно объяснил ей, что она одна будет нести ответственность за смерть короля и своих детей, если и дальше будет так упрямиться. Это убедило королеву. Против своей воли она согласилась спасаться в манеже. И вовремя. Только Рыцари кинжала и швейцарская гвардия, как и прежде, оставались лояльными к королевской семье.

По указанию Роэдере Мария-Антуанетта с Людовиком, мадам Елизаветой и детьми выбежала из дворца, за ними по пятам следовали мадам Турнель, мадам дю Плесси, которая все еще крепко держала меня за руку, мадам Кампан и принцесса де Ламбаль. Последняя недавно вернулась из своего надежного убежища в Брюсселе, чтобы быть рядом со своей подругой Марией-Антуанеттой. Беглецы протиснулись через узкий кордон немногих все еще остававшихся верными королю солдат, а толпы народа изо всей силы давили на преграды, которые каждый миг могли рухнуть. Грязные руки тянулись и хватали королеву за платье и за волосы, вонь от потных, немытых тел била в нос.

Дофин от отвращения сморщился и зажал рукой нос. Этим он вызвал насмешки и злобные комментарии толпы:

— Ну, маленький бурбонский засранец, понюхай, как пахнет народ. Что, не нравится? Небось, духи дворцовых шлюх тебе привычнее.

Переполох возник и когда бежали под злобными взглядами к манежу, и вдруг внезапно какой-то гигант, по внешнему виду цыган, прорвался прямо к королеве, солдату швейцарской гвардии не удалось его удержать, и вырвал из ее рук дофина.

Могучий парень, которого я уже однажды видела, когда он сопровождал папашу Сигонье, да и при происшествии с евреем и гусарским офицером он был среди освободителей, прижал мальчика к своей груди. Мария-Антуанетта закричала и чуть не упала в обморок от страха. Я слышала, как великан шепнул ей:

— Не бойтесь, мадам, я не сделаю ребенку ничего плохого.

И в самом деле, незнакомец только хотел защитить дофина. Он поднял маленького Карла-Людовика высоко над головой, чтобы никто не смог добраться до ребенка, и побежал вместе с беглецами. Широкоплечий великан с мускулистыми руками выглядел так устрашающе, что кровожадная свора не отваживалась даже роптать. Перед входом в манеж неизвестный вернул матери наследника трона.

— Благослови вас Бог! — крикнула королева вслед исполину-спасителю, который быстро исчез в потоке людей.

Как только Людовик и его верные люди оказались в манеже, пушка выстрелила по стенам дворца.

Во дворце произошла трагедия. Несколько верных защитников короля не заметили, что их монарх уже покинул Тюильри. Они чувствовали себя обязанными защищать его в случае необходимости ценой своей жизни. Они геройски заняли оборону, когда санкюлоты из Марселя пошли в атаку. Солдаты швейцарской гвардии стреляли в толпу, и результатом были сотни мертвых и тяжелораненых. Вместо того чтобы вынудить людей сдаться, это еще больше подогрело злость и боевой дух оставшихся в живых. Они неистово устремились на швейцарцев и в конце концов оттеснили их. Им не оставалось ничего другого, как отступить во дворец. Но распоясавшиеся санкюлоты не дали им так просто уйти. Ловко орудуя топорами, они разнесли двери.

Между тем до швейцарцев дошел приказ короля не стрелять во французов. И они послушались и позволили кровожадной черни убить себя. Санкюлоты кололи, били и пинали швейцарских гвардейцев, пока все до последнего не полегли.

Теперь речь пошла о жизни остальных обитателей дворца. Красношапочники стали охотиться за всем, что двигалось, даже за дворцовыми собачками, кошками и маленькими певчими птичками.

Один свидетель-шотландец позже писал:

«Можно было подумать, что парижанами овладело какое-то безумие. Никто не смог бы описать это кровавое опьянение, которое бушевало здесь».

Глава сто пятая

Дворец обстреляли пушечными ядрами, а здание во дворе подожгли. Пощадили только манеж. Из помещений швейцарской гвардии я видела, как ярко пылает пламя, дым доходил до зала Законодательного собрания. От густого дыма хотелось кашлять, а запах горелого мяса вызывал тошноту.

Никто не знал, сможет ли разбушевавшаяся чернь проникнуть в манеж, поэтому королевскую семью и их приближенных закрыли в крошечном помещении, находившемся сразу за трибуной для докладчиков, от входа его не было видно. Каждый пушечный выстрел заставлял нас испуганно вздрагивать. Мы были ужасно подавлены, задумываясь о том, какая судьба ждет оставшихся во дворце людей. И Жюльен, мой любимый, находился во дворце. Я гнала от себя мысли о нем, как могла.

Еще никогда я не была так близка с королевской семьей. В крошечном помещении я могла бы положить руку на плечо короля или взять за руку Марию-Антуанетту.

Король выглядел так, будто в любой момент мог расплакаться. Мадам Елизавета была бледной, как мертвец, а принцесса Мария-Тереза старалась успокоить своего маленького брата. Но наиболее хладнокровной среди всех оказалась королева. Что было у бедняжки в голове? Злилась она на своего супруга, так долго медлившего отправиться со своими близкими в безопасное место? Испытывала ли она презрение к нему за его ошибку в оценке политической ситуации? Может, она даже ненавидела его, потому что она и ее дети вынуждены были переносить такие унижения? Но она не выражала неодобрения — ни словом, ни взглядом, ни жестом.

А вот я за многое злилась на короля. Я догадывалась, нет, я знала, что сегодня Жюльен Лагранж лишился жизни, совершенно бессмысленно, как и многие другие. Сегодняшний день ускорил конец монархии во Франции. Законодательное собрание лишило короля исполнительной власти. Это значило, что и спор о праве вето для Людовика закончился. Выплаты королевскому дому прекратились, и на 20 сентября 1792 года был созван новый Национальный конвент, который в будущем должен был править молодой республикой.

Первым королевским родом во Франции были Капетинги,[72] поэтому бывшего короля называли теперь «гражданин Людовик Капет»; ведь Бурбоны, из рода которых он происходил, были ветвью Капетингов. Гражданин Капет был помещен вместе со своей семьей в Тампль, средневековую крепость.

Она состояла из двух башен разной высоты; семью Капет поселили в меньшей. Помещения были маленькие и узкие, с низкими потолками, в них пахло гнилью и водились насекомые. Черные тараканы разгуливали по заплесневевшим стенам, большие пауки плели по углам свои паутины, а в коридорах резвились крысы.

Но наружные стены были три метра толщиной и защитили бы своих жильцов, если бы парижская чернь снова атаковала их.

Администрация города предоставила восемь полицейских, которые должны были охранять первый этаж. В башне имелось четыре этажа, на каждом стояли посты солдат, а один представитель городской администрации постоянно находился при короле. После того как чиновник и солдаты пожаловались на условия работы, через несколько дней принцессу де Ламбаль, мадам Турнель и ее дочь, а также некоторых слуг разместили в другом месте. Для оставшихся положение стало более сносным. Еще через несколько дней Париж даже предоставил своему знатному пленнику некоторую роскошь.

— Наверное, хотят показать загранице, что не все революционеры — изверги, — пошутила мадам дю Плесси, узнав о том, что Капетам снова предоставили апанаж.[73] Кроме того, заключенным приказали подавать несколько раз в день еду.

— Так никто не сможет сказать, что мы, свободные граждане Франции, оставили нашего бывшего короля подыхать с голоду, — высокомерно заметил часовой, которого я об этом спросила. — Лучше мы его будем кормить, пока он не лопнет.

Меня очень удивило, как смогла королева — ею она останется для меня навсегда — за короткое время превратить жалкую маленькую комнатку в башне в уютное помещение. В качестве основного цвета она выбрала бодрый небесно-синий для обоев, занавесов и ковров; диван и несколько кресел она велела сделать в сияющем королевском синем и белом цветах.

Так как вся одежда и предметы обстановки погибли в Тюильри, Мария-Антуанетта заказала новый гардероб, а также разные бытовые вещи. Городская администрация Парижа изъявила готовность возместить до определенного размера потерю личных вещей.

Мария-Антуанетта каждый день твердо рассчитывала на то, что увидит, как ее бывшие соотечественники с союзниками-пруссаками вступают в столицу. Она рассказывала мадам дю Плесси свои сны: «Я отчетливо вижу, как союзники стоят лагерем под Вердуном, на следующий день они уже в другом месте, а вскоре стягивают кольцо осады вокруг Лилля».

В последнюю неделю августа союзники заняли Вердун. Уже 2 сентября 1792 года город капитулировал, а на следующий день герцог Брауншвейгский шел маршем на Париж. Значит, королева была, наверное, права.

Однако в Париже последовала беспримерная кровавая оргия, продолжавшаяся пять дней.

— Мой кузен, маркиз де Сад, вот кто получил бы настоящее удовольствие, — предположила моя госпожа, когда ей рассказали о так называемых «народных судах», которые, чтобы сэкономить время, выносили приговоры целым группам заключенных. Так как в Париже не было столько палачей, палачами поспешно назначали каких-то мясников, которые теперь совершали казни.

«Друг народа» писал: «Сотни вражеских священников, которые не принесли клятву, кончали жизнь от руки народных палачей. И то, что еще осталось от швейцарской гвардии, будет уничтожено таким же образом».

С заключенными в женской тюрьме Сальпетриер расправились быстро. Нам, мадам Турнель, моей госпоже и мне, несказанно повезло, но принцессе де Ламбаль, которая отказалась проклинать королеву и плевать на ее портрет, пришлось принять ужасную смерть. Эту благородную даму представили народному суду и велели разрубить буквально на куски. Трупу отрезали голову и груди, и понесли эти части тела, насадив их на пики, к Тамплю, где держали их перед окном в башне королевы.

Увидев истекающие кровью разорванные останки своей самой любимой подруги, королева упала в обморок. Эти ужасные действия, развязанные новой волной ненависти к Людовику XVI, его жене и сторонникам, позже должны были войти в историю как «сентябрьские убийства».

Законодательное собрание самораспустилось, как уже объявляли, 20 сентября и освободило место для нового правительства, так называемого Конвента. Первым официальным действием его было провозглашение 20 сентября 1792 года первым днем нового летоисчисления.

— Следовательно, можно предположить, что господа приравнивают ужасные дни убийств к рождению Христа, — ужаснулась графиня дю Плесси.

Теперь мы писали первый славный год Французской республики.

Глава сто шестая

Мадам Турнель и ее дочь, мадам дю Плесси, нескольких камеристок, в том числе и меня, а также мадам Кампан перевели в женскую тюрьму Сальпетриер, чтобы создать больше мест в Тампле для элитных заключенных. Из конторы надзирателя сделали временный зал заседаний суда, а во дворе заключенных сгоняли, как стадо баранов. Как пьяницы среди нас находились, так и благородные дамы и честные слуги. Один надзиратель заверил мадам Турнель, что позаботится, чтобы с ее молоденькой дочерью не случилось ничего дурного.

— Я искренне желаю этого малышке. Может, в хорошенькую девушку влюбился какой-нибудь член Конвента, — шепнула мне на ухо моя госпожа.

Мы, кто постарше, уже распрощались с жизнью. Обвинения зачитывал неуклюжий негодяй с лицом висельника и в красном якобинском колпаке. Не давая никому возможности что-нибудь сказать в свою защиту, сразу объявляли приговор. Почти всегда он гласил «виновен», а это означало смертную казнь.

Исполнение приговора нам приходилось наблюдать самолично: убивали безжалостно прямо у всех нас на глазах. Пара крепких стражников заставляли приговоренных встать на колени, хватали их за волосы и наклоняли их голову вперед, так что они почти касались лицом булыжников, которыми был вымощен двор. Оголенный затылок помощник палача неумело терзал большим топором, каким мясники забивают быков. Было почти правилом, что требовалось несколько ударов, пока жертва лишалась головы. Это зрелище походило на кошмарный сон: крики ужаса остальных заключенных смешивались с животными криками преступников, чья кровь и осколки костей брызгали на многие метры вокруг. Большинство молило своих палачей о сострадании, но задачей тех было убивать, а не миловать.

Мы стояли во дворе больше пяти часов и наблюдали за этим ужасом, прежде чем мадам Франсину, графиню дю Плесси, урожденную Монморель, потащили на трибунал. Моя госпожа старалась сохранить достоинство. Текст обвинения, которое на этот раз читал остроносый карлик с желтым крысиным лицом, был совсем коротким. В принципе ей, собственно, вменяли в вину только ее рождение в дворянской, к тому же довольно скромной семье. Официально она не состояла ни на службе у королевы — это, очевидно, суду было неизвестно, — ни у короля. Она была только гувернанткой дофина и его сестры, а детей не обвиняли в предательстве. Следовательно, это наказанию не подлежало. К огромному нашему удивлению, народный суд вынес оправдательный приговор, который распространялся и на меня. А потом произошло нечто совершенно непостижимое. Те же самые народные судьи, которые просто так приговорили к смерти тысячи людей, окружили мою госпожу, сердечно обнимали ее и меня, как будто мы были их лучшими друзьями. Они действительно поздравляли нас с освобождением. Несколько провожатых должны были эскортировать нас к городскому дворцу мадам Франсины на Жарден де Люксембург, чтобы с нами не случилось «ничего дурного на неспокойных улицах Парижа». Один из судей еще и сказал:

— Я советую вам, мадам, покиньте Париж, прежде чем в город войдут союзные войска пруссаков и австрияков. А то вам снова придется несладко.

Мадам Франсина очень любезно поблагодарила его. Мне же она сказала:

— Мне союзники ничего не сделают. Напротив, моя задача оставаться рядом с королевой и, если возможно, выполнять свой долг по отношению к дофину.

В который раз графиня предложила мне оставить службу у нее, но я, как всегда, отклонила это предложение.

Я искренне тосковала по Жюльену Лагранжу, этому искреннему человеку, который так бессмысленно лишился жизни в Тюильри. В тот день он хотел отправиться к своему дяде, папаше Сигонье, но слишком поздно вышел из дворца и попал в руки бушующей черни.

Я долго старалась не думать о судьбе Жюльена. Сначала насильственная смерть моего ребенка, потом ужасная гибель любимого. Я намеренно прогоняла мысли о происшедшем, но долго это не могло продолжаться. Я должна была посмотреть в глаза кровавой действительности, а это было возможно только в Париже. Вопрос, который я настойчиво задавала себе, звучал так: «Это из-за меня всех, кто имеет со мной дело, постигает несчастье?»

