Лулу Тейлор

Снежная роза

Lulu Taylor: “The Snow Rose”, 2016

Перевод: В. Скоробогатов

Часть первая

Глава 1

Хедер сидит в машине прямо за мною. Я вижу ее, сидя за рулем. Иной раз она смотрит в окно, другой раз напевает или тихонько разговаривает сама с собой, и выражение ее лица все время меняется. Хотела бы я знать, что делается в ее голове. Воображения ей всегда было не занимать. В последнее время она стала спокойнее и серьезнее, но тут нет ничего удивительного.

Она никогда не спрашивает меня, куда мы едем.

Иногда перед моими глазами мелькает собственное отражение в зеркале заднего вида — всего лишь отблеск обесцвеченных пергидролем волос или оправы солнцезащитных очков, и я дивлюсь, на кого я вообще смотрю. Я чувствую припадок страха, приступ паники, что вызывает покалывание в ладонях и зуд в кончиках пальцев, и вынуждена бороться с собой, чтобы не вдавить акселератор в пол и не попытаться спастись бегством.

Обесцвеченные пергидролем волосы. О чем я думаю?

Вообще-то мне следует быть безликой. А у меня короткая стрижка, белые волосы, на губах багрово-красная помада, и выгляжу я как персонаж из научно-фантастического фильма или шпионского триллера. Я даже одета в черный плащ свободного кроя и ботинки на толстом каблуке. Моя теория — это психология навыворот: наверняка все ждут, что я должна сливаться с фоном, а не привлекать внимание. Может быть, от меня ждут, что я изменю внешность, но не таким образом.

Рори однажды подарил мне шляпу — большую коричневую фетровую шляпу, которая выглядела немного по-деревенски. Я надевала ее, отправляясь за покупками, поскольку обнаружила, что эта шляпа меня маскирует. Знакомые на улице проходили мимо. Они видели только шляпу, и врожденное стремление не быть пойманными на разглядывании прохожих мешало им бросить взгляд на мое лицо.

Именно об этом я думала, когда покупала пергидроль. Вызывающая внешность, как я надеялась, поможет избежать пристальных взглядов, этих сдвинутых бровей, когда человек понимает, что ты выглядишь знакомой. Они будут смотреть на блондинистые волосы, и это отвлечет внимание от того, что делает меня мною, от того, что я не могу изменить.

Я планировала замаскировать и Хедер. Я купила ей рыжевато-красную краску для волос и собиралась с помощью грима изобразить на ее носу и щеках веснушки. Позднее выяснилось, что сделать это я не в силах. Я хотела изменить ее прическу: распущенные светлые волосы должны исчезнуть. Я подумала, что хорошо бы придать ей облик девчонки-сорванца. Может быть, даже одеть ее как мальчика. Однако я не смогла. Я взяла ножницы, но не смогла обрезать ее волосы. Что ж, сейчас она выглядит как всегда: большие голубые глаза, густые прямые ресницы, ямочка на округленном подбородке, которую она унаследовала от отца. И светлые волосы, спадающие на плечи.

— Нам еще долго ехать? — спрашивает Хедер с заднего сиденья. Она ко всему относится спокойно. Ко всем кардинальным переменам в ее юной жизни. Ко всему, что произошло между Рори и мною. К тому, что она покинула родной дом. Ко всем необычным дням, которые мы провели вместе, пока я не подыскала нам новое место для жизни. Наше тайное убежище.

Я весело отвечаю:

— Теперь недолго, милая. Может быть, с час или около того. Может, чуть дольше.

Хедер снова смотрит в окно. Где она научилась терпению? Она всегда была очень самодостаточной, способной уходить в себя и находить там все, что ей нужно.

— Хочешь послушать сказку? — спрашиваю я. — Я могу поставить тебе компакт-диск.

— Про Винни-Пуха? — живо интересуется она. Мы уже слушали эту запись, но я не против, если ей хочется послушать снова. Я могу отключить голос диктора и размышлять. Можно проиграть весь диск, и я не услышу ни слова.

— Да, — говорю я и нажимаю на кнопку, включая проигрыватель. Играет музыка, и Хедер улыбается. Я смотрю на дорогу, на то, как миля за милей наматывается на колеса, и надеюсь, что место, куда мы едем, окажется достаточно далеко.

Я в прокатном автомобиле. Я не использую собственный, потому что знаю, что любое авто на магистрали регистрируется видеокамерой и существует автоматическая система распознавания номеров, а это значит, что можно легко отследить любого, кто пользуется одной из главных дорог. Я отказалась от спутниковой навигации из страха, что меня могут выследить, поэтому путешествие занимает уйму времени, ведь я выбираю второстепенные сельские дороги, проходящие через маленькие города и деревеньки. Я прокладываю необычный обходной маршрут, чтобы сбить с толку любого возможного преследователя. Время от времени я вынуждена останавливаться на придорожной площадке и продумывать следующий этап пути. Я не в состоянии удерживать в памяти весь маршрут. Ведь недавно случилось и кое-что еще: мне отказала оперативная память, я быстро и полностью забываю многие вещи. По мере приближения к пункту назначения после долгого дня за рулем дорога становится труднее, и я вынуждена чаще останавливаться. Хедер задремала на заднем сиденье, свесив голову набок. Я рада. Путешествие было утомительным, остановки на станциях техобслуживания ограничивались заправкой бензином и краткими визитами в туалет, и эти перерывы делали его еще более тягостным. Я проговаривала про себя названия дорог, порядок поворотов налево и направо и выездов с кольцевых развязок. Мы в той части страны, которую я знаю совсем плохо, и чувствую я себя так, словно мы за границей.

Именно так они и будут думать. Там они и станут искать.

Я оставила максимально возможное количество следов, которые подсказывали, что мы покидаем Британию. Я рассылала электронные письма с просьбами об информации в отели Франции, Италии и Испании. Я покупала билеты на самолеты, поезда и паромы, порождая следы, которые вели в самых разных направлениях, и надеялась, что все они вызовут достаточно замешательства, чтобы я смогла выиграть какое-то время. Впрочем, скорее всего, это никого не обманет. Свидетельств о том, что мы куда-то уехали, не будет. Наш автомобиль не въедет на паром через Ла-Манш, наш багаж не будут грузить на борт самолета, а мы не займем места в салоне. Видеокамеры наблюдения не запишут, как беловолосая женщина в солнцезащитных очках, держащая за руку маленькую девочку, проходит через терминал или таможню. Наши паспорта, просканированные и проверенные, были бы внесены в какую-то базу данных, показывая, что мы пересекли границу. Разве не так это происходит? Разве они не следят за каждым из нас?

Проблема в том, что на самом деле я не знаю. Однако у меня каким-то образом сложилось впечатление, что в наше время спрятаться мы не можем. Скорость передачи информации, окружающие нас сети, снимающие нас видеокамеры, спутники, отслеживающие наши перемещения, электронные отпечатки наших следов — все это означает, что мы не можем долго оставаться незамеченными. А когда в деле замешан ребенок, тем более нет сомнений, что все эти стеклянные электронные глаза будут поворачиваться вслед за нами, виртуальные ищейки будут идти по нашему следу, внюхиваясь в наш запах и ожидая, что мы где-нибудь да объявимся.

Поэтому мне нужна была сообщница.

— Ты должна мне помочь, — торопливо и требовательно сказала я. Раньше я никогда не разговаривала с Каз таким тоном, и она глянула на меня с испугом. Должно быть, выражение моего лица сообщило ей, что все изменилось. Я годами заботилась о ней, пока она переживала то, что случилось с Филиппом. Я всегда была рядом, готовая выслушать, посочувствовать, сосредоточиться на ее проблемах. Однако этому пришел конец. Теперь она сделает то, что хочу я.

— Но… как? Что же я могу сделать? — Она казалась сбитой с толку. Удивительно, как люди навязывают вам свою помощь, предлагая сделать все что угодно, — до тех пор, пока вы не скажете: «Что ж, хорошо. Ты можешь мне помочь». Тогда они сразу идут на попятную. Однако я не собиралась дать Каз отвертеться.

— Мне нужны деньги. Я не могу пользоваться банкоматами. А еще я хочу пользоваться твоим адресом, поскольку он не связан со мною.

— Пользоваться моим адресом?

— Делать вид, что я тут живу. Не беспокойся, ты не будешь получать никакой почты, потому что я оформлю переадресовку. Это просто для их систем. Обещаю, для тебя не будет никакой разницы.

Каз сморгнула, вдруг став беспомощной перед лицом моей решимости.

— Тебе не следует этого делать, Кейт, — сказала она слабым голосом. — Это неправильно, заверяю тебя. Ты об этом пожалеешь.

— Ты не знаешь, что я собираюсь сделать, — коротко ответила я.

— Ты уезжаешь. Ты уходишь отсюда. Знаю, ты не скажешь мне куда. Это неправильно, Кейт. Говорю тебе, не делай этого.

— Ты не понимаешь. Это все, что я могу сделать, — ответила я. — У меня нет выбора.

И я была права. Это было единственное, что придавало мне сил жить дальше. Я черпала жизненную силу из потребности скрыться. Настоятельная необходимость планирования, список того, что надо сделать, — все это не давало мне свалиться в черную бездну, которая разверзлась — разверзается каждый день — подо мною. Это и Хедер.

В итоге Каз сказала да, и я знала, что она так скажет. Она помогла мне, позволив использовать ее адрес и промолчав о своих подозрениях. Я постаралась, чтобы она знала как можно меньше. Я создала новый электронный аккаунт и заходила в почту только с компьютеров общественного пользования в библиотеке, защитив аккаунт паролем, не похожим ни на какой прежний. Я обратилась за кредитной картой на новое вымышленное имя и в должное время получила ее, переадресованную из дома Каз. Интересно, эти люди хоть что-нибудь проверяют? Начав строить планы, я даже стала получать удовольствие от этой игры. Какую тактику придумать, чтобы ускользнуть от людей, которые, может быть, наблюдают за мной, а может быть, не наблюдают? Как я могу их провести? Я чувствовала себя так, будто максимально использовала животный инстинкт, чтобы перехитрить врага, или была предводительницей небольшой кучки мятежников, просчитывающей, как скрыться от могущественного противника. Робин Гуд против шерифа. Будика против Римской империи.

И все время мне надо было хранить свои планы в тайне от Рори. Когда мы разговаривали по телефону, чего я старалась избегать, он всегда спрашивал:

— Ты ведь не собираешься делать никаких глупостей, правда?

— Конечно нет. —Так я тебе и скажу.

— Ты разговариваешь… как-то по-другому, — сказал он за несколько дней до запланированного мною отъезда. Он позвонил вечером, и я автоматически сняла трубку до того, как сообразила, что это время его звонков.

— Да ну? — Я сразу попыталась говорить нормально.

— Да.

— Почему?

— Дрожь в голосе… Не знаю. Подавленность. У тебя все нормально?

Несколько секунд я молчала. Если честно, я понятия не имела, как ответить на этот вопрос. Пока я думала об этом, все мое существо охватила холодная ярость.Чего, черт бы тебя побрал, ты ожидаешь? Нормально? Нормально?!! Ничего никогда уже не будет нормальным!

Воцарилось тяжелое молчание. Я слышала только дыхание Рори. Я знала — ждать, пока он заговорит, бесполезно. Рори был мастером молчания. Он мог держать такую длинную паузу, что я кусала губы, чтобы не закричать ему: «Скажи что-нибудь,что угодно, лишь бы заполнить пустоту». Все было бы не так плохо, если бы я не знала, что в голове у него полно слов, он просто отказывается произнести их вслух.

Он откроет рот только тогда, когда переработает все к своему вящему удовлетворению, тогда как я привыкла говорить так, будто пыталась разобраться в собственных мыслях, что он находил крайне утомительным. Таким образом, каждый из нас по-своему заставлял другого страдать.

— Я в полном порядке, — наконец сказала я. Во рту снова появился знакомый противный вкус. Горечь.

— Можно мне прийти?

— Нет, — немедленно отреагировала я.

— Хорошо. Это совершенно нормально. — Облегчение, прозвучавшее в его голосе, заставило меня ощетиниться. После паузы он сказал: — Ты была у консультанта?

— Это не имеет смысла, — коротко ответила я.

— Это может помочь, — мягко сказал он. — Мне бы хотелось, чтобы ты попробовала.

— Может быть. Может быть, в скором времени. — Мысль о том, что час беседы с посторонним человеком может открыть путь к решению наших запутанных проблем, выглядела смехотворной. Все равно что пытаться вычерпать море ложкой. Слишком уж много всего.

— Когда? На следующей неделе?

С языка готовы были сорваться слова о том, что на следующей неделе я буду далеко, вне пределов его досягаемости. Я убегу. Я знала, что он планировал забрать у меня Хедер, хотя делал вид, что не собирается этого делать. Я не могла допустить, чтобы такое случилось, особенно теперь, когда у меня не осталось ничего, кроме нее.

— Да, наверное, на следующей неделе, — сказала я, бросая ему кость и радуясь этому. Мне удалось от него убежать, хотя он об этом еще не знал.

— Давай я договорюсь о встрече с консультантом? Я заплачу за нее, — сказал он голосом, полным надежды и энтузиазма. — Какой день тебя устроит? Среда? Я знаю, что в среду он принимает.

— Да. Хорошо. В среду. Отправь мне сообщение со временем приема.

— Прекрасно, — сказал он с явным облегчением. — Это первый шаг, Кейт. Первый шаг.

— Да-а. — Я передернула плечами. — Ты прав. Первый шаг.

— Может быть… может быть, мы поговорим об Ади?

Это было уже слишком.

— Нет! — крикнула я. Меня бросило в дрожь. Я почувствовала, что моя голова затряслась, как у плохо управляемой марионетки, пальцы задрожали, а колени подогнулись. — Даже не смей, Рори!

— Ну ладно, ладно. Прости, пожалуйста. Успокойся. Никто не заставит тебя говорить о том, о чем ты не хочешь говорить.

Ты прав, парень. Никто не заставит.

— Ты знаешь, что я чувствую, — удалось мне выдавить из себя. Дрожь добралась до голоса. Я едва могла говорить. Мои плечи передернулись, меня трясло. — Я не м… м… могу.

— Прости, Кейт. Мне не следовало ничего говорить. Ладно, мне надо идти. Я договорюсь о консультации, а дальше разберемся.

— Хорошо. До свиданья.

Я положила трубку и закрыла глаза. Я прекрасно знала, что он пытается сделать. Встреча с консультантом будет первым шагом в его неуклонном стремлении забрать у меня Хедер. Этого ни в коем случае нельзя было допустить. Я должна была сделать выбор, и я точно знала какой.

— Кейт!

Я подпрыгнула. До запланированного мною отъезда оставалось два дня, и я жила на адреналине.

— Что ты здесь делаешь? — Это была Сэнди, моя начальница, которая озабоченно смотрела на меня, сидевшую за своим рабочим столом.

— Я… я вообще-то хотела наверстать кое-что, — ответила я. Хотя она не могла видеть экран моего монитора, я быстро переключилась на домашнюю страницу, в то же время отвлекая ее взгляд перекладыванием бумаг на столе. Я достала их на всякий случай. В действительности я сидела в Интернете, войдя в систему под логином моей прежней ассистентки, чьи данные до сих пор сохранялись в компьютере. Я давным-давно сообщила в информационную службу о том, что она ушла, однако они не удосужились деактивировать ее профиль. Он был здесь, неиспользуемый, миленький безопасный канал доступа во Всемирную паутину. Я перестала чувствовать себя комфортно в библиотеке. Сидя у компьютера, я все время представляла людей, которые с любопытством пялятся на экран через мое плечо, или персонал, который уже начал обращать внимание на меня и мои походы к терминалу. Хотя я вела себя как и другие регулярные посетители. Я начала их узнавать: небольшая стайка пользователей. Вероятно, люди, ищущие работу, в основном молодые, вставляли в уши наушники и покачивались в такт дребезжащей музыке и в то же время бегали пальцами по клавиатуре или двигали мышкой, напряженно всматриваясь в экран. Хотела бы я знать, выделяюсь ли я на их фоне? Ночью я лежала без сна, думая об этом, а также о том, как решить проблему. Мне нужен был Интернет. Однажды, думая о том, как я могла бы действовать без него, я вдруг поняла, насколько тесно Интернет переплетен с моей жизнью. Он обеспечивал меня необходимой информацией и связью, особенно если я хотела передвигаться с достаточной скоростью. Полагаю, до сих пор есть люди, предпочитающие писать письма от руки, отсылать по почте и ждать ответа, который может прийти, а может и не прийти, но я к их числу уже не принадлежала. Я хотела получать ответы сегодня же. Пополудни. Через час. Немедленно. Немедленно. Немедленно. Нельзя терять времени. Именно тогда мне пришла в голову идея вернуться на работу. Безотлагательно. Интересно, почему я не подумала о таком решении раньше? Я впервые за это время расслабилась и сразу же заснула.

Сейчас, когда передо мною стояла Сэнди с некоторой настороженностью во взгляде, я поняла, что это будет не так просто, как я надеялась.

Почему ничего не дается легко? Почему я не могу просто делать то, что хочется?

Она медленно проговорила:

— Это в самом деле замечательно, Кейт. Но тебе, честно говоря, не стоило этого делать. Мы вполне способны справиться без тебя, пока ты занимаешься тем, что тебе необходимо. Линдси прекрасно тебя заменяет.

Я глубоко вдохнула. Пришло время еще больше запутать следы.

— Да, я знаю, но вообще-то я чувствую себя гораздо лучше, и мне просто нужно… Мне просто нужно… кое-что сделать. — Я улыбнулась ей с надеждой расположить к себе и, возможно, с некоторой мольбой. — Дома, когда мне нечего делать, я просто схожу с ума. Я решила, что мне надо прийти сюда и покончить с мелкими недоделками. Сначала я хотела написать Линдси, а потом подумала, что проще будет прийти и сделать это самой… И пришла.

Сэнди улыбнулась в ответ. Все было написано у нее на лице. Я могла прочитать на нем, что они обо мне говорят, что думают — уйма сочувствия, уйма интереса, уйма «не дай бог оказаться на ее месте». Они хорошие, но всего лишь люди. Все мы, в конце концов, наблюдая других, думаем, действительно ли они чувствуют или понимают вещи так же, как мы. Некоторое время мы размышляем над чьей-то жизненной ситуацией, а потом возвращаемся к собственным многообразным проблемам и утехам.

В данный момент никто не хочет оказаться на моем месте, хотя реальность не позволяет слишком глубоко об этом задумываться.

Они отмахиваются от своего знания и возвращаются к заботам о разных мелочах, которые занимают так много места, пока однажды не возникает большая проблема, по сравнению с которой все кажется сущей ерундой. И ты тоскуешь по тем временам, когда хреновым днем считался тот, в который вышел из строя бойлер, или помяли твой автомобиль, или ты превысила время стоянки у супермаркета и получила штраф. Неужели это правда могло затронуть всерьез?

Я приходила в офис как можно раньше, чтобы избежать сочувственных взглядов и расспросов небезразличных коллег. Когда я появлялась, ночной охранник все еще сидел за стойкой в приемной. Он смотрел пустыми глазами на пропуск, который я мельком показывала ему, и ничего не говорил, явно не узнавая меня. На четвертом этаже было пусто и тихо, не считая гудения ксероксов и другой техники. Я забыла, что Сэнди любит появляться в офисе в несусветную рань в те дни, когда ее нянька уходит в четыре. Должно быть, она увидела меня, когда шла в кухонный уголок за кофе.

— Кейт, — мягко сказала она, — в самом деле, это ни к чему. Мы здесь обо всем позаботились. Я не имею в виду, что твоя работа пропала. Она не пропала. Мы подождем, пока ты придешь в себя, и после будем рады твоему возвращению. Однако не думаю, что ты должна спешить. Не так давно…

— Хорошо, хорошо, — откликнулась я, и мои глаза метнулись к экрану. Сейчас надо выйти из системы. Было понятно, что я должна уйти. — Я знаю. Правда, я знаю. Но… — Я снова улыбнулась. — Странные вещи происходят в мозгу. Теперь, когда я все уладила, я чувствую себя лучше.

Я ничего не сделала. Ничего. Но это не имело особого значения. Все сделает Линдси, она такая трудолюбивая.

— Я рада, что ты чувствуешь себя лучше. Однако думаю, что сейчас тебе не нужно быть здесь.

Ее слова вызвали у меня негодование, хотя я его скрыла. Возможно, она намеревалась проявить сочувствие, доброту и конструктивность, но на мгновение мне послышалось, будто она говорит, что я принесла с собой на рабочее место нечто ужасное. Я его оскверняла. Они не хотели, чтобы я приносила с собой свои неурядицы. Сейчас я была прокаженной, нечистой. Не следует ли мне звонить в колокольчик, предупреждая о своем приближении, чтобы все цельные и здоровые могли убраться с моего пути до того, как я инфицирую их комфортные мирки и их самих? Я не могла говорить, пока эти мысли вихрем крутились в моей голове. Сэнди со скорбным выражением на лице протянула мне руку.

— Кейт, нам всем очень жаль.

— Да. Спасибо. Цветы я получила. — Мне удалось выдавить из себя улыбку.

— Если разговор тебе поможет, я всегда готова.

— Спасибо. — Я выключила компьютер и поднялась на ноги. — Ты очень добра. В самом деле.

— Давай свяжемся, когда ты готова будешь вернуться. Мы бы хотели, чтобы ты вернулась. Когда будешь готова.

— Да-да… — Я схватила свое пальто, висевшее на спинке стула. — Это великолепно. Я обязательно дам тебе знать. Пока, Сэнди. Еще раз спасибо.

Я направилась к выходу, не дожидаясь, пока она скажет что-нибудь еще. Я не хотела жалости и сострадания. Я хотела справиться со своими проблемами. Надо было сделать так много. Я спешила. Я должна была уехать. Времени обо всем подумать у меня не было.

В тот вечер мне позвонил Рори. Я знала, что это он. Одного взгляда на часы было достаточно. На них было восемь, и я занималась уборкой после того, как уложила Хедер в кровать. Остатки ее ужина по-прежнему стояли на столе: почти нетронутая миска макарон, запеченных с сыром. Она никогда не была хорошим едоком и обычно ела так медленно, что успевала утолить аппетит до того, как съедала достаточно, чтобы можно было считать, что она поела. Однако некоторые любимые блюда исчезали крайне быстро. В последнее время она стала есть еще меньше, и хотя я старалась готовить ее любимые блюда как можно чаще, впихнуть в нее их я не могла. Большая часть того, что я готовила, отправлялась в компостный ящик.

«Завтра я накормлю ее досыта», — пообещала себе я, а потом задумалась, что буду есть сама. Я не слишком люблю макароны с сыром, и вообще мой аппетит сильно ухудшился. Мне казалось, что еда не имеет вкуса. Горечь во рту была слишком сильной, чтобы можно было заглушить ее другим вкусом, а поскольку я не получала удовольствия от вкуса еды, пища стала тягостной необходимостью. По большей части я обходилась крекерами с ломтиками сыра. Иногда покупала банку паштета из скумбрии или что-нибудь такое, что можно было быстро и просто запечь на решетке. Смутно я замечала, что теряю вес, однако меня это ничуть не трогало. В прежнее время я гордилась бы тем, что застегиваю ремень на самую последнюю дырочку, а потом проделываю еще одну, и получала бы удовольствие от того, что с меня спадает одежда, что джинсы стали мне велики. Теперь мне на это стало наплевать. Моей единственной заботой было оставаться здоровой ради Хедер. Она нуждалась во мне.

Когда зазвонил телефон, меня охватило раздражение. Неужели он не в состоянии оставить меня в покое? Зачем меня постоянно донимать? Это ничего не изменит.

— Чего ты хочешь, Рори?

— Просто немножко поговорить с тобой. Узнать, как у тебя дела.

— У меня все хорошо.

— Можно мне прийти?

Я посмотрела на беспорядок, давно ожидающий, чтобы его ликвидировали: грязные кастрюли, дуршлаг, ложки, столешница с пятнами соуса, желтые стружки тертого сыра, рассыпанные вокруг.

— Нет. Я занята.

— Чем?

— Рори…

— Что?

— Не твое дело, чем я занимаюсь.

— Думаю, мое. Я о тебе забочусь. Ты моя жена.

— Пока что, — резко ответила я. Меня не волновало, какой вывод сделает он из моих слов. Меня не волновали его обиды. В конце концов, что еще может причинить нам боль?

— Кейт. — Его голос был наполнен грустью. — Это не должно с нами случиться. Мы можем это пережить.

— Не думаю. — Я сказала это всерьез. Я в самом деле не думала, что это возможно. Смутно я помнила, что когда-то мы были счастливы. Он часто меня смешил. Он меня холил и лелеял, он защищал меня, и мы выстроили совместную жизнь. Потом он все испортил. Он разлучил нас. И независимо от того, что думал он, я была уверена, что прошлого не вернуть.

— Мне хотелось бы, чтобы ты позволила мне увидеть тебя. Мы смогли бы поговорить.

— О чем нам говорить? — Я сразу же пожалела об этих словах. Я не могла себе их позволить. — Послушай, тебе нельзя сюда приходить. Прости. Мы поговорим в другой раз.

Я положила трубку и несколько секунд пялилась на нее. Я предполагала, что рано или поздно мы с Рори разведемся, когда я найду время об этом подумать и силы, чтобы пройти через все эти тоскливые казенные процедуры. Общий дом. Раздел денег и имущества. Вопрос с Хедер. Другие подразумеваемые вещи.

Он не заберет ее у меня. Вот чего он хочет. Вот чего все они хотят.

Теперь мы здесь, в этом большом, но заброшенном старом доме. Только мы вдвоем.Наконец-то в безопасности. Знаю, они думают, что она не должна оставаться у меня. Моя мать так думает. Поэтому я с ней не вижусь, как и с моей сестрой. Они заодно с Рори, все они строят планы, как забрать ее у меня. Вот почему я убежала от них, как только смогла, как только у меня появилась такая возможность.

Я за дверью спальни и заглядываю туда через щелочку. Свет в спальне погашен. Я смутно различаю очертания кровати и мужчины, сидящего на ее краю. Я слышу слабый голос:

— Папочка, ты умрешь? А мамочка умрет? А Хедер умрет?

Ответ спокойный. Твердый, категоричный:

— Да. Мы все умрем.

— Когда? Мы скоро умрем?

— Может быть. Никто этого не знает.

Я слышу решительный упор Рори на честность. Мы всегда говорили, что не будем лгать детям. Мы будем говорить им правду обо всем. О том, как они родились(никакой капусты, никаких аистов), о том, чего они могут ждать от жизни, о том, как она быстротечна. Никаких обещаний Бога, или загробной жизни, или чего-то подобного. Мы не будем скрывать истинного положения вещей, не будем снисходительными. Мы будем говорить правду.

Голос мальчика встревожен:

— Завтра? Папа, ты завтра умрешь?

— Возможно. Все мы можем умереть в любой момент.

— Не умирай завтра, папочка!—Его голос дрожал от страха. Я почти видела, как он вцепился в руку отца.—Оставайся дома, тут безопасно.

— Да ладно тебе, малыш. Все не так уж плохо. Уверен, все будет хорошо. Есть шансы, что я переживу завтрашний день.

— А послезавтрашний?

— Скорее всего.

— Но…

— Однажды все мы умрем. Это ужасно, но так уж устроен мир. А теперь давай поговорим о чем-нибудь другом.

Однако мальчик не мог говорить ни о чем другом. Он хотел говорить только о смерти, пока наконец его не уговорили поспать.

— Ради бога,—сказала я позже, когда мы сидели у камина, а на столе перед нами стояли бокалы с вином.—Просто скажи ему, что ты не умрешь.

— Но я не могу этого гарантировать,—вздохнул Рори. Я чувствовала, что ему ненавистна сама мысль о причинении боли, однако он принял решение и считал, что должен его придерживаться.

— Неужели ты не видишь, что пугаешь его? Неужели это и в самом деле наилучший способ?

Я оглядела Рори. Его карие глаза лучились искренностью и благими намерениями. Я уже знала, что он лжет мне каждый день. Он лгал уже много месяцев. Я не могла избавиться от мысли, что правды мы не знаем. Мы не знаем ничего.

Глава 2

Когда мы в конце концов добираемся до места назначения, упрятанного за длинной высокой стеной на некотором отдалении от ближайшей деревни, уже темно. Рядом с дорогой видны огромные железные ворота с двумя створками, и мне приходится выйти из машины, чтобы их открыть. На воротах навесной замок, однако на кирпичном столбе есть сейф для ключей, отпираемый с помощью кода, который прислали мне по электронной почте. Я набираю серию цифр, замок послушно щелкает и открывается, наполняя меня облегчением.

Видишь? Все сработает. Просто надо знать, что ты делаешь, и все получится.

В металлическом ящике лежит снабженная потрепанным кожаным брелком связка ключей. Я вынуждена перепробовать один за другим, пока не нахожу нужный. Я распахиваю тяжелые створки и возвращаюсь в машину, проезжаю через ворота, а затем снова выхожу, чтобы закрыть и запереть их. Мне нравится, как щелкает запираемый замок. Я накидываю на ворота цепь. Насколько я понимаю, никто не видел, как мы сюда заехали. Теперь я отгородилась от всего мира. Возвратившись в машину, я вижу, что Хедер проснулась.

— Мы приехали? — спрашивает она, возясь с ремнем на своем сиденье. Большими голубыми глазами она смотрит из окна на еле различимые тени. Подъездная дорога окаймлена высоким переросшим кустарником.

— Да, мы приехали. — Мой голос веселый и успокаивающий.Все хорошо. Бояться нечего.

Фары выхватывают очертания чего-то огромного впереди нас, пока мы с хрустом движемся по гравийной подъездной дороге. Разглядеть что-нибудь трудно. Конечно, на сайте я видела фотографии, но местность утопает в темноте.

— Мы рядом с домом, о котором я тебе рассказывала, — жизнерадостно сообщаю я. — Правда он потрясающий? Как будто это наш собственный замок!

Перед нами огромное здание, лишь небольшая часть которого освещена фарами автомобиля. Оно построено из кирпича, и при таком освещении рисунок кладки — «в елку» из красных блоков и черных линий — кажется безумным, невероятным. Мы стоим на переднем дворе, на покрытой гравием прямоугольной площадке перед домом, и ничто не говорит о том, что внутри есть какая-то жизнь. Дом настолько велик, что прячется в тени. Нечто колоссальное, массивное. Он куда больше, чем я ожидала. Я думаю, настолько ли он красив, как выглядел на фотографиях, с элегантными очертаниями и большими окнами, двумя этажами под двускатной крышей с высокими дымовыми трубами.

— Это наш новый дом? — Голос у Хедер усталый, и я догадываюсь, что она просто хочет поспать в каком-нибудь теплом и безопасном месте, которое никуда не едет. Но когда я смотрю в зеркало заднего вида, я также замечаю, какой ошеломленной и запуганной она выглядит. Голубые глаза ее расширенные и вопрошающие.

— Теперь, — решительно говорю я и расстегиваю свой ремень безопасности, — все будет хорошо. Обещаю. Первая ночь на новом месте всегда нелегка.

Во рту у меня снова горечь. До сих пор мои обещания были пустыми. Отчего ей верить мне сейчас? Она, должно быть, догадывается, что вещи не всегда бывают такими, какими кажутся. Дети так доверчивы, так уверены в том, что не зря появились на свет, так увлечены окружающим миром и всем, что он предлагает. Как поведать им горькую правду? Что их мир не всегда будет безопасным и нормальным. Что мама и папа не всегда могут прогнать плохое.Мы всегда говорим им правду. Разве не так?Но как я могу это сделать? И зачем? Почему бы не позволить им жить в приятности так долго, как получится?

— Хорошо, — говорит она слабым голосом. В последнее время ей пришлось со многим примириться, и она всегда старалась изо всех сил. Мое сердце разрывается от любви к ней, к моей чудесной девочке.

— Подожди здесь минутку, милая, пока я открою дверь. Я быстренько со всем разберусь.

В конце концов, мы должны быть счастливы в месте, которое называется «Райский Дом».

Я включаю фонарик в своем телефоне, чтобы осветить входную дверь. Я исследую связку ключей. Какой из них отпирает этот замок? И что, кроме замка на воротах, отпирают другие ключи, во имя всего святого? Я вожусь с ключами, пробуя один за другим, и сразу забываю, какой из них уже испытала. Во мне начинает нарастать паника.

Это катастрофа! Мы проведем перед запертой дверью всю ночь, и только утром я смогу позвонить этим людям. О господи! Я знала, что из моей затеи ничего не выйдет.

Неожиданно какой-то ключ легко входит в замочную скважину и поворачивается. Меня снова охватывает облегчение. Все-таки все будет хорошо.

Не знаю, сколько еще я смогу выдержать. Игра противоречивых сильных эмоций чрезвычайно утомительна.

Я делаю шаг в непроглядную темноту и начинаю ощупывать стену в поисках выключателя. Лишь после того, как я снова включаю фонарик в телефоне, мне удается найти то, что искала: ряд старомодных круглых выключателей из темно-коричневого бакелита, смонтированных на деревянной доске. Я щелкаю одним из них, и над моей головой загорается тусклая лампочка без абажура. Она дает слабый оранжевый свет. Толком не осмотревшись, я направляюсь к автомобилю. Я не хочу оставлять Хедер одну ни секундой больше, чем необходимо.

Она терпеливо ждет на своем сиденье. Она не спит, и под глазами у нее синие круги.

— Готова? — спрашиваю я.

Она кивает, и я расстегиваю ремень безопасности. Она выкарабкивается собственными силами — теперь, когда ей шесть лет, она едва помещается в детском кресле. Хедер неуклюже спускается на землю, задеревенелая после многих часов езды.

— Может, тебя понести?

Она качает головой. Она не позволяет мне носить ее с той ночи. Вместо этого она всовывает свою ладошку в мою руку, и я запираю машину. Она чирикает, мигает габаритными фонарями, боковые зеркала аккуратно складываются. Замки щелкают, запирая автомобиль, освещение салона гаснет. Хедер смотрит прямо перед собой, пока мы идем к свету, к лампочке внутри, которая теперь светит ярче, добавляя чуть-чуть радости унылому месту нашего назначения.

— Скоро ты будешь в постели, доченька, — говорю я с уверенностью, которой не чувствую, и веду ее в дом. В свободной руке я тереблю план дома. Я знаю, что кровать есть в комнате, которая находится ближе к задней части дома. Мне надо только найти ее, принести из машины постельное белье, постелить его и устроить Хедер. Потом мы наконец-то сможем отдохнуть.

Рори и я вместе в постели. Я лежу на спине, глядя в темный потолок, мои глаза все еще адаптируются после того, как был выключен светильник у изголовья. Он перекатывается, целует мое плечо, трогает меня рукой.

— Ночь, дорогая моя,—говорит он.

Ночь. Я не собираюсь говорить, пока не собираюсь, но не могу удержаться:

— О…как прошел твой день? Я не успела раньше спросить. Как дела на работе?

— О,—говорит он расплывчато.—Хорошо. Много работы.—Он зевает.—Я совершенно разбит. Ты не против, если я сразу засну? Мы можем поговорить завтра, если тебе захочется.

— Конечно, не против. Ты устал.—Я оцепенела от напряжения и делаю попытку расслабиться. Не знаю, как долго смогу это выдерживать.—Но…день у тебя…был хорошим?

— Да, типа того. Как обычно. Уйма дел. Во время обеденного перерыва меня поймал Энди, вынужден был пойти с ним в паб. Потом обычные совещания — бюджеты и так далее.—Он вздыхает.—Так что я вымотался.—Он снова меня целует.—Увидимся утром.

— Хорошо,—говорю я. Через пару минут он засыпает, его тело слабо подергивается, погружаясь в дремоту. Я же заснуть не могу. Не теперь, когда я знаю.

Я проснулась в «Райском доме» следующим утром с первыми проблесками зари, пробивающимися сквозь тонкую штору на окне. Окружавшая нас обстановка была серой, но хорошо различимой. У нас огромная, но совсем голая комната. Не думаю, что она была спальней изначально, но теперь здесь стояла чугунная двуспальная кровать со старым полосатым матрасом, который вчера я накрыла нашей простыней. С середины потолка свисала голая лампочка на сером проводе, беленые стены испещряли вмятины; на тех местах, где когда-то висели картины, виднелись серые прямоугольники. Камин тоже был выкрашен в белый цвет. Комната походила на место для натурных съемок изысканного интерьера, главным достоинством которого является крайнее убожество. Здесь есть старый сосновый платяной шкаф с грязным, покрытым пылью зеркалом в дверце и древнее изношенное кресло. По углам комнаты висят гирлянды паутины, вдоль плинтусов валяются пушистые комки пыли. У меня щекочет в носу, и я борюсь с желанием чихнуть.

Хедер еще спит, и я стараюсь не потревожить ее, пока выбираюсь из-под одеяла. Голый пол холодит мне ноги, и я дрожу в своей пижаме. Мои тапочки в какой-то сумке, наверное, по-прежнему в машине. Вчера ночью я принесла с собой только самое необходимое: свой чемодан и чемодан Хедер. У нее маленький лиловый чемоданчик с сиденьем, как у всех детей, и сейчас он открыт. В нем аккуратно сложенная одежда. Ее пижаму я положила сверху, чтобы до нее легко можно было добраться по прибытии, вместе с маленьким розовым клеенчатым несессером, в котором лежат зубная щетка и клубничная зубная паста. На цыпочках я подхожу к своему чемодану, вынимаю джемпер и натягиваю его поверх пижамы. Сразу согревшись, я решаю поискать кухню и посмотреть, что в ней есть. В машине лежит коробка с припасами, но вдруг мне повезет и я найду что-нибудь для чая или кофе? Я тихонько выхожу из комнаты в коридор. Оказавшись во мраке, я удивляюсь тому, что вчера смогла отыскать спальню, хотя мы были такими уставшими. Каким-то образом с помощью простейшего плана дома, предоставленного компанией, я смогла найти ее с первой попытки. Свет, который я включила вчера, горел, но маломощные пыльные лампочки давали лишь минимум освещенности. Это место было и похоже, и не похоже на то, чего я ожидала, разглядывая фотоснимки. Оно больше и запущеннее — я видела, что штукатурка на стенах местами обвалилась, а рейки для картин, которые тянулись вдоль стен, были черными от пыли. Однако все же оно обладало каким-то благородством, которого я ожидала от такого старого здания.

А теперь моя работа — заботиться о нем. Как долго это здание стояло пустым? Почему предыдущие владельцы его покинули?

И, разумеется, кому и зачем оно нужно теперь?

Я смотрю на поэтажный план, который прихватила с собой, выходя из спальни. Нижний этаж занимают большие комнаты для приемов в центре и еще десятки комнат меньшего размера. Наша спальня, должно быть, когда-то имела иное назначение — возможно, это была небольшая гостиная или кабинет. Я разбираюсь со своим местоположением — где-то в восточной части дома, — и вскоре мне удается найти дорогу в вестибюль, через который мы прошли прошлой ночью. Он внушительных размеров, с каменным полом в черно-белую шашечку и лестничной площадкой высоко над ним. В дальнем левом углу к ней тянется дубовая, в готическом стиле лестница. Массивная дверь напротив меня ведет в западную часть дома, я прохожу через нее и вхожу в новый коридор, вдоль которого видны закрытые двери. Одна дверь все же приоткрыта, я заглядываю внутрь и вижу большую столовую с окнами, выходящими на переднюю подъездную дорогу. Стены насыщенного бирюзового цвета, лепнина белая, а деревянный пол истерт. Посередине огромный старый стол с покрытой пылью столешницей, вокруг штук шестнадцать старых стульев. Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как кто-то ел за этим столом?

Это место кажется таким заброшенным.

Я так мало знаю об этом доме. Компания не сообщила мне почти ничего, кроме того, что он уже некоторое время пустует. Не то чтобы он разваливался. Он просто грязный, и в нем стоит затхлый запах, который поселяется в пустых домах. Неудивительно, что они хотят, чтобы в доме кто-то был. Со всеми своими многочисленными комнатами это райская гавань для самовольных поселенцев. Я смотрю на стол.

Странно, что здесь что-то осталось. Хотела бы я знать, почему отсюда забрали все, кроме стола и стульев? И кто выбрал для стен такой цвет? Он просто удивительный.

Я уже собираюсь выйти, когда что-то привлекает мой взгляд. По обе стороны облицованного серым мрамором камина с мутным зеркалом наверху располагаются сводчатые альковы со встроенными полками. В ближайшем к окну алькове на одной из верхних полок стоит какой-то небольшой предмет. Из любопытства я обхожу огромный стол, пока не оказываюсь прямо перед альковом. Теперь я его вижу, хотя он стоит слишком высоко, чтобы дотянуться, и задвинут в глубину так, что его почти не видно. Это мраморный бюстик, около двенадцати сантиметров высотой, очень красивой маленькой девочки, ее голова слегка повернута в сторону, глаза закрыты, волосы сзади собраны в пучок. Губы сложены в милую полуулыбку, а на плече сидит птичка с раскрытыми крыльями и смотрит на ее лицо. Глядя на бюстик, я почти слышу веселое птичье пение и вздох восхищения девочки, слушающей его. Но… эти закрытые глаза, белые щеки и неподвижность внезапно меня отпугивают, и я поворачиваюсь и выбегаю из комнаты, закрывая за собой дверь. У меня колотится сердце, а дыхание становится поверхностным и отрывистым.

«Не будь глупой», — решительно говорю я себе, стоя в коридоре. Я ни в коем случае не должна позволять себе пугаться. Последнее, чего мне хочется, это начать бояться этого места, где нас только двое.

Это всего лишь дом. Пустой дом. Все иное, что ты привносишь сюда, является только плодом твоего воображения.

Глубоко дыша, чтобы успокоиться, я сверяюсь с планом и направляюсь в сторону кухни.

Кухня, как и остальные помещения дома, заросла пылью и грязью. Очевидно, ее никогда не модернизировали, разве что установили старую газовую плиту с открытым грилем, расположенным на высоте глаз. Она стоит на выступе в кладке для дымохода, на том месте, откуда, по-видимому, убрали печь гораздо большей величины, и выглядит поэтому слишком маленькой. Рядом с ней всунут маленький холодильник, шнур от которого тянется к ближайшей розетке на рабочем столе. Пол покрыт узорчатым винилом, вероятно, чтобы скрыть оригинальный каменный пол, но настоящая прелесть — в открытых деревянных полках, идущих по стенам помещения в форме буквы Г, и высоких окнах в дальней стене, за которыми видна масса зеленой растительности. Полки старомодные, и нет сомнения, что когда-то на них стояли кастрюли, сковороды, миски и прочая кухонная утварь. На дальней стене полки покрыты толстым деревом со множеством царапин, на другой стене — мрамором. Верхние почти пустые, не считая небольшой стопки разнородной фарфоровой посуды — тарелки, миски, чашки и блюдца с разными цветочными узорами. Огромная выщербленная раковина с двумя чашами увенчана старинным нагревателем с ржавым краном для горячей воды.

Хм. Нельзя сказать, что тут много добра. Что ж, посмотрим, что есть.

Обследуя кухню, я нахожу больше, чем ожидала: выдвижной ящик с разнобойным старым кухонным инструментом — разделочный нож и вилки с рукоятками из оленьего рога, покрытая пятнами пластмассовая лопатка. Затем я замечаю проем, который ведет в большую кладовую. Там обнаруживаются сокровища: старая жестянка с тремя чайными пакетиками, лежащими на дне в темно-коричневой пыли; банка растворимого кофе; коробка древнего, твердого как камень кускового сахара; жестянка какао, которое выглядит так, словно его срок годности истек никак не меньше десяти лет назад… Здесь есть стеклянная банка с чем-то похожим на поваренную соль — я не чувствую желания это пробовать, — горчица в порошке и пустые жестянки. Кроме того, есть старомодный чайник из тех, что свистят, когда вода закипает.

Значит, я могу выпить чашку кофе. Да, черного, но по крайней мере у меня пока нет нужды выходить из дому. Может ли растворимый кофе испортиться?

Я вношу чайник в кухню и наливаю воды из крана над раковиной. Холодная вода бьет сильной струей, газ зажигается без проблем, так что системы обеспечения работают. Я насыпаю старый кофе в чашку с цветочным узором и жду, пока чайник засвистит.

Стоя в огромном помещении, опираясь на рабочий стол, я вспоминаю Рори, заваривающего по утрам кофе. Наша кухня была новой, с темно-синими шкафами внизу и кремовыми наверху, все деревянное, с соединениями на шипах типа «ласточкин хвост», рабочие поверхности гранитные, огромная светло-голубая плита, сверкающие кухонные принадлежности запрятаны за высокими дверцами шкафов. На рабочей поверхности позволено было стоять только кофеваркеGaggia, и каждое утро Рори строго следовал ритуалу приготовления кофе: густой крепкий эспрессо с парящим пенистым молоком, в точности как я люблю. Как мы оба любили. Мы без труда научились разделять вкусы друг друга. По уик-эндам мы неторопливо пили наш крепкий кофе во время завтрака — мюсли, тост и джем для него; что-нибудь с модными семечками, ягодами, орехами и овсяное молоко для меня. Такая у нас была жизнь, исполненная непринужденности, жизнь, которую я принимала как должное. Потребовалось несколько лет, чтобы организовать ее так, как нам хотелось, — мы тщательно планировали бюджет, каждый год осуществляя проект, который понемногу приближал нас к задуманной цели. Однако и все то время, когда нам приходилось мириться с несовершенством, мы были на самом деле счастливы. Все было прекрасно. Я представляю наш старый дом: веселый красный кирпич за зеленой живой изгородью, дорожка к темно-синей входной двери, лампа, мерцающая в окне гостиной. Я вспоминаю, как входила в прихожую, бросала свои ключи в фарфоровую вазочку на столе; кошка смотрела на меня со своего любимого места на батарее отопления, где впитывала тепло горячих труб. Я снимаю пальто и кричу: «Привет! Где вы? Я дома!»

Фарфоровая чашка цокает о деревянную столешницу, кофе проливается, появляется черная лужица. Внезапно меня охватывает приступ острой боли и сожаления, ощущение невозвратимой утраты ослабляет пальцы, сгибает меня в три погибели и заставляет судорожно глотать воздух. Я трясусь, как от удара электрическим током. Если позволить этому продолжаться слишком долго, я не вынесу. Это может уничтожить меня, поэтому я собираю все свои силы и прогоняю это состояние.

Я не буду. Я НЕ буду об этом думать. Это ушло. Это прошло. Я сделала свой выбор.

Я уже не в том оазисе спокойствия, комфорта и счастья. Я здесь, в этом странном месте, где никто меня не знает. Никто не знает, где я.

А еще есть Хедер. В моем воображении всплывает ее лицо, и я представляю, как она ходит по той комнате, желая знать, где она и куда подевалась я. Этого достаточно, чтобы боль отступила. Я делаю глубокий вдох и трясу головой. Я должна возвращаться к ней. Теперь нас только двое, и нам надо смотреть в будущее.

Глава 3

Хедер и я бродим по нашему новому дому и осматриваемся. Это время года я всегда не любила больше всего — начало февраля, пасмурно, холод и серость, обещание чего-то более яркого, если мы немного подождем… Пустые комнаты зимой выглядят угрюмыми. Несмотря на свое оцепенение, они, кажется, мечтают о ведрах горячей мыльной воды, тряпках, щетках и швабрах. При свете видно, что оконные стекла покрыты разводами грязи и паутиной, и на меня накатывает желание устроить генеральную уборку.

— Неудивительно, что они не смогли найти никого другого, кто захотел бы жить в этом доме, — говорю я вслух. Меня предупредили, что здесь давно не убирали. Некоторое время дом пустовал, а новые владельцы приобрели его лишь несколько месяцев назад. Интересно знать, были ли они когда-нибудь здесь. Думаю, они хотели сэкономить, отказавшись от уборки перед тем, как впустить сюда постояльцев, и поэтому, вероятно, аренда стоила так дешево. Однако это значит, что я буду долго возиться со шваброй и ведром.Вот тебе и рай.

— Что ты о нем думаешь, Хедер? — спрашиваю я, пока мы осматриваем комнаты. Везде одно и то же: пустое пространство, деревянные полы, камины, грязные окна и мало чего еще.

— Он большой, — констатирует она. — А где все люди?

— Здесь нет никаких людей, кроме нас.

Она хмурится:

— Но зачем нам нужно здесь жить? Тут нет мебели!

— Мы за ним приглядываем. Мы останемся здесь на какое-то время, пока дом не понадобится владельцам.

— А другие люди сюда приедут?

— Может быть. — Не знаю, почему я это говорю, ведь никто сюда не приедет. Я сразу же начинаю сожалеть о сказанном, поскольку Хедер выглядит заинтересованной.

— Кто они? А дети приедут?

— О, — говорю я расплывчато. — Думаю, вряд ли. В любом случае они приедут нескоро. Вот поэтому мы им нужны.

Кажется, мой ответ ее удовлетворяет, и мы возобновляем странствие по первому этажу, которое завершается в нашей комнате. Безусловно, для нас эта комната наилучшая, думаю я, не в последнюю очередь потому, что это единственная комната с кроватью. Хедер выглядит уставшей, и я укладываю ее в кровать с книжкой с картинками, а сама сажусь с кучей бумаг, которые привезла с собой. Это информация о доме, предоставленная владельцами, и я хочу узнать все, что могу, о том, как все это работает и как включить отопление. В каждой комнате есть древние батареи отопления, и все они холодные как лед. В ванной в конце нашего коридора имеется старая железная ванна и краны, из которых течет ледяная вода. Вскоре нам потребуется горячая.

Хотя я просматриваю бумаги несколько раз, я никак не могу найти того, что мне надо.

— Черт с ними! — наконец сердито говорю я и разочарованно откладываю бумаги. Теперь все время так. Я не могу воспринимать информацию, как раньше. Я просто поброжу по дому и посмотрю, что мне удастся найти.

Хедер смотрит на меня озабоченно:

— У тебя все в порядке, мамочка?

— Да, да. — Я улыбаюсь ей. — У меня все хорошо. Давай принесем из машины все наши вещи. Тогда мы сможем устроиться мило и уютно.

Она идет со мной, и остаток утра мы проводим, разгружая автомобиль: продукты и припасы, простая кухонная утварь, одежда, полотенца, постельное белье, игрушки, книги и игры для Хедер, радиоприемник, моющие средства. Хедер по большей части семенит рядом со мною, не очень-то помогая, хотя я предлагаю ей что-нибудь понести. Она ахает от удовольствия, когда видит свои любимые книжки, и в конце концов я усаживаю ее на пол в вестибюле, занятую этими книжками, а сама продолжаю разгрузку.

После того как я убираю в спальне и навожу уют, водрузив на подушку набивную птицу-топорика, принадлежащую Хедер, наступает время ланча — консервированный суп и мясной рулет, — а потом я приступаю к кухне. На этот раз Хедер мне помогает, отвлекаясь время от времени игрой в кладовке. Она начинает «готовить», смешивая старые порошки из жестянок в потрескавшейся фарфоровой миске и добавляя воду, чтобы превратить это месиво в то, что называет вкусным супом, пока не передумывает и не решает, что это волшебное зелье.

— В чем волшебство? — спрашиваю я, откидывая с глаза влажную прядь волос. Я вспотела, отмывая старый холодильник.

— Оно может перенести нас куда угодно, — отвечает она, старательно перемешивая зелье.

— Куда оно перенесет тебя? — интересуюсь я, предполагая, что она скажет: «В Диснейленд» или что-то придумает.

— Домой, конечно, — сразу же отвечает она.

Наступает пауза. Я проглатываю комок в горле. Я открываю рот, чтобы что-нибудь сказать, — что угодно, что может отвлечь Хедер от ее несбыточной мечты, но она начинает говорить раньше:

— Можно мне съесть кусочек сахара, мамочка?

— Конечно, — говорю я, радуясь, что она так легко оставила эту тему. — Только будь осторожна и просто соси его. Иначе ты сломаешь зубы, он, должно быть, твердый как камень.

Я покончила с уборкой на кухне, я вымотана и радуюсь тому, что могу приготовить приличную чашку кофе со свежим молоком, помещенным в чистый холодильник.

На сегодня уборки достаточно. Я как выжатый лимон.

Однако затем я обнаруживаю в коридоре, идущем от кухни к середине дома, комнату, которая когда-то наверняка была маленькой столовой или гостиной. Она уютнее большинства нижних комнат, окна и грязная застекленная дверь выходят на заросший сад позади дома. Отчасти ее комфортная атмосфера связана с тем, что в комнате по-прежнему есть кое-какая мебель: круглый стол красного дерева с несколькими разностильными стульями вокруг, кресло и старый диван с потертой бархатной обивкой горчично-желтого цвета. На стенах обои в изысканном китайском стиле в серебряных и бледно-зеленых тонах с розовыми, серыми и синими птицами, сидящими на тонких ветках и цветках. Это самая милая комната из тех, которые я уже видела, хотя, как и все остальное, она неухоженная и грязная.

— Мы сделаем эту комнату краше, — говорю я, осматриваясь.

Это будет наша гостиная. Здесь есть закопченный камин, и я думаю, смогу ли его прочистить и позволю ли себе им пользоваться, если смогу. Я дергаю застекленную дверь, но она, разумеется, заперта, а ключей нет. Это не важно. Слишком холодно, чтобы выходить на воздух, а сад находится в таком состоянии, что браться за него сейчас мне не под силу. Привести комнату в порядок будет легче. Немного работы, и она станет очень милой. Я не против работы. Меня радует то, что я сделала сегодня, отвлекшись уборкой от своих забот. Хорошо, когда под рукой есть простая работа, несложный физический труд, который помогает расслабиться. Это все, чего я хочу. Простота. Спокойствие. Умиротворенность. Только я и Хедер.

Хотя и выжата как лимон, я приношу свой маленький пылесос и хорошенько обрабатываю диван, пока не чувствую, что на нем можно сидеть, потом тряпкой вытираю пыль по всей комнате и снова прохожусь пылесосом. Безусловно, это будет наша штаб-квартира, и я полна решимости придать ей приличный вид и сделать более уютной. Пока я работаю, послеполуденное солнце быстро сменяется сумерками. Хедер слоняется без дела, играет со своими миниатюрными звериными семействами и тихонько читает в вестибюле. Она стоит на четвереньках, наклонившись вперед и положив подбородок на руки, и раскачивается взад и вперед, переворачивая страницы. Я вспоминаю, что, когда она была совсем маленькой, я заходила в ее комнату и видела ее спящей в кроватке попкой кверху, с поджатыми ножками и горящими щеками, прижатыми к простыне. Я вспоминаю, как мы с Рори стояли в дверях, заглядывая в детскую и восхищаясь красотой и совершенством Хедер.

Рори.

Хотела бы я знать, понял ли он, что мы уехали. Если понял, что он об этом думает? Что чувствует? Наверняка он будет в отчаянии, пожелает знать, где мы, попытается отыскать нас. Я должна бы ему посочувствовать, но не могу. Меня больше не заботят его чувства. Я охвачена только одним желанием — прятаться ото всех там, где нет опасности.

Позднее, когда за окнами стемнело и в вестибюле стало слишком темно, чтобы читать, мы устроились в гостиной и я включила маленький электрический тепловентилятор, радуясь, что на всякий случай прихватила его с собой. Потом я включила для Хедер мультики на планшете. Доступа к Интернету нет, но я загрузила в него множество фильмов, программ, музыки и сказок, чтобы Хедер не скучала, когда нет возможности поиграть на воздухе или когда она уставшая. Она лежит на диване и смотрит фильм, а я надела очки и уселась за стол, чтобы снова просмотреть бумаги, предоставленные компанией. Сверху помещен их логотип: кентавр с натянутым луком и стрелой, как эмблема Стрельца, зодиакального знака. Ниже три буквы: АРК. Я перечитываю письмо.

Добро пожаловать, хранительница!

Нам нравится думать о вас как о наших ангелах-хранителях, людях, которые обеспечивают жизненно необходимый присмотр за нашей недвижимостью. Благодарим за то, что вы присоединились к нашей команде. Компания АРК обладает недвижимостью по всей стране, и нам необходимо, чтобы она не пустовала. Таким образом мы можем предотвратить упадок и разрушение наших владений и уберечь их от опасностей, связанных с самовольными поселенцами. Ваша роль жизненно важна для нашей работы.

Внутри вы найдете всю необходимую информацию по уходу за избранным вами объектом недвижимого имущества, а также контактную информацию, необходимую для связи с нами. Вы успешно прошли соответствующую проверку, и теперь мы считаем вас частью нашей семьи. Поселяйтесь в вашем новом доме и получайте от него удовольствие. В ближайшее время мы свяжемся с вами, чтобы убедиться, что вы полностью удовлетворены, однако не стесняйтесь звонить, если нуждаетесь в помощи.

На этом письмо не заканчивается, однако я перестаю читать, пораженная мыслью, что являюсь частью этой семьи, семьи АРК, что бы это ни значило и чем бы они ни занимались. Перед отъездом я нашла в Интернете прекрасно оформленный сайт, полный правильных слов о строительстве для будущего и сохранении наследия, но все это крайне мало говорило мне о самой компании и о том, почему она владеет этой недвижимостью. Подробно говорилось только об этом месте, по-видимому, потому, что они искали для него хранителя.

И они думают, что знают обо мне все.

Я чувствую прилив удовлетворения из-за того, что мне удалось их обмануть. Я сообщила вымышленное имя и использовала адрес Каз. Мне было любопытно, смогут ли они определить, что по этому адресу я жила недолго (на самом деле не жила вообще), но, хотя я была готова к тому, что будут наведены справки, они, кажется, были полностью удовлетворены моей заявкой.

В конце концов я здесь.

