Би-хуа Ли

Сяобо Ван

Рассказы китайских писателей

Рассказы китайских писателей

Ли Би-Хуа

Переулок Чаочжоу — женщина, которая ела маринованных гусей

Про нас решили снять сюжет для кулинарной передачи и раскрыть секрет маринада, которым мы славимся вот уже сорок семь лет. Наши маринованные гуси известны на весь Гонконг. Горожане говорят, что все дело в соусе, который мы настаиваем в специальном чане. Это верно: гусей мы маринуем в огромном чане — высотой в половину человеческого роста. За все время существования нашего кафе в нем побывали сотни тысяч гусей, насыщаясь густым ароматным маринадом. Маринад покрывает тончайшая пленка, которая оберегает его тайну все эти годы. Изо дня в день в чане томится птица, отдавая свои соки, и обретает в нем второе рождение — и каждый раз результат превосходит предыдущий: маринованный гусь получается все сочнее и ароматнее. Поэтому мы никогда не меняем маринад; он — «сердце» нашего заведения.

Секрет маринада был передан моему отцу дедом, сейчас же перешел к моей матери. Перед началом съемок ведущий подошел к ней, чтобы обсудить детали предстоящего интервью:

— Госпожа Чэнь Люцин, — начал он, — благодарим вас за то, что согласились принять участие в нашей программе.

— Нет, — прервала его мать, — зовите меня все же Се, а не Чэнь.

— Но ведь вы говорили, что расстались с господином Се и теперь ведете дела одна. У нас уже и сюжет придуман о вас как о единственной женщине, самостоятельно управляющей рестораном в переулке Чаочжоу.

— И все же зовите меня Се, — сказала мать. — Мы с мужем еще официально не развелись.

— Ну что ж, это не принципиально, — дипломатично уступил ведущий. — В конце концов, маринад не имеет к семейному положению никакого отношения. В таком случае сосредоточимся на его секретном рецепте.

— Никакого «секрета» по большому счету и нет. Конечно, у каждого ресторана есть свой рецепт, раскрыть который — значит потерять клиента, — мать улыбнулась. — Одно могу сказать: наши гости довольны, это для нас самое главное.

Используем мы только натуральные продукты: кассию, перечник, бадьян, фенхель, сирень, амомум, кемпферию, соевый соус, соус из анчоусов, сахар, чеснок, мясной бульон, приправы. Добавляем гаоляновой водки и готовим на долгом огне. Гусь напитывается соусом, а в обмен отдает свой сок — только так и можно получить наш фирменный маринад. Главное — не экономить на ингредиентах; их нужно менять каждые три дня, — сказала мать.

Это верно, оставаться должна только жидкость. Чем она выдержаннее, тем лучше. Хороший маринад не купить ни за какие деньги.

Вообще-то, когда нас посетили люди с телевидения, мы уже покинули переулок Чаочжоу, потому что в мае девяносто седьмого управление по развитию города начало официальную перестройку этой неприметной улочки. С тех пор весь дух и очарование уличного ресторанчика повыветрились: канули в небытие хаотичный огонь в жаровнях, терпкий запах приправ, непринужденный и радостный гам наших прежних гостей, — как будто всего этого никогда и не было. Мы перебрались в Шанхуань, где нашли подходящее место и открыли кафе. Все держалось только на моей матери, мне же тогда было всего семь.

Что случилось в тот год, когда мне исполнилось семь лет? Из семьи ушел отец — ушел и не вернулся. Он бросил меня, мать и свое семейное дело — чан с маринадом. Все в переулке Чаочжоу знали, что отец ушел к любовнице, живущей на материке, и, хотя соседние рестораны были нашими конкурентами, даже их владельцы нам сочувствовали.

Когда отец ушел, мать ничего не сказала, заперлась у себя в комнате и пролежала на кровати три дня. Выйдя из добровольного заточения, не пролила ни единой слезинки и, скрипя зубами, вновь взялась за дело. Хотя уличный ресторанчик под открытым небом — не бог весть что, но и он требует твердой руки — ничего нельзя пускать на самотек.

Отец оказался отпетым негодяем — с тех пор от него так и не было никаких вестей. Однако я восхищалась им, равно как и моя мать. Он мне запомнился (в семь лет как-никак уже начинаешь что-то подмечать) человеком хоть и грубым и неотесанным, но не робкого десятка, мне особенно запомнилась татуировка у него на груди в виде черного ястреба. Не то что родители моих одноклассников — белые воротнички; и зарплату он получал не по часам — работал бывало круглые сутки.

Наши гуси пользовались бешеной популярностью: на Новый год, в праздники о том, чтобы попасть в ресторан, не заказав заранее столик, не могло быть и речи. Да и в будние дни от клиентов не было отбоя: столы и стулья, что внутри, что снаружи, сдвигались как попало, гости — в испарине, поту, масле — пировали до утра.

Отец вставал на рассвете и отправлялся на городской рынок, где покупал пятьдесят-шестьдесят гусей, жирных, весом по семь-восемь цзиней. Потом стал выбираться за товаром на материк, говорил, что выходит дешевле, да и мясо нежнее. Впоследствии его поездки на материк только участились. Поговаривали, что он содержит любовницу в Шаньтоу. Говоря по совести, моему отцу содержать никого не требовалось — женщины сами с радостью готовы были капитулировать. Наши соседки в переулке только и знали, что глазеть на моего отца, рубящего гусям головы, да кокетничать с ним: «А-Ян, налей мне побольше твоего восхитительного соуса…» — «Этого в избытке», — отвечал отец.

Имя у него было некрасивое — Се Ян, оно отдавало классическим дыханием земли. Ян — это от «вскормленный небом»; вот тут в точку — не припомню, чтобы отец когда-нибудь болел. Наоборот, отчетливо помню его широченную грудь, черный ястреб на которой, когда отец обезглавливал гусей, казалось, расправлял крылья, готовый взлететь. Отец был человеком чрезвычайно мужественным, а улыбка — как у ребенка; это сводило женщин с ума, они так и ластились к нему, что не могло не укрыться от внимания матери, которая, однако, никогда не подавала вида. Мне же хотелось изловить жирного таракана и подложить им, чтобы распугать их всех к чертовой матери.

Вообще, мать моя тоже была красавицей: раньше, когда она работала продавцом в супермаркете Даймару, то пользовалась у мужчин большим успехом, однако у нее были гордость, выдержка и трезвомыслие — она всегда знала, что ей в конце концов нужно. С отцом же ее просто свела судьба — а от судьбы, как известно, не убежишь.

Они познакомились, когда мать была еще совсем молодой. Однажды она отправилась купаться со своими подругами; когда она отплыла от берега уже достаточно далеко, ногу ее свело судорогой, и мать начала тонуть. Подруги были слишком слабы, чтоб помочь ей, но тут, откуда ни возьмись, вынырнул крепкий мужчина и вытащил ее на берег. Таким образом отец не только спас мою мать, но после всего случившегося еще на протяжении получаса массировал ей ноги.

Его движения были четкими и уверенными, руки точно следовали контурам тела, а усилие было именно таким, какое должно быть, — не сильным, не слабым — и было удивительно, как такой могучий мужчина может столь деликатно обращаться с женской ногой. Под силу такое только человеку, чьи руки изо дня в день касаются чужой плоти.

— Никак не думала, что он окажется продавцом маринованных гусей, — вспоминала мать.

— Ведь мы даже не были знакомы, а ты лапал меня тогда битый час.

Отец смеялся в ответ:

— Я твой спаситель, а ты не больше, чем гусыня в моих руках.