Мадам Франсине, моей умной и всегда заботливой госпоже, я обязана своей новой жизненной энергией.

Я и сегодня все еще люблю ее.

1793 год начался неплохо для нашего нового правительства, Конвента. К большому удивлению всех, революционным войскам действительно посчастливилось при Вальми остановить продвижение герцога Брауншвейгского. Вдруг дело приняло иной оборот. У некогда таких трусливых, полностью деморализованных французских солдат, появилась энергия. Они с воодушевлением бросились навстречу нападавшим и вынудили союзников отступить. Газеты захлебывались от восторга. Они говорили только о «стратегическом гении наших офицеров» и о «героизме наших храбрых солдат». Прошли шесть недель, и наша армия вдруг стала одерживать одну победу за другой. Она не только выкинула австрийцев и пруссаков из Франции, но даже проникла в Бельгию, куда отступили враги.

Королева устало провела рукой по лицу:

— Признаюсь, сейчас я окончательно теряю всякую надежду на спасение.

Король сдался уже давно.

Мадам дю Плесси, после того как другая дама из свиты королевы серьезно заболела, снова вернулась на службу у наследника престола. Так мы обе опять стали жить в Тампле.

К счастью, там была маленькая библиотека, и король мог ею пользоваться. Он долгими часами читал сочинения Тацита, Плутарха, Буффона,[74] Монтескье, Вольтера и Дидро. На последнем этапе своего земного существования Людовик стал настоящим книголюбом. За несколько месяцев он проглотил сотни книг. Кроме того, он взял на себя важную задачу: он преподавал своему сыну латинских классиков. За короткое время, которое ему было отпущено, его величество очень сблизился с дофином.

Сантерр был состоятельным буржуа; он занимался не только пивоварением, которое становилось все популярнее. С мая по октябрь солодовня простаивала, и деловой Сантерр преобразовал ее в баню. Деревянные лохани служили теперь ваннами.

В обычных ушатах можно было только сидеть. В солодовых лоханях Сантерра можно было вытянуться, а это существенно повышало удовольствие от ванны. Все, кто хотел не только помыться, но и получить удовольствие от купания и мог себе это позволить, ехали в пригород. Вскоре среди аристократов стало модой купаться у пивовара Сантерра, даже если самого его они считали примитивным и жестоким пролетарием. Вода имела нужную температуру, об этом заботились молодые хорошенькие банщицы. За дополнительную плату они добавляли в воду лавандовое и розовое масло, так что в помещении распространялся приятный аромат, который расслабляюще действовал на тело и душу. После ванны сильный банщик или девушка баловала их кожу особым маслом, а также разминали мышцы. В тот момент самым популярным стало масло из еловых или сосновых иголок, которое великолепно пахло лесом и природой.

Так как я интересовалась составами всяких кремов, мазей и масел для кожи, то охотно сходила бы туда разок, чтобы пошпионить. Когда я рассказала об этом своей госпоже, она жестко сказала:

— Пока я жива, это чудовище не заработает на мне ни су — ни своим водянистым пойлом, ни сомнительной баней. Я не понимаю людей одного со мной сословия. Стыдно должно было бы быть всем аристократам, которые ходят в его солодовню. — Возмущенная мадам Франсина бегала по маленькой комнатке в Тампле. — Кто из моих знакомых пойдет туда, того я никогда в жизни больше не удостою ни одним словом.

Глава сто седьмая

В конце сентября солдаты Национальной гвардии разлучили Людовика с его супругой и отвели его в большую башню Тампля. Его комната была обставлена по-спартански: большая кровать, секретер, четыре стула, кресло, стол и зеркало, висевшее над камином.

Король обрадовался камину, хотя тот и коптил. Была осень, и ночи в средневековых стенах были ужасно холодные. Мы узнали об этом от месье Жан-Клода, личного слуги Людовика, когда мы встретились с ним во дворе.

— Большое огорчение его величеству доставляют лозунги, которые встречаются на каждом шагу, — сказал нам слуга. — В его приемной кто-то очень крупно написал на стене текст Декларации прав человека и гражданина, так что ее и близорукий может прочитать. К тому же она в рамке цветов триколора.

Людовик XVI всегда любил хорошо поесть; и в Тампле это не изменилось. Однако он за короткое время сильно похудел. Его толстощекое лицо с тройным подбородком заострилось, и вокруг усталых глаз появились черные круга. На лбу и в углах рта прорезались глубокие морщины. Ему еще не было и сорока, а выглядел Людовик как старик; несмотря на свой представительный рост, ходил он теперь сгорбившись.

Мы Людовика больше не видели; только его верный личный слуга Жан-Клод, служивший ему много лет, держал нас в курсе, сообщая новости.

— В Конвенте множатся голоса, требующие смерти короля. В «Друге народа» и в других публикациях одинокого человека в Тампле насмешливо называли «Людовик Последний». Прозвище, которое не обещало ничего хорошего и для будущего дофина.

Мадам Франсина была совершенно подавлена.

18 ноября король получил еще один удар: один из немногих еще остававшихся верными ему людей предал его. Это был слесарь месье Гамен, с которым Людовик дружил более двадцати лет. Это Гамен обучил тогда совсем юного короля слесарному ремеслу. Они проработали рядом два десятилетия, и мастер знал, наверное, своего господина, как никто другой. Гамен донес властям следующее:

— Я хотел бы сообщить Конвенту, что гражданин Людовик Капет приказал мне год назад выковать из железа ящик. Он хотел хранить там секретные бумаги, которые ни в коем случае не должны попасть в руки революционного правительства. — И предатель лицемерно прибавил: — Я говорю это, так как чувствую себя обязанным революции и давно уже отрекся от упомянутого ранее гражданина Капета.

Высказывание Гамена в «Друге народа» оценили как особенно патриотический поступок.

— Этот Иуда точно знает, что тем самым помогает забивать гвозди в гроб короля. Теперь у Людовика больше нет шансов пережить революцию. Кто еще отважится выступить за его помилование? — спросила мадам Франсина.

В развалинах Тюильри стали искать тот железный ящик и нашли его. Большая часть документов не имела особого значения.

— Радикалы разозлились и разочаровались, мадам. Они ожидали большего, — узнала королева от одного из слуг.

Наконец они все-таки обнаружили некоторые документы, которые оказались достаточно важными, так что можно было соорудить кое-какое шаткое обвинение в предательстве.

11 декабря 1792 года еще до рассвета нас разбудила громкая барабанная дробь. Я, любопытствуя, подбежала к маленькому оконцу, но ничего особенного не происходило. Я только увидела, что кавалерийский эскадрон въехал в Тампль. Укрепили охрану крепости. Всадники привезли с собой пушки, которые теперь стояли, никому не нужные во дворе.

— Много шуму из ничего. Типичный театральный гром дилетантов, — заметила королева. — Они просто хотят сломить нас этой преувеличенной суетой.

И она стала, как обычно, завтракать со своими детьми и мадам Елизаветой.

Около полудня к королю явились два чиновника и заявили, будто у них есть приказ отвести мальчика в маленькую башню к матери. Малыш как раз собирался переводить римского историка Тацита на французский.

— Мой сын — единственный родственник, с которым я еще могу общаться. Почему же меня хотят теперь этого лишить? — растерянно спросил Людовик. Но господа холодно ответили, что всего лишь выполняют свой долг.

И тут король понял. Он наклонился и на прощание поцеловал ребенка. Как будто зная, что видит отца в последний раз, мальчик вцепился в его сюртук и не хотел отпускать. Охрипшим голосом Людовик приказал:

— Ну, иди уже с этими господами к матери, сын мой. Она ждет тебя.

Ребенок послушался.

Вскоре после этого надзиратель сообщил ему:

— Мэр хочет с вами поговорить, гражданин.

Но прошло еще несколько часов, пока мэр Парижа явился в Тампль. Его сопровождали прокурор, его секретарь, Сантерр в качестве командующего Национальной гвардии и еще несколько других чиновников. Чванливо мэр встал перед огромной фигурой короля и неприятным резким голосом произнес:

— Гражданину Капету надлежит предстать перед судом Конвента.

Людовик дружелюбно возразил ему:

— Меня зовут не Капет, месье. Капет — имя одного из моих давно почивших предков. Я был бы рад, если бы в те часы, когда я ждал вас, со мной по крайней мере оставили моего сына.

На это никто не смог ничего ответить, и король совершенно спокойно приказал своему слуге:

— Принесите мне, пожалуйста, плащ и шляпу, Жан-Клод.

Потом он быстро вышел с мэром и его сопровождающими из скромно обставленной комнаты и спустился по лестнице.

На улице наготове стояла карета, в которую он без колебаний сел.

Когда Людовика увезли, королева сообщила мадам дю Плесси:

— В этой жизни мы уже больше не увидимся. Чего я не могу сказать с уверенностью, так это кого из нас они убьют первым. Я свою жизнь прожила, но когда я думаю о детях, у меня просто сердце разрывается.

Глава сто восьмая

Днем казни короля назначили 21 января 1793 года. Это был холодный неприветливый день. Моросящий дождь проникал даже сквозь толстые накидки, и мы промерзали до костей. И все-таки на площади Революции собралась огромная толпа людей.

Результат голосования оказался коротким, но приведен в исполнение только после многочасовых дебатов.

Над улицами повисла тишина. Народ, всегда готовый шуметь, застыл в молчании.

Натянув на лицо капюшоны в длинных черных плащах, стояли и мадам Франсина, мадам Кампан и я. Мы находились прямо напротив гильотины, чтобы не оставить нашего короля в одиночестве в его последние мгновения. Жан-Клод также был с нами.

Возможно, эта тишина была самым последним знаком почитания бывшего короля. Как все короли Франции, Людовик тоже считался отцом нации. Он был благословлен на это Богом.

Сначала появилась Национальная гвардия, потом последовала повозка с королем, за ней маршировала артиллерия, а также армейские солдаты. В повозке разместились жандармы. Боялись, что могут попытаться совершить покушение на короля.

Мы увидели, как Людовик XVI в длинной коричневой накидке и в черной треуголке, которую украшала кокарда, сошел с повозки и улыбнулся. Его ждали мистер Генри Эджворт, ирландский священник, который никогда не приносил присяги и был духовником мадам Елизаветы до того, как его выслали из страны. Когда этот честный священник узнал о приговоре Людовику, он вернулся во Францию, хотя сильно рисковал.

Тюремные надзиратели проявили человечность и позволили, чтобы гражданина Людовика Капета этот священник «провожал» в мир иной. Король обернулся к жандармам и попросил их:

— Месье, рекомендую вам этого доброго человека. Пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы после моей смерти ему не сделали ничего дурного.

Эшафот, воздвигнутый уже прошлой ночью, был окружен кольцом из пушек; за этой стеной поставили несколько тысяч национальных гвардейцев, и надо всем лежала тишина, неимоверно напряженная тишина.

Три, преисполненные усердия национальных гвардейца подошли к Людовику XVI, чтобы снять с него плащ, но властным жестом он прогнал их и сам сбросил коричневую накидку. Он тщательно сложил ее и уложил на чурбан; потом король снял белый шарф и бросил его на накидку, затем расстегнул воротник, чтобы обнажить шею.

Снова гвардеец хотел взять монарха за руки, но тот протянул ему только свою треуголку и спросил громовым голосом:

— Что вы хотите?

— Связать вам руки.

— Связать руки? — возмутился король. — Нет, этого я не допущу. Делайте, что вам приказано, но связать себя я не дам.

Вместе с ирландским священником Людовик взошел по деревянным ступеням, ведущим к платформе, на которой возвышалась гильотина. Рядом с ней ждал исполнитель приговора.

— Это месье Шарль-Генрих Сансон, верховный палач Парижа, — пробормотала мадам Кампан. О да, этого человека мы знали. Уже несколько лет он вершил свое кровавое ремесло.

Потом послышалась глухая барабанная дробь, потом протрубили в трубы. Король колебался всего мгновение. Поднявшись на верхнюю ступеньку, он поблагодарил мистера Эджворта. И твердым шагом взошел на платформу.

Месье Сансон приблизился к Людовику с ножом парикмахера, чтобы срезать волосы на затылке. Король отказался:

— Это не нужно.

Но палач не обратил внимания на его возражение, быстро схватился за волосы монарха и отрезал их. И не успел король опомниться, как опытный палач связал ему руки за спиной.

Барабанщики, которые в это время замолчали, снова начали глухо и угрожающе бить в барабаны, когда Людовик крикнул им:

— Прекратить.

Барабанщики остановились, и в воцарившейся тишине можно было отчетливо услышать последние слова короля Франции:

— Я умираю, но не признаю себя в тех преступлениях, в которых меня обвинили. Я прощаю вам свою смерть и прошу, чтобы кровь, которая сейчас прольется, никогда не запятнала Францию.

Чтобы помешать королю говорить, несколько стражников по знаку палача схватили его и поспешно подсунули под нож гильотины, который, быстро освобожденный месье Сансоном, как молния скользнул вниз.

Все на площади услышали крик, а потом наступила жуткая тишина.

Людовик XVI был казнен.

Часовой, парнишка лет восемнадцати, сразу опустил руку в корзину и вытащил отрубленную голову короля. Он поднял ее за волосы надо лбом, чтобы все зрители могли видеть. Он бегал по четырехугольнику платформы, корча при этом глупые рожи.

Напряжение и торжественная тишина длились, наверное, уже слишком долго, и вдруг разразилось ликование. Рядом со мной стоял жирдяй с мышиной мордочкой, который начал орать «Да здравствует нация!», а стоявшие рядом подхватили крик. Так над просторной площадью Революции гремело «Да здравствует нация!». Люди вокруг нас бросали в воздух свои шляпы или якобинские колпаки и с воодушевлением затянули Марсельезу.

Когда отзвучали последние такты революционной песни, все помчались наперегонки к эшафоту. Кавалерию и Национальную гвардию уже давно оттеснили. Толпа спешила поймать кровь, которая текла из обезглавленного туловища.

— Эта кровь чудотворная! — крикнула женщина с просветленным взглядом и оттолкнула меня. Люди танцевали, как одержимые, вокруг места казни.