Я была уверена, что желающих быть хранителем такого места, как это, будет много, однако они быстро связались со мной и организовали интервью по Интернету. Приятная женщина по имени Элисон, деловитая, в темном костюме, белой блузке, очках в черной оправе и с блестящими, зачесанными назад волосами, задала мне несколько довольно-таки прямых вопросов, но в общем у меня создалось впечатление, что она старалась всучить мне этот дом. Я должна была не забывать откликаться на свое новое имя и не пугаться, когда она называла меня Рейчел. Теперь это я. Мое новое «я». Рейчел Кэпшоу. Я с легкостью выбрала имя и фамилию, наугад открыв журнал и взяв первые попавшиеся. Скомпонованные друг с другом, они, кажется, сразу же создали совершенно другую личность, которую я готова была примерить на себя. Рейчел Кэпшоу звучит естественно, респектабельно и основательно. Созданная мною Рейчел Кэпшоу — пергидрольная блондинка с маленькой дочерью и синим автомобилем, свободная и независимая, готовая присматривать за огромным пустым зданием в глуши. «Значит, я смогу спокойно заниматься живописью», — степенно сказала я Элисон, пристально глядевшей на меня с компьютерного экрана и ни разу не взглянувшей на собственное изображение, которое должно было находиться в углу ее экрана.

— О, так вы художница? — сказала она ровным голосом, поднимая хорошо ухоженную бровь.

— Верно.

Рейчел Кэпшоу. Художница. Мне нравилось, как это звучит. И художникам нужна тишина, спокойствие и уединение. Разве не так?

— И что вы рисуете?

— О… Ну… — Я замешкалась, не ожидая такого вопроса. — Гм…

— Я занимаюсь керамикой. Для себя, знаете. Просто хобби, чтобы расслабиться. — Элисон впилась в меня темными глазами сквозь экран. — Ничего профессионального.

— Ну… Я пишу абстрактные картины. — Я чуть-чуть покраснела, но надеялась, что этого не видно. — Маслом и акриловыми красками. — Действительно, в школе я немного писала, но с тех пор не занималась живописью, разве что помогала в школьных проектах или малевала что-то дождливыми днями, когда нечего было делать. — И я тоже не профессионалка… пока. Возможно, когда-нибудь стану.

— Уверена, пребывание в «Райском Доме» вам поможет. — Элисон улыбнулась. — Там много места для живописи. И ваш доход, похоже, не проблема.

— Нет. — Я улыбнулась в ответ, открыто и искренне. — Раздел имущества после развода, понимаете ли.

На мгновение Элисон смешалась, потом непринужденно заметила:

— Что ж, поскольку вы будете сама себе хозяйка, у вас будет много времени для живописи.

— Да. — Я не упоминала Хедер. Это усложнило бы дело. Я знала, что они не позволяли детям находиться в своих домах, и не хотела рисковать такой возможностью.

Элисон похлопала по бумагам на своем столе и сказала:

— Что ж, насколько мы понимаем, тут все в порядке. Если вы довольны, я сообщу детали по электронной почте и отправлю вам документы.

— Великолепно. Благодарю вас.

Я вздохнула с облегчением, когда ее лицо исчезло с экрана.

— Рейчел Кэпшоу, ты уже в пути.

Когда пришел контракт, я без раздумий подписала его своим новым именем, стараясь, чтобы почерк был как можно менее похожим на мой собственный. А в машине имеются портативный мольберт, краски, кисти, холст и бумага. На всякий случай, если вдруг появится Элисон.

Медленно и тщательно изучая пакет информационных материалов, я нахожу то, что мне надо знать об отоплении и системе горячего водоснабжения. В подвале есть огромный старый котел, но я решаю сегодня туда не ходить. Кроме того, имеются водонагреватели, и мне удается зажечь газ в кухне и ванной, расположенной поблизости от нашей спальни. Когда появляется горячая вода, я тщательно убираю помещение, отскребаю чугунную ванну, пока эмаль не становится почти белой, не считая царапин и ржавых потеков. Хотя при уборке меня прошибает пот, здесь по-прежнему очень зябко. Ледяной кафельный пол и стены дышат на меня холодом, и здесь даже нет батареи, чтобы согреть ванную, только электрический обогреватель высоко на стене. Я включаю его, и вскоре он начинает светиться оранжевым, однако тепла явно не хватает, чтобы прогнать холод из ванной.

Мне не нравится мысль о том, что Хедер будет находиться в этом сыром холодном помещении с твердыми поверхностями. Ей здесь не место. Однако какой у меня есть выбор?

Я устала. Сегодня я въехала в «Райский Дом», убрала в нашей спальне, кухне и ванной и разобралась с гостиной. Приступая к приготовлению ужина на старой плите в кухне, я вздыхаю от усталости, но также от ощущения того, что работа сделана. Мы убежали. Никто не знает, где мы. Они могут знать, что Рейчел Кэпшоу приехала в этот огромный старый дом, чтобы найти свое творческое «я», однако не знают, что здесь я и что со мной Хедер.

Пока я готовлю, Хедер слоняется по кухне и что-то напевает себе под нос. Она такая хорошая. Ни вопросов, ни жалоб. Кажется, Хедер рада, что она здесь, если не считать ее единственного упоминания о родном доме. Возможно, она думает, что мы на каникулах. Она не спрашивала о Рори.Пока не спрашивала. Но мы здесь всего лишь один день.

Что она напевает?

Она бродит вокруг меня. Под мышкой у нее любимая набивная кукла, которую подарила Каз, когда Хедер было около четырех лет. Это старомодная тряпичная кукла с ярко-рыжими шерстяными волосами, болтающимися бледными ногами и руками, торчащими из цветного сарафана. У куклы пристроченное лицо: две черные пуговицы изображают глаза, красный перевернутый полукруг — улыбку, на щеках два розовых кружка. Хедер зовет ее Спаркни. Я хмурюсь, когда Хедер проходит мимо меня, описывая очередной круг и напевая.

Не припоминаю, чтобы мы брали с собой Спаркни.

Вроде бы я не видела ее в последнее время. Я думала, что она исчезла, как и все прочее. Однако вот она, под мышкой у Хедер.

Я пожимаю плечами и поворачиваюсь к сковороде, в которой жарю лук.

Хедер продолжает напевать. Из-под ее подмышки улыбается Спаркни.

Глава 4

На следующий день я спускаюсь в подвал и запускаю котел, чтобы включить некоторые батареи отопления. Как только они нагреваются, конечно, появляется солнце, и теперь мы можем выйти из дома, чтобы обследовать сад. Передняя часть с двором, покрытым гравием, и подъездной дорогой не в таком уж плохом состоянии, хотя кусты рододендрона по периметру непомерно разрослись, а цветочные клумбы пусты, если не считать сорняков и корявых кустов. Однако задняя часть усадьбы, уходящая вдаль, напоминает о том, что за ней не ухаживали очень давно. Это джунгли из голых ветвей, голых кустов, вечнозеленой растительности и мокрой прошлогодней травы, но Хедер, кажется, всем этим очарована. Я смотрю в оба, отыскивая опасности — скрытые пруды или разбитые теплицы, — но не вижу ничего подозрительного. Хедер привлекает купа бочкообразных лавровых деревьев, и она начинает устраивать берлогу во впадине под ними. Некоторое время мы играем вместе, и она делает все так, как ей хочется, устраивая кухню, где камешки изображают посуду, и камин, и спальню. Она собирает папоротник, чтобы сделать из него постель, и тут телефон у меня в кармане начинает пищать.

Я подпрыгиваю. Электронная музыкальная фраза, выбранная мною в качестве рингтона, до сих пор для меня чужая, и сначала я не могу понять, что это. Потом я вспоминаю о телефоне и достаю его. Я купила его с предоплаченным сервисом, но до сих пор не подключилась к Интернету, хотя уверена, что меня невозможно выследить, если при электронной переписке я использую фиктивный аккаунт. Я смотрю на экран. Имени нет, есть только телефонный номер. Я внесла в список только один контакт — Элисон из компании АРК, — и это не она. Единственный мобильный номер, который я знаю наизусть, принадлежит Рори. Это не его номер. Я смотрю на телефон, чирикающий в руке, и не знаю, что делать. Мой пульс ускоряется, дыхание становится учащенным. Я выползаю из-под лавровых деревьев и встаю. Потом, подчиняясь сиюминутному импульсу, я отвечаю безжизненным голосом:

— Алло.

— Кейт?

— Кто это? — Внезапно меня охватывает жуткий страх.Они меня нашли. Я знала, что так случится.

— Это я, Каз. А ты думала кто? Ты давала этот номер кому-нибудь еще?

Я с облегчением вздыхаю. Разумеется. Каз — единственный человек, кроме Элисон, которому я дала этот номер.

— Нет-нет, не давала. Почему ты звонишь?

— Я беспокоилась о тебе. Я хочу убедиться, что с тобой все в порядке.

Во мне нарастает раздражение:

— Я же просила тебя не звонить, разве что в случае крайней необходимости. В экстренном случае. Не надо звонить, чтобы просто провести время, неужели тебе это непонятно?

Голос Каз прозвучал жалобно:

— Но я понятия не имею, ты в безопасности или нет! Ты мне ничего не сообщала.

— Лучше, чтобы ты ничего не знала. Я тебе объясняла.

— Да, но… — Каз стихает. Она знает, что спорить со мной бесполезно. Я настойчивая. Неуступчивая. Теперь еще более твердая, чем когда-либо прежде. Думаю, она все еще привыкает к моей новой личности, той, кто ею помыкает и отказывается вести с ней переговоры.

— А еще, — строго говорю я, — ты забыла использовать код.

— Ой, да, — говорит Каз. — Код.

Ей полагалось отправить мне текстовое сообщение с оговоренным кодовым словом, предупреждая, что она будет звонить, чтобы я заранее знала: на этот звонок отвечать безопасно. Это мог быть ее номер, но можно ли гарантировать, что на другом конце линии именно она? В первый раз, когда я растолковала ей, чего я от нее хочу, она засмеялась и сказала: «Не слишком ли многого ты хочешь?» Однако одного взгляда на мое лицо было достаточно, чтобы она замолчала.

— Прости, Кейт, — смиренно говорит она. — В следующий раз я не забуду.

— Однако звони только в случае крайней необходимости, — напоминаю я. Наступает пауза, и я смягчаюсь. Она помогает мне. Мне приходится на нее полагаться. Я говорю: — Послушай, хорошо, что ты обо мне беспокоишься, но у меня все в порядке. Я в хорошем месте, в безопасном доме. Все замечательно, уверяю тебя. Это как раз то, чего я хотела.

Я смотрю на мокрый унылый сад и на стены огромного дома, возвышающиеся над нами. Отсюда на дом открывается великолепный вид. Красные и черные кирпичи выложены узорами, на верхнем этаже стрельчатые готические окна, а под ними маленькие каменные балконы. На уровне чердака под кирпичными дымовыми трубами в стиле короля Якова проделаны маленькие слуховые окна. Это блестящая стилизация викторианской архитектуры. Я уже чувствую, что этот дом отчасти принадлежит и мне.

— Где ты?

Я делаю паузу.

— Каз, этого тебе я не скажу. Извини. Тебе лучше не знать. На тот случай, если кто-нибудь тебя спросит.

— Ладно… Так странно не знать, где ты. Я не знаю, где тебя вообразить. — Она ждет, как бы надеясь, что я дам ей какую-то подсказку, но я молчу, так что она продолжает: — Как долго ты там будешь?

— Точно не знаю. Наверное, пару недель. — Я колеблюсь, потом все-таки спрашиваю: — Как там Рори? Что-нибудь о нем слышала?

— Пока нет. Думаю, и не услышу, пока он не начнет волноваться. Через день-два, когда поймет, что ты не выходишь на связь. Скорее всего, он думает, что ты отправилась в какое-то небольшое путешествие.

— Да. — Я чувствую, как ощущение безопасности окутывает меня. Никто меня не ищет. По крайней мере пока. — Ну что ж… Это все?

— Да. — Следует пауза, а потом она говорит: — Кейт, еще не поздно вернуться. Тебе не нужно вот так убегать.

— Извини, Каз. — Я слышу, как Хедер зовет меня из-под деревьев. — Сейчас я должна идти. Пока. — Я нажимаю на кнопку отбоя и опускаюсь на холодную землю, чтобы заглянуть под ветви. — Иду, дорогая моя. Что ты сейчас делаешь?

— Кто тебе звонил? — спрашивает Хедер, поднимая на меня большие голубые глаза, в то время как я ползу к ней.

— Тетя Каз. Она хотела поздороваться.

Хедер выглядит довольной:

— Она к нам приедет?

— Не сразу. Мы от нее сейчас довольно далеко. Слишком далеко, чтобы приехать прямо сейчас.

— Я бы хотела повидаться с тетей Каз, — говорит она, в ее голосе слышна ностальгия. Каз — ее крестная мать и мама ее лучших подруг. Хедер знает ее всю свою жизнь. — Я бы хотела поиграть с Леей и Микой.

— Может быть, когда-нибудь. Когда они приедут к нам. Но это дальняя дорога.

Хедер кивает, она понимает, что мы далеко от дома. Я жду, что она спросит о папе. Наверняка она в скором времени вспомнит Рори и будет гадать, когда же его увидит или поговорит с ним по телефону. У меня есть готовый ответ. Однако она снова поворачивается к камням и листьям, которые изображают еду, и говорит:

— А теперь, мама, пора устроить ланч. Думаю, тебе надо съесть салат. Тут у меня есть готовый.

— Какой аппетитный! Да, пожалуйста, — говорю я, радуясь, что она дала мне еще одну отсрочку.

После полудня мы снова в гостиной, и Хедер смотрит мультики на планшете, а я читаю на диване. Напряжение, которое я испытывала последнее время, отчасти спало. Последнюю ночь я хорошо спала и не видела во сне кошмаров. Мне приходит в голову, что мой план сработал: я нашла убежище, в котором нуждалась. Но как долго это продлится? Я знаю, что это не может продолжаться до бесконечности: рано или поздно Рори непременно поймет, что произошло.

Он начнет поиски, и за ним будет стоять тяжесть всего мира. Все начнут на меня охоту. Но до той поры я буду наслаждаться предоставленной передышкой, которой так страстно желала.

Слова на странице книги пляшут перед глазами. Веки смыкаются, голова клонится, меня охватывает дремота, а потом я проваливаюсь в сон.

Я просыпаюсь в испуге от звука ударов в застекленные двери. Ошеломленная, я вскакиваю на ноги, и моя книга падает на пол. Я сразу начинаю искать глазами Хедер, но в комнате ее нет. Планшет на столе, на экране мультфильм, но ее стул пуст.

Я поворачиваюсь в сторону грохота и вижу за стеклом чьи-то темные очертания. Деталей я не различаю, только силуэт на фоне низкого послеполуденного солнца.

— Кто это? Чего вы хотите? — кричу я, меня захлестывает волна паники и адреналина. Фигура за дверями крепко прижимается к стеклу и смотрит в комнату. Слава богу, Хедер куда-то ушла: это не только испугало бы ее, но еще и выдало бы ее присутствие.

Стук прекращается, и из-за стекла слышен приглушенный голос.

— Я не могу открыть эту дверь! — кричу я и показываю в сторону фасада. — Идите к фасаду. К фасаду!

Я бегу из гостиной к вестибюлю и по пути зову Хедер. Я слышу слабый ответ откуда-то из окрестности нашей спальни.

— Оставайся в спальне, дорогая, пока я не приду! — кричу я. — Это очень важно! Оставайся там, где ты сейчас!

Приближаясь к входной двери, на полу вестибюля я вижу игрушки Хедер, быстро собираю их, открываю дверь ближайшей комнаты — огромное пустое пространство с эркерами, — бросаю их и закрываю дверь. Я высматриваю, нет ли вокруг чего-то еще, что может нас выдать, замечаю брошенные туфли Хедер и бросаю на них свое пальто. Затем я подхожу к большой парадной двери и открываю ее. У меня сердце выпрыгивает из груди. Неужели нас уже нашли?

За дверью никого нет. Я выхожу на каменные ступени и осматриваюсь. Если не считать арендованного мной автомобиля, на подъездной дороге никаких машин, и все тихо. Воздух холодный и неподвижный, со слабым привкусом дыма. Я пробую восстановить дыхание, но меня трясет от страха. Там кто-то был, это не моя фантазия. И они близко. В следующую секунду я слышу слабое похрустывание гравия, будто кто-то идет вдоль стены дома, и сердце снова начинает бешено колотиться.

Успокойся, ты должна успокоиться! Помни, ты Рейчел Кэпшоу. Ты одна. У тебя полное право здесь находиться. Кто бы это ни был, это он вторгся в чужие владения, а не ты…

И тем не менее напряжение не спадает. Я жду. Шаги приближаются. Из-за угла дома появляется широкая фигура в темном пальто. Движется она очень медленно. Я вижу всклокоченные седые волосы, потом лицо, и понимаю, что это пожилая женщина. Я немного успокаиваюсь. Не похоже, чтобы она участвовала в напряженной погоне за мною и Хедер. Под пальто на ней старое цветистое платье, а на ногах расшнурованные грубые башмаки, надетые, как видно, на толстые носки.

— Здравствуйте, — говорю я как можно более нормальным голосом. — Чем я могу вам помочь?

— Добрый день, — отвечает она. — Это зависит от обстоятельств, не так ли?

Она говорит со странным акцентом, который я не могу определить. Он не похож ни на один известный мне региональный диалект, однако это и не бесцветное аристократическое произношение.

Она останавливается у нижней ступеньки, засовывает руки в карманы и смотрит на меня почти вызывающе. Затем она вдруг улыбается, показывая потемневшие зубы, и говорит:

— Вы новая владелица?

— Не вполне.

— А? — Она выглядит настороженной, но заинтересованной. — Незаконная поселенка?

— Нет. У меня есть разрешение здесь жить.

— А! — Она нахмуривается. Кожа у нее испещрена бесчисленными морщинами, которые углубляются или исчезают, когда ее лицо двигается. Жесткие седые пряди выбиваются из массы густых волос стального цвета, большая часть которых собрана сзади в неаккуратный пучок. Глаза у нее карие, зрачки угольно-черные с узкой радужной оболочкой. Она поворачивает лицо в сторону, смотрит на меня боком, почти как птица, и я замечаю, что нос у нее крючковатый и тонкий.

— Но у вас нет ничего общего с владельцем? Никаких отношений?

— Нет. Я хранительница. Назначена теми, кому принадлежит этот дом. — Мы настороженно глядим друг на друга, изучаем друг друга, отвечаем медленно, не желая сказать лишнего. — Кто вы? Живете поблизости?

Ее черно-карие глаза останавливаются на мне. Кажется, я ей нравлюсь. Потом она говорит:

— Я живу в коттедже напротив, за кустарником.

У меня падает сердце. Соседка. Никто не говорил о том, что рядом живут люди.

— Что вы здесь делаете? Это частная собственность, знаете ли.

— Это я знаю. Но дом давно пустует. Мы ждали нового владельца. Но вы сказали, что это не вы.

— Да, это так.

Она пристально смотрит на меня блестящими темными глазами.

— Что вы знаете о владельце?

— Боюсь, ничего. Это частная компания. Вот и все, что я знаю.

Она смотрит на меня так, словно ожидает большего. Я не собираюсь рассказывать ей что-то еще. В любом случае о них я больше ничего не знаю.

— Вы здесь надолго? — наконец спрашивает она.

— Понятия не имею, — говорю я, стараясь, чтобы в моем голосе не прозвучало раздражения от ее назойливого любопытства. — По меньшей мере на несколько недель. Все зависит от обстоятельств. Как вы узнали, что я здесь?

Она поворачивается и жестом указывает на мой автомобиль.Разумеется. Какая глупая ошибка. Я совершенно про него забыла.Она снова смотрит на меня.

— И я слышала, как вы говорили с кем-то сегодня. В саду.

— Я разговаривала по телефону, — быстро говорю я, надеясь, что это все, что она слышала. Я чувствую приступ гнева из-за вторжения чужака в наше пристанище. Все-таки здесь небезопасно.Существует ли такое место, где меня оставят в покое?— Должно быть, вы были очень близко, раз услышали.

Старуха пожимает плечами и говорит:

— Не так уж близко. Я ходила на край сада, чтобы посмотреть на компост, и услышала разговор. Ну, я и пришла полюбопытствовать, что здесь делается. А вдруг это самовольные поселенцы или вандалы, понимаете? — добавляет она. — Мы обязаны сообщать обо всем, что видим. Они уже пытались сюда забраться, но мы их всегда останавливали. Мы к такому привыкли.

Я не очень-то верю в ее альтруистские мотивы. Наверняка ее привело сюда любопытство, желание посмотреть на нас. Я надеюсь, что Хедер остается на месте. Последнее, чего мне хочется, это чтобы ее увидела этакая кумушка, любительница совать нос в чужие дела. Думаю, она желает взять нас на заметку и наладить контакты.

Впрочем, в том, что говорит эта женщина, есть нечто утешительное. Она услышала нас ненароком: должно быть, автомобиль она увидела позже. Ее коттедж не бок о бок с нашим домом.

— Понимаю. Ценю вашу заботу, но вам можно не беспокоиться о доме теперь, когда мы… когда я здесь, чтобы за ним приглядывать. — Я улыбаюсь, надеясь, что улыбка получилась жизнерадостной. — Спасибо за бдительность. Уверена, владельцы вам благодарны. Но вообще-то это ни к чему. По правде говоря, я бы предпочла, чтобы вы не приходили сюда без приглашения. Я работаю, нуждаюсь в полном покое и хочу, чтобы меня беспокоили как можно реже. Вы не против?

Она глядит на меня и хмурит брови.

— Вы одна? — спрашивает она, игнорируя мои слова.

— Да, — без запинки отвечаю я. — А теперь, если вы…

— Совсем одна в этом доме?

— Да. — Я твердо стою на своем.

— Может быть, я вам понадоблюсь, — говорит она. — Если понадоблюсь, можете обращаться в любое время. Я всегда здесь. Я живу там. — Она вытаскивает руку из кармана и делает жест в сторону кустов на правой обочине дороги. — В Детском коттедже. Я и моя сестра Сисси. Кстати, меня зовут Мэтти.

— Рада познакомиться, Мэтти, — говорю я автоматически. Значит, у меня есть две соседки. — Меня зовут Рейчел. И у меня все будет в полном порядке. В самом деле. Не стоит беспокоиться.

— Хм. — Она пристально смотрит на меня, и я чувствую, как по спине ползут мурашки. — Посмотрим. Что ж, понимаю, вы хотите, чтобы вас оставили в покое. Не стоит волноваться, мы вам не будем мешать. Мы не будем приходить, разве что по серьезному поводу. — Затем она добавляет: — Кстати, можете сказать вашей компашке, что когда они были здесь последний раз, то подняли такой галдеж, что разбудили бы и мертвого. В следующий раз им стоит быть потише.

Она поворачивается на каблуках и с хрустом идет по гравию в ту сторону, откуда пришла. Я смотрю, как она уходит, и, когда она скрывается с глаз, поспешно возвращаюсь в дом, чтобы отыскать Хедер и убедиться, что с ней все в порядке.

После встречи со старухой я нервничаю, и, хотя не думаю, что она вскоре вернется, из дому мы не выходим.

— А нельзя мне поиграть в саду? — жалобно спрашивает Хедер.

— Не сегодня, золотко. Почему бы тебе не побегать по дому? Если хочешь, можешь поиграть в нижних комнатах.

— Но я хочу пойти в мою берлогу! — стонет она, бросая тоскливый взгляд за окно, где все еще видно солнце.

— Нет. Там уже холодает. Сегодня ты в доме. — Я твердо стою на своем, и она знает, что я не сдамся, поэтому убегает, и вскоре я слышу ее в вестибюле, играющую со своими куклами и зверями. Она превращает пол, выложенный черной и белой плиткой, в игровую площадку.

Я хотела полежать и расслабиться до того, как меня побеспокоили, и теперь хочу, однако визит Мэтти сделал это невозможным.

«Вашей компашке»? Кого она имела в виду? Здесь давным-давно никого не было, разве не так? Может, это были люди, которые вывозили из дома мебель?

Встреча с Мэтти повернула мои мысли в сторону взаимодействия с внешним миром. Хотя я взяла с собой солидный запас книг, они рано или поздно будут прочитаны, и нам нужны свежие продукты. Я осматриваю все, что есть в кладовой и маленьком холодильнике, и прихожу к выводу, что в скором времени мне придется поехать в магазин; мы не можем вечно питаться консервированным супом и макаронами. Нам нужны овощи и свежий хлеб. Я с тоской вспоминаю фургон, который подъезжал к моему дому раз или два в неделю и доставлял все необходимое — достаточно было постучать по клавиатуре и щелкнуть мышью.

Несомненно, однако, что все это зафиксировано: мои привычные заказы, мои предпочтения, адрес, по которому доставлялись продукты. Там есть все для того, кто этим интересуется. Теперь мне нужно делать покупки незаметно. Перед отъездом я выяснила в Интернете, что ближайший супермаркет находится к западу от города. Конечно, он напичкан камерами видеонаблюдения, но никто не подозревает, что я тут, и я буду носить темные очки. Это должно сойти с рук, особенно если о нашем исчезновении еще не заявили. Единственный позитивный момент, связанный со звонком Каз, — это то, что теперь я знаю: я все еще свободна.

Было бы лучше сразу накупить массу продуктов. Если я смогу заморозить то, что мне надо. Но как это сделать? В этом холодильнике нет морозильной камеры.

В голове всплывает картина. Это подвал, куда я ходила сегодняшним утром, чтобы посмотреть на котел и зажечь газ. Думаю, я видела там большой морозильный ларь, но, поскольку была сосредоточена на котле, не обратила на ларь особого внимания. Покинув кухню, я торопливо иду к черной лестнице, которая ведет в огромный подвал под домом. Там имеются распределительные щиты с предохранителями, журчащая система подачи горячей воды и ряды медных труб промышленного размера, идущие вдоль потолка. Неподалеку от котла стоит старая стиральная машина, возле нее ряды металлических корзин. Я включаю свет, люминесцентные лампы оживают, и вот он, голубчик. В дальней стене основного помещения видна закрытая дверь, а рядом с ней стоит большой морозильный ларь.

Я двигаюсь к нему. На удивление, ларь выглядит новым, учитывая состояние всего остального. Я ожидала, что он будет покрыт толстым слоем подвальной пыли, однако слой совсем тонкий. С усилием я поднимаю крышку — внутренний вакуум крепко ее удерживает. С крайним удивлением смотрю на содержимое. Не знаю, чего я ожидала, если вообще чего-то ожидала, но передо мною замороженные продукты, аккуратно разложенные по категориям. Тут есть хлеб, мясо, рыба и овощи: пакеты зеленого горошка, сахарной кукурузы, шпината, брокколи и много чего еще. Тут есть даже молоко и картонные упаковки с соком. Я смотрю в изумлении. Тут десятки буханок хлеба, и я беру одну, кручу в руках, пытаясь найти срок годности. Этикетка ото льда выцвела, но можно разглядеть дату — несколько месяцев назад. Я вытаскиваю коробку панированных куриных котлет и проверяю дату. Срок годности до конца этого года. Итак, морозильник загружен не более нескольких месяцев тому назад. Озадаченная, я морщу брови.

Кто его загрузил?

Мне сказали, что дом некоторое время пустует. Так что… Я пожимаю плечами, озадаченная, но довольная.Что ж, насколько я понимаю, все это брошено на произвол судьбы. Затем я громко смеюсь. Что за результат! Как-никак теперь мне нет нужды ехать за покупками. Если мы будем бережно относиться к другим нашим запасам, то здесь достаточно всего, чтобы мы могли кормиться довольно-таки долго. Я буду записывать, что мы взяли, и, если владельцы поднимут скандал, просто возмещу расходы. Все просто.

Я достаю из морозильника несколько упаковок и опускаю крышку. Закрытая дверь рядом поблескивает отраженным светом, и я замечаю, что это блестящая стальная дверь, не похожая на другие, виденные мною в доме. Я рассматриваю ее несколько секунд, потом беру продукты под мышку и поворачиваю ручку. Она не двигается. Дверь заперта, и ключа не видно. Затем, к моему удивлению, мне чудится, что я вижу вспышку света в тонкой щели между дверью и полом. Я нахмуриваюсь и пристально вглядываюсь. Затем вижу ее снова — короткую вспышку света, но не белого. Или синего, или зеленого, или красного. Цветного. Однако вспышка слишком непродолжительна, чтобы можно было сказать с уверенностью.

Я настораживаюсь.

— Эй! Тут кто-нибудь есть?

Ответа нет. Я смотрю на щель под стальной дверью, стараясь услышать звук какого-нибудь движения, ожидая новой вспышки, но ничего не происходит.

Через какое-то время холод от замороженных продуктов под мышкой начинает меня донимать. Я выхожу из подвала и поднимаюсь наверх.

Глава 5

Мэтти возвращается в коттедж, пробравшись через кустарник и выйдя на тропинку. День кончается, но она замечает, что темнеть сегодня начало чуть позже. Зима потихоньку выпускает их из своих темных объятий. Это особенное время года, когда весна постепенно отвоевывает дни, наполняя их гудением и копошением жизни, возвращая былые краски, свет и тепло. Из года в год Мэтти наблюдала возвращение весны в эти края — а других она и не знала.

Она тяжело ступает по высокой влажной траве — руки глубоко засунуты в карманы — и хмурится, думая о появлении в доме этой женщины. Она подходит к маленькому белому коттеджу с соломенной крышей, тащится вдоль боковой стены. Стаскивая с себя пальто, она проходит через промозглую прихожую с выложенным плиткой полом и кучами барахла у стен и торопливо входит в кухню, дышащую теплом.

Сисси здесь, но не в своем привычном кресле-качалке, а за столом, где она медленно чистит кучу столового серебра, тщательно выбирая предмет, смачивая тряпку средством для полировки и обрабатывая ею серебро, а потом начищая до блеска. Его целая гора, оставшаяся с тех дней, когда надо было кормить много ртов.

— Зачем ты это делаешь? — спрашивает Мэтти с ноткой раздражения в голосе.

— Почему бы и нет? — отвечает Сисси, поворачивая лицо к сестре. Она младше Мэтти, но определить это нелегко: они очень похожи. Волосы с сильной проседью, изборожденные морщинами лица и крючковатые носы. — Это же надо сделать.

— Не надо. Теперь этим никто не пользуется.

— Мы можем пользоваться.

— Мы можем каждый день брать новый нож и вилку, и даже через год у нас не будет нужды мыть весь комплект.

— Мэтти, ты любишь преувеличивать, — мягко говорит сестра. — Не так уж всего этого много. Не повредит, если приборы будут хорошо выглядеть.

— Тебе не стоит искушать судьбу. Ты же не хочешь, чтобы все началось сначала, правда? — бормочет Мэтти с обвинительными нотками в голосе. Она идет к плите и поднимает чайник, чтобы посмотреть, сколько в нем воды, потом идет к раковине, чтобы его наполнить. — Эта глава закончена, теперь дом продан.

— Не думаю, что это за границами возможного, — отвечает Сисси, берет вилку и снова начинает свой маленький ритуал: смачивает средством для полировки, трет, берет сухую чистую тряпку и снова трет.

— Ты не должна даже думать об этом. Хорошо, что все это кончилось, разве не так? Наконец-то мы свободны! — Мэтти трясет головой и снова бормочет, ее слова неразличимы за звуком льющейся воды, так что Сисси ее не слышит. — Мы последние, и так-то оно лучше.

Резким движением она закрывает кран и громко говорит:

— Как бы там ни было, я бы тебя не обнадеживала. Там только женщина. Говорит, что она хранительница, что бы это ни значило. Она присматривает за домом. Я спросила, связана ли она с владельцем, но она сказала, что ничего о нем не знает.

Сисси хмурится и продолжает полировать, ощупывая зубья вилки кончиком пальца.

— Ты ей веришь?

— Скорее да. Все, что она от меня хотела, это чтобы я ушла и оставила ее в покое. Она выглядела… поглощенной. Так я это называю. Мне показалось, она наполовину в другом мире.

— Сколько их? — спрашивает Сисси.

— О, только она. Сама по себе. Она ясно об этом сказала.

Сисси перестает полировать и сидит неподвижно.

— Нет, — говорит она. — Это неправда. Она не одна.

— Что ты знаешь, Сисси? — спрашивает ее сестра, ставя чайник на плиту, и оборачивается, чтобы посмотреть на нее. — Что ты узнала?

Сисси вновь начинает полировать серебро.

— Достаточно, чтобы знать, что она не одна.

Мэтти вздыхает. Сисси загадочна и часто отказывается объяснить, что она имеет в виду. Однако в конце концов все всплывает наружу, и она редко ошибается.

— Что ж, больше я никого не видела, — говорит Мэтти. — И никаких признаков тоже.

— Ты увидишь, — говорит Сисси. — Когда снова туда придешь.

— Она не хочет, чтобы я приходила. Но я сказала ей быть на связи, если мы ей понадобимся. Если она там одна, невозможно предугадать, когда ей может понадобиться наша помощь.

— Ты дала ей наш номер телефона?

Мэтти цокает языком:

— Нет. Глупо с моей стороны. Надо было дать.

— Зайди, — предлагает Сисси. — Думаю, нам надо быть осмотрительными, только и всего. Нам надо следить за этой дамой. Она сказала, как ее зовут?

— Рейчел.

— Рейчел, — повторяет Сисси, будто пробуя это имя на вкус. Она сдвигает брови, кладет вилку в кучку отчищенного серебра и берет ложку. — Рейчел.

Мэтти поворачивается, чтобы посмотреть на чайник, но она прислушивается к Сисси и напоминает себе не забыть дать новой соседке их номер. На всякий случай.

Глава 6

Я рада, что нашла внизу запасы продуктов, поскольку на следующий день погода портится. Над землей повисают низкие серые облака, которые блокируют слабый зимний свет и приносят с собой бесконечные потоки дождя. Я обнаруживаю, что в эркерное окно в парадной гостиной затекает вода, и вынуждена искать ведро, чтобы поставить под окно. Страшно подумать, что может твориться наверху. Я считаю, что это моя работа — пойти наверх и посмотреть, но пока не могу себя заставить.

Дожди бывали и раньше, однако дом стоит до сих пор. Еще один ливень ничего не изменит.

Теперь мы в заточении, и Хедер проводит долгие минуты у застекленных дверей в гостиной, глядя на промокший сад, наблюдая, как тяжелые капли скатываются с ветвей деревьев и кустов.

Я пытаюсь ее развеселить, предлагая испечь что-нибудь вместе, но это ее не слишком интересует. Настольная игра «Змеи и лестницы» поднимает ей настроение, и она радостно смеется, когда мы изобретаем новые правила и передаем друг другу поднимающихся змей и опускающиеся лестницы, но когда игра заканчивается, она снова погружается в апатию. Пока я с нею играю, она оживлена и полна энергии. Когда я прекращаю, она сникает и, похоже, не знает, куда себя деть. В конце концов она отправляется в вестибюль, чтобы поиграть с куклами, и я слышу, как она разговаривает с ними, рассаживая их по черным и белым квадратам.

Я сосредотачиваюсь на своем первом задании, полученном от компании: оценить состояние дома и представить доклад о положении дел и о том, что, по моему мнению, нуждается в первоочередном ремонте. Это нелегко, учитывая, что я не знаю их планов. Если они хотят превратить здание в многоквартирный или семейный дом, можно оставить только коробку и начать с нее, если позволяют законы и правила по охране культурного наследия. Я хожу по зданию, снимая на телефон повреждения и разрушения, а потом задумываюсь, каким образом смогу отправить им все это. Я до сих пор не осмеливаюсь подключиться к Интернету.

Но если я этого не сделаю, то не узнаю, связывались ли со мною. Телефон — единственный способ связи.

Стоя в комнате с эркерными окнами, выходящими на подъездную дорогу, я смотрю на телефон в моей руке. Он такой маленький и выглядит безобидным, но может свести на нет все, чего я добилась, если не быть осторожной.

Я уверена, что меня не могут отследить по телефону с предоплаченным сервисом, поскольку не знают, что у меня именно такой телефон. А если я буду пользоваться своим фиктивным аккаунтом, они не смогут узнать, что это я.

Сквозь дверной проем из вестибюля доносится голос Хедер, я делаю глубокий вдох и перехожу к настройкам. Все системы передачи данных и вайфай у меня отключены. Палец над клавишей слегка дрожит. Я провожу по экрану пальцем, дело сделано. Телефон начинает искать ближайшие сети, и я жду, когда вверху появится маленький символ, который показывает уровень найденного сигнала. Я ожидаю чего-то очень слабого, поскольку телефонный сигнал в этом доме обрывочный, он все время то появляется, то исчезает — по крайней мере здесь, на первом этаже. Потом, к моему удивлению, на экране всплывает уведомление. Доступна сеть вайфай, к которой я могу подключиться. Это безопасное подключение, которое именуетсяPARADISE. Я смотрю на него с изумлением. Здесь есть вайфай? Понятия не имела.

Почему в компании не сказали мне об этом?

Я нажимаю на символ, чтобы подключиться к сети, однако у меня тут же требуют пароль.

Никаких зацепок у меня нет…Попробую очевидное.

Я набираюPARADISE, но это не срабатывает. Я пробую заменить некоторые буквы на цифры:P4RAD1SE… Это тоже не срабатывает.

Только Господу Богу известно, сколько миллионов комбинаций может быть здесь. Шансы напасть на пароль исчезающе малы. Но я могу найти роутер, и там может быть пароль.

Я начинаю поиски роутера с главных комнат, но там нет ничего очевидного. В вестибюле я надеваю дождевик. Хедер смотрит на меня серьезно-вопросительно и нервно спрашивает:

— Мамочка, куда ты собираешься?

— Просто выйду из дома и поищу телефонные линии. Хочешь пойти со мной?

Она кивает, подскакивает и надевает ботинки и пальто, оставляя кукол на полу.

— Ну идем. — Я беру ее за руку, и мы вместе выходим из огромной парадной двери, оставляя ее открытой. Мы ступаем под проливной дождь, и я поднимаю ей на голову капюшон. Она вовсе не против дождя и задирает кверху свое личико, чтобы на него падали капли, и высовывает язык, чтобы их ловить. Я улыбаюсь, думая, что надо было бы оставить ее в вестибюле, поскольку вокруг бродит эта тронутая старуха, но не можем же мы вечно оставаться в доме. Надо подышать воздухом.

Мы шлепаем по лужам по подъездной дороге к старому телеграфному столбу у стены. Телефонные провода от него тянутся над кустарником, обходят дом и входят в него высоко с левой стороны. Мы немного играем под дождем, а потом возвращаемся в дом, чтобы обсохнуть. Я сооружаю на голове Хедер тюрбан из полотенца, чтобы высушить мокрые волосы, оставляю ее играть и начинаю искать вход проводов в западной стене дома. Вскоре я его вижу: неприметный тонкий кабель, выкрашенный под цвет штукатурки, спускается с потолка, огибает карнизы и дверные коробки и тянется вдоль плинтусов, иногда заканчиваясь у телефонной розетки, иногда выходя из комнаты и продолжаясь по коридору. Я следую за ним в вестибюль, где провода проходят под гипсовым карнизом и почти невидимы. Рядом с кухней есть небольшая пластмассовая распределительная коробка, и от основного кабеля отходит новый провод. Я следую за ним, и он приводит меня к черной лестнице, которая ведет в подвал. Я спускаюсь по ступенькам, мой взгляд не отрывается от нового провода. Он идет по потолку прямо к стальной двери и исчезает над дверной рамой.

Вот где находится роутер. За дверью.

Я подхожу к двери и останавливаюсь, глядя на матово поблескивающую поверхность и вслушиваясь изо всех сил. Кажется, я слышу щелчок и жужжание. Приглушенный стрекот. Я уверена, что вижу короткую вспышку белого света под дверью.

Сердце начинает колотиться.

— Есть тут кто-нибудь? — кричу я. — Выходите!

Ответа нет. Только тишина, сквозь которую, я уверена, пробиваются тихие щелкающие звуки. Что, если за дверью кто-то тихо сидит и ждет, пока я уйду?

— Я знаю, вы тут! Выйдите, покажитесь! — Голос у меня безжизненный, слегка дрожащий.

О господи, какая глупость. Там никого нет.

Продукты… Я иду к морозильнику и поднимаю крышку. Что-нибудь исчезло? Не уверена. Он, несомненно, выглядит не таким полным, но ведь я же сама брала отсюда продукты. Брал ли кто-нибудь еще?

Есть ли здесь кто-то, кто пользуется беспроводным роутером? Что это за дверь, черт бы ее побрал?

В приступе паники я бегу назад к двери и начинаю по ней молотить.

— Я знаю, что вы здесь! Выходите немедленно, вы меня пугаете!

Я тяжело дышу. За дверью полная тишина. Если там кто-то есть, я заставила его замолчать.Но там никого нет. Я должна в это верить.

Я поворачиваюсь на каблуках и бегу вверх по лестнице так быстро, как только могу.

Наверху дневной свет и знакомая обстановка сразу действуют на меня успокоительно. Хедер напевает, сидя на полу в вестибюле, и по-прежнему играет, хотя теперь, кажется, в другую игру. Мой телефон нашел какую-то сеть и теперь загружается. Я открываю почтовый ящик, чтобы посмотреть, что там. Есть два электронных письма от Элисон и компании АРК и одно от Каз, которое поступило только сегодня утром. Сначала я открываю письмо Элисон, посланное на следующий день после моего прибытия.

Привет, Рейчел!

Надеюсь, у вас не было проблем со вселением и вы уже обосновались в «Райском Доме». Связывайтесь со мной в любое время, если у вас возникнут какие-нибудь вопросы. Буду благодарна, если сообщите мне, что вы прибыли и что все благополучно.

С наилучшими пожеланиями,

Элисон

Это приблизительно то, чего я ожидала, так что я открываю второе письмо, которое пришло вчера.

Привет, Рейчел!

От вас ничего не слышно, и я вдруг сообразила, что вас не информировали об установленной нами беспроводной сети. Возможно, вы ждете поездки в город, чтобы получить доступ к электронной почте. Если это действительно так, сообщаю, что нужная информация, в том числе пароль, содержится в приложении к письму. Полагаю, что вы не сможете читать мои письма, пока не получите доступ к Интернету, так что отправьте мне сообщение, как только подключитесь.

Благодарю вас.

С наилучшими пожеланиями,

Элисон

Я прочитала письмо дважды. Оно выглядит вполне нормально, но я не могу избавиться от ощущения, что она что-то скрывает. Я открываю приложение, что занимает уйму времени из-за низкого уровня сигнала, и нахожу пароль. Как только я набираю его на телефоне в разделе «Сетевые параметры», мощность сигнала подскакивает до максимума, и я отсылаю Элисон короткий ответ.

У меня все хорошо, спасибо, Элисон, и в доме все в полном порядке. Однако не могли бы вы объяснить, почему в подвале заперта дверь? Я обнаружила ее, когда искала роутер, и не смогла открыть. Роутер, очевидно, находится там, поэтому было бы хорошо, если бы я смогла туда войти. Все остальное нормально.

Большое спасибо.

Рейчел.

Отослав письмо, я чувствую себя лучше. Уверена, что она меня успокоит. Затем я открываю письмо Каз, которое называется «Ты здесь?».

Кейт, пытаюсь с тобой связаться! Я посылала текстовые сообщения о том, что мне нужно тебе позвонить, но ты не отвечала. Ты их получила? Потом я пыталась тебе дозвониться, но не смогла. Ты выключила телефон? Мне нужно поговорить с тобой о Рори. Он прекрасно понимает: что-то не в порядке. Позвони мне, если можешь. Надеюсь, у тебя все хорошо. Я так волнуюсь! Просто не знаю, что мне делать, если ты не ответишь. Каз.

Меня охватывает паника. Каз — бомба замедленного действия во всей этой истории. Она была такая надежная, она была полностью на моей стороне — по крайней мере, я так думала. Однако с тех пор, как я превратила ее в сообщницу, она, по-видимому, ломается под грузом стресса. Последнее, чего мне хочется, это чтобы она сломалась и рассказала Рори все, что знает.

Я делаю глубокий вдох. Итак, начинается. Что ж, я всегда знала, что так и будет. Мы можем далеко зайти, но потом начнется безумие.

Я пишу Каз текстовое сообщение:

Здесь плохая связь. Позвоню через пять минут. Иди в тихое место.

Я смотрю на Хедер:

— У тебя все хорошо, солнышко? Хочешь печенье?

Она перестает играть и смотрит на меня через плечо, тюрбан на ее голове слегка размотался.

— Нет, спасибо, мама.

— Правда? — Я улыбаюсь ей. — У меня есть твое любимое. С шоколадным кремом.

Она мигает в ответ и говорит:

— Я не голодная.

— Ладно, — весело говорю я. — Наверное, мне придется съесть его самой!

Она смеется:

— Не жадничай, мамочка.

— Хорошо, не буду, если и ты будешь со мной делиться. Послушай, мне надо позвонить. После этого я сразу вернусь и мы вместе поедим печенья, ладно?

— Ладно, — отвечает она, слегка пожимая плечами, и возвращается к игре.

Я выхожу из дома, поскольку слышимость там лучше, и отхожу, чтобы она меня не слышала.

— Кейт?

Голос у Каз напряженный.

— Да. У меня все нормально. Тут есть беспроводное подключение, и я думаю, оно безопасное.

— О, это хорошо.

— Ты писала мне со своего домашнего компьютера?

— Нет. Я сделала так, как ты сказала: писала с рабочего.

— Я просила делать это только в крайнем случае. Лучше всего библиотека или интернет-кафе.

— Кейт, у меня не было времени, — горестно говорит она.

— Хорошо, — отрезаю я.

Я не хочу выслушивать подробности. Каз ведет жизнь современной женщины, курсируя между домом и работой, заботясь о чистом белье и горячей еде для семьи и в то же время заведуя отделом. Теперь у нее нет даже Фила, и помочь ей некому. Я тоже крутилась в этой карусели: утром вскакивала с кровати, чтобы накормить всех завтраком, упаковать сумки, опорожнить и заново загрузить посудомоечную машину, затем собраться самой, напоминая каждому, что надо сделать сегодня. Потом шла в детский сад, оттуда — на вокзал и тридцать минут ехала до города. В конце дня я двигалась в противоположном направлении: снова в детский сад, чтобы забрать детей, а потом домой, иногда через супермаркет, чтобы позаботиться об ужине. Искупать детей, уложить в постель. Потом Рори и я падали у телевизора, смотрели то, что показывали в девять, в десять смотрели новости и ложились спать.

Господи, это было изнурительно. Как часто я думала, что жизнь ускользает от меня в бесконечном кругу домашних забот и рабочих стрессов!

И все же… если бы я могла все это вернуть, то так бы и сделала. Не задумываясь ни на миг.

— Кейт? Ты здесь?

— Да… да. Я здесь. Ты хочешь поговорить со мной о Рори?

— Да. Он звонил мне вчера вечером. Он что-то подозревает, Кейт. Он говорит, что записал тебя на встречу с консультантом, но ты не появилась. Он поехал к тебе домой, но там никого не было. Он позвонил мне сразу после этого. Он думает, что ты, возможно, совершила побег.

— Что ты ему сказала?

— Ничего! Я сказала, что ничего о тебе не слышала.

Каз произносит это с негодованием, как в прежние времена. Затем ее голос падает:

— Но не знаю, как я смогу ему врать, если он растревожится. Он заслуживает того, чтобы знать, что у тебя все в порядке. Нехорошо заставлять его беспокоиться.

— Ты не можешь ему рассказать, Каз, — говорю я властно. — Я серьезно. Я не хочу, чтобы он меня нашел. Мне просто нужно какое-то время. Позволь мне его иметь.

— Но почему бы не дать ему знать, что у тебя все в порядке? Ему вовсе не обязательно знать, где ты. Тогда у тебя по-прежнему будет то время, которое тебе необходимо.

— Каз, — говорю я, и мой голос повышается. — Важно, чтобы ты делала то, что я хочу. Понятно? Я не хочу, чтобы он вообще что-то знал. Я не могу объяснить, почему для меня это так важно, но это важно. — Я пытаюсь говорить спокойней. — Обещаю, что вернусь домой, когда для этого настанет время.

— Ладно, — говорит она слабым голосом.

Я знаю, что она сломается. Наверное, мне надо было звать на помощь кого-то другого. Я полагалась на ее лояльность ко мне, но не учла, что Рори сможет сыграть на ее чувствах и перетянуть ее на свою сторону. Если Каз меня выдаст, мне придется постоянно перемещаться.

С другой стороны, что она может ему рассказать? Она не знает, где я.

Она не знает и моего вымышленного имени, но знает адрес электронной почты и телефонный номер. Достаточно ли этого для того, чтобы на меня выйти?

— Поклянись, Каз, что ты никому не скажешь мой адрес электронной почты и телефонный номер, — поспешно говорю я. — Поклянись.

— Я… я клянусь. Я не скажу. — Ее голос, впрочем, дрожит.

— Послушай, у меня все будет хорошо. Все будет в порядке. Рори будет трудно, но это продлится недолго. Потом мы сможем все начать сначала. Когда я соберусь с мыслями. Обещаю, Каз, что не заставлю тебя вечно хранить этот секрет.

— Хорошо, я же сказала, что клянусь, разве нет? — Ее голос становится веселее. Я ее убедила.

— Просто держи меня в курсе, что он намерен делать.

— Думаю, он намерен начать тебя разыскивать. И еще я думаю, что он заявит о твоем исчезновении.

— Он так сказал?

— Он сказал, что боится, что ты сделаешь что-нибудь глупое. Я уверена, он заявит о твоем исчезновении, если ты с ним не свяжешься.

— Ладно, — резко говорю я. — Думаю, он это сделает.

— Кейт, ты не можешь допустить, чтобы они начали тебя искать, не сейчас, когда ты в безопасности. Можешь сказать ему хоть это? Тогда он не будет так сильно беспокоиться.

— Нет, — решительно заявляю я, после чего добавляю в голос мягкие нотки: — Я тебе уже говорила. По крайней мере, не сейчас. Может быть, позже. Дай мне об этом подумать. Хорошо?

— Хорошо.

— Спасибо, Каз. Я перед тобой в долгу. И ты спасаешь мне жизнь. Помни об этом.

Вечером шторм усиливается. Вокруг дома завывает ветер, его яростные порывы сотрясают стены. Хлещет дождь. Мне приходится опорожнить ведро в парадной гостиной. Придется оставить его на всю ночь, но что еще я могу сделать? Свет в нашей гостиной кажется жалким на фоне непроглядной темноты за окном, и на окнах нет штор, так что мы не можем отгородиться от завывающей тьмы. Мы прижимаемся друг к другу на диване, и я запускаю на планшете какую-то развеселую программу, чтобы отвлечься от шторма, стучащего в окна. Хедер очарована, она смеется шуткам и с открытым ртом смотрит на персонажей. Когда это заканчивается, я говорю:

— Так, мисс. Пора спать. Думаю, мы обе ляжем.

Обычно после того, как Хедер засыпает, я встаю. Я позволяю себе выпить бокал вина, может быть, два, а потом принимаю свои таблетки. После этого я слишком одурманена, чтобы что-нибудь делать, могу разве что, спотыкаясь, пройти по коридору и найти дорогу к кровати. Сегодня ночью, однако, я думаю, что Хедер нуждается в моем успокоительном присутствии. Невозможно отрицать, что этот старый дом кажется куда более зловещим, когда за окнами бушует яростная буря.

Я беру ее за руку, и мы идем по коридору к нашей спальне. Мы вместе чистим зубы, и я напоминаю ей о необходимости воспользоваться уборной, а потом мы наперегонки переодеваемся в пижамы. Я делаю вид, что не могу снять свои носки, и Хедер побеждает, хихикая. После этого мы залезаем под одеяло и слушаем шторм за окнами.

— Правда такая погода заставляет нервничать понапрасну? — шепчу я, прижимая Хедер к себе. Медовый запах ее волос для меня как транквилизатор, он успокаивает, умиротворяет. Я ощущаю ее нежное дыхание, пока она накручивает свой светлый локон на пальцы. Я остро ощущаю ее присутствие, я чувствую, что оно меня исцеляет. Это единственная вещь, способная на это.

— К счастью, мы здесь в тепле и безопасности, — шепчу я.

— Буре до нас не добраться, — шепчет она в ответ. Под мышкой она держит Спаркни. Черные пуговичные глаза смотрят на меня, шерстяная улыбка выгибается кверху.

— Да. У нас все хорошо. Только мы. Ты и я.

Теперь время пришло. Сейчас она спросит о Рори. У меня сосет под ложечкой от нервного предчувствия. Сейчас самый подходящий момент.

Следует пауза, наполненная ударами дождя по стеклу и посвистом ветра в дымоходе.

Потом она говорит:

— Мы здесь не одни. Тут еще есть Мадам.

У меня снова сосет под ложечкой, на этот раз сильнее.

— Мадам?

В нашем старом доме у Хедер была вымышленная подруга. Однако о Мадам не было слышно с тех пор, как мы уехали, и я предполагала, что ее исчезновение было связано с отъездом.

Хедер кивает:

— Да, Мадам здесь.

— В этом доме? Сейчас? — Не знаю почему, но это вызывает у меня ужас. Я не хочу, чтобы здесь была Мадам. Здесь должны быть только мы вдвоем.

Хедер снова кивает и улыбается такой славной улыбкой, что мне становится жутко от ее красоты и невинности.

— О да. Я думала, Мадам исчезла, но все в порядке. — Затем она прижимается ко мне и удовлетворенно говорит: — Мадам жива.

Глава 7

На следующий день буря не успокаивается, как я ожидала. Я смотрю метеорологические сайты и вижу, что дождь будет идти еще долго.

— Боюсь, впереди еще один день взаперти, — говорю я Хедер, насыпая в ее миску хлопья. Она смотрит на них с подозрением. Затем я добавляю размороженное недавно молоко, взятое из подвального морозильника. — Да ладно, мы сделаем его как можно более веселым. Может, пойдем наверх и посмотрим, что там делается.

Кажется, энтузиазма у нее это не вызывает. Она вздыхает:

— А можно мне посмотреть планшет?

— Только не весь день! У тебя глаза станут квадратными.

— Я немножко!

Она смотрит на меня детским непосредственным взором. Будет пялиться в эту штуку весь день, если я позволю.

— Как насчет часа утром или часа после полудня? Можешь выбрать когда.

— Сейчас!

Я смеюсь:

— А ты никогда не слышала об отложенном удовольствии? Съешь свои хлопья целиком, и можешь смотреть прямо сейчас.

Я ставлю перед ней миску, и она охотно берется за ложку. Дождь с грохотом ударяет в окна, что заставляет меня резко повернуться и выглянуть в сад. Там очень мокро, внизу огромные лужи, промокшая земля уже не в силах впитывать воду. Деревья и кусты, кажется, промокли насквозь. Хотела бы я знать, как справляются с таким потопом птицы и звери. Затем я смигиваю и снова гляжу. Полной уверенности у меня нет, но по тому, что я могу разглядеть сквозь листву, кажется, что вдали вода поднимается, серая и мрачная, однако все еще отсвечивающая тем тусклым светом, который способен пробиться сквозь тучи. Я иду к застекленным дверям и вглядываюсь пристальней.

— Кажется, в саду вода, — с удивлением говорю я.

Хедер не отвечает. Она переворачивает ложку с хлопьями и наблюдает, как они тихо падают в молоко.

— Да, точно. — Внутри у меня растет беспокойство, которое распространяется по всему телу, так что ладони и пальцы начинает покалывать. — Должно быть, рядом есть озеро или нечто подобное.

Я надеюсь, что в моем голосе не слышно тревоги, но внезапно мне приходит в голову, что дом может затопить.Но разве такое возможно? Мы же на самом высоком месте, правда же?Вода еще далеко. Возможно, это отдельный затопленный участок, какой-то временный пруд, образовавшийся во впадине в пропитанной водой почве. Не надо паниковать. Однако я не свожу глаз с водной глади.

Когда я оборачиваюсь, Хедер за столом уже нет. Миска пуста. Она в вестибюле с планшетом. Она соорудила для себя уютный закуток из пальто, наброшенных на мой зонтик и метлу, которую я вытащила из чулана под лестницей, и я слышу, как изнутри доносятся звуки мультфильма. Злиться не стоит. При такой погоде здесь ей скучно. Пусть уж смотрит. Какой в этом реальный вред?

Я убираю со стола, потом проверяю почту. Пришел ответ от Элисон, и я щелкаю по нему.

Рейчел,

Прошу прощения, я выразилась недостаточно ясно. Подвал является частной зоной, и мы бы предпочли, чтобы вы туда не ходили. Разумеется, вам понадобятся мусорные баки и т. д.(см. мои предыдущие приложения с информацией об отходах)и, вероятно, стиральная машина. Ничего другого трогать не следует. Не пытайтесь открыть запертую дверь. Сообщайте нам о любых проблемах, связанных с сетью вайфай, и мы о них позаботимся.

Жду вашего доклада о текущем состоянии верхнего этажа.

Ваша Элисон.

Пока я читаю письмо, в животе появляется неприятная тяжесть. Итак, я не должна ходить в подвал. Я не должна была прикасаться к тем продуктам. За той дверью секретное помещение. Мне не позволено о нем знать.

Я сразу же начинаю думать, прав ли мой инстинкт. Есть ли там кто-нибудь? Поэтому это запретная зона?

Затем я качаю головой. Почему, собственно, внизу обязательно должен кто-то быть? Зачем компании АРК нанимать меня, если там кто-то есть?

Зачем я им вообще нужна, если здесь есть подключение к Интернету и морозильник, загруженный продуктами? Недавно. Наверняка тогда же они могли оценить состояние дома. Что могло кардинально измениться?