Мать раззадоривали эти шутки, и она с кулаками бросалась на отца, а тому было все равно.

Мать решила:

— Ни за кого не пойду, только за Се Яна.

Бабушка оказалась прозорливей, как и подобает любой матери, — она не слишком одобряла этот брак, но было уже поздно — что суждено, того не миновать. Так что ко времени, когда мать забеременела мной, она вышла замуж за Се Яна.

Это было полностью ее решением, и, когда она, потеряв его, не стала плакаться в чужую жилетку — тоже ее решение. Из чего следует, что мать моя — женщина незаурядная.

Если бы не судьба, распорядившаяся подобным образом, то история моей матери могла бы сложиться иначе. Но ничего не попишешь — однажды попробовав маринованных гусей отца, она была обречена есть их до скончания дней. И я тоже.

Отец был родом из Чаочжоу; закоренелый сторонник патриархальных устоев, он никогда не посвящал женщин в свои дела: с кем он заводит дружбу, с кем встречается, — все это моей матери не касалось. Но мать мою он любил. Еще знаю, что он практиковал боевые искусства — так называемый Священный кулак: говорят, что человек, постигший эту технику, может обретать чудесные свойства, так что ни ножи, ни пули не смогут причинить ему вреда. Пожалуй, больше о моем отце я ничего и не знаю.

Мы жили в старом доме рядом с нашим рестораном: первый этаж — высокий, два других — низкие, — типичная древняя конструкция; деревянные лестницы, тусклый свет ламп. Мы жили на третьем этаже, с которого можно было попасть на крышу. Расположение нашего жилища было очень выигрышным: стоило только спуститься — и вот ты уже за прилавком. Дом этот перешел нам по наследству. Крыша примыкала к комнате, где отец тренировался, — это была его святая святых. Во время тренировок отец громко кричал, так что у нас в квартире была установлена специальная звукоизоляция. На крыше он занимался поднятием тяжестей или акробатикой; когда практиковался в Священном кулаке, то накрепко закрывал двери, так что нам, женщинам, секреты его тренировок оставались неведомы.

Знаю только, что каждые дней десять или раз в две недели он «призывал дух настоятеля», чтобы не растерять навыков или выйти на новый уровень мастерства.

Помню, однажды я услышала, как он бранит мать, — никогда прежде я не слышала, чтобы голос отца был настолько свирепым:

— Я же говорил тебе не входить без спроса! — кричал отец.

— Но комната очень грязная и вся пропахла потом, я только хотела прибраться в ней, — оправдывалась мать.

— Я и сам могу прибраться! Женщинам здесь делать нечего, — не уступал отец. — Запомни, никогда не входи в мою комнату без спроса, ни в коем случае не приближайся к алтарю учителя. Если зайдешь сюда во время месячных, тебе не поздоровится, так и знай! — И добавлял все тем же загадочным и гневным тоном: — Твои женские дела будут пострашнее любого заговора! — так мы узнали, что даже у нашего бесстрашного отца есть свои уязвимые места.

После этого случая мать больше не совала нос в «увлечение» отца.

В нашем ресторане работало еще два человека, однако матери от этого было не легче: она и убиралась, и сдвигала столы и стулья для клиентов, и стряпала, и встречала гостей, — короче говоря, была хозяйкой-разнорабочей, эдаким фактотумом. За какую бы работу она ни взялась, все у нее спорилось, даже головы гусям рубила, так что отцу пришлось бы нелегко, не будь у него такой помощницы. Наверное, это и есть «женская хитрость»: кто от кого зависел, в определенный момент было уже не понять.

Наши работники, в отличие от нее, в конце месяца получали зарплату, на что матери оставалось только сетовать:

— А у меня какая зарплата? Моя зарплата — жить с этим мужчиной.

Дальше она косилась на Се Яна:

— А ночью еще и спать с ним.

Мать моя считала, что весь остаток дней проведет в «Переулке Чаочжоу», будучи «Королевой маринованных гусей».

И тут вдруг на свет появляюсь я, что для отца оказывается совершенной неожиданностью. Никакого опыта в вопросах обращения с детьми у него не было, зато он испытывал живейший интерес ко мне как к некоему новшеству в своей жизни, будто в доме появилась забавная игрушка или новая маленькая жена. Он тискал меня своими грубыми руками, целовал и царапал щетиной, купал меня и промывал мои детские нарывчики, разбрызгивая воду по всему дому. Когда я немного подросла — лет до трех, — мать запретила ему купать меня, на что отец состроил нахальную мину:

— Чего ты боишься? Дочка — моя плоть от плоти, когда я ее мою, можно считать, что я мою самого себя.

Мать окатила его водой, и я радостно ввязалась в эту оживленную потасовку.

Иногда отец напивался и склонялся надо мной, обдавая мое лицо перегаром. Когда я подросла, то тоже научилась выпивать, причем почти не пьянея, — наверное, с детства привыкла к хмельному отцовскому дыханию. А мать оттаскивала пьяного отца от моей кроватки. Диву даюсь, как ясно могу я припомнить события, произошедшие со мной столь давно.

Отец не жалел слов, чтобы подмаслить мою мать:

— Не жадничай, это просто глупо ревновать меня к дочке! Я, Се Ян, никогда не разлюблю Чэнь Люцин.

— А если разлюбишь? — поинтересовалась мать.

— А если разлюблю, то тебе лучше всего будет идти своей дорогой!

Мать сердилась и пыталась отца отшлепать, в то время как рука ее то и дело проскальзывала у него между ног.

Кажется, в первый раз я узнала об отношениях мужчины и женщины, когда однажды ночью проснулась от духоты. Подушка была мокрая от пота, давешний сон еще не выветрился, и я находилась между явью и забытьем. Отец и мать, абсолютно голые, лежали на соседней кровати, оба изнывали от пота, одеяло сползло; тело отца вздымалось и опускалось над телом матери, как рука палача над жертвой, а мать лежала недвижимо с закрытыми глазами и стонала:

Больно! Скорее кончай.

И снова:

— Полегче. Я, кажется, беременна.

Отец в ответ только усмехнулся, переводя дух:

— Откуда мне знать эти твои женские штучки? Я же не могу так просто остановиться, а ты можешь считать это тестом на беременность.

Отец еще не закончил свои шутки, как мать закричала:

— Скорее вынимай, мне плохо, плохо!

Я понятия не имела, о чем идет речь. Потом я несколько раз слышала, как мать подавленным голосом говорила с кем-то по телефону, скорее всего, с бабушкой:

— Похоже на метроррагию, думаю, не спасти… Придется удалять… А я думала еще рожать… Да, он сделал вид, что сожалеет, дал себе пощечину, но толку-то с этого. Нет, ничего с ним обсуждать я не буду.

Договорив, мать вешала трубку и поспешно спускалась в ресторан.

Хотя у отца и была я, но он всегда мечтал иметь сына — у них в Чаочжоу не принято уважать женщин, поэтому очень важно, чтобы в семье был мальчик. Но поделать он ничего не мог: родилась девочка — приходилось любить девочку.

Родители целыми днями были заняты в ресторане, и им было некогда отводить меня в школу и встречать по дороге домой, так что на занятия я ходила вместе с соседской дочкой по имени Чжоу Цзинъи, которая училась в шестом классе. Я знала, что мне нужно как следует учиться, чтобы не повторить судьбу моей матери. Хотя я и восхищалась отцом, но жизнь среди промасленных кастрюль в непролазном кухонном чаду меня совсем не прельщала. Особенно остро я это поняла, насмотревшись на современный мир, что лежал за границами переулка Чаочжоу. Так что сегодня мне не приходится жалеть о своих детских решениях.