Теперь месье Сансен занялся своими делами. Он уже начал по старому доброму обычаю палачей продавать одежду своей жертвы тому, кто больше даст.

— Как когда-то на Голгофе, — пробормотала мадам Турнель.

Треуголка короля, похоже, принесла палачу больше всего барышей. Ленточка от волос да локоны казненного продавались также хорошо. Коричневую накидку Сансон разрезал на мелкие кусочки и раздал людям.

К ирландскому священнику, к счастью, никто не приставал.

Он прошел мимо меня, губы у него тихо шевелились; он молился, наверное, за душу короля. Мы подождали, пока жандармы положили труп Людовика и его голову в большую корзину из ивовых прутьев, подняли ее на стоявшую наготове повозку и уехали.

Как рассказывал позже его верный слуга месье Клери, в свои последние часы перед казнью король был очень спокоен и собран:

— Он отказался прощаться со своей семьей. Он хотел избавить ее от этой боли. — Верный слуга боролся со слезами. — Потом его величество отдал мне свое обручальное кольцо и попросил передать его королеве как его последний прощальный поцелуй.

Мадам дю Плесси держала руку Клери, когда тот, всхлипывая, добавил:

— В заключение его величество приказал мне еще сказать всем последнее «прости».

Тут выдержка покинула всех нас, и мы дали волю слезам.

На следующий день в «Друге народа» писали:

«Покойника отвезли на кладбище Святой Мадлен, где уже до исполнения приговора вырыли глубокую яму, чтобы в ней исчез „Людовик Укороченный“».

«Это прозвище, как и «Людовик Безголовый», пользуется большой популярностью в революционных кругах», — писал английский посол своему королю.

Голову и тело гражданина Людовика Капета положили в простой сосновый гроб, в каких хоронят умерших в приюте для бедных. Его погребли без всякой похоронной церемонии и без молитвы. Могильщики бросили негашеную известь на гроб, чтобы останки короля разложились быстрее.

Газеты писали — и это нужно было принимать буквально — «Людовика Капета стерли с лица земли». Могилу в заключение закопали и сравняли с землей. До сих пор ни доска, ни крест, ни надгробный камень не напоминают о Людовике XVI.

Глава сто девятая

Грустные и подавленные, мы вернулись в Тампль. Мария-Антуанетта с каждым днем становилась все худее. Ее платья мне приходилось несколько раз ушивать. Стражи наконец заволновались, как бы заключенная не умерла раньше времени. Поэтому они по собственному почину велели подавать ей в обед бульон из говядины.

Королева больше ничем не интересовалась; она пребывала в скорби и до самой смерти носила только черное платье. Она почти все время рыдала. Неделями Мария-Антуанетта не покидала свою комнату и не переносила ни одной живой души рядом с собой. Когда мадам Франсина пыталась привести к ней дофина или Марию-Терезу, она была недовольна.

Администрация города по ее просьбе предоставила ей лохань для купания. Теперь, после смерти ее мужа, ей поставили еще и клавикорд.[75]

— Уж не мучает ли их совесть? — горько рассмеялась мадам Франсина, и сама же ответила на свой вопрос. — Нет, конечно нет, Жюльенна. У этих людей совести нет. Просто они не хотят, чтобы она до своего процесса увяла, как цветок, который поставили в вазу без воды.

Но в один день королева вдруг преобразилась. Она велела мадам Франсине причесать ее и накрасить, выбрала платье, которое несколько скрывало ее худобу пышными рюшами на юбке и корсаже, а также волнами кружев у выреза платья. Глаза у нее сияли. Причину этого мадам дю Плесси узнала от самой королевы.

— Ее величество снова обрела надежду. Она думает о побеге.

Я удивленно покачала головой; у меня были очень большие сомнения в исполнимости такой идеи. Охрана в Тампле была очень строгая.

Дамы дю Плесси, Турнель и Кампан, а также ваша покорная слуга, хотя и могли выходить из Тампля в любое время — нас ведь народный суд оправдал, — и официально мы считались камеристками и воспитательницами королевских детей. Всякий раз нас самым тщательным образом обыскивали, не проносим ли мы запрещенные предметы. Но один из надзирателей, Тулан, убежденный приверженец революции и враг монархии, изменил свое мнение после того, как долгое время пробыл в непосредственной близости от королевы.

Он разглядел в Марии-Антуанетте отважную женщину, она всегда была дружелюбна к своим стражам; к тому же его тронула ее глубокая скорбь о смерти ее супруга.

Так месье Тулан начал строить планы.

— Я ручаюсь за успех, — уверял он, — и мадам Елизавета с детьми смогут целыми и невредимыми покинуть Тампль.

Сначала королева отнеслась к этому в высшей степени скептически.

— Этот человек республиканец и революционер до мозга костей. Разве может Савл превратиться в Павла? Думаю, меня хотят загнать в западню. — А Тулану она сказала: — Оставьте меня в покое, месье. Крайне жестоко обещать свободу заключенной.

Мадам Франсина решила прощупать охранника.

— Я докажу королеве, что Тампль не настолько уж отгорожен от внешнего мира, — заверил он, и через несколько дней тайно провел в средневековое строение верного королю генерала де Жаржеля. Этот офицер часто служил Марие-Антуанетте в качестве курьера, передавая ее тайную корреспонденцию. Хитрый генерал переоделся фонарщиком и действительно беспрепятственно проник в крепость.

Когда Мария-Антуанетта узнала его, то сразу поверила, что месье Тулан не обманывает ее, и она обрела новую надежду. План Тулана предусматривал, что в ночь побега на страже будут стоять он сам и некий месье Лепитр. Этот человек, бывший учитель, являлся директором паспортного ведомства и был готов за значительную сумму обеспечить фальшивыми документами всех членов семьи Людовика. Королева с этими документами бежала бы в Нормандию, а оттуда на лодке в Англию.

Однако некоторую проблему представляли слуги Марии-Антуанетты, супружеская пара. Месье Тулан пообещал лично усыпить их.

— Они будут спать как младенцы, — уверял верный почитатель королевы, и оба весело захихикали, представив себе эту картину.

Как и в 1791 году, беглецы должны были переодеться, чтобы их не узнали, когда они будут покидать здание. Мадам Франсина предложила:

— Ваше величество, вы и мадам Елизавета такие стройные, что будет лучше всего, если вы наденете формы городских чиновников. Тогда можно быть уверенными, что ни один стражник не осмелится вас остановить. Вы сможете спокойно выйти из Тампля, где вас будет ожидать одноконный экипаж.

Королева, казалось, преобразилась. Она даже захлопала в ладоши. Месье Тулан пообещал немедленно позаботиться обо всем. Теперь стали думать, как вывести из Тампля Людовика-Карла и Марию-Терезу.

— Как вы отнесетесь к тому, месье, если мы нарядим Терезу ученицей фонарщика? — вмешалась Мария-Антуанетта. — Мы наденем на нее темные тряпки и испачкаем лицо сажей; волосы она может спрятать под грязным платком.

— Очень хорошо, — согласился Тулан. — Никто на нее и не посмотрит.

Для дофина кое-что придумала моя госпожа.

— Месье Людовик-Карл спрячется в корзине с грязным бельем; доверенный слуга вынесет корзину на улицу. Одноконный экипаж мы оставим в боковой улочке, и дети ее величества смогут незаметно сесть в него.

Было удивительно, в какой степени разработка планов побега подняла дух королевы. Ее глаза буквально сияли, а вялая кожа обрела прежнюю свежесть и порозовела. Она теперь уже не бродила сгорбившись, как старуха. Месье Лепитр тем временем все больше увеличивал свои требования.

— Он принадлежит к тому сорту жадных до золота людей, которым всегда все мало, — презрительно сказала мадам дю Плесси. — Ясно, что он намерен получить выгоду всей своей жизни.

Документы для беглецов просто не были готовы.

Так проходили драгоценные недели.

Война между Францией и союзниками продолжалась. Удача оказывалась то на одной, то на другой стороне; в настоящее время положение было не в пользу французов. Теперь нам объявили войну Голландия, Испания и Англия.

— Это расплата за убийство короля, — решила мадам Кампан. — Принц Кобургский начинает новое наступление.

В это же время в Вандее, провинции на западе Франции, вспыхнуло контрреволюционное восстание. Крестьяне, которые почти каждый день умирали с голоду, возмутились Конвентом, обязавшим их поставить триста тысяч человек для армии.

— Почему мы должны жертвовать нашими сыновьями ради правительства, которое даже не защищает наши интересы? — возмущались они. Правительство искало спасения в чрезвычайных постановлениях, из которых одно гласило: «Комитет по паспортам немедленно прекращает оформление новых дорожных документов».

Слишком затянул дело жадный до денег Лепитр. Теперь стало невозможно получить фальшивые документы. Напрасно утекло столько денег на взятки, и мадам Франсина огорченно шипела:

— Лепитр, эта свинья, сам обогатился, а у королевы теперь нет ни малейшего шанса попасть в Нормандию.

План бегства провалился.

Одна Мария-Антуанетта смогла бы пробиться, но она решительно отклонила такое предложение. Своих детей она никогда бы не оставила в беде.

— Даже свобода не смогла бы, мой генерал, успокоить плохую совесть, которая стала бы мучить меня.

Теперь она настаивала, чтобы генерал отправился в изгнание, пока еще есть такая возможность. Она передала ему печать и обручальное кольцо своего казненного мужа и просила передать эти предметы герцогу Прованскому, ее шурину в Кобленце.

Я уже жила вместе с мадам Франсиной и несколькими слугами в ее городском дворце, но мы ежедневно навещали королеву в Тампле. Странным образом стража пропускала нас.

Возможно, из-за многочисленных подарков, которые моя госпожа совала мужчинам, или потому что она официально все еще была воспитательницей наследника трона. А может быть, они просто считали нас безобидными — мы ведь в прошлом кровавом сентябре были оправданы народным судом.

— Может быть, они считают нас просто совсем глупыми, потому что мы каждый день добровольно ходим в тюрьму, — сказала я. — Что стали бы мы делать, если бы нас однажды вечером не выпустили?

Кто воображал себе, будто после казни короля беспорядки в стране улягутся, был разочарован. Как и прежде, царили произвол и насилие. Королева между тем боялась, что стража ее убьет.

— Если революционеры заметят, что приближаются австрийцы и пруссаки, чтобы освободить меня, то из ненависти они убьют меня раньше.

Глава сто десятая

Немногие верные люди в окружении Марии-Антуанетты после убийства Людовика XVI теперь смотрели на дофина как на короля Франции Людовика XVII. Однако ребенок после смерти отца заболел.

— Душа мальчика ранена, — сказала мадам дю Плесси. — Сначала он потерял отца, а теперь вынужден жить с женщинами, подверженными истерическим приступам.

Королева имела привычку во время приступов держать ребенка на руках.

— Дофин для нее как кукла, которая должна успокоить ее. Маленький перепуганный парнишка с испуганным взглядом сидит на коленях у матери и не отваживается вырваться из ее объятий.

Кроме того, мальчик был постоянным объектом насмешек стражи. Раньше мужчины почти не замечали его, но с тех пор, как вдова Капет приказала, чтобы с ним обращались как с королем Франции, дофину стало не до смеха.

— Я ведь не делаю никому ничего дурного, — жаловался мальчик, — почему же они обращаются со мной так отвратительно? — наивно спрашивал он. Так как он спал в комнате матери и страдал головными болями и приступами лихорадки прежде всего по ночам, его сестра также велела переставить свою кровать в покой Марии-Антуанетты. Мария-Тереза практически заменила брату мать. В Тампле отношения матери и дочери очень изменились. Принцесса обладала душевной глубиной, была очень серьезной и чувствительной, в общем, полной противоположностью несдержанной матери.

Этой весной 1793 года Мария-Тереза взяла на себя роль сиделки при своем больном маленьком брате. Она ухаживала за ним с большой любовью и очень умело.

Королева была благодарна дочери за поддержку, кроме того, обеих женщин — Терезе уже исполнилось четырнадцать — очень сблизило общее страдание.

— Надеюсь, что совместное проживание на таком тесном пространстве в Тампле компенсирует прежний дефицит материнского внимания, — рассудительно говорила мадам Франсине Мария-Антуанетта.

Папаша Сигонье жаловался:

— Теперь создали свой собственный революционный трибунал. Он состоит из прокурора и двенадцати судей. Они подвергают заключенных допросу, который почти каждого превращает в виновного. Как может защищаться один человек, стоящий как бедный грешник перед силой, превосходящей его в тринадцать раз, которая приписывает ему ложные подозрения и догадки. К тому же даже не позволяет ему высказаться и не разрешает пригласить свидетелей в свою защиту.

Старик был очень возбужден, таким я его редко видела. Глаза у него свирепо сверкали, а меховая шапка криво сидела на голове. Торговец старым железом принял близко к сердцу смерть своего племянника Жюльена.

Одним из худших инквизиторов был пользовавшийся дурной славой гражданин Фукье-Тевиль, чьим хлебом насущным являлись массовые приговоры, как одобрительно писал «Друг народа». Он сам называл эти побоища «чистками».

— Теперь помощники палача уже не разбирают гильотину, — смогла рассказать я, вернувшись после одной из своих прогулок по Парижу. — Нет смысла ее снова все время собирать.

Во время своих походов я всегда была одета как бедная жена рабочего; так я могла спокойно ходить по улицам. Охота на слуг знати велась безжалостная. Жертвой революционного трибунала стали примерно две тысячи восемьсот человек. Эту печальную судьбу разделил и некий месье Мишель. Он кончил жизнь на гильотине, потому что был когда-то кучером королевы.

Иногда приговоры выносились слишком медленно.

— Судьи тратят очень много времени на свои ненужные совещания, которые ни к чему не ведут, и кроме того, они отпускают слишком многих подозреваемых на свободу, — недовольно говорил Жорж Дантон. У моего старого друга детства, хотя и юриста и демократа, очевидно, было очень странное понимание права. Марат подсчитал, что оправдали примерно две тысячи двести человек, и для него это было много.

«Я за то, чтобы публичное возмездие имело большую эффективность, и кроме того, я выступаю за ежедневную квоту на казни», — заявлял он в «Друге народа». Чтобы справиться с потоком смертных приговоров, приказали построить дополнительные гильотины и разослать их по всей стране в отдельные департаменты, чтобы удовлетворить их потребность в машинах для убийства.