Мое рациональное мышление подсказывает, что я здесь для того, чтобы отпугивать незаконных поселенцев и присматривать за домом. Смешно думать, что в подвале кто-то прячется. Тем не менее я не могу избавиться от противного страха. Я поднимаю глаза в поисках Хедер. Я всегда нуждаюсь в ней больше всего, когда мне страшно.

Как раз в тот момент, когда мой взгляд падает на ее самодельную палатку, раздается громкий стук в парадную дверь. Я ахаю и леденею, и тут снова громко стучат.

Я подскакиваю и иду в вестибюль, прямо к двери.

— Кто там? — спрашиваю я, надеясь, что это прозвучит смело.

— Это Мэтти! — доносится громкий надтреснутый голос.

— О… сейчас. — Я делаю долгий выдох. Я чувствую облегчение и в то же время легкое раздражение. Я же просила ее оставить меня в покое! — Одну минутку. Мне надо найти ключ.

Я спешу к маленькой палатке Хедер и заглядываю внутрь:

— Прости, дорогая, тебе надо пойти в спальню, хорошо? Можешь смотреть мультик на планшете. Это ненадолго, обещаю. Если будешь вести себя хорошо, позже я дам тебе жевательную конфету.

Хедер напугана стуком в дверь и незнакомым голосом. Она не пререкается, кивает и выскальзывает, прихватив с собою планшет. Она пересекает вестибюль, торопливой походкой идет по коридору к спальне, и через несколько секунд я слышу, как закрывается дверь. Теперь она спрятана. Я запихиваю пальто Хедер, кукол и мягкие игрушки в закуток, где их не видно, потом иду к двери, отодвигаю большие засовы и поворачиваю ключ. Я вижу стоящую на пороге Мэтти, которая в своем мешковатом коричневом пальто выглядит так же, как в прошлый раз, разве что теперь на ней черная непромокаемая шляпа, как у рыбака, а на ботинки надеты галоши. В руке она держит сложенный зонтик, рукояткой которого и колотила в дверь. Однако она не одна, и я перевожу взгляд на женщину, стоящую на ступеньке прямо за ней.

— Это моя сестра Сисси, — говорит старуха, перехватив мой взгляд. Сисси очень похожа на Мэтти, однако ниже и еще толще. Из-под капюшона выбиваются такие же седые волосы и смотрят такие же темные глаза. Только вот зрачки полностью скрывают радужную оболочку, отчего глаза кажутся совершенно черными.

— Здравствуйте, Сисси, — беспомощно говорю я. Как мне прогнать этих дамочек, мокрых и, вероятно, озябших? — Чем я могу вам помочь?

— В вашем саду поднимается вода. Озеро переполнено, — резко говорит Мэтти.

— Озеро?

— На краю сада. Но спуск заблокирован, и вода переливается через край. Больше ей некуда идти. — Мэтти смотрит на меня.

Я пребываю в нерешительности. Грозит ли нам опасность?

— Я не знала, что в саду есть озеро.

— Это большой сад, — отвечает Мэтти. — Из дома воды не видно.

— Так вы думаете, она до нас доберется?

— Дождь будет идти еще долго. Но вряд ли. До сих пор такого не случалось.

— Что ж, тогда хорошо. — Я чувствую облегчение, хотя мне не нравится мысль о Хедер, играющей около переполненного озера. Я должна буду присматривать за ней, когда мы выйдем в сад. Я улыбаюсь им, надеясь, что это послужит им сигналом к уходу, но ни одна не трогается с места, и я чувствую себя неуютно под пристальными взорами темных глаз. — А как вы? У вас все в порядке?

— Электричество выключилось, — лаконично говорит Мэтти. — И дрова отсырели. Мы не можем вскипятить чайник и попить чего-нибудь горячего.

— О. — У меня падает сердце. — Понимаю. Что ж… заходите.

Я отступаю, освобождая им дорогу. Мэтти входит первой, держа сестру за руку, а Сисси следует за ней. Мэтти осматривается по сторонам, но Сисси глядит только на спину своей сестры.

— Хотите чаю или кофе? Боюсь, здесь очень неуютно. Мебели тут совсем немного. Предполагалось, что я привезу собственную, но сейчас она на складе, а возможности организовать доставку у меня не было. — Это маленькая ложь, но она объясняет мои несколько странные обстоятельства. — Снимайте мокрые вещи и пойдемте на кухню.

Сняв пальто и галоши, они готовы следовать за мной. Я веду их по коридору в западную часть дома, где находится кухня. На месте я говорю:

— Прошу прощения, я на минутку отлучусь. Я скоро вернусь.

Я мчусь в гостиную, быстро собираю вещи Хедер, прячу их за диван и возвращаюсь в кухню. Женщины, похоже, не двигались, стояли и ждали меня. Сейчас, когда они без пальто, я вижу, что на них одинаковые грубые шерстяные юбки и джемперы.

— Да, не везет вам с электричеством, — говорю я, входя в кухню. — К счастью, у меня оно по-прежнему есть. Заварить чай?

— Это было бы замечательно, — говорит Мэтти.

Я наполняю чайник водой из-под крана.

— А вы, Сисси? Чай или кофе?

— Чай, пожалуйста, — отвечает Сисси, не встречаясь со мной взглядом. Я замечаю, что она все еще держится за руку сестры. Голос у Сисси мягче, чем у Мэтти, но с тем же странным акцентом, который я не могу определить. Внезапно мне становится их жаль, эту пару пожилых сестер, живущих вдвоем в уединенном коттедже.

— Что ж, выпейте чаю и согрейтесь. — Я надеюсь, что они понимают предполагаемое продолжение:а потом ступайте домой. Я беспокоюсь о Хедер, она одна-одинешенька в спальне. Я не могу надолго ее оставить.

— Как вы устроились? — спрашивает Мэтти, с интересом осматриваясь по сторонам. Сисси смотрит в пол, будто парализованная стеснительностью.

— Очень хорошо, благодарю вас. Ну, то есть… это большой дом для одного человека, но понемногу я к нему привыкаю. Я использую только немногие комнаты. Я даже не была еще наверху. — Чайник на плите нагревается быстро.

— Вы смотрительница, — констатирует Мэтти.

— Ну, они называют меня хранительницей, — беспечно говорю я. Не знаю почему, но я все-таки против того, чтобы быть смотрительницей.

— Это одно и то же.

Конечно, она права, так что я говорю «да, верно», опускаю чайные пакетики в кружки и спрашиваю, нужны ли им молоко и сахар. Когда три кружки чая готовы — две из них с сахаром, я ставлю их на поднос и веду старых дам в гостиную.

— Чувствуйте себя как дома, — говорю я, протягивая им кружки. Я думаю, как там Хедер. Я очень не люблю оставлять ее одну, но в данный момент других вариантов не существует. Возможно, если бы я сразу сказала этим женщинам, что со мною здесь моя дочь, это не имело бы значения. Похоже, они не слишком интересуются внешним миром. Однако я заявила, что сейчас я одна, и в любом случае не нужно, чтобы кто-то видел Хедер. Я сажусь, чувствуя неуверенность и нервозность. Я не могу удержаться и бросаю быстрые взгляды на дверь. Я хочу, чтобы это поскорее кончилось.

— Вы расстроены, — замечает Мэтти, ее черные птичьи глаза смотрят на меня поверх кружки, поднесенной к губам. — Что-то не в порядке?

— Ну… я…

— Оставь ее в покое, Мэтти, — говорит ее сестра. — Это не наше дело.

Благодарная, я меняю тему:

— Как чай?

— Замечательный, — быстро отвечает Сисси, по-прежнему не глядя мне в глаза. Она смотрит вниз, на свою кружку.

— Что-нибудь слышно от владельца? — спрашивает Мэтти.

— Нет… пока нет. Пока я здесь. Боюсь, ничего больше я вам сказать не могу.

— К чему все эти хлопоты с покупкой, если не жить здесь? — бормочет Мэтти, как будто эта ситуация лично ее оскорбляет. — Большинство людей были бы готовы отдать все, чтобы жить в таком доме.

— Он очень красивый, — соглашаюсь я, обводя взглядом гостиную. Изо дня в день я восхищаюсь изумительной штукатурной работой — карнизом с иониками и потолком с белым гипсовым декором из выгибающихся листьев аканта. — Если бы дом был моим, я бы в два счета отреставрировала каждый кусочек этого чудесного старого здания. Он обладает реальным потенциалом, если не пожалеть немного денег. Наверное, вы знали этот дом, когда здесь жили люди, — я имею в виду, по-настоящему жили. Не так, как я, хранительница.

Мэтти медленно кивает и говорит:

— Это верно. Мы знали его в старые времена.

— Вы давно живете в коттедже?

Мэтти колеблется.

— Гм, в коттедже… Дайте подумать. Два года прошло с тех пор, как мы здесь поселились.

— О! — Я удивлена. Я думала, они скажут, что живут здесь гораздо дольше. Они выглядят так, словно их жизнь не менялась десятки лет. — Откуда вы приехали?

Сисси чуть сдвигается на диване и делает еще один быстрый глоток чая.

Мэтти бросает взгляд на сестру.

— Нельзя сказать, что мы приехали. Мы, так сказать, переехали… отсюда.

— Отсюда? — Я смотрю на нее, пораженная. — Из этого дома?

Мэтти кивает:

— Да. Из этого дома. Мы обе здесь родились, правда, Сисси?

— Это верно, — соглашается Сисси своим мягким голосом. — Родились здесь. Жили здесь всю свою жизнь.

— О. — Я перевариваю полученную информацию. Минуту назад они были незваными гостями. Теперь я чувствую себя так, будто это я непрошеный гость. — Так это был ваш дом?

— Да, — медленно отвечает Мэтти. — Можно и так сказать. Почти что.

Я вдруг смущаюсь, вспомнив, как чуть не выставила их из дома, который был их собственностью.

— Так вы его продали?

— Он был слишком велик. Однажды последний из стариков умер. Мы должны были заботиться о доме с той поры, хотя каждый год сомневались, справимся ли… Ведь так, Сисси?

Сисси кивает.

— Но у нас были всякого рода обязательства. Управление по доверенности. Договорные обязательства. Продать было не так легко. Потребовалось много времени, чтобы все это распутать.

— Значит, вы продали дом компании? АРК? — подсказываю я.

— Так она называлась, кажется. Мы знаем о них не слишком много. Факт в том, что они к нам пришли. Удивительно, что они захотели этот дом, хотя у них есть и другие дома — по крайней мере, они так сказали. — Мэтти делает долгий глоток из своей кружки. Потом она говорит: — Так или иначе, он больше не наш, правда, Сисси?

— Больше не наш, — вторит Сисси. Она сидит сгорбившись, прячась за сестру, словно стараясь оставаться незамеченной. Мне нравится ее мягкая тихость. Возможно, она просто производит такое впечатление на фоне колючести Мэтти.

Интересно, сколько они получили за дом? Наверняка они могли позволить себе что-то получше…

— Должно быть, странно сюда возвращаться, — вежливо говорю я. — Наверное, вы вспоминаете, как тут было раньше.

— Теперь все иначе, — соглашается Мэтти. — Мы взяли то, что нам хотелось, а все остальное они сказали нам оставить. Однажды приехали какие-то люди, сняли ковры и так далее, забрали одни вещи и привезли другие. Устроили галдеж. Это выглядело так, как будто они собирались делать ремонт, сделать из дома конфетку. Однако с тех пор мы их не видели. Нам приходило в голову, что, может быть, это какая-то уловка, уклонение от уплаты налогов, или как еще это называется. Тут появились вы. — Она бросает на меня взгляд: — Тут какая-то загадка, не так ли?

Любопытно, были ли это те же люди, которые обеспечили подключение к Интернету и загрузили морозильник? Возможно, сейчас, пока мы беседуем, один из них внизу, у меня под ногами…

Мэтти оглядывает гостиную, оклеенную обоями в китайском стиле.

— Я рада, что они оставили здесь обои. Когда-то это была комната для шитья. Такая красивая. В солнечные дни мы часто открывали дверь в сад, помнишь, Сисси?

— Да, — с удовольствием откликается Сисси. — И здесь была золотая люстра с хрустальными подвесками. Я думала, что это так мило. Это была моя любимая комната.

Трудно представить себе Мэтти и Сисси молодыми женщинами, сидящими здесь за шитьем; комнату, полную антикварной мебели, картины на стенах. Однако дом настолько далек от той картины, которую они хранят в памяти, что они вряд ли возражают против моего пребывания здесь.

— Должно быть, странно находиться в доме, который так долго был вашим родным, — говорю я.

— Теперь он совсем другой, — говорит Сисси, поворачивая лицо к саду. — Понимаете, здесь было так шумно. Нас было так много. Но пока мы росли, старики умирали. Кто-то оставался. В конце концов остались только мы.

— Значит, у вас была очень большая семья?

— Была. Большая счастливая семья, которая верила.

— Верила? — Я озадачена.

Сисси улыбается и закрывает глаза.

Мэтти резко опускает руку:

— Мы уже напились чаю. Мы пойдем.

— О. — Меня будто пугает их уход. — Вы не будете мерзнуть в коттедже?

— Здесь мы будем мерзнуть точно так же. Пойдем, Сисси.

Я опускаю кружку на стол. Мне становится легче оттого, что я скоро позволю Хедер выйти из спальни. Мне приходило в голову, что если Мэтти и Сисси заподозрят присутствие в доме ребенка, то могут сообщить об этом владельцам. Еще одна причина позаботиться, чтобы они не увидели Хедер. Я встаю.

— Ну, если вы так уверены…

— Я же сказала, разве нет? — Мэтти кажется раздраженной.

— Хорошо.

Через минуту мы в вестибюле, где дождевики и галоши все еще блестят от дождя. Мэтти одевается и помогает сестре.

— Надеюсь, вы не слишком расстроены тем, как изменился дом, — говорю я Сисси. — Конечно, в пору расцвета все выглядело совсем иначе.

— Сисси все равно, как он выглядит, — говорит Мэтти, натягивая пальто на толстый джемпер Сисси. — Она слепая.

В этот момент Сисси устремляет на меня взгляд, и я поражаюсь пронзительности ее темных, почти черных глаз.

— О, — неуклюже говорю я, — прошу прощения.

— Я не всегда была слепой, — говорит Сисси своим нежным голосом.

— Только последний год, — вмешивается Мэтти. — Это случилось вскоре после того, как мы покинули этот дом.

— С этим, должно быть, нелегко смириться, — говорю я растерянно. Странно, почему же я сразу не поняла, что эта старая женщина слепа? Сейчас это кажется очевидным.

— Нет. Не настолько уж я против, как вы думаете, — говорит Сисси со слабой улыбкой.

— Пойдем, старая, — говорит Мэтти. — Нам надо идти. При этих тучах не успеешь оглянуться, как стемнеет. Вам-то все равно, а вот мне нет, если я хочу благополучно добраться с сестрой до дому по всей этой мокроте.

— Вы справитесь? — спрашиваю я. Я хотела, чтобы они ушли, но теперь я за них волнуюсь. — Вам нужны дрова? Вы говорили, что ваши отсырели.

— А у вас они есть? — спрашивает Мэтти, ведя Сисси к двери.

— Ну… навряд ли… — Может, дрова есть в подвале?

— Так зачем же предлагать? — В голосе ее, однако, нет злобы. — У нас все будет в порядке. Уверена, мы что-нибудь да найдем, чтобы растопить печь. — Мэтти открывает парадную дверь. Дождь прекратился, но тучи висят так низко, что следует ожидать продолжения. — Спасибо за чай.

— Спасибо, — вторит ей Сисси. Затем она смотрит прямо на меня и улыбается. — Вы были очень добры. Вы можете как-нибудь заглянуть к нам. Если захотите.

— Спасибо. — Я не могу отделаться от мысли, что Сисси знает обо мне больше, чем я могу себе представить.Но как она может знать?

Я смотрю, как они удаляются. Старшая сестра ведет младшую за руку.

Как я умудрилась не понять, что она слепа?

Хедер в спальне выглядит совершенно счастливой. Она по-прежнему приклеена к планшету. Я виновато обнимаю ее и усаживаюсь рядом с ней на кровать. Сегодня она ничем не занималась, только пялилась в эту штуку. За окном снова дождь. Впрочем, вода в саду, кажется, не приближается.

— Довольно, — говорю я. — Выключай мультики.

— Ну еще пять минут, — канючит она.

Я немного смягчаюсь:

— Только пока я буду готовить сэндвичи. Потом выключай на весь день.

Хедер не жалуется, и это заставляет меня думать, что она уже насытилась мультфильмами. Я оставляю ее с планшетом и иду на кухню готовить ланч. Я думаю о послании Элисон, о том, что мне не разрешено исследовать подвал. Я включаю радиоприемник, чтобы послушать новости, вполуха слушаю краткое содержание выпуска. Последнее сообщение заставляет меня замереть с ножом в руке.

«…Разыскивается Кейт Овермен, тридцать восемь лет. Последний раз ее видели около недели назад в ее доме в…»

Я протягиваю руку и поспешно выключаю приемник.Боже мой!А что, если это слышит Хедер? А что, если Мэтти и Сисси тоже слушают радио и начинают задумываться, нет ли связи между пропавшей женщиной и моим появлением?

Я тяжело дышу, пальцы трясутся.Все выйдет наружу.

Я вспоминаю все, что пришлось сделать, чтобы скрыться, и не вижу, каким образом меня можно найти. Я уверена, что Хедер никто не видел. Единственная прореха в моей броне — это Каз. Мне надо верить, что она будет держаться.

Я приваливаюсь к рабочему столу, ноги у меня подкашиваются. Итак, это случилось. Я знала, так и будет, и все же этот факт меня ужасает.Они меня ищут. Они идут по моему следу.

Глава 8

Этой ночью я просыпаюсь в испуге, рывком, и ловлю ртом воздух. Я уверена, что слышала что-то, но в комнате тишина. За окном полная луна и ясное небо, сквозь тонкие шторы струится мертвенно-белый свет. Я машинально переворачиваюсь, чтобы убедиться, что Хедер рядом, но мгновение не могу ее разглядеть. Меня охватывает паника.

Где она? Куда подевалась?

Но потом, поморгав, я понимаю, что она тут, спит крепким сном, кожа мраморно-белая в лунном свете, веки сомкнуты, под мышкой Спаркни. Я успокаиваю свое дыхание, тихонько выдыхаю сквозь сжатые губы, стараясь успокоить колотящееся сердце. И вдруг чувствую запах, всего лишь легкую примесь в воздухе, однако я безошибочно опознаю этот едкий дух.

Дым.

Мне некогда пугаться. Я вскакиваю с кровати и выбегаю из спальни в коридор. Огромный дом погружен во тьму и не так тих, как днем: слышны скрипы, потрескивания и слабые щелчки. Что означают эти звуки? Я поднимаю лицо и принюхиваюсь. Этот запах. Я не могу ошибаться. Теперь меня охватывает настоящий ужас.

Это дым. В доме пожар.

Но где? Он не может быть близко, запах слишком слабый, трудноуловимый. Я бегу по коридору, щелкая по пути выключателями. Лампочки загораются тусклым светом, но его достаточно, чтобы видеть дорогу. В вестибюле мраморный пол под босыми ногами кажется ледяным. Я снова принюхиваюсь, как охотничья собака, ноздри у меня раздуваются, когда я пытаюсь уловить запах дыма.

Ничего нет. Я взбегаю по ступенькам на верхнюю площадку. И здесь ничего, никаких звуков, пусто и затхло. Я сбегаю вниз, снова в вестибюль, а оттуда в восточное крыло.

Вот где! Неужели я что-то оставила на кухне?

Через мгновение я стою у двери, ведущей в кухню. Вспыхивают лампочки. Здесь все в порядке, в воздухе чувствуется лишь слабый запах еды: масла, лука, помидоров.

Охваченная холодным ужасом, я иду к черной лестнице, которая ведет в подвал. Я медленно подхожу к прямоугольнику темноты, теряющейся в глубинах дома. По мере приближения я снова улавливаю горький запах дыма, и от страха у меня кружится голова, однако я должна идти вперед. Я должна знать. Я говорю себе, что Хедер в безопасности в другой части дома, что есть время отыскать источник пожара и потушить. Возможно, заискрил предохранитель и что-то загорелось, или стиральная машина…

Неужели это я сделала? Неужели я оставила что-то включенным?

Я двигаюсь вперед, вниз по ступеням, по пути нащупывая выключатель, уверенная, что запах стал сильнее. Люминесцентная лампа загорается, и я вижу, что все спокойно. Ничего не горит. Щиток с предохранителями такой же, как всегда, рядом мирно покоится стиральная машина. Я внюхиваюсь изо всех сил и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на стальную дверь. Затем я это слышу. Что-то движется за дверью.

О боже…Я знала! Я это знала!

Внезапно я свирепею, это подавляет во мне ужас, я подбегаю к двери и начинаю в нее колотить.

— Выходите! Выходите, черт побери, если вы здесь!

Ничего. Молчание. Я прислушиваюсь, и мне кажется, что я слышу щелчок или треск. Но запаха дыма сейчас нет, ничего нет, кроме затхлого сыроватого подвального духа. Я чувствую, что дрожу. Здесь, внизу, холодно, а я в пижаме и с босыми ногами. Однако уйти я не могу, пока не буду уверена, что здесь нет огня и что никто не прячется за той дверью.

«Должно быть, тебе это почудилось, — говорит мне внутренний голос. — Может быть, это был сон».

Возможно, я только что проснулась после сомнамбулического похода в подвал. Из меня вырывается громкий стон.Что мне делать, если я не уверена, то ли я сплю, то ли бодрствую?Все было так реально, этот запах дыма, какой-то звук за дверью. Однако сейчас ничего нет.

Я жду, пока в состоянии это делать, но потом чувствую, что больше не могу выносить холод и муку сомнений. Медленно я покидаю подвал и возвращаюсь в постель, выключая за собой свет.

На следующее утро я пытаюсь забыть охвативший меня ночью ужас. Я бы повалялась подольше, если бы не Хедер, которая просыпается в прекрасном настроении, полная энергии и энтузиазма.

Она хорошо завтракает — мне не приходится выбрасывать ни хлопья, ни молоко, тогда как я в состоянии только пить кофе и клевать кукурузные хлопья, игнорируя радиоприемник в углу, который не осмеливаюсь включить. После завтрака она хочет играть.

— Пойдем в сад, мамочка, дождя нет! — кричит она, натягивая ботинки.

— Хорошо. Но думаю, дождь скоро снова пойдет, — говорю я. — Тучи по-прежнему зловещие.

Мы вместе выходим из дому, и свежий влажный воздух меня бодрит. Он прогоняет мои ночные страхи, и в конце концов от них остается только смутное воспоминание. Мы идем вокруг дома, выискивая хорошие лужи, по которым можно потопать, и я вдруг осознаю, что мы примерно там, где должна находиться та комната в подвале. Я вспоминаю, что в подвале с этой стороны есть окна сразу над уровнем земли, и, когда мы проходим мимо, начинаю изучать их, стараясь понять, относятся ли какие-то из них к комнате за стальной дверью.

— Иди к своей берлоге, Хедер. Я буду там через минуту, — говорю я. — И не подходи к краю сада, где вода. Понятно?

— Понятно. — Она весело убегает, сгорая от желания увидеть, сколько грязи собралось в ее месте для игр.

Я опускаюсь на колени и заглядываю в ближайшее окно. Разглядеть что-нибудь нелегко из-за темноты внутри и грязи и паутины на стекле, но мне кажется, что я вижу край стиральной машины. Это означает… Я передвигаюсь влево. Теперь, если прищуриться, можно разглядеть смутные очертания лестницы. Я передвигаюсь дальше, к следующему короткому ряду окон. Над землей виднеются только тонкие полоски стекла.

Наверняка это она. Та самая комната. Она должна быть здесь.

Я наклоняюсь вперед, во все глаза смотрю сквозь грязное стекло, всматриваюсь в лежащую за ним темноту. Я почти ложусь на землю, стараясь заглянуть внутрь. Внезапно я вижу короткую вспышку света. Красного. Вспышка. Я ее видела. Я уверена в этом. Затем… зеленая вспышка.

Но есть ли там кто-нибудь?

— Мамочка! — Это возвращается Хедер. — Где ты? Ты сказала, что придешь! — Она глядит на меня. — На что ты смотришь?

— Ни на что, дорогая. Правда. Я уже иду. — Я поднимаюсь, стряхиваю мокрые травинки и грязь с пальто и иду за ней к берлоге под лавровыми деревьями.

Пополудни я впервые поднимаюсь наверх с листом бумаги для заметок и телефоном, чтобы делать фотографии. Хедер идет со мной, цепляясь за мою руку и удерживая Спаркни под мышкой другой руки. Она угнетена и полна страха, и я говорю ей веселым голосом:

— Правда это весело? Наше собственное приключение!

Она не кажется убежденной и держится за мою руку крепче, чем когда-либо.

На верхней площадке лестницы мы видим массивную дверь из темного старого дерева, украшенную резьбой, с потускневшей латунной фурнитурой: кольцевой ручкой и заляпанным наличником врезного замка. Открыть ее стоит немалого труда, и я знаю, что дверь такого типа захлопнется за нами, отсекая все звуки снизу. В коридоре за ней темно. Такую темноту порождают закрытые ставнями окна и закрытые двери: темноту мрачную, загадочную, сумеречную, с участками и вовсе непроницаемой тьмы. Я рада, что Хедер со мною, ее теплая рука в моей, ее присутствие заставляет меня демонстрировать радостную уверенность, которой я вовсе не чувствую.

— Может быть, включим свет? — предлагаю я, и она кивает. Я щупаю стену в поисках выключателя и нахожу его. Где-то вдали загорается лампочка. Теперь становится ясно, что ковры исчезли, на полу остались только голые доски — странная мозаика из темных оригинальных досок и светлых сосновых, которыми заменили сгнившие старые половицы.

Дерево покрыто толстым слоем желтоватой глянцевой краски, местами отбитой, и в таких местах видно много предыдущих слоев. И все равно удивительной красоты карнизы и прекрасные пропорции помещения скрыть невозможно. Все вокруг ветхое, грязное и неухоженное, но упадок не может заслонить изначально присущие дому изящество и красоту.

— Что за дом, Хедер! Только посмотри на все эти комнаты. Интересно, кто здесь жил?

Теперь, когда горит свет, Хедер оживляется; выпускает мою руку и проводит пальцами по стене.

— Здесь наверняка жило много людей, — говорит она. — Много-много!

— Я так не думаю. Недавно здесь жили всего две старые дамы. В конце концов они явно стали жить внизу, как мы, и просто забросили этот этаж. Вот почему здесь гораздо хуже, чем внизу.

Я начинаю бродить, открывая двери. Комнаты за ними все похожи: голые доски, стены в плохом состоянии, со вздувшейся и отбитой штукатуркой, грязные окна покрыты толстым слоем паутины. Я дрожу от холода. Здесь есть ванные комнаты, сырые и грязные, с древней водопроводной арматурой, которая выглядит так, словно многие годы не видела воды. Туалеты отдельные, длинные и узкие, с холодным как лед кафелем и бачками, смонтированными высоко на стенах.

Неудивительно, что дом пришел в плачевное состояние, если за ним присматривали только эти сестры.

Но что они здесь делали? Как здесь было раньше? Так много спален, — создается ощущение какого-то заведения, однако планировка не похожа на школьную, и нет никаких следов классных комнат или общих спален.

— Загляни в эту комнату, мамочка! — Хедер открыла дверь и стоит в свете, льющемся изнутри. Очевидно, это главная спальня с великолепным обзором из эркерных окон, и, в отличие от остальных комнат, здесь осталась кое-какая мебель. Старая кровать с балдахином — матрас исчез, но зато сверху свисают обрывки пыльного голубого шелка. Между двумя изящными окнами с каменными балкончиками стоит антикварный туалетный столик со старой щеткой для волос — ее тыльная часть фарфоровая, в щетине комки пыли. На стенах серые прямоугольники, оставшиеся от когда-то висевших здесь картин. Хедер подходит к туалетному столику, садится и берет в руку щетку для волос.

— Эта комната могла бы быть моей! — весело говорит она и собирается расчесать свои волосы.

— Нет! — кричу я, прыгая к ней и выхватывая щетку. — Она грязная! Противная! — Я снова смотрю по сторонам. — Думаю, внизу лучше. Давай-ка закончим здесь и пойдем назад.

Больше смотреть особенно не на что. Я обнаруживаю еще одну лестницу, ведущую наверх, наверняка на чердак. У меня нет желания туда идти.

Дом стоит крепко. Он просто неблагоустроенный.

— Я хочу сделать несколько снимков. Это не займет много времени.

— Хорошо, — говорит Хедер. Теперь она кажется скорее заинтересованной, чем испуганной, и снова бредет к комнате с голубой шелковой кроватью.

Я фотографирую самые поврежденные места и общее состояние, насколько позволяет мой телефон. Через двадцать минут мне кажется, что с меня достаточно. Кожа зудит от чего-то такого, что я могу определить только как плохие флюиды. Здесь царит атмосфера небытия, и меня охватывает гнетущее чувство, словно все эти пустые комнаты полны воспоминаний о людях, которые тут спали. Однако я не могу понять, радостны эти воспоминания или печальны. Я буду рада пройти мимо тяжелой дубовой двери и предоставить этот этаж самому себе. Я возвращаюсь к главной спальне, и когда подхожу ближе, то слышу, как Хедер что-то напевает.Наверное, играет в Рапунцель или что-то в этом роде.

Только когда я подхожу еще ближе, я слышу, что она говорит:

— Но почему мама это делает?

Следует молчание, а потом она говорит:

— Это не очень хорошо. Мне это не нравится.

Я быстро захожу в комнату и вижу, что она сидит по-турецки на полу. Рядом с ней Спаркни.

— С кем ты разговариваешь? — беззаботно спрашиваю я. — А! И что сейчас говорит Спаркни?

Хедер смотрит на меня снизу вверх, не двигаясь с места:

— Это не Спаркни. Это Мадам.

Меня охватывает невыразимый ужас, такой же я чувствовала в последний раз, когда она упоминала свою невидимую подругу. Задыхаясь, я говорю:

— Хедер, я не хочу, чтобы ты разговаривала с Мадам.

— Почему? Мадам — мой друг. И вообще, невежливо не отвечать, — замечает она. — Ты всегда говоришь, что я должна отвечать, когда ко мне обращаются.

— Нет. Не в этот раз. Ты должна меня слушаться, Хедер, понимаешь? Я серьезно говорю. Мадам может говорить плохие слова. Неправильные слова! Прогони Мадам!

— А если я не могу? — спрашивает Хедер, глаза у нее округлены. — А если Мадам не уйдет?

Я безмолвно смотрю на нее, неспособная понять, пугает ли ее такая перспектива или нет. У меня нет для нее ответов. Я понятия не имею, как запретить вымышленное присутствие.

Затем она пожимает плечами и говорит:

— Все в порядке, теперь мы одни. Мадам считает, что нет смысла оставаться, если ты злишься.

Она снова поворачивается к Спаркни, тихонько напевая, как будто ничего не случилось.

Внизу ко мне возвращается спокойствие. Мы с Хедер в гостиной. Я разгадываю кроссворд из старого сборника, пока рядом со мной остывает кружка кофе, а Хедер раскрашивает картинку, в то время как на планшете звучит аудиокнига. Я слушаю вполуха про приключения двух близнецов на морском берегу и раздумываю над кроссвордом. Мой телефон подает сигнал о текстовом сообщении. Это Каз. Она хочет позвонить. Я пишу, чтобы она позвонила через две минуты, и выхожу из дома, чтобы Хедер не слышала разговора.

— Как поживаешь, Кейт? — Голос у Каз тревожный и несчастный.

— Прекрасно, — весело отвечаю я. — Как нельзя лучше.

— О, Кейт. Как ты можешь такое говорить? — Ее голос дрожит.

— Успокойся. Я не всерьез.

— Здесь ужасно, — продолжает она. — Рори все время где-то поблизости. Похоже, он уверен, что я знаю, где ты.

Я вижу бледное солнце, опускающееся над промокшим садом. Воздух с приближением ночи становится холоднее.

— Что ты ему сказала?

— Ничего!

— А что он сказал?

— Он очень волнуется, Кейт.

— Он заявил, что я пропала. Я слышала по радио. Несомненно, он подключил к этому делу полицию.

— Он хочет, чтобы ты вернулась. Ты знаешь почему.

— Ради бога! — злобно говорю я. Внезапно меня охватывает ярость. — Мне просто нужно какое-то время для себя. Неужели я прошу так много?

— Но почему не сказать ему, если дело только в этом…

— Ты знаешь почему! Ты знаешь, что он сделал! Со мной! С нашей семьей! Со всеми, кто мне дорог… Бога ради, Каз, ты же знаешь…

— Но… — Она задыхается. — Ади, — говорит она сдавленным голосом. — Как насчет Ади?

Я сразу нажимаю на кнопку отбоя. Я не хочу этого слышать. Я отказываюсь это слышать.

Я допустила ошибку. Я не хочу больше разговаривать с Каз. Она не знает, где я. Она не знает моего вымышленного имени. Я прекрасно обойдусь без нее.

Мои руки трясутся. У меня дикое желание принять две таблетки и запить их глотком ледяного белого вина, которое стоит в холодильнике. Телефон почти сразу звонит снова, я прикладываю его к уху и выпаливаю:

— Забудь об этом, Каз. Я не хочу слышать про это дерьмо.

— Рейчел? — озадаченный голос в трубке.

— Что?

— Это Рейчел?

Этот голос мне знаком, но я сбита с толку. Затем я вспоминаю и заставляю себя говорить нормально:

— О да, прошу прощения, Элисон, я приняла вас за кое-кого другого.

— Ясно, — сухо говорит она. — Похоже, вы не очень-то довольны этой Каз, кем бы она ни была.

Я принужденно смеюсь.

— Да. Простите. Чем я могу вам помочь?

— Я просто хотела поинтересоваться, готов ли ваш доклад.

— Да… почти. Обследование я провела. Теперь напишу для вас доклад. Это срочно?

— Я особенно интересуюсь состоянием верхней части дома. Предыдущие владельцы ею мало пользовались, во всяком случае, не в последнее время. Было бы хорошо иметь представление о том, насколько этот этаж пригоден для жилья.

— Ладно. Но меня вполне устраивает жить внизу. На мой взгляд, этому этажу нет необходимости быть пригодным для жилья.

— Это хорошо, но я интересуюсь ради других.

— Других? — Я стискиваю телефон, и внутри у меня все сжимается. — Каких других?

— Возможно, у нас появятся еще хранители. Вряд ли вы в одиночку сможете присматривать за этим огромным домом, не так ли?

— Нет, нет. Я прекрасно справляюсь…

Она плавно продолжает:

— И это не позволяет вам свободно распоряжаться своим временем. А что, если вам захочется куда-нибудь съездить? Если в доме появятся другие люди, мы предпримем шаги, чтобы сохранить ваше личное пространство, не беспокойтесь об этом.

Я не отвечаю, в голове бешено вертятся мысли о присутствии в доме посторонних и о том, что это будет для меня значить.

Когда Элисон снова начинает говорить, в ее голосе слышится легкий холодок:

— Думаю, если вы перечитаете контракт, Рейчел, то обнаружите свое согласие с тем, что мы можем в любое время поселить в доме других людей.

Я ломаю мозги, но не могу вспомнить такой пункт.

— Хорошо…

— У вас есть право отказаться от контракта.

— О нет, нет. Все в порядке, — быстро говорю я. — Но вы меня заранее предупредите о чьем-то прибытии?

— Безусловно, мы постараемся. — Сейчас голос у Элисон чуть более теплый. — Однако если вы сможете предоставить мне этот доклад, я буду очень благодарна.

— Разумеется.

— И еще одно. Вы получили мое послание относительно подвала? В этом доме есть частные зоны, Рейчел. Вам необходимо это понимать.

— Да. — На мгновение мне хочется потребовать объяснений по поводу стальной двери, вспышек света, звуков, морозильника. Однако я не позволяю себе этого сделать. — Я понимаю.

— Хорошо. Я буду на связи.

Когда разговор закончен, я иду в ванную и смотрю на себя в зеркало. Мое лицо, неухоженное и без макияжа, кажется почти что чужим, и я все еще не смирилась с белыми волосами, к тому же сухими и ломкими; у корней видны слабые черные линии. Похожа ли я на фотографии Кейт Овермен, которые сейчас, вероятно, есть в Интернете, в телевизионных сводках новостей и газетах? Когда я фотографировалась, у меня были блестящие каштановые волосы, уложенные волнами, ухоженная кожа и едва заметный макияж.

Я непринужденно улыбалась, и у меня были яркие беззаботные глаза. Может быть, они используют мою рабочую фотографию, приукрашенный портрет, на котором морщинки отретушированы. Или семейный снимок с Хедер на берегу в Бродстейрзе, сделанный прошлым летом, где мы делим бумажный пакет с горячими солеными чипсами, а ветер развевает наши волосы.

Никто не узнает в этой женщине ту, на которую я смотрю: кожа у нее сухая и сероватая на контрасте с белыми волосами, глаза тусклые и усталые.

Я Рейчел Кэпшоу. Я художница. Я живу в этом доме одна.

Они никогда не увидят Хедер, ни на йоту не изменившуюся, с тех пор как была сделана фотография. Я позабочусь об этом. Но насколько это будет легко?

Я не знаю, готова ли к такому вызову.

Это все изменит. Я должна уехать как можно скорее. Весь смысл этого бегства в том, чтобы мы с Хедер были одни, чтобы нас никто не тревожил, чтобы мы проводили время вместе. С чужими людьми ничего этого уже не будет.

Я убегу снова. Куда-нибудь. Все равно куда.

Этим вечером, когда Хедер засыпает, я беру в гостиную бокал вина и подсоединяю планшет к роутеру. Теперь у меня есть доступ к Интернету. Мне чудится, будто это какое-то постыдное удовольствие, нечто непозволительное, однако я напоминаю себе: невозможно, чтобы за этим IP-адресом следили. Новых электронных писем на имя Рейчел Кэпшоу нет. Поиск по моему настоящему имени дает десятки статей в наших местных газетах. Здесь есть фотографии всех нас. И нашего старого дома. Это неудивительно. Все они были опубликованы до того, как я уехала. Но теперь я вижу, что фигурирую и в национальной прессе. Мое имя всплывает снова и снова, пока я не начинаю слышать, как оно гудит в голове.

Кейт Овермен, Кейт Овермен, Кейт Овермен.

Подробности везде одни и те же. Рори ищет меня. Я в бегах. Люди волнуются. Полиция интересуется моим местопребыванием. Есть и фотография Хедер. Мягкие волнистые белокурые волосы, большие голубые глаза, душераздирающая улыбка.

Кейт Овермен, Кейт Овермен, Кейт Овермен.

Вот и я. Нормальная, довольная, улыбающаяся. Каштановые волосы, на губах помада, кашемировый джемпер, джинсы и дорогие ботинки. Привилегированная мамочка, счастливая жизнь.

Господи, не могу это выносить!

Я выключаю планшет и пью вино. Рука трясется.

Я больше не Кейт Овермен. И вряд ли когда-нибудь снова ею буду.

На следующее утро Хедер приходит ко мне. Она бледная и какая-то вялая. Похоже, невозможно заставить ее хорошо позавтракать, и я беспокоюсь, не заболела ли она.

— Мне не с чем играть, мамочка, — говорит она, прижимаясь ко мне. — Мне скучно.

— Да ведь у тебя полно всяких игрушек и книжек, — говорю я, поглаживая ее по голове. Она слегка отстраняется, и я перестаю гладить. — Хочешь мультик?

Она качает головой и вздыхает:

— Нет.

— А как насчет Спаркни? Хочешь с ней поиграть? Ты любишь это делать в вестибюле, на тех квадратах.

Она смотрит на меня в недоумении.

— Спаркни здесь нет.

— Ну как же, есть. — Я улыбаюсь ей. — Ты привезла ее сюда, разве не помнишь? Ты уже играла с ней и брала с собой в постель.

Хедер грустно смотрит на меня и снова качает головой, медленно и уверенно.

— Нет, мамочка, — говорит она. — Спаркни здесь нет. Она исчезла. Вместе со всем остальным.

Я гляжу на нее, и в груди нарастает холодный ужас.

— Это не так, милая.

— Это так, мамочка. Ее здесь нет. И никогда не было. — И Хедер уходит, чтобы найти себе какое-нибудь занятие.

Глава 9

Я все обыскала в поисках Спаркни. Я уверена, это еще одна игра Хедер — делать вид, будто ее здесь нет. Но она должна быть. Я видела ее своими глазами. Я знаю, что она была здесь. Однако найти ее я не могу. Зато натыкаюсь на Теддингтона, потрепанного старого медвежонка — не припоминаю, чтобы мы брали его с собой. Как только я показываю Хедер Теддингтона, она приходит в восторг и сует его под мышку. Теперь с ней в кровати не Спаркни, а он. Она не вспоминает и Мадам, что для меня большое облегчение.

Во время поисков куклы я с удивлением замечаю белый конверт, который лежит на полу в вестибюле под щелью почтового ящика. С тех пор как я приехала, никакой почты сюда не приносили. Я предполагаю, что это по просьбе пересылать всю корреспонденцию на адрес компании АРК. Я подхожу и поднимаю конверт. На лицевой стороне имени нет. Я верчу его в руках, а потом открываю. Внутри открытка, очень старый вид на церковь с отпечатанными вверху словами «Св. Джеймс Спаситель». Я переворачиваю открытку. На обороте послание, написанное аккуратным старомодным почерком.

Спасибо вам за предоставленное убежище и за чай. Вы были очень любезны. Пожалуйста, приходите к нам, если вам что-нибудь когда-нибудь понадобится. Вы можете позвонить нам по номеру, который указан ниже.

Мэтти и Сисси.

Мне приятно, такого я не ожидала. Не думаю, что мне понадобится их гостеприимство, но все равно это очень мило с их стороны. Я вкладываю открытку обратно в конверт и забываю обо всем этом.

Погода начинает улучшаться, и солнечный свет делает все лучше и краше. Я отослала Элисон свой доклад, но ответа не получила и сейчас просто расслабляюсь и стараюсь радоваться жизни. Теперь, когда мы можем пойти на прогулку, становится легче. По утрам мы занимаемся уборкой, потом чтением и математикой по книгам, которые я привезла с собой, потом гуляем. После полудня еще один урок, затем игра, а позднее мультфильм, пока я читаю, игнорируя искушение заглянуть в Интернет. Я не хочу знать, что происходит. Я не хочу об этом думать. Так же я не позволяю себе думать о загадочной комнате внизу, хотя по ночам часто лежу без сна. В одну из таких бессонных ночей, в конце первой недели пребывания в доме, меня осеняет.

«Роутер, — внезапно говорю себе я. — Вот что это такое». Эта мысль несколько облегчает мое душевное состояние.

На следующий день, когда Хедер что-то смотрит, под действием импульса я беру из автомобиля мольберт и ящик с художественными принадлежностями и несу в пустую комнату в передней части здания, где под дырой в потолке эркера все еще стоит ведро. Свет холодный, но яркий, и я начинаю писать. Собственно говоря, мое сознание практически не принимает участия в том, что я делаю, я действую автоматически, накладывая краски на бумагу и создавая абстрактную картину. Она ничего не значит. Она просто есть. Через час я бросаю писать, чувствуя себя освеженной, словно я на короткое время освободилась от всего, что меня угнетает. Я забываю о преследователях, забываю о Рори и его неуемном желании найти меня и все изменить, забываю о своих полных боли воспоминаниях. Все это куда-то уходит, и мне позволено просто быть. У меня возникает весьма туманное ощущение, что впереди, в будущем, может быть сокрыто нечто лучшее, если мне дадут время, чтобы до него добраться.

Хотя я начинаю чувствовать себя лучше, боюсь, что Хедер становится хуже. Я не могу понять, в чем дело. У нее нет температуры, нет других выраженных симптомов болезни. Она выглядит довольно-таки счастливой. Просто она потихоньку слабеет. Она надолго исчезает, и я нахожу ее спящей на кровати в нашей комнате или спрятавшейся в убежище, которое она соорудила. Потом внезапно она оживляется и становится такой же бойкой и веселой, как всегда, отчего я становлюсь необыкновенно счастливой. Потом неизбежно приходит упадок, и бодрость духа ее покидает.

Я стараюсь об этом не думать. Я слишком боюсь думать о том, что будет, если она действительно заболеет. Мы здесь счастливы. Переезд в любое другое место поставил бы все это под угрозу. Я не могу вынести перспективы потерять ее.

Мы живем в этом доме почти две недели. Я занимаюсь живописью в комнате с эркерами, а Хедер рядом что-то раскрашивает, когда на подъездную дорогу, выбрасывая гравий из-под колес, с ревом въезжает жилой фургон. Я бегу к окну, вытирая краску с рук о старый фартук, который служит у меня блузой художника. Фургон старой модели, когда-то голубой, с нарисованными на боках маргаритками. Впереди две фигуры, и пока я напряженно всматриваюсь, они выходят из кабины, каждая со своей стороны, и спрыгивают на гравий. Это две молодые женщины, обе в джинсах. На одной дорогой с виду косматый жилет из овчины и вязаная шапочка с меховым помпоном, волосы рассыпаются по плечам. На второй черная кожаная куртка «пилот» с множеством змеек, солнцезащитные очки «авиаторы» и сапоги на высоких каблуках. У нее очень короткие светлые волосы. Я теряюсь в догадках, что могут делать такие девушки в таком месте, как это.

Громкий стук в парадную дверь.

— Что это? — спрашивает Хедер, выпрямляясь и выглядывая в окно.

— Ложись! — шиплю я. — Ляг, Хедер!

Она послушно ложится, пока я отступаю в тень в глубине комнаты, потом подбегает ко мне и цепляется за мою ногу.

Громкий стук в дверь повторяется. От страха по моей спине ползут мурашки. Я чувствую, что от этой пары исходит опасность. Они не выглядят случайными посетительницами. В них нет безобидной неуклюжести Мэтти и Сисси. Они выглядят так, словно выполняют поставленную задачу.

— Подожди здесь, золотце, — торопливо говорю я, выскальзываю из комнаты, захлопывая за собой дверь, и выхожу в вестибюль.

— Эй! — Голос доносится из-за парадной двери, за ним опять следует резкий стук. — Есть здесь кто-нибудь?

На цыпочках я подхожу к двери. Теперь мне слышно, как они переговариваются.

— Будем ждать? Или обойдем дом и посмотрим, может, она в саду? — Этот голос глубокий, сочный, произношение как у выпускницы частной школы и пони-клуба в придачу.

— Давай просто воспользуемся ключом. — Второй голос с легким акцентом, звучащим для меня как австралийский. Может быть, южноафриканский. Он более высокий, более резкий. — Ее может не быть дома, и в любом случае мы зря тратим время.

— Постучи еще. Дай ей немножко времени. Это большой дом.

Следует сильный стук в дверь, и австралийский голос говорит:

— Эй! Есть кто-нибудь в доме? — Затем: — Давай ключ, Соф. Она не отвечает.

Я дрожу от страха. Они войдут, нравится мне это или нет. Откуда, черт побери, у них ключ? Может быть, это представительницы власти? Я решаю, что лучше взять решительный курс, и кричу:

— Эй, я иду! Подождите секунду, я сниму засов.

Старый ржавый засов не задвинут, но я двигаю его, и засов убедительно звякает и скрежещет. Потом, глубоко вдохнув и постаравшись утихомирить бешено стучащее сердце, я медленно поворачиваю защелку замка и отворяю дверь. Вот и они — выше и стройнее теперь, когда стоят прямо передо мною. Красота их молодости удивительна, у обеих гладкие загорелые лица и правильные черты. Они еще не знают, насколько быстротечна эта естественная красота. Вероятно, они думают, что будут выглядеть так всегда. Рядом с ними я чувствую себя дряблой и ссохшейся, мои белые волосы сухие как никогда, кожа неухоженная. Тренировочные штаны и запачканная красками рубашка заставляют меня чувствовать себя неряшливой и неказистой.

— Здравствуйте. Чем я могу вам помочь?

— Вы Рейчел Кэпшоу? — спрашивает меня австралийка. Это блондинка с очень короткими волосами, такая стрижка подчеркивает острые скулы и идеальную форму черепа.

— Да. А вы кто?

— Я Агнес. А это София.

София смотрит на меня большими раскосыми зелеными глазами и говорит, характерно растягивая слова:

— Так приятно с вами познакомиться! Элисон говорит, вы художница, — она демонстративно смотрит на мою рубаху, — и я вижу, что она права. Как интересно!

Внутри у меня все опускается от страха. Их прислала Элисон. Они приехали, чтобы проверить меня?

— Вы знаете Элисон? — говорю я, улыбаясь. Мой голос звучит не так ужасно, как я себя чувствую. Хотела бы я знать, не подслушивает ли Хедер за дверью. Я надеюсь, она не решится выйти, наверняка она уже знает, что я не хочу, чтобы ее кто-нибудь видел.

— Да. — Агнес сдвигает на кончик носа свои солнцезащитные очки, открывая ярко-синие с зеленоватым оттенком глаза и сильно подведенные брови. Она смотрит через мое плечо в полутемный вестибюль. — Можно нам войти?

— Вы здесь из-за моего доклада? — быстро спрашиваю я, по-прежнему преграждая путь. — Я могу переделать его, если Элисон недовольна. В инспекции нет никакой необходимости.

Агнес смеется и твердо отвечает:

— Это не инспекция. Разве Элисон не сказала, что мы приедем?

Я качаю головой, но тут вспоминаю, что не проверяла электронную почту со вчерашнего дня.

София говорит чуть более благожелательно:

— Может, она забыла. Она сказала, что даст вам знать. Планы поменялись. Мы здесь, чтобы подготовить дом.

— Неужели? — Страх охватывает меня. Ощущение почти нестерпимое. Мне хочется повалиться на пол и закричать, но я превозмогаю себя. — Подготовить для чего?

Агнес улыбается. У меня твердое ощущение, что она получает удовольствие от ситуации.

— Для нас, конечно.

Ничего поделать я не могу. Я должна их впустить. Пока они идут через вестибюль, цокая каблуками, я с облегчением вспоминаю, что этим утром убрала в ящик разбросанные игрушки Хедер, так что на полу ничего нет. Однако в гостиной остались разные вещи, книжка-раскраска, фломастеры и всякое прочее.

Она в комнате с эркерами. Одна. И ей интересно, что происходит.

Женщины направляются к лестнице. Похоже, они точно знают, куда идут.

— Вы наверх? — спрашиваю я.

— Гм… да, — говорит Агнес. Тон ее голоса скучающий, будто я спрашиваю о совершенно очевидном.

— Зачем?

— Чтобы посмотреть.

Они уже на лестнице и едва обращают на меня внимание. Мне нужны кое-какие ответы, поэтому я следую за ними. Агнес бросает на меня взгляд поверх перил:

— Не стоит идти за нами. Это не займет у нас много времени.

— Умираю, хочу кофе, — с улыбкой говорит София. — После этого путешествия… Если вы не возражаете.

Я останавливаюсь на лестнице, разрываемая желанием пойти с ними и необходимостью подбодрить Хедер.

— Хорошо, — неохотно отвечаю я. — Я сделаю.

Они быстро поднимаются по лестнице и исчезают в проеме двери наверху.

Я обхватываю руками голову. Я потерпела фиаско.Что, черт возьми, происходит?Я уверена, что меня они не узнают, однако достаточно одного взгляда на Хедер… Если они видели в новостях любую фотографию, они сразу узнают ее. И в любом случае в контракте нет ни слова о детях. Им не позволено здесь быть. Страховка, сказала Элисон, когда упомянула об этом. Я ответила, что это не имеет значения, поскольку я не беру с собой детей. Она осталась довольна.

Имеет ли это значение, если они сейчас выставят меня? Я не могу оставаться. Я должна уехать. Но куда?

Я поспешно иду к комнате с эркерами и открываю дверь.

— Хедер!

В комнате никого нет. Я лихорадочно озираюсь по сторонам.Она была здесь. Я оставила ее здесь. Где она? Здесь некуда спрятаться…

— Хедер, ты где?

Я возвращаюсь в вестибюль. Здесь ее нет, нет и под навесом, который она соорудила из пальто. Должно быть, она выскользнула из комнаты, пока я была на лестнице с гостьями. Я бегу через вестибюль в западное крыло и нашу спальню. Она пуста, но Теддингтон лежит на полу, а окно открыто. Я подбегаю к окну и выглядываю, как раз вовремя, чтобы заметить мелькание светлых волос, исчезающих под лавровым деревом.

О господи. Бедный ребенок. Я сделала из нее такого же параноика и трусишку, как я сама. Вероятно, она будет оставаться в своей берлоге до тех пор, пока не появлюсь я и не скажу, что горизонт чист.

Я чувствую себя виноватой, когда иду на кухню и на автопилоте наполняю чайник. О чем думает и что чувствует Хедер? И что мы будем делать, если эти женщины действительно здесь поселятся? Вариантов у меня немного. Я не могу взять Хедер в путешествие в никуда. Она всего лишь ребенок, она не может жить в автомобиле. Наши фотографии опубликованы в прессе, нас сразу узнают. На первой же станции техобслуживания, где мы сделаем остановку, нас задержат. Мы не можем поехать домой. Мы не можем никуда поехать.

Пока я завариваю кофе, мои тревожные мысли ходят по замкнутому кругу. Я несу поднос в вестибюль и слышу тяжелый стук двери наверху и разговор. Первой я слышу Агнес, тон ее голоса более резкий.

— …Чудовищно! — говорит она. — Куда хуже, чем на снимках. Эти туалеты просто омерзительны. Если он думает, что я их отчищу, он просто сумасшедший. Пока это самое худшее место.

София говорит успокоительно:

— Да ладно тебе, все хорошо. Всего лишь немножко грязи. Мы с этим справимся. Кроме того, если потребуется, мы можем получить помощь.

— Вот ваш кофе, — говорю я, держа в руках поднос с тремя кружками и кувшинчиком молока. — Вы пьете с сахаром?

Обе качают головами, глядя на меня так, будто успели забыть о моем существовании.

Затем София говорит:

— Спасибо, Рейчел. Мы идем.

Пока они спускаются по лестнице, я киваю в сторону восточного крыла дома:

— Идемте туда.

Я веду их в старую столовую. Через минуту мы усаживаемся за ближайший край стола, держа в руках кружки с кофе. У меня было время подумать, и я чувствую себя более бдительной и способной взять на себя инициативу.

— Зачем вы осматривали верхний этаж? — не раздумывая спрашиваю я. — Там будут делать ремонт? Интересно, какие у компании планы насчет этого жилья? Такой изумительный старый дом!

Я говорю искренне. Двух недель, проведенных здесь, мне хватило, чтобы полюбить этот дом. Хотя мы обжили лишь крошечную его часть, я начала ценить красоту и характер, скрывающиеся под покровом упадка. В нем есть какая-то печаль, которую я не могу идентифицировать, однако она гармонирует с моим теперешним состоянием. Дом и я со всеми нашими потерями и разрушениями ощущаем какую-то симпатию друг к другу. Оба мы подобны великолепным творениям, которые были заброшены и теперь полны призраками и воспоминаниями.

— Не совсем ремонт, — говорит София. Из них двоих она кажется более мягкой. Возможно, только кажется. Весь этот шарм частной школы. — Скорее подготовка. — Она адресует слабую улыбку Агнес. — Вы же знаете, подготовка — это все.

— Безусловно, — говорю я. — Но подготовка к чему?

— К мероприятиям, — говорит Агнес слегка раздраженным тоном. — А в вашем случае это означает подготовку к нам.

Я недоуменно смотрю на нее:

— Что вы имеете в виду?

— Мы сюда переезжаем.

— Когда?

— Скоро. Завтра. Рано.

Я ахаю от такой оперативности:

— Но Элисон говорила, что предупредит меня о чем-либо подобном! — Я в ужасе. Это слишком быстро. — Я не понимаю, почему это так необходимо.

Агнес задерживает на мне внимательный взгляд.

— Вам и не надо понимать. Дом принадлежит компании. Она имеет право поселить здесь кого угодно в любое время. Если вам это не по вкусу, можете съезжать.

София бросает на нее обеспокоенный взгляд и мягко говорит мне:

— Но в этом нет нужды. Мы здесь не для того, чтобы вас прогнать. Честное слово, мы не будем вам мешать. Большую часть времени вы и знать не будете, что мы здесь. У нас так много дел!

Я ценю ее попытки наладить между нами хорошие отношения.

— Хорошо. Но что вы будете делать? Если вы планируете восстановить дом, работы здесь непочатый край. Я не знаю, с чего можно начать.

— Об этом не беспокойтесь, — говорит София. Агнес, кажется, немного нервничает, но помалкивает. — Вы узнаете больше, если решите остаться тут надолго. А сейчас вам нет необходимости уезжать. Продолжайте рисовать, а мы будем тихими, как мыши. Если получится…

Она улыбается мне. Она сняла свою шапочку и забросила длинные светло-каштановые волосы на спину.

— Не исключено, что мы вам понравимся.

Я ничего не говорю и прихлебываю кофе.Завтра. Что мне делать?

Когда они уезжают, я бегу наверх посмотреть, не оставили ли они каких-нибудь следов, объясняющих цель их визита, но ничего нет, только несколько оставшихся открытыми дверей. Спускаясь вниз, я вдруг вижу Хедер, стоящую посреди вестибюля, точно на центральном квадрате. Она держит Теддингтона и смотрит на меня — как всегда, бледная.

— Милая моя, вот и ты! — Я бегу к ней и обнимаю. — Я по тебе скучала! Ты испугалась? Но ты правильно сделала, что спряталась. Ты была в берлоге?