Уход отца наложил на всю дальнейшую жизнь моей матери глубокий отпечаток: стоило ей только задуматься о его предательстве, о его безрассудстве, о том, что он отдал себя в распоряжение другой женщины, ее начинали снедать ярость и боль. Во время таких приступов мать, как дикий зверь, набрасывалась на еду, вгрызалась в мясо, хрустела хрящами и, только наевшись до отвала, могла прийти в себя. Полный желудок — лучшее лекарство от душевных расстройств. Всю свою созидательную энергию она вкладывала в меня и мое образование. Училась я немного лучше среднего, при поддержке матери, которой приходилось трудиться не покладая рук, поступила в институт на факультет менеджмента. Студенткой я жила в общежитии, а закончив институт и найдя работу, сняла квартиру, откуда было удобно добираться до места службы. Постепенно я отвыкла от жизни в старом, захолустном доме, а особенно — от опустевшей комнаты отца и крыши, на которой он тренировался. Я уже очень много лет не выходила на эту крышу. Когда отец еще был с нами, я не решалась выйти туда, а потом в этом и вовсе не было смысла.

В выходные я навещала мать, и мы обедали вместе — в ее квартире или в новом ресторане, который она открыла. Все те же маринованные гуси, которые за эти годы ничуть не растеряли своей прелести: клиенты все так же облизывали пальчики и толпами валили в ресторан, и даже мы, всю жизнь, кроме вкуса этих гусей, ничего не ведавшие, с удовольствием накладывали себе полные порции.

Наш сосед, дядюшка Цзю, хвалил мать, оттопыривая большой палец:

— A-Ян просто не ценил своего счастья: иметь такую одаренную жену, чьи гуси с каждым днем все вкуснее и вкуснее, и убежать с материковой девчонкой — это надо быть круглым дураком.

Мать, поливавшая из шланга заплывшую жиром мебель и пол ресторана, усмехалась:

— Дядюшка Цзю, вы бы уж не смеялись надо мной: человек убежал — ищи ветра в поле, спасибо, что хоть дело оставил, не то матери с дочкой и ноги протянуть было бы недолго, чего уж говорить про средства на учебу Юэ Мин.

И добавляла ледяным тоном:

— Посмотрим, действительно ли он больше не вернется: я ведь даже вещи его не трогала.

Тетушка Цзю тем более стояла на стороне матери:

— Не вернется — и бог с ним, дело у тебя в руках, даже и не думай отдавать его этому лису просто так.

— Я тоже так считаю, — соглашалась мать. — Не вернется — я ему развода не дам, так и буду госпожой Се, а захочет развестись — приползет. Я даже уже и не жду его, одна как-то привыкла.

Выражение лица у моей матери было тогда каким-то загадочным, так что было неясно, хочет ли она в конце концов снова увидеть Се Яна или нет. Но вопрос заключался не в том, хочет она этого или нет, а в том, что Се Ян этого не хочет, и матери оставалось лишь играть пассивную роль зрителя в разыгрываемом моим отцом сценарии.

Когда женщина действует с таким упорством и самоотверженностью, то это не может не вызвать расположения: у нашего заведения никогда не возникало больших проблем, а маленькие всегда можно было решить мелкой взяткой, хлебосольством или ненавязчивым подарком.

Мать все больше и больше напитывалась «мужским духом», как гусь напитывается соками маринада; шея ее стала длинной и жилистой, подобно гусиной; терпение и стойкость моей матери вызывали у меня чувство глубокого преклонения.

Мать была настоящей хозяйкой, держала свой ресторанчик, как гусиная голова держит тушку, подвешенную за прилавком, — уверенно и со вкусом. И есть больше всего она любила именно гусиные головы: вкус у них насыщенный, снаружи мясо мягкое, а внутри — твердые хрящи; хотя гусиная голова и получается такой нежной, но на ней, насаженной на крюк, держится весь остальной гусь.

— Мама, я пошла, завтра мне на работу.

Мать провожала меня до порога и следила взглядом за моей удаляющейся фигурой. Когда я, дойдя до конца улицы, оборачивалась, мать продолжала стоять на прежнем месте.

На прощание мать давала мне наставления, как будто мне все еще было семь лет:

— На дороге смотри по сторонам, сейчас сумасшедшее движение, высыпайся, не ложись слишком поздно, когда будет время, приходи навестить меня.

Я понимала: мать ждет не меня, а моего отца, но отец не тот человек, который приходит навестить.

Я перешла на новую работу — секретаршей. Эта должность не имела ничего общего с моей специальностью, и я согласилась на нее из безысходности.

Последние полгода в экономике творилась какая-то неразбериха, что не могло не сказаться на жизни города, выпускники институтов сидели без работы; к счастью, у меня за плечами было уже два года рабочего стажа и кое-какие рекомендации, так что голодать мне не пришлось.

Когда я познакомилась с моим будущим начальником, адвокатом Тан Чжуосюанем, мне в голову пришла одна оригинальная идея, поэтому я мысленно распрощалась с другими предложениями. Так господин Тан стал моим боссом, а потом перестал быть боссом. Вот как все это произошло.

Я работала всего неделю, когда позвонила какая-то женщина. Я спросила:

— Как ваша фамилия?

Трубка ответила:

— Ян.

— Госпожа Ян, пожалуйста, сообщите из какой вы компании, по какому делу желаете обратиться к господину Тану? Не могли бы вы оставить контактный телефон? Господин Тан перезвонит вам, когда освободится.

Я старалась говорить как можно вежливей, однако в ответ в трубке послышалось гневное:

— Ты что, не знаешь, кто я такая? Быстро сообщи ему, что его спрашивает госпожа Ян, и он сразу подойдет к телефону.

Она была убеждена, что секретарша — самый омерзительный в мире посредник: секретарша лучше нее осведомлена, где и чем занимается ее любовник, свободен он или нет, с кем встречается, и даже может не обращать внимания на такие очевидные вещи, как звонок его любовницы. Секретарша владеет неумолимым правом сказать «господин Тан на совещании», и звонившему ничего не остается, кроме как повесить трубку.

Но госпожа Ян сдаваться не собиралась.

Как нарочно Тан почуял звонок и поспешно подключился к разговору, рассыпавшись целым букетом извинений и демонстративно наказав мне:

— Когда бы госпожа Ян ни позвонила, всегда соединяй.

Ян отчитала Тана ледяным тоном и в заключение поведала мне:

— Теперь, думаю, ты знаешь, кто я такая. Впоследствии, надеюсь, не будешь тянуть кота за хвост.

Я заверила ее в этом и проглотила обиду, однако ее звонок запомнила. По одному ее голосу я сразу поняла, что это за женщина и как ее можно проучить.

Иногда, по поручению господина Тана я заказывала им места в ресторане — заказывали они сплошь дорогие, но постные блюда, например, импортную спаржу. Госпожа Ян Ин была вегетарианкой и не ела ничего жирного. Она считала, что человек должен оставаться проницательным, настороженным, холодным и ни в коем случае не допускать в тело токсины. Ее принципиальности можно было только позавидовать.

Тан Чжуосюань рассказал мне по этому поводу:

— Она считает, что все животные существуют в страхе и тоске, а перед забоем выделяют в кровь токсины, которые отравляют мясо, и, хотя вкус его не меняется, оно несет в себе «дух смерти», который наносит человеческому организму непоправимый вред. Человек, съев мяса убитого животного, будет мучиться, быстро уставать, расходовать слишком много энергии на пищеварение. По аналогии, жирные, сладкие и терпкие блюда также совершенно неприемлемы в пищу и т. д. и т. п.