Кто позволял себе критиковать революционный трибунал, кто не надевал трехцветную кокарду, кто давал убежище не принесшему присягу священнику, очень рисковал.

Как раз против последних выступали с особой жестокостью, так как восстание в Вандее еще не закончилось. Напротив, оно распространялось, как пожар, и перекинулось на Бордо, Лион и Марсель. Всюду бунтовщики поднимались против Конвента в Париже, где и так тысячи казнили для острастки.

По осторожной оценке, около сорока тысяч человек в провинциях лишились жизни, гораздо больше, чем в столице при режиме террора.

Париж, мой горячо любимый и одновременно ненавистный Париж, превратился в кровавый кошмар. Гильотина между тем странным образом действовала на народ. Кровавые казни стали ежедневными, и у женщин стало модным украшать себя миниатюрными гильотинами. Самые любимые гильотинки висели на шеях, колыхались в ушах. Мужчины, не желавшие отставать в моде от дам, стригли волосы и брили себе затылки a la victime, как это делал палач, прежде чем отрубить голову преступнику. Даже пели песни о «Святой гильотине».

Глава сто одиннадцатая

Сразу за рыночным павильоном на площади Алигр начиналась улица Теофиля Русселя, и здесь находилась гостиница «Красный барон», из которой 14 июля 1789 года был дан сигнал к штурму Бастилии. Волнения в этом квартале начались уже давно.

Фобур Сент-Антуан, соединяющая площадь Бастилии с площадью Нации, в последние годы старого режима считалась рассадником революции. Многие потайные задние дворы застроенного квартала являли собой отличные укромные уголки, где встречались смутьяны и преступники всех мастей. Здесь мог каждый, у кого нелады с законом, спрятаться от полиции.

— Но этого практически не бывает, — сказал папаша Сигонье, — все воры привыкли решать свои споры между собой. Полиция — общий враг.

Здесь же жили и маленькие люди. Я часто навещала бывших камеристок и служанок, которые нашли приют в своих семьях, когда их господа отправились в изгнание. Многие занялись проституцией, чтобы заработать себе на жизнь. Эта профессия процветала также и во времена революции.

Союзные армии и английский флот все плотнее стягивали кольцо вокруг Франции. Неделями стояла невыносимая жара.

В Тампле ночами было душно, как в парнике, и королева, когда около двух часов ночи явилась полиция, даже не проснулась. У чиновников был приказ доставить вдову Капет на допрос. Мария-Антуанетта натянула черное вдовье платье и выслушала обвинение: она — враг Франции, ее ждет судебное разбирательство в революционном трибунале. До начала процесса ее поместили в Консьержери. Это означало разлуку с детьми, золовкой и последними доверенными лицами.

Что произошло в последние недели жизни Марии-Антуанетты, могла рассказать гражданка Розали Ламорлье, которая здесь впервые встретилась с заключенной номер 280. Мадам Розали была вдовой повара, который некогда состоял на королевской службе. После его смерти — он уже как монархист стал жертвой гильотины — она получила место надзирательницы в Консьержери. Ее мать была известная хозяйка кабачка и моя хорошая знакомая.

— Я ее не узнала, — сказала Розали, когда ее вели по мрачным коридорам тюрьмы в свете нескольких смоляных факелов. Она была высокая и худая, одета в черное платье, очевидно, видавшее лучшие времена, и двигалась с осторожностью пожилых людей, суставы у которых окостенели. Один из стражников, сопровождавший ее, называл ее «мадам сорока».

Я нашла поведение этих парней просто позорным, хотя никогда не испытывала симпатии к королеве. Мне стало ее жаль.

— Камера, которую отвели заключенной, была мрачным, холодным помещением размером в десять квадратных метров. Пол был каменный и неровный. Крошечное окно даже днем почти не пропускало свет. Обстановка скудная: узкая кровать с соломенным тюфяком, грязная ширма, два старых плетеных стула с дырявыми сиденьями да маленький дубовый стол с поцарапанной столешницей. Обои местами клочьями свисали с голых каменных стен. Но больше всего ужасал запах плесени, скопившийся в древних стенах. — Розали надолго замолчала, потом продолжила: — Заключенная с удивлением рассматривала ужасную дыру; при этом она не замечала ни меня, ни надзирателя, который сидел за маленьким столом и записывал ее имя в реестр заключенных. Стражник взял из рук королевы маленький узелок, в котором находились все ее пожитки. Каждый предмет чиновник тщательно заносил в список.

Среди вещей Марии-Антуанетты находился альбом с волосами ее детей и ее казненного супруга, арифметическая таблица, которой она пользовалась для занятий математикой с сыном, шкатулка для шитья, маленький портрет так жестоко убитой принцессы Ламбаль, шаль на холодные дни и катехизис.

Эти несколько вещей и жалкая одежда, которая была на ней, — вот и все земное имущество королевы Франции. На ее худых пальцах все еще болтались три золотых кольца, а на исхудавшей шее на тонкой золотой цепочке она носила золотые карманные часики. Эти часы она повесила на гвоздь в стене.

Наконец надзиратель внес все в свой список. Теперь я осталась наедине с заключенной номер 280; она улыбнулась мне и начала раздеваться, чтобы провести остаток ночи. Черное платье она аккуратно сложила на стуле. Потом, смертельно усталая, легла в нижнем белье на кровать, которую я незадолго до ее прихода застелила чистым бельем, — продолжила Розали. — Горе и бесконечные страдания измотали эту женщину. По отношению ко всем она оставалась вежливой и дружелюбной, как бы грубо с ней ни обращались.

— Королева скрывала свою ущемленную гордость и гнев за хорошим воспитанием, — считал герцог де Рабульон, друг мадам Франсины. — Никогда она не опустилась бы до одного уровня с теми, кто теперь плохо обращался с ней.

А моя госпожа предположила:

— Очевидно, королева, которую мы часто видели нервной, даже истеричной, обладала огромным запасом душевных сил.

Но ее тело таких сил уже не имело. Руки у нее дрожали, а левое веко непрестанно дергалось. К тому же она страдала от головных болей.

— Ее месячные кровотечения, — рассказывала Розали, — были хуже всего, естественный цикл сбился. Это было у многих заключенных женщин, но она страдала несказанно и все просила у меня тряпки, чтобы не испачкать платье или постельное белье. Но для каждой заключенной был определенный запас бинтов. Так что я разрезала свои рубашки и положила эти тряпки ей под подушку.

Глава сто двенадцатая

Вывоз королевы из Тампля не стал неожиданностью. За четыре недели до этого однажды утром явились четыре офицера Национальной гвардии, чтобы по приказу «Комитета общественной безопасности» отвезти дофина в «более демократическое окружение». Целый час Мария-Антуанетта упрашивала, чтобы ее не разлучали с сыном.

— Месье, умоляю вас, не забирайте у меня единственного родного человека на этой земле. Ради Христа, не разлучайте меня с самым дорогим, что у меня есть, — слышала я, как она в слезах умоляла офицеров. У меня чуть не разорвалось сердце.

Они хотели оградить ребенка от ее «вредного» влияния, чтобы мальчик рос как обычный гражданин. Мария-Антуанетта знала, что она никогда его больше не увидит, и совершенно потеряла самообладание. Мужчины некоторое время смотрели на нее, потом старший холодно сказал:

— Хватит, мадам. Решайтесь: или мы сейчас убьем обоих ваших детей, или вы позволите нам выполнить приказ и забрать мальчика.

Тут она сдалась. Они с Марией-Терезой одели мальчика, еще лежавшего в постели, и сказали ему, чтобы он делал все, что от него потребуют офицеры. Дофин отчаянно цеплялся за юбку матери и плакал навзрыд. Казалось, ребенок догадывался, что теперь у него отнимут и мать.

Один из офицеров насмешливо заметил:

— Такое поведение типично для мальчиков, растущих в женском обществе.

Наследника трона передали на воспитание одному пожилому надзирателю, сапожнику по профессии, по имени Антуан Симон, ужасному сквернослову. Теперь каждый мог целыми днями слышать крики дофина, проникающие сквозь старые стены. Никто прежде не отваживался физически наказывать наследника престола. Теперь его волю сломали побоями. Несчастная мать между тем выяснила, что из определенного окна в коридоре можно видеть, как Антуан Симон со своим «приемным сыном» проходит внизу по дорожке к саду Тампля. Теперь бедная женщина часами стояла у этого окна, чтобы не пропустить то короткое мгновение, когда Людовик-Карл внизу во дворе проходит с сапожником.

— Кажется, мой маленький король по крайней мере здоров, — говорила она, немного успокаиваясь.

На следующий день все мы смогли слышать, как мальчик пел «Марсельезу» и другие революционные песни, которым его научил сапожник. Но потом случилось худшее.

— Никогда не забуду, как Людовик Семнадцатый громко поносил Бога и в непристойных выражениях проклинал свою семью и всех аристократов, — всхлипывала Мария-Антуанетта, обнимая мою госпожу и ища у нее помощи.

— Видно, что «перевоспитание» уже приносит свои плоды, — с горечью пробормотала графиня.

Теперь несчастная женщина сидела в Консьержери и не могла больше видеть своего сына. В утешение у нее осталось несколько маленьких сувениров, которые она тайком пронесла под платьем в тюрьму: крошечный портрет ребенка, его локон и маленькую желтую перчатку.

Мадам Розали сообщила директору тюрьмы, что заключенной номер 280 очень плохо.

— Я сказала ему, если вы хотите, чтобы вдова Капет дожила до судебного процесса, тогда сделайте что-нибудь для нее. Она совсем обессилела.

Мадам Ламорлье нагнала страху на аптекаря Консьержери. Он не мог допустить, чтобы умерла его самая важная заключенная.

Он прописал номеру 280 специальную смесь из воды с цветками лимона и апельсина, капель Гофмана и сиропа из адониса весеннего. Гражданин Ришар, ответственный за нее надзиратель, получил задание: вдове Капет каждый день приносить питательный суп, который должен содержать постную телятину, кусочки курятины, а также острые приправы.

— В остальном с королевой обращались ужасно. Так, например, два стражника спали на раскладушках в ее камере и неотступно следили за ней. Даже естественные надобности она вынуждена была справлять в их присутствии. При этом парни отпускали «изысканные» замечания, как ты можешь себе представить, Жюльенна. Это было унизительно не только для нее, но и для всех женщин вообще. Но так как королева никогда не жаловалась и всегда оставалась вежливой, то проявили некоторое снисхождение и послали одного стражника в Тампль, чтобы принести оттуда кое-что. Мужчина вернулся с пакетом, и заключенная обрадовалась как ребенок, когда ей разрешили его открыть. Она, наверное, надеялась получить какое-нибудь известие о детях, — рассказывала мадам Розали.

Содержимое оказалось очень скромным, но для королевы оно имело очень большое значение. Там была пара легких батистовых рубашек, перчатки, отороченные кружевами, две пары черных шелковых чулок, белый халат, несколько ночных чепцов, пояса, шали, черный вдовий чепец, а также черная перевязь из шелкового крепа, кисть для пудры и маленький тюбик помады для волос.

— В Косьержери нет шкафов, — сказала мадам Розали, — поэтому королеве оставили картонную коробку, чтобы положить туда ее пожитки.

Каждое утро вдова Капет могла теперь выбирать, что надеть — ее поношенное черное платье или белый халат. Свои длинные, теперь уже совсем поседевшие волосы она закалывала, наносила немного помады для волос на виски и у корней. В заключение она проводила кистью для пудры по морщинистому лицу — и на том ее утренний туалет заканчивался.

Глава сто тринадцатая

В Консьержери в любое время дня царило оживление, потому что все примерно триста заключенных могли принимать посетителей. После того как условия содержания королевы несколько смягчили, мадам дю Плесси сделала запрос, чтобы ей разрешили посещать Марию-Антуанетту. Моя госпожа и я теперь постоянно жили в городском дворце Плесси; не было причины держать мадам Франсину в Тампле, и она не видела причины ходить туда после того, как старого сапожника Симона окончательно сделали опекуном наследника престола. Мария-Тереза находилась в обществе своей тетки Елизаветы.

— Достаточно, если мы дважды в неделю будем узнавать, не можем ли мы что-нибудь сделать для обеих дам, — сказала графиня и с сожалением прибавила; — Мы все равно ничего не можем сделать для них. Конвент ведь хочет, чтобы они страдали.

Однажды утром мы отправились в путь, одетые как представительницы третьего сословия, не слишком хорошо, чтобы не возбуждать зависти, но и не слишком бедно.

— Это может вызвать недоверие, — сказала моя госпожа.

Мы шли быстро и, как я думаю, выглядели неплохо. Мне теперь было тридцать шесть лет, у меня все еще была хорошая фигура и привлекательное лицо. Так по крайней мере утверждали мои поклонники, и мадам Франсина, на восемь лет старше меня, — тоже хорошо сохранилась. Фигура у нее была стройная, держалась она прямо, черты лица были тонкие и благородные, не казавшиеся при этом скучными; она могла бы сойти за мою двоюродную сестру. Мы решили выдавать себя за кузин. Мы направлялись к воротам тюрьмы, где в этот ранний час уже толпился самый разный народ. Торговцы устремились в тюремный двор, чтобы продавать свои товары; передвижные кухни привезли горшки с едой и котлы с супом, чтобы заключенные не ели ужасное пойло Консьержери, которое годилось только для корма свиней, как я знала от мадам Розали.

Мы видели входящих и выходящих священников; они исповедовали приговоренных к смерти или соборовали их. Непроизвольно мы обе вздрогнули, когда подошли к часовому в сторожевой будке. Моя госпожа, улыбаясь, положила перед ним листок бумаги.

— Доброе утро, гражданин, — дружелюбно поздоровалась она, и мы обе сделали намек на реверанс.

— Не рассердить — это полдела, когда общаешься с этими надутыми хамами, — втолковывала я по дороге мадам Франсине. — Наденьте парню форму, и он сразу начинает думать, будто он сам Господь Бог или по меньшей мере его заместитель.

— У нас есть разрешение городской администрации, и мы хотели бы навестить заключенную номер двести восемьдесят, пожалуйста.