— Да, — говорит она. Ее нежный голос больше походит на шепот. — А еще я ходила в старый коттедж.

Я в ужасе ахаю:

— Что? К Мэтти и Сисси? Ты их видела?

Она кивает.

Меня начинает трясти.

— О господи… Милая, а они тебя видели? Говорили с тобой? Задавали вопросы?

Она качает головой:

— Не думаю. Я не позволила им меня увидеть. Я знаю, ты этого не хочешь. Поэтому я должна прятаться, когда приходят люди, да?

Я крепко обнимаю ее.

— Милая, это только затем, чтобы люди не пытались нас разлучить. Ты же хочешь, чтобы мы были вместе, хочешь?

Она медленно кивает, ее глаза распахнуты.

— Ты замерзла! Ты была на воздухе так долго! Идем согреваться.

Я готовлю ей ужин, и мне удается заставить ее немного поесть, хотя каждую вторую ложку макарон, запеченных с сыром, приходится съедать самой. Потом я купаю ее в горячей ванне, стараясь согреть ее ледяные руки и ноги. Она выглядит довольно веселой, хотя и чуть-чуть отстраненной. Когда она наконец оказывается в постели с медвежонком в руках, я позволяю себе поддаться нарастающей внутри меня панике. Я иду на кухню и открываю уже наполовину пустую бутылку белого вина, которая стоит в холодильнике. Как правило, я пью осторожно и ограничиваюсь двумя бокалами вина за вечер. Сегодня я плюю на осмотрительность и выпиваю первый бокал чуть ли не залпом, потом наливаю второй и на всякий случай ставлю в холодильник еще одну бутылку.

Не могу поверить, что с завтрашнего дня неприкосновенность нашего убежища уйдет в прошлое. Мои страхи насчет чьего-то присутствия в подвальной комнате внезапно выглядят смешными. Конечно, там никого нет. Эта паранойя кажется глупостью перед лицом настоящих, реальных людей, прибывающих в этот дом.Мы здесь счастливы. Это так чертовски несправедливо. Почему они все портят?Они разрушат все, все мои тщательно разработанные планы. Но хуже всего, что выхода я не вижу. Я не могу придумать еще одно такое место, где бы нас не нашли. Все, что я задействовала, было подчинено одной цели: оказаться здесь. Мне никогда не приходила в голову мысль о том, что компания может нанять других хранителей. Даже когда Элисон упомянула об этом как о возможном варианте, я ей не поверила.

Я подытоживаю ситуацию. Хедер в порядке, ее болезненная слабость приходит и уходит, но хуже ей, пожалуй, не становится.

Дом пригоден для жизни. Мы в спокойном месте. Жизнь налаживается. До сегодняшнего дня я могла бы утверждать, что я становлюсь сильнее, что этот дом и изолированность от мира идут мне на пользу, давая то жизненное пространство, которого я страстно желала.

Второй бокал вина исчезает лишь чуточку медленнее первого. Я откупориваю вторую бутылку, еще теплую, и наливаю еще. Я достаю лист бумаги, чтобы записывать возможные варианты, но никакого смысла в том, что пишу, не вижу. Бумага покрыта каракулями, но они непродуманны и непоследовательны. Почему мне не удается придумать план по вытаскиванию нас из этой свистопляски?

В моем воображении возникают полицейские машины на подъездной дороге. Они приедут за мной. Они заберут у меня Хедер. Они посадят меня в кутузку. Я начинаю плакать. Я знаю, что уже пьяна, когда вижу, что третий бокал опустел, но все равно наливаю себе еще. Вскоре я захлебываюсь от рыданий, лицо становится мокрым от слез и соплей.Мне не позволено убегать. Мне не позволят убежать. Все, чего я хочу, это избавиться от ада. Вот и все.

— Мамочка!

Голос похож на ангельский шепот, доносящийся сразу отовсюду. Я поднимаю глаза. Она стоит в дверном проеме, невыразимо милая.

— Мамочка.

— Солнышко… — Я спотыкаюсь, но она уже рядом, берет меня за руку и смотрит на меня большими голубыми глазами.

— Мадам говорит, не надо плакать, — произносит Хедер. — Все будет хорошо. Тебе не надо плакать. Так говорит Мадам. Не плачь.

Глава 10

Они сказали, что приедут рано, но слово «рано», я полагаю, каждый понимает по-своему. Я готова и вся на нервах к половине седьмого. Небо серебрится, во рту сухо, глаза осоловелые от выпитого вчера вина… Но старомодный жилой фургон показывается на подъездной дороге только после полудня. К этому времени я уже выработала краткосрочную стратегию. Она не слишком хорошо продумана, но это все, что я смогла изобрести. Я буду прятать Хедер до тех пор, пока не смогу найти новое место для жизни.

Я провела утро, обследуя цокольный этаж и взвешивая все возможности. Тут много комнат, но нет никакой гарантии, что сюда не сунутся эти женщины. Я спускаюсь в подвал, однако отказываюсь от идеи поселить там Хедер. Это будет слишком похоже на тюрьму или на мрачный роман ужасов. Ребенок в подвале — изуверство. Кроме того, компания, кажется, рассматривает его как свое пространство. Похоже, единственный реалистичный вариант — держать Хедер в нашей комнате. Она большая, здесь много места для игр, и в ней есть окно, выходящее в сад, из которого можно спрыгнуть на ближайшую цветочную клумбу. Вчера Хедер с легкостью это проделала, но я могу подставить ящик, чтобы ей было еще легче выбраться из комнаты.

Я соорудила ступеньку из старого ящика, а потом усадила Хедер для объяснения.

— Детка, дамы, которые были здесь вчера, вернутся и останутся. Они не хотят нам зла, но я не хочу, чтобы они тебя видели, потому что не сказала, что мы с тобой будем жить здесь вместе. Я собираюсь найти для нас новое место. Через несколько дней мы поедем в какое-нибудь хорошее место, где будем жить вдвоем, ты да я. Но пока мне нужно, чтобы ты оставалась здесь или в берлоге. Хорошо?

Я думала, что она задаст мне много вопросов, но она принимает все сказанное без возражений.

— Я не буду выходить, мамочка, — говорит она.

Я показываю, как она может выйти в сад:

— Ты можешь добраться до своего лаврового дерева, если скроешься за живой изгородью и пойдешь вдоль нее.

Она выглядывает в окно и кивает. Кажется, она довольна.

— Мне очень жаль, милая. Это будет недолго. Может быть, эти дамы уедут и мы сможем вернуться к нормальной жизни.

Тут я понимаю, что и в самом деле так считаю. Уверена, что одного-двух дней в этом доме лощеным амазонкам будет достаточно. Какие здесь развлечения? Как они будут коротать свой досуг? Не могу себе представить, чтобы они остались. На всякий случай я отправляю Элисон электронное письмо, в котором спрашиваю, как долго они будут тут жить. Ответа еще нет.

— Все в порядке, мамочка, — улыбаясь, говорит Хедер. — Мадам составит мне компанию.

Я вспоминаю прошлый вечер и те слова утешения, которые Хедер передала мне от имени Мадам. Имя этого странного вымышленного существа по-прежнему вызывает у меня ужас, однако слова утешения сделали свое дело и придали мне сил. Это смешно. Мадам не существует. Невозможно, чтобы плод воображения шестилетней девочки предугадывал будущее. И все же… я обнадежена.

— Отлично, — говорю я, держа ее за руку. — Ты поиграешь с Мадам. Это хорошо. И помни, я тебя люблю.

Женщины выбираются из фургона. Они выглядят так же, как вчера, но каждая тащит большую сумку, и я вижу, что фургон битком набит всякими вещами.

— Привет! — кричу я, стоя на ступеньке парадного входа и заслоняя глаза от солнца. Сегодня день куда теплее и ярче, и воздух пахнет так, словно жизнь возвращается.

Агнес бурчит приветствие, но ей, кажется, невтерпеж начать.

— Привет! — кричит София. Ее длинные волосы стянуты сзади в хвост, и она, одетая в джинсы и мешковатый свитер, готова приступить к работе. Агнес уже открывает заднюю дверь фургона.

— Вам нужна помощь? — спрашиваю я, любопытствуя по поводу того, что находится у них в фургоне.

София улыбается, будто готова с благодарностью принять предложение, однако Агнес быстро говорит:

— Нет, спасибо. Мы сами справимся. Вот против кофе мы бы не возражали.

— Хорошо.

Я иду назад в дом, чтобы заняться кофе. Я собираюсь пристально наблюдать и как можно больше узнать о том, что они здесь делают. Они идут наверх, возвращаются через несколько минут, одетые в белые комбинезоны, и начинают перетаскивать вещи из фургона. Я вручаю им кружки с кофе и иду рисовать в комнату с эркерами, а заодно наблюдать, что происходит. Они вытаскивают ящики, ведра и принадлежности для уборки, промышленного вида пылесос, чемоданы и сумки. Они тащат наверх матрас, который выглядит двуспальным. Удивительно, как им удалось запихнуть так много вещей в этот фургон, — просто чудо рационального планирования. Разгрузка занимает больше часа.

Я бездумно малюю, пока они совершают бесконечные походы туда и назад. Под моей кистью начинает вырисовываться картина, но я этого даже не замечаю. Я полностью сосредоточена на этих женщинах. Когда фургон пустеет, они на какое-то время исчезают, и из-за закрытой двери не доносится ни звука. Я как раз подумываю о том, чтобы приготовить себе чашку чая и накормить Хедер ужином, когда они появляются, уже без комбинезонов, спускаются по лестнице, забираются в фургон и без каких-либо объяснений уезжают. В ту же минуту я бегу к лестнице и поднимаюсь на второй этаж. Я сильно нервничаю. В главном коридоре прямо за дверью аккуратно сложены какие-то вещи, но их не так много. Двигаясь быстро, но осторожно, будто они все еще могут меня услышать, я наугад открываю несколько дверей. Большинство комнат нетронуто, но в одной из больших комнат — все для уборки, и они уже начали наводить здесь порядок. Потом я открываю еще одну дверь, за которой вижу аккуратно сложенный багаж. Однако то, что я ищу, находится в роскошной спальне с кроватью под балдахином. Комната тщательно убрана, и на кроватной раме лежит новый матрас. На нем пуховое одеяло в белом пододеяльнике и куча манящих белоснежных подушек. Я чувствую желание зарыться в это одеяло, закрыть глаза и заснуть. Однако вместо этого я обвожу взглядом комнату — у стены стоят чемоданы — и выхожу, закрывая за собой дверь.

Они пара?

Мне не приходило на ум, что такое возможно, но почему бы и нет. Кровать только одна.

Это делает их немного более человечными. До сих пор я рассматривала их как агентов Элисон, шпионок, посланных, чтобы следить за мной. Но если это пара, тогда дело, наверное, не во мне. Может быть, они ищут совместных приключений и Агнес раздражительна, потому что вчера поссорилась с Софией, а София пытается это загладить и…

Мне становится немного легче. Однако я не хочу быть пойманной на шпионстве. Я сбегаю по лестнице к Хедер, чтобы сказать, что она, если хочет, может на какое-то время выйти.

Женщины возвращаются поздно, когда Хедер уже в постели, а я читаю в гостиной. Я выхожу, чтобы поприветствовать их, однако они сразу поднимаются по лестнице и желают мне спокойной ночи. По пути в гостиную я воображаю их в той комнате, как они раздеваются и вместе ложатся в кровать. На минуту я успокаиваюсь. Я больше не одна в этом огромном доме. Но спокойствие уступает место ледяному страху.

Я больше не одна.

Позже я лежу в кровати без сна и смотрю в темноту. Спящая Хедер нежно дышит рядом. Куда мне идти и что делать? Мысль о необходимости покинуть этот дом ужасает. Я чувствую себя так, словно теперь являюсь его частью. Я отдаю себе отчет в том, что не покидала дом с тех пор, как мы приехали. Я пользовалась продуктами из морозильника в подвале.

Знают ли Агнес и София об этих продуктах? Возможно, они собираются ими воспользоваться. Я должна возместить съеденное.

Эта мысль внушает мне страх. До сих пор я убеждала себя, что в любое время могу съездить в близлежащий город, в магазины, и сделать все, что надо. Теперь, когда я лежу без сна с колотящимся в груди сердцем, я знаю, что боюсь любого места, кроме этого. Мой мир съежился до размеров этого дома. Я не проверяла электронную почту. Я не связывалась с Каз. Я не слушала последних известий и не бродила по Интернету в поисках информации об охоте за мной. Я не хочу знать. Я хочу запереть себя здесь на сколько смогу, пока меня силой не вытащат из этого дома, брыкающуюся и вопящую.

Внезапно на меня накатывает волна спокойствия.Может быть, я смотрю на все это неправильно. Может быть, появление здесь этих девушек — подарок для меня. Они не интересуются какой-то теткой в бегах. Они меня едва замечают. Возможно, они могут мне помочь…В конце концов, они могут приезжать и уезжать по своему усмотрению. Им не приходится заботиться о том, чтобы их не увидели. Наверняка сегодня вечером они ездили пообедать.Я представляю, как они сидят в ресторане, не обращая внимания на взгляды, которые привлекают. Две красотки. Им безразлично, что думают о них люди вокруг.

Если мы должны оставаться здесь еще какое-то время, по крайней мере, мне не придется выходить.

Успокоенная этой мыслью, я засыпаю.

На следующий день сверху не доносится ни звука. Мне любопытно, что они делают и появятся ли внизу вообще. Все утро Хедер играет в гостиной, и я разрешаю ей выйти в сад, зная, что она скрыта от взгляда непомерно разросшимися кустами.

— Это игра, — говорю я ей. — Можешь оставаться в саду, пока тебя не будет видно. Хорошо? Женщины со второго этажа не должны тебя видеть.

— Не беспокойся, мамочка, они меня не увидят.

— Умничка.

Я готовлю ланч — размороженную курицу из подвального холодильника, — когда слышу на лестнице шаги. Я выхожу, вытирая руки о полотенце, и вижу, как они спускаются по лестнице. Я ошеломлена их видом: на обеих длинные белые платья, застегнутые спереди на пуговицы, ряд которых идет от подола до выреза горловины. Рукава колоколом, длинные. У Софии длинные струящиеся волосы, и она выглядит так, будто сошла с полотна художника-прерафаэлита. Агнес со своей короткой стрижкой выглядит более современно, но эффект поразительный. Я думаю, не ночные ли на них рубашки, но нет, платья выглядят слишком формально. Они кивают мне, стоящей с открытым ртом, и направляются прямиком к парадной двери.

Я успеваю обрести голос до того, как они выходят:

— Куда это вы?

Агнес поворачивается ко мне, держа руку на дверном засове:

— В церковь. Сегодня воскресенье.

— Правда? — Я нервно смеюсь. — Я… я забыла о днях недели. В церковь? В какую церковь? — Я ни разу не слышала колокольного звона.

— В церковь, которая здесь. На этой территории. — Она поворачивается спиной, ей не терпится отправиться в путь.

— Мы ненадолго, — с улыбкой говорит София.

Затем они уходят. Без пальто. Я подхожу к двери и смотрю, как они движутся мимо кустов рододендрона по направлению к коттеджу Мэтти и Сисси. Похоже, они точно знают, куда идти. Но церковь? На территории этой усадьбы? Я бы видела людей, приходящих на службу, если церковь так близко. Я ничего не понимаю.

Она точно не рядом с садом и берлогой Хедер. Я не собираюсь следовать за ними. Вместо этого я иду к планшету и подсоединяюсь к Интернету. В поле поиска я ввожу «церковь у Райского Дома». Однако сочетание слов «церковь» и «райский» дает много тысяч результатов, и мне никогда не просеять их, чтобы найти нужные данные, хотя я провожу немало времени, просматривая ссылки. Затем, под влиянием импульса, я открываю сайт компании и щелкаю на информации о доме, той самой, которую читала перед подачей заявки. Тут есть вкладка с историей дома, я открываю ее и снова читаю.

«Райский Дом»—величественное старое здание, которое построил в 1860-х Томас Мактэвиш, ученик Уильяма Баттерфилда, неоготическое влияние которого просматривается в искусной орнаментальной кирпичной кладке, конструктивном решении дымовых труб и использовании трилистников для украшения верхних окон. Оно было построено для богатой семьи Эванс, сколотившей состояние на производстве сукна, и потомки этой семьи владели домом вплоть до двадцать первого века. У дома богатая и яркая история. Он был приобретен компанией АРК в рамках текущего проекта развития недвижимости.

Больше о прошлом дома ничего нет, как нет и упоминаний о церкви. Хотела бы я знать, о какой богатой истории идет речь и почему на сайте компании нет деталей.

Я снова ищу «Райский Дом», но ничего из появившегося на экране не представляет интереса. Я не могу найти его даже на сайтах, посвященных культурному наследию, где перечислены памятники архитектуры, что кажется странным, поскольку дом явно представляет собой некоторую архитектурную ценность.

А может, мне не нужен Интернет? Мэтти и Сисси живут в двух шагах и должны знать о доме все. Они говорили, что жили здесь, что здесь жила их семья. Они должны быть частью семьи Эванс.

Я воскрешаю в памяти образы пожилых сестер. Они не выглядят наследницами состояния, сделанного на сукне. Однако оно, вероятно, давно растаяло. С другой стороны, если они продали этот дом, то должны иметь какие-то деньги, на которые и живут. Для них это хорошо.

Я смутно радуюсь тому, что Интернет не смог дать мне нужную информацию, а старушки, живущие неподалеку, возможно, смогут. Есть что-то успокоительное в том, что техника небезупречна. Все-таки мы еще не вполне готовы к тому, что человеческие сердца и умы останутся не у дел.

Я пойду к ним и спрошу о церкви.

Проходит больше двух часов, прежде чем Агнес и София возвращаются. Я убираю посуду после ланча, когда слышу стук парадной двери. Мне хочется пойти и расспросить их, но мне не по нраву походить на любопытную соседку, выскакивающую каждый раз, когда они проходят мимо. Я до сих пор не могу поверить, что они останутся здесь надолго. У меня сильное предчувствие, что завтра они уедут, по крайней мере, на время. Тем не менее я не могу удержаться, тихонько выхожу в коридор и слушаю, как они пересекают вестибюль и поднимаются по лестнице. Они идут медленно, как будто устали. Потом я слышу скрип дверных петель. А потом София своим далеко разносящимся звучным голосом с интонацией, присущей высшим слоям общества, говорит:

— Все будет хорошо, когда здесь появится Возлюбленный.

Затем обе исчезают за дверью, которая отсекает любые звуки так эффективно, что это похоже на внезапно выключенное радио.

Часть вторая

Глава 11

1926

Встречай меня на вокзале в Паддингтоне в 2:30, у билетной кассы. Захвати мое зеленое пальто. Арабелла.

Леттис появляется вовремя, в точности как велит Арабелла. Все делают то, чего хочет Арабелла. Или, по крайней мере, делали до недавнего времени. Она держит в руке пальто — бутылочно-зеленого цвета, с лисьим воротником, мягкое и теплое. Пока ждет, она прижимает к щекам ласкающий мех и смотрит на суетящихся вокруг людей. «На вокзале всегда есть на что посмотреть», — думает она. Большие черные поезда покорно стоят у платформ, изредка пуская клубы серого и белого дыма, как тяжело дышащие лошади, которые жаждут вырваться из стойла. Там, где кончаются платформы, сквозь большую железную арку виден дневной свет, и рельсы исчезают вдали. По ним помчатся поезда, когда им дадут свободу. Носильщики толкают тележки с багажом, пожилые дамы в эдвардианских жакетах, перчатках и широкополых шляпах величественно плывут к вагонам первого класса; дети в лучших выходных нарядах подпрыгивают, держась за руки озабоченных матерей; и повсюду мужчины — костюмы, пальто, шляпы, сигареты — с одутловатыми лицами, ведущие своих жен, читающие газеты, спешащие мимо. Газетчики предлагают утренние выпуски, послеполуденных газет еще нет. Грязные оборванные дети клянчат фартинги или предлагают поднести сумки. Слоняется бродяга с длинной бородой, побитым лицом, в драном пальто, ноги обернуты тошнотворными тряпками, в руке грязный узел; он не обращает ни малейшего внимания на вокзальных служащих, которые пытаются прогнать его на улицу.

«Это целый мир», — думает Леттис и изумляется. Она редко бывает в Лондоне, и он ее подавляет. В толпе она видит лица, кажущиеся знакомыми, но потом понимает, что они принадлежат людям, похожим на тех, кого она знает дома: хорошо одетые, здоровые и интересные — по крайней мере, по сравнению с некоторыми жалкими созданиями, которые встречаются тут. Низший класс города уродлив, понимает она, у его представителей серые или землистые лица с бледными кругами вокруг глаз, грязные волосы, редкие зубы, они терпят нужду, ожесточены.Но это не их вина. Несчастные существа. Им надо уехать из города и жить в сельской местности. Ох, где же Арабелла?

Она обращает внимание на суматоху поблизости и в следующий момент видит Арабеллу, двигающуюся к ней сквозь людскую толпу, которая, кажется, расступается при ее приближении, а потом смыкается за ней, как пелена тумана над морем. Она выглядит беспокойной, шляпа сдвинута на затылок, черные волосы не уложены и развеваются. На ней простое твидовое пальто. Щеки горят, глаза сверкают.

— Летти! Летти! — восклицает она, увидев сестру. — Ох, слава богу, ты здесь. Скорее, скорее давай мне пальто!

Летти молча протягивает. Арабелла сбрасывает твидовое пальто и надевает зеленое. Она сворачивает прежнее пальто и отдает его Летти:

— Вот. Понеси его пока. Тебя они высматривать не станут.

Она быстро подходит к ближащей билетной кассе:

— Пожалуйста, два билета до Горхэма. Первого класса.

— До Горхэма? — говорит Леттис. Она не знает, чего, собственно, ожидала, но это все же сюрприз. — Так мы едем домой?

— Разумеется. А ты что думала? Что я уступлю этому мерзавцу? Вряд ли. — Арабелла возмущена. — Если он думает, что я сдамся без драки, то ошибается. А теперь идем. Поезд отправляется через десять минут. Шестая платформа.

Она сдвигает шляпу вперед — теперь она сидит лучше, — и подбирает под нее свои распущенные волосы.

— Идем, Летти, нам нельзя опоздать.

Летти следует за ней, чувствуя себя беспомощной перед лицом решительности Арабеллы. С другой стороны, если не Арабелла, то Сесили. Она не знает, на чьей она стороне, каждая так сильна и убедительна. «Должно быть, я слишком слабая, — говорит она себе. — Или они слишком сильные».

Это загадка, и когда-нибудь она должна докопаться до сути, но похоже, это произойдет не сегодня. Она послушно идет вслед за Арабеллой в здание вокзала, где сквозь полукруглую стеклянную крышу сочится серый свет.

Они торопливо пробираются сквозь толпу. Арабелла идет впереди, кутая шею в лисий мех, и они уже почти на платформе, когда Летти слышит шлепанье кожаных туфель по полу главного зала вокзала, крики, гул удивления в толпе.

— Эй! Вы здесь! Стойте!

Головы поворачиваются, глаза округляются, рты раскрываются, когда появляются трое бегущих мужчин — двое в габардиновых плащах, один в шерстяном пальто, все с усами и в темных шляпах. Они страшно торопятся, но, нагнав Летти и Арабеллу, останавливаются в нерешительности. Они не хотят хватать женщин на людях. Тяжело дыша, они становятся на пути Арабеллы, преграждая вход на шестую платформу.

— Убирайтесь с дороги, — говорит Арабелла ледяным голосом. — Немедленно.

— Вы вернетесь с нами, мисс. Вы знаете, что вам не позволено путешествовать. Зря миссис Портер вас отпустила.

Говорит один из мужчин, одетый в зеленый габардиновый плащ. «Он похож на крысу», — думает Летти. Глаза у него посажены близко друг к другу, и радужка окаймлена красным.

— У вас нет надо мной власти, — царственно произносит Арабелла. — Дайте мне пройти.

— Идемте, Арабелла, не стоит глупить. — Это мужчина в шерстяном пальто. У него убедительный низкий голос и правильное литературное произношение. — Вы же знаете, что это безрассудная выходка. Возвращайтесь, и мы обо всем поговорим.

— Тут не о чем говорить, мистер Барретт. Вы представитель зла и хорошо это знаете. Я не несу ответственности перед вами. У вас нет надо мной власти.

Арабелла делает шаг вперед. Мужчины смыкают плечи, перекрывая дорогу к платформе. Как бы в знак протеста паровоз с шумом выпускает клуб дыма и издает громкий механический вздох.

Мистер Барретт, у которого тонкие и очень черные усы, ухмыляется уголком рта:

— Представитель зла, говорите? Я всего лишь выполняю поручение. А теперь будьте хорошей девочкой…

— Хорошей девочкой? — Голос Арабеллы полон презрения. — А кто вы такой, мистер Барретт? Вы ничто. Вы никто. У вас нет права даже говорить со мною, не то что вставать на моем пути.

— Я действую от имени и по поручению мистера Форда, как вам известно. — Летти думает, что его улыбка выглядит сейчас менее убедительной.

— Мистер Форд не имеет права запретить мне делать то, что я хочу, — говорит Арабелла со злостью. Ее щеки пылают, а глаза искрятся яростью.

«Эдвард? — думает Леттис. — Это все дело рук Эдварда?» Она подавлена сценой, которую они устроили. Люди вокруг оборачиваются и что-то бормочут. Образуется небольшой кружок зевак. Мужчины похожи на полицейских в штатском, и она ощущает себя виновной, хотя ни в чем не виновата.Что я такого сделала?Это выглядит так ужасно, любой может подумать, будто они что-то украли или того хуже, хотя она не может себе этого представить.

— Прочь с дороги! — приказывает Арабелла, выпрямляясь так, что становится выше ростом, и каждый его дюйм излучает достоинство. — Вы не понимаете? У вас нет надо мной власти. Если вы попытаетесь помешать мне сесть на поезд, я подам на вас в суд! Я подам в суд за похищение, за незаконное лишение свободы! Я знаю свои права. Вы не можете запретить мне действовать по собственному усмотрению. Я подам заявление в Комиссию по призрению душевнобольных!

Наступает пауза, пока мужчины переваривают эти слова. Леттис видит, что они колеблются, и Арабелла это чувствует. Она властно говорит:

— Дайте мне пройти!

Стрелки на часах, висящих над платформой, чуть передвигаются. Остается одна минута до отправления поезда. Они должны поторопиться, или они опоздают.

Барретт отступает, освобождая дорогу.

— Хорошо, — неохотно говорит он. — Мы вынуждены отложить это дело на потом.

— Скажите спасибо, что вас не арестовали! — Арабелла шагает мимо него. — Идем, Летти!

«Поезд ради нас задерживают», — понимает Леттис, следуя за сестрой. В руках у нее по-прежнему свернутое твидовое пальто.

Вокзальный служащий держит поднятый флажок, во рту у него свисток, и он ждет, пока мы сядем в свой вагон первого класса.

Носильщик бросается вперед, чтобы открыть дверь, и теперь они в вагоне, устраиваются на сиденьях друг напротив друга. Кроме них, в купе только одна пожилая дама. Раздается свисток, поезд медленно трогается, окна окутывает пар, их слегка толкает вперед.

— Вот, — говорит Арабелла удовлетворенно. — Будут знать!

Поезд устремляется на запад, прочь от Лондона, пока Арабелла объясняет, что произошло.

— Разве тебе не интересно, где я была? — спрашивает она.

— Я слышала, что ты лечишься. Я знала, что на Рождество у тебя была инфлюэнца. Я думала, ты поправляешься в каком-то приятном месте.

— Приятном? Едва ли! — Арабелла фыркает. — Нет, моя дорогая. Они держали меня взаперти.

— Что?

— Да. Согласно Закону об умственной неполноценности. Моя драгоценная сестра и ее заботливый муж, желающие мне, само собой разумеется, только добра! И это никак не касается моих двадцати тысяч в год и того факта, что Хэнторп принадлежит мне. — Она хмурится и с прищуром смотрит на Летти. — Ты в самом деле не знала?

— Нет, — ахает Летти. Она действительно потрясена, хотя прекрасно осведомлена о склонности своей сестры к разыгрыванию драм и полету фантазии. Сцена на вокзале — наслаждение для Арабеллы. Не стоит верить всему, что говорит сестра. В прошлом это не раз ввергало ее в неприятности.

— Я была в психиатрической лечебнице «Муркрофт» в Хиллингтоне. Милое местечко, надо сказать. — Ее голос сочится сарказмом. — Меня забрали против моей воли в тот момент, когда я выходила из церкви. Благодаря Сесили и Эдварду мои умственные способности сочли слишком слабыми для пребывания в современном мире, и меня заперли вместе с настоящими сумасшедшими и слабоумными! — Ее глаза полны гневных слез. — Я могла бы остаться там на всю жизнь. Но, конечно, Возлюбленный не мог такого допустить. Он послал мне на помощь преподобного Эшли.

— Преподобного Эшли? — слабым голосом спрашивает Леттис.

Еще один незнакомец. Еще один авторитет. Она знала, что Сесили и Эдвард были обеспокоены по поводу Арабеллы. Она не могла не знать. Она не присутствовала на обследовании, которое убедило их поместить Арабеллу в психиатрическую лечебницу, но она хорошо знала, что привело к такому результату. Арабелла, искренняя и честная до предела, понятия не имела, что могла быть игрушкой в их руках.

— Да. Хороший человек, истинно верующий. Новообращенный. Сочувствует нашему делу. Он знает Возлюбленного, он понимает. Он намерен присоединиться к нам в должное время. Он позаботился, чтобы меня переместили из психушки в дом миссис Портер в Пэкхеме. Она добрая женщина, вдова, которая берет к себе пациентов, не подходящих для психиатрической лечебницы, которым тем не менее не позволено жить одним. Она за ними присматривает. Что ж, ей хватило пяти минут, чтобы убедиться, что никакая я не сумасшедшая. С ней живет одна бедолага — смирная, но не в себе, маниакально моет руки каждые две минуты, не способна разговаривать, что-то себе под нос все время напевает. Трудно придумать больший контраст, и преподобный Эшли быстро убедил миссис Портер отпустить меня. И я телеграфировала тебе меня встретить. — На лице Арабеллы появился злобный оскал: — Но эта гнусная Ханна, ее дочь, — я уверена, что она получает плату от властей. Она, должно быть, предупредила их о моих планах. Я ей никогда не доверяла! Я объяснила миссис Портер, что удерживать меня — незаконно, если я в здравом уме. Я не опасна ни для себя, ни для окружающих. Не имеет значения, что другие не согласны с моими убеждениями. Летти, это означает, что я должна быть на свободе. Так постановил суд, это прецедент! И преподобный Эшли это знает, именно он сказал мне, что я могу уйти, если хочу. И теперь… — Арабелла снова выпрямляется, вдохновленная собственной речью. — Я еду домой, чтобы вернуть то, что мне принадлежит.

«Вот те на! — думает Леттис. — Это означает неприятности». Она не уверена, на чьей стороне ей следует быть, — ни одна из них ее не привлекает. Она знает, что под внешней респектабельностью Сесили и Эдварда скрывается стремление распоряжаться семейным состоянием в собственных интересах, однако тот факт, что они зашли так далеко, ее пугает. Если они готовы держать Арабеллу под замком, то не могут ли они поступить таким же образом и с ней? В конце концов, Арабелла брала ее на одно из молитвенных собраний…

Нельзя не признать, что у нее и близко нет такого состояния, как у Арабеллы. Десять тысяч в год — хорошие деньги, но это не идет ни в какое сравнение с богатством сестры. И дом принадлежит ей. Тем не менее она знает, что Эдвард хотел бы заполучить все, если бы только мог, в том числе дом.

Особенно дом.

Она знает, что ее зять хочет завладеть домом, считает его своим по праву, поскольку после смерти отца он глава семьи — другие сестры не замужем.

Арабелла погружена в приятные фантазии о предстоящей битве и не обращает внимания на потрясенное выражение лица сидящей напротив пожилой дамы, которая осознала, что путешествует с сумасшедшей. Леттис улыбается ей и старается показать, что Арабелла неопасна.

«По крайней мере, для окружающих, — уныло думает она. А вот для себя…»

Ее старшая сестра всегда была эксцентричной и склонной к фантазиям. Общение с феями на песчаных дюнах во время каникул на морском берегу, консультации с медиумами ради того, чтобы побеседовать с миром духов и, в особенности, с их матерью — Арабелла всю свою жизнь что-то искала. Теперь она это нашла. Ревностную, непоколебимую веру в человека, который направляет ныне ее жизнь, которому она готова посвятить себя целиком, без тени сомнения, человека, которого она называет Возлюбленным.

«Я никогда не хотела быть в чьей-нибудь власти», — думает Леттис. За окном проплывают поля, за ними вдали виднеются зеленые леса. Арабелла заснула, привалившись щекой к изумрудному меху, ее шляпа съехала набок.Вот как это кончается.

Возможно, это началось в ее раннем детстве, когда нянька злобно дергала ее за волосы и шлепала, если она отказывалась сидеть тихо и делать то, что ей велели, без возражений. Следующая нянька оказалась не лучше, но вдобавок была неряшливой и ленивой и забывала вовремя покормить детей. Если они жаловались, то получали удары щеткой для волос и приказ немедленно отправляться в постель. Леттис казалось, что она и сестры живут в странном королевстве вдали от родителей, королевстве, где все правила вывернуты наизнанку. На первом этаже заправляла семья, слуги суетились, исполняя приказы, убирая в доме и делая жизнь хозяев комфортной. Однако на втором этаже, за дверью, дети были отданы на милость слугам и их прихотям. Летти съеживалась и пряталась, когда лакей приходил понежиться в кресле, стоявшем в детской, ставил ноги на каминную решетку, иногда сажал няньку себе на колено, обнимал ее за талию и целовал. Однажды Летти подсматривала в дверную щель и увидела, как он засовывает свой язык в нянькин рот, а руку под юбку. Она была так поражена, что уронила жестяную игрушку, которую держала в руке, и та с громким стуком свалилась на голый пол. Лакей и нянька отпрянули друг от друга, одернули одежды, нянька пригладила волосы и выскочила в коридор. Увидев Летти, она громко выругала ее, схватила за руку, потащила в спальню и начала избивать, пока Летти не зарыдала, пытаясь уворачиваться от ударов.

— Видишь, что бывает, когда ты не делаешь того, что сказано? — вопила нянька, ее лицо пылало от ярости и возбуждения. — А теперь лежи, пока я за тобой не приду, и не вздумай кому-нибудь сказать хоть словечко, а не то, клянусь, я сдеру с тебя шкуру.

Трясущаяся от боли и страха Летти лежала тихо, как мышь, несколько часов, пока не замерзла и не почувствовала острую необходимость пойти в уборную. В конце концов нянька вернулась, чтобы ее выпустить. Когда Летти снова оказалась в детской, лакея и след простыл.

В один прекрасный день эта нянька тоже исчезла. Они часто исчезали. Люди, которые были частью их жизни, однажды утром просто не появлялись, и больше их никто не видел. Пустое место без объяснений занимал кто-то незнакомый. Иногда Летти всерьез задумывалась, может ли такое произойти с ней, Арабеллой или Сесили. Однажды они проснутся и обнаружат, что одну из них сменила более приятная модель, менее склонная к беспорядку. Более послушная.

Но если такому суждено случиться, то подменят Арабеллу. Она знала, что слуги больше всего не любят Арабеллу: с темными непослушными волосами, торчащими во все стороны, колючими карими глазами и острым подбородком — она не была такой миловидной, как Сесили. Она была мечтательной и в то же время экспрессивной — шумное существо, которое нельзя не заметить, с громким голосом, бесстрашно набрасывающееся на любого, кто осмеливался ее упрекнуть. Няньки побаивались наказывать ее, но Летти видела, что они сдерживают себя, как если бы больше всего на свете им хотелось высечь Арабеллу. Летти подозревала, что именно Арабелла рассказывала взрослым о преступлениях самых худших нянек. Облегчение наступило, когда в конце концов появилась няня Хьюз, медлительная и тяжеловесная, однако по-своему любящая. Наконец-то прекратились шлепки и пощечины и всегда был обед.

— Ты и мухи не обидишь, — говаривала она Летти. — Ты просто маленькая мышка.

Однако Арабелле она говорила:

— Никто не захочет такую сорвиголову, как ты, мисс! Будь добра, следи за собой и своими манерами.

Арабелла не обращала на это никакого внимания.

Сесили была всеобщей любимицей. Каштановые волосы Сесили не торчали во все стороны, а мило выглядывали из-под лент и заколок блестящими локонами, которым Летти завидовала. Карие глаза Сесили на свету отливали ореховым, и она прекрасно танцевала. Ее склонность ко вранью никогда не привлекала внимания в доме, где было полно людей, живущих в мире иллюзий. Кроме того, никто не был по-настоящему уверен, что правда, а что нет, поскольку версий происходящих событий всегда было так много. Няня говорила одно, девочки другое, причем каждая свое. Служанка видела что-то такое, чего никто из них не видел, а горничная не видела вообще ничего, но могла выдвинуть здравое предположение. Мама ничего не знала о том, что происходило в детской, и верила всему, что ей говорили, а папа только смеялся и просил своих «дурочек» быть потише.

Это была самая горькая минута в жизни Сесили, когда дом целиком перешел в собственность Арабеллы, а Леттис получила десять тысяч дохода. Сесили получила восемь тысяч — как подозревала Летти, только потому, что у нее был муж, а у нее и Арабеллы не было. До этого времени Сесили вела счастливую жизнь красавицы — по крайней мере, по сравнению с другими — и вышла замуж в восемнадцать лет за младшего сына процветающего фермера, единственной ошибкой которого было завести семерых сыновей, из которых Эдвард был младшим, и восемь дочерей. Для молодой пары было естественно поселиться в большом доме, поскольку мама умерла, а папа болел, однако теперь прежней когорты слуг уже не было. Папа избавился от дворецкого и большинства слуг, чтобы не платить налога на прислугу, и оставил садовников, конюших и шофера, которые не подлежали обложению налогом. Сесили, казалось, привыкла к своему положению главы Хэнторпа, переселив отца из кресла в спальню, а потом, как утверждала Арабелла, и на тот свет. Завещание оказалось для Сесили потрясением. Она считала, что вполне в состоянии вести дом, готовилась наполнить его детьми и громко выражала свое возмущение, когда дом достался Арабелле, хотя Леттис считала это закономерным. Разделить дом на три части было едва ли возможно. Теперь его владелицей была Арабелла, но они продолжали жить все вместе, вполне уживаясь друг с другом, хотя и без особой радости. Должно быть, Эдвард и Сесили всегда подозревали, что, если Арабелла выйдет замуж, им придется переехать, и надеялись, что она все-таки останется незамужней. Мужчины брачного возраста были наперечет. Эдвард потерял на войне четырех братьев, а три его сестры оставили надежду выйти замуж и постриглись в монахини. Сесили была бы в восторге, если бы Арабелла поступила так же. Но нет, Арабелла никогда бы не пошла таким путем. Какую бы дорогу она ни выбрала, та будет усеяна приключениями.

И она оправдала надежды.

Однажды Арабелла пошла в церковь в Фармуте и наткнулась на откровение. Она сразу же почувствовала беззаветную привязанность к Возлюбленному и его миссии. Она намеревалась стать его самой верной последовательницей.

Поезд покачивался на рельсах, постукивая и поскрипывая. Летти была утомлена предыдущей поездкой. Этим утром она уже провела три часа в поезде, а теперь надо ехать еще три часа.

Не думаю, что Сесили и Эдвард примут Возлюбленного. Даже если Возлюбленный нуждается в них.

Возлюбленный выглядел довольно ординарно, пока не обращал на тебя свой взор. Подобно лучу яркого света, его взгляд, казалось, воспламенял и пронизывал все, на что падал, как будто этот человек мог видеть суть всех вещей. В Возлюбленном было нечто магическое, неоспоримая харизма. Леттис видела его только однажды, когда Арабелла уговорила ее съездить в церковь в Фармуте.

— Ты должна поехать, — настаивала она. — Я не знаю, как долго ему позволят там проповедовать. Епископ уже поговаривает о том, чтобы лишить его сана.

— Почему? — с удивлением спросила Леттис.

— Потому что он глупец, как и все остальные, — нетерпеливо сказала Арабелла. — Они не в состоянии понять истину. Естественно, они ослеплены злом. Но ты поймешь, когда послушаешь его.

Церковь находилась на глухой улице, на некотором удалении от основной части города и далеко от набережной, где семьи на прогулке дышали морским воздухом. Они вошли в одноэтажное здание с балконом, опоясывающим три стены и обращенным к алтарю. Возлюбленный вел службу, которая началась вполне обычно: приветствие, богослужение, краткая молитва и исповедование. Затем был пропет гимн, затем чтение из Библии наряду с псалмом и отрывком из Нового Завета. Гимн, затем чтение из Евангелия. После этого Возлюбленный — конечно, я имею в виду преподобного Филлипса, я должна перестать называть его Возлюбленным — взошел на кафедру и стал говорить. Он выглядел вполне обыкновенно, за исключением белоснежных волос, что было необычно для мужчины едва за сорок, однако на удивление молодило его. Такое впечатление усиливалось легким загаром на лице. На нем было черное облачение священника, и по виду он не отличался от любого другого духовного лица, но когда он начал говорить, его глаза засверкали, его руки поднялись к небу, и это было захватывающе. Потом Летти никак не могла вспомнить, что именно он говорил, она помнила только свои ощущения от проповеди. Он начал довольно тихо, голосом, полным благоговения, пересказывать евангельскую историю, которую они сегодня слышали, и связывать ее с эпизодом из Ветхого Завета, в котором речь шла о готовности Исаака совершить жертвоприношение. Позднее Летти дивилась, что же такого было в его манере изложения, что делало ее необыкновенно волнующей? К тому времени, когда он перешел к рассказу об Аврааме, принесшем в жертву барашка вместо своего сына, все присутствовавшие были объяты трепетом. Оглядевшись по сторонам, Летти заметила, что женщин среди прихожан было, пожалуй, больше, чем мужчин: респектабельные дамы, потерявшие мужей на войне, а также женщины, которые вышли бы замуж, если бы нашлись мужчины, готовые на них жениться, пока те еще были в расцвете. Все они сидели на церковных скамьях с пылающими под их лучшими шляпками щеками. Летти буквально ощущала нервное напряжение, охватившее всех прихожан в предчувствии высвобождения — началась кульминация. Возлюбленный на кафедре стал стонать, а затем начал двигаться. Его плечи задергались, как будто их сотрясала неведомая сила. Его голова моталась из стороны в сторону, как будто невидимая рука отвешивала ему пощечины. Прихожане по-прежнему были прикованы к своим местам, когда он начал дрожать и стонать, а затем кричать. Его руки вцепились в кафедру так, словно удержаться на ней стоило ему неимоверных усилий, он вскрикивал, его глаза плотно сомкнулись, как будто так ему легче было общаться с тем, что было у него внутри.

Арабелла схватила Летти за руку и сжала ее изо всей мочи, ее грудь бурно вздымалась, ее глаза сияли, она пристально смотрела на Возлюбленного и с нарастающим пылом бормотала: «Да! Аминь!»; и другие женщины вокруг них вели себя точно так же, учащенно дыша, дрожа и вскрикивая. Летти тоже передалось царившее в церкви возбуждение и энтузиазм, она вцепилась руками в спинку стоявшей впереди скамьи, а Возлюбленный трясся, вопил и вздымал свое лицо к небу. Слова Возлюбленного, его точные слова, она забыла почти сразу, но он страстно говорил об Агнце, о крови и о близости Страшного суда и спасения. Она знала, что он осуждал греховность, осуждал образ их жизни и провозглашал, что яснее ясного видит то, чего хочет Агнец, а Агнец хочет…

— Летти!

Голос Арабеллы врывается в ее мысли. Она смущается, будто пойманная на недостойных фантазиях, на чем-то вульгарном, что не должно быть достоянием публики.

— Да?

Арабелла сонно моргает.

— Который час? Мы еще не приехали?

— Уже скоро, — отвечает Летти, глядя на свои часы. — Мы почти приехали.

Дома все оказывается не так, как ожидала Леттис. Судя по всему, Арабелла такого тоже не ожидала. Автомобиль на вокзале их, естественно, не встречал, а единственное такси отсутствовало. Случайно они наткнулись на Билли Миллера, парня с Ясеневой фермы, который возвращался с какими-то вещами для своей хозяйки, и он сказал, что может подвезти их на своей повозке. О личных проблемах они не говорили, пони неторопливо трясся по дороге, несколько растрясая и пыл Арабеллы. Тем не менее, когда они подъезжают к дому, ей удается снова себя разжечь. Она спрыгивает с повозки без помощи Билли и настойчиво стучит в парадную дверь.

— Впустите меня немедленно! — требует она, как будто они забаррикадировались. Через минуту дверь робко открывает горничная, которая ахает при виде Арабеллы и Леттис, стоящей за ней с широко раскрытыми от страха глазами.

— Энид! — Нос Арабеллы задран кверху. — Где моя сестра и мой зять?

— Мистер и миссис Форд в салоне, — отвечает Энид, запинаясь и невольно дрожа, будто перед ней королева, которая была в изгнании и вернулась.

— Спасибо, Энид, — говорит Летти, не в силах скрыть извинительную нотку в голосе. Арабелла проходит вперед:

— Я их всех здесь удивлю!

— Не хотите ли выпить чаю, мисс? — шепчет Энид.

— Нет, благодарю, — говорит Летти, предвидя разбитый фарфор, и торопится за Арабеллой. А та уже распахивает дверь салона.

Дневной свет из большого эркерного окна просачивается сквозь темно-зеленые листья рододендронов и кажется бледно-серым и анемичным. Сесили сидит на диване и вышивает, а Эдвард стоит у камина, прислонившись к мраморной каминной полке, рука засунута в карман твидовых брюк — типичный помещик у себя дома. Сесили поднимает голову, а Эдвард оборачивается, когда Арабелла распахивает дверь и принимает эффектную позу в дверном проеме.

— Ха! — выкрикивает она. — Вы меня не ждали, не так ли? Ваш план провалился. Я дома.

— Я вижу, — откладывая вышивание, с нарочитым достоинством говорит Сесили. — Добро пожаловать, Арабелла. Мы очень рады, что ты снова здорова. Что же касается сюрприза, боюсь, он не удался. Мистер Барретт позвонил несколько часов назад и сообщил, что ты едешь домой.

— И, разумеется, мы рады, — мрачно добавляет Эдвард.

Арабелла удивлена. Затем она сдвигает брови:

— Что вы можете сказать в свою защиту? Вы вели себя возмутительно! Преступно! Я имею полное право подать на вас в суд, как вам хорошо известно. — Она решительно входит в комнату, подбородок по-прежнему вздернут. — Возможно, я так и сделаю.

— Не думаю, что в этом есть необходимость, — говорит Эдвард успокаивающим тоном. Он указывает на кресло. — Садись. Мы можем поговорить об этом по-дружески, не правда ли? В конце концов, мы же семья, верно?

— Семья? — Арабелла презрительно фыркает. — Ни в одной настоящей семье не сделали бы то, что сделали вы.

— Прошу тебя, Арабелла, — говорит Сесили с милой улыбкой, — ты ведь знаешь, что мы действовали в твоих интересах, ради твоего блага. Мы делали то, что считали правильным, и если это было ошибкой, то мы оба от всего сердца просим прощения. Мы рады, что ты здорова и вернулась домой.

Арабелла смотрит на них с подозрением и затем бросает быстрый взгляд на Летти — та вошла в комнату вслед за сестрой, — чтобы увидеть, как та расценивает происходящее.

— Вы оба действуете только в собственных интересах, — говорит она, — поэтому простите, что не падаю с рыданьями в ваши объятия. Я прекрасно знаю, что происходит, и я этого не потерплю. Я такая же здравомыслящая, как вы, вероятно, даже более здравомыслящая. И я владелица дома. — Она гордо выпрямляется. — Думаю, вам пришло время уехать отсюда и обзавестись собственным хозяйством. После того, что случилось, я не верю, что мы можем жить вместе в согласии.

Наступает долгое молчание. Летти переводит взгляд от Сесили к Эдварду, стараясь прочитать выражения их лиц. Это именно то, чего они с самого начала пытались избежать. Теперь Арабелла приняла решение, а заставить ее передумать всегда было практически невозможно.

Эдвард разводит руками и улыбается:

— Арабелла, полагаю, ты права. Причиной этих неприятностей была излишняя близость между нами. Уживаться не всегда легко, а религия, как и политика, способна разделить самые любящие сердца. Нам пришло время уйти. Мы немедленно начнем подыскивать другой дом. Ведь так, моя дорогая? — Он обращается к Сесили, его брови подняты.

— Да, Эдвард, — смиренно отвечает Сесили.

Арабелла удивлена поворотом событий, обескуражена тем, что ее желание повоевать осталось неудовлетворенным.

— Очень хорошо, — наконец говорит она. — Прекрасно.

Летти думает, что будет с ней самой. Останется ли она здесь с Арабеллой? Две сестры в этом огромном доме, пара незамужних женщин, одна из которых помешана на Возлюбленном и Судном дне. Или она отправится с Сесили и Эдуардом, и все, несомненно, кончится тем, что она будет вести их домашнее хозяйство, воспитывать их детей, посвящать дни миллионам забот, требований и инструкций? Что лучше, цепляться за эту жизнь или начинать новую?

Интересно, однако, что у Эдварда на уме? Не в его характере так легко сдаваться.

Впрочем, она должна быть к ним справедливой. Они вполне могли бы согласиться с тем, что дом принадлежит Арабелле, и оставить его.

Сесили встает.

— Позвонить, чтобы принесли чай? Должно быть, после путешествия вас мучит жажда. Садись, Арабелла, и ты тоже, Летти. Мы вместе выпьем чаю.

Если принимать во внимание, что двое из присутствующих пытались запрятать третью в сумасшедший дом, то чай — это очень цивилизованно. Арабелла не может удержаться, чтобы не рассказать о своих приключениях, об истории своего пребывания в Муркрофте, перемещения в Пэкхем и бегства, будто все это было потешной игрой, в которой победу одержал ее ум. Сесили и Эдвард жадно слушают и чуть ли не аплодируют, когда Арабелла доходит до рассказа о своей победе над Барреттом и его людьми, как будто Барретт не был их собственным агентом.

«Во всем этом есть что-то очень странное, — думает Летти, наблюдая за ними поверх ободка своей чашки. — Игра еще не закончена. У Эдварда и Сесили есть запасной план». Ее взгляд переходит к старшей сестре, воодушевленной и энергичной, разговорчивой, не осознающей, что она говорит без перерыва вот уже тридцать минут; слова льются из нее, как вода из крана. Арабелла неглупа, может ли она быть настолько слепой? Удастся ли им убедить ее в своих добрых намерениях? Она твердо решила, что они должны уйти. Им придется хорошо потрудиться, чтобы заставить ее передумать.

Тем не менее к концу дня кажется, что хорошие отношения восстановлены и неприятности остались в прошлом. На прощанье Арабелла даже целует сестру и направляется в свою спальню, уставшая после долгого и напряженного дня.

Летти идет в свою комнату, тоже уставшая. Она уверена, что Сесили покарает ее за роль, сыгранную в истории с возвращением Арабеллы. Однако сейчас она пребывает в нерешительности.

Глава 12

Привет, Рейчел!

Вы уже знаете о прибытии новых хранительниц. София и Агнес — замечательные девушки, и я уверена, что вам они понравятся. Спасибо за доклад. Он оказал неоценимую помощь в подготовке их приезда. Убеждена, что вы сможете сохранить свое личное пространство. Пожалуйста, сообщите мне, есть ли какие-то проблемы, однако не сомневаюсь, что никаких трений у вас не будет. София сообщает мне, что вы пишете картины в комнате с эркером! Рада это слышать. Я бы очень хотела когда-нибудь увидеть ваши работы. Если у вас есть какие-то вопросы, не стесняйтесь их задавать.

С наилучшими пожеланиями,

Элисон.

Да, у меня есть вопрос. Кто такой или что такое «Возлюбленный» и когда он или оно может появиться?

Я закрываю письмо Элисон, решив не отвечать на него. Я начинаю понимать, что общение с Элисон — это дорога с односторонним движением. Мои заботы и вопросы отскакивают от нее, и она все равно следует собственным курсом. Я могла бы не беспокоиться о том, кто прибудет в дом и когда. Это случится, когда случится.

Я сухо смеюсь, представляя, как Элисон приезжает и смотрит мои работы. Бумага покрыта большими мазками и пятнами краски, главным образом черной и желтой, словно я фанатичная любительница ос. Энергичные завихрения и абстрактные удары кисти. Это ничего не значит. Это не что иное, как всеобщий хаос. Однако не сомневаюсь, что она внимательно разглядывала бы эту мазню, делала бы комплименты моему таланту и врала бы о том, как это хорошо, про себя думая, что я чистой воды шарлатанка.

Яркое утро, небо лазурное и ясное, за исключением маленьких облачков, которые выглядят так, словно сбежали из какого-то большого хранилища и отправились открывать новые горизонты. Воздух стал не таким кусающим, и я заметила в саду желтые раструбы нарциссов. Этим утром я отослала Хедер поиграть в саду, хорошенько закутав в джемперы, пальто и шапку. Я беспокоюсь о ее хрупком здоровье, но свежий воздух детям полезен, поэтому я решаю, что для нее лучше будет выйти из дома. В любом случае она сойдет с ума от скуки, если держать ее дома. Я уверена, что женщины с верхнего этажа ее не увидят. Я подозреваю, что Агнес и София встают поздно, как многие бездетные. Годы вставания между пятью и семью утра невозвратимо изменили мои внутренние часы, и теперь встать в восемь для меня означает «долго валяться в постели». Я завидую их способности спать по утрам и рада, что это дает мне некоторую свободу.

Я ощущаю острое желание тоже выйти на весенний воздух и вдохнуть запахи сада. Я вскакиваю, хватаю пальто, выхожу и сквозь заросли переросшего кустарника пробираюсь к маленькой берлоге Хедер под лавровым деревом.

— Хедер! — Я наклоняюсь, чтобы заглянуть во впадину. — Солнышко!

Ответа нет. И Хедер нет. Куча старых увядших листьев, которые когда-то служили ей тарелками и чашками, лежит, заброшенная, рядом с горками влажной земли. На земле следы, но ее здесь нет.

— Хедер! — Я не хочу кричать из опасения, что женщины наверху услышат меня и выглянут в окно. — Где ты?

Я изо всех сил прислушиваюсь. На фоне пения весенних птиц я, кажется, слышу голос, слабый ответный крик.

— Мама! — доносится до меня ее голос, нежный, как дуновение ветерка.

— Хедер, ты в порядке?

Я слышу ее ответ:

— Да!

— Я иду в соседний коттедж, милая. Вернусь через полчаса. Если замерзнешь, заходи в дом. Можешь посмотреть мультик, если хочешь. Хорошо?

— Да-ааа!— снова откуда-то доносится голос.

Где она? Ветер, должно быть, доносит ее голос каким-то окольным путем. Впрочем, я за нее не беспокоюсь. Я уверена, что в саду ей ничего не грозит, она слишком долго была спрятана в спальне, пусть погуляет.

— Хорошо, дорогая. Пока!

Я выпрямляюсь и думаю, как мне найти коттедж Мэтти. У меня есть лишь крайне смутное представление о том, в каком направлении он находится. Однако они сказали, что отыскать его легко. Я направляюсь туда, где, как я полагаю, должна быть граница сада. Сплетение голых ветвей и разросшихся кустов иной раз непроходимо, и я вынуждена искать обходные пути. Вскоре я теряю чувство направления и просто продолжаю идти вперед, прокладывая себе дорогу через кусты ежевики и кучи палой листвы, чувствуя себя исследовательницей, которая продирается сквозь девственные джунгли с мачете в руке.

В скором времени я дохожу до длинной и густой живой изгороди, слишком аккуратной для просто разросшегося кустарника. Похоже, она обозначает границу, и я предполагаю, что за нею и должно находиться жилище Мэтти и Сисси. Я иду вдоль изгороди, приминая высокую влажную траву, выискивая какой-нибудь просвет, сквозь который я смогла бы протиснуться. Безусловно, сестры знают более удобную дорогу к дому. Я вижу нечто подобное просвету в живой изгороди и направляюсь к нему, но, к своему удивлению, обраруживаю полусгнившую калитку на паре ржавых петель, закрытую на засов, который выглядит так, будто его не открывали очень-очень давно. Он задвинут, и мои усилия открыть калитку пока не дают результата. Холодный ржавый металл царапает руки, и я оборачиваю их шарфом. Затем с трудом, по чуть-чуть, засов поддается, и в конце концов у меня получается приоткрыть калитку настолько, что я могу протиснуться в образовавшуюся щель. Я уже не в саду, а на каком-то лугу, трава здесь гораздо ниже, там и сям виднеются полевые цветы и вереск. Земля под ногами пропитана влагой: по-видимому, я вблизи озера. Я смотрю направо и вижу на небольшой возвышенности маленький коттедж — крыша крыта соломой, из трубы поднимается дым.

— Удача! — говорю я, довольная собою. — Должно быть, это он.

Я направляюсь к нему, идти теперь, когда вокруг нет зарослей, становится легче. Под ногами хлюпает, пока я поднимаюсь на холм, радуясь прогулке. Я так давно не гуляла на свежем воздухе! Даже до того, как мы сюда приехали, я месяцами не выходила из дома. Я сидела взаперти так долго, и сейчас я чувствую, какое волшебное действие оказывает на меня физическая нагрузка. Мне хочется идти и идти, прочь от коттеджа, от дома и от всего, идти и идти всю жизнь. Но я знаю, что не могу. Я нужна. Я должна вернуться.