— А вы? — спросила я его. — Любите есть мясо?

— Да мне как-то все равно, — ответил Тан, — иногда ем нежирное мясо, но и овощи, если свежие, мне тоже очень нравятся. А может, я просто привык к вкусам своей девушки.

И добавил, усмехнувшись:

— Пожалуй, это помогает мне сохранять остроту ума на судебных заседаниях.

— Понятно, — только и ответила я.

Однажды он совершенно неожиданно велел мне отвезти цветы госпоже Ян. Он настаивал на том, чтобы это непременно были белые лилии. Я все выполнила в точности, как велел Тан, однако никакой реакции не последовало, звонков от госпожи Ян не было, на ее телефоне стоял автоответчик, мобильный не отвечал. Я ликовала. На второй день, на третий я все также носила цветы ей домой, на седьмой день Тан сдался и проронил:

— Чтобы больше никаких цветов.

— Понятно, — ответила я.

Еще через несколько дней он подошел ко мне и сказал:

— На воскресенье я пригласил своих старых однокашников на морскую прогулку, не хочу приглашение переносить. Если будешь свободна, присоединяйся.

Я заранее спланировала наш маршрут: на северо-востоке от Сайкуна есть отличные места для рыбной ловли, в районе бухты Мирс: Порт-Айленд, Кунг-Чау, Грасс-Айленд — все имеют выходы к Тихому океану, так что можно было бы поживиться такой рыбой, как мероу, помпано, ариус, а после улова приготовить ее прямо на берегу. Поэтому я всех предупредила, что предстоит рыбалка, ведь Ян Ин, при которой никто не решился бы включать это «кровавое» мероприятие в программу, не должна была присутствовать.

Хотя собирались бывшие сверстники, а ныне конкуренты по адвокатскому цеху, поездка на море заставила всех забыть о тяготах профессиональной борьбы. Мы подготовили удочки и лески, запаслись креветками и гусеницами для наживки и даже прихватили с собой «приманочный порошок», на который рыба идет, позабыв все на свете. Стоит добыче только учуять его запах, и можно считать, что она у тебя в руках.

Всего нас было восемь человек. В день выхода в море мы собрались в половине восьмого утра; утро было ясное, веял свежий морской бриз, однако после полудня погода резко ухудшилась, сгустились свинцовые тучи, налетели резкие порывы ветра. Наша яхта раскачивалась на волнах, и ловить рыбу расхотелось.

А ведь начали за здравие: всю мелкую рыбешку отпускали обратно в море для менее требовательных рыбаков.

В Сайкуне на берег обычно возвращаются только с большой рыбой, чтобы отдать ее на кухню в один из многочисленных местных ресторанов. Однако в тот день нам не удалось насладиться плодами своего успеха.

— Если вы не торопитесь, — предложила я словно невзначай, — может быть, мы могли бы отправиться в ресторанчик около моего дома и отведать лучшие в мире блюда. Я приглашаю.

Заслышав, что ресторанчик находится в Шанхуане, все заметно сникли и предпочли остаться на ужин в Сайкуне, но меня это не смутило: я нацелилась на крупную рыбину.

— Шеф, ну уважь, — раскупорила я банку со своим «приманочным порошком». — Ты же на Гандао живешь, как ни крути, все равно домой на машине поедешь. Они не хотят — это их дело, они просто не знают, что теряют.

Тан засомневался:

— Твоей семьи ресторан? И что за лучшие в мире блюда? Впрочем, можешь не отвечать: все, что вы скажете, может быть использовано против вас.

— Язык проглотишь! — божилась я.

Он дрогнул, ох и ошибся же ты, подумала я, пригласив меня сегодня на морскую прогулку. Неужели ты думаешь, что и дальше будешь есть только овощи да постное мясо?

— Бьюсь об заклад, что ты никогда ничего подобного не ел, — смеялась я. — Будь ты хоть трижды моим боссом, я все равно буду на этом настаивать.

— Ладно, нечего меня боссом попрекать, — рассмеялся он в ответ. — Ты, я вижу, тоже по-своему босс.

По пути в Шанхуань я бегло рассказала ему нашу с матерью историю выживания. Он протянул мне носовой платок, чтобы я утерла слезы.

Подумать только, носовой платок! Какой еще мужчина в наше время пользуется носовыми платками? Подходит для повторного использования — просто предел мечтаний любого борца за экологию. А мы с его владельцем — товарищи, стоящие на разных ступенях, но, видит бог, вылепленные из одной глины. Я убрала платок со словами:

— Испачкался, так что не возвращаю.

Впереди машина с ревом проехала на желтый сигнал светофора.

— Неважно, можешь не возвращать, у меня их еще много, — остановив машину, ответил Тан.

— А я думала, что только в двадцатые годы пользовались носовыми платками.

— У меня чувствительный нос, поэтому я не пользуюсь бумажными салфетками.

Вот так неженка — я немного насторожилась, но все же решила довести свой рассказ до конца, надеясь, что Тан воспримет его правильно. С адвокатами шутки плохи, у них чертовски хорошая память, так что сегодняшний обман будет все сложнее скрывать завтра, и рано или поздно он выведет тебя на чистую воду.

Я-не-буду-лгатъ.

Я покосилась на него:

— Мы с матерью, так сказать, — «женщины из народа».

Всю жизнь завидовали тем, кто избалован уютом и покоем, которых мы никогда не знали… — вздохнула я. — Хотя мы и женщины, но вполне независимые и уж точно не капризные — так уж повернулась жизнь, что пришлось нам полагаться только на себя. Но, как бы то ни было, мы остаемся женщинами и понимаем, что опираться на плечо мужчины, которого ты любишь и уважаешь, — это счастье. К сожалению, большинство мужчин не достойны такой любви и уважения. Что и говорить, счастья, которое испытало большинство, мы не ведали.

Он обнял меня за плечи.

— Не волнуйся, у нас еще есть маринованные гуси.

И они пришлись ему по вкусу.

Как только Тан опустился на стул, мать принялась обхаживать его как высокопоставленного гостя. Сперва она поднесла ему гусиную нарезку.

На нее пошел упитанный гусь, золотистый, лоснящийся соком, так что в него можно было смотреться как в зеркало. Мать помяла его руками, похлопала обухом ножа по грудке и положила на доску. Гусь был горячим, и, когда мать разрезала его по середине, из его нутра брызнул сок. Мать удалила кости и дала гусю немного остыть, после чего серией ловких движений нашинковала его тонкими ломтиками и аккуратно выложила на тарелку. Зачерпнув ложкой фирменного маринада, она приправила им гуся; маринад и гусиное мясо созданы друг для друга; стоит им только соприкоснуться, как ароматный, сладчайший сок моментально впитывается в мясо, так что оно меняет свой цвет и становится еще более сочным. Аппетитный запах тотчас разлетелся по всему помещению. Мать украсила блюдо пучком зелени и подала к столу.

— Мама, принеси еще гуся с косточками и подай гусиное горло.

Мясо в чистом виде имеет свою прелесть, но настоящий вкус появляется, только если есть его с костями.

А потом на стол были поданы тушеные овощи, кровяная колбаса, говяжьи шашлычки-сате, омлет с устрицами и тофу (приправленный все тем же фирменным маринадом), закуски из крабового мяса, суп из свиных потрохов с черным перцем и даже лобан, приготовленный с лимоном на пару как компенсация за неудачную рыбалку. Все эти блюда не только были приготовлены по классическим семейным рецептам, но и выгодно подчеркивали вкус основного кушанья — маринованного гуся. От его аромата, сладковатого привкуса, нежного мяса, сока, иссиня-черного глянца кожи возникало ощущение плоти и похоти. Конечно, Тан был не в силах этому ощущению противиться. Он был околдован.