— Так-так, — ухмыльнулся мужчина у ворот, — давайте посмотрим, кому из наших гостей повезло быть осчастливленным посещением двух таких очаровательных дам. — Он склонился над журналом, где были перечислены все заключенные. Ему пришлось перелистнуть несколько страниц. Он водил указательным пальцем по столбцам и остановился на номере 280. — Так-так, — снова сказал он. — Вы, красотки, хотите навестить гражданку Марию Капет. А как вас зовут?

Он взял бумагу, которую ему подала мадам Франсина, и по слогам прочитал:

— Тереза Монье и Клодин Вателин с улицы Роз. Так-так. Вы, конечно, сестры, а, гражданки?

— Всего лишь двоюродные, гражданин, — быстро ответила я. Хотя я почти избавилась от деревенского говора, но опытное ухо могло бы распознать наше разное происхождение. Часовой уже хотел дать нам знак проходить, когда к нему подошел другой, который держался в стороне и ковырял в носу. Он указал пальцем на цифру 280 и спросил своего товарища, знает ли он, кто это. Тот безразлично покачал головой.

Мне очень хотелось крикнуть «черт», потому что второй парень очень походил на бюрократа и стал бы, чего доброго, придираться к нам, хотя у нас и было разрешение на посещение. Сколько мадам дю Плесси за него заплатила, его не касалось.

— Но мы знаем, гражданин, — нагло ответила я, наседая на него, и так как он был меньше меня ростом, то я любезно наклонилась, позволяя ему заглянуть в вырез моего платья. Может, это помогло. — Вдова Капет раньше звалась Мария-Антуанетта и была женой Людовика Укороченного.

«Неужели парень и теперь нас задержит, черт бы его побрал», — подумала я. Между тем за нами уже выстроилась очередь из посетителей.

— Что там такое, черт возьми? — сердито спросил мужской голос позади нас. — Пирожки совсем остынут, и маркиз де Лабордер, э, заключенный номер сто тридцать семь мне голову оторвет.

Тут послышались другие недовольные голоса, и наконец часовые пропустили нас, причем один из них еще бросил любопытный взгляд на большую корзину, которая висела у меня на левой руке.

Я быстро сдвинула накинутый сверху платок, достала бутылку вина и поставила ее на стол перед часовым.

— Для вас, граждане, — сладко улыбнулась я и схватила за руку свою госпожу. Бодро сказав «Идем, Тереза», я быстро потащила ее прочь.

— Вина жалко, — сердито пробормотала я, — но, думаю, королеве, которая совсем не пьет, осталось достаточно, чтобы раздать всем стражникам, которые ее охраняют.

Мадам Франсина успокоила меня:

— Ты правильно сделала, моя дорогая. Сейчас он выпьет по стаканчику со своим товарищем и, будем надеяться, в следующий раз оставит нас в покое.

В общем, стражники были очень снисходительны к тем, кого ждала виселица или эшафот. Они позволяли преступникам принимать друзей и родственников сколько хочется.

— Бедным свиньям все равно скоро кран перекроют, — сочувственно говорили они. Но на самом деле причиной было то, что страже много чего перепадало. Поспрашивав, мы наконец нашли камеру королевы, и Розали Ламорлье впустила нас.

Марии-Антуанетте не разрешили ни шитье, ни вышивание, и теперь она не знала, чем занять руки. Камера была просто отвратительная, а крошечное окошко под самым потолком не позволяло выглянуть во двор тюрьмы. На свежий воздух ее не выводили из соображений безопасности. Разговаривать она могла только с Розали и стражниками; да и с ними только при необходимости.

— Им внушили, чтобы они не позволяли мне вовлекать их в разговор, — рассказывала она усталым голосом. Она производила впечатление дряхлой женщины.

Оба стражника присутствовали и во время нашего визита. Проявив дружелюбие, они сложили свои раскладушки, иначе мы вообще не поместились бы в тесной комнате. Мария-Антуанетта не спеша распаковала корзину, в которой лежали только продукты.

Было видно, что при этом мыслями она находилась далеко. Она выставила на маленький стол три бутылки вина, бутылку водки, выложила большой кусок копченой ветчины, головку сыра, масло, пирог, длинную колбасу и ароматный хлеб, а также несколько яблок и груш. Она тут же выделила своим стражам их долю лакомств. Розали тоже перепало. Только сложенное полотенце и четыре носовых платка, в которые были завернуты хлеб и фрукты, она оставила себе.

Во всяком случае, это побудило мужчин под каким-то предлогом покинуть комнату и оставить нас одних.

— Время от времени месье Ришар приводит какого-нибудь любопытного к двери моей камеры, который может недолго поглазеть на меня, — рассказывала нам Мария-Антуанетта.

— И тот, должно быть, неплохо платит за это, — сухо ответила моя госпожа.

Мария-Антуанетта изменилась до такой степени, что, казалось, почти невозможно, чтобы некогда это была та самая женщина, которую придворные, министры, дипломаты и иностранные послы считали венцом женской красоты.

— Но я не хочу жаловаться, — улыбнулась бывшая богиня французского двора, — мне позволили читать книги.

При этом она указала на два экземпляра, лежавшие на не очень чистой подушке.

Это были «История знаменитых, кораблекрушений» и «Путешествие в Венецию».

— В этой, — королева взяла в руки последнюю книгу, — встречаются имена людей, которых я ребенком знала как гостей моих родителей в Старом венском Хофбурге.

Собственно, совершенно естественно, что воспоминания этой униженной женщины обращались в прошлое, ведь ее настоящее было ужасно, а будущее не менее страшно, подумала я, и мне пришлось овладеть с собой, чтобы не расплакаться.

Когда через час время визита истекло, Мария-Антуанетта очень сердечно поблагодарила нас и передала приветы своей невестке мадам Елизавете и детям, если мы будем в Тампле.

Мы с мадам Франсиной поспешили покинуть тюрьму. Еще несколько дней после этого мы пребывали в удрученном состоянии.

Глава сто четырнадцатая

На протяжении лета 1793 года почти все европейские страны объявили войну Франции.

— Они возмущены жестоким убийством Людовика Шестнадцатого, — сказала моя госпожа. — Герцог Кобургский теперь отвоевал назад австрийские Нидерланды, это придало союзникам дополнительный стимул.

В Тампле Марии-Антуанетте было сравнительно легко следить за ходом войны; в Консьержери она только по случайно уловленным обрывкам разговоров узнавала о происходящем. Но она могла догадываться, что революционные войска теперь в меньшинстве против союзников.

Одно событие этого лета 1793 года взволновало всех: на Жан-Поля Марата совершили покушение. Все революционные газеты буквально захлебывались от отвращения к «трусливому, коварному нападению», которому подвергся один из самых дурных подстрекателей народа того времени. «Друг народа» посвятил злодейски убитому экстренный выпуск, один экземпляр которого я храню и до сих пор, чтобы ближе познакомить читателей с личностью убитого.

«Из-за кожной болезни он проводил большую часть времени в ванне. Там его и заколола в воскресенье, 13 июля 1793 года, молодая женщина по имени Шарлотта Корде. Около полуночи демуазель доставили в тюрьму аббатства, где она должна была ждать суда».

Полное имя молодой убийцы было Мари-Анна-Шарлотта Корде д'Арман, родилась она 27 августа 1768 года в Кане в Нормандии в семье дворянина. Она была очень образованной и интересующейся политикой правнучкой известного французского драматурга Корнеля. Когда депутаты-жирондисты бежали в Кан от якобинцев, чтобы здесь организовать сопротивление Марату, юная дама считала, будто этот человек символизирует закат Франции. Насколько я знаю, так до конца и не выяснили, действовала ли Шарлотта Корде по приказу жирондистов.

Процесс против нее был чрезвычайно коротким; в ее виновности сомнений не было. 17 июля, уже через четыре дня после кровавого злодеяния, она взошла на гильотину.

Огромная толпа была свидетелем ее казни. И я тоже находилась там, поскольку молодая женщина произвела на меня глубочайшее впечатление. Как просто можно было стать убийцей, если обстоятельства принуждали к этому, я сама знала очень хорошо. Случай в коридоре Версальского дворца я так и не смогла забыть.

Чувство собственного достоинства преступницы произвело впечатление даже на простой народ, который освистал палача, когда тот бил по щекам отрубленную голову своей жертвы.

Глава сто пятнадцатая

Вдова Капет с растущей уверенностью надеялась, что революционеры не станут судить ее и выносить приговор.

— Это было бы крайне неумно, потому что освободители жестоко отомстят за меня.

Английский флот уже вошел в Тулон, и местное население сердечно приветствовало его. И в беспокойной Вандее союзников принимали с радостью.

— По всей Франции между тем уже взбунтовались крестьянские армии, которые по горло сыты всем, что называется «революцией», — утверждал папаша Сигонье. — Они очень разочарованы обещаниями и скудными результатами. Они ожидали большего.

Старик, кажется, был прав, так как Бабетта писала мне в начале лета 1793 года:

«Эмиль сказал, покажись еще хоть один революционер на его подворье, он прогонит его вилами, после того как сначала немножко помолотит ему шкуру цепом».

Моя семья и многие другие из деревни Планси не слишком оплакивали удачное покушение на издателя «Друга народа».

«Комитет общественного спасения» попал в переплет. Он сознавал ценность экс-королевы для успеха революции, поэтому они тайно устанавливали связи с Пруссией и Австрией, чтобы поторговаться за будущую судьбу Марии-Антуанетты.

— Собираются обменять ценную заключенную на всех революционеров, если дело дойдет до осады Парижа, — говорил Филипп де Токвиль. У маркиза были довольно надежные источники. Похоже, как и у папаши Сигонье. Но народ требовал ее казни. По столице снова ходили памфлеты с выдуманными преступлениями королевы.

Все радикалы энергично требовали суда над Марией-Антуанеттой и смертного приговора. Несколько разумных людей предостерегали:

— Подумайте о мести союзников.

Но они получали ответ:

— Именно потому, что враг скоро войдет в Париж, мы должны поспешить с процессом, иначе рискуем, что она ускользнет от справедливости.

В этой трудной ситуации судьи трибунала решили отравить вдову Капет в ее камере. Так не нужно будет судить ее — пунктов обвинения было очень мало, как уже стало известно. Не нашлось доказательств ее измены, а когда кого-нибудь приговаривали к смерти за расточительность?

— По указанию Марии-Антуанетты ни один человек еще не пострадал, — уверенно сказал маркиз де Сен-Мезон, — а ее будто бы порочного образа жизни недостаточно для смерти на гильотине.

Мадам Кампан считала:

— Если бы за меру взяли мораль, то это повлекло бы за собой казнь каждого десятого француза, причем из всех слоев населения.

Мысль об отравлении вскоре пришлось отбросить, ведь в том случае нужно думать, как поступить с преступником и его сообщниками. Преступление в отношении такой значительной личности современной истории нужно было планировать очень осмотрительно. Но времени для этого оставалось слишком мало. Убийство Марии-Антуанетты привлекло бы за границей нежелательное внимание, поэтому решили создать видимость демократического судебного процесса. Но вдове Капет требовалось предъявить хотя бы одно-единственное доказательство ее измены стране. Без этого нельзя было начинать процесс против нее.

— Перед всем миром мы оказались бы подлыми убийцами, — говорили более разумные, — если бы приговорили ее к смерти на основании этих скудных доказательств.

И это удалось услышать маркизу де Токвилю. Тогда у моей госпожи и у нас, ее слуг, появилась надежда, что Марию-Антуанетту отпустят.

Группе заговорщиков между тем удалось благодаря подкупу надзирателей разработать план побега, обещающий успех. Осуществить его хотели в ночь на 2 сентября 1793 года. Один часовой должен был перевезти королеву как бы по приказу Комитета общественного спасения из Консьержери в Тампль. Едва заключенная вышла бы из своего застенка на улицу, ее бы «похитили» и поспешно вывезли из страны в Бельгию. Все выглядело почти гениально просто, поэтому можно было рассчитывать на успех.

В назначенную ночь королева со своими сопровождающими уже стояла у главных ворот Консьержери, когда в последний момент все провалилось. Виной тому стала «совесть» одного обманщика, который, получив взятку, поднял тревогу. Предатель выдал имена всех участников заговора; тех арестовали и вскоре повесили. Снова рухнула надежда.

— Теперь Антуанетту перевели из ее прежней камеры в темницу, из которой бежать совершенно невозможно, — сообщила мне мадам Розали Ламорье. — Помещение имело три крошечных окна. Да и те были забаррикадированы так, что даже дневной свет не мог проникнуть. Один жандарм сидел в коридоре перед камерой, другой стоял на посту во дворе под окошками. А еще один парень сидел прямо посреди ее каморки.

Самая радикальная группа в Конвенте были эбертисты, названные так по имени исполненного болезненной ненависти к Марии-Антуанетте журналиста Жан-Жака Рене Эбера[76] по прозвищу Папаша Дюшен. Этот опасный фанатик обладал огромным влиянием. В своей сенсационной газетенке «Папаша Дюшен» он требовал: «Нужно сделать кашу из этой австрийской тигрицы».

Тоннами приходили письма из Парижа и разных провинций в правительство и революционный трибунал, в которых спрашивали, почему «эта бесстыжая тиранка все еще не предстала перед судом» и как это возможно, что «эта порочная и расточительная личность может вести приятную жизнь за государственный счет».

Наконец сами депутаты потребовали от трибунала официально выдвинуть против этой «невыносимой вдовы Капет» обвинение.

Мадам дю Плесси гневно скомкала газету:

— О каких вообще преступлениях говорят эти идиоты? Такое впечатление, будто они имеют в виду какое-то исчадие ада. Что такого сделала Мария-Антуанетта? Разве преступление быть дочерью императрицы, супругой короля и матерью наследника престола? Мне кажется, мы живем не во Франции, а в сумасшедшем доме, стражи которого душевнобольные.

Само собой разумеется, больше никому не разрешили посещать королеву.

— Французская революционная армия нанесла герцогу Кобургскому серьезное поражение при Гондсхооте, — слышала я, как месье де Токвиль говорил моей госпоже.

— О господи! — воскликнула та. — Что это значит для Марии-Антуанетты?

— К сожалению, ничего хорошего, моя дорогая. Комитет общественного спасения считает, что королева больше не нужна им в качестве залога. Он дал свое согласие, чтобы заключенная номер двести восемьдесят предстала перед судом.

Глава сто шестнадцатая

Розали не уставала рассказывать о несчастной судьбе королевы.

А мы не уставали оплакивать ее ужасную участь.