Когда наконец я дохожу до коттеджа, то замечаю, что он несколько теряет очарование, которым обладал на расстоянии. Он обветшалый, и кажется, будто он медленно, но неуклонно рушится. Несколько худых цыплят что-то выклевывают на площадке перед домиком — не вполне сад, не вполне двор. Однако здесь есть ухоженные цветочные клумбы, а сквозь калитку я вижу приподнятые грядки с темно-зелеными и фиолетовыми пятнами съедобной зимней зелени, а также другие грядки, которые, несомненно, позднее покроются всходами. Пустые шпалеры съежились над выпирающими подпорками. У двери, которая, как в какой-то сказке, неустойчиво свешивается над крыльцом, разбита грядка для пряных трав с огромным кустом розмарина. Я срываю серо-зеленую веточку, рассеянно растираю между пальцами и вдыхаю землистый запах, вызывающий смутные воспоминания о воскресных пикниках с жареным на вертеле мясом и пасхальных ланчах. Отбросив веточку, я подхожу к двери. Дверным молотком служит старое железное кольцо, и я громко стучу.

— Эй! Есть кто-нибудь дома?

Изнутри доносится чей-то слабый голос. Затем шаги, и они становятся громче.

— Иду, иду, подождите.

Через несколько секунд старая дверь медленно открывается. За ней стоит Мэтти в вишнево-красном джемпере с огромным обвисшим воротником и клетчатой юбке в складку. На ней толстые чулки и войлочные тапки. Волосы с проседью свободно падают на плечи. Темные глаза, в глубине которых таится непостижимая чернота, пристально смотрят на меня.

— О, — ровным голосом говорит она. — Это вы. Что ж, входите.

Я иду вслед за ней внутрь. Серые доски пола истерты, потолок низкий, его подпирают темные деревянные балки. Крупные предметы мебели, явно непригодные для маленького коттеджа; наполненные украшениями и безделушками полуоткрытые выдвижные ящики, из которых высыпается содержимое.

Корзины у стены набиты кипами газет и журналов, отрезами ткани и всяким мусором. На стенах масса картин всех сортов, от больших, писанных маслом портретов и пейзажей в позолоченных рамах до любительских акварелей, а также репродукции, гравюры, ксилографии, забранные в рамки книжные страницы и фотографии людей эпох королевы Виктории и короля Эдуарда: рукава, пышные у плеча и узкие от локтя до запястья, осиные талии, соломенные шляпы и напряженные лица.

Плюшкины, что ли?

Я вспоминаю истории о людях, органически не способных что-либо выбрасывать, которые в итоге ползают по туннелям из всякого хлама, протискиваясь в узкие щели между ним и потолком, пока однажды на них не обрушивается лавина мусора, хороня их заживо. Я смотрю по сторонам. Плохо, но не слишком. Однако немного разгрузки этому дому не помешало бы.

Неудивительно, что их вещи здесь не помещаются,—они переехали из большого дома. Но тут так много ненужного! Лишившись большей части этого барахла, они, скорее всего, даже не заметят. Тогда можно будет разглядеть и красивые вещи.

Мы входим в кухню, где меня окутывает облако теплого воздуха, душного от выстиранного белья, которое сохнет над плитой. Мой взгляд сразу же останавливается на подсобном столике, где стоит деревце бонсай, поистине очаровательное в своем миниатюрном совершенстве: маленький корявый ствол и распростертые ветви находятся в идеальной гармонии. Темно-зеленые глянцевые листья сосуществуют с крошечными зелеными бутонами, из которых выглядывают кончики белых лепестков.

Рядом с плитой в деревянном кресле-качалке сидит Сисси и вяжет. Когда я вхожу, она поднимает глаза и улыбается, будто видит меня.

— Здравствуйте, — говорю я. — Надеюсь, вы не возражаете против моего прихода.

Сисси, кажется, смотрит прямо на меня.

— Я знала, что вы придете, — говорит она с уверенностью. Спицы продолжают пощелкивать, пальцы скручивают темную шерсть быстрыми сноровистыми движениями.

Я снова бросаю взгляд на дерево бонсай:

— Просто прелесть. Такое маленькое, но такое совершенное.

— О, это серисса, наша маленькая снежная роза, — говорит Сисси. — Она прихотлива. Другие живут в гостиной, но не серисса. Она любит жить здесь. Ей нравится тепло от плиты и влага от стирки и раковины. Она не терпит сухости! Но когда слишком влажно, это еще хуже. Она точно знает, что ей по вкусу, и ей нравится жить здесь. По моей теории, она общительная крошка и любит слушать нашу болтовню. Она скромница, но когда решает расцвести, красивее ее нет на свете.

Я улыбаюсь:

— Очевидно, вы ее очень любите. Я бы хотела увидеть ее в цвету.

— Может, и увидите, — говорит Сисси. — Может быть. Все, что ей остается, это цвести. Она не растет. Она всегда будет оставаться такой, как есть, — маленькой и милой.

— Чаю? — спрашивает Мэтти.

— Спасибо.

Она наполняет над раковиной огромный чайник в форме колокола, несет к плите, поднимает крышку и водружает чайник на плиту. Она кивает в сторону небольшого квадратного столика, стоящего посередине кухни, что я расцениваю как приглашение сесть. Я выдвигаю стул и сажусь, радуясь отдыху после прогулки.

— Что вас сюда привело? — спрашивает Мэтти, прислоняясь спиной к плите в ожидании кипятка. — В доме все в порядке?

— Да, все хорошо. Дом тот же самый. Однако… у меня гости.

Спицы перестают пощелкивать, внезапно наступает молчанье. Потом спицы вновь принимаются за работу, и Мэтти сухо говорит:

— Гости?

— Новые хранительницы. Посланы компанией. Две девушки. Женщины. Две женщины.

Мэтти смотрит на свою сестру, которая наклоняет голову в ее сторону, как будто они обмениваются взглядами.

— О, — говорит она.

— Их зовут София и Агнес.

— О, — говорит Мэтти и хмурится. — Греческие имена. Как обычно. Это плохой знак.

— Разве? Почему?

— Не беспокойтесь об этом, — говорит Сисси своим мягким голосом. — Это ничего не значит.

Тем не менее бег ее спиц замедляется, пальцы скручивают шерсть не так быстро. Она смотрит на вязанье так, словно считает ряды. Должно быть, она поглощена собственными мыслями.

Я продолжаю:

— Что ж, они здесь, и могут появиться и другие. Я должна была оценить состояние дома, и это заставило меня задуматься о том, каким он был раньше. Когда вы там жили.

После паузы Мэтти говорит:

— Это было давно.

— Так что… мне было бы интересно услышать немного об этом. Об истории. В Интернете я ничего не смогла найти о «Райском Доме», только немножко об архитекторе.

— «Райский Дом», так? — Мэтти качает головой. — Ну-ну.

— Разве вы не называли его так?

— Называли. Но не официально, не в документах. Значит, они называют его «Райским»…

— Да, никакого другого названия я не знаю. Что ж, тогда понятно, почему я не смогла ничего о нем найти! А еще новые хранительницы сказали мне, что тут есть церковь. Вы об этом знаете?

Мои слова вызывают глухое молчание, безусловно, напряженное.

— Мы знаем об этой церкви, — наконец говорит Мэтти.

— О да, мы знаем об этой церкви, — эхом вторит ей Сисси в своей мягкой манере.

— Где же она? — с любопытством спрашиваю я. — Я никогда не слышала колокольного звона.

— Ну, вы его и не услышите. Ее уже не используют.

— Но эти женщины сказали мне, что ходили туда на службу.

Атмосфера внезапно становится настолько напряженной, что я ощущаю тревожность, которой до сих пор не было. Мэтти начинает суетиться, поворачивается к чайнику, поднимает его и снова опускает. Сисси откладывает вязанье в сторону и начинает раскачиваться в своем кресле. Брови у нее насуплены.

— Что-то не так? — спрашиваю я.

Мэтти ставит чайник на место, постукивает по нему ногтями, потом снова поворачивается ко мне. Она смотрит на меня своими бездонными глазами.

— Итак, — говорит она, — это то, что мы думали. Все начинается сначала.

— Что начинается?

Сисси тихо говорит:

— История. История начинается снова.

Они осторожно подбирают слова, отвечая на мои вопросы. Вскоре я понимаю, что в действительности на вопросы отвечаю я. Они хотят знать, как я услышала об этом месте, на каких условиях я сюда попала и кто меня сюда привлек. Я стараюсь придерживаться версии, преподнесенной для Элисон, просто на всякий случай, если кому-то в будущем придет в голову сравнить эти истории.

— Я художница, — говорю я им.

— Правда? — быстро говорит Сисси. — В самом деле?

Я колеблюсь:

— Да.

— Вы выставляетесь? Продаете работы? — Она спрашивает с подозрением.

— Хм… нет. Еще нет.

Это, кажется, ее успокаивает, хотя я не могу понять почему.

— И вы приехали сюда, чтобы рисовать?

— Да. В тишине и спокойствии.

— Одна-одинешенька, — говорит Мэтти.

— Это верно.

— У вас есть муж? Семья?

— Мы с мужем живем отдельно, — отвечаю я сухо.

Они переваривают сказанное молча. Не спрашивают о детях. Они хотят узнать больше о Софии и Агнес. Я могу только предполагать: они заботятся о своем старом доме, хотят понимать, что происходит в нем сейчас. Как-никак, они пришли изучать меня вскоре после того, как я приехала. Сейчас с моей помощью они пытаются разобраться с новоприбывшими.

— И они пошли в церковь, — произносит Мэтти.

— Да, — говорю я. — Одетые в очень красивые белые одежды.

Мэтти кивает, ничуть не удивленная, и говорит:

— Да, понятное дело.

Она заваривает чай, сняв чайник с плиты перед тем, как он начнет свистеть, и наливая воду в фарфоровый ярко-желтый заварочный чайник. Потом она колдует с чайником над стоявшими в ожидании чашками и добавляет в чай молоко. Она двигает одну чашку в моем направлении:

— Вот.

Затем она идет к Сисси, поднимает ее руку и вкладывает ручку чашки в согнутые пальцы:

— Это тебе, старушка.

— Спасибо, — говорит Сисси.

Я благодарю Мэтти и пью чай. Он неожиданно кажется очень вкусным — как раз то, чего мне хотелось после прогулки.Возможно, все дело в свежем воздухе после долгого затворничества.

— Вы до сих пор не рассказали мне о тех временах, когда жили в этом доме, — улыбаясь, говорю я. Разговор о новоприбывших породил между нами какую-то связь — по крайней мере, я на это надеюсь. Теперь мы объединились против чужаков. Разве не так?

Мэтти вздыхает, а Сисси потягивает чай. Она сидит на стуле напротив меня. Она бросает на меня короткий взгляд и говорит:

— Не думаю, что вы человек верующий.

Я не знаю, что ей ответить. Я хочу сохранить нашу связь, поэтому постараюсь сказать то, что придется ей по душе. Однако не уверена, угадаю ли.

А и правда, верующая ли я?

Я не думала об этом много лет. Я ходила в монастырскую школу, меня учили монахини и старые девы, и вся школьная жизнь вращалась вокруг церковного календаря и церкви. У нас было множество уроков религии — это называлось «богословием», как будто нас учили быть ангелами, — но никаких вопросов задавать не полагалось.

Сестра Марта заставляла нас учить наизусть «Величание Богородицы» и «Ныне отпущаеши».Благословенны нищие духом…Благословенны кроткие…Благословенны плачущие…

И мы бывали в церкви по два раза в день, на утренней службе и на вечерней. На утренней службе я дремала, но вечернюю любила: сумрачность церкви, золотисто-оранжевый свет от свечей, трепещущий на стенах и делающий их розовыми, бесстрастие короткой службы и мольба о защищенности.Защити нас от всех опасностей и несчастий. Как какое-то заклинание, как магические чары.

Я никогда не подвергала сомнению религию. Я попросту ее принимала. Чего ради, если уж на то пошло, мы так суетимся, если в ней ничего нет? Почему ею настолько пропитана вся взрослая жизнь, если это всего лишь сказки? Все, кого мне следовало уважать и кому следовало подчиняться, были верующими. А еще я любила церковные гимны, и Пасху, и Рождество, и Великий пост, Праздник урожая и прочие церковные праздники. Я любила рассказы о святых и библейские истории. И кто может не согласиться с тем, что мы должны любить своих близких и всячески стараться быть хорошими? Однако после окончания школы я отошла от религии. Поскольку рядом не было никого, кто бы меня заставлял, я никогда не ходила в церковь, за исключением кануна Рождества, когда в подвыпившем виде я подвывала дискантом любимым гимнам вроде «Придите, все верующие». Старые ритуалы постепенно исчезли и оказались забыты. Все это была давняя история, которую я хорошо знала когда-то. Но не теперь.

Внезапно в голову приходит ужасная мысль. Возможно, если бы я продолжала ходить в церковь — молить о прощении, стараться быть хорошей, — жизнь могла бы сложиться иначе.

Защити нас от всех опасностей и несчастий.

О нет.

Меня как будто пронзает стрела. Где я ошиблась? Я так давно не просила о защите. Так давно не произносила этого заклинания. Я забыла, что мне нужно защищаться от опасностей и несчастий. Что нам всем это нужно.

Я забыла защищать всех нас. В этом я ошибалась? И до сих пор ошибаюсь.

Я чувствую слабость, какой-то жуткий дурман в голове, который угрожает повергнуть меня во мрак. В опасности и несчастья.

— С вами все в порядке? — Мэтти наклоняется вперед и хмурится, глядя на меня. — Вы плохо себя чувствуете?

Мои веки дрожат, я с трудом глотаю воздух и вытягиваю руки, чтобы схватиться за стол. В голове какой-то вой, какой-то визг, настолько высокий, что я воспринимаю его как отвратительный комариный звон, от которого кожу начинает покалывать, а во рту появляется горький вкус. Я не могу говорить. Я стараюсь дышать, как будто это единственное, что может мне помочь.

— Помоги ей, Мэтти. — Это голос Сисси, который теперь становится резким. — Помоги ей.

Я чувствую сильные руки, которые подхватывают меня и тянут вверх, так что теперь я сижу прямо. Моя голова валится назад. «Дыши, дыши», — приказываю я себе.

— Ну ладно, ладно, — твердо говорит Мэтти. Я чувствую легкую пощечину на одной щеке, потом на другой. — Это что-то вроде истерики.

Я хватаю ртом воздух, каждый вдох сопровождается странным высоким звуком, вырывающимся из глубины горла. Осознание того, что у меня не получилось сделать, душит меня. В горле стоит жесткий ком.

— Не делай ей больно, — кричит Сисси.

— Ничего. Ей это не повредит. Ее нужно немедленно вывести из этого состояния.

Затем я чувствую горячую боль: Мэтти отвешивает мне сильную пощечину. Я шокирована, однако боль убирает ком в горле и открывает легкие для сладкого воздуха снаружи.

— Вот, — говорит Мэтти и отпускает меня. Мои плечи тяжело опускаются, и я делаю долгие глубокие вдохи. — Это помогло.

Когда я поднимаю на них глаза, мне неловко из-за того, что произошло, однако они ничуть не смущены. Нет ощущения, что моя слабость, чуть ли не потеря сознания, удивила их.

— В этом что-то есть, Мэтти, — шепчет Сисси. Она взяла вязанье и поглаживает его одной рукой, в то время как черные глаза, кажется, смотрят сквозь шерсть. — Ты как думаешь?

Мэтти кивает, не отводя от меня взгляда.

— О да, — соглашается она. — В этом что-то есть. И вправду что-то есть.

Глава 13

Как только я прихожу в себя, сразу заявляю сестрам, что мне пора идти. Я все еще угнетена тем, что едва не потеряла сознание на пустом месте. Они всего-навсего спросили, верующая ли я, а со мной чуть припадок не случился. Должно быть, они думают, что я не в себе.

Вдобавок я разочарована. У меня по-прежнему нет ни малейшего представления о том, что связывает их с домом и что за церковь прячется где-то в саду. История, по их утверждению, повторяется. Но что это за история? Хорошо или плохо то, что происходит сейчас? Если происходит.

В доме все верхние окна распахнуты. Должно быть, они проветривают этаж. Время от времени я вижу движение — мелькание тени, когда кто-то проходит мимо окна. Что они там делают? Убирают, предполагаю я. Что еще там делать?

Я на кухне, готовлю ланч для нас с Хедер. Я пугаюсь, когда слышу быстрые приближающиеся шаги. Я едва успеваю сунуть сэндвич Хедер в буфет, когда в проеме двери появляется Агнес. Ее глаза сверкают.

— Вы пользовались запасами в подвале?

Я чувствую, как мое лицо заливается краской.

— Ну? — Ее голос суровый и яростный.

— Я…

Я опускаю глаза. Не могу встретиться с ней взглядом.

— Даже не пытайтесь врать. Ясно, что это вы. Больше здесь никого нет, черт возьми.

— Я все возмещу, — говорю я, и мне жаль, что я не удосужилась сделать это раньше. Я чувствую себя, как нашкодивший ребенок, которого распекают. — Здесь никого не было, кому бы они еще пригодились. Я думала, это не имеет значения. Я записывала все, что брала…

— Дело не в этом! — кричит Агнес. Ее щеки пылают от гнева. — Эти продукты могли понадобиться в любое время. В любое время! Как вы думаете, для чего эти запасы?

— Понятия не имею. Зачем загружать морозильник продуктами в пустом доме? И… — Мой голос начинает повышаться. Смущение, вызванное сознанием вины, оборачивается раздражением. — Вы когда-нибудь слышали о супермаркете? Вы можете поехать и купить все, что вам нужно! Нет нужды накапливать тонну продуктов. Я имею в виду, что здесь не край света. В нескольких милях отсюда есть супермаркет. Какое это имеет значение, если я все возмещу?

— Вы не должны брать чужое! — вопит Агнес. — Нам в любую минуту может все это понадобиться, не понимаете, что ли? Это сокровище! Это драгоценные ресурсы, на которые мы можем полагаться в любой момент.

Я опять начинаю робеть перед ее пылающим гневом. Я чувствительна, как ребенок с его ничтожной сопротивляемостью перед лицом гневных упреков.

— Простите меня, — говорю я сдавленным голосом. По лицу текут горячие слезы.

— Почему бы вам просто не уехать, Рейчел? Никто не хочет вас здесь видеть! Приезжают другие люди, и вы здесь никому не нужны! — Агнес делает еще один шаг в мою сторону, упиваясь своей яростью по отношению ко мне и наслаждаясь видом моих слез.

— Вы не понимаете, — говорю я, но слова неразборчивы из-за слез. Я хочу перестать плакать, но не могу, слезы льются рекой. — Пожалуйста, не кричите на меня.

Глаза у Агнес становятся еще более жесткими.

— Почему вы сами не ездите за покупками? — спрашивает она тихим, предвещающим недоброе голосом. — Вы не выезжали отсюда бог знает сколько времени. Ваша машина не трогалась с места. Под ней совершенно сухо. На гравии нет следов ваших шин, только следы нашего фургона. Что за проблема, Рейчел? А?

Она стоит очень близко. Я вижу нежные волосинки на ее щеках, толстый слой черной туши на ресницах и маслянистый розовый блеск на губах. Я ощущаю цитрусовую нотку в ее духах. Ее присутствие необыкновенно реально и действует на меня устрашающе. Я в ужасе от нее.

— Пожалуйста, — говорю я, отчаянно стараясь перестать плакать.

— Я видела вас в саду, озирающейся по сторонам, ползающей под кустами. Я слышала, как вы с кем-то говорили, когда думали, что нас нет. С кем вы говорили, а? Вы что-то скрываете, Рейчел, и я сделаю все, чтобы узнать, что именно, слышите? — шипит Агнес. — Я глаз с вас не спущу. Я собираюсь узнать о вас все, потому что думаю, что вы здесь для того, чтобы доставлять неприятности…

— Аг, что, черт возьми, происходит? — Это София. Она стоит в дверном проеме, на лице выражение ужаса. — Рейчел, почему вы плачете?

Она подходит и обнимает меня, одновременно доставая из кармана маленькую пачку бумажных платков. Когда она дает мне платок, Агнес обращается к ней с негодованием и особенно заметным австралийским акцентом:

— Она брала продукты из морозильника. Запасы сильно истощились. Там осталось меньше половины. Я всегда думала, что это плохая идея — поселить здесь чужую.

— Замолчи, Аг. — София смотрит на меня, выражение на ее лице скорее опечаленное, чем изобличительное. — Это правда?

— Я… да. Конечно, я все восстановлю.

София снова обращается к Агнес:

— А… — Она понижает голос, притягивает к себе Агнес и шепчет ей на ухо, чтобы я не могла слышать.

Агнес слушает и качает головой:

— Нет.

— Что ж, хорошо. — Она улыбается мне. — Ничего страшного не произошло. Однако боюсь, Рейчел, что в будущем вы не сможете пользоваться этими запасами. Они здесь не зря. Вы не должны прикасаться к ним. Договорились?

— Договорились.

Безусловно, я поступила неправильно, но я хочу задать вопрос. Зачем им морозильник, набитый продуктами, которыми нельзя пользоваться? Что здесь происходит?

София внимательно смотрит на меня, слегка склонив голову набок:

— Вас это устраивает? Вы можете восстановить наши запасы?

— Конечно. Я записывала все, что брала.

Агнес выглядит спокойней. Она бросает на меня взгляд.

— Когда вы в последний раз выезжали отсюда, а?

— У меня не было необходимости выезжать, — отвечаю я, шмыгая носом. Плакать я перестала. Присутствие Софии разрядило обстановку. — Я обустраивалась, рисовала, писала доклад. Когда я пользовалась стиральной машиной в подвале, обнаружила эти запасы и поняла, что могу на какое-то время отложить поездку в магазин. Вот и все. Я съезжу и куплю все, что вам нужно.

— Сегодня? — Глаза Агнес блестят, когда она задает этот вопрос.

Я пожимаю плечами:

— Да. Сегодня. Если хотите.

— Нет нужды спешить, — говорит София умиротворяющим тоном.

— Думаешь? — Агнес поворачивается к ней. — Никто не знает точного часа. Никто.

— Возлюбленный знает, — просто говорит София. — Ничего не произойдет, пока он не появится здесь.

— Думаю, он нужен нам здесьсейчас.

— Он появится в надлежащее время. Все будет хорошо.

Агнес молчит, переваривая сказанное.

— Хорошо, — говорит она наконец. — Хорошо.

Она снова смотрит на меня:

— Позаботьтесь сделать это побыстрее. И не забывайте, что я за вами слежу.

Меня трясет, когда я сажусь на кровать и выкладываю перед Хедер ее сэндвич. Она сидит, опираясь на подушку, на одеяле раскрытая книга. Она протягивает руку и машинально берет сэндвич, а я смотрю, как она держит его, не отрываясь от чтения.

Она так бледна, почти такая же белая, как наволочка. Я глажу ее по голове. Волосы под моей рукой прохладные и мягкие.

— Что нам делать, милая? — полушепотом спрашиваю я. — Все меняется. Не знаю, как долго мы сможем здесь с ними оставаться. Но куда нам идти? Где мы будем в безопасности?

Хедер, кажется, не слышит меня, она целиком поглощена книгой. Я слышу слова, которые эхом отдаются в моей голове. «Защити нас от всех опасностей и несчастий». Они звучат снова, на этот раз громче. И снова. Я сознаю, что произношу их вслух. «Защити нас… защити нас…» Неужели я молюсь?

Хедер смотрит на меня с любопытством. Я произношу эти слова все быстрее и быстрее, пока они не превращаются в скороговорку. «Защити нас, защити нас, от всех опасностей и несчастий, опасностей и несчастий, несчастий, несчастий…»

Я чувствую, как у меня в горле снова растет панический ком. Я боюсь, что начну вопить, или бороться с удушьем, или потеряю сознание. Тут Хедер с улыбкой кладет свою руку на мою. Она ласково говорит:

— Мадам говорит, не надо бояться. У тебя все будет хорошо. Мадам говорит, что помощь идет.

— О милая! — Я улыбаюсь ей, но мои глаза полны слез. — Хотела бы я, чтобы это было правдой.

— Это правда, — просто говорит она.

Я глажу ее по щеке.

— Я хочу тебе только добра. Ты это знаешь?

— Да, мамочка. — Она пристально смотрит на меня.

— Я так тебя люблю, — нежно говорю я.

Она улыбается.

— А я тебя еще больше.

Я крепко обнимаю ее и целую в прохладную щеку.

— А я тебя больше всего.

Во второй половине дня София и Агнес спускаются вниз и направляются к своему фургону. Рычит мотор, хрустит под колесами гравий, и они исчезают. Интересно, может, они отправились пополнить запас продуктов? И когда они вернутся? Однако я с облегчением вздыхаю, когда рев их фургона тает вдали. Я снова одна.

Я надеваю пальто и сапоги и через кусты рододендрона направляюсь в ту сторону, куда в воскресенье ходили они. Между густыми деревьями все еще мокро, солнце не может проникнуть сквозь плотную листву. Пробираясь по грязи, я слегка дрожу. «Интересно, насколько велик этот сад?» — думаю я. У меня возникает странное чувство, что я могу идти весь день и все же каким-то образом останусь в нем.

Это не сад. Это поместье.

И тут впереди я вижу островерхую шиферную крышу и поднимающийся над ней невысокий шпиль, увенчанный крестом. Итак, вот она. Церковь. Я выхожу из кустарника и вижу ее перед собой. Это простое сооружение, похожее на детский рисунок — прямые линии и прямоугольная форма. Церковью его делает огромная арочная дверь под большим экстравагантным окном, изобилующим яркими красками и детализированными изображениями. Я вижу голубей, овец, ковчег, трубы и ангелов, лучи льющегося с небес света, торжествующего мессию в белых одеждах, нисходящего к поднятым вверх лицам верующих.

Да, это и в самом деле церковь.

Охваченная любопытством, я иду вперед и подхожу к парадному входу. Вблизи церковь производит более сильное впечатление, чем на первый взгляд. Дверь из толстого дуба, с черными железными петлями и витиеватыми ручками в виде колец. Я поднимаю одну ручку, и она легко поддается. Дверь открывается.

Внутри светло. Вверху в стенах проделаны окошки в форме трилистника. В дальней стене над алтарем — еще одно огромное окно с тонированным стеклом, розовый свет из которого падает на деревянный стол. Этот стол, который, должно быть, служит алтарем, стоит на возвышении, а внизу в несколько рядов стоят деревянные стулья с пюпитрами для молитвенных книг на спинках. Их не больше двадцати-тридцати. Остальное пространство от дверей до заднего ряда стульев больше похоже на гостиную или на игровую комнату. По краям располагаются пыльные красные бархатные диваны и мягкие кресла на изогнутых ножках. Тут есть книжные полки, фортепьяно, клавесин и, к моему удивлению, стеклянный шкаф с небольшими хрустальными бокалами для хереса. Я громко смеюсь.

— Что здесь смешного?

От неожиданности я подпрыгиваю и резко оборачиваюсь. В двери стоит Сисси, волосы ее почти закрывают лицо, рука сжимает кольцо на двери.

— Ой, Сисси! Вы меня напугали. Ничего… ничего смешного. — Я иду к ней. — Это я, Рейчел.

— Я знаю, — просто говорит она. Ее темные глаза смотрят мимо меня, в сторону лучей мягко окрашенного света на алтаре. — Я знала, что вы сюда придете. Я ждала.

Я снова смеюсь, на этот раз неловко:

— Вы знали, что мое любопытство возьмет верх. — Я оборачиваюсь и осматриваю пыльную старую церковь. Трудно представить, чем могли заниматься здесь в воскресенье София и Агнес.

— Вы ходили сюда, когда были девочкой? — спрашиваю я, повернувшись к Сисси.

Она улыбается.

— О да. Постоянно. Но даже тогда она постепенно пустела. Дамы умирали… К тому времени были только дамы.

— Чьей конфессии эта церковь? — Я показываю на бокалы для хереса. — Уж не методистской ли?

— Нет. Не этой. — Она мягко улыбается, не глядя, куда я показываю.Ну конечно. Она же слепая.

— И не англиканской?

— Нет, и не этой.

— Так какой же?

— Она не принадлежит никакой определенной конфессии. — Голос Сисси вдруг становится мечтательным. — И в то же время принадлежит многим.

Она выпускает дверную ручку и делает несколько уверенных шагов вглубь помещения, явно зная его достаточно хорошо, чтобы обойтись без зрения.

— Вот сюда приходили дети, после того как другие уже были внутри. По двое, в белых одеждах. Мэтти и я приходили последними, поскольку мы были частью святого семейства, потомками Возлюбленного. Они смотрели на нас с благоговением. Они смотрели с благоговением на нашего брата. Они верили, что мы никогда не умрем.

Она смеется странным колючим смехом.

— Что ж, Мэтти и я все еще здесь. Только мы и остались. А Дэвид умер. Боюсь, даже вера не смогла сохранить ему жизнь. Но к тому времени они это знали. С той поры, как скончался Возлюбленный, они знали.

Я слушаю, стараясь уловить смысл того, о чем она мне рассказывает.

— Веру поколебала смерть. Этого не должно было случиться. Во всяком случае с нами. Мы были зернами. Плевелы будут уничтожены, брошены в огонь, но мы будем зреть и жить до тех пор, пока не придет время жатвы. Жатвы душ. Но этого не произошло.

Она тяжело вздыхает.

— Хотя некоторые обещания, полагаю, сбылись. Обещание отдыха от суеты, счастья жить здесь вдали от разочарований внешнего мира. Однако постепенно мы поняли, что величайшее обещание было не больше чем мечтой. Смерть приходила за нами точно так же, как за любым человеком.

Она делает еще несколько шагов вглубь помещения, нащупывая дорогу мимо стеклянного шкафа. Мне интересно, собирается ли она проделать весь путь до алтаря, однако, дойдя до последнего ряда стульев, Сисси берется за спинку стула и поворачивается ко мне лицом. Она смотрит прямо на меня своими большими невидящими глазами.

— А теперь, — говорит она и улыбается, — почему бы вам не рассказать мне о вашей маленькой девочке? Как она поживает?

Глава 14

Летти смотрит, как преподобный Филлипс обходит дом — во всяком случае, цокольный этаж — и выглядит очень довольным. Удовлетворенным, думает Летти. Арабелла следует за ним по пятам, так близко, что, кажется, прилипла к нему. Она напряжена и возбуждена. Летти идет следом с Сарой, женой преподобного, пожилой дамой с добродушным лицом и низким приятным голосом.

— Какой у вас чудесный дом, — на ходу говорит она Летти.

— Благодарю вас.

— Ваша сестра — самая добрая женщина в мире.

— Она может быть очень щедрой, миссис Филлипс, — говорит Летти.

— Пожалуйста, называйте меня Сарой. Как-никак, мы будем одной семьей. — Пожилая дама улыбается. Она, по-видимому, ничего не имеет против того, что перевозбужденная Арабелла плотно прижимается к ее мужу.

— Полагаю, мы уже семья, — говорит Летти слабым голосом.

— Это замечательно, — говорит преподобный Филлипс. — Это великолепно, мисс Эванс.

Они останавливаются, чтобы заглянуть в библиотеку, и преподобный оглядывает ряды книг в кожаных переплетах, дорогую мебель, сидения из латуни и кожи у камина. Очевидно, то, что он видит, его радует, и на лице у него уже появляется собственническое выражение, как будто он представляет себя в этой комнате за большим письменным столом орехового дерева со вставкой из красной кожи.

— Отличная комната, — говорит он своим низким голосом. Летти не может не реагировать на этот голос с его мягкими интонациями и тембром, который, кажется, затрагивает самые ее глубины. Она не знает, почему это так. Преподобный Филлипс не слишком красив и не слишком молод, хотя и моложе своей жены, однако он источает неизъяснимое обаяние. Возможно, дело в его белых волосах, благодаря которым кожа по контрасту кажется молодой, несмотря на глубокие складки, которые идут от крыльев носа ко рту, и между бровями. Летти думает, что ему лет сорок пять, возможно, немного больше, но его жене с ее душевной уравновешенностью, отражающейся в аккуратности одежды и гладкости седых волос, собранных в тугой пучок, должно быть никак не меньше пятидесяти.

И все же главное — это его личное обаяние. Отчасти оно обусловлено голосом, отчасти пронзительными голубыми глазами под черными бровями и отчасти тем, как он себя подает. Он держится с необыкновенным достоинством и уверенностью. Его окружает аура мудрости и… и… грациозности, подсказывает Летти нужное слово ее рассудок. Грациозность — странное определение по отношению к мужчине в тяжелом черном пальто и с тростью с набалдашником из слоновой кости, которая служит скорее не для практического использования, а для того, чтобы производить впечатление. И он производит. Кажется, воздух вокруг него так и вибрирует от энергии и чего-то такого, что Летти может назвать лишь харизмой, присущей великому актеру.

Она может понять, почему Арабелла так очарована им. Та вьется вокруг него, показывает ему дом со щенячьим энтузиазмом, как будто жаждет, чтобы ее погладили по головке и сказали, что она хорошая девочка. Более того, от нее исходит истинное почитание. Даже поклонение.

Они продолжают обход дома, не пропуская даже судомойню и прачечную. Арабелла объясняет, что поместье включает в себя несколько коттеджей, и восторженно хвалится размерами территории. Преподобный слушает ее с самодовольством. Когда они наконец возвращаются в салон, где Энид накрыла к чаю, преподобный заключает руки Арабеллы в свои и смотрит ей в лицо. Сара безмятежно сидит на диване, попивает чай и спокойно наблюдает, как ее муж испытывает свои чары на Арабелле. Леттис видит, как сестра подергивается от возбуждения, щеки у нее пылают, а рот приоткрывается.

— Агнец Божий с вами, мисс Эванс, — говорит преподобный своим густым раскатистым голосом. — Он пробудил вас и призвал к святому делу. Вы — часть его замысла, жизненно важная часть. Да спасутся избранные! И здесь, в этом чудесном месте, избранные начнут осознавать его милосердную миссию. На вас поистине благодать Господня, мисс Эванс. Я вижу чудеса духа, проявляющиеся в вас и через вас!

Арабелла дрожит, ее глаза сверкают.

— Да, Возлюбленный. Да. Я чувствую это… о, я чувствую это.

— А теперь давайте помолимся. — Не выпуская рук Арабеллы, он склоняет голову, и женщины следуют его примеру. Сара закрывает глаза и складывает ладони вместе, когда преподобный обращается к Всевышнему. Летти из-под сомкнутых век видит, что Арабелла целиком погружена в молитвенный экстаз.

— Ты не можешь так поступить, Арабелла. Я этого не допущу! — Сесили расхаживает по салону с напряженным от ярости и страха лицом.

— Не думаю, что ты сможешь остановить меня, — холодно отвечает Арабелла. Вокруг нее аура неприступности, и все они это чувствуют.

— Летти, ты тоже участвуешь в этом сумасбродстве? — требовательно спрашивает Сесили, поворачивая к ней пылающий взгляд.

Летти едва успевает открыть рот, как Арабелла говорит:

— Разумеется, участвует. Только это не сумасбродство. Это убийственно серьезно.

— Не могу этому поверить! — Сесили закрывает руками лицо и трясет головой. — Это безумие, чистое безумие.

— Возлюбленный говорит, что ты неверующая, Сесили. Ты и Эдвард. Вы оба обречены гореть в геенне огненной, и ваши будущие дети тоже. — Арабелла говорит это так спокойно, как если бы речь шла о слишком холодной для этого времени года погоде. — Но у тебя все еще есть шанс присоединиться к избранным. Тебе только надо увидеть истину. Послушай Возлюбленного и пойми.

Сесили теперь выглядит сбитой с толку.

— Но, Арабелла, ты же собираешься отдать ему этот дом! Со всеми потрохами! И как мне к этому относиться? Ты должна понять, что так поступать несуразно!

— Наоборот, это очень разумный поступок, — отвечает Арабелла. — День Страшного суда совсем близко. Возлюбленный разъяснил нам это предельно ясно. Все знаки указывают на то, что близится конец мира.

— Какие знаки? — требовательно спрашивает Сесили. Ее голос снова полон ярости. — Не рассказывай мне о войне, чуме и прочих напастях. Все это так же вечно, как луна! На что они указывают?

Летти идет к эркерному окну и смотрит на подъездную дорогу и сад. Она знает, что спорить с Арабеллой бессмысленно. Сесили не видела Возлюбленного, она ничего не знает о силе, которую он источает, и о том, как реагирует на него Арабелла. Та просто околдована им, пребывает всецело в его власти. Летти чувствует, как эта сила захватывает и ее. Каким-то образом это связано с трепетом в животе, порождаемым его голосом, с ощущением абсолютной безопасности, которое вызывает его уверенность в их недосягаемости для смерти и распада. Она не хочет, чтобы так было, однако сила его взгляда такова, что по коже начинают бегать мурашки, а кончики пальцев дрожат, как у Арабеллы, когда та рядом с ним. Она не может не представлять себе, как преподобный обнимает свою жену, заключает ее в объятья и прижимает свои губы к ее губам. На что это должно быть похоже — быть наедине с Возлюбленным?

— Главнейший знак — это сам Возлюбленный, — отвечает Арабелла, голос ее очень спокоен. — Он — пятое воплощение.

— Что? — переспрашивает Сесили.

— Первым был Адам. Потом Ной. Потом Авраам. Потом Христос. А сейчас…

Сесили испуганно ахает:

— Нет, Арабелла! Не смей говорить такое! Он не может объявлять себя мессией! Он не смеет!

«А как насчет Моисея? — думает Летти. — Почему его пропустили?»

— Возлюбленный — следующее воплощение, — с гордостью повторяет Арабелла.

Сесили вскакивает на ноги.

— Это святотатство, Арабелла! Ужасное святотатство! А епископ знает?

— Миру еще не время узнать об этом. Только мы, его последователи, удостоены обладать этим драгоценным знанием. — Арабелла наклоняется к сестре, ее вновь охватывает возбуждение. — Неужели ты не видишь всю честь, всю славу этого знания? Воплощение здесь, в этом доме! Где мы будем ожидать Пришествия, где мы не будем подвержены смерти! О, Сесили, мы избранные! Неужели ты этого не понимаешь?

Она встает и широко раскидывает руки, на лице написано блаженство.

— Поверь, Сесили! Поверь — и спасешься! Присоединяйся к нам!

Сесили глядит на нее с ужасом и гневом. Летти чувствует нервное возбуждение, это реакция на слова сестры. Да, думает она. У нее уже нет желания уехать и жить с Сесили и Эдвардом в качестве бесплатной компаньонки. Она хочет остаться здесь, в доме, который она любит, с Арабеллой.И Возлюбленным. Эта мысль вызывает у нее головокружение, и она закрывает глаза.Что со мной будет?

— Это безумие, Арабелла! — громко говорит Сесили. — Ты не сможешь избежать расплаты!

— Могу, еще как могу, — улыбается Арабелла и поднимает глаза к небу. Ее губы двигаются в молитве.

Слова входят в сознание Летти.Я твоя, Возлюбленный! И ты принадлежишь мне.

Летти прижимается ухом к двери библиотеки. Там Сесили и Эдвард беседуют с адвокатом, в то время как Арабелла ушла на весь день заниматься делами, которые ей поручил Возлюбленный. Голос мистера Симпсона хорошо слышен, хотя вопросов сестры она уловить не может. Ответов, однако, вполне достаточно.

— Боюсь, что религиозная одержимость не является достаточным основанием для доказательства невменяемости. Вполне можно пребывать в здравом уме и при этом верить в сущую ерунду. На протяжении всей человеческой истории люди были убеждены, что живут в конце времен. Сильные личности используют легковерие для своей выгоды. Этот мошенник не отличается от прочих.

— Однако, — это удрученный голос Эдуарда, — он утверждает, что является своего рода воплощением божества! Это святотатство. Я написал епископу. Он не может позволять этому человеку делать такие заявления и при этом оставаться в лоне церкви. Это же чистой воды нечестивость.

— Может быть, и так. Это решение епископа. Но, что бы он ни постановил, это не будет иметь никакого отношения к праву вашей сестры передать всю свою собственность преподобному Филлипсу, если она так решит.

Летти слышит, как Сесили что-то говорит, и ответ мистера Симпсона:

— В таком случае боюсь, что у вас нет иного выхода, кроме как уйти.

— Но это и мой дом тоже! — Крик Сесили, исполненный душевной боли, проникает сквозь дубовую дверь библиотеки.

— Боюсь, что нет. Возможно, с моральной точки зрения. Но не с юридической. Если она хочет, чтобы вы ушли, вы должны уйти.

Летти слышит быстрые шаги и едва успевает отойти, как Сесили распахивает дверь, бежит, рыдая навзрыд, по черно-белому шахматному полу вестибюля и направляется на второй этаж.

Адвокат говорит:

— Все, что могу посоветовать, мистер Форд, это принять предложение Арабеллы и самим стать последователями. Тогда вы сможете остаться.

— Это не смешно, Симпсон, — отвечает Эдвард. — Для всех нас это трагедия.

— Конечно. Простите меня.

Летти медленно идет по коридору. «Я пойду наверх и найду Сесили, — думает она. — Я должна ее успокоить». Однако она уже начинает представлять жизнь в доме без сестры и зятя. Она начинает думать о них как о потерянных душах.Слепые. Слепые по собственной воле. Проклятые.

А она и Арабелла будут спасены.

— Паства собирается! — кричит Возлюбленный. Он стоит на нижней ступеньке лестницы и всплескивает руками, в то время как они прибывают отовсюду, из всех мест, которые Возлюбленный посетил во время своего путешествия. Где бы он ни бывал, всюду собирал последователей, от сельских приходов до городских церквей, от острова Уайт, где его слова вернули к жизни умирающего человека, до Армии Искупления, маленькой лондонской секты, которая быстро стала частью собственной армии Возлюбленного.

«Где все они будут спать?» — удивляется Летти. Комнаты, которые принадлежали ее родителям, теперь принадлежат Возлюбленному и Саре, его жене. Но Арабелла все держит в своих руках. Энид в ужасе наблюдает за происходящим из-за двери, обитой зеленым сукном. Кухарка уже предупредила, что уходит.

— Вы избраны! — провозглашает Возлюбленный. На его лице выражение радости, голубые глаза горят восхищением. На нем белая рубашка с расстегнутым воротом, черный жилет и черные брюки, которые демонстрируют красивые сильные ноги. Величественность белой шевелюры, физическая сила — он выглядит несказанно мудрым и в то же время полным юношеской бодрости. Это сильнодействующая смесь. Летти ощущает этот странный прилив возбуждения, который не в силах подавить, когда видит его. Он будет жить здесь. Все они будут. Начинается яркое прекрасное будущее, а в конце его — радостный Судный День, когда все будут взяты в дом Вседержителя и станут вечно пребывать в блаженстве. А пока они будут жить в мире и согласии, как начертано Возлюбленным, и молиться в церкви, которую по распоряжению Арабеллы уже строят на территории поместья. А когда церковь будет готова, название дома изменится. Это будет уже не Хэнторп, а «Райский Дом».

Садовники вносят ящики и сундуки, принадлежащие новым поселенцам. Приезжают дамы, шуршат длинные юбки, ибо Возлюбленный объявил, что женщины будут носить длинные белые юбки и белые блузы с пуговицами до горла. Это преимущественно дамы старше тридцати, судя по внешнему виду, многие — значительно старше. Несомненно, они гораздо старше Арабеллы, которой только двадцать пять, и Летти, которой будет двадцать один. Некоторые еще не в белом, они прибывают в темных платьях, пальто и шляпах. Кое на ком потрепанные пальто и поношенные шляпы, на лицах усталое выражение, которое говорит о долгих годах, проведенных в физическом труде. Ясно, что Возлюбленный пленяет умы представителей всех классов общества и любит всех своих последователей с одинаковым пылом.

— Это дни славы, дети мои, — говорит Возлюбленный. — Дни славы. Аллилуйя!

— Аллилуйя! — подхватывают ближайшие к нему дамы.

— Слава Господу, — шепчет Возлюбленный. — Близится время. Я почти готов открыться моему народу.

— Слава Господу, — отзываются дамы.

— Слава Господу, — покорно говорит Летти.

Глава 15

— Вы не слепая! — Мой голос звенит от возмущения. Меня охватывает паника.Откуда Сисси знает про Хедер? Ее видели в коттедже? Но…это же невозможно, невозможно!

Сисси и я стоим в церкви и смотрим друг на друга. Вот только она не должна бы меня видеть. Но видит. Я это знаю.

— Я слепа, дорогая. Я ничего не вижу.

— Вы лжете! — кричу я. — Я знаю, что лжете. Как вы могли добраться сюда самостоятельно, если ничего не видите? Откуда вы знаете, что я рядом, если я не сказала ни слова? Вы послали эту открытку, так ведь? Вы ее написали. Как вы могли это сделать, будучи слепой?

— Я до сих пор помню, как писать, — резонно замечает Сисси.

— Слепой человек не мог бы писать такими ровными идеальными строчками, да еще и без ошибок! Вы зрячая. Почему бы вам попросту не признаться? Это же очевидно! — Я трясусь, но не знаю, от страха или возмущения. Я уже обратила внимание, что глаза Сисси следят за движением. Теперь я знаю почему. Она не слепая. Может быть, она думает, что слепа, но она не слепа.

— Дитя мое, — говорит она, двигаясь ко мне с протянутыми руками. Ее глаза черны. Я не могу понять, пустота в них или нет. Она смотрит прямо сквозь меня, в бесконечность. — Бедное мое дитя. Я понимаю. Я чувствую вашу боль. Вы можете рассказать мне о ней.

— Замолчите! — кричу я. Я бежала так далеко и трудилась так много не для того, чтобы раскрыться перед этой чужой женщиной. Я боюсь ее, всего этого сочувствия, раскрытых рук, душевной теплоты. Я боюсь того, что она, возможно, заставит меня увидеть. Я понимаю, что она может открыть дверь, которую я так старалась удерживать закрытой. Я поднимаю руки. — Не подходите ко мне!

Сисси по-прежнему идет ко мне, ее черные глаза полны сочувствия и блестят от слез.

— Бедная девочка. Я могу вам помочь.

— Нет! — Этого не будет. Я не позволю. Я сделаю все, чтобы этого не допустить. Однако я чувствую, что уже, скорее всего, поздно. — Оставьте меня в покое! Вы ничего об этом не знаете!

Я поворачиваюсь и бегу. Мои подошвы громко стучат по голому деревянному полу, я распахиваю дверь, выскакиваю и натыкаюсь на человека. При столкновении я вскрикиваю, и пара сильных рук хватает меня за плечи и удерживает на ногах.

— Эй! С вами все в порядке?

Я отодвигаюсь и вижу голубые глаза, окаймленные темными ресницами. Они принадлежат мужчине с пышными каштановыми волосами, падающими на уши, с бородой и усами, которые закрывают половину лица. На нем черная футболка и джинсы, он хорошо сложен, у него широкая грудь и мускулистые загорелые руки. Я дрожу, как лист на ветру, у меня стучат зубы. Он выглядит озабоченным и снова спрашивает:

— С вами все в порядке?

Я киваю, сознавая, что его руки по-прежнему на моих плечах.

— Вы, должно быть, Рейчел, — улыбаясь, говорит он. У него идеальные зубы, ровные и белые, сверкающие совершенством, как на картинке. Он отпускает мои плечи. — Я думал, когда же мы встретимся.

— Кто вы? — спрашиваю я. Затем смотрю через плечо на церковь. Я не хочу видеть Сисси и боюсь, что она шаркает в мою сторону, нащупывая себе дорогу, будто не видит все так же хорошо, как я. — Я хочу отсюда уйти.

— Разумеется. Я провожу вас до дома. Вас немножко трясет. — Он, кажется, озабочен моим состоянием. Он берет мою руку в свою, готовый сопровождать меня. — Что случилось?

— Ничего.

Мы идем к дому, мужчина направляет меня к тропинке, которую я не знаю и которая, кажется, успешно огибает непролазные кустарники.

— Извините… кто вы?

— Меня зовут Арчер. — Он опять улыбается. Голубые глаза светятся дружелюбием, он лучится любовью, хотя я для него чужой человек. Кожа на лице оливкового оттенка, нос и рот несут какую-то печать греческого совершенства. — Девочки рассказывали мне о вас.

— София и Агнес?

— Верно. Я только что приехал. И привез с собой друзей. Дору и Дафну.

Еще люди! Я с этим не справлюсь…

— И сколько вас теперь здесь?

— О, только я и девочки. Всего пятеро. — Он улыбается мне. — Я получил послание от Агнес. Она сказала, что пришло время приехать сюда. И знаете что? Я уже был в дороге.

Мы приближаемся к дому. Я едва слышу, что он говорит. Я онемела от потрясения, вызванного словами Сисси. Ее слова пульсируют у меня в голове. Они как таран, бьющий в стены, которые я возвела в своем сознании. Стены шатаются. Скоро они рухнут, и все, что я старательно прятала за ними, хлынет наружу.

Это меня убьет. Я не могу. Не могу.

Мне нужно решить, что теперь делать, но хотя я пытаюсь мобилизовать все свои силы, все ресурсы, я чувствую себя так, словно уже проиграла. Я не знаю, что делать. Опасность таится и внутри меня, и снаружи. Теперь в доме еще больше людей. Как я могу продолжать здесь жить? Что будет со всем тем, чего я так сильно хотела? Я думала, что нашла место, где будем только я и Хедер. Но это, похоже, невозможно. Этому не бывать. Бежать некуда. Я дошла до предела своих возможностей.

Внезапно я леденею. Я чувствую себя так, словно сейчас перестану дышать. Я стою не двигаясь.

Неужели это конец? Неужели?

Арчер делает несколько шагов вперед и понимает, что я недвижима. Он оборачивается.

— Эй, Рейчел, с вами все в порядке?

Я смотрю в землю, в голове какой-то звенящий белый шум, я чувствую себя так, будто сердце готово взорваться. Весь мир в заговоре с целью отнять у меня Хедер. Все мои планы, все, что я сделала, весь труд, потраченный на то, чтобы найти место, где мы можем быть только вдвоем, где нам никто не будет мешать, пошли прахом. Это конец. Это никогда не сработает.

И я понимаю, что знаю об этом уже некоторое время.

— Хедер, — говорю я жалобно. — Мне так жаль, милая. Я так старалась. Мне так жаль. Опять я тебя подвела.

— Кто такая Хедер? — спрашивает Арчер, глядя по сторонам, будто ожидая увидеть кого-то, выходящего из кустов.

Меня охватывает бесконечная грусть.

— Моя дочь.

Он удивлен.

— Я не знал, что у вас есть дочь. Она здесь?

Я изо всех сил стараюсь почувствовать присутствие Хедер. В последнее время она от меня ускользает. Отыскать ее все труднее и труднее. Сейчас поблизости нет никаких ее следов. Где этот нежный шепот, этот мягкий голос, который говорит мне: «Мамочка»?

— Нет, — медленно говорю я.

— Она дома? С отцом?

— Нет. — Теперь я вижу ее такой, как видела в последний раз, когда она обнимала меня и улыбалась.Я люблю тебя еще больше.

Я люблю тебя больше всего.

Я закрываю глаза. Изнутри рвется беззвучный крик. Мне удается произнести:

— Она нигде.

Во рту пересохло. Я этого не говорила. Я не прошла через это. Я не признавалась в этом. Я не позволяла себе сделать это реальностью. Но теперь у меня нет выбора. Я должна это сказать. И мой мир рухнет.

— Она ушла. Умерла.

Не знаю, что случилось после. Темнота, обволакивающая и всепрощающая, утишает мою боль. Я не позволяла себе ее чувствовать. Необыкновенным усилием воли я не давала этому ужасу коснуться меня. Больше я не в силах этого делать, но у меня остается небольшая лазейка. Беспамятство. И я благодарна, когда оно приходит.

Много позже, вопреки своему желанию, я поднимаюсь из темноты, как пловец выныривает из глубины на поверхность воды. Я лежу на кровати в нашей комнате и, когда открываю глаза, вижу рядом с собой небольшую кучку вещей Хедер: книжки, пижама, сверху набивная игрушка — птица-топорик.

Меня охватывает черная безысходность. И я стону, сама того не желая. В комнате какое-то движение, и я сознаю, что не одна.

— Хедер? — говорю я, без надежды надеясь, что мне удалось ее вернуть, что магическое заклятие, над которым я так много трудилась, еще работает. Моя жажда увидеть ее непереносима.

— Нет, — звучит мягкий голос, который я не узнаю. — Не Хедер.

Острая боль пронзает меня до самых глубин. Глаза закрываются, из-под век льются слезы, и я снова утопаю в подушке. Меня охватывает ледяной холод, будто все во мне умирает. Теперь мне все равно. Я ни о чем не беспокоюсь. Я не хочу этого, я не хочу этого мира. Я не могу терпеть эту боль. За что мне такие страдания?

Где-то поблизости разговаривают женщины, их голоса негромки, не более чем гул без слов. Раздается стук в дверь, кто-то открывает ее. Я слышу мужской голос:

— Как она?

— Сейчас немного лучше. Но она действительно больна. Она в шоке. Не думаю, что ей хочется жить.

— Рейчел нуждается в лечении, — говорит мужчина.

— Безусловно.

— Это и привело ее к нам. Это то, что мы можем ей дать.

Я отключаюсь от происходящего, меня уносит прочь. Я надеюсь, что не проснусь, потому что не хочу больше испытывать такие муки.

Однако позднее, когда становится темно, я просыпаюсь. Кто-то рядом со мной, на моем плече лежит теплая рука. Я слышу голос, низкий, богатый и сладкозвучный.

— Я благословляю Рейчел. Я прихожу к ней в пору ее скорби и исцеляю ее израненную душу. Я даю ей веру на спасение, которое не за горами, и надежду на то, что все будет хорошо и все души объединятся в любви. Я указываю ей путь. Я возьму ее с нами в путешествие к славе.

Рука излучает тепло. Оно ощущается как золотой свет, полный сияния и жара, который вливается в меня. Это тепло не может проникнуть в мои заледеневшие глубины, однако оно образует вокруг меня незримую вибрирующую оболочку. Я утешаюсь, совсем чуть-чуть. Голос продолжает звучать. Это тот человек, Арчер. Он продолжает нашептывать свои заклинания, и я думаю об исцелении, о том, что души встретятся снова, и на секунду жуткая печаль сменяется надеждой.

Я глубоко вздыхаю.

— Мы здесь для вас, Рейчел. У вас все хорошо. Теперь вы с нами. Вы одна из нас.

На мгновение я снова чувствую себя в безопасности. Я думаю, прогонит ли это боль и освободит ли меня от знания того, что я потеряла, и как я это потеряла, и… и других ужасных вещей.

Но я не должна даже думать об этом.

Рассудок в какой-то степени все еще мне подчиняется. Он больше не в состоянии защитить меня от утраты Хедер, но может задвинуть на задний план последние, самые мрачные воспоминания. По крайней мере, я надеюсь, что может.

Они приносят мне в комнату еду, в основном суп, и по очереди кормят меня. Иногда это София или Агнес. Однажды я просыпаюсь и обнаруживаю рядом с собой незнакомую женщину. Она обследует меня, щупает лоб и прикладывает к груди стетоскоп, предварительно откинув одеяло.

— Кто вы? — спрашиваю я с удивлением. У меня перехватывает дыхание.

— Я Дора. Пожалуйста, не волнуйтесь. Я врач. Ну… я студентка медицинского факультета.

Она улыбается мне. Я едва могу разглядеть ее лицо в полутемной комнате, однако вижу карие глаза за стеклами очков без оправы и каштановые волосы, собранные сзади в пучок.

— Хорошая новость: ваше физическое состояние, пожалуй, хорошее. Однако у вас был шок, так ведь? Хотите об этом поговорить?

Я качаю головой. Я бы не знала, с чего начать.

— У вас есть семья, друзья? О вас кто-нибудь беспокоится?

— Нет. — Губы у меня пересохли, и это слово я выговариваю шепотом. — Никого нет.

— Хорошо. — Дора улыбается. — Это всегда упрощает ситуацию. А теперь вам надо отдохнуть.

Мужчина, Арчер, никогда не заботится обо мне так, как заботятся женщины. Они кормят меня, осторожно водят в туалет и ванную, поддерживают меня, пока меняют постельное белье.

Они приносят мне чай и воду, измеряют температуру и открывают окна, чтобы проветрить комнату. Однако пополудни приходит Арчер, и я начинаю особенно ждать его визитов. Он держит надо мной руки, и всякий раз я чувствую, как ласковое тепло проникает сквозь кожу до самых костей. Он шепчет молитвы, призывая высшие силы исцелить мою печаль, и обещает то, что я жажду слышать: я вновь увижу Хедер.

— Теперь ты с нами, Рейчел, — говорит он с улыбкой. — Тебя привело в нужное место. По воле Агнца ты будешь под защитой, когда наступит конец света. Ждать уже недолго. Блаженство не за горами.

Что есть блаженство? Возможно, это смерть и близость к Хедер.

Жажда этого блаженства наполняет меня. Это единственное, что может побороть тоску, которая сжимает меня в своих мучительных объятьях, когда я одна.

— Вы обещаете?

— О да, — говорит Арчер. Он улыбается. — Здесь вы в безопасности. Я обещаю.

Глава 16

Когда большой наплыв завершается, в доме оказываются тридцать последователей. К удивлению Летти, такое количество людей вскоре кажется совершенно нормальным, и дом с легкостью их вмещает.

— Разумеется, вмещает, — радостно говорит Арабелла. — Возлюбленный никогда не предложил бы чего-то невозможного. Он все делает возможным.

— Да, — отвечает Летти.