Адвокат Тан Чжуосюань ел с таким усердием, как будто это был последний ужин в его жизни; несмотря на то что ручка кондиционера была вывернута до отказа и ледяной воздух обдувал адвоката, пот струился по его лицу, но он не обращал на дискомфорт никакого внимания. Прикончив четвертую плошку чаочжоусской каши, господин Тан захлопал в ладоши, видимо, не найдя слов, могущих более полно выразить его удовольствие от этого памятного ужина.

— Я выросла на наших маринованных гусях, иначе никогда и не узнала бы, сколь заурядны харчи, подающиеся в других местах, — сказала я.

— На праздник Цинмин гуси наиболее жирные и оттого получаются очень вкусными, — добавила мать.

— А почему именно на Цинмин? — поинтересовался Тан.

— Наверное, все дело в сезоне. У всех растений и животных есть сезон расцвета. И у человека тоже, — ответила я.

— Да-да, должно быть, именно так, — поддержала меня мать. — Я хоть и делаю наших гусей на протяжении уже почти двадцати лет, но набралась только практического опыта, с теорией у меня слабовато.

— Это неважно, — улыбнулся Тан. — Еда у вас отменная, и дела идут неплохо. Создать самой такое дело и продолжать им успешно заниматься — совсем непросто.

Комплименты от мужчины. Как давно мать не получала их? На лице ее проступило какое-то особенное выражение. Она действительно была польщена. Польщена комплиментом от мужчины.

Я тайком сказала об этом Тану, и он усмехнулся в ответ:

— А ты говорила, что она непростая. А на самом деле очень даже простая.

Конечно, моя мать была простой женщиной, потому что женщины по природе своей существа примитивные. Это так же верно, как и то, что нет женщины, которая поставит «работу» на первое место в жизни.

— Твоего отца зовут Се Ян — Благодарно Вскормленный? Почему он дал тебе имя Се Юэ Мин — Благодарная Луне? — вдруг спросил Тан. — Оттого чтобы вспоминать о том, что произошло лунной ночью?

— Вовсе нет.

— Тогда, может быть, потому, что не будь того лунного вечера, не было бы и тебя? И он благодарен этому лунному свету?

— Да где уж моему отцу понимать такие глубины поэзии? Все дело в том, что эти два иероглифа просты в написании.

Тан поднял голову к небу:

— Какая сегодня круглая луна!

— Господин Тан Чжуосюань, да у вас с представлениями о прекрасном еще больше проблем, чем у моего отца…

Впоследствии Тан для рекламы нашего ресторанчика подбил своих друзей, пишущих «Книгу яств», включить наш маринад в список лучших блюд Гонконга, не подозревая, что переулок Чаочжоу даже показывали по телевидению. Господи, до чего же может быть ограничен даже самый выдающийся адвокат, живущий в своей башне из слоновой кости и не замечающий того, что творится у него под самым носом.

На день рождения деда Тана мы преподнесли всем грандиозный гастрономический подарок — двадцать маринованных гусей, которые вызвали у гостей настоящий фурор.

О моем происхождении никто не догадывался, но, будучи дочкой управляющей известного ресторана, да еще и получившей образование в сфере менеджмента (которое, впрочем, к маринованным гусям не имело никакого отношения), я получила всеобщее одобрение как достойная помощница и отличная подружка нашего господина Тана.

Я уверена, все это произошло благодаря нашему маринаду.

Время шло.

Работу Тана, его привычки, хобби, даже настроения я выучила, как свои пять пальцев.

Как-то у Тана наметился крупный клиент — некая небезызвестная особа, затеявшая тяжбу о разводе. Тан взялся помочь ей отсудить астрономическую сумму, за что и ему причиталось щедрое вознаграждение. Документы по делу едва помещались в семь громадных ящиков, которые я с бережностью матери, укладывающей в коляску ребенка, грузила на каталку, чтобы отвезти их в зал заседаний.

В день оглашения приговора я так измоталась, что вечером решила сходить на массаж. Тан изобразил на лице начальственное выражение, сдобрив его тоном, с каким обращаются к даме сердца:

— Запиши на служебные расходы.

— Конечно, а еще я бы хотела съездить на горячие источники в Японию — подлечить нервы, погреть косточки и отсрочить преждевременный климакс, — пошутила я.

Впоследствии было еще одно щекотливое дело — о разделе имущества. После смерти одного видного господина объявилась его содержанка, прошедшая с означенным персонажем огонь и воду и прижившая от него сына. Содержанка обзавелась нотариально заверенным завещанием покойного и оспаривала у законной супруги почившего семейное имущество. Старушка-жена причитала, призывала Будду, но была бессильна что-либо поделать. Ее сын, акционер одной автокорпорации, был с Таном на короткой ноге и попросил его помочь. Дело обещало быть головоломным, но Тан, разумеется, отказать не мог. Я готова была помогать ему всеми правдами и неправдами, только бы любовница, посягающая на законные права настоящей жены, осталась ни с чем. Мои комплексы, вызванные несчастным детством, давали о себе знать. Хотя нельзя было отрицать, что и любовница покойного, отдавшая ему молодость и силы, достойна была распоряжаться его наследством.

— Господин Тан, извините меня, конечно, но по нашему делу у меня появляется все больше вопросов, — процедила я сквозь зубы.

— Вот поэтому я адвокат, а ты нет, — хмуро заметил Тан. — Закажи билеты в кино на половину восьмого — мне надо развеяться.

Сказано — сделано. К тому времени я уже знала, какие фильмы он предпочитает: патетические мелодрамы о большой и светлой любви, дурачащие домохозяек и вчерашних школьников, — что-то вроде «Титаника». Странно, не так ли?

Выйдя из кинотеатра, мы решили заглянуть в кафе по соседству — выпить кофе с бренди, очаровательный коктейль, который одновременно пьянит и бодрит.

— Сегодня, кажется, роковой вечер, и я даже и не найдусь, что сказать, — обронила я.

В ответ Тан, все еще находясь под впечатлением от просмотренного фильма, задумчиво произнес:

— В прежние времена любовь нередко равнялась смерти, которую неизменно встречали вдвоем; сейчас уже так не делается, сейчас любовь — это не смерть во имя любви, а любовь во имя любви. От жертвенности не осталось и следа, ей на смену пришел эгоизм.

— И мужчинам эгоизм дается лучше, чем женщинам?

— Безусловно, — он кивнул. — Если бы я действительно любил кого-то, то незамедлительно вооружился бы ручкой и изложил на бумаге свою волю.

Воля звучит, конечно, не столь ответственно, как завещание, однако сути это не меняет, тогда как речь идет о делах посмертных. Сегодня такая воля становится все более и более необходимой, потому что однажды может случиться так, что человека совершенно внезапно может и не стать. Уж я-то знаю это как никто другой.

— Завещание, может быть, ты и составишь, но как проследить за тем, что оно будет выполнено?

— Я сделаю необходимые пометки на полях — мои коллеги смогут в них разобраться, после того как я отбуду.

— Конечно, только зачастую такое отбытие может оказаться совершенно внеплановым.

— Здесь нет повода для беспокойства: раз уж это воля, то и на случай «внепланового отбытия» имеются специальные люди, чтобы ее выполнять. А почему тебя так взволновал этот вопрос?