— По грязным стенам камеры текла вода, — месяцы спустя рассказывала она. — Башмаки королевы вообще больше не просыхали. Стоял уже октябрь, и достаточно холодно, но у бедняжки не было теплой одежды. Ее черное платье протерлось на локтях; я несколько раз штопала его. Темница не отапливалась, а ночи были морозные. Я уверена, что королева жутко мерзла, потому что ей даже не выдали одеяло. Я хотела принести ей маленькую коптилку, чтобы ночью зажечь свет, но мне не разрешили.

Розали передернулась и схватила бокал красного вина; мы сидели в моей комнатке.

— Нам дали нового надзирателя — старого они заперли из-за пособничества при побеге, — продолжала мадам Розали, — и он был настолько милосерден, что повесил вокруг кровати бедной женщины старый ковер, который давал немного тепла. Я каждый вечер согревала ее ночную рубаху у огня в комнате для часовых. Но это было все, что мы могли сделать для нее, не подвергая себя опасности. — Однажды ночью я услышала, как королева ворчала себе под нос: «Почему я? Почему бог наказывает меня так жестоко?» — продолжала Розали.

К вечеру 12 октября 1793 года трое полицейских увели королеву на первый допрос.

Горели всего несколько ламп, так что зал находился в полумраке. На маленьком столике судебного писаря стояли две горящие свечи.

Все походило на заученную пьесу. Хотели сделать все, чтобы запугать заключенную — это казалось необходимым при наличии скудных доказательств.

Я могу цитировать из «Друга народа», который продолжал существовать и после смерти Марата:

«До революции вы поддерживали политический диалог с королями Богемии и Венгрии с целью нанести вред Франции. — При этом имелись в виду ее братья, которые были королями Богемии и Венгрии. — С начала революции вы плели интриги с иностранными державами и создавали заговоры против свободы Франции.

Вы являлись движущей силой каждого предательства Людовика Карпета. Из-за ваших козней у него появилось желание покинуть Францию».

Но и ответы королевы дошли до нас.

«Мой муж никогда не стремился покинуть Францию. Если бы он хотел порвать отношения с родиной, я попыталась бы его отговорить. Мой супруг никогда не собирался предавать отчизну».

Все в зале еще помнили о попытке бегства в Варенн, и публика в зале наградила Марию-Антуанетту издевками. Это настроение немедленно использовал обвинитель.

Насмешливо склонившись перед королевой, он сказал:

— Гражданка Капет, я не поддамся на вашу публичную ложь. Вы никогда не прекращали разрушать свободу. А чтобы вернуть трон, вы даже были готовы идти по трупам, по трупам французских патриотов.

Последние слова он выкрикнул громким и возмущенным голосом, что, как и было задумано, привело к большому волнению в зале. Мария-Антуанетта подождала, пока снова наступит тишина, и потом мужественно ответила:

— Нам не нужно было пытаться снова завоевать трон, потому что мы его никогда не теряли.

Каждый знал, что она хотела этим подчеркнуть: никто не имел права лишать трона помазанного короля, тем более гражданское правительство.

Уже спокойнее королева продолжила:

— Для нас всегда была на первом месте Франция и ее народ. Доволен народ — были довольны и мы.

Эту формулировку я нашла не такой уж неудачной — она указывала на то, как «счастлива и довольна» Франция теперь. Это было отчетливо видно по волнениям в отдельных департаментах и по бесчисленным крестьянским восстаниям.

Уверенное поведение экс-королевы разозлило судей. Они назвали ее «наглой», «бессовестной», даже «бесстыдной, как будто она не чувствует за собой вины».

— Они, вероятно, ждали, что из-за условий, в которых держали Марию-Антуанетту, она настолько будет измучена, что смиренно согласится со всеми предъявленными ей обвинениями и раскается. Но ничего подобного не произошло. Королева действительно смелая и мужественная женщина, — похвалила Марию-Антуанетту мадам Франсина, присутствовавшая как зрительница на процессе. — Я не ожидала от нее такой силы духа и величия души. Когда мы посещали ее в Консьержери, Жюльенна, я даже не подозревала о ее бойцовских качествах.

Но что собственно раздосадовало обвинителей и судей, так это то, что они не имели прямых улик или конкретных доказательств. Меры предосторожности, принятые Марией-Антуанеттой, уничтожить все письма и документы, даже зашифрованные, оправдались. Смертельно бледная и слабая, она стояла перед судейским столом: ни одному из господ не пришло на ум предложить ей хотя бы табурет. Теперь судьи попытались сбить ее с толку каверзными вопросами:

— Вы верите, что король нужен народу?

Но она была слишком умна, чтобы ввязываться в подобные дискуссии.

— Один человек не может это решать, — уклончиво ответила она.

Другой судья улыбнулся ей с обманчивой любезностью:

— Без сомнения, вы, как хорошая мать, сожалеете, что ваш сын лишился трона?

— Я ни о чем не жалею, пока эта страна счастлива.

Снова послышался едкий намек на проходящее сейчас во Франции.

Допрос продолжался до самого утра. Рассматриваемый список обвинений был длиной около метра, а упреки частью оправдались, частью казались абсурдны, но ни в коем случае недостаточные для предъявления обвинения. Многое в поведении Марии-Антуанетты могло вызвать упрек, но скорее это было делом ее духовника, чем пунктом обвинения в судебном процессе, в котором речь шла о жизни и смерти.

Наконец обвинитель закончил. Трибунал знал, что из-за чрезвычайной важности этого дела, а также личности обвиняемой в зале находились многочисленные наблюдатели из других стран.

Прежде всего приехали из Америки юристы, историки и журналисты. Чтобы придать себе хотя бы видимость правового государства и внешне соблюсти закон, прокурор спросил заключенную номер 280:

— У вас есть адвокат?

— Нет, месье, — спокойно ответила на это королева, — и я ни одного из них не знаю.

— Вы хотите, чтобы трибунал назначил вам защитника?

— Да, месье, — ответила Мария-Антуанетта.

И это вызвало раздражение у трибунала. Они ведь надеялись, что в своем высокомерии вдова Капет отклонит предложение своих смертельных врагов. А теперь им пришлось поспешно назначать двух адвокатов, которые должны были представлять интересы гражданки Марии-Антуанетты в суде.

Когда это было сделано, обвиняемую снова отвели в ее холодную недостойную пребывания в ней человека камеру.

Глава сто семнадцатая

— Как они смогут в такой короткий срок, всего за четыре дня, подготовиться к защите, учитывая, что обвинение уже готово? — гневно спросила мадам дю Плесси. — Ни один адвокат, пусть он даже будет самым лучшим во Франции, не смог бы этого сделать.

— Предоставление оправдательного материала или свидетелей защиты — это самое последнее, чего хотел бы трибунал. Господа только и мечтают, чтобы адвокаты провалились, — возразила я.

Главным пунктом обвинения против королевы являлось преднамеренное доведение страны до финансового краха. Далее ей вменили, что она обрекла народ на голодную смерть, предала безопасность Франции и вступила в сговор с австрийским кабинетом министров, а также — и этот пункт вызвал гневный шепот в зале — планировала кровавую резню среди парижан.

Мария-Антуанетта сидела на скамье во второй день процесса — ее защитники потребовали предоставить эту возможность — в своем белом халате и в черном чепце и с интересом следила за судебным разбирательством. И в этот день она не дала себя запугать, оставалась стойкой и держалась по-королевски, что резко контрастировало с ее жалким внешним видом.

К концу второго судебного дня в зале среди зрителей поднялось заметное волнение, причем обвиняемой удалось завоевать симпатии, прежде всего всех присутствовавших женщин.

Журналист Эбер, по прозвищу Папаша Дюшен, заклятый враг обвиняемой и монархии вообще, заявил суду, что дофин, которого он называл «маленький Капет», признался в совершении «актов разнузданного порока» своей матерью и своей теткой, даже в кровосмесительных действиях между матерью и сыном.

В зале суда наступила мертвая тишина, когда заключенную номер 280 призвали ответить на это обвинение. Она поднялась с места с выражением отвращения на лице, ее голос дрожал от негодования:

— Я обращаюсь к совести и чувствам всех матерей, которые находятся в зале. Пусть поднимутся те, кого не потрясло даже одно только представление о подобных ужасных вещах.

Зал забурлил. Присутствующие женщины закричали, выражая протест Эберу. Судьям пришлось несколько раз призывать людей к порядку, но они не хотели успокаиваться. Теперь среди публики нашлись и возмущенные мужчины. И даже рыночные торговки чуть не стали аплодировать королеве. Во всяком случае, из угла, где они сидели, раздались крики:

— Долой Эбера, долой Эбера!

На следующий день вызвали свидетелей, задачей которых было обвинить королеву. Мадам Франсина и этот день провела в зале суда.

По сигналу свидетели монотонно произнесли свои показания, более или менее заученные. Прозвучала самая грубая бессмыслица, начиная с непонятных заговоров о мнимой подделке денег и до недоказанных отношений с политическими врагами Франции. Председатель суда, однако, не постеснялся в конце судебного дня заявить:

— Все политические события последних пяти лет являются свидетельством против заключенной номер двести восемьдесят.

Теперь на самом деле ни один человек уже не мог сомневаться в исходе этого смехотворного процесса. Двенадцать присяжных после всего часового совещания пришли к единому мнению — доказано, что гражданка Капет виновна по всем пунктам обвинения.

Спокойно и сдержанно, на этот раз снова в своем не раз заштопанном черном платье, Мария-Антуанетта на следующий день выслушала приговор. Она не выказала никаких эмоций — такого удовольствия она своим врагам не доставила. Молча и с высоко поднятой головой королева позволила двум стражникам провести себя через переполненный зал, в котором многие аплодировали приговору, назад в тюрьму.

Было уже пять часов утра, еще темно и ужасно холодно. По воле ее судей единогласно принятый приговор палач должен был привести в исполнение уже в полдень того же дня.

— Месье Шово-Лагард и ее второй защитник, — сказала мадам Франсина, — сразу после окончания судебного процесса взяли их под стражу. Я думаю, — размышляла она, — судьи хотели помешать адвокатам, рассказать что-нибудь приближающимся союзникам. Кроме того, в обосновании приговора о гнусном подозрении в инцесте не упоминалось.

Процесс висел на волоске из-за недовольства народа в зале!

От одной служанки на кухне у Максимилиана Робеспьера я узнала следующее:

— Мой господин сидел как раз за столом, когда гонец из суда сообщил ему об упреках Эбера против королевы. Тут с моим господином случился приступ бешенства. В ярости он даже разбил тарелку об пол, грязно выругался и разразился бранью: «Этот безмозглый идиот еще спасет своими безвкусными нападками королеву от гильотины, пробудив сочувствие у слабоумного народа», — кричал вне себя месье Робеспьер.

В мрачной темнице измученная королева села и написала прощальное письмо своей невестке Елизавете. Она благодарила ее за все и просила позаботиться о Людовике-Карле и Марии-Терезе. Мадам Розали в последние часы жизни была рядом с заключенной номер 280.

— Я смотрела ей через плечо, когда она писала письмо сестре своего покойного мужа. Это были четыре длинные страницы. Я также видела, как королева записала в свой молитвенник:

«16 октября 1793 года, половина шестого утра. Боже, смилуйся надо мной. У меня больше нет слез, чтобы оплакивать вас, мои бедные дети. Прощайте, прощайте.

Мария-Антуанетта».

Тридцать часов назад она съела тарелку супа. Столько ей пришлось ждать окончательного приговора присяжных. Теперь она была близка к обмороку. Несколько недель назад власти направили известного врача, доктора Субербьеля в ее камеру, чтобы он осмотрел высокопоставленную заключенную. Он установил, что влажность крошечного помещения вредна для ее здоровья.

— Вредна? — спросила на это вдова Капет и, усмехнувшись, добавила: — Боюсь, пребывание здесь вообще крайне вредно для меня.

— Я спросила ее, — продолжала Розали. — «Мадам, вы ничего не ели все это время. Что бы вы хотели сегодня утром?» И королева ответила: «Милое дитя, мне ничего больше не нужно. Для меня все кончено». Услышав это, я разразилась слезами. Эта женщина не заслужила смертной казни.

— Да, — сказала я, — но ей не повезло, в глазах народа она стала символом всех зол старого режима. Ей приходится расплачиваться за всех ненавистных аристократов. А это несправедливо.

— «Мадам», — все-таки сказала я, — рассказывала Розали Ламорлье, — «Я поставила разогреть немного супа, можно я вам принесу?» Тут она заплакала и кивнула. Я поставила на маленький стол эту жалкую еду смертника, и она из вежливости съела пару ложек. Для своего последнего выхода королева захотела переодеться. Она решила быть во время казни в белом халате. Мария-Антуанетта натянула белый льняной чепец на свои жидкие седые волосы и стала ждать судей, трое из которых вскоре протиснулись в ее тесную камеру и, сморщив носы, еще раз зачитали ей приговор. Потом вперед выступил палач, высокий, довольно молодой человек, крепкий и немного неуклюжий. Он был сыном палача Сансона, который так поспешно обезглавил Людовика Шестнадцатого. Возможно, подумали, что молодой сделает это лучше. Он связал королеве руки, оставив висеть концы веревок; так он мог вести ее как тельца на заклание. Прежде чем пришел палач, у Марии-Антуанетты побывал священник, чтобы она могла покаяться в грехах. Я его знала, он был приходским священников в Сен-Ландри, так называется церковный приход, в который входит Консьержери. Королева спросила его, приносил ли он присягу новой конституции, и когда святой отец ответил утвердительно, она отказалась даже выслушать его. Но он не ушел, а сопровождал ее в последний путь.

Издалека можно было слышать барабанный бой. Десять тысяч человек еще до восхода солнца поднялись в этот холодный неприветливый октябрьский день, чтобы увидеть последний выход королевы.

Я и несколько верных королеве служанок и камеристок пришли на площадь Революции, где должен был состояться этот ужасный спектакль. Мы слышали, как забушевала толпа, когда появилась повозка, запряженная парой тощих лошадей. На лавке сидела королева, бледная, как покойник, но с высоко поднятой головой, рядом с ней находился священник.