Это верно, однако успех предприятия в действительности определялся готовностью последователей делать то, что им сказано, и принимать как должное то, что в доме царит такая же иерархия, как и во внешнем мире. Беднячки с их бесформенными пальто и потрепанными чемоданами не принесли в общинную казну ничего, кроме рабочей силы. Их поселили на чердаке в многочисленных старых комнатах для прислуги, оставшихся от тех дней, когда здесь было множество слуг. Теперь эти роли исполняют они, каждой поручены определенные обязанности, что обеспечивает гладкое течение жизни в доме. Они убирают, стирают, готовят пищу и ухаживают за благородными дамами и господами, так что те, а в особенности Возлюбленный, живут в комфорте. Хотя всем ясно, что они бесплатные слуги, их так не называют. Их называют Ангелами, что Летти находит довольно забавным, если учесть, что большинству из них за сорок, а руки у них загрубели от тяжелой работы.

Наверное, легче, когда тебя называют таким приятным словом.

Спальни на втором этаже распределяются в соответствии с величиной пожертвований в общинный фонд. Арабелла, разумеется, занимает господствующее положение и сохраняет свою прекрасно обставленную комнату с видом на подъездную дорогу. За Летти остается ее меньшего размера спальня и крошечная гардеробная. Другие дамы, которые переписали свои доходы от акций, долей или трастовых фондов, занимают более роскошные комнаты, но наилучшие апартаменты отданы Возлюбленному и Саре. Там они могут, если желают, отдыхать в относительном уединении. Однако жизнь в основном общинная.

— Летти, идем со мной. Я должна с тобой поговорить. — Арабелла вызывает Летти из салона, где та шьет и слушает игру Мод Дигби на фортепьяно.

Это Шопен, и музыка удивительно успокаивает. «Одна из вещей, которые меня радуют в этой новой жизни», — думает она. Действительно, дом, кажется, воспрял благодаря множеству обитателей. Услышав голос сестры, она поднимает глаза.

— Поторопись, Летти! — говорит Арабелла.

— В чем дело? — Летти идет за ней. — Какая-то неприятность? — Она гадает, не связано ли это с Эдвардом и Сесили, которые восприняли изгнание из дома с великой горечью. Их первоначальное согласие было, как выяснилось, блефом, способом выиграть время и подумать, что можно предпринять, чтобы остановить Арабеллу. Последовал обмен сердитыми письмами. Сесили «перестала узнавать» Арабеллу при встречах на улице и с трудом заставляла себя кивнуть Летти. Судя по взглядам, которые бросали деревенские жители на обитателей большого дома, слухи циркулировали в изобилии. Летти опасается распространения грязных сплетен и подозревает, что за ними стоит ее сестра.

— Нет-нет, никакой неприятности, — говорит Арабелла. — Но я должна поговорить с тобой. Пойдем в библиотеку, там никого нет.

Она открывает дверь и заводит Летти внутрь. Свет из сада приглушен тяжелыми шторами из красного бархата, и в библиотеке царит полумрак. Арабелла садится на письменный стол и болтает ногами, как школьница. Здесь сидит Возлюбленный, когда ведет переписку или читает большие тома по библейской истории. Арабелла демонстрирует свою власть. Несмотря на то что она отдала дом общине, она все еще считает его своей вотчиной. Она носит белую одежду, предписанную преподобным, но не длинную юбку и застегнутую до горла блузку, как пожилые дамы. На ней белое шелковое платье с низкой талией и вырезом, в котором хорошо видна гладкая бледная кожа. На шее несколько витков длинного жемчужного ожерелья. В обществе неукрашенных дам внешность Арабеллы производит сильное впечатление.

— Итак, — спрашивает Летти, — в чем дело?

— Боюсь, тебе придется уступить свои комнаты.

— Что? — Она внезапно видит себя изгнанной в помещение для слуг на чердаке. Ей придется выполнять домашние работы, превратиться в Ангела? — Но почему?

— Они нужны. Ненадолго. Возлюбленный ожидает особых гостей, которые намерены к нам присоединиться. Это семья. Мистер и миссис Кендалл и их сын. Мы должны иметь в распоряжении твою комнату, потому что рядом есть гардеробная, где будет спать их сын. Это лишь до тех пор, пока для них не подготовят один из коттеджей.

— Возлюбленный не хочет, чтобы они жили в доме?

— Нет. Это было бы неприемлемо, учитывая, что это супружеская пара и у них неженатый сын. Они переедут, как только коттедж будет готов. Мистер Кендалл — весьма уважаемый адвокат. Его присоединение к нам необыкновенно важно для миссии Возлюбленного.

— И где я буду спать?

— Ты можешь переехать в мою гардеробную. Я попрошу Ангелов поставить там кровать. Я уверена, что ты можешь принести столь небольшую жертву, если подумаешь о том, чем поступились другие, чтобы оказаться здесь.

— Конечно. — Арабелла вряд ли ожидает другого ответа. Она знает, что Летти будет покладистой. Разве Летти хоть раз сказала «нет»? Она смиренно приняла все многочисленные изменения, которые принесла жизнь.Точнее, принесла Арабелла.

Арабелла продолжает:

— Так или иначе, ты должна подумать о том, что до сих пор не переписала свой доход на имя Возлюбленного. Это не прошло незамеченным. Ты должна поскорее этим заняться. Подумаешь об этом?

— Конечно. — Летти знает, что это условие пребывания в доме. Они все сделали это, и она тоже должна.

Арабелла спрыгивает со стола и одергивает свое белое платье.

— А теперь я должна идти к Возлюбленному. Он во мне нуждается.

Летти заметила, что Возлюбленный полагается на Арабеллу больше, чем на любую другую женщину в доме. Он просит ее быть с ним во время молитвы, поскольку ее духовная одаренность облегчает ему доступ к Всевышнему. Летти хотела бы знать, как относится к этому Сара и довольствовался ли он ее духовной одаренностью до того, как на сцене появилась Арабелла. Впрочем, Сара никогда не сердится. Она лучится каким-то великодушием и безмятежностью, что привлекает к ней людей. Кажется, что она парит над всеми на облаке святости, и Ангелы обожают ее и прислуживают ей при любой возможности, как будто от близости к ней им могут передаться некоторые ее достоинства. В глубине души Летти не понимает, как можно считать, что Арабелла обладает большими духовными достоинствами, чем Сара. Однако Возлюбленный знает, что делает.

Арабелла направляется к двери, а Летти рассеянно говорит:

— Было бы странно, если бы в доме появились мужчины, не так ли?

Помимо садовника, мальчика на побегушках и конюха, здесь есть два старых священника — преподобный Сайлес и преподобный Гилберт, которые поселились в домике у восточных ворот, и несколько старикашек из Армии Искупления, которые живут над гаражом и любят играть на своих медных духовых инструментах и маршировать по территории поместья. Все остальные — женщины. Летти смеется:

— Так много женщин. Похоже на гарем!

Арабелла останавливается и оборачивается, ее лицо пылает:

— Как ты смеешь такое говорить, Летти! Как ты смеешь! Возлюбленный выше — намного, намного выше этого! У него мало последователей мужчин, потому что немногие из этих животных в состоянии принять ограничения нашей жизни.

— Ограничения? — Летти думает о вполне приятной праздности, в которой проходят дни. Она думает о фортепьянной музыке, об Ангелах, труд которых делает жизнь в доме комфортной, о чае, который каждый день в четыре часа сервируют в салоне, и об обильной еде. Арабелла поделилась своими планами по переделке электрической сети и систем подачи воды и тепла, так что дом станет еще роскошнее. — Какие ограничения?

Арабелла открывает рот и снова его закрывает.

— Я не могу сказать. Но вскоре все станет ясным. Возлюбленный близок к тому, чтобы раскрыть все.

Изменения наступают через несколько дней. Гардеробную Арабеллы перестраивают, у двери помещают маленькую кровать. Оказавшись внутри, Летти может выйти наружу только через спальню Арабеллы, и особых проблем это не представляет, однако это не похоже на ее прежнюю независимость. Вообще-то идти ей особенно некуда, однако сознание того, что она не может приходить и уходить никем не замеченной, странным образом действует удручающе. Летти вынимает из комода все вещи, кое-что складывает в сундуки, которые отправляются на хранение, а кое-что — в кучу, которая будет убрана одной из Ангелов. За ней приходит Китти. Летти нравится Китти; ей тридцать четыре года, но выглядит она моложе. У нее круглое лицо, курносый нос и веселые глаза.

— Спасибо, Китти, — говорит Летти, пока та нагружает одеждой корзины, чтобы перенести их к Арабелле.

— Мне это нетрудно, — объявляет Китти. — Все здесь является частью плана. — Она усмехается. — Я еще никогда в жизни так не радовалась работе. По правде говоря, она мне очень нравится. Коль скоро Возлюбленный хочет, чтобы она была сделана, я знаю, что это Божественная Воля, и работа становится удовольствием.

— Да, Китти, — тепло говорит Леттис. — Ты все понимаешь правильно. Возлюбленный не может ошибаться.

Она верит в это все сильнее и сильнее. Трудно не верить, когда она проводит свои дни среди людей, верящих так беззаветно. Окруженная глубоко убежденными, она тоже убеждена. Возлюбленный мудр. Он является воплощением. Подумать только, как ей повезло: она имеет возможность жить рядом с таким человеком!

Когда она покидает свою спальню, Китти ставит кровать в гардеробной для сына Кендаллов — раскладную койку с металлическими ножками. Интересно, думает Летти, что за человек будет здесь спать и каково ему будет в маленькой комнате с платяным шкафом из орехового дерева, туалетным столиком и зеркалом?

В другой гардеробной ее тоже ждет раскладная койка. Китти изо всех сил постаралась сделать ее удобной, снабдив матрасом, большими подушками и лучшим постельным бельем.

«На самом деле я не пострадала, — говорит себе Летти. — Если представить, что Ангелы живут по двое и по трое в комнатах на чердаке».

Арабелла находится в спальне, когда Летти выходит из гардеробной, и разглядывает себя в зеркале на туалетном столике. Она набросила на плечи белую шелковую шаль с длинными мягкими кистями, ниспадающими на руки.

— Вот и ты, — говорит она. — Для Кендаллов все готово?

— Да. Китти об этом позаботилась.

— Хорошо. — Арабелла возвращается к своему отражению в зеркале. Ее темные локоны не отличаются особой красотой, однако они живописны, и ей не нужны ухищрения, чтобы придать лицу характер. У нее от природы красные губы, а темные ресницы обеспечивают эффектное обрамление глазам. — За ними надо как следует ухаживать.

— Что в них такого важного? — интересуется Летти.

— Они важны для плана, вот и все. В свое время ты поймешь. — Арабелла не может скрыть гордости от того, что знает секреты Возлюбленного.

— Когда они приезжают?

— В пятницу. Как раз к тому времени, когда церковь будет открыта для всех нас. — Арабелла счастливо улыбается. — Она почти готова.

Летти, как и всем остальным, кроме Возлюбленного и Арабеллы, не позволяли следить за строительством церкви. Она знает, что окна были заказаны за большие деньги и их установка заняла две последние недели. Интерьер остается загадкой, однако она с нетерпением ждет того момента, когда увидит окончательный результат и услышит, что скажет Возлюбленный, впервые обращаясь к ним как глава паствы. Царит атмосфера предвкушения и с трудом подавляемого возбуждения; все знают, что они избранные, которым выпало счастье сосуществовать рядом с великим и святым человеком.

— Много званых, — шепчут дамы друг другу, — да мало избранных.

«Мы избранные», — думает Летти. Эта мысль приносит большое утешение.

Конец недели приближается, и в доме царит праздничная атмосфера. Церковь почти готова, ведутся приготовления к ее открытию и празднику, который за ним последует. Однако во вторник на имя Возлюбленного приходит письмо. На конверте адрес епископской резиденции и гравированное изображение митры. Его принесли Возлюбленному во время завтрака, когда Арабелла ставила на стол бекон, яйца, грибы, копченую рыбу, овсянку и горячий кофе в серебряном кофейнике. Он берет конверт и смеется при виде символа. Все взоры устремлены на него, пока он вскрывает конверт и читает письмо. Возлюбленный некоторое время смотрит на текст, затем откидывает голову и снова смеется, на этот раз от всей души.

— Так я и думал, — говорит он, отсмеявшись. — Эти глупцы не понимают, что играют на руку дьяволу. Они делают за него работу! Разве я так не говорил, Сара?

— Да, любовь моя, — отвечает его жена со своего края стола. Она, как обычно, чрезвычайно спокойна и невозмутима.

— Что ж, если он хочет меня видеть, я, конечно, поеду. Однако, что бы он ни сказал, это никак не отразится на плане.

— Вы собираетесь повидаться с епископом? — спрашивает Арабелла. Она всегда сидит рядом с Возлюбленным и теперь изгибает шею, стараясь увидеть, что написано в письме, но Возлюбленный прячет его.

— Это то, что я предсказывал, — говорит ей Возлюбленный с улыбкой. — Это то, что я предвидел.

Дамы за столом бормочут:

— Аминь.

— Когда вы отправляетесь? — спрашивает Арабелла, намазывая маслом тост.

— Мы должны уехать завтра и вернуться в пятницу.

— В пятницу? — Арабелла огорчена. — Но служба! Церковь!

— Я вернусь вовремя. Все будет так, как запланировано.

На следующий день Возлюбленный и Сара уезжают, автомобиль довозит их до вокзала. На Саре отделанное мехом пальто и черная фетровая шляпа, на груди — бриллиантовая брошь. Возлюбленный выглядит, как обычно, величественно в черном пальто, перчатках и цилиндре. В руке у него трость с набалдашником из слоновой кости. После их отъезда дом кажется заброшенным. Настроение падает, и дамы весь день ходят с несчастным выражением на лицах. Даже Ангелы, кажется, пренебрегают своими обязанностями, и послеполуденный чай подается с опозданием. Как будто сердце общины, источник энергии и целеустремленности, исчезло.

Летти изумлена тем, как резко упало ее настроение. Она не сознавала, насколько Возлюбленный стал для нее необходим. Иногда она раздумывала, что было бы, если бы Арабелла изменила свое мнение относительно дома и все вернулось бы к тому, как было раньше. Теперь она знает. Это было бы ужасно. Возлюбленный принес с собой так много, но прежде всего он принес свою бесценную личность.

Жажда присутствия Возлюбленного растет по мере приближения его возвращения. Приготовления к событию имеют новый волнующий вкус. Ангелы начинают оживленно обдумывать меню предстоящего застолья. Чай подается в салоне вовремя. Кухня заполняется припасами, а залы тщательно убираются. Арабелла ходит повсюду, отдавая распоряжения, и навещает церковь, чтобы убедиться, что все в порядке. Орган, заказанный у знаменитой компании в Сомерсете, проходит окончательные испытания перед церемонией открытия. Мод Дигби разучивает с дамами новые гимны, которые она написала для общинного песенника, и они часами репетируют, пока новые гимны не становятся такими же знакомыми, как старые.

Возлюбленный принес всем веселье и радость.

Мы внимаем его голосу, его призыву.

Ибо его устами глаголет Всевышний,

И его рукой укрепляет слабых.

«Звучит так, будто Всевышний говорит устами Возлюбленного, а не наоборот», — думает Летти, когда поет. Однако Мод сделала все, что могла, и гимны звучат довольно-таки приятно.

В пятницу утром начинается всеобщая суматоха, и даже дамы включаются в работу, вытирая пыль с лучшей мебели и расставляя цветы, чтобы обеспечить полную готовность. От Возлюбленного приходит телеграмма, в которой говорится, что он и Сара будут с ними сегодня днем, и Летти в восторге от мысли о его возвращении. Когда пополудни раздается звонок в дверь, она в вестибюле вытирает пыль с зеркала в позолоченной раме. Думая, что это Возлюбленный, она торопится открыть дверь до того, как это сделают Ангелы. Однако на пороге стоит совсем другой мужчина, краснолицый и полный — пуговицы пальто выпирают на животе. На голове фетровая шляпа. Рядом стоит невысокая милая дама с беспокойными глазами и чемоданом в руке. За ними вырисовывается фигура в темном пальто, шляпа надвинута на лицо, руки глубоко засунуты в карманы.

— Должно быть, вы Кендаллы! — выкрикивает Летти. В отсутствие Возлюбленного она о них забыла, но теперь сразу же вспоминает.

— Да. — Мужчина улыбается, его полные щеки приподнимаются, как красные подушки. — Я — мистер Кендалл. Это моя жена. А это мой сын Артур. — Он кивком указывает на фигуру, прячущуюся за ним на ступеньках.

— Заходите, пожалуйста. — Летти, лучась улыбкой, отступает, чтобы дать им дорогу. — Где ваш багаж?

— Его привезут с вокзала позднее.

Троица входит в вестибюль, моргая от яркого света после сумерек наступающего вечера. Мистер Кендалл смотрит по сторонам:

— А преподобный Филлипс здесь?

На мгновение Летти теряется, а потом говорит:

— О, вы имеете в виду Возлюбленного! Боюсь, он отсутствует. Но в любой момент он может вернуться. Пожалуйста, идемте со мной, я покажу вам вашу комнату.

— Да, вот это дом! — замечает миссис Кендалл, снимая шаль. На нее, кажется, производит впечатление пол в шашечку, огромные зеркала, мраморные бюсты, стоящие на постаментах по обе стороны от двери салона. На круглом столе красного дерева в центре комнаты в огромной розово-золотой фарфоровой вазе стоят тепличные цветы.

— Надеюсь, тут вам будет удобно, — вежливо говорит Летти. И мистер, и миссис Кендалл хорошо, дорого одеты, и она подозревает, что стандарты у них высокие. Однако дом блестит в предвкушении вечерних торжеств и выглядит наилучшим образом.

Она ведет их наверх и показывает свою бывшую комнату, которая уже не кажется ее собственной, хотя выглядит так же: бледно-голубая, с шелковыми завесами вокруг кровати и тяжелыми камчатными шторами.

— Очень мило, — говорит миссис Кендалл, еще более повеселевшая при виде французской мебели хорошей работы и позолоченных ламп с плиссированными абажурами.

— Гардеробная предназначена для вас, Артур, — говорит Летти, глядя на мальчика. Он на самом деле уже не мальчик, замечает Летти, — слишком высокий, но сказать о нем что-нибудь трудно. Он бросает на нее взгляд из-под низко надвинутой шляпы и что-то ворчит.

Миссис Кендалл говорит:

— Уверена, что ему тут будет очень удобно, мисс…?

— О, простите. Мне следовало представиться. Я мисс Эванс. Леттис Эванс.

Миссис Кендалл поднимает брови, а мистер Кендалл говорит:

— Значит, это ваш дом.

— Нет… хотя я всегда здесь жила. Дом принадлежит моей сестре Арабелле. Вы очень скоро с ней познакомитесь. — Летти думает, что сейчас Арабелла, по-видимому, принимает ванну с благовониями, готовясь к возвращению Возлюбленного. — Я ухожу, а вы устраивайтесь. Когда будете готовы, пожалуйста, спускайтесь вниз. Там вам подадут чай. Наша первая служба должна начаться в восемь.

— А преподобный к тому времени вернется? — Мистер Кендалл бросает взгляд на свои часы.

— О да. Он обещал.

Время идет, но Возлюбленный не возвращается. Незадолго до восьми община начинает собираться в вестибюле, все шепчутся и нервничают.

— Имейте веру! — заявляет Арабелла. — Он будет здесь.

Она в белом платье с закрытым воротом и длинными облегающими рукавами. Подол платья спускается до икр и окаймлен белыми кружевами. Подобного Летти никогда в жизни не видела. Прочие дамы носят предписанную униформу, состоящую из белой блузки и длинной белой юбки. У одних одежда очень простая, у других украшена кружевами и драгоценностями.

— А что, если ему помешали вернуться? — спрашивает Этель Чаннинг-Дэвис, дама, вечно чем-то озабоченная. — Он ведь встречался с епископом, не так ли?

Все знают, что епископ на ножах с Возлюбленным. Шли разговоры о лишении его духовного сана. Что могло быть хуже этого? Собравшихся женщин охватывает нервная лихорадка. Сама идея общины, лишенной его горячо бьющегося сердца, непереносима.

Дряхлый преподобный Сайлес поднимает трясущийся палец:

— Я готов провести службу, если по какой-то причине наш глава не сможет быть с нами.

— Это смехотворно, — заявляет Арабелла, бросая на него злобный взгляд, — и ни малейшей необходимости в этом нет. Он будет здесь. — Ее подбородок задран кверху, фигура в волане кружев тоже вытянута вверх.

Семья Кендаллов спускается вниз, одетая согласно инструкциям Возлюбленного. Мужчины в простых черных брюках, двубортных жилетах и белых рубашках. Мистер Кендалл повязал еще галстук-бабочку, но у его сына Артура мрачный галстук из черного атласа. Строгое белое платье миссис Кендалл на талии перехвачено поясом, большой бюст и пышный зад придают ей облик эдвардианской матроны. Все трое стоят кучкой, наблюдая за происходящим с откровенной настороженностью. Арабелла вряд ли их замечает, она озабочена предстоящим вечером и непонятным отсутствием Возлюбленного.

Ангелы ходят среди собравшихся, разнося стаканы с ячменным чаем и простое сухое печенье, чтобы поддержать силы общины до праздничного ужина. Летти наблюдает, как Артур с презрительным выражением на лице берет печенье. Он выше обоих родителей, в чертах его лица мягкость и пухлость родительских лиц находят причудливое отражение; возможно, думает она, все дело в молодости, которая отметила его ямочками на щеках и голодным взглядом. Должно быть, ему около двадцати, думает она. Волосы у него длинные, зачесанные назад, они блестят от какого-то масла, и похоже, что он темный блондин. Его серые глаза смотрят на толпу женщин среднего возраста и стариков без всякого интереса, потом останавливаются на Летти, и на мгновение они встречаются взглядами. Хотя они игнорируют друг друга, им ясно, что их объединяет молодость. Однако в глазах Артура видно недовольство, которое, как она полагает, отражает его нежелание быть здесь. Он равнодушно отводит свой взгляд.

Летти смотрит на стенные часы. На них почти без четверти восемь.Что нам делать? Неужели Возлюбленный не появится?Сама мысль об этом невыносима, не потому что он не сможет провести службу, а потому что он дал обещание. Безусловно, безусловно, он не способен нарушить обещание.

— Слушайте меня! — Арабелла стоит на верху лестницы и смотрит оттуда на всех. — Слушайте все! Сейчас мы пойдем в церковь. Мы подготовимся к его приходу. Ибо он наверняка придет. Мы должны верить.

Ее пронзительный уверенный голос всех успокаивает. Арабелла величественно спускается по лестнице, толпа в вестибюле расступается, чтобы дать ей пройти, и образует позади нее процессию.

Китти спешит вперед, чтобы открыть дверь, и Арабелла с отрядом последователей выходят. Один из членов Армии Искупления, некто мистер Уилсон, взял с собой трубу и начинает играть, несколько дам прихлопывают в ладони, и вскоре уже вся движущаяся вперед процессия хлопает в такт.

Летти присоединяется к ним, настроение у нее повышается. Она посмотрела на себя в зеркало перед тем, как спуститься вниз, и осталась довольна. Темно-каштановые волосы, густые и непослушные, она стягивает сзади так, что спереди они лежат гладко, и это похоже на модную прическу. Вероятно, это тщеславие, однако она не может не прихорашиваться. Она напоминает и Арабеллу с ее резкими чертами, и Сесили с ее мягкой миловидностью.

У нее дерзкий подбородок и вздернутый нос, который она хотела бы выпрямить, однако цвет лица хороший, и она рада, что черные ресницы придают дерзость ее тускловатым зеленым кошачьим глазам. Сегодня Летти чувствует себя свежей и яркой. На ней белая суконная юбка и мягкая белая трикотажная блузка — самые красивые и праздничные вещи в ее гардеробе.

Никто не озаботился надеть пальто, однако вечерний воздух целителен. Сейчас май, и день был теплым. Арабелла идет впереди, остальные шествуют за ней по недавно проложенной дорожке мимо кустов рододендрона.

— Идем, идем! — призывает Арабелла, ее голос возбужденный и счастливый. — Впереди ждет святое место!

Все ахают, когда огибают кустарник и видят новую церковь, светящуюся изнутри. Большое окно с витражными стеклами сверкает подобно драгоценному камню. По какому-то невидимому сигналу бурно вступает орган. Труба замолкает, хлопанье в ладоши прекращается, и все внимают чудесным звукам органной музыки.

Но где же он? Где он может быть?Летти сознает, что праздничное настроение, каким бы заразительным оно ни было, будет безнадежно испорчено, если обещание Арабеллы не исполнится.

Арабелла не останавливается на пороге, она входит в новую сверкающую церковь. Все сиденья отполированы, на полу красный ковер с коротким ворсом, медные канделябры сияют. За органом сидит Мод, ее пальцы бегают по клавишам, ноги танцуют на педалях, а она вглядывается в ноты поверх очков. Последователи начинают занимать места на скамьях. Летти садится и видит на другой стороне семью Кендалл. Лица родителей пылают, на лице же Артура по-прежнему каменное выражение, хотя все же с проблеском интереса к тому, что будет дальше.

Арабелла стоит перед алтарем, спиной к остальным, она склоняет голову, кружевной подол закручивается вокруг ног, жемчуга поблескивают. Наступает момент, когда орган заканчивает мощным аккордом, и звук медленно угасает. В церкви молчание, наэлектризованное ожиданием. Арабелла медленно поднимает голову и поворачивает лицо к большому окну над алтарем. Она высоко поднимает руки и обращает ладони к изображению агнца в центре окна, агнца с флагом во рту и мечом под ногами.

— О Возлюбленный! — взывает она. Ее голос громкий и пронзительный. — Возлюбленный, приди к нам! Не заставляй чад своих жаждать твоего присутствия! Алкать твоего присутствия!

Она глубоко вдыхает и начинает декламировать:

На ложе моем ночью искала я того, которого любит душа моя,

искала его и не нашла его.

Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям,

и буду искать того, которого любит душа моя;

искала я его и не нашла его.

Община слабо вздыхает, как бы тихо тоскуя.

Летти думает: «Это Песнь песней Соломона. Звучит призывно».

Арабелла поворачивается к ним, руки по-прежнему воздеты кверху. Она смотрит в проход между скамьями. И на ее лице вспыхивает лучезарная улыбка, потому что из дверей доносится мощный голос:

— Я здесь! Я пришел!

Все как один поворачиваются. В проеме двери стоит Возлюбленный, его руки тоже воздеты кверху.

Арабелла в экстазе кричит:

— Это голос моего Возлюбленного! Глядите, он приходит, прыгая по горам и скача по холмам!

На мгновение перед мысленным взором Летти возникает Возлюбленный, скачущий по горам в своем черном костюме, и ей хочется рассмеяться, однако видение быстро сменяется переполняющим чувством облегчения и радости. Возлюбленный дома, как обещал. Все хорошо. Вокруг нее последователи тоже облегченно вздыхают и стонут от счастья. Мод прищуривается, разглядывая ноты, и начинает с гимна, который все они разучивали в честь его возвращения. И каждый начинает петь. Возлюбленный медленно идет по проходу, благословляя тех, мимо кого проходит, касаясь их вытянутых рук, кивая и улыбаясь, слушая гимн в свою честь. За ним идет его жена Сара, лицо у нее уставшее и осунувшееся, но глаза, как всегда, безмятежны.

Гимн кончается, Возлюбленный доходит до алтаря, поворачивается ко всем и жестом указывает всем садиться. Летти опускается на место, не в силах оторвать от него глаз. Они тосковали по нему так сильно, несмотря на недолгое отсутствие. Она надеется, что больше он никогда не уедет.

Мы не можем без него жить. Она знает, что это правда. Ее душа наполнена радостью, потому что она знает: Возлюбленный обещает, что смерть побеждена. Они никогда не разлучатся с ним.

Величавый голос Возлюбленного наполняет помещение:

— Сегодня я вел битву с темными силами. С силами зла! Сегодня я наконец разорвал путы, связывающие меня с прошлым. Я свободен. И вы тоже, братья и сестры мои! Мы можем свободно жить так, как требует истина! Мне больше невозможно таиться от всех вас. Некоторые из вас уже обладают знанием, дарованным вам посредством божественного откровения.

Он делает паузу, а потом громко говорит:

— Сегодня я перестаю быть преподобным Филлипсом. Я вернул епископу символы моей приверженности этому пути. Теперь я вступаю на великую дорогу. Святую дорогу. Дорогу к спасению! И вы избраны для того, чтобы сопровождать меня на этом пути.

Трепет возбуждения проходит по общине.

— Этот путь будет нелегким. Будут испытания. Будут жертвы. День близится, и от избранных требуется многое. Необходимо, чтобы мы восстановили мистическую связь Агнца с его народом. Сам я женат, как вы знаете, на Саре. Наш союз святейший из святых. Это исключительно духовный союз, как союз Агнца с церковью.

Глаза Возлюбленного вспыхивают, и он указывает на свою жену, сидящую в переднем ряду:

— Эта женщина и я воздерживаемся от физической близости! Мы отказываемся от нее!

Слушатели издают приглушенный вздох.

— Да. — Он начинает расхаживать перед алтарем. — Это так. Мы отреклись от плотского, и все вы должны поступить так же. Царство близится. Дьявол пускает в ход все свои уловки, стараясь удержать мир в своих объятиях. Неужели вы думаете, что он откажется от своей добычи, от этого грязного притона беззакония, где всякий порок доставляет ему удовольствие? Конечно нет. Мы должны сражаться с ним на каждом шагу. Нам нет необходимости приводить в этот мир детей, когда близится день, тот день, когда каждый из нас предстанет перед судом. Мы должны сосредоточить наши усилия на битве с дьяволом и на спасении душ, которые существуют сегодня. Сейчас! Здесь!

Возлюбленный хлопает руками по книге гимнов, и Летти подскакивает от этого хлопка. В церкви царит мертвое молчание, пока Возлюбленный расхаживает туда-сюда, глядя на них пылающими глазами.

— Мы начнем нашу битву с благословления духовных браков, которые соединят наших братьев и сестер и при этом не позволят дьяволу тешиться похотью. Я объявляю, что нашей первой парой будут преподобный Сайлес и Альбертина Джонсон.

Летти ахает, как и все остальные, и все смотрят на изумленную пару на разных скамьях. Преподобный Сайлес, старый и согбенный, почти лысый, с венчиком белых волос за ушами, выглядит крайне озадаченным, а его суженая, спокойная дама лет сорока пяти с толстыми мягкими руками, — испуганной. Однако ликование окружающих и бурные поздравления внушают им бодрость, и вскоре они радостно улыбаются, кивают и машут друг другу, каждый со своего места.

Возлюбленный жестом успокаивает свою паству:

— Будут и другие союзы, братья и сестры.

Летти не может удержаться и осматривается по сторонам. Женщин в церкви гораздо больше, чем мужчин. Один из мужчин — это преподобный Гилберт, почти такой же старый, как преподобный Сайлес. Есть еще старички из Армии Искупления, но один из них уже женат. Помимо них, есть садовники, конюх, мастер на все руки и мальчик на побегушках.

«Он же не собирается выдавать нас замуж за них?» — думает озадаченная Летти. И тут ее взгляд падает на Артура Кендалла. Она заливается краской и отворачивается.

У алтаря Арабелла смотрит на Возлюбленного сияющими глазами.

Часть третья

Глава 17

— Привет, Каз, — говорит Рори, стоя в двери. Он пытается улыбаться, но лицо у него измученное. — Можно мне войти? У меня есть кое-какие новости.

Каз глядит на него. Неужели он узнал, где Кейт? Она надеется, что это так. Тогда она больше не будет разрываться между обещанием, данным Кейт, и желанием облегчить страдания Рори. В глубине души она знает, что готова сломаться. Она так беспокоится о Кейт, так озабочена отсутствием связи! Телефон выключен. Электронные письма остаются без ответа.

— Конечно. Заходи, — откликается она.

На кухне Рори валится на стул.

— Она исчезла две недели назад, — говорит он. — Больше двух недель. Они не могут отыскать никаких следов. Где, черт возьми, она может быть?

Каз глядит на него.Я должна держаться. Я пообещала.Она глубоко вздыхает:

— Я не знаю.

Это правда. Она не знает. Однако то, что она знает, терзает ее изнутри.

— Что за новости?

— Ади пришел в себя. — Губы у Рори сжимаются, и она видит, что он борется с эмоциями, угрожающими вырваться наружу.

Каз ахает и расплывается в улыбке:

— Но это же великолепно! Он пришел в себя! Ой, Рори, я так рада за тебя и за него! Как он? Что говорят о его состоянии?

— Это произошло вчера. Мне объяснили, что этого следует ожидать, когда они уменьшили дозу лекарств. Это был потрясающий момент, Каз, когда я увидел, как у него открылись глаза после всего этого времени. — Рори выдавливает из себя улыбку. — Сознание у него помутненное. Он еще не вполне адекватен. Однако они думают, что у него все будет хорошо.

Его лицо искажается, голос дрожит:

— Он нуждается в матери. Он про нее спрашивает. А я… я не знаю, где она. Я не могу сделать так, чтобы его мать была рядом. Знаешь, каково это? Почему он должен потерять еще и мать?

— О господи… — Каз подходит к нему и обнимает. — Ох, Рори. Это так ужасно. Мне так жаль.

Пока Ади был в коме, отсутствие Кейт не имело для него значения. Но теперь… Теперь все иначе.Я поклялась. Я поклялась, что не скажу.

Но она же не знает об Ади.

Хочет ли она знать? Она не стала бы о нем говорить. Она не стала бы его упоминать. Она не стала бы упоминать и Хедер. Оба были запретной темой, как будто единственный способ справиться заключался в том, чтобы стереть их из памяти. Вот разве что, вспоминает Каз… Один раз по телефону Кейт сказала: «Они хотят забрать у меня Хедер». Тогда она подумала, как они могут это сделать, если ее уже нет?

Она выпускает Рори из своих объятий и садится рядом.

— Не знаю, что мне делать, — хрипло говорит он. — Я еще не сказал ему о Хедер. Я не смог. Я просто сказал, что мама и Хедер сейчас не могут быть с нами. Я счастлив, что у меня есть он, что с ним все будет в порядке. Но, Каз… когда я думаю о том, что я потерял…

Она ласково успокаивает его, кладет свою руку на его руку. Она смотрит ему в глаза и видит, что они полны слез.

— Ох, Рори, — говорит она, и ее сердце разрывается от жалости к нему. — Ты многое пережил. Мне жаль, что все так ужасно. Но Ади снова с нами. Это чудесно.

— Этого недостаточно, если нет Кейт. — Он с мукой смотрит на нее. — Каз, я всегда был тебе другом, правда?

Она кивает. Это верно. Когда Филип ушел, Рори был рядом. Он приходил всякий раз, когда был нужен, чинил бойлер, вешал полки и вообще всячески помогал. Он не говорил о Филипе. Он просто спрашивал: «Ты в порядке?», принимал кофе или пиво, которые она предлагала, и занимался ее проблемами. По крайней мере, практическими.

Но Кейт — моя лучшая подруга. Она была ею с самого начала, с тех пор, как я забеременела Леей, а у Кейт должен был родиться Ади.

Они познакомились в дородовой группе. Приблизительно одного возраста, со схожим прошлым, обе работали в суматошных офисах, где список неотложных дел никогда не кончается, а на столе всегда тонны бумаг… Они сразу понравились друг другу и стали близкими подругами. Через два года у них с разницей в несколько месяцев появилось по второму ребенку. Каз родила Мику раньше, и Кейт помогала, забирая к себе Лею, когда Каз надо было уделять младенцу особое внимание. Позднее, когда появилась Хедер, Каз делала для нее то же самое. Когда все вернулось в нормальное русло, они использовали одни и те же ясли и одних и тех же нянек. Их дети ходили в один класс в школе, и они передавали друг другу салфетки, чтобы утирать слезы умиления на рождественских спектаклях. Они обсуждали кухонные шторы, достоинства миндального молока, причины экземы и способы избавиться от вшей — они всегда выводили вшей одновременно, поскольку дети проводили вместе так много времени. Они бегали трусцой в парке, когда испытывали приливы энергии, и вместе смотрели реалити-шоу с вином и закусками, когда таковые отсутствовали. Они изобрели переходящий график присмотра за детьми: одна пара забирала детей другой пары с вечера пятницы до вечера субботы, тогда как вторая пара возилась со всеми четырьмя с субботнего до воскресного вечера. Они по очереди наслаждались блаженным отдыхом в субботу вечером и в воскресенье утром; первая смена была легче, поскольку предвкушались удовольствия — поход куда-нибудь вечером и ленивое утро с газетами и завтраком, еще более приятное от сознания того, что в другом доме в это время с криками требуют блинчиков и дерутся подушками перед телевизором, показывающим мультфильм.

Каз и Кейт одинаково воспринимали многие вещи. Они вместе смеялись и вместе горевали и никогда не спорили, разве что по поводу участников реалити-шоу. Если они были недовольны друг другом, то несли недовольство домой, делились со своими мужьями, и на этом дело заканчивалось. Они извинялись друг перед другом, шли в любимый бар, где ели анчоусы, пили «Просекко», хихикали и сплетничали, пока причина размолвки не оказывалась забытой.

«Это было счастливое время. Мы были так близки», — с тоской думает Каз.

Беззаботные времена кончились, когда Фил ушел. Все изменилось, они перестали быть двумя парами. Теперь Каз нуждалась в Кейт больше, чем Кейт в Каз. Они часами говорили о Филипе и о женщине, к которой он ушел.

— Чертов Интернет, чертовы свидания! — с чувством говорила Каз, наливая еще один бокал вина.

— Аминь! — отвечала Кейт, поднимая свой бокал.

— Не могу поверить, что у кого-то хватило глупости взять его себе.

— Полагаю, они будут несчастны, — утешала ее Кейт. — Или счастливы так, как бывают счастливы идиоты, когда объединяются в пару.

— Да-а. — Она допивала вино.

— Он об этом еще пожалеет, — декларировала Кейт. — Безусловно, это кризис среднего возраста. Нам следовало бы заметить наступление этого кризиса, когда он стал ездить на велосипеде и носить одежду из лайкры.

— Вероятно, он хотел, чтобы я обнаружила его послания к этой девке. Ручаюсь, он специально оставлял телефон дома. А потом звонил мне и просил его поискать! С таким же успехом он мог дать объявление в «Таймс»: «У меня роман, и я намерен бросить свою жену».

Каз горько рассмеялась. Узнав об этом романе, она в слезах позвонила Кейт. Та сразу же примчалась, прихватив с собой вино и бумажные платки. «Не делай поспешных шагов, — посоветовала она. — Подожди и посмотри, что произойдет. Ты сможешь пережить все это».

Тем вечером Фил пришел домой и сразу догадался, что она знает. Она же почувствовала: он обрадовался тому, что все выплыло наружу. Через неделю он ушел. Каз умоляла его остаться, отчаянно желая сохранить семью. Она пригласила его в гости, приготовила для него ужин, открыла шампанское и попыталась его соблазнить. Он отверг ее. Это стало самым унизительным переживанием в ее жизни. Однако после этого она поняла, что все и в самом деле кончено.

Кейт просиживала у нее часами. Каз нужно было выговориться, примириться с тем, что произошло, и свыкнуться с ужасным фактом: каждый второй уик-энд ей предстоит передавать Филу девочек. Кейт вновь и вновь выслушивала одни и те же истории, анализировала поведение Фила и обнимала Каз, когда та плакала, при этом мягко подталкивая ее к тому, что надо поскорее выкарабкаться из всей этой ужасной неразберихи. Утешение, разговоры, ободрение — всем этим занималась Кейт.

Время от времени Кейт сама жаловалась на Рори, и Каз не могла этого понять. Она всегда по-хорошему завидовала тому, что у них было. Конечно, Рори был не слишком энергичным. Он относился к тому типу мужчин, которые довольны судьбой: любил их красивый дом, детей и, разумеется, Кейт. Он не хотел больше того, что имел. Однажды он сказал Каз, что с радостью остался бы в крошечной квартирке, в которой они начинали совместную жизнь. Нынешнему положению дел они были обязаны Кейт: она зарабатывала больше мужа, и ей всегда хотелось иметь более дорогой автомобиль, более красивый дом. Она хотела, чтобы жизнь была такой, как она хотела, и любила украшать дом, стремясь сделать его идеальным. У нее были твердые представления о том, как надо жить, и Рори был счастлив с этим соглашаться. Кейт могла быть жесткой, безкомпромиссной. А Рори был ее противоположностью — покладистый, легко адаптирующийся, миролюбивый. Сначала все это работало, однако позднее, полагала Каз, привело к неприятностям. Он не хотел раскачивать лодку. Он не хотел говорить ей, что все, чего она добилась с таким трудом, было под угрозой.

В общем, иногда, в долгие вечера за бутылкой вина, когда они часами говорили о Филе, вдруг наступала очередь Кейт.

— Проблема с Рори… — говорила она и замолкала. Это его молчание, интровертный подход ко всему на свете, сводили с ума. При общении он предпочитал намеки и предположения прямому диалогу. Он придерживался своего мнения, пропуская ее суждения мимо ушей ради сохранения спокойной жизни.

— Неужели ты не видела, что он собой представляет, когда выходила за него замуж? — спрашивала Каз с недоверием.

— Нет. Честно, не видела. Может быть, первые десять лет говорила только я, — продолжала Кейт с усмешкой, — и не замечала, что в ответ он предпочитает помалкивать.

Теперь, когда заметила, больше не замечать она уже не могла. Их отношения, как у большинства, начались со взаимной влюбленности и убежденности в том, что совместная жизнь будет состоять из безмятежных вечеров, наполненных сексом и смехом. Потом пришло понимание, что партнер является чужим человеком.

— Я никогда не знала Фила! — восклицала Каз. — Совсем не знала. Он все время был для меня абсолютной загадкой. Теперь это очевидно.

— Но ты, может быть, знала Фила в определенный момент его жизни. А сейчас он другой человек.

— Может быть. А может быть, брак — это сплошная иллюзия. Попытка притвориться, что мы не одиноки в этом мире, выдумка, которая нас успокаивает.

— Это слишком пессимистичная оценка. — Кейт на мгновение задумалась и сказала: — Что ж, брак может быть обманом. Ну а дети? Это же не иллюзия?

Каз медленно кивнула:

— Да, пожалуй. Это единственная долгая любовь, на которую ты можешь положиться. Ты всегда любишь своих детей — по крайней мере, я не могу себе представить, что перестала любить Лею и Мику. — Она криво усмехнулась. — Ну ладно, если бы они стали жуткими серийными убийцами, это было бы не так просто.

— Это и радость, и горесть, — заметила Кейт, — потому что дети всегда от тебя уходят. Они растут и отдаляются от тебя. Все, что ты можешь, это наслаждаться каждой минутой, проведенной с ними, пока ты являешься центром их мира.

— Верно.

Обе молчат, думая о собственных детях. Потом Каз говорит:

— Я до сих пор на стадии львицы — ну, знаешь, я готова растерзать любого, кто их обидит. Полагаю, когда они вырастут, это чувство должно утихнуть.

Кейт кивнула:

— Должно утихнуть. Не могу представить себе свою мать, терзающую кого-то, кто обижает меня теперь. — Обе рассмеялись, поскольку мать Кейт была известна своей ленивостью и подняться с дивана ей стоило немалых трудов, разве что ради дополнительной порции джина с тоником. — Она предпочитает терзать меня, — добавила Кейт, и они еще посмеялись, поскольку мать Кейт имела склонность слать электронные письма поздним вечером, когда бывала, судя по всему, пьяна и хотела поделиться своими горькими мыслями о том, почему Кейт вызывает у нее такое недовольство.

Хотя Каз отчасти понимала, почему Кейт недовольна Рори, в ее глазах он выглядел прекрасным мужем. Рори был очень славным. Он никогда не ходил в паб, почти не пил, никогда не пялился на других женщин и не флиртовал. Он любил быть дома с семьей, готовил для всех еду, занимался домашними делами, помогая Кейт покрасить комнату или переставить мебель. Кейт начала воспринимать это как должное. Каз догадывалась, что мягкость и полная предсказуемость Рори внушили Кейт ложное чувство безопасности. Она привыкла думать, что у ее мужа нет иной жизни, кроме той, что она видела, и нет никаких секретов.

Теперь, когда Каз думает о том, как у них все было, она очень из-за них страдает. Не важно, что Кейт жаловалась на Рори и хотела, чтобы он в чем-то изменился или вел себя чуточку иначе. Она уверена, что Кейт вернулась бы к той прежней жизни не задумываясь. Сейчас она должна понимать, какой счастливой была.

— Каз!

Это Рори, сидящий за кухонным столом напротив нее.

— Да? — Она возвращается к нему.

— Знаешь ли ты что-то такое, о чем не говоришь мне?

Она не в состоянии встретиться с ним взглядом. Она хочет посмотреть на него, заглянуть в его глаза со слегка опущенными уголками. Глаза у него карие, с темными искорками, глаза дружелюбной собаки.

— Давай снова попробуем восстановить события в памяти, — медленно говорит он. — Просто для пущей уверенности.

— Конечно.

Она идет к холодильнику, вытаскивает бутылку вина и достает из буфета два бокала. Когда она начинает наливать вино, Рори говорит:

— Я за рулем.

— Тогда капельку. За компанию.

— Хорошо.

Он позволяет ей придвинуть к нему бокал, но не пьет, просто смотрит, как запотевает стекло от холодного вина.

— Итак, давай разберемся. Ты говорила с ней три недели назад. В понедельник. Правильно?

Каз делает большой глоток ледяной жидкости, потом говорит:

— Да, правильно.

Он достает из своего кармана листок бумаги и берет ручку, готовясь записывать.

— И соседи видели ее в тот день. Однако во вторник автомобиля уже не было, шторы были задернуты, и с тех пор ее никто не видел. Следовательно, она уехала в промежутке между твоим разговором с ней и утром вторника.

— Да, должно быть, так. — Ей хочется, чтобы он поднял бокал и выпил вина.

— В каком она была настроении? Что она говорила?

Каз вспоминает последний разговор с Кейт перед тем, как приступила к осуществлению своего плана. Она могла бы сказать: «Знаешь, Рори, она немножко напоминала генерала перед началом кампании, который отдает последние приказы и улаживает сиюминутные затруднения. Она дала мне инструкции по поводу того, как с ней связываться, и уехала». Она этого не говорит. Она чувствует себя беспомощной, неспособной сказать правду, но и лгать не желающей.

— Каз!

Рори протягивает руку и кладет ладонь на ее сложенные руки. Она слегка подскакивает, пораженная мягким теплом, исходящим от его руки, и человечностью его жеста.

— Я был здесь уже несколько раз, я снова и снова спрашивал тебя об одном и том же. Ты говоришь, что ничего не знаешь, но я тебе не верю. Думаю, ты что-то скрываешь. Ты и Кейт — лучшие подруги, вы все рассказываете друг другу. Я не верю, что ты не знаешь о том, что с ней случилось.

Она заставляет себя встретиться с ним взглядом. Его карие глаза, обычно такие мягкие, сейчас ярко горят.

— Это серьезно, — говорит он. — Она нужна Ади. Полиция ее ищет. Я беспокоюсь о ней. Ты знаешь, в каком душевном состоянии она была. Неужели ты о ней не беспокоишься?

Каз наливает себе еще вина.

— Да, конечно. Я ужасно беспокоюсь.

— И ты, и я знаем, что она была в плохом состоянии, когда уехала. И эти таблетки, на которых она сидела. — Глаза Рори очень выразительны, хотя он не высказывает того, о чем наверняка думает: уезжая, Кейт собиралась покончить с собой.

Каз чувствует себя жалкой и несчастной. Ей хочется рассказать ему обо всем — насколько она знает, Кейт жива, и есть шанс, что она вернется. Молчание Кейт начинает ее глубоко беспокоить, и она жаждет поделиться своей озабоченностью с человеком, который волнуется так же сильно, как она. А теперь, когда Ади пришел в сознание и спрашивает о Кейт, у нее, у Каз, появились совершенно новые, иные обязательства — обязательства перед мальчиком, который нуждается в матери…

Но я дала Кейт обещание. Мне нужно об этом подумать. Мне надо обрести уверенность перед тем, как я предам ее.

Рори встает, к своему бокалу он не прикасался.

— Если что-нибудь произойдет, если она свяжется с тобой, звони в любое время. Днем и ночью. Хорошо?

Каз кивает не раскрывая рта. Она не доверяет себе.

— Если не отвечу, я, вероятно, в больнице с Ади. Тогда отправь текстовое сообщение, я прочитаю его, как только смогу.

— Хорошо. — Ей удается выдавить из себя ответ. — Так и сделаю.

— Спасибо, Каз. — Он смотрит на нее этими карими глазами так напряженно. По правде говоря, она еще никогда не видела, чтобы Рори был так настойчив и энергичен. — Береги себя. Я буду на связи.

Она наблюдает, как он уходит, а потом трясущейся рукой наливает себе еще один бокал.

Ох, Кейт. Ну пожалуйста, пожалуйста, свяжись со мною. Я не знаю, как долго смогу хранить твой секрет.

Глава 18

Летти идет по главной улице в магазин скобяных изделий, когда видит Сесили, идущую ей навстречу с подругой. Они не могут незаметно миновать друг друга.

— Сесили! — кричит она и машет рукой.

Сестра, кажется, не видит и не слышит ее и продолжает степенно шагать и разговаривать с подругой.

— Сесили! Это я, я здесь.

Сесили поднимает глаза, выражение лица у нее каменное. Не улыбнувшись и никак не давая понять, что заметила Летти, она пересекает улицу вместе с подругой, и они идут по другой стороне, не поворачивая голов.

Летти смотрит на нее с открытым ртом. Итак, считается, что не только Арабелла перешла границы дозволенного. Ее тоже следует сторониться. Когда она входит в скобяную лавку, мистер Бейкер, который знает ее с детства, вежлив, но холоден и не улыбается. Купив все, что нужно, она покидает лавку и удостаивается лишь кивка и бормотанья в ответ на ее сердечное прощание. Такой же холодный прием она встречает в булочной, куда заходит, чтобы купить пару пирожных с цукатами с блюда на витрине. Миссис Хиггинс заливается краской при виде Летти и не может смотреть ей в глаза. Она кладет пирожные в пакет, стараясь избегать любого контакта с девушкой.

— Миссис Хиггинс, — громко спрашивает она, — что-то не в порядке?

— Нет, мисс. Вот ваши пирожные, мисс. — Миссис Хиггинс принимает деньги, которые протягивает Летти, и явно испытывает облегчение, когда та берет пакет и уходит.

Позже она замечает, что все жители деревни реагируют на нее таким же образом. «В чем проблема?» — удивляется она. Она не может не чувствовать себя обиженной этой неожиданной холодностью. Она всегда была популярной личностью в деревне, ее приветствовали и торговцы, и благородный люд. Крайне неприятно думать, что по какой-то причине теперь она нежелательная персона.

На следующий день, не переставая думать о том, что происходит в деревне, она садится на велосипед, проезжает две мили и вскоре убеждается, что ситуация еще хуже, чем предыдущим днем. Нет, это не мнительность. При ее приближении двери захлопываются, люди переходят на другую сторону улицы. Она убеждена, что за ней следят невидимые глаза, а когда она проходит мимо магазинных витрин, о ней шепчутся. Она продолжает идти, возмущаясь таким обращением и чувствуя себя крайне обиженной. Наконец она доходит до церкви, прислоняет велосипед к стене и входит в прохладное помещение. Она сознает, что давно здесь не была. Раньше она приходила каждое воскресенье и садилась на семейную скамью, но с тех пор, как появился Возлюбленный, молитвенные собрания проходили в салоне, службы — в вестибюле, а теперь — в новой церкви.

«Скорее всего, больше я сюда никогда не приду», — думает она, глядя на мраморные монументы, на кафедру, на красно-золотой алтарь, на аналой, украшенный медным орлом. Все такое знакомое и когда-то внушавшее благоговение. Однако теперь оно потеряло свою магию. Это все равно что в театре после чудесной постановки зайти за кулисы и увидеть, что реквизит дешевый, а костюмы при ближайшем рассмотрении грязные и драные. Ей не верится, что когда-то все это ее захватывало. Однако теперь, когда Возлюбленный указал ей истину, она чувствует, что в этом месте нет ничего реального.

Я должна вернуться домой.

Когда Летти выходит из церкви, что-то пролетает мимо ее уха и врезается в каменную стену арки. Она ахает, оборачивается и видит ком земли, который размазался по стене. Рядом с глухим стуком врезается другой ком. От страха она пригибается.

— Вот тебе, вот тебе, безбожница! — слышится насмешливый возглас. Она видит на церковном дворе группу мальчишек с грязными коленками. Они ухмыляются, в руках комья земли.

— Перестаньте, противные мальчишки! — кричит она, стараясь, чтобы ее голос звучал смелее. — Мерзкие твари! Немедленно ступайте домой, а не то я пожалуюсь вашим матерям.

— Моя мать не будет разговаривать с такой, как ты, — огрызается один из них. — Она говорит, вы все там поклоняетесь дьяволу и вас нужно сжечь у столба.

Летти ахает. Она в ужасе оттого, что слышит такие вещи из уст ребенка.

— Что за ужасная нелепость, она не должна говорить такие вещи! Это грешно и это ложь!

— Вот тебе! — вопит другой мальчишка. Стараясь не промахнуться, он кидает в нее свой ком грязи. Тот падает перед ней. Плохой метатель.

— Перестаньте! — снова кричит Летти. — Как вы смеете!

— Наш папа говорит, что вас надо выпороть, — глумится паренек. — Выпорем ее, ребята?

На мгновение Летти по-настоящему испугана. Их около восьми, сильные молодые ребята, и они, кажется, думают, что родители позволили им ее мучить. А что, если в их головы взбредет мысль по-настоящему ее избить?

Я не должна показать им, что мне страшно.Пока она собирается с силами, чтобы говорить властно, слышится другой голос:

— Немедленно ступай домой, Стенли. Ступай домой сейчас же, слышишь? — По крытому проходу приближается знакомая фигура, махая на мальчишек руками. — Убирайтесь все! Негодники!

Мальчишки ропщут, но бросают свои комья и удаляются в поисках других приключений.

— Ох, Энид, — говорит Летти с облегчением, улыбаясь бывшей горничной. — Спасибо тебе, большое тебе спасибо!

Энид на мгновение встречается с ней взглядом, а потом отводит глаза.

— Все в порядке, мисс. Я не могла этого вынести. Они не должны были говорить так с вами.

— Как ты поживаешь, Энид? Ты нашла себе другое место после того, как ушла от нас?

— Да, мисс. Я нашла место в Уилмингтоне. Сегодня у меня выходной, и я навещаю свою мать.

— Это хорошо. Тебе нравится на новом месте?

Энид открывает рот, чтобы ответить, но передумывает. Через секунду она говорит:

— Простите, мисс. Я не должна разговаривать с вами.

Летти медленно идет к ней, как бы опасаясь спугнуть.

— Энид, ты знаешь, почему все это происходит? Никто в деревне со мной не разговаривает. Все меня игнорируют. Что со всеми случилось?

Энид выглядит несколько рассерженной:

— Не делайте вид, что не знаете, мисс! Вы мне нравитесь, вы всегда мне нравились. Вы всегда были ко мне добры. Но то, что происходит в вашем доме…

— Что ты имеешь в виду? — Летти искренне удивлена. — Мы живем доброй и святой жизнью.

Энид смеется:

— Святой? Это не то, что мы слышали.

— А что вы слышали? — спрашивает Летти с холодком в голосе.

— Ну, например, что вы все поженились друг на дружке. Говорят, что у вас все доступны для всех.

— Что? — Летти в ужасе.

Энид кивает:

— Мы это слышали. Что вас призывают делать самые непристойные вещи. И еще, — она краснеет, — этот преподобный, которого епископ с позором отослал, он произносит нечестивые речи. Он хочет быть Иисусом. Вот что мы слышали.

— Вот как! И от кого вы это слышали? — Летти чувствует легкую слабость. — Впрочем, не затрудняйся. Я догадываюсь.

Конечно же, это Сесили и Эдвард раздувают пламя сплетен и недоразумений. Они хотят, чтобы община распалась. Они заботятся только о семейном богатстве, а не о спасении своих бессмертных душ.

— Послушай, Энид, — торопливо говорит она, — ты должна рассказать людям, что они заблуждаются. Два бракосочетания было, это верно. Преподобный Сайлес женился на Альбертине, а преподобный Гилберт на Нэнси Наттолл. Но это всего лишь духовные союзы. Поверь мне, ничего аморального в доме не происходило. Возлюбленный не допустил бы этого. Он считает, что все плотские искушения — это работа дьявола. И конечно, — она смеется, чтобы показать нелепость предположения, — мы не поклоняемся дьяволу. Мы идем за Агнцем, как и все остальные.

Энид все еще подозрительна:

— Правда, мисс?

— Разумеется. — Летти снова смеется. — По-твоему, я похожа на поклонницу дьявола?

— А тогда почему вы ходите в свою собственную церковь? Почему не в нашу? Что, она недостаточно хороша для вас?

— Конечно хороша. Но понимаешь, Энид, Возлюбленный знает некоторые истины, в которые другие не верят или не хотят поверить. Вот почему мы должны были отделиться. — Она протягивает руку и трогает Энид за рукав. — Ты должна прийти и присоединиться к нам. Чтобы спастись. Мы счастливы, и ты тоже можешь быть счастлива.

Энид качает головой.

— Нет. Нет. Я не могу. — Она бросает взгляд на Летти и продолжает: — Я рада, что у вас все хорошо. Я о вас беспокоилась. Мне не нравилось думать, что вы танцуете в этой церкви голой, делаете что-то непотребное на алтаре и молите сатану, чтобы он взял вас в невесты.