Я смотрела не на него, а с печальным видом уставилась на фонарь за окном.

— Да нет, просто задумалась: если мать умрет, с чем я останусь: у меня нет ни состояния, ни близких людей, ни детей. Кажется, что такой, как я, даже и бумагу не придется марать излиянием своей воли.

Вот она злая усмешка жизни: воля человека — чистый лист бумаги.

Я поднялась:

— Давай уедем из Гонконга.

— Что? — переспросил Тан.

— Да, поехали на Коулун-пик, послушаем ветер… ну, о чем ты задумался?

На Коулун-пике нас накрыла волна темной и сладостной ночи, под которой мы страстно целовались в его машине. Я расстегнула ему брюки и села на него сверху, он показался мне зверем, на которого кто-то по ошибке надел рубашку. Мне кажется, плотская любовь похожа на зверя: она не ведает морали, не знает стыда, не терпит уступок. Одежду вешают на крючок или бросают на пол — так поступают и женщины, и мужчины, зачастую даже не приходится освобождаться от нее целиком — страсти кипят только «в низах». А мясо, особенно с кровью, — это самая аппетитная штука во всем свете. И откуда у меня такие представления? Может быть, это мои предки испортили меня? Неважно, но сегодня я испортила человека «из верхов».

Время шло.

Однажды в приемной раздался звонок:

— Здравствуйте, — ответила я. — Госпожа, представьтесь, пожалуйста, из какой вы компании? Вы можете оставить информацию для господина Тана.

— Ты так и не запомнила, кто я такая? — последовал ответ.

— Извините, я не знаю, кто вы, — голос мой не дрогнул. — Господин Тан сейчас на совещании и не может подойти к телефону.

— Да это ни в какие ворота не лезет! Я велю ему, чтобы он уволил тебя.

— Он уже очень давно меня уволил, — неслышно улыбнулась я. — Через месяц я стану его женой.

Я по-прежнему отвечала на звонки Тану, была его всемогущим привратником, фильтруя всю поступающую информацию. А кто-то встретил свое Ватерлоо, так что я больше не знаю, кто ты такая. Мне больше не нужно помнить, кто это — ГОСПОЖА ЯН!

За два дня до свадьбы мать подготовила для меня нечто особое, что она называла приданым.

— Мама, мы все современные люди, — заметила я. — О каком приданом может идти речь?

Но мать настаивала на своем — передать мне бочонок, который она до краев наполнила нашим фирменным маринадом.

— Этот маринад — наше фамильное сокровище, твой дед передал его твоему отцу тридцать лет назад, семнадцать лет он кормил нас с тобой.

— Мама, — я была растрогана, — не надо. Если мне захочется нашего маринада, то я просто приду к тебе, и мы вместе его поедим.

Я не готова была принять подарок от матери. Хотя отец и покинул ее, но я никогда этого не сделаю. И она должна это знать — я всегда буду рядом с ней.

— Забирай. Будешь готовить еду своему мужчине, он — твоя опора, твой покровитель.

— Нет…

— Забирай, — мать вспыхнула. — Забирай, потому что твой отец в нем.

— Я понимаю: этот сок, этот маринад — все эти годы, все эти годы он не менялся, он все так же хранит его тепло, его труд и заботу, и твои тоже.

— Нет, — лицо матери заострилось, и она очень вкрадчиво произнесла: — Твой-отец-в-нем.

Я заглянула ей в лицо — на нем никогда нельзя было прочитать ничего о том, что творилось у нее в душе. Но что она имела в виду? Наверное, мне бы следовало послушать ее историю. Вот она, эта история.

— Юэ Мин, ты помнишь, однажды мы с отцом очень сильно поругались?

Да, я помнила. Я тогда сидела за своим столом и делала домашнее задание — писала прописи, готовясь к диктанту по английскому, когда мать швырнула в лицо отцу какое-то письмо. Тогда мы уже знали, что отец содержит любовницу: незадолго до того вечера мать проверила выездные документы отца, по которым тот регулярно совершал поездки на материк, кроме того, она обнаружила, что с каждой такой поездкой его счет в банке заметно скудеет, — все это недвусмысленно свидетельствовало о том, что отец «открыл второй фронт».

Мать и скандалила, и умоляла его, отец на время прекращал свои вылазки, но потом снова брался за старое — с удвоенной энергией. И все это проходило под предлогом покупки гусей, с которыми он возвращался домой. Мать не рвала с ним, пока однажды не обнаружила того злосчастного любовного письма. Правильнее было бы назвать его челобитной, а не любовным письмом. Написано оно было женщиной из Шаньтоу, которую звали Хуан Фэнлань, она родила моему отцу сына, Цзянь Бана, которому на тот момент должен был исполниться один год. Впоследствии я читала это письмо, вот что в нем было написано:

Дорогой Се Ян, Цзянь Бану скоро исполнится год, боюсь, ему нельзя здесь больше оставаться и подвергаться постоянным насмешкам соседей. Прошу тебя, оформи нам документы на въезд в Гонконг, я не требую, чтобы ты женился на мне, дай нам только маленькую комнатку, где бы я могла спокойно вырастить твоего сына. Ведь ты всегда хотел сына. Пускай он получит хорошее образование, я слышала, что в Гонконге преподают английский…

И так далее, в таком же духе. Прочитав письмо, мать взбесилась, кровь ударила ей в голову, и она срывающимся голосом закричала: «Ты хочешь приволочить эту чертовку в Гонконг? Чтобы она жила у нас дома? Отведешь ей половину кровати?» Отец не отвечал. Мать ухватилась за первый попавшийся под руку предмет и зашвырнула им в отца: «Эта воровка с большим удовольствием переберется сюда, но ты думаешь, я позволю ей это сделать? Осталась в тебе хоть капля сострадания к дочери и ко мне? Пока здесь существую я, она — никто, заруби себе на носу…»

— Не ори! — прорычал отец. — Что ты орешь? Ты сама-то тут кто?

Мать осеклась и замерла на месте, как будто слова отца, выплеснувшись, как ведро воды на морозе, превратили ее в безжизненную сосульку. Матери никогда не приходило в голову, что, по большому счету, она ничем не лучше отцовской любовницы; свой брак с Се Яном она нигде не регистрировала, свидетельства о браке у нее нет; она точно такая же, как и все остальные женщины: просит у Се Яна маленькую комнатку и место в постели.

Такой пощечины она никак не ожидала. Что касалось меня, то мой статус был еще ниже, чем у годовалого Цзянь Бана, — ведь он был сыном моего отца, продолжателем рода.

Хотя мне было всего семь и понимала я немного, но то, что ссора между матерью и отцом была не обычной перебранкой, я понять могла, и от этого меня била дрожь.

Внезапно мать сорвалась с места и метнулась в кухню, где облила себя керосином и уже готова была зажечь спичку, когда отец, под аккомпанемент моих рыданий ворвался на кухню и втащил ее обратно в комнату. Окатив ее водой, он примирительно произнес:

— Ладно, довольно, забудем о ней. Больше я не буду к ней ездить.

Семейный скандал вышел за пределы нашего обиталища — весь переулок Чаочжоу наперебой сплетничал о трагедии в нашем доме; не прошло и дня, как слухи расползлись чуть ли не по всему Шанхуаню. Мы полагали, что отец завязал и решил сдержать слово.

Он, как и прежде, играл в карты, напивался, с утра открывал ресторан, купался в ледяной воде, покупал гусей, готовил маринад, занимался гимнастикой и Священным кулаком… Он, как и прежде, ездил на материк к любовнице и сыну.