Теперь Марии-Антуанетте связали за спиной руки; седые пряди выбились из-под чепца и развевались у висков. Впалыми глазами она смотрела на стоявших по сторонам дороги людей и на тех, которые с любопытством высовывались из окон и громко кричали «Да здравствует республика!». Моросящий дождь почти пропитал все холодной влагой. Королева промокла. Никто уже не мог понять, плачет ли она.

Жалкая повозка громыхала по неровной мостовой северного берега Сены. Теперь клячи медленно свернули на улицу Сент-Оноре. По обеим сторонам дороги стояли солдаты с насаженными штыками; за ними виднелась ожидающая толпа, которая с большим удовлетворением смотрела, как вдову Капет, будто обыкновенную преступницу, везут в повозке, предназначенной для бедных грешников, к месту казни.

— Больше всего им хотелось бы видеть ее во власянице,[77] с веревкой вокруг шеи и со свечой в руке. Но те времена, слава богу, миновали, — тихо пробормотала я так, что расслышать меня могла только стоявшая рядом со мной демуазель Элен.

Чернь следовала за плетущимися клячами и во главе следующей процессии можно было разглядеть кривлявшегося парня. Он махал саблей в сторону приговоренной к смерти и кричал в толпу:

— Вот она, тигрица. Вот она, чертова австриячка!

Из окон и с балконов на королеву сыпались проклятия и насмешливые замечания:

— Езжай в ад, ты, сатанинское отродье. Помогут тебе теперь твои бриллианты? Будь ты проклята, кровопийца.

За спиной Марии-Антуанетты стоял прямой, как свеча, месье Сансон-младший, держа в правой руке концы веревки. Почему-то это выглядело смешно: тощая маленькая женщина и огромный парень, держащий ее на веревке.

На повороте на улицу Руайаль королева увидела место своей казни. На огромной площади Революции в толпе сновали торговцы, продавая фрукты и вино зевакам. Настроение было как на ярмарке. Кто, однако, хотел, тот мог углядеть несколько монархистов, которые в тихой и отчаянной грусти наблюдали позорное шествие. Недалеко от меня стояла ярко накрашенная и разряженная девица, проститутка, и с ней несколько кавалеров.

— Нет. Я просто не верю, — кричала уличная девка. — И это королева? Мне кажется, народ просто дурят. Наверное, эта стерва давно уже за границей проматывает свои миллионы. — Она возмущенно встряхнула кудрями, так что зазвенели ее длинные серьги.

— Мне тоже так кажется, — поддержал ее спутник, — эта тощая неряшливая баба там, в повозке, выглядит так, будто ее уже один раз хоронили.

Согласное ворчание и издевательский смех прервал резкий голос:

— Господа, подумайте хорошенько, что вы говорите. Неужели вы всерьез полагаете, будто Конвент способен на подобный обман?

В голосе слышалось коварство, и весь вид говорящего свидетельствовал о том, что с ним лучше не связываться. Девица и ее клиенты растерянно замолчали, а злобный смех вокруг мгновенно стих. Когда повозка наконец остановилась у подножия гильотины, все рванули вперед, к эшафоту.

Чтобы сгладить свою промашку, расфуфыренная служительница любви громко крикнула:

— Я считаю, наше правительство правильно поступило, не разрешив австриячке ехать в карете. Для этой ведьмы и жалкой повозки, запряженной клячами, хватит.

И ее спутники поспешили согласиться с ней.

Когда Мария-Антуанетта наконец взошла на эшафот, толпа ждала от нее короткой речи, но она быстро подошла к палачу и его помощникам, как бы желая поскорее покончить с неизбежным. В спешке она нечаянно наступила, на ногу месье Сансону. Мы услышали, как королева с сожалением сказала:

— Извините, пожалуйста, месье. Я не нарочно.

Помощники палача быстро наклонили приговоренную, и под глухой барабанный бой просвистело лезвие гильотины, которую отпустил месье Сансон-младший на затылок Марии-Антуанетты. Никто даже не услышал ее крика.

Солдат тотчас поднял вверх отрубленную голову жертвы, в ответ на что в толпе раздались радостные возгласы. Площадь буквально задрожала от восторженных криков толпы. Наконец они смогли насладиться своей местью.

И пока чернь ликовала, несколько могильщиков на кладбище Сен-Мадлен проклинали отвратительный холод. Они вырыли могилу, чтобы закопать останки еще одной обезглавленной, одной из тысяч, о которой свидетельством не будет ни крест, ни надгробный камень.

Глава сто восемнадцатая

В тот же день 16 октября 1793 года в отдаленном месте разыгралась еще одна драма, но другого рода. Над фламандскими холмами занималось холодное неуютное утро. Было четыре часа, также моросил дождь. Усталые солдаты, которые проделали утомительный путь с левого на правый фланг французских позиций у Мобьожа, мечтали о небольшой передышке. Войска все еще продолжали подходить. Вновь прибывшие могли слышать крики петухов в курятниках на крестьянских подворьях.

Туман окутал мужчин абсолютной тишиной; с высот, на которых расположились враждебные австрийцы, не было не видно, не слышно ничего. Узкие дороги вели к маленькой возвышенности, к незначительной деревушке под названием Ватиньи. Но как раз это место должно было стать сценой великой славы для французов.

Границу австрийских линий образовал низкий гребень холмов с церковной колокольней на вершине. Он был занят лишь несколькими солдатами.

Зачем нужно выставлять больше часовых? До сих пор революционная армия ни чем особо не отличилась. Герцог Кобургский был уверен, что французам неоткуда ждать подкрепление.

Но месье Карно, командующему революционной армией, удалось внушить этим французским солдатам уверенность в победе, и он ночью привел семь тысяч измученных людей к вражеским рубежам.

Даже если бы Кобургский счел это возможным, откуда ему было знать, что эти семь тысяч парней после бессонной ночи будут способны напасть на него?

Густой туман и строжайшая тишина, которую было приказано соблюдать во время марша, позволили нанести этот внезапный удар. Так конец хребта холмов перед деревней Ватинье занимали только три тысячи солдат. То были пехотинцы под командованием генералов фон Штерна и фон Гогенлоэ, потом еще несколько драгун и несколько батальонов, состоящих в основном из хорватов.

Пока еще тишину ничто не нарушало, а из-за густого тумана ничего не было видно. Около одиннадцати часов утра — Мария-Антуанетта ехала в свой последний путь к гильотине — туман немного рассеялся. Но единственное, что могли различить австрийцы, — это огромные старые деревья.

Внезапно, когда туман прошел, перед их глазами возникла огромная равнина на юге, и в тот же миг они уже слышали первые сигналы рожка. Потом последовали резкие команды, и сразу за этим зазвучала Марсельеза. Наконец солдаты получили приказ, и с громким пением устремились на врага.

Итак, семь тысяч столкнулись с захваченными врасплох тремя тысячами солдат союзников. Сначала те еще держались, но скоро им пришлось отступить, чтобы перестроиться. Увидев все новые отряды французских солдат, появляющихся за их флангами, они прекратили безнадежное сражение.

Холм был захвачен; от домов, хлевов и сараев деревни Ваттинье остались лишь дымящиеся руины. Поля на склоне холма теперь оказались во власти революционной армии. Австрийские войска были повержены, и путь между ними и Мобьожем стал свободен.

Белое знамя старой монархии с вышитыми лилиями Бурбонов было растоптано. Этот жест стал символом новой Франции.

Революционная армия теперь владела главной дорогой и на следующий день смогла без помех соединиться со своими товарищами в Мобьоже. Все это можно было прочитать в газетах — некоторые экземпляры я сохранила на память — только во много крат подробнее и цветистее со многими патриотическими фразами.

В это же время далеко в Германии Георг фон Гессен на террасе своего замка говорил своему гофмейстеру, который позже подтвердил это моей теперешней молодой госпоже:

— Подумать только, у меня сейчас среди бела дня было видение! «Белая дама», привидение без лица, которое с давних времен предвещает неприятности дому Габсбургов. Верите ли, у меня волосы дыбом встали.

С тех пор прошло много лет. Внешне все успокоилось. Раны хотя и затянулись, но шрамы все еще болят. Революция между тем поглотила своих собственных детей.

Многие из ее сторонников, самые радикальные, сами пали ее жертвой. Уже в 1793 году был убит Жан-Поль Марат, еще до того, как королева отправилась в свой последний путь.

Жак-Рене Эбер, один из самых радикальных в Конвенте, оказался в конфликте с Жоржем Дантоном и Максимильеном Робеспьером; по их указанию его казнили на гильотине. Жоржа Дантона на эшафот отправил Робеспьер. Камиль Демулен погиб вместе с Дантоном.

А самого Максимилиана Робеспьера, который с апреля 1794 года практически стал лидером республики, свергли 9 термидора — 27 июля по старому календарю, который снова действует. И он закончил свой путь в 1794 году под ножом гильотины.

Время террора прошло. Оно буквально изжило себя.

Эпилог

Детей Людовика XVI и Марии-Антуанетты разлучили в тюрьме еще до смерти королевы. Мария-Тереза вышла на свободу, и мадам Елизавета избежала худшего. Что сталось с Людовиком-Карлом, дофином, которого многие роялисты после казни его отца называли Людовиком XVII, мне узнать не удалось. Некоторые утверждают, что позже ему удалось бежать в Америку, но более вероятно, что ребенок умер в тюрьме.

Мадам Франсина дю Плесси вскоре после казни королевы вышла замуж за маркиза Филиппа де Токвиля, но внезапно подхватила воспаление легких. Через десять дней она умерла: мирно, без болей, во сне — как ей и предсказала гадалка. Моя скорбь по ней была искренней.

Маркиз, ее вдовец, навсегда покинул Париж.

Через некоторое время я поступила на службу к одной благородной, совсем юной даме из самого аристократического рода, о личности которой я умолчу. Моя новая госпожа и я живем без забот недалеко от южно-тюрингского города Гильдбургхаузен в резиденции герцога Фридриха и его супруги герцогини Шарлотты.

Мы живем скрытно и скромно, но под защитой этого великодушного немецкого землевладельца.

Я люблю мою юную госпожу как родственницу и готова ради нее пожертвовать жизнью. Но такое доказательство моей преданности, надеюсь, мне не придется демонстрировать на этом прекрасном и мирном кусочке земли.

Больше книг на сайте — Knigoed.net

Примечание автора

Многое говорит в пользу того, что мадам Ройяль, принцесса Мария-Тереза похоронена под чужим именем в Гильдбургхаузене.

Чтобы получить окончательную уверенность, нужно было бы в Вене вскрыть могилу императрицы Марии-Терезии, ее бабушки, чтобы взять пробу ткани и провести сравнение. Но наследники Габсбургов, очевидно, не заинтересованы в выяснении того, кем же была «черная дама», которая всегда появлялась на публике под вуалью.

8 июня 2004 года, в день его смерти двести девять лет назад, сердце дофина Людовика-Карла, умершего в возрасте десяти лет от туберкулеза в парижской тюрьме Тампль, было торжественно захоронено в базилике Сен-Дени, месте погребения французских королей, в стеклянной урне. Его тело сначала лежало в общей могиле, но позже его эксгумировали и подвергли аутопсии.[78] Врач, который производил вскрытие, оставил сердце Людовика XVII себе. Он замариновал его и спрятал в своей библиотеке.

Позже сердце украли, и после грабежа 1830 года оно тоже пропало. К счастью, его нашли в Австрии, затем оно оказалось в Италии, и наконец в 1975 году снова вернулось во Францию, пока в конце концов не нашло свое последнее пристанище в Сен-Дени. — Королевскому дитя, у которого в возрасте десяти лет отобрали не только жизнь, но украли и смерть, теперь оказаны последние почести, — сказал герцог Буфремон, президент Memorial de France, созданного в память о Бурбонах.

Примечания

1

Дофина — титул жены наследника престола (Здесь и далее прим. ред., если иное не указано особо).

2

Князь церкви — в настоящее время так называют исключительно кардиналов Римско-католической церкви. Однако раньше так именовали епископов, архиепископов и даже аббатов, чей высокий светский ранг и привилегии приравнивают их к князьям.

3

Этьен Франсуа Шуазель, граф Стэнвилль (1719–1785) — выдающийся французский государственный деятель. Отличился еще молодым человеком в войне за австрийское наследство, получив чин генерал-майора. Женившись на дочери богатого банкира, оставил армию. Был резидентом в Риме (1753–1757) и в Вене (1757–1758), получил титул герцога, а в 1758 году, благодаря маркизе Помпадур, стал министром иностранных дел и пэром Франции.

4

Мария-Терезия (1717–1780) — эрцгерцогиня Австрии, королева Венгрии и Чехии, жена императора Священной Римской империи Франца I, мать Марии-Антуанетты.

5

Кауниц Венцель Антон, князь Кауниц-Ритберг (1711–1794) — австрийский государственный деятель и дипломат. При Марии-Терезии руководил австрийской политикой, стремился к сближению с Францией и добился заключения австро-французского союза.

6

Версальский договор, здесь: договор о союзе между Австрией и Францией, заключенный 1 мая 1756 года в Версале; оформил антипрусскую коалицию в Семилетней войне 1756–1763 годов.

7

Хофбург — зимняя резиденция австрийских Габсбургов и основное местопребывание императорского двора в Вене. В настоящее время — официальная резиденция президента Австрии. Всего в ней около 2600 залов и комнат.

8

Модный (фр.).

9

Графа Мерси Мария-Терезия считала лучшим другом.

10

Берлина, здесь: дорожная коляска.

11

Шварцвальд (досл. «черный лес») — горный массив на юго-западе Германии.

12

Шталмейстер (буквально «начальник конюшни») — главный конюший.

13

Каваньола — азартная игра, напоминающая лото.

14

Турнюр — модная принадлежность женского туалета в виде подушечки, подкладываемой под платье сзади ниже талии для придания фигуре пышности; широкая дамская юбка, предназначенная для ношения с такой подушечкой.

15

Король умер, да здравствует король (прим. пер.).

16

Малый Трианон (фр.). Людовик XVI подарил Малый Трианон королеве Марии-Антуанетте, который стал ее миниатюрным придуманным миром. Символично, что из его окон не видно ни Версаля, ни Парижа, ни селений.

17

Щелок — раствор древесной золы в воде; обладает сильнощелочной реакций.

18

Клир (досл. жребий) — в христианстве духовенство как особое сословие церкви, отличное от мирян.

19

Досл. Королевская госпожа (фр.).