Летти ахает, а затем в ужасе смеется:

— Ох, Энид, ты не могла так думать!

Энид краснеет.

— Ну, так они говорят. И еще худшие вещи. Но я не могу их повторить, так что и не просите. — Она быстро и виновато озирается по сторонам. — А сейчас я должна идти. Но, мисс, вы должны знать, что они стали очень плохо к вам относиться. Поговаривают, что ваш дом следует сжечь и всех, кто в нем, тоже. Вам лучше уйти оттуда, пока можете.

— Это смешно. Никто не осмелится на такое злодеяние.

Энид качает головой, в ее глазах страх:

— Зря вы так считаете, мисс. Они думают, что вы там поклоняетесь Вельзевулу и что огонь будет для вас полезным.

— Скажи людям, что это неправда! — кричит Летти. — Ты не можешь позволять им верить в такую чудовищную ложь.

— Я попробую. — Энид оборачивается и бросает напоследок: — Но не думаю, что из этого получится что-то хорошее.

Вернувшись в дом, Летти чувствует себя так, будто у нее есть постыдный секрет. Когда она пересекает вестибюль и видит, что несколько дам в салоне спокойно читают, ее охватывает гнев из-за того, что о них говорят такие ужасные вещи.

— Мерзкие чудовищные слухи! — сердито говорит она самой себе, поднимаясь по лестнице. — Они не должны лезть в чужие дела. — Внезапно она представляет себя корчащейся на алтаре и умоляющей дьявола взять ее в невесты, как описывала Энид, и ей становится дурно. — Как могут люди говорить такие гнусности!

— Летти, Летти! — Китти спешит по лестнице следом за ней. Она вся трясется и задыхается. — Вас ждут в библиотеке!

Ее охватывает удовольствие, смешанное со страхом.

— Меня? Возлюбленный хочет меня видеть? Ты уверена?

— Конечно уверена. Он просил именно вас.

— Сейчас приду. — Она отдает Китти свои покупки. — Можете отнести это в мою комнату?

Она одергивает юбку — из коричневого твида, поскольку она только что вернулась, — приглаживает, как может, свои непокорные волосы и легко сбегает по лестнице к двери библиотеки. Она стучит.

— Войдите, — доносится звучный голос Возлюбленного, и она открывает дверь и входит.

В библиотеке, как обычно, сумеречно. Возлюбленный сидит за письменным столом, на котором лежат бумаги и огромные книги в кожаных переплетах.

— А, Летти, — говорит Возлюбленный. — Спасибо, что пришла.

Летти горда тем, что удостоена чести беседовать с ним наедине. Его внимание сосредоточено только на ней, и это почти нестерпимо.

— Иди сюда. — Жестом он указывает на красное кожаное кресло перед его столом. — Садись.

Летти подчиняется и старается устроиться поудобнее, хотя чувствует себя неловко.

— Как поживаешь, дитя мое?

— Очень хорошо, благодарю вас, Возлюбленный.

— Рад это слышать. Я наблюдаю за твоим прогрессом. У тебя все в полном порядке, в полном порядке.

От удовольствия Летти краснеет.

— Благодарю вас.

— Твое спокойное благоразумие, твое почтительное повиновение, то, как ты открываешь свою душу моим словам. Я вижу все это.

Она чувствует, как ее охватывает радость. Она знает, что Возлюбленный видит все.

— Благодарю вас, — робко говорит она. — Я делаю только первые шаги на пути.

— Безусловно, безусловно. Но никогда не забывай, что ты избранная. Ты будешь пребывать со мною, когда настанет час чудесного перехода от этой жизни к следующей.

— Да, да, — шепчет она, замирая от восторга при мысли об этом.

— Итак, мы ждем, с уверенностью и надеждой на вечную жизнь, — улыбаясь, говорит Возлюбленный. Потом он наклоняется к Летти, вытягивая длинную руку над кожаной столешницей. — Однако я бы хотел, Летти, чтобы ты кое-что сделала для меня. Поможешь мне в моей миссии?

— Разумеется, — без раздумий отвечает она. — Все что угодно, Возлюбленный.

— Очень хорошо. Я получаю послания от Агнца — по правде сказать, мы с ним в постоянном контакте. Сейчас, в этот самый момент, я разговариваю с ним. Ты знаешь, почему это возможно?

Летти качает головой.

— Потому что Агнец и я — это одно целое, — мягко говорит он. Кажется, будто его белые волосы сияют в сумеречном свете, а глаза сверкают. — Ты это знаешь. Скоро узнают все. Поэтому наши желания едины. И Агнец ясно дал мне понять, что я должен духовно обогатиться.

— Неужели? — изумляется Летти. Как Возлюбленный может стать еще более одаренным, чем теперь?

Он кивает:

— Да. У меня должна быть спутница жизни.

— О… Но… ваша жена… Сара… — несмело говорит Летти.

— Да, конечно. Сара — прекрасная помощница, но ее возможности ограничены. У меня должна быть дополнительная поддержка. И Агнец полагает, что таким лицом следует стать твоей сестре Арабелле.

Летти смущена:

— Я не понимаю. Она уже помогает вам, разве не так? — Все они привыкли, что Арабелла и Возлюбленный постоянно вместе.

— Это так, но мы должны слиться в более крепком союзе, мое дорогое дитя. Ты понимаешь? Это необходимо для моей великой миссии. Разве мы можем подвергнуть сомнению волю Агнца?

— Нет, — искренне говорит Летти. — Конечно нет.

— Тогда ты поймешь. Однако не каждый обладает твоей мудростью и убежденностью. Не каждый обладает такой чистой верой, как ты. Именно поэтому Агнцу и мне нужна твоя помощь. Ни у кого не должно возникнуть мысли, что я делаю это для себя. Всем должно быть ясно, что это божественная воля.

— Извините, Возлюбленный. Я очень глупа. Я все-таки не понимаю…

Возлюбленный улыбается:

— Ты поймешь, моя дорогая. Я подробно объясню, что должно быть сделано.

Этим вечером во время пятничной службы Летти сидит в переднем ряду, рядом с Арабеллой, и ждет сигнала. Они поют один из самых воодушевляющих гимнов Мод, и все раскачиваются в такт. Когда гимн кончается, начинает говорить Возлюбленный. Это то, что нравится всем больше всего: он увлекает их в совместное путешествие к абсолютной убежденности, смешанной с неясным волнением, которое заставляет их затаить дыхание. Будущее, которое он для них живописует, столь великолепно, столь чудесно, столь ослепительно, что они ждут не дождутся его прихода. Однако и до той поры жизнь прекрасна: ощущение счастья бьет фонтаном и наполняет всех желанием молиться и петь.

Летти наблюдает за Возлюбленным в ожидании, когда тот начнет свое крещендо. Он сбрасывает черный пиджак — знак, что атмосфера разогревается, — белые рукава рубашки вздымаются, он взмахивает руками и возглашает, демонстрируя свою прекрасную фигуру, расхаживая туда и назад. Когда он восклицает: «Мой глас будет услышан в горах! Мой глас будет услышан в долинах!», Летти вскакивает на ноги и выкрикивает:

— У меня было видение! У меня было святое видение!

Люди ахают и устремляют на нее взгляды, а Возлюбленный останавливается и поворачивается к ней лицом. Его глаза горят.

— Святое видение, священный союз, духовный брак! — восклицает она.

— Аминь! — выкрикивает Возлюбленный. — Это то, что предначертано! Мы обогащаемся с каждым духовным союзом. Кого ты видела, сестра?

Летти поворачивается и обозревает общину, трепещущую в ожидании провозглашения следующей пары. В атмосфере есть и тревожность. Между собой дамы уже говорили об опасениях, вызванных возможностью духовного союза с одним из работников, о том, как трудно будет в таком случае исполнить Божественную Волю.

— Я вижу это ясно, как днем! — говорит она. — Агнец показал мне, что должно свершиться. Жених — это… — она поворачивается к нему лицом, — это вы, Возлюбленный!

Потрясенные вздохи и шум удивления. Глаза сразу устремляются на Сару, которая остается совершенно спокойной, выражение ее лица не меняется. Возлюбленный жестом успокаивает свою паству.

— Как такое возможно, сестра, если я уже женат? — спрашивает он.

— Я не могу сказать, я могу только передать волю Агнца. Он показал мне, что вы должны духовно соединиться с… с моей сестрой Арабеллой! Тогда ваши дарования объединятся к вящей славе всех нас!

Арабелла выглядит так, будто может сомлеть, на лице ее в высшей степени растерянное выражение. Она поворачивается, чтобы посмотреть на Сару, сидящую по другую сторону от прохода, однако жена Возлюбленного глядит прямо перед собой, ее лицо бело как мрамор.

— Я… я… не понимаю, — говорит ошеломленная Арабелла. Она выглядит испуганной, как будто тигр, которого она приручила, внезапно кидается на нее с желанием сожрать.

— Мы должны прислушаться к воле Агнца, — провозглашает Возлюбленный. — Однако пока у меня нет уверенности, что так должно быть. Давайте все вместе молиться о наставлении, ибо это необыкновенно важный вопрос. Мы можем знать только одно: Агнец просит не плотского союза, но исключительно духовного. Аминь. Аминь.

В ответ доносится послушное бормотание, и служба продолжается.

— У тебя действительно было такое видение? — требует признания Арабелла, когда они остаются одни в ее спальне. Она схватила Летти за руку и крепко удерживает. — Ты действительно видела такие вещи?

— Да. Конечно, — отвечает Летти. Что еще она может сказать? Она не выдаст Возлюбленного даже Арабелле.

— Мне предназначено выйти за него замуж? — с удивлением говорит Арабелла. — Но Сара…

Они смотрят друг на друга, и обе не могут понять, как это может быть.

— Полагаю, это не имеет значения, если брак духовный, — медленно говорит Летти. — Тебе повезло, Арабелла, ты станешь его спутницей.

— Да… да, я думаю, повезло.

В воскресенье Летти встает и снова объявляет о своем видении. Она видела духовное бракосочетание среди лилий на небесах, где души Возлюбленного и ее сестры навечно соединились и образовали вход для душ правоверных. Теперь Возлюбленный кажется более убежденным, однако настаивает на дальнейших молениях. На следующей неделе еще три дамы встают, чтобы рассказать о своих видениях, в которых Возлюбленный женится на Арабелле. В пятницу вечером встает сама Сара и говорит:

— Братья и сестры мои, мне ясно, что согласно божественной воле это должно произойти. Пусть не будет разговоров о том, что я могу воспрепятствовать этому. Муж мой, я требую, чтобы ты взял эту женщину в духовные жены. Я отказываюсь от своего права на тебя и дарю тебя ей, дабы она сопровождала тебя на следующей стадии этого великого путешествия.

Возлюбленный склоняет голову и принимает неизбежное. Он должен оставить старую жену и взять новую. Это предопределено, и это должно свершиться.

Проходя мимо библиотеки, Летти слышит голоса и понимает, что один из них принадлежит мистеру Кендаллу и что тон у него повышенный. Она не намерена останавливаться и слушать, однако все же делает это.

— …сэр, именно поэтому мы озабочены, весьма озабочены.

— Вы слышали, как и все мы, что это не моя воля, но воля Агнца, — мягко отвечает Возлюбленный. — Вы ведь понимаете это, не так ли?

— Но, сэр, это ведь не что иное, как двоеженство!

— Это духовный союз, Кендалл. Это не законный и не плотский брак, но чистый, благочестивый союз. Я заверяю вас в этом. Ни один закон не будет нарушен, речь не идет ни о двоеженстве, ни о телесном… соединении.

Когда Кендалл снова начинает говорить, его голос звучит спокойнее:

— Хорошо. Вы меня убедили. Я понимаю вашу точку зрения. Прекрасно понимаю. И если честно, я всем сердцем ее поддерживаю. Однако моя жена… она нервничает, сэр. Она считает, что Агнец может предписать вступить в духовный брак мне или ей, и несчастна при одной мысли об этом.

— Разумеется. Я понимаю. Я уверю ее, что не видел ничего подобного ни в одном из ниспосланных мне видений. Ее дарования и ваши находятся в полной гармонии. Нет никакой нужды в других браках.

— Она будет рада это услышать, сэр.

— И еще я сообщу ей, что коттедж для вас готов. Я полагаю, что для ваших духовных потребностей он необходим. Кроме того, вашему мальчику слишком долго пришлось ютиться в женской гардеробной.

— Да… — Мистер Кендалл беспокойно кашляет. — Сэр, мой сын еще не является преданным членом нашей группы. Он закрывает свое сердце перед вашим словом. Мы за него боимся.

— Я почувствовал это. Я буду за него молиться, Кендалл. Я полагаю, что Агнец почти готов открыть свой план.

— Спасибо. Спасибо, сэр. Мы не хотим его потерять…

— Летти! — Это Арабелла, которая быстро идет через вестибюль в ее сторону. — Ты в порядке? Что ты делаешь?

Летти подскакивает и идет прочь от дверей библиотеки, надеясь, что не выглядит виноватой.

— Ничего, ничего. — Она качает головой. — Я собираюсь наверх. Пойдем вместе?

— Да. Я хочу поговорить с тобой насчет того, как мне одеться в воскресенье.

Арабелла смирилась с божественной волей, ведущей ее к Возлюбленному. Ее окружает новая атмосфера святости, как монахиню перед принятием обета. Летти думает, что она счастлива. Во всяком случае, выглядит она счастливой.

Бракосочетание происходит в атмосфере радостного праздника. Церковь украшена белыми цветами. День ясный и солнечный, и из Арабеллы получается прекрасная невеста в длинном белом шелковом платье с вуалью и венком из оранжевых цветков. На ней белые атласные туфли, а в руке белые розы. Возлюбленный в белом костюме выглядит величественно. Сара соединяет их руки, читает обеты, выслушивает ответы и благословляет кольца. Она сама сочетает их. Ее лицо светится радостью, когда она представляет пару общине и объявляет, что воля Агнца свершилась.

Возлюбленный провозглашает:

— Но воля Агнца еще не исполнена! Это еще не все! Прошлой ночью у меня было великое видение. Прекрасное видение, в котором святая душа приводит колеблющуюся душу в лоно, великое и счастливое лоно.

Атмосфера немедленно электризуется. Что это? Что должно произойти? Община затаивает дыхание.

Возлюбленный оставляет новую жену и идет по проходу. Он протягивает руку Летти, и та машинально ее берет. Он выводит ее в проход, затем вытягивает руку… В течение одной ужасной секунды она думает, что это мистер Кендалл, и вспоминает обещание Возлюбленного ему и его супруге. А потом она видит, что это Артур, которого Возлюбленный тоже выводит в проход. Теперь он ведет обоих к алтарю.

— Вот они! — возвещает Возлюбленный. — Агнец желает их союза, и это должно свершиться прямо здесь, прямо сейчас. Давайте же сделаем этот день днем двойной радости. Станьте лицом друг к другу и возьмитесь за руки.

Летти едва может поверить в то, что происходит. Она стоит перед всей общиной, ее держит за руку Артур Кендалл. Возлюбленный достает из кармана два кольца, и церемония начинается. Возлюбленный сочетает ее браком с мрачным юношей, который неделями в хандре слонялся по дому, ни с кем не разговаривая, ни к кому не присоединяясь, всему противясь.

«Я позабочусь о спасении его души», — тупо думает она. Глядя в его серые глаза, она понимает, что он смотрит на нее с гневом и отвращением. Однако он делает то же, что она. Подчиняется.

Глава 19

Я в каком-то очень темном месте, а поскольку у меня отобрали вино и таблетки — вещи, которые помогали мне справляться с самым худшим, — нет ничего, что могло бы утишить боль. Я часами лежу на кровати, крепко обнимая топорика Хедер, внюхиваясь в игрушку в надежде почувствовать какие-то остатки ее запаха. Слезы приходят и льются потоками. Они вымывают из меня печаль, и это лучше, чем когда глаза сухие. Когда я плачу и стенаю, я чувствую, что я больше, чем печаль. Когда я лежу молча, печаль нарастает — огромная, тяжкая и черная. Она становится больше, чем я, и окружает меня подобно стенам жуткой тюремной камеры. В такие минуты мне хочется только смерти. Утрата Хедер — это слишком много. Слишком чудовищно. Я не могу этого вынести, и никто не может ожидать от меня иного.

Как я сюда попала? Как такое со мною случилось?

Конечно, это началось задолго до той ужасной ночи. Корни любого крупного события тянутся далеко вниз, глубоко в землю. Когда же начали расти наши корни — за месяцы до случившегося или за годы? А может, я должна вернуться к тому дню, когда Рори сделал мне предложение? Когда же мы стали на путь, который неуклонно вел нас к трагедии?

Я помню, как рассказывала Каз о тех чертах Рори, которые приводили меня в бешенство, но, конечно, поначалу я их не видела. В первые годы мы были счастливы, чувствуя себя так, будто выиграли в какой-то удивительной лотерее: мы нашли и полюбили друг друга, а потом у нас появились замечательные дети. Мы удивлялись тому, как нам повезло, и целиком принимали свою удачу. Разумеется, наша жизнь должна была быть счастливой. Нам посчастливилось. У меня была хорошая работа с перспективами, я приносила домой больше денег, чем Рори, финансовый директор в маленьком благотворительном обществе. Это было нормально. Я не возражала. Я знала, что он любит свою работу, и была рада зарабатывать достаточно для того, чтобы обладать важными для меня вещами: красивым домом в хорошем районе, домом, который я могла украшать по своему вкусу, приличными каникулами, велосипедами и уроками тенниса для детей. Я была вполне удовлетворена всем этим.

Но потом…

Я думала, что мы настолько близки, насколько может быть супружеская пара. Я полностью доверяла ему, отчасти потому, что знала: он никогда не сделает ничего такого низкого, глупого и предсказуемого, как сделал Фил. Я была уверена, что Рори никогда не заведет роман и даже не посмотрит на другую женщину. Он был ласковым любящим мужем, прекрасным отцом, надежным другом.

Но я не видела, что он вдобавок был лживым. Он многое скрывал. Его молчаливость должна была бы насторожить меня. Я не видела неминуемого.

Однажды, собирая забытые на серванте бумаги, чтобы отправить их в мусор, я нашла распечатанный черновик письма. Я прочитала его, поскольку секретов в доме никогда не водилось. Это был ответ Рори на решение босса о его сокращении.

Я хмурилась, пока читала, стараясь вникнуть в суть. Рори закончил свое письмо словами:У меня семья, жена и двое маленьких детей. В этой отрасли рабочие места сокращаются, и нет гарантии, что я смогу найти другую работу. Прошу вас, пожалуйста, не делайте этого. Позвольте мне сохранить мою работу, и я буду работать вдвое больше, чем прежде. Я гарантирую это.

Но было ли это письмо отправлено? Сократили его или нет?

Напуганная до дрожи, я набрала номер его офиса. Я никогда туда не звонила. Давным-давно Рори предложил общаться только посредством домашних адресов электронной почты или онлайн-приложений, чтобы нас никто не смог обвинить в использовании служебных почтовых ящиков в личных целях.

Голос из телефона пропел название благотворительного общества, а потом:

— Чем я могу вам помочь?

— Могу ли я поговорить с Рори Оверменом?

— О… не думаю… Я сейчас узнаю. — Последовала долгая пауза. — Извините, боюсь, что человек с таким именем у нас не работает.

У меня засосало под ложечкой.

— Но он работал у вас, не так ли?

— Да, до… марта, согласно документам. Но больше он здесь не работает.

Март! Шесть месяцев назад!

— Вы не знаете, где он работает сейчас?

— Боюсь, что нет. Чем еще я могу вам помочь?

— Ничем. Спасибо. До свиданья.

Моя рука тряслась, когда я нажимала отбой. Я посмотрела по сторонам. Дом был пуст. Предполагалось, что я работаю дома, и я в самом деле работала, пока не занялась уборкой. Дети были в школе. Я с испугом поняла, что не имею ни малейшего представления о том, где может быть Рори. Его нет там, где, как я считала, он должен был быть.Так где же он? Чем он занимается?

Я понятия не имела, где он, хотя пять минут назад была уверена, что знаю. Шок от осознания того, что он меня обманывал, заставил мой мир содрогнуться. Я была оглушена и ничего не понимала.

Я здесь одна.

Я пошла в кабинет, где хранились все бумаги, банковские уведомления и домашние папки, и начала методично просматривать все, что было на письменном столе, письмо за письмом. Я была полна решимости выяснить, что, черт побери, происходит.

Вечером, когда пришел Рори, как обычно, в костюме и с портфелем, я улыбнулась и сделала вид, что ничего не знаю. К этому времени я уже выяснила, что потеря работы — это еще не все, и хотела быть уверенной, прежде чем приступить к расспросам, на тот случай, если он попытается нагромоздить еще больше лжи. Я задала стандартные вопросы о том, как прошел у него день, и получила ответы, которые когда-то слушала вполуха, но теперь они вонзались в меня, как огненные стрелы. Все это ложь: пустяковые замечания о перерыве на ланч, о дрянной печеной картошке, которую он ел в столовой, об опоздавшем авиарейсе кого-то там, кто только что вернулся из отпуска, о телефонном совещании с шотландским филиалом. Все это выдумки. Фантазии.

Не знаю, как мне удалось оставаться спокойной и позволить ему продолжать лгать. Возможно, это было нечестно и мне не следовало так себя вести. Однако я позволила, и он продолжал говорить, роя все более глубокую яму, из которой в конце концов выбраться будет невозможно.

Конечно, теперь все это кажется глупым. Я была дома, готовила обед, все мы были живы и здоровы в нашем красивом доме. Все было по-прежнему нормально. Однако мне так не казалось: я была испугана. Я думала, мы потеряем все, и в этом виноват Рори. Хуже того, я думала, что мой брак закончился. Как он может мне врать о таком важном, таком значительном? Когда-то мы были счастливы, но с какого-то момента, который я проглядела, все пошло не так. Меня шокировала внезапность моего открытия. Неужели я была настолько плохой женой, настолько плохим человеком, что он не смог рассказать мне о своих проблемах?

Теперь, когда я понимаю, что такое настоящая утрата, все это кажется таким тривиальным. Что есть дом? Не то, что нельзя отстроить. Даже разрушенный брак можно заменить другим. Но ребенка…

Я тоскую в темноте, одна в тюремной клетке печали. Теперь Хедер ушла, невозвратно и навсегда. Мои воспоминания не могут ее оживить, и я хотела бы погаснуть, как свеча, и больше ничего не знать.

Я хочу, чтобы это закончилось. Навсегда.

Глава 20

Звонит телефон. Каз спала, и она хватает трубку еще до того, как просыпается. Ее первая мысль, первый страх — что-то случилось с девочками и Фил звонит, чтобы сообщить о несчастье. С тех пор как случился пожар, она боится. Плохие вещи случаются.

— Да, да! Кто это?

— Это я, Кейт.

— Кейт? — Она садится, моргая в темноте. — Как я рада, что ты звонишь! Ты в порядке? Что случилось?

— Ох, Каз. — Кейт рыдает. — Хедер…

— Я знаю, дорогая. Я знаю, милая. Это ужасно. Так ужасно.

У Каз болит за нее сердце, она так переживает!

Похоже, Кейт ее не слышит.

— Каз, все дело в Хедер. Я не могу ее найти! Я потеряла ее. — Она всхлипывает. — Они хотели забрать ее у меня и забрали. Ты должна поискать ее, Каз. Скажи ей, что я хотела быть с ней, но они мне не дали.

— Но, Кейт… — Она не в силах помочь. — Я тоже не знаю, где она. Потому что теперь она нигде, и ты это знаешь.

— Может быть, она в доме, Каз. Пойди в дом.

— Но дома же нет. Он сгорел. Помнишь?

— Нет, — настаивает Кейт, — он не исчез. Ты сейчас в доме. Найди Хедер, пожалуйста!

Телефон отключается, и Каз смотрит по сторонам. Она вовсе не в своей комнате, а в спальне Кейт и Рори в их старом доме. Ей всегда она нравилась — бледно-зеленые стены, старомодная медная кровать, плотные кремовые шторы. Каз думала, что спальня сгорела дотла, однако сейчас она тут. В постели. Рори спит рядом с ней, его темная голова на подушке повернута в другую сторону.

Это не реальность. Я сплю.

Она встает с кровати. Деревянные доски пола под ногами гладкие и прочные, и она идет через комнату к двери. Коридор точно такой, как она помнит, и в нем две двери. Одна ведет в комнату Ади, вторая — в комнату Хедер. Она поворачивает ручку на двери спальни Хедер. Сначала та не поддается, потом она слышит мягкий милый голос, напевающий какую-то мелодию. Голосок наполнен восторгом. Это Хедер. Она налегает на ручку, та внезапно поддается, и дверь распахивается. Внутри комната не похожа на остальные помещения дома. Это то, что осталось после пожара: она промокшая, почерневшая, открытая небу и пахнущая гарью, сгоревшей тканью и обугленным деревом. Но девочка здесь, она стоит спиной к Каз и выглядывает в сад, ее светлые волосы поблескивают в свете луны.

— Хедер, детка! — Каз спешит к ней и становится на колени в пепельное сырое месиво, чтобы обнять ее. Она чувствует Хедер под своими руками: мягкая, теплая и невероятно реальная. Каз кричит от радости снова увидеть ее. Она тоже горевала по ней, по маленькой девочке, которую знала с младенчества, по своей крестной дочери. Даже если это не реально, она так хочет, чтобы это стало реальностью, хотя бы на короткое время!

Хедер поворачивается и обвивает шею Каз.

— Крестная Каз, — говорит она, прижимаясь своей щекой к ее щеке.

— Хедер, мы любим тебя. Мы так по тебе скучаем! Твои мама и папа скучают по тебе.

— Я тоже по вам скучаю.

— А ты не можешь вернуться к нам? Не можешь?

Она ничего не отвечает и тихонько мурлычет на ухо Каз. Потом она мягко говорит:

— Маме нужна твоя помощь. Ты должна ей помочь.

— Я хочу, но не знаю как. Что мне надо сделать?

— Ты должна ей помочь, — повторяет Хедер.

— Да… Скажи, что мне делать, милая…

Неожиданно в другой комнате телефон Каз снова начинает звонить. Она поднимается, думая о спящем Рори. Она не хочет его будить. Его нельзя беспокоить.

— Подожди здесь, — говорит она Хедер. — Я только на секунду.

Она выбегает из выгоревшей комнаты и спешит в спальню. Ее телефон лежит на прикроватном столике, дисплей светится, сигнал вызова разносится в воздухе. Рори ворочается. Его нельзя будить. Она протягивает руку за телефоном, но не может за него ухватиться…

И тут она просыпается, всплывает на поверхность реальности, зная, что оставила Хедер во сне. Она сразу расстраивается.Мы не закончили. Я по-прежнему в темноте. Мне не удалось сделать что-то важное, но я не помню, что именно.

Она в полубессознательном состоянии все еще ощущает Хедер в своих руках и вдыхает сладкий запах ее волос. У Каз перехватывает дыхание от живости сна и от понимания, что он внезапно кончился. Ее переполняет глубочайшая тоска, и она горько плачет.

После этого она не может заснуть, поэтому спускается в кухню и, как лунатик, заваривает чай. Этот яркий сон вернул ей острое чувство горя и потери, которые все они испытали той жуткой, той ужасной ночью.

Рори позвонил Каз в четыре ночи и сказал, что она им нужна. В доме пожар. Его голос дрожал.

— О боже, Рори, это ужасно. Все живы? Что пострадало?

Почему-то она вообразила себе нечто вполне поправимое: сгорело подсобное помещение или новая кухня, на потолке появились пятна от сажи, суетятся пожарные, в то время как семья в ночных одеждах стоит, дрожа, на лужайке перед домом.

Однако он зарыдал так, что по коже у нее поползли мурашки, а ноги подкосились.

— Все пропало, Каз! Дом… Всё… Ты должна к нам приехать. Мы потеряли ее, мы потеряли ее…

— Кейт? Ты потерял Кейт?

— Нет… нет… Хедер. Это Хедер. — Больше говорить он не мог.

Каз была в больнице через двадцать минут. Она промчалась по пустым улицам на бешеной скорости, не заботясь о том, что ее могут остановить, потому что она все равно не остановилась бы, она сделала бы все, чтобы попасть к ним поскорее. Кейт была там, глаза у нее были пустыми, лицо и руки — черными от сажи… Она пыталась добраться до детей. Ади проснулся, и, поскольку он был высоким и сильным для своих девяти лет, ему удалось открыть окно и выпрыгнуть. Он был жив, но находился в искусственной коме, в которую его ввели, оценив полученные повреждения. У него была сломана нога, раздроблено запястье и разорвана селезенка, но врачей заботило состояние его головы и шеи, которые, как они опасались, тоже были травмированы.

С ними сидела женщина из полиции, спокойная, полная сочувствия. Изредка она разговаривала по рации, висевшей у нее на плече. Рори безостановочно плакал. Каз обняла его и погладила по голове, затем подошла к Кейт и взяла ее за руку. Та повернулась и посмотрела на нее мертвыми глазами.

Дом теперь был огорожен лентой, и пожарная служба и полицейские криминалисты приступили к расследованию.

— Мне так жаль, — прошептала Каз. Этого было явно недостаточно, но это все, что можно было сказать.

— Я хотела ее вытащить, — четко выговорила Кейт. — Я пыталась добраться до ее комнаты.

— Ох, Кейт, мне… так жаль. — Горячие едкие слезы жгли глаза Каз. Она не могла представить Хедер в ее спальне, вообще думать о ней не могла, она боялась расклеиться и быть не в состоянии поддержать Кейт и Рори. — Милая, даже представить себе не могу, каково тебе.

— Они были вынуждены остановить ее, не пустить в дом, — сказал Рори сквозь слезы. — Она пыталась и, хотя очень хотела, не смогла. Было физически невозможно подняться на второй этаж.

— Ты не пострадала, Кейт? — спросила Каз, гадая, не спрыгнула ли она тоже со второго этажа. — Тебя врач осматривал?

Кейт нетерпеливо ответила:

— Да, да. У меня все в порядке.

Рори сказал:

— Она здорова. Мы еще не знаем, где она была, когда это началось, но загорелось в задней части дома. Там, где были дети. О господи. — Он вытер глаза кулаком. — Не могу поверить. Не могу поверить, что больше мы ее никогда не увидим.

Кейт встала и начала расхаживать взад-вперед, бормоча что-то себе под нос. Каз смотрела на нее с беспокойством, чувствуя себя беспомощной и не зная, с чего начать. Что сказать человеку, когда случается такое? Сейчас она могла думать только о практических вопросах: как обеспечить их горячим питьем и пищей, где они будут спать, как организовать визиты к Ади в больницу. Кроме того, надо будет позаботиться о похоронах. Надо полагать, после расследования. Она не очень-то знала, как это все работает. Больше всего на свете ей хотелось прижать к себе Лею и Мику, крепко держать их и никогда не отпускать.

Каз думает, что отстранение Кейт началось той самой ночью, еще до того, как она доехала до больницы. Кейт, кажется, замкнулась в своем собственном мирке, в месте, где вообще не было Ади. Прежняя Кейт исчезла. Конечно, она должна была измениться. Каз ожидала шока, горя, эмоционального потрясения и, вероятно, долгого пути к принятию того, что случилось. Однако Кейт не только кардинально изменилась, она, казалось, полностью отстранилась от всего, что происходило вокруг нее.

С самого начала Кейт делала то, что следовало, но при этом будто не понимала происходящего. Когда Каз пыталась говорить с ней об Ади, убедить поехать в больницу и проведать его, Кейт, казалось, просто не понимала, о ком и о чем та говорит, а вскоре вообще запретила упоминать о нем. Его имя вызывало у нее нечто вроде истерики, и вскоре они научились не произносить его в присутствии Кейт.

— Это шок, — говорили ее друзья друг другу. — Скоро она выкарабкается и захочет его увидеть.

Однако никаких признаков этого не появлялось.

Коронер закрыл расследование и выдал тело. На похоронах Хедер Кейт выглядела не столько оцепеневшей от горя или транквилизаторов, на которых сидела, сколько не понимающей, зачем она здесь. Рори с белым лицом держался как мог, когда люди обнимали его и выражали соболезнования, но Кейт стояла отдельно, будто ее позвали на похороны чужого человека. Она не выказывала эмоций ни на каком этапе. Каз даже видела, как та бросила взгляд на часы, будто в надежде, что церемония скоро закончится. Ей было так жаль свою подругу, ей отчаянно хотелось сделать для нее что-нибудь, однако помочь, казалось, было невозможно. Она старалась позаботиться о делах, нашла для Кейт жилье — маленький современный дом сразу за городом — и помогла обустроиться. Она предложила пойти в старый дом и посмотреть, что из имущества можно спасти, однако Кейт посмотрела на нее так, будто не знала, о чем говорит Каз. Полицейское расследование закончилось, когда эксперты пришли к выводу, что злого умысла не было. После того как страховая компания обследовала пепелище, Рори и Каз собрали то, что осталось, и Каз привезла ящики с сохранившимся добром.

— Ой, спасибо тебе, — сказала Кейт, и ее глаза вспыхнули при виде ящика с вещами из игровой комнаты. Там были кое-какие книги и игрушки, пережившие потоп, который устроили пожарные. — Мне они понадобятся.

Каз обвела глазами комнату и подумала, что если бы она не знала о смерти Хедер, то могла бы решить, что девочка здесь. На крюке в прихожей висело маленькое синее с белыми звездочками пальто, под ним стояла пара ботинок. На столе была пластмассовая тарелка, на которой лежал сэндвич с ветчиной, а рядом в плошке — очищенный мандарин.

— Ты уверена, что с тобой все в порядке? — спросила она у Кейт.

— Да. Все хорошо. — Во многих отношениях она, пожалуй, действительно была в полном порядке. Если не слишком задумываться над ее отказом повидать Ади. — Но вчера вечером опять приходил Рори. — Ее глаза наполнились холодом. — Я бы хотела, чтобы он оставил меня в покое. Он должен бы знать, что все кончено. Он все время пристает ко мне по поводу встречи с консультантом. Он называет это так, но я думаю, он имеет в виду психотерапевта. Я не вижу смысла. Со мной все будет в порядке, если меня оставят в покое и дадут самой разобраться. Мне просто нужно какое-то время. Какая-то свобода. Может быть, мне стоит на время уехать.

— В самом деле? — рискнула спросить Каз. Она видела ряд флакончиков с таблетками на подоконнике в кухне. — Неужели это поможет?

Мгновение она снова выглядела прежней Кейт: оживленной, миловидной, энергичной женщиной, которую Каз любила до того, как ужас выкачал из подруги все и превратил в подобие робота с мертвыми глазами.

— Думаю, поможет, — отозвалась она. — Я действительно так думаю.

— И сколько времени тебе нужно?

Она пожала плечами:

— Пара месяцев. — Потом Кейт наклонилась к ней, и в ее глазах были эмоции, которых Каз не видела в течение долгого времени. — Каз, я знаю, что могу сделать это. Я могу уехать. Но Рори этого не хочет, и все на его стороне. Врачи. Моя мать, моя сестра. Они хотят, чтобы я сидела на таблетках, может быть, даже хотят поместить меня в больничную палату или в изолятор для душевнобольных. Я этого не переживу. Ни в коем случае. Не знаю, что я сделаю, если такое случится. У меня есть план, но мне нужна помощь. Мне нужен кто-то, кому я могу доверять. Ты поможешь мне?

Она должна была знать, что Каз поможет. Каз отчаянно хотела помочь. Она понимала, что это только начало, что Кейт необходимо пройти через эту странную стадию отключения, чтобы начать принимать то, что произошло, и смириться. Она должна это сделать до того, как Ади выпишут из больницы. Он будет нуждаться в ней, когда та вернется.

— Безусловно, я помогу.

С той минуты она стала соучастницей бегства Кейт. Но теперь все изменилось.

Глава 21

Когда община возвращается в дом для пиршества в честь союза Возлюбленного, Летти не может до конца поверить, что празднует и собственную свадьбу. Ангелы немало потрудились и подготовили великолепный банкет. В вестибюле установили огромный стол на козлах, за которым есть место каждому, а на почетных местах усаживаются счастливые пары.

Странно видеть Арабеллу рядом с Возлюбленным, тогда как Сара теперь передвинулась на несколько стульев дальше. Сам Возлюбленный после брачной церемонии полон новых сил и часто посматривает на новую жену, которая выглядит взволнованной и счастливой. Конечно, во многих отношениях она уже занимала это место. В качестве владелицы дома и любимицы Возлюбленного она всегда обладала высоким статусом. Теперь, однако, никто не подвергает сомнению ее роль самой главной женщины в общине. Все относятся к ней с почтительным уважением. Сара же, к которой по-прежнему относятся со всевозможной любезностью, явно окружена атмосферой вдовства.

Летти сидит рядом со своим свежеиспеченным мужем, а дальше сидят Кендаллы, довольные и несколько ошеломленные разворотом событий. Теперь их сын — духовный свояк Возлюбленного, и это наверняка приведет его в круг избранных. Летти видит в их глазах надежду, что такая честь поможет смягчить отношение Артура к Возлюбленному и даст ему такой статус в общине, который сделает ее более привлекательной для него. Она догадывается, что они мечтают о спасении его души наряду со своими душами.

Артур, однако, отнюдь не кажется смягчившимся. Он ведет себя так же, как все время после прибытия: замкнутый и неразговорчивый, с глуповатым выражением на лице. Кажется, он хотел бы быть где угодно, только не здесь.

Летти хотелось бы знать, сколько браков начинаются в полном молчании, когда жених не желает смотреть на свою невесту.

— Передать тебе что-нибудь? — спрашивает она так дружелюбно, как только может. — Говяжий язык очень хорош. Тебе стоит его попробовать.

Он что-то бормочет, берет блюдо, которое она протягивает, перекладывает вилкой несколько ломтиков на свою тарелку и передает блюдо своей матери. Летти наклоняется к нему и тихо говорит:

— Я понятия не имела, что такова будет воля Агнца. Для меня это было так же неожиданно, как для тебя. Однако в этом должна быть какая-то высшая цель. Я уверена, что если мы будем молиться и упорствовать, то начнем понимать план.

Он обращает к ней свои холодные серые глаза и говорит:

— Не можешь же ты всерьез считать, что мы женаты! Мелкий фарс, через который мы только что прошли, ровным счетом ничего не значит. С таким же успехом я мог бы жениться на этом столе.

Она ахает, краснеет и отодвигается от него. Потом она напоминает себе, что ее роль — вернуть потерянную душу в лоно истины. Он будет сопротивляться, это очевидно. Она должна научиться не воспринимать его слова как личную обиду и прощать его грубости и оскорбления.

— Наш брак — духовный союз, — напоминает она ему. — Так что в определенном смысле ты прав. Я надеюсь, со временем ты поймешь, что именно поэтому он еще более ценен.

Он смотрит на нее с чем-то вроде жалости во взгляде.

— Ты рада, что тебя выдали замуж, даже не спросив твоего согласия?

— Это воля Агнца, — говорит она. Наверняка он понимает, что ее согласие по сравнению с этим ничто. — Эту волю следует принимать и исполнять с радостью. Быть избранной для святого дела — великая честь.

Артур пожимает плечами:

— Верь в это, если тебе так хочется. Для меня это не имеет значения.

Возлюбленный поднимается и призывает к тишине, затем начинает свою речь, духоподъемную речь о природе духовного брака. Он напоминает собравшимся, что их высшая цель уже не включает в себя необходимость обзаводиться потомством, поскольку Судный день близок. Он цитирует Библию: «Ибо приходят дни, в которые скажут: “блаженны неплодные, и утробы неродившие, и сосцы непитавшие”». Он говорит им, что эта святая община, избранная для жизни вечной, не узнает смерти и, следовательно, ей нет нужды знать и рождение. Он восхваляет их за принятие:

— Благословенны вы, ибо я среди вас! Я работаю над моим планом. Скоро придет день, когда меня узнают и примут, и мир изумится.

Наступает напряженное молчание. Кажется, будто Возлюбленный собирается сказать нечто такое, что изменит всю их жизнь, и все станет на свои места. Однако он ничего такого не говорит. Он предлагает им совместно помолиться и объявляет, что пиршество должно идти своим чередом. Вечер заканчивается импровизированным пением любимых гимнов общины под аккомпанемент фортепьяно. Наконец наступает время отдыха. Летти желает своему мужу спокойной ночи и идет в маленькую гардеробную, где по-прежнему спит на раскладушке. Когда она раздевается, входит Арабелла.

— Поздравляю! — Она крепко обнимает Летти и, сияя, отходит назад. — Кто бы мог подумать, что мы выйдем замуж в один день и в один час!

— Да. — Летти улыбается в ответ. Кажется немножко странным быть замужем, когда ничего не изменилось. Обе они здесь, готовятся лечь спать, как обычно.

— Мне жаль, что Артур не может быть с тобою сегодня ночью, — говорит Арабелла, откалывая вуаль.

Летти с удивлением глядит на нее:

— Что ты имеешь в виду? — Артур, как всегда, удалился со своими родителями. Другого она и не ожидала.

— Возлюбленный говорит, что, когда через пару дней коттедж будет готов, Кендаллы туда переселятся, а ты вернешься в свою комнату. Тогда Артур сможет к тебе присоединиться.

Летти смотрит на нее в изумлении:

— Я не понимаю. Зачем ему присоединяться ко мне? Ведь наши браки — это духовные союзы. Возлюбленный с самого начала говорил, что это не физический союз. Нам нет нужды жить в одной комнате. Зачем?

— Иногда ты бываешь очень глупой, Летти, — раздраженно отвечает Арабелла. — Помоги мне расстегнуть платье. Я не могу дотянуться. Какой смысл отрекаться от плоти, если ты не испытываешь искушения? Где же тут победа над дьяволом? Возлюбленный все это мне объяснил. Мы делаем поистине святую работу, если позволяем соблазну быть рядом с нами и сопротивляемся ему. Это очевидно, если над этим поразмыслить.

Летти стоит неподвижно, и ее лицо заливается краской.

— Ты имеешь в виду… Ты будет делить постель с Возлюбленным?

— Да, — беззаботно говорит Арабелла, и Летти не может понять, действительно ли она так беспечна, как кажется. — Это так. И ты будешь делить постель с Артуром. Со временем.

Летти не может вымолвить ни слова, пока расстегивает платье на Арабелле и смотрит, как та идет в спальню. Как только сестра удаляется, Летти закрывает дверь и прислоняется к ней. Дыхание у нее учащенное, и она чувствует легкое недомогание. Она не знала, что от нее ожидают такой близости с этим молодым человеком. Он для нее чужой, и он ее совсем не любит. На мгновение ее охватывает негодование, и она вспоминает, как он спросил, рада ли она, что ее выдали замуж таким вот образом. На нее накатывает волна бунтарской ярости. Она гасит ее усилием воли и говорит себе: «Это только потому, что я не вполне понимаю замысел. Если я покорюсь, он станет ясным. Возлюбленный не может ошибаться. Что бы он ни решил, это всегда правильно».

Этой ночью она лежит на своей временной кровати и пытается заснуть, но не может. Несмотря на массивную дверь между гардеробной и спальней, она слышит звуки, доносящиеся из комнаты Арабеллы. Сначала та взбивает подушки, потом долгая тишина: Арабелла, должно быть, укладывается в постель под балдахином. Летти в темноте закрывает глаза и пытается призвать сон, но он не приходит.

Минут через двадцать она слышит, как дверь открывается и закрывается, звучат шаги. Она слышит тихий голос Возлюбленного и понимает, что он здесь, с ее сестрой, в ее спальне. Она старается не рисовать в своем воображении Арабеллу в ночной сорочке под одеялом и Возлюбленного, ложащегося рядом с ней. Она ждет, что шум в соседней комнате прекратится, когда они заснут, но он долго не утихает. Слышен скрип пружин и потрескивание дерева, приглушенные голоса и… вскрик. Летти затыкает уши пальцами и слушает свое громкое дыхание и пульсацию крови. Когда наконец она отнимает пальцы от ушей, все тихо.

Проходят еще три ночи, и мистер и миссис Кендалл переезжают из комнаты Летти в коттедж, который для них приготовили. Предоставление им собственного жилья — признак особого отношения, и Арабелла вскользь замечает, что причиной является крупное пожертвование, которое сделал мистер Кендалл. И он обещал пожертвовать еще.

Летти внимательно изучает лицо сестры в поисках изменений, произошедших после ее бракосочетания с Возлюбленным, но не находит ничего очевидного. Она выглядит такой же, как всегда, — здоровой и безмятежной. Но каждую ночь повторяется то же самое: из спальни Арабеллы доносятся скрипы и стоны, которые продолжаются не больше десяти минут, и Летти может только подозревать, что это звуки супружеской любви. Она едва может в это поверить. Это идет вразрез со всем, что провозглашал Возлюбленный по поводу духовных союзов. Это просто не имеет смысла.

Вероятно, умозаключает она, это не то, что она думает, но нечто иное. Вероятно, в действительности Возлюбленный и Арабелла противятся искушению — совместно молятся, сопротивляясь соблазну, который заронил в них дьявол. Вот что это должно быть, говорит она себе. И это позор, что она позволяет себе помыслить об ином.

У нее с молодым мужем мало общего. Она подчеркнуто вежливо приветствует его, но в ответ он только бурчит, хотя раз или два ей показалось, что она увидела в его глазах что-то вроде жалости. Когда она предлагает помолиться вместе, он сопротивляется и отказывается присоединиться к ней. Летти неловко оттого, что другие члены общины, с интересом наблюдающие, видят, что ее отвергают, однако она успокаивает себя тем, что со временем сможет его переубедить.

Иной раз она ищет Артура и не может нигде найти, а потом видит, как он входит в парадную дверь в пальто и ботинках.

— Я просто гулял, — отвечает он, когда она спрашивает, где он был. — Дышал воздухом.

Неудивительно, что молодому человеку нужна физическая нагрузка. Она понимает. Когда она предлагает составить ему компанию, он отказывается и торопливо скрывается в своей комнате.

«В моей комнате, — думает она. — По крайней мере, она была моей и вскоре снова будет».

Мистер и миссис Кендалл чересчур вежливы с ней, полны желания быть дружелюбными и оправдаться за неуступчивость своего сына.

— Вы поможете ему обрести себя, мисс Эванс, — говорит его мать, держа ее за руку, когда они встречаются за чаем в салоне.

— Пожалуйста, зовите меня Летти.

— Мы знаем, вы были избраны, чтобы спасти его душу, — говорит его отец. — Мы будем вечно вам благодарны.

— Я сделаю все возможное, — говорит Летти. — Большего я не могу.

Она ожидает, что Артур будет возражать, когда узнает, что ему предстоит делить с ней голубую спальню после переезда родителей. Она предполагает, что он будет в ярости и потребует возвращения своей независимости. Он захочет переселиться в коттедж, где есть спальня, которая будет принадлежать только ему. Однако, вопреки ее ожиданиям, он покорен и, кажется, даже рад согласиться с таким положением дел.

Тут Летти ощущает первый проблеск надежды. Артур предоставляет ей возможность подружиться с ним, а после этого он наверняка станет на путь к спасению. В конце концов, как они могут делить нечто столь интимное, как постель, не становясь ближе друг к другу?

Вечером, перед тем как вернуться в свою комнату, она собирает вещи, чтобы перенести их назад. На помощь ей приходит Китти.

— Вы в порядке? — спрашивает она, видя белое лицо Летти.

— О да, — она браво улыбается. — Да, в порядке.

— Нервничаете, да? — Китти сочувственно глядит на нее, собирая подушки. — Ничего удивительного. Вы ведь его даже не знаете, так?

— Да. Это будет испытание. Но это первый шаг на пути.

— Хорошо, — лаконично отвечает Китти. — Только убедитесь, что условия ему понятны. Возлюбленный ясно говорил: это бракосочетание душ. Если он попытается к вам приставать, скажите мне, вот и все.

Летти краснеет. Она не может не думать о звуках, которые ночью доносятся из комнаты Арабеллы.

— Мы будем сопротивляться соблазну, — быстро добавляет она. — Мы будем вместе молиться о том, чтобы избежать томления плоти.

Китти искоса смотрит на нее:

— Да. Так и поступите. Но если окажется, что он хочет большего, не стесняйтесь кричать, и тогда мы все будем знать. Он не истинный верующий, этот парень. Мы все это отметили. Мы не знаем, почему Возлюбленный его терпит. Пригрел змею на груди.

— Возлюбленный хочет спасти его душу, — напоминает Летти.

Китти фыркает:

— Не мое дело подвергать сомнению волю Божью, но я до сих пор озадачена, вот и все. Ничего не могу с этим поделать, честно скажу.

— Ты должна постараться, Китти, — ласково говорит Летти. — Постарайся и прими. Как я.

— Вы слишком хорошая, — отвечает Китти, качая головой. — Пример для всех нас. — Она поворачивается, чтобы унести кипу подушек. — Просто будьте начеку. Не позволяйте ему взять верх.

— Не позволю, — обещает Летти, но она боится больше, чем прежде. Почему Возлюбленный поставил ее в такое неловкое положение? Она чувствует себя не защищенной от человека, который не любит ее.

Я не должна в нем сомневаться. Он знает все. Он никогда бы не поставил мое счастье под угрозу. Я под его защитой.

Стрелки на часах движутся с возмутительной быстротой. Задолго до того, как она чувствует себя хоть сколько-нибудь готовой, звонит колокольчик, созывая на обед, и все собираются в большом обеденном зале. Арабелла подает обильную еду: жареных кур, три картофельных блюда, свежие овощи и густой благоухающий соус. У Летти кусок в рот не лезет. Все ее мысли поглощены Артуром, который теперь всегда сидит рядом с ней. Он выглядит еще более крупным, чем всегда, большой широкоплечий мужчина вдвое больше ее —интересно, каково это — занимать так много пространства?— с большими руками и длинными пальцами. Когда он разрезает мясо, она не может не наблюдать за ними и не размышлять о том, каково было бы ощущать их прикосновения. Она сразу же запрещает себе об этом думать.

Видишь, как ловко действует дьявол! У меня нет к нему вожделения, а мои помыслы уже нечисты!

Она озирается вокруг, надеясь, что никто не видел, как она смотрела на руки Артура, как бы опасаясь, что окружающие могут читать ее мысли.

Действительно ли у нее нет к нему вожделения? Она не думала об этом, сознавая, что жизнь в этом доме подразумевает смирение плоти. Она готова к блаженству иного рода — если супружеские отношения это блаженство. Сесили однажды в порыве откровенности сказала ей, что это нечто такое, что следует терпеть, — не слишком приятное, не слишком достойное, однако необходимое мужчине. Поэтому она считала, что ей повезло избежать этого и в то же время гарантированно обеспечить себе в близком будущем место в раю. Теперь она вынуждена думать об этом, и она в смятении. И в страхе.

Когда обед окончен, она поднимается по лестнице, но не быстро, чтобы со стороны не казалось, будто она жаждет поскорее добраться до брачной комнаты. Оказавшись в своей спальне, она суетливо готовится лечь в постель, за пять минут застегивает на все пуговицы длинную ночную сорочку и забирается под одеяло с колотящимся сердцем и плотно закрытыми глазами. Она хочет казаться спящей. Это единственный способ, какой она может придумать, чтобы избежать неловкости, которую наверняка будут ощущать оба супруга.

Артур ломает ее план. Он стучит в дверь и ждет, пока она откроет. Она не может делать вид, что спит, — он стучит все громче.

Летти встает, торопится к двери, открывает ее и поспешно идет обратно. Он медленно входит и смотрит, как она ворочается в постели, стараясь полностью прикрыться. Он молча подходит к чемодану, стоящему на подставке в углу, достает из него какие-то вещи и закрывается в гардеробной. Она слышит журчание воды в раковине, какое-то движение, а потом дверь отворяется…

Она закрывает глаза, сердце снова колотится, она вцепляется в одеяло и подтягивает его к подбородку. Она чувствует, что он стоит посреди комнаты и наблюдает за ней. Это почти непереносимо. Наконец он произносит:

— Я могу спать на кушетке, если хочешь. Или на полу в гардеробной, если так ты будешь чувствовать себя лучше.

Она открывает глаза и поворачивает голову, чтобы посмотреть на него. От света она мигает.

— Но, — говорит она слабым голосом, — не будет ли тебе холодно? Здесь нет запасных постельных принадлежностей.

— Я могу принести, — отвечает он. — Или взять у тебя одеяло, а тебе оставить пододеяльник. Сегодня не холодно.

— Как хочешь, — еле слышно отвечает она.

Артур делает шаг к кровати, и она не может удержаться от нервного взвизга. Он останавливается и снова смотрит на нее.

— Тебе нет нужды волноваться. Я не собираюсь к тебе прикасаться. Насколько я могу судить, мы не женаты, и мне бы не пришло в голову вступать с тобой в супружеские отношения. — Он говорит это с откровенной насмешкой в голосе.

— Тогда что ты тут делаешь? Почему ты вообще в моей комнате? — Голос у нее слегка дрожит, однако Летти рада, что он звучит сильнее, чем мог бы, учитывая, как она себя чувствует.

Он стоит и раздумывает. На нем полосатая фланелевая пижама, лицо еще влажное после умывания. Со своей челкой, падающей на лоб, и свежей безволосой кожей Артур выглядит так по-мальчишески. Серые глаза спокойны и искренни, и он не такой угрюмый, каким казался, когда они все вместе были на первом этаже.

— Это хороший вопрос, — говорит он. — Что ж, тут такое дело. Мне нужно, чтобы родители были счастливы. И по какой-то странной причине от этого они, похоже, счастливы. Они не были в восторге, когда у меня появилась подруга. А она славная девушка, хотя и танцовщица. Однако теперь, когда какой-то религиозный маньяк женил меня на совершенно чужой девице, в их мире все прекрасно. Безумие, не так ли?

На его лице внезапно появляется чудесная улыбка, от которой в уголках глаз собираются морщинки и становятся видны ровные зубы. Раньше она никогда их не замечала. Внезапно ей видится не такой уж мальчик, а юноша на переходе к первому цветению зрелости.

— У тебя была подруга? — с любопытством спрашивает она.

— О да. По правде говоря, у меня их было несколько. Однако они знали только об одной. О Сузан. Милая девушка, и не ее вина, что отец у нее портовый грузчик, а мать швея.

— И как они о ней узнали?

Артур пожимает плечами:

— В университете я попал в неприятности. Это связано с тем, как я развлекался и с кем… В общем, меня отчислили.

— Отчислили?

— Да, на год. Мой отец сказал, что позволит мне вернуться только при том условии, что все это время я проведу с ним и с матерью. А это означало приехать сюда. И они еще думают, что якшался с дурной компанией я!

— Что ты имеешь в виду? — требовательно спрашивает Летти. Она садится в кровати, по-прежнему держа натянутую простыню под подбородком.

Он смеется:

— Я смотрю, ты так и горишь желанием выгородить этого шарлатана.

— Он не шарлатан! — возмущается она.

— Конечно шарлатан. Умный и убедительный, но совершеннейший мошенник. Не могу не восхищаться тем, что он сделал, как он все это выстроил, как всех вас одурачил. А теперь ему удалось обменять старую жену на молодую. И все под предлогом духовных браков! — Артур хохочет и качает головой: — Как я уже сказал, очень умно.

— Как ты смеешь так говорить? — Если слова Артура зародили хоть малейшую тень сомнения в Возлюбленном, все, что ей надо сделать, это вспомнить его лицо, огонь в глазах, когда он проповедует, его абсолютную убежденность, которой он заражает всех их. Она не сомневается, что он гений.

— Он хочет спасти твою душу! — возглашает она.

— Кое-что он хочет спасти, — замечает Артур, — но не думаю, что мою душу. А теперь позволь мне взять одеяло, и я лягу тут. Мне будет вполне удобно.

Он подходит, с ловкостью фокусника берет одеяло и идет к кушетке. Взбив подушку, он громко выдыхает и через минуту, кажется, засыпает.

Летти протягивают руку, чтобы выключить лампу. Она вне себя. Она не может спать, ибо все внутри клокочет от гнева. «Шарлатан»! Как он смеет? Он ничего не знает о Возлюбленном. Он просто самоуверенный мальчишка, который думает, что умудрен опытом, потому что проучился какое-то время в Кембридже, или Оксфорде, или где-то еще.Потом она пытается успокоиться.Меня испытывают. Он не собирается упростить мне жизнь, это очевидно. Но я спасу его душу. Теперь понятно, что это и есть моя миссия.

Глава 22

Моя жизнь разворачивается под сомкнутыми веками, как будто сознание отказывается мириться с решением, которое я приняла: погрузиться в забытье. Более суток я не открывала глаз, лежа в постели. Мне помогали мочиться и пытались напоить горячим бульоном, просовывая ложку между губами. Я не хочу есть. Я не хочу функционировать. Я просто хочу положить всему конец. Однако мое сознание отказывается подчиниться. Оно продолжает воспроизводить эпизоды из моей жизни, как будто все они хранятся на дисках и проиграть их так же просто, как любимый комедийный сериал. Я вижу себя такой, как была. Я в одежде, которую надеваю после работы, — в джинсах и свободной рубашке, перемешиваю что-то — ризотто? — в голубой кастрюле на нашей кухне. Лицо вытянутое, губы крепко сжаты, и я жду Рори, который должен откуда-то прийти. Хедер и… другой… тот, кого я не могу себе представить… сейчас у Каз. Она знает, что произошло нечто очень важное, но я пока не могу заставить себя ей рассказать. Впервые с тех пор, как мы подружились, я ничего ей не рассказала.

Хлопает входная дверь, и меня подташнивает от нервного ожидания. Я попыталась составить план, но это оказалось невозможным. Любая следующая реплика, любая фраза будет зависеть от реакции Рори.