Резкий запах керосина не выветривался несколько дней, но наконец выветрился и он. Над матерью, казалось, висит какая-то роковая угроза, доселе никогда не вползавшая в наш дом. Она не просто похудела, но высохла, как будто лишившись всех жизненных соков, что не мешало ей день за днем делать привычную работу в ресторане. Когда мать вылавливала из чана с маринадом выжимки и отстой и шла выбрасывать их, она делала это с какой-то особенной яростью — словно выбрасывала из дома ту ненавистную женщину, даже облика которой мать не знала. Мать никогда не видела ее и никогда не увидит, но, тем не менее, у этой женщины, не имеющей лица, все-таки хватило сил, оставаясь в своей укромной безвестности, победить мою мать: у нее был козырь, которого не было у моей матери, — сын Се Яна. Но даже если бы это была и не Хуан Фэнлань, разве мало еще Ли Фэнлань, Чэнь Фэнлань и еще бог весть кого?

Мать словно спряталась в скорлупу.

Одним тихим вечером тишину в переулке Чаочжоу нарушил крик в одном из домов:

— Уходи! Уходи и никогда не возвращайся! Нам уже все равно, есть ты или нет тебя! Уходи!

Сказано, по-моему, было предельно ясно и при этом громогласно. Наконец раздался оглушительный хлопок дверью — отец ушел. И больше никогда не возвращался.

— Понимаешь ли, Юэ Мин, папа тогда не ушел, — лицо матери приняло странное, недоброе выражение. — Он умер.

Я побледнела.

— В тот вечер он тренировался и призывал настоятеля. Когда дух настоятеля вошел в его тело, он нанес себе удары мечом — три в грудь, три в живот, три по голове. А потом из всех его разрезов хлынула кровь.

Но ведь он был большим мастером Священного кулака! Ни разу, когда отец призывал настоятеля, меч не брал его — на теле у него оставались лишь бледные шрамы от ударов. Однако в тот вечер ему не повезло.

Наверное, семнадцать лет носить под сердцем такой секрет довольно непросто. Но в тот вечер мать не спасла моего отца, да и как его было спасти? О том, как разворачивались события той ночи, я помню смутно: все закрутилось с бешеной скоростью, отец рванул дверь, мать рыдала навзрыд, и в этом пугающем хаосе я запомнила только резкий стук закрывшейся двери — бам; этот звук заставил меня остолбенеть, я вдруг осознала: мы навсегда потеряли папу.

На следующий день мать отправила меня на несколько дней пожить у бабушки. На прощание она мне сказала:

— Не бойся, со мной все будет хорошо, я еще должна вырастить свою дочурку.

Бабушка звонила матери несколько раз в день, та подходила к телефону. Просто ей нужно было немного времени, чтобы оправиться, собраться с мыслями и начать вести дела уже самой. Мать заперлась у себя в комнате и пролежала три дня ни к кому не выходя, даже ко мне. Покинув добровольное заточение, не пролила ни единой слезинки и, скрипя зубами, взялась за дело.

Она очень устала, как будто перенесла тяжелую болезнь, но сдаваться не собиралась. Двух работников, нанятых при отце, она уволила и наняла новых. Хотя они и были новичками, но со временем стали своими. Ресторанчик сменил лицо, как будто сбросил старую кожу и оделся в новую, и матери моей тоже нужна была новая кожа.

И вот теперь она стоит передо мной и ясно, отчетливо произносит:

— Твой-отец-в-нем.

Я могу представить, как она, напрягая все телесные и психические силы, превозмогая отвращение и ужас, добровольно запертая в не пропускающей ни единого звука из внешнего мира комнате, где тренировался отец, орудовала над ним ножом. А потом в сговоре с ночной темнотой переносила фрагменты его тела и опускала их в чан с маринадом.

Густая кровь моего отца и нежные слезы моей матери смешались в одно, бурля на медленном огне в этом многолетнем котле, пузырясь, покрываясь иссиня-черной пленкой, становясь все насыщеннее и все вкуснее.

Поэтому такой маринад вы не встретите нигде во всем Гонконге, он обладает необъяснимой магией, которой нельзя противиться; однажды попробовав его, вы уже не сможете отказать себе в удовольствии приходить к нам снова и снова. Наш маринад, как лапа сказочного чудовища, захватывает вас и больше уже никогда не отпустит из своих цепких объятий. И пока у нас есть чан с маринадом, у нас всегда будет отец. Он может убежать на самый край света, но мы знаем, что он всегда будет здесь — внутри этого чана, бессильный превозмочь его прочные стены, — всегда будет с нами и с теми, кто придет после нас.

В этот момент на меня накатила волна неподконтрольного смятения и отвращения; меня не вырвало, нет, только немного передернуло. Удивительно, оказывается вот на чем я выросла. Я взвесила в руках бочонок с маринадом, который подарила мне мать, — он был очень тяжелым и столь же ценным. Отец, покоящийся в его боках, давно был прощен моей матерью; в вечной темноте он искупил свою вину.

— Ты не удивлена? — мать стояла передо мной в нерешительности. — И ты не винишь свою мать?

Как можно? Я ничуть не удивлена. Совершенно. Мамочка, я никогда не расскажу тебе того, что я видела в тот вечер…

Мама, я видела, как ты неслышно поднялась на крышу, потом так же беззвучно отворила дверь в комнату отца и, достав из кармана пропитанную кровью прокладку, аккуратно протерла папин меч — от самого острия до самой рукояти, и с тыльной стороны, и с режущей. Я все видела, но поняла только сейчас, почему наш отец, не боявшийся ничего на свете, погиб от собственного меча. Он убил себя им. Он сделал это собственноручно — в этом нет никаких сомнений; разве могло бы у такой хрупкой женщины, как ты, мама, хватить сил, чтобы убить этого могучего мужчину?

Мама, у всех есть тайны, и мы с тобой не исключение. Но нам не стоит бояться, потому что, кроме него — этого чана, — никто о них никогда не узнает, а он в своей немоте нас не выдаст. Так что секрет нашего маринада раскрыт никогда не будет; какие бы корреспонденты-кулинары ни посягали на него — все они слишком наивны.

Мама, мы с тобой практически равны — в дальнозоркости ли, в прозорливости или в мужестве, с которыми мы, товарищи по несчастью, вместе сносили удары судьбы. Кто нам ставил подножки — мужчины или женщины — значения не имеет; важно то, что мы всегда будем по одну сторону баррикад. Потому что в наших жилах струится одна кровь, потому что мы едим одно и то же мясо.

— Мама, — я обняла ее, — не бойся за меня, у меня все будет хорошо, никто не посмеет меня обидеть.

Она кивнула, за все это время я не увидела у нее ни единой слезинки:

— Хорошо, ступай.

Мать подняла бочонок с маринадом и передала мне:

— Не разлей. Если будет нужен еще, приходи.

И тут я вдруг почувствовала или просто поняла, что мать по-прежнему любит моего отца. Любит странной любовью, которую она вынуждена была замазать горечью, кровью и ненавистью.