20

Луи Филипп-Жозеф, герцог Орлеанский (1747–1793) — происходил из рода, представители которого относились к младшей боковой ветви Бурбонов. Принадлежал к партии, враждебной к Марии-Антуанетте, постоянно демонстрировал отвращение к придворному стилю жизни.

21

Депутация, здесь: группа депутатов, выборных или назначенных лиц для выполнения какого-либо поручения, задания.

22

Да здравствует король! Да здравствует королева! Да здравствует дофин! (фр.)

23

Опера-буфф — жанр итальянской оперы XVIII века, для которого характерны бытовой комический сюжет с элементами сентиментализма и лирики, шутовские арии.

24

Ханс Аксель фон Ферзен (младший) (1755–1810) — шведский дипломат и военачальник. С 1788 по 1791 год Ферзен практически непрерывно находился во Франции. После Французской революции и эмиграции многих членов королевской фамилии за границу Ферзен становится одним из ближайших советников Людовика XVI и Марии-Антуанетты. После казни Марии-Антуанетты 16 октября 1793 года его связи с Францией оборвались.

25

Калонн Шарль-Александр (1734–1802) — французский государственный деятель. Его друзья при дворе Людовика XVI сумели выставить его как человека, способного вывести государство из критического положения. Назначенный в 1783 году генерал-контролером, Калонн решил прибегнуть к займам, так как новых налогов король не желал, да и народ не в состоянии был их выплачивать, а политика сбережений была уже испробована Тюрго и Неккером. Объявленный в декабре 1783 года заем в 100 миллионов имел полный успех, и Калонн обещал королю восстановить равновесие бюджета, а парламенту — сократить налоги.

26

Побеги и ягоды этих растений ядовиты (Прим. пер.)

27

Монгольфье, братья Жозеф Мишель (1740–1810) и Жак Этьен (1745–1799) — изобретатели воздушного шара; на долю братьев выпал первый положительный успех в воздухоплавании.

28

Густав IV Адольф (1778–1837) — шведский король в 1792–1809 годах, малообщительный и высокомерный человек, идеалом которого была неограниченная власть русского императора. При нем в Швеции, как и при Павле I в России, вводится культ униформы. Король был убежденным противником французского рационализма и идей Просвещения.

29

Альмонарий — чиновник, ведающий раздачей милостыни (Прим. пер.).

30

Боскет — густые кусты, постриженные в виде стенки (Прим. пер.).

31

После того как городок Сан-Лео попал во владения папского государства, одноименная крепость, которая считалась одной из самых неприступных в Европе, стала выполнять функции тюрьмы. Судьи Святой инквизиции вынесли ему смертный приговор, который затем папа Пий Шестой заменил на пожизненное заключение. Калиостро провел здесь более четырех лет, практически похороненный в каменном мешке-колодце, потому что в нем не было двери, а лишь отверстие в потолке. Калиостро, всю жизнь ненавидевший церковь, мог видеть из окна только собор Сан-Лео и колокольню.

32

Роковая женщина (фр.) (Прим. пер.).

33

В переводе с фр. Санте значит «здоровье».

34

Манжетка — род многолетних растений семейства розоцветных.

35

По другим сведениям — Жюли де Полиньяк (Прим. пер.).

36

Студент, изучающий медицину и теологию (лат). (Прим. пер.).

37

«Погребок забвения» (фр.).

38

Собрание представителей высшего духовенства, придворного дворянства и мэров городов Франции. (Прим. пер.).

39

«Друг народа» — демократическая газета периода Великой французской революции, издававшаяся с 12 сентября 1789 года. (Прим. пер.)

40

Шарантон-ле-Пон — местечко недалеко от Парижа.

41

Юриспруденция (фр.).

42

Серебряная Башня (фр.).

43

Эдикт, здесь: один из видов королевского закона.

44

Генеральные штаты — высшее сословно-представительское учреждение. Возникновение Генеральных штатов было связано с ростом городов, обострением социальных противоречий и классовой борьбы, что вызывало необходимость укрепления феодального государства. Генеральные штаты являлись совещательным органом, созываемым по инициативе королевской власти в критические моменты для оказания помощи правительству. Основной их функцией было вотирование налогов. Каждое сословие заседало в Генеральных штатах отдельно от других и имело по одному голосу (независимо от числа представителей). Терье сословие было представлено верхушкой горожан.

45

Аллонж — парик с длинными волнистыми локонами.

46

Адриенна Лекуврер (1692–1730) — французская актриса, противопоставившая в своем сценическом творчестве формальный канон эстетики классицизма новому искусству, создавая живые, полнокровные женские образы не только героического, но и лирического содержания.

47

Фридрих Антон Месмер (1734–1815) — еврейский целитель, который вновь открыл и применил практически тот магнетический флюид в человеке, который называли животным магнетизмом, а с того времени — месмеризмом.

48

Кур де Жеблен (Курт де Гебелин Антуан) (1725–1784) — французский богослов и оккультист, связанный с масонами и иллюминатами. Автор многотомного (неоконченного) труда «Первоначальный мир, анализированный и сравненный с миром современным». В нем он, в частности, анализирует символику карт Таро с помощью Каббалы, считая их зашифрованным изложением философско-религиозной доктрины древних.

49

Жорж Жак Дантон (1756–1794) — один из отцов-основателей Первой французской республики, сопредседатель клуба кордельеров, министр юстиции времен Французской революции, первый председатель Комитета общественного спасения.

50

То есть добиться успеха (Прим. пер.).

51

Имя волка в басне (Прим. пер.).

52

Зал малых удовольствий (фр.) (Прим. пер.).

53

Байи (Бальи), Жан Сильвен (1736–1793) — астроном и деятель Французской революции, первый президент Учредительного собрания и мэр Парижа; конституционалист.

54

Ренегат (от лат. «отрекаюсь») — человек, изменивший своим убеждениям, перешедший в лагерь противников; изменник, отступник.

55

На фонарь (Прим. пер.).

56

Робер-Франсуа Дамьен (1715–1757) — француз, известный тем, что совершил неудачное покушение на короля Франции Людовика XV.

57

Кипа — еврейский головной убор.

58

Ассигнаты — бумажные деньги периода Великой французской революции. Должны были обеспечиваться конфискованным имуществом, и прежде всего землями королевских доменов и церкви.

59

«Это пойдет, давай» (фр.) — одна из самых знаменитых песен Великой французской революции.

60

Тебя, Бога, хвалим (лат.) (Прим. пер.).

61

Паноптикум, здесь: разнообразные необычайные, уникальные предметы, диковинные, причудливые живые существа. В переносном смысле (иронически) — беспорядочный набор всякой всячины.

62

Пильницкая конвенция — первая попытка воздействия монархической Европы на Французскую революцию. 21 июня 1791 года Людовик XVI был арестован в Варенне после неудачной попытки бежать. Арест короля был тяжелым ударом для эмигрантов; они могли рассчитывать теперь только на Европу. Начались переговоры между державами в пользу Людовика XVI. Переговоры начались в Пильнице, летней резиденции саксонских государей. В итоге конвенция не только не устрашила, а лишь раздражила революционеров. Они видели в ней доказательство измены со стороны двора, его сношений с эмигрантами и иностранными державами. Тем самым эмигранты лишь ухудшили положение короля и свое собственное.

63

Курфюрсты — князья-избиратели, за которыми с XIII века было закреплено право избрания короля (императора). Курфюрсты имели достоинство короля (без титула величества), были освобождены от имперского суда, их владения были неделимыми и т. д. Отличительным знаком курфюрста была четырехугольная пурпурная шапка, отделанная горностаем. Ее изображение помещалось на гербе.

64

Жирондисты — члены партии, выражавшей интересы крупной буржуазии в эпоху Великой французской революции, названы по имени департамента Жирон, откуда происходило большинство ее вождей.

65

Колоредо, Колоредо-Мансфельд Иероним фон (1775–1822) — граф, фельдцейхмейстер. Службу начал в 1792 году офицером в австрийской армии. В 1792-м участвовал в войне против Франции. В 1794-м в составе гарнизона крепости Конде взят французами в плен и оставлен в заключении в качестве заложника. После освобождения участвовал в 1796 году в военных действиях на Рейне.

66

Санкюлоты (франц. sans-culottes, от sans — без и culotte — короткие штаны) — термин, употреблявшийся в период Великой французской революции. Так первоначально аристократы презрительно именовали своих политических противников — представителей городской бедноты, носивших длинные брюки из грубой материи (в отличие от дворян и буржуа, носивших короткие штаны с шелковыми чулками); в дальнейшем (особенно в годы якобинской диктатуры) термин становится самоназванием патриота, революционера.

67

Жозеф Игнас Гильотен (Гийотен) (1738–1814) — профессор анатомии, политический деятель, член Учредительного собрания, друг Робеспьера и Марата. Его именем названа гильотина — машина для обезглавливания. По иронии судьбы, Гильотен был противником смертной казни. Только как временную меру, пока сохраняется смертная казнь, 10 октября 1789 года на заседании Учредительного собрания Гильотен предложил использовать для обезглавливания механизм, который, как он считал, не будет причинять боли. Саму машину для этой цели изобрели другие. Национальное собрание обратилось к постоянному секретарю Хирургической академии доктору Антуану Луи, он, в свою очередь, обратился к немецкому механику и фортепьянному мастеру Тобиасу Шмидту, который по его чертежам построил гильотину. Принимал участие в создании гильотины и парижский палач Шарль Анри Сансон. В 1791 году во Франции было узаконено применение гильотины для казни. 17 апреля 1792 года в 10 часов утра произвели первое испытание машины.

68

Ландграф, здесь: титул князей, положение которых было сходно с положением герцогов. На них лежала обязанность не только в своем графстве, но и в более обширной области поддерживать мир, а в случае войны давать, кому нужно, вооруженное прикрытие.

69

Палладио, Андреа (1508–1580) — выдающийся итальянский архитектор позднего Возрождения. На примере своих простых и изящных построек он продемонстрировал, как достижения античности и высокого Возрождения (преимущественно в римском варианте) могут быть творчески переработаны и использованы. Его опыт оказался особенно ценным для зодчих XVII–XVIII веков.

70

Конвент или Национальный конвент — законодательный орган (фактически наделенный неограниченными полномочиями) во время Великой французской революции (1792–1795). Возник как учредительное собрание, созванное для решения вопроса о новой форме правления для Франции, после объявления «отечества в опасности» и приостановки действия исполнительной власти (то есть власти короля), провозглашенной 10 августа 1792 года.

71

Брест, здесь: город на западе Франции.

72

Капетинги — династия французских королей, представители которой правили с 987-го по 1328-й, а по боковым линиям до 1848 года. В истории французского государства — третья по счету династия после Меровингов и Каролингов. Первым королем династии был парижский граф Гуго Капет, которого королевские вассалы избрали королем после смерти бездетного Людовика V. От его прозвища «Капет», точное значение которого утрачено, династия и получила свое имя.

73

Содержание, представлявшееся некоронованным членам королевской семьи (Прим. пер.).

74

Сотрудник «Энциклопедии», критик феодализма и его идеологии (Прим. пер.).

75

Клавикорд — небольшой старинный клавишный струнный ударно-зажимной музыкальный инструмент, один из предшественников фортепиано.

76

Эбер Жак-Рене (1757–1794) — сын ювелира, учился в иезуитской школе, позже изучал медицину; перепробовал много профессий. Начал с должности смотрителя склада, затем перебивался литературными заработками, с отменой цензуры Эбер вернулся к журналистской деятельности. Появившаяся в ноябре 1790 года его газета «Папаша Дюшен» своим грубым «санкюлотским языком» резко выделялась среди моря печатных изданий того времени. Во французском фольклоре существовал образ Папаши Дюшена — бравого, никогда не унывающего печника — балагура с огромной трубкой в зубах. Выпуская газету от имени этого персонажа, не зная границ в своем политическом радикализме, Эбер сумел завоевать огромную популярность среди парижской бедноты. Как один из руководителей клуба кордельеров и представитель парижской коммуны, Эбер принимал участие в подготовке восстания 10 августа, свергнувшего монархию.

77

Власяница, здесь: темного цвета грубая ткань из козьей шерсти, в виде мешка, надевавшаяся в знак печали.

78

Аутопсия — посмертное вскрытие и исследование тела, в том числе внутренних органов.

Content

Карла Вайганд
КАМЕРИСТКА

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать один

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Глава пятидесятая

Глава пятьдесят первая

Глава пятьдесят вторая

Глава пятьдесят третья

Глава пятьдесят четвертая

Глава пятьдесят пятая

Глава пятьдесят шестая

Глава пятьдесят седьмая

Глава пятьдесят восьмая

Глава пятьдесят девятая

Глава шестидесятая

Глава шестьдесят один

Глава шестьдесят вторая

Глава шестьдесят третья

Глава шестьдесят четвертая

Глава шестьдесят пятая

Глава шестьдесят шестая

Глава шестьдесят седьмая

Глава шестьдесят восьмая

Глава шестьдесят девятая

Глава семидесятая

Глава семьдесят первая

Глава семьдесят вторая

Глава семьдесят третья

Глава семьдесят четвертая

Глава семьдесят пятая

Глава семьдесят шестая

Глава семьдесят седьмая

Глава семьдесят восьмая

Глава семьдесят девятая

Глава восьмидесятая

Глава восемьдесят первая

Глава восемьдесят вторая

Глава восемьдесят третья

Глава восемьдесят четвертая

Глава восемьдесят пятая

Глава восемьдесят шестая

Глава восемьдесят седьмая

Глава восемьдесят восьмая

Глава восемьдесят девятая

Глава девяностая

Глава девяносто первая

Глава девяносто вторая

Глава девяносто третья

Глава девяносто четвертая

Глава девяносто пятая

Глава девяносто шестая

Глава девяносто седьмая

Глава девяносто восьмая

Глава девяносто девятая

Глава сотая

Глава сто первая

Глава сто вторая

Глава сто третья

Глава сто четвертая

Глава сто пятая

Глава сто шестая

Глава сто седьмая

Глава сто восьмая

Глава сто девятая

Глава сто десятая

Глава сто одиннадцатая

Глава сто двенадцатая

Глава сто тринадцатая

Глава сто четырнадцатая

Глава сто пятнадцатая

Глава сто шестнадцатая

Глава сто семнадцатая

Глава сто восемнадцатая

Эпилог

Примечание автора

Примечания