— Привет! — кричит он из прихожей. Я слышу звяканье ключей, когда он кладет их на столик. — Я дома!

— Я на кухне, — без особой необходимости отвечаю я. Я всегда тут, когда он приходит домой, а остальные крутятся возле меня. Хедер частенько смотрит телевизор или играет, а тот другой обычно сидит за кухонным столом и делает домашнее задание.

Кто же этот другой? Это кто-то, кого я хорошо знаю…но…он не попадает в кадр.

Рори входит в кухню, ослабляя узел галстука.

— А где дети? — спрашивает он, оглядываясь по сторонам.

— У Каз.

— Гм. — Он выглядит удивленным. Направляясь к буфету за стаканом, чтобы выпить воды, он замечает: — Не знал, что сегодня вечером их не будет.

— Это я так устроила. Думаю, нам надо поговорить.

Он кажется веселым и беспечным:

— Гм. Хорошо. О чем-то конкретном?

Он наливает в стакан воду из-под крана и направляется к кухонному столу, глядя на меня. Образец невинности. Если бы я не знала, то ничего бы не заподозрила.

Я снимаю ризотто с плиты, очень аккуратно откладываю ложку в сторону и сажусь напротив него.

— Как сегодня на работе?

Он беззаботно пожимает плечами:

— Да знаешь, как всегда.

— Энди был?

— Э… да. Как обычно.

— Хм. — Я киваю. — А как поживает Салли?

— Прекрасно.

— А Стюарт? Он был сегодня?

— Да, конечно.

— Хорошо. — Я гляжу на него, надеясь, что мои расспросы послужат предупреждением о том, что, вероятно, что-то не в порядке. — А если я тебе скажу, что Стюарта сегодня на работе не было? Джил мне позвонила и сказала, что он заболел и сидит дома.

— Неужели? — Рори кажется удивленным, затем нервным, но быстро оправляется. — Может, и не был. Не могу сказать. Я не всегда знаю, когда Стю в офисе.

Он смотрит мне в глаза. Эти карие глаза с чуть опущенными уголками. Во многих отношениях он хороший человек. Осознает ли он, что лжет мне? Неужели ему удалось каким-то образом убедить себя, что он говорит правду? Я хочу, чтобы он сломался и сказал: «Знаешь что, Кейт? Я допустил позорный провал, и мне так стыдно. Мне надо рассказать тебе об этом». Думаю, я могла бы простить все, если бы он так сказал. Но он не говорит этого, и с каждой секундой его молчания моя депрессия усиливается.

— А что, если я скажу тебе, что Энди тоже не было в офисе?

Он не говорит: «Откуда ты знаешь?» Он смотрит на стол и хмурится.

— Ну… я не знаю.

Он слегка бледнеет. Он чувствует: что-то должно произойти, какой-то сейсмический сдвиг, который все изменит.

Глупо то, что, делая вид, будто ничего не происходит, он усугубляет ситуацию в тысячу раз.

Я не могу не дать ему еще один шанс.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать? Совсем ничего?

Он смотрит мне прямо в глаза.

— Нет, — твердо говорит он.

— Ох, Рори. — Невероятная тоска наполняет мне сердце. Он наверняка должен знать, что наносит медленные удары по нашему браку. — Ты уверен? Ничего такого, что мне, по-твоему, следует знать?

— Ничего. — Он смотрит на плиту и пытается вернуть ситуацию к норме. — Это ризотто? Я умираю от голода.

— Я хочу тебе кое-что сказать. — Я спокойна. Я надеюсь, что мое спокойствие демонстрирует ему, что это не глупый мелкий скандал, который вспыхивает и быстро затухает, но нечто слишком серьезное, чтобы устраивать истерику. — Я знаю.

— Знаешь что? — Он встает. — Доставать тарелки? Я могу закончить готовку, если хочешь.

— Сядь. Я знаю, что ты не был сегодня на работе.

Он внезапно бледнеет и валится на стул. Он складывает ладони вместе и смотрит на них.

— Я знаю, что ты не был на работе с марта. Тебя сократили, так ведь?

Он неподвижен как камень и не поднимает глаз. Вокруг него атмосфера краха.

— Шесть месяцев тому назад, Рори. Что ты делал все это время?

Он пожимает плечами.

— Почему ты мне не сказал?

Следует долгая пауза, а потом он тихо говорит:

— Не знаю.

— Ты не знаешь? — Я ему не верю. — Тебе никогда не приходило в голову, что следовало бы рассказать мне?

— Приходило.

— Так почему же ты этого не сделал? — По опыту прошлого я знаю, что Рори будет сопротивляться моим попыткам получить объяснения. Я буду слышать односложные ответы или же обычное «я не знаю», и то, что должно было стать диалогом, превратится в допрос, где он сыграет роль несчастной жертвы инквизитора, то есть меня. Но ведь сейчас речь идет о слишком серьезных вещах, чтобы укрываться за привычной завесой секретности? Ведь правда же, он обязан рассказать мне о том, что творится в его голове? По крайней мере попытаться.

Он переводит взгляд на меня, а затем говорит:

— Я не знаю.

— Нет. Подожди. — Во мне начинает закипать гнев. — Этим ты не отделаешься. На этот раз мне этого мало. Ты должен знать! Каждый день, когда ты выходил из дома в костюме и с портфелем, ты принимал осознанное решение скрыть эту ситуацию от меня.

Мой голос наполняется яростью:

— Когда ты подписывал документы на получение кредита для покупки кухни, хотя никакого дохода у тебя не было, ты должен был знать, что делал. А?

Его плечи сникают. Я чувствую, что он уходит в себя. Он не спорит со мной, не смотрит на меня, и каждая фибра его существа говорит мне: оставь меня в покое. Я не могу этого вынести. Все разочарования последних нескольких лет, все заботы, тревоги и огорчения последней недели, когда я осознала масштаб того, что происходит за моей спиной… Все это кипит во мне. Все, чего я хочу от него, это разговора со мной.Скажи что-нибудь. Просто скажи «сожалею».

Он не собирается сделать даже этого. Он уставился на стол, он неподвижен. Кто-то должен говорить, должен рассказать историю. Придется мне.

— Итак, ты делал вид, что каждый день ходишь в офис, все от меня скрывал и использовал выходное пособие как свою зарплату? Ты надеялся найти другую работу до того, как я узнаю?

Молчание. Нет ответа. Он не глядит на меня.

— Надеялся? — Я вскакиваю на ноги. — Пожалуйста, Рори, скажи что-нибудь. Скажи что-нибудь!

— Полагаю, что да, — говорит он скучным неубедительным тоном.

Мне хочется плакать. Сейчас, в этот жуткий момент, он не в состоянии найти силы, чтобы заглянуть в себя и сказать мне, что там происходит. По-моему, он даже хочет, чтобы я разозлилась, во всяком случае делает все, чтобы это случилось. Может быть, это потому, что здесь он чувствует себя в безопасности? Он будто не грешник, а беспомощный ребенок, жертва ярости взрослого.

— Я не могу этого принять, Рори. Я не могу принять ложь и обман. Даже сейчас ты не хочешь ни объясниться, ни извиниться… Неужели ты не понимаешь, что сделал, что делаешь прямо сейчас? Ты ничего не объясняешь и даже не просишь у меня сочувствия. Неужели ты не понимаешь, как мне больно из-за того, что ты не можешь поделиться со мной своими неприятностями?

Я смотрю на него, но он не отрывает взгляд от стола. Я чувствую себя совершенно беспомощной. Он хороший человек, хороший друг. Но достаточно ли этого? Что это за брак, если он основан на такой лжи? Я спокойно говорю:

— Как ты поступишь, если я попрошу тебя уйти?

Он неподвижен, потом пожимает плечами как человек, который больше не в состоянии сражаться.

— Полагаю, я уйду.

— Вот как? Ты не попытаешься остаться? Чтобы убедить меня, что я не права? Чтобы вернуть мое доверие?

— Какой смысл, если ты хочешь, чтобы я ушел?

Мы оба потерпели поражение. Теперь я это вижу. Что-то я сделала не так, хотя не знаю что. Намерения у меня были самые благие, но на самом деле я только вредила. Как и он. Мы оба только вредили. Не знаю, что нам теперь делать.

Я слышу голоса. В моей комнате люди. Те самые, которые время от времени тут появляются. Возможно, здесь присутствует тот самый мужчина, который держит надо мною руки и старается отогреть мое заледеневшее нутро. Эпизод все еще прокручивается в моем сознании, хотя я знаю, что уже не одна в комнате. Я вижу, как женщина встает. Она говорит выразительно и страстно, при этом жестикулируя, а мужчина слушает, и его лицо грустнеет. Потом он тоже встает. Я знаю, что происходит. Она говорит, чтобы он ушел, оставил ее и детей, пока все они не смирятся с тем, что произошло, и не решат, можно ли это поправить. Он согласился уйти. Он будет жить у друга. Он идет наверх паковать вещи.

Пересохшим ртом я хочу выкрикнуть: «Не уходи! Не оставляй их одних! Ты не знаешь, что случится дальше. Не покидай их».

Но я бессильна это изменить.

Глава 23

На следующий день после того, как ей приснилась Хедер, Каз отправляет Рори сообщение:

Когда выйдешь из больницы, зайди ко мне. Мне надо с тобой поговорить.

Она нервничает при мысли о предстоящей встрече. Рори, когда-то мягкий и покладистый, обрел новую силу, как будто все, через что он прошел, разрушило стены между ним и миром — или между ним и его собственным «я». Она видела Рори раздосадованным и видела ушедшим в себя, однако никогда прежде не видела его сердитым.

Я должна быть смелой. Я не могу от этого уклониться.

Проходит немного времени, и она получает ответное сообщение:

Конечно. Буду у тебя около семи.

Когда он приходит, она готова. Девочки в доме своего отца. Она поставила на стол кое-какую еду и пару охлажденных бутылок пива, хотя Рори пьет редко. Однако когда он входит, то сразу же откупоривает одну бутылку и садится за кухонный стол. Он выглядит уставшим.

Каз садится напротив с бокалом вина.

— Как Ади?

Рори отхлебывает пива, а потом отвечает:

— В порядке. Идет на поправку. Они считают, что скоро его можно будет выписать. Еще недели две для пущей уверенности. Он в хорошем настроении.

— Я собираюсь его проведать, — говорит Каз.

— Ему это понравится. — Взгляд Рори светится надеждой: — Ну что? Есть что-нибудь от Кейт?

— Нет, — честно отвечает она. — Ничего.

Он выглядит разбитым.

— Это так ужасно. Она в плохом состоянии, Каз. Я очень волнуюсь.

— Я тоже.

— Если бы мы знали хоть чуточку больше о ее душевном состоянии. — Он делает второй глоток пива, потом говорит: — Она с тобой многим делилась, пока не уехала?

— Ну… кое-чем. Но все это было не очень-то осмысленно. Она вообще не говорила об Ади.

Рори качает головой.

— Вот этого я понять не могу, — говорит он с недоумением. — Она не приходила в больницу. Она не говорила о нем. Так, как будто он никогда не существовал.

— Она до сих пор в шоке. Она сходит с ума от горя. Может, для нее это единственный способ справиться.

Каз и сама не понимает. Как можно так вот вычеркнуть ребенка из жизни, из памяти? Об этом ее сердце беспокоится больше всего. Тоска по Хедер вполне объяснима. Однако уехать, когда Ади нуждается в ней, отказываться даже говорить о нем — это загадка.

Рори говорит:

— Мы должны понять, что сейчас это не настоящая Кейт. Она отказалась от встреч с консультантом, она отвергла саму идею о том, что ей нужна профессиональная помощь. И ее мать, и я считали, что ей нужна медицинская помощь, но она отказалась. Кейт по-прежнему так ясно излагала свои мысли, так четко функционировала, что заставить ее было невозможно. Она согласилась только на антидепрессанты. — Он хмурится. — Как ты думаешь, может, это у нее реакция на них?

Каз колеблется, а потом говорит:

— Но ей и раньше было не по себе. Долгое время. До той ночи, я имею в виду.

— Я знаю. — Рори кусает губу. — После того как она узнала о моей ситуации.

— Да. Вот тогда она и начала меняться.

Каз вспоминает, как Кейт пришла и с ледяным спокойствием рассказала ей обо всем: об утаенном от нее увольнении по сокращению штатов, об оплате кредита для сохранения видимости зарплаты, о разговоре с Рори и его уходе.

— Господи, Кейт. — Каз, ошеломленная, покачала головой. — Не могу этому поверить. Мне казалось, Рори не того типа человек! Я бы никогда такого о нем не подумала.

Каз знала, что это ужасно, но не могла не чувствовать жалости к Рори. У Кейт были такие высокие стандарты! Это хорошо, когда все идет гладко, но когда пошли неприятности… Рори ненавидел конфронтации. Он побоялся ей сказать? Так или иначе, он решил не говорить. Это его привычка молчать.

— Ты, должно быть, чувствуешь себя ужасно.

— Почему он мне врал? — спросила Кейт. Она бледна, глаза вопрошающие. Она выглядит и возмущенной, и сраженной. — Неужели я такая страшная? Почему он не сказал, что у него неприятности?

— Он должен был сказать тебе, — категорически заявила Каз. Разумеется, должен был. Однако внезапно ей представился Рори. Как он каждый день уходит из дому, делает вид, что идет на работу, возможно, возвращается домой после того, как уходят Кейт и дети, а может быть, проводит дни в библиотеке или в кафе… И она ощутила прилив сочувствия к нему.

— Может, он не хотел тебя огорчать.

Кейт непонимающе глядела на Каз, обиженная, раздираемая гневом и отчаянием.

— Как он мог не сказать мне? Я не понимаю. Это изменило все в наших отношениях! Я чувствую себя так, будто вообще его не знаю.

Сейчас Каз спрашивает:

— Почему ты ей не сказал?

Рори вздыхает:

— Думаю, я струсил. Я просто хотел, чтобы все было хорошо. Я не хотел портить ей жизнь, когда все шло так хорошо. Я думал, что смогу все исправить незаметно. По иронии судьбы, когда она узнала, я как раз подал заявление на новую работу и через неделю получил приглашение на интервью. Поэтому я думал, что все устроится. Если бы меня взяли, я бы снова зарабатывал деньги и смог бы наладить все, не причиняя ей беспокойства. Я получил эту работу, но было слишком поздно.

— Но тебе по-прежнему пришлось бы лгать. Ты же знаешь, что должен был сказать ей. Она была просто раздавлена твоей скрытностью. Она сказала, что весь ваш брак был обманом, потому что ты не смог ей довериться, когда случилась беда. Кейт считала себя ужасной женой, раз ты так боялся сказать ей, что потерял работу. Она не понимала, почему ты не смог обратиться к ней за помощью.

Наступает пауза, а потом Рори говорит:

— Такое мне никогда не приходило в голову. Я старался защитить ее.

— И… себя?

Он задумывается.

— Да. Полагаю, и себя. Я не признавался самому себе в том, что произошло. Я не позволял себе думать о том, что делаю. Легче было сохранять видимость, вести себя так, будто у меня действительно была и работа, и зарплата. Это было как во сне, и я попросту не хотел просыпаться.

— Я знаю, с Кейт не всегда легко. Она упрямая и выглядит абсолютно уверенной в себе. Но она такая же уязвимая, как любой другой. Возможно, ты этого не сознавал, однако твой поступок потряс ее до глубины души, потому что она стала думать, что нет ничего безопасного, а ее счастливая жизнь была всего-навсего иллюзией. А потом…

Рори выглядит измученным.

— Я миллион раз жалел, что не сказал ей. Если бы я сказал, может быть, этого не случилось бы. Может быть, Хедер была бы жива.

— Это был несчастный случай, — твердо говорит Каз. — Он не имел ничего общего с той историей. Ты не должен корить себя за это.

— Но Кейт так думает. Она проклинает меня, потому что меня не было в доме той ночью. Если бы был, то мог бы спасти Хедер. — Он закрывает лицо ладонями. — Я должен с этим жить.

Сон снова всплывает в памяти Каз — невыразимое счастье от присутствия Хедер, ее шепот: «Ты нужна маме. Ты должна помочь маме».

На нее накатывает волна эмоций, вызванных этим сном: потрясение, смущение, странное чувство пребывания в таком знакомом месте, которого теперь не существует. Однако эта волна как появляется, так и исчезает. Каз медленно говорит:

— Я хотела сделать для Кейт то, что считала благом.

— Естественно. — Рори потирает лицо и устало смотрит на нее. — Ты всегда была готова ей помочь.

— Я думала, она отключилась от реальности из-за таблеток. Ее просто не было с нами, правда? Ни на похоронах, ни на расследовании. Как будто она была в каком-то другом мире, о котором мы не знаем. В другой реальности.

— Да, — задумчиво говорит Рори. — Она будто опасалась… преследования. Не знаю, подходит ли это слово. Она производила впечатление человека, считающего, что все мы стараемся до нее добраться.

— Что-то вроде паранойи?

— Да. Но она не казалась шизофреничкой или кем-то в этом роде. Для шизофренички она была слишком практичной. По правде сказать, выглядело это так, будто она сердилась, что люди ждут от нее чего-то отличного от нормы после того, что произошло. Казалось, ее это не касается, но она боится, что наши предположения о том, что она, должно быть, страдает, вынудят ее сделать что-то такое, чего она не желает. — Рори покачал головой. — Не знаю. Это выглядело как самоотстранение.

— Такое решительное, — говорит Каз.

Рори горько улыбается.

— Так похоже на Кейт. Она всегда точно знала, чего хочет, и добивалась своего. Это ее стиль.

— Я думала, что помогаю ей. Но… может, я ошибалась. — Каз смотрит на стол. — Когда она уехала.

Он смотрит на нее и хмурится:

— Что ты имеешь в виду? — Потом он становится очень спокойным. — Что ты имеешь в виду, Каз? Что ты хочешь сказать?

Она поднимает взгляд.

— Она была такой убедительной. Я ни в чем не могла ей отказать, не могла не учитывать, через что она прошла. Она объяснила мне, что это ее способ поправиться. Что это ненадолго. Ей нужно было только немного времени. Так что… так что я сказала, что буду ей помогать.

— Ладно… Когда? Когда это было?

— Полагаю, началось это за месяц до ее отъезда. Она должна была подготовиться, понимаешь, поскольку хотела быть уверенной, что ее не найдут. В общем, ей надо было это планировать. — Она заламывает пальцы, нервничая и чувствуя себя виноватой. Она предала их обоих — Рори, потому что не сказала раньше, и Кейт, потому что рассказала ему, хотя поклялась не делать этого.

Он изумленно смотрит на Каз:

— Так ты все это время знала? И не сказала мне?

— Я пообещала, что не скажу.

Он хлопает ладонью по столу, и она подпрыгивает.

— Ради бога, Каз! Ты знала, что она не в своем уме, что она не способна принимать рациональные решения! Она тебя использовала, она манипулировала тобой! Бог знает, о чем она думала. — Затем с его лица уходит гнев. — Как ты могла? Видеть, что я страдаю, и не помочь.

— Я просто старалась все делать правильно для вас обоих, — шепчет она. — Но Кейт была такой… такой неумолимой. Она бы сделала это и без моей помощи.

— Чего она от тебя хотела?

— Она хотела использовать мой адрес в качестве своего, чтобы получить кредитную карту, которую нельзя связать с ней.

— Гм… — Он хмурится. — На вымышленное имя?

Каз кивает.

— Что за имя?

— Она не сказала.

— И она не сказала тебе, куда уезжает?

Каз качает головой:

— Нет. Она была очень осторожна насчет этого. Лишь однажды проговорилась. Она упомянула компанию. Она сказала: «Компания хочет, чтобы я…» или что-то вроде этого.

Рори смотрит на стол, барабаня по нему пальцами.

— Как ты думаешь, она планировала уехать за границу?

— Понятия не имею. Но не думаю. Потому что… — Что-то всплывает в ее памяти… Брошенное мимоходом замечание, которое она не может вспомнить толком. — У меня сложилось впечатление, что она едет на машине. И звонок не заграничный.

Она говорит не думая, и только после того, как лицо Рори меняется, она понимает, что сказала. Его сосредоточенность сменяется удивлением, а потом гневом.

— Что? Звонок? Звонок?! Каз! — Его голос повышается по мере того, как до него доходит сказанное ею. — Ты хочешь сказать, что говорила с ней?

Каз подавлена. Конечно, она собиралась рассказать ему все, она просто еще не добралась до этого. Она говорит запинаясь:

— Н-ну… я…

Он поднимается на ноги.

— Как ты могла, черт бы тебя побрал! Как ты могла делать это за моей спиной, зная, через что я прошел? — Он замолкает и смотрит на нее со страшным разочарованием. — Понятия не имел, что ты на такое способна.

— Пожалуйста, Рори! — Она тоже встает и протягивает руки, чтобы его утихомирить. — Я же сейчас все тебе рассказываю. Неужели ты не понимаешь? Кейт взяла с меня обещание. Она клялась, что у нее все в порядке, что она все делает правильно. Я поверила ей.

— Ты просто хотела ей поверить. Мы оба знаем, что у нее далеко не все в порядке! Я был в ее доме. Я заглянул в ее компьютер и электронную почту. Там много всякой всячины, предназначенной для того, чтобы завести в тупик. Она заказала билеты в Испанию и во Францию, но не выкупила их. В общем, там нет ничего, что говорило бы мне о ее реальных планах.

Он замолкает, кладет ладони на стол и наклоняется вперед, смотря на Каз в упор. Выражение его глаз вызывает у нее желание отшатнуться.

— Итак, что ты знаешь?

Она начинает говорить, сначала запинается, но потом слова льются рекой. Что у Кейт есть адрес электронной почты, не обычный, а состоящий из нескольких цифр и букв, и что Каз может связываться с ней по этому адресу. Она рассказывает, что у нее есть мобильный номер и что она трижды разговаривала с Кейт со времени ее отъезда.

— Боже мой, — говорит Рори, снова проводя рукой по волосам. — У тебя есть ее номер. — Он качает головой. — На твоем месте я бы молился, чтобы полиция не узнала, что ты от нее скрываешь. Они ведут розыск по всей стране. Они могли бы просто ей позвонить!

— Это не так просто, — возражает Каз. — Я сказала ей… сказала ей, что она поступает неправильно, что неправильно позволять полиции ее разыскивать и заставлять тебя волноваться. Она меня не слушала! Не сердись, Рори. Я не могу этого изменить. Я пыталась! А когда я упомянула Ади, она просто положила трубку. С тех пор от нее ничего не было слышно.

— Ты пыталась с ней связаться? — спрашивает он негромким напряженным голосом. Каз уверена: в душе он понимает, что она права, что она не смогла бы переубедить Кейт, однако ему нужен объект, чтобы излить свое негодование и гнев. Кроме того, она лгала ему.

А может быть, я лгала ему так же, как он лгал Кейт? Не прямой обман, а скорее умолчание. Я не лгала, я просто ничего не рассказала. Кому, как не Рори, знать, как легко это делается.

Каз говорит:

— Да. Я пыталась связаться с ней. Но вот уже больше недели от нее ничего не было. — Она прислоняется к спинке стула, измученная всем этим. Она так сильно волновалась, что устала от этого.

Рори вздыхает и выглядит таким же потерянным.

— Тогда мы вернулись к тому, с чего начинали, — говорит он. — Она могла выбросить телефон и не заглядывать в этот свой почтовый ящик. — Он качает головой. — Почему в ее компьютере нет информации?

— Она была очень осторожна, — тихо отвечает Каз. — Она пользовалась интернет-кафе и библиотеками, чтобы отследить ее было невозможно.

Рори тяжело опускается на стул.

— Какой смысл? Она не хочет, чтобы ее нашли. Она изо всех сил старалась скрыться. Может быть, нам просто надо оставить ее в покое.

Каз наклоняется к нему.

— Мы не можем попросту махнуть рукой, — твердо говорит она. Она не собирается рассказывать Рори о своем сне. Было бы жестоко примешивать к этому еще и его мертвую дочь. Однако она может использовать свое видение, чтобы разобраться в этой жуткой кутерьме. — Мы ее найдем. Начнем прямо сейчас. — Она придвигает к себе мобильный телефон. — Для начала я напишу ей текстовое сообщение. Будем продолжать, пока она не ответит. В конце концов она это сделает.

Рори смотрит на нее с несчастным выражением на лице:

— Что, если слишком поздно? Что, если ее уже нет в живых? Вероятно, это то, что она планировала.

— Не уверена. Ее голос не был голосом самоубийцы. Без доказательств обратного будем считать, что она жива и что ее можно найти. Кто-нибудь должен был ее видеть. Кто-нибудь знает, где она. Мы можем это сделать. Ради тебя, ради нее и ради Ади.

— Хорошо. — Рори выдавливает из себя улыбку, пытаясь обрести уверенность. — Что нам терять?

Глава 24

Артур почти не разговаривает с Летти в течение дня и сохраняет имидж скучающего и мрачного молодого человека, того Артура, каким она знала его до бракосочетания. Он слоняется по дому, изредка исчезает, отправляясь на одну из своих прогулок, или читает там, где не толпятся женщины. Дамы относятся к нему с известным почтением и держатся на расстоянии, однако Ангелы его совсем не любят. Очевидно, они догадываются о его мотивах.

— Он гуляет по деревне, — говорит Китти, пока Летти надзирает над наведением порядка в бельевом шкафу.

Иногда Летти кажется, что она заведует немаленькой гостиницей, если принимать во внимание объем хозяйственных работ: уборка и смена белья в пятнадцати спальнях, бесконечное пополнение запасов в обширной кладовой, составление меню и отдача распоряжений кухаркам, забота о доме и окружающей территории. Арабелла рада переложить эти заботы на плечи Летти. Возвысившись до места рядом с Возлюбленным, она стала еще более царственной, чем прежде. А Сара передвинута еще на два места за столом и на ряд дальше в церкви. По-видимому, Арабелла хочет, чтобы дистанция увеличивалась, чтобы со временем все забыли, что Сара была кем-то иным, нежели одной из дам среднего возраста, преданных Возлюбленному и жаждущих внимать любому его слову. Сара, кажется, страдает, хотя никто толком не знает, является ли это результатом такого обращения с ней. Ей все больше нездоровится, лицо у нее серое, уставшее. Она много времени проводит в одиночестве в своей маленькой спальне, и за ней ухаживают Ангелы.

— Артур гуляет по деревне? — беззаботно переспрашивает Летти. Она показывает на верхнюю полку. — Одинарные простыни только сюда, Китти. Полагаю, он имеет на это право. В конце концов, никому не запрещается выходить из дома. Быть здесь — это вопрос выбора.

— Но если ты здесь, ты здесь, — отвечает Китти, засовывая стопку свежих белых простыней на верхнюю полку. — Не думаю, что он здесь. И вы знаете, что творится в деревне.

Летти вспоминает Энид и ее странные обвинения.Она сказала, что все так говорят.

— Ты имеешь в виду слухи о нас?

Китти кивает:

— Это плохо. Я вообще больше туда не хожу. Девушки говорят, что делать там покупки стало неприятно.

— Ну что ж, — решительно говорит Летти, — если они не хотят, чтобы мы у них покупали, я не против делать закупки у других торговцев в другом месте. Мы даем им заработать, не так ли? Не понимаю, какое отношение к ним имеет жизнь здесь.

— Вы же знаете, каковы люди, — отвечает Китти, складывая в стопку наволочки. — Они любят сенсации. Они были бы разочарованы, если бы могли увидеть нас такими, какие мы есть. — Она ухмыляется, наклоняется к Летти и шепчет: — Они думают, что мы делаем работу по дому голыми.

Летти ахает, а потом смеется:

— Китти… прекрати это. Что ж, если Артур ходит в деревню, может быть, ему удастся противодействовать таким слухам. Возможно, они к нему прислушаются.

— Вышло у вас что-нибудь с ним? — интересуется Китти. — Слышит ли он голос истины?

Летти вздыхает:

— Не думаю. Пока нет. Но по крайней мере, мы более или менее по-дружески относимся друг к другу. Он хочет уехать в конце лета, и, если он так и сделает, это будет означать, что я потерпела поражение.

Китти качает головой:

— Он крепкий орешек. Из-за него вам придется тяжко сражаться с дьяволом, он цепко держит его душу.

Летти знает, что это верно, и все же она обнаружила, что с возрастающим нетерпением ожидает вечеров, когда она удаляется на отдых в голубую спальню и Артур присоединяется к ней. Он всегда дает ей время побыть одной, воспользоваться гардеробной и переодеться, так что она уже в постели, когда он приходит. Он, по-видимому, понимает, что это дает ей ощущение безопасности, в котором она нуждается. Он ведет себя благопристойно, всегда переодевается в гардеробной и настаивает на том, чтобы спать на кушетке, стоящей у изножья кровати. Однако со своих отдельных спальных мест они ведут долгие беседы, и иногда Летти, чтобы лучше слышать, переворачивается и передвигается к изножью кровати. Оттуда она может смутно видеть его в темноте — расплывчатый профиль, блеск глаз — и слушать его негромкую речь, время от времени прерываемую гортанным смехом, когда он говорит что-то такое, что его забавляет. Похоже, темнота делает их раскованными, что невозможно днем. Иной раз, когда они находятся внизу в обеденном зале и он сидит рядом, молчаливый и деревянный, Летти бросает на него взгляд и едва верит, что они действительно ведут ночные беседы. Но потом приходит темнота, он снова рядом, и их доверительные разговоры шепотом продолжаются.

Он рассказывает ей о своей жизни: детство в Бакингемшире, потом переезд в Лондон, связанный с работой отца. По мере того как благосостояние семьи росло, росли и ожидания относительно будущего Артура. Он единственный сын, средоточие всех амбиций. Он был отправлен в Харроу, оттуда в Оксфорд.

— …где я так весело проводил время. Вот только долго это не могло продолжаться, все так закрутилось, что было ясно: все скоро закончится.

Он задумывается:

— Я прошел через все это, делая вид, что мне необходимо поправить здоровье. Как будто меня отправили в приморский санаторий.

Летти увлеченно слушает рассказы об Оксфорде. Она никогда не слышала о такой безнравственной, такой распутной жизни. Истории об азартных играх, клубах, танцах, девушках, автомобилях, об изобилии еды, выпивки и денег заставляют ее чувствовать себя безнадежно провинциальной и невинной.

— Мой старик хотел, чтобы это было так, — небрежно говорит Артур в темноте. — Он назначил мне приличное содержание, так что я мог вращаться в фешенебельных кругах. Больше всего на свете он хотел, чтобы у меня было положение в обществе, чтобы я женился, скажем, на дочери графа или что-то в этом роде. Иногда деньги могут такое обеспечить, если ты умен и не слишком нагл. Но когда дошло до дела, ему многое не понравилось. Я рассказывал ему, до чего все они докатились, все эти богатеи, которых он отчаянно прочил мне в друзья, и он не мог этому поверить. Распутство, думал он. Аморальность. Он не понимает, что такое веселое времяпрепровождение, как не понимает и того, что это некий обряд посвящения. Все мы станем респектабельными, когда устроимся и женимся. Чего он не смог перенести, так это того, что половина ребят были гомиками, а остальные спали с чужими женами или актрисами.

Летти шокирована, но ничего не говорит, просто неподвижно лежит в темноте.

— А в довершение всего он впал в религию. Не в старое доброе англиканство, это было бы достаточно безобидно. Вся эта чушь про огонь и серу. Страшный суд. Конец света близок. И все такое прочее.

— Ты имеешь в виду учение Возлюбленного, — мягко говорит Летти. Следует пауза, а потом в ее голосе звучит обвинительная нотка: — Ты в это не веришь.

— Ни единому слову. Ни единому долбаному слову. — Артур смеется. — Всегда находится кто-нибудь, кто говорит, что Судный день будет завтра в двенадцать, так что давайте наденем власяницы и посыплем головы пеплом. Ученики Христа думали, что живут перед концом света, и было это почти две тысячи лет назад. А мы всё живем, и нет никаких признаков, что случится что-нибудь. Почему? Да потому, что ничего не случится.

Летти содрогается от такого кощунства. Она напоминает себе, что ее испытывают. Она должна оставаться непоколебимой перед лицом Артуровой ереси, потому что таким образом дьявол пытается отыскать в ней слабость. Было бы легче, если бы он не был таким уверенным в себе. Она не может придумать, как ей разрушить стены его неверия, чтобы он принял истинность и праведность Возлюбленного.

— Однако мой отец и мать клюнули на эту приманку. — Артур свистит сквозь зубы. — Так уж мне повезло, что они должны были найти проходимца вроде Филлипса, готового выманить у них мое наследство.

Летти хмурится. Она не может вынести, что о Возлюбленном так говорят. Это причиняет ей почти физическую боль. Однако надо слушать, чтобы понять ход мыслей Артура.

— Это действительно так? Неужели они могут лишить тебя наследства?

— Малейший намек на то, что я отказываюсь сотрудничать, и он вычеркнет меня из завещания и все отпишет этому дому. Собственно, он, вероятно, и ждать не будет. Думает, что это поможет ему заполучить уютное местечко на небесах. Даже уютнее, чем здесь.

Он делает паузу.

— Полагаю, твоя семья не была в восторге, когда твоя сестра решила передать ему дом, а?

— Ну… наши родители умерли. Семьей нас назвать трудно. Однако моя сестра Сесили была очень расстроена тем, что сделала Арабелла. Она не смогла ей этого простить. До того времени это был ее дом, понимаешь?

— Да. Должно быть, это было крайне тяжело, — медленно говорит Артур. — А ты? Что ты об этом думала?

— Я? — Летти удивлена. Никто никогда не спрашивал ее мнения по этому поводу. — Что ж, не имело значения, что я думала.

— Может, это и правда, но у тебя все-таки может быть свое мнение об этом. Что ты думала о своей сестре, отдавшей дом, усадьбу и все прочее чужому человеку? Человеку, который тратит ее деньги на строительство церквей и содержание компании стариков и женщин?

Летти возражает:

— Это не так. По твоему описанию все так просто и глупо. Но все совсем не так просто, все очень сложно, и то, что кажется глупым, вовсе не глупо. Возлюбленного вдохновляет Бог, но это не значит, что его слова легко расслышать.

— Не знаю, как ты это выдерживаешь, — бормочет Артур. — Я бы сразу потерял терпение. А что касается этого бракосочетания, которое он нам устроил… Ты ни разу не сказала, что это наглое нарушение твоих прав или что это оскорбительно для твоего достоинства. А ведь так оно и есть.

— Потому что это была божественная воля, — кротко отвечает Летти. — Это часть плана. Я должна повиноваться и принимать.

Некоторое время он молчит, и она знает, что он лежит неподвижно и смотрит в темноту, однако она вновь чувствует эту жалость, ту самую, которую она уже раз или два видела в его глазах.

— Скажи, пожалуйста, — внезапно говорит он, поворачиваясь к ней во мраке. — То видение, которое, как ты уверяла, у тебя было — насчет твоей сестры, выходящей замуж за Филлипса. Оно действительно было? Лилии на небесах и все такое?

— А… — говорит она. В животе у нее появляется омерзительное ощущение. Это стыд от соучастия во лжи Возлюбленного. — А, это…

— Да. Это. Ты была очень убедительной. Я с удовольствием смотрел, как ты стояла с пылающими щеками и пафосно вещала о том, что видела. Вот только я не вполне поверил тебе. И не вполне верю, что за этим не стоял Филлипс. Уж очень удобно это для него было. Мошенник.

— Не называй его так. Он Возлюбленный.

— Я скорее вырву себе язык, чем назову его так, — заявляет Артур. — Этому человеку должно быть стыдно называть себя так. Это не по-мужски.

Летти думает о Возлюбленном, расхаживающем из угла в угол, высоком и мужественном, демонстрирующем всем свою прекрасную фигуру, тогда как Артур еще почти мальчик.Разумеется, Возлюбленный мужествен. Он образец мужественности. Он тот, которого домогаются все.

Ей приходит в голову, что она знает не многих мужчин. По сравнению с конюхом, садовником, мальчиком на побегушках, реликтами из Армии Искупления и престарелыми священниками, Возлюбленный просто не может не производить сильного впечатления. Она сразу подавляет эту мысль.

— Так что, — настаивает он, — было у тебя это видение?

Летти молчит. Для нее ложь — это проклятие. Однако она так старалась выполнить просьбу Возлюбленного, что стала верить, будто и в самом деле что-то видела.

— В какой-то степени, — наконец говорит она. — Мне удалось увидеть, чего хочет божественная воля.

— Ах ты бедняжка! — вдруг говорит он. Его голос печален. — Ты хорошая девочка, правда? Ты ничего этого не просила. А теперь ты в этом так же погрязла, как и все они. — Он вздыхает в темноте. — Я знал, что выбраться из всего этого мне будет непросто. Теперь вижу, что это будет еще труднее, чем я думал.

Летти осознает, что начала думать об Артуре днями напролет. Если когда-то он был чуть ли не призраком, слонявшимся по дому, которого она едва замечала, то теперь любая комната, где его нет, выглядит пустой и безжизненной. Когда она его видит, он кажется ярче и живее, чем любой другой человек в доме, и его вид радует ее, поднимает настроение и делает походку более легкой. Ей стало легче справляться со своими обязанностями, и в жизни появился своего рода проблеск, которого раньше она не знала. В то же время она, находясь рядом с ним, стала чувствовать странную неловкость. За трапезами она едва способна поднять на него глаза, а пальцы у нее дрожат, когда она нечаянно прикасается к нему.

Когда он говорит: «Будь так добра, жена, передай мне соль», она понимает то, чего раньше не поняла бы, — он ее поддразнивает, однако эти слова заставляют ее волноваться.

Время от времени в такие минуты она ощущает на себе взгляд Возлюбленного, не один раз она видела, что он смотрит на нее оценивающе. Она чувствует, что он наблюдает и за Артуром.

Чего он хочет? Какова божественная воля?

Каждую ночь Артур рассказывает ей о себе еще немного и расспрашивает ее. Он задает вопросы о ее детстве, проведенном в этом доме, и о том, чего она хочет для себя.

— Разве ты не надеешься повидать мир за пределами этого дома? — спрашивает он.

— Раньше, думаю, хотела. Когда-то я собиралась учиться. Я подумывала о профессии медсестры или учительницы. Но с тех пор, как появился Возлюбленный, все изменилось.

— Почему все должно было измениться? — раздраженно спрашивает Артур. — Ты же не его вассал.

— Потому что мир теперь здесь, — просто говорит она. — И какой смысл в учебе или работе, если Судный день близок? Поэтому мы здесь. Мы будем готовы, когда этот день придет. Он неминуем. Так говорит Возлюбленный.

Артур молчит.

— Хотелось бы мне, чтобы ты поверил, — мягко говорит она. — Я бы хотела, чтобы ты был спасен.

— Я бы тоже хотел, чтобы ты была спасена. Полагаю, мы по-разному понимаем, что такое спасение.

Ее трогают эти слова, ей приятно при мысли о том, что он желает ей добра. Но как они могут увязать воедино то, во что верит каждый из них, она не знает.

«По крайней мере, он сейчас здесь, — думает она. — Со мной он в безопасности. Он не должен уезжать отсюда».

Арабелла не спускается вниз к завтраку и весь день проводит в своей комнате. Она говорит, что у нее все прекрасно, вот только побаливает голова. На следующий день она снова отсутствует, и Летти поднимается с ней повидаться, обеспокоенная ее здоровьем. Когда она входит в спальню, тихонько, чтобы не потревожить сестру, кровать пуста, простыни смяты, а покрывало отброшено в сторону. Из гардеробной доносятся звуки рвоты. Летти торопится туда и видит Арабеллу, склонившуюся над раковиной. Ее сильно тошнит.

— Арабелла! — Она подбегает, отводит волосы сестры назад и ласково обнимает за плечи. — Ты больна. Я должна вызвать врача.

— Нет. Нет. — Арабелла сплевывает в раковину и устало выпрямляется. — Не надо. Нет смысла.

— Что ты имеешь в виду? Ты нездорова, это очевидно. Как давно ты так себя чувствуешь?

— Меня тошнит уже пару недель, но со вчерашнего дня я чувствую себя действительно больной большую часть дня.

— Большую часть дня? — От беспокойства у Летти округляются глаза. — Давай-ка снова в постель. Что же это может быть? Ты почти ничего не ела последние два дня, так что отравиться не могла, так ведь?

Арабелла ничего не говорит, но позволяет Летти уложить ее в постель и подоткнуть одеяло.

— Пожалуйста, позволь мне вызвать врача, — умоляет Летти, когда Арабелла, кажется, успокоилась.

— Нет! Нет! Не сейчас. Не хочу, чтобы кто-нибудь узнал, — говорит та.

— Узнал что? Что ты заболела?

Арабелла бросает на нее взгляд, снисходительный и в то же время вызывающий.

— Нет, глупенькая. Неужели ты не видишь того, что прямо перед глазами? Я нездорова, потому что у меня будет ребенок. Такая тошнота бывает на ранней стадии беременности. Через какое-то время она пройдет. Надеюсь.

Летти пристально смотрит на сестру, переваривая услышанное.

— Ребенок? Ты уверена?

— Думаю, я знаю симптомы. И все они у меня налицо.

— Но как ты могла забеременеть?

— Не будь такой глупой. А ты думаешь как? У меня есть муж, не так ли?

Летти не знает, что сказать. За раздражением она видит в глазах Арабеллы страх. Летти раздумывает над тем, над чем будут раздумывать все: как такое может быть после всего, что говорил Возлюбленный? Он категорично утверждал, что браки в общине непорочны. Дети — это грех. И все это было… могло быть ложью?

Арабелла бледнеет и стонет. Она вскакивает с кровати и опять бежит в гардеробную. Ее тошнит желчью, а Летти удерживает ее волосы над раковиной. После этого Арабелла вздыхает и говорит:

— Иногда дьявол побеждает, Летти. Это жестокое сражение, и иногда он одерживает верх.

Летти не рассказывает Артуру о своем открытии, а он, похоже, не замечает, что ночью, когда они вместе, она стала более тихой. Между тем он рассказывает о своих оксфордских друзьях и их приключениях. Он любит об этом поговорить, отчасти потому, думает Летти, что ему нравится ее возмущенная реакция. С другой стороны, он, видимо, напоминает самому себе о той, другой жизни, которая ожидает его, если он сможет вырваться отсюда. Летти так тиха, что он думает, будто она заснула, и вскоре тоже затихает, и она слышит его равномерное дыхание. Она не спит и думает, что все это значит и как община примет новость, когда станет очевидно, что Арабелла ждет ребенка. Вряд ли можно будет это скрыть. Она чувствует, как в ней трепещет нечто неприятное и в высшей степени нежелательное. Она понимает, что это сомнение, — отвратительное, мерзкое, тошнотворное сомнение. Оно грозит безопасности и определенности, которые являются фундаментом их мирка. Она сделает все, что в ее силах, чтобы подавить его.

Идет пятничная вечерняя служба, самая волнующая на неделе. Воскресные службы более официальны, а на пятничных царит радостная атмосфера, наполненная ощущением веселья и чего-то вроде гедонизма. Арабелла смогла прийти; она рассказывает Летти, что к вечеру тошнота уходит, но дневное недомогание ужасно измучивает ее, так что сил остается немного. Сары на службе нет. Китти говорит, что она чувствует себя хуже обычного, не выходит из своей комнаты и жалуется на боль в почках.

На службах Летти сидит теперь с Артуром. Его родители обычно сидят прямо за ними и обеспокоенно наблюдают, проявляются ли у Артура какие-нибудь признаки веры. На службах Артур выглядит необычайно покорным. Он мелодично поет гимны и слушает проповеди. Хотя он не возглашает вместе с другими «Аминь!» или «Господу слава!», но и не протестует. Нет ни пренебрежительного ворчания, ни тихих комментариев. Летти этому рада. Ее душа все еще потрясена, и вид Арабеллы, беременность которой теперь кажется такой очевидной, напоминает ей о ползучем змее сомнения, грызущем ее изнутри.

«Я так сильно хочу верить, — думает она. — Я должна верить».

Все построено на словах Возлюбленного и на вере, которую он в них вселил. Если бы не это, здесь не было бы никого, не было бы и церкви. А между тем в общине появляются все новые члены. Стало больше мужчин и женщин, призванных услышать слово Агнца, отчаянно желающих спастись, привлеченных жизнью в общине с ее комфортом, и изобилием, и обещанием безопасности до конца света и после него. Сегодня вечером церковь набита битком.

Возлюбленный в прекрасной форме. За время союза с Арабеллой он явно наполнился новой силой. Дамы с благоговейным трепетом говорят о его духовных дарованиях и о появлении в его душе новых глубин страстности и убежденности. Несомненно, физически он тоже выглядит великолепно, лучше, чем когда-либо, и явно упивается собственной харизмой.

Сегодняшним вечером он потрясает общину, громко разглагольствуя о греховности в мире и о божественной вдохновенности, которой он удостоен и которая позволяет ему ясно видеть, кто зерна, а кто плевелы.

— Мы ожидаем великого момента возмездия! — гремит он. — Я вижу ваши сердца! Я вижу, кто будет спасен, а кто нет. Я вижу тех, кто вечно будет гореть в аду! Чтобы спастись, вы должныповерить. Поверить!

Повсюду раздаются вздохи. Община трепещет, когда Возлюбленный начинает расхаживать среди прихожан, по очереди обжигая их взглядом своих пылающих голубых глаз и прикладывая руку к их груди, как бы ощупывая сердца. Иногда он выкрикивает: «Ты, сестра, спасена!» или «Брат, ты увидишь спасение!», а иногда, после паузы, шепчет: «Поверь!»

Даже Артур не в силах отвести глаз от этого зрелища: Возлюбленный в черных брюках и без пиджака разгуливает по церкви, заставляя женщин вскрикивать, когда объявляет, что они спасены, или стонать, когда он этого не делает. Вот он кладет руку на вздымающуюся грудь Эмили Пейн, одной из младших Ангелов, скромной девушки, которая вступила в общину вслед за старшей сестрой. Ей не больше семнадцати, у нее большие голубые глаза, привлекательное лицо и, увы, крупные кривые зубы. Возлюбленный бешено вглядывается ей в лицо.

— Поверь! — ревет он. — Сестра Эмили, поверь!

— Я верю! — пронзительно выкрикивает она и тут же, к всеобщему удивлению, падает на пол и начинает кататься с пеной на губах и выкриками: — Я верю! Я спасена!

Спустя недолгое время несколько других прихожан делают то же самое. Атмосфера накаленная и необузданная. Летти захвачена всем происходящим и уверена, что является свидетельницей религиозного психоза. Артур хватает ее за руку. Он, похоже, шокирован.

— Ей-богу, — шепчет он, — такое можно увидеть только в сумасшедшем доме.

— Поверь, Артур! — в экстазе кричит Летти.

— Они верят, — говорит он, обводя взглядом корчащихся женщин и ошеломленных мужчин. — Они еще как верят.

Летти его игнорирует. Она забыла обо всех своих сомнениях.Я верю.

На следующее утро, когда Летти приходит на завтрак, атмосфера унылая, но никто не может сказать почему. Арабелла опять отсутствует. Разрезая хлеб, Артур хмурится, но, похоже, знает не больше, чем Летти. Возлюбленный тоже отсутствует, и Летти слышит шепот о том, что в доме с визитом официальные лица.

— В чем дело, Китти? — спрашивает Летти, проходя мимо нее в коридоре. — Что происходит?

Лицо у Китти мрачное.

— Это Эмили Пейн. Кажется, вчера вечером она ушла со службы и утопилась в озере.

Летти ахает.

— Что? Это же ужасно! Почему она это сделала? — Она вспоминает экстаз Эмили вчерашним вечером, ее твердую веру в то, что она спасена.

— Наверное, она не могла дождаться рая, — рассудительно отвечает Китти. — В доме полицейский. Послали за коронером. Бедная Эмили.

— Аминь. Упокой ее душу, — шепчет Летти.

Она поднимается в свою комнату и садится на кровать. К ее изумлению, дверь распахивается и входит Артур. Лицо у него красное.Он никогда не приходит сюда днем!Однако он подходит к ней и берет за руки.

— Летти! — торопливо говорит он. — Я только что услышал новость. Это уже чересчур. Это должно закончиться. Поначалу это было довольно забавно, но пострадают реальные люди. Уже пострадали! Бедная девушка утопилась из-за этого человека.

— Что? — Летти едва слышит его, она ошеломлена тем, что он взял ее за руки, и ощущением, возникшим от этого прикосновения.

— Разве ты не видишь, Летти? Он так увлекается рассказами о вечных муках, что сводит их с ума. Она покончила с собой, эта сбитая с толку дурочка! Его надо остановить. Я больше не могу этого выносить, и ты не должна.

— Но… — Она беспомощно смотрит на него. — Должно быть, она сделала это по своей воле. Возлюбленный никогда не желал такого!

— Конечно нет. Они нужны ему живыми, а не мертвыми.

— Должно быть, она была грешницей, — говорит Летти. Ее голос звучит тверже. Несомненно, это единственно возможное объяснение. Возлюбленный изгнал смерть. Если она все же приходит, это наверняка наказание.

Артур сидит рядом с ней на кровати, по-прежнему держа ее за руки. Его близость смущает ее и заставляет чувствовать себя как-то странно.

— Летти, — мягко говорит он. — Мне бы должно быть все равно, что происходит с тобой. Ты по уши погрязла во всем этом. Но мне не все равно. Я хочу освободить тебя.

— Я свободна, — горячо говорит она. — Свободнее, чем ты со всеми своими азартными играми и подружками! Я хочу освободить тебя!

Они со злостью смотрят друг на друга, а потом он разражается смехом.

— Никогда в жизни не думал, что может случиться такая смехота. — Тут он снова становится мрачным. — Но в смерти этой бедной женщины нет ничего смешного, и, если он будет продолжать в том же духе, такое произойдет и с другими. Что-то надо делать.

Она чувствует, как ее снова начинает грызть сомнение. Она знает, что Эмили не должна была умереть. Артур насчет этого прав. Возможно… Возможно, Возлюбленный не настолько все контролирует, как обещал. А если это так, на что можно положиться?

— Что мы можем сделать? — спрашивает она.

Артур сжимает ее руку сильнее. Его серые глаза мрачны.

Как я могла думать, что он еще мальчик?Она реагирует на него всеми фибрами души.

— Не знаю, — говорит он наконец. — Но у меня есть идея. От тебя я хочу одного: чтобы ты была готова.

Возлюбленный собирает всех в церкви, где Мод наигрывает печальные мелодии. Его речь длится много часов, так долго, что трудно точно припомнить, что он сказал. Летти только знает, что дьявол объявил Эмили Пейн своей собственностью и что все остальные теперь должны быть крепче и сильнее. Вскоре Возлюбленный откроет всем истину. Еще она знает, что Артура тут нет, но она не имеет никакого представления о том, где он. Она скучает по нему гораздо больше, чем могла себе представить.

Часть четвертая

Глава 25

Однажды я просыпаюсь, и тьма вокруг меня уже не так непроглядна. Кажется, я выбираюсь из пучины мрака, в котором пребывала… не знаю, как долго. По крайней мере несколько дней. Может быть, недель. Но я и не чувствую себя прежней. Я иная.

Я вижу, что с моей кровати убраны вещи Хедер. Они сложены на стоящем рядом стуле. Там нет ни Спаркни, ни Теддингтона. Эти две любимые игрушки сгорели. Есть только набивная птица-топорик, которую я обнаружила в ящике, принесенном Каз. Маленький чемодан Хедер закрыт. Я раздавлена горем. Оно как паровой каток, и нет надежды, что когда-нибудь горе уйдет. Но не исключено, что я научусь с ним сосуществовать.

Раньше такое казалось мне невозможным. Это было непереносимо. Нестерпимо. Я не могла этого выдержать. Единственное, чего мне хотелось — оказаться в той спальне вместе с Хедер, когда комнату объяло пламя, — было невозможным. Поэтому я создала другую реальность и вошла в нее. Жить в ней было легче.

Я тяжело вздыхаю. Выход из сотворенной реальности изранил меня и открыл правду о моей жизни. Пока я недостаточно сильна, чтобы с этим справиться. В моей голове шелестят слова:Домой…ты должна вернуться домой…помнишь?Но я не слушаю. Не сейчас. Возможно, когда-нибудь. Может быть, скоро.

Раздается стук в дверь, и входит женщина. Она молода, может быть, немного за двадцать, с каштановыми волосами, зачесанными назад, и карими глазами за стеклами очков.

— О, привет, ты проснулась, — говорит она, улыбаясь. — Сегодня завтраком занимаюсь я. Голодна? — Она поднимает принесенный поднос и показывает его мне.

— Не очень. — Я сажусь, опираясь на подушку.

— Это неудивительно. В последнее время ты ела не много. Желудок у тебя, вероятно, сжался. Выпей, по крайней мере, кофе. — Она пристраивает поднос мне на колени и сама садится на кровать. — Если можешь, попробуй съесть тост. С джемом. Ням-ням.

Я улыбаюсь ей, но не потому, что мне весело. Я тронута ее заботливостью, и у меня возникает ощущение, что она знает меня лучше, чем я ее. Она с интересом смотрит на меня, пока я отхлебываю кофе.

— Ты выглядишь иначе, — замечает она. — Что-то изменилось.

— Да. — Я киваю. — Думаю, я чуть больше похожа на прежнюю себя. Извини. Не могу вспомнить, как тебя зовут.

— Дора. — Она похлопывает себя по груди и снова улыбается. — Это означает «дар». Арчер забавный. Я всегда говорила, что он думает, будто он дар Божий, так что он стал звать меня Дорой. На самом деле я Теодора.

Я смущенно улыбаюсь. Я понятия не имею, о чем она говорит.

— Как долго я болела?

— Больше недели. Ты была в плохом месте. Не знаю, что с тобой случилось, но Возлюбленный говорит, что это нехорошо.

— Возлюбленный? — переспрашиваю я, вспоминая, что где-то уже такое слышала.

— Да, прости, я имею в виду Арчера. Мы также называем его Возлюбленным. Я знаю, это звучит странно, но все это действительно имеет смысл. Ты поймешь, если останешься здесь. Он тебя исцелил, не так ли?

Неожиданно я вспоминаю яркую теплоту, исходившую от рук мужчины, вспоминаю, как она проникла через кожу и дошла до самых глубин моего существа.

— Да… думаю, что так. Должно быть, это был он.

Дора кивает:

— Он такое умеет. Меня это каждый раз поражает. Я просто благоговею. — Она кладет руку мне на ногу и широко улыбается. — Нам повезло, правда, Рейчел? Родиться в такое время.

Рейчел? Меня зовут…Кейт. Так правильно.

В голове мелькают обрывки воспоминаний.Стоп…Последний месяц или около того я была Рейчел Кэпшоу. Я отказалась от имени Кейт.

Какую-то секунду я полна удовольствия при мысли о возможности избежать боли, связанной с предыдущей жизнью. А затем вспоминаю, что это невозможно.

Я пыталась. Пыталась изо всех сил. Я делала все, что могла. У меня не получилось.

— Допивай, Рейчел, и я заберу поднос. Но ты должна пообещать мне, что на ланч съешь немного супа. Ты сильно потеряла в весе. Тебе надо восстанавливать силы. — Дора улыбается. — Ты знаешь диагноз своей болезни?

Я мотаю головой:

— Нет. Ничего не знаю. Предполагаю, просто депрессия.

— Ну да. Я видела твои таблетки в ванной. Сильнодействующие. Ты страдала. — Она смотрит с сочувствием. — Арчер сказал мне, что ты потеряла дочь. Мне так жаль.

— Спасибо. — Я не хочу говорить с ней об этом. — А где теперь таблетки?

— Арчер забрал их и выбросил в унитаз. Он не верит в это дерьмо. Он знал, что может вылечить тебя без них.

— О. Понимаю.

— Сейчас ты в самом лучшем месте, Рейчел. Правда. Ты станешь прежней личностью и даже более того. Ты попала сюда не без причины.

Она снова улыбается, встает, забирает у меня поднос и остывший тост и оставляет чашку с кофе. Когда она выходит из комнаты, я слышу в голове звучный голос:Теперь ты можешь быть с нами, Рейчел. Ты попала в нужное место. По воле Агнца ты будешь под защитой в конце света. Ждать осталось недолго. Обещаю тебе, что блаженство не за горами.

Я снова ощущаю золотое тепло в животе и отзвук какого-то милого чувства, которое испытывала когда-то, до того, как все прекрасное в мире умерло. И на мгновение у меня возникает надежда.

Всю первую половину дня я учусь вставать с кровати и ходить по комнате. Сначала я чувствую слабость и неуверенность и с радостью снова отправляюсь в постель. И сплю, а когда просыпаюсь, вижу у постели Софию с миской горячего супа на подносе.

— Привет, — говорит она со своим произношением хорошо образованного человека. — Так приятно видеть, что ты снова проснулась! Ты заставила нас поволноваться. Я принесла кое-какую еду, и ты обязана съесть ее целиком. Никаких споров.

Я не хочу с ней спорить. Я не могу отвести от нее глаз — так она красива. Длинные золотистые волосы падают на плечи, и у нее идеально гладкая загорелая кожа, как будто из рекламы косметического средства. Я знаю, что она и раньше хорошо выглядела, но сейчас она кажется сверхъестественной красавицей. Должно быть, я была заперта в затемненной комнате слишком долго.

София оставляет мне суп, и мне удается съесть его почти целиком. С едой приходит новый прилив энергии, я встаю с кровати и хожу по комнате, теперь с большей уверенностью. Осмелевшая, я направляюсь из спальни в ванную, радуясь, что мне больше не надо полагаться на постороннюю помощь, чтобы туда попасть. Я смутно вспоминаю, что меня приводили туда, поддерживая под руки с обеих