Ван Сяово

Кабан, который был сам по себе

Меня отправили в производственную бригаду, и в круг моих обязанностей входило кормить свиней и пасти коров. Но даже если бы не было нас, пришедших управлять свиньями и коровами, не думаю, что они бы пропали. Они и сами знали, как жить: бродить где вздумается; с приходом голода — есть, жажды — пить, а по весне — любить. Жизнь их проходила бы буднично и просто. Но вот пришли люди; они привнесли в жизнь коров и свиней распорядок и наполнили их существование новым смыслом. Для животных этот смысл принес, однако, одни несчастья: коровы должны были работать, свиньи — жиреть. Но и моя жизнь тогда была не слишком приторной: кроме восьми разрешенных пьес, никакой отдушины я не знал. Но кому мы могли бы пожаловаться? Среди коров и свиней были и такие, кто обрел в жизни несколько иную цель. Взять хотя бы свиней: хряки и свиноматки не только ели, как их сородичи, но имели и другие обязанности. Как мне казалось, они, однако, не испытывали по этому поводу особого восторга. Хрякам наша политика давала все шансы стать местными плейбоями, но от истощения они становились носителями высоких моральных устоев и ни в какую не желали прыгать на свиноматок, притворяясь боровами. Что же до свиноматок, то их обязанностью было воспроизведение себе подобных, однако не редки были случаи, когда новоиспеченное потомство съедалось собственной родительницей. Одним словом выдуманный людьми распорядок принес свиньям сплошные расстройства. Но одно они себе, кажется, уяснили: свинья — это всего лишь свинья.

Порядок в этой жизни устанавливают люди, а не свиньи. И неважно, для животных или для самих себя. Кто не слышал о Спарте, в которой жизнь людей была лишена всякого иного смысла, кроме войны и деторождения, так что мужчины ничем не отличались от боевых петухов, а женщины — от свиноматок? Хотя эти животные весьма своеобразны, я уверен: они с удовольствием согласились бы на более прозаическое существование. Увы, никто не спрашивает их мнения, животные — всего лишь животные, а люди — всего лишь люди, и изменить свою судьбу не в силах никто.

Я бы хотел рассказать об одном моем знакомом кабане, который несколько отличался от всех остальных. Когда я встретился с ним в первый раз, было ему года четыре, может, пять, и должен он был по нашей, людской, задумке стать боровом, однако вырос безобразно черным и тощим. С двумя сверкающими точками глаз. Проворный был до того, что дал бы десять очков вперед горному козленку: одним прыжком одолевал забор загона и, как заправский кот, мог запрыгнуть даже на крышу. Поэтому редко когда он сидел с прочими свиньями в заточении — предпочитал гулять где захочется. Он стал нашим — вчерашних студентов — любимчиком, и вовсе не безответно: никого более не подпускал он к себе ближе, чем на три метра. Как я уже сказал, должен он был стать боровом, однако, даже если бы вы попробовали приблизиться к нему со своим ножом для оскопления хоть бы на несколько метров, он и тут бы разгадал ваши планы, издал бы пронзительный визг — и был таков. Я кормил его кашей из рисовых отрубей, и только когда он, наевшись, отходил от миски, я шел кормить других свиней. Другие свиньи завидовали ему и бранились на своем поросячьем языке, глядя на него, так что нас с ним со всех сторон окружал недовольный хор сотен поросячьих голосов. А нам было все равно. Оттрапезничав, он вспрыгивал на крышу загона и лениво грелся на солнце или подражал звукам, населявшим наш с ним мир. И машине, и трактору, и много чему еще, да так точно, что порой было не отличить. Бывало, он куда-то пропадал, и я целый день его не видел. Наверное, бегал в соседнюю деревню искать себе подружку. У нас, конечно, тоже были свиноматки, запертые по загонам, растерявшие всякую форму от постоянных родов, но никакого интереса для него они не представляли. Занятным он был малым, однако узнать его так, как мне того хотелось бы, мне так и не удалось. Может, оттого что виделся я с ним не столь часто, а может, по другой причине. Одним словом, всем нам он был симпатичен, всем нам импонировал его свободолюбивый дух, его привольная жизнь. Деревенские же идеализмом не отличались и считали нашего кабана «неправильным»; что уж говорить о руководстве, которое несносного бунтаря на дух не переносило. Но об этом я расскажу дальше. Сначала мне хотелось бы отметить, что я не просто симпатизировал этому кабану, я уважал его, как своего брата. Как я уже говорил, кабан мог подражать звукам, и, думаю, он мог бы овладеть и человеческим языком — вот уж тогда мы бы поболтали с ним по душам. Однако этой премудрости он так и не научился. Но разве это его вина? Людские и свиные голоса слишком непохожи.

А потом он научился подражать сирене — той, что была установлена на сахарном заводе, и это его новое умение сыграло с ним злую шутку. Сирена гудела в полдень, и одни рабочие сменялись другими, она и для нас была сигналом об окончании работы. Наш же кабан имел обыкновение в десять тридцать утра запрыгнуть на крышу загона и потрубить, подражая сирене. Заслышав сигнал, люди заканчивали работу и шли на отдых, ровнехонько на полтора часа раньше, чем положено. По правде говоря, я совсем не склонен думать, что это его вина, ведь его «сирена» все же отличалась от настоящей, но деревенские, все как один, утверждали, что никаких различий не находят. Наши руководители собрались по этому поводу на собрание, объявили кабана «тлетворным элементом», мешающим ходу весенней пахоты, и сошлись на том, что в отношении него необходимо применить «особые методы». Дух, каковым бывают пронизаны подобные собрания, я знал прекрасно, однако если под «особыми методами» подразумевались веревки и ножи для забоя скота, они меня ничуть не смущали: я-то знал, что против кабана эти методы бессильны. Наше руководство, похоже, тоже об этом знало, благо научено было горьким опытом: с кабаном не сладили даже собаки — он, носясь как торпеда, раскидывал их налево и направо. Поэтому были приняты беспрецедентные меры: политрук снарядил двадцать человек, вооруженных «пятьдесят четверками», заместитель политрука взял с собой более десятка человек с ружьями в руках. Вся эта братия стеклась к свиноферме с двух сторон с целью поймать кабана. Я же не знал, как мне быть: с одной стороны, исходя из наших с ним «братских» отношений, я должен был вооружаться забойным ножом и сражаться с ним плечом к плечу; с другой — это было бы верхом абсурда, ведь он в конце концов обычная свинья, да и не пристало мне идти с ножом наперевес на своих непосредственных начальников. Вот почему я остался наблюдать за происходящим со стороны. Произошедшее далее повергло меня в глубочайшую оторопь, которую я бы назвал наивысшей мерой восхищения — восхищения моим «братцем-кабаном». Он хладнокровно выступил против своих убийц, расчетливо встав на линии пересечения огня, так что люди политрука, начни они стрелять, непременно повалили бы людей заместителя политрука, и наоборот, а братец-кабан наверняка бы остался из-за своих малых размеров цел и невредим. Не лишая себя этого преимущества, кабан сделал несколько головокружительных рывков, нашел дырку в стене загона и пулей выскочил в нее.

После этого события я встретил его лишь однажды — на тростниковом поле: внешне он изменился, отрастил клыки, но друг друга мы узнали. Он уже не позволял мне приблизиться к себе, и мне даже стало обидно. Впрочем, я понимал, почему он так поступает со мной, — с одним из людей, что пытались его убить.

Сейчас мне уже сорок. За всю свою долгую жизнь я не встречал никого, кто бы, подобно кабану, о котором я рассказал, пренебрегал социальными установками. А вот таких, кто всеми силами стремится регламентировать жизнь других, в том числе и тех, кто сам с радостью другим подчиняется, — таких я видел немало. Вот почему я всегда с улыбкой вспоминаю моего братца-кабана, который всегда был сам по себе.

Content

Би-хуа Ли и др Рассказы китайских писателей

Рассказы китайских писателей

Ли Би-Хуа Переулок Чаочжоу — женщина, которая ела маринованных гусей

Ван Сяово Кабан, который был сам по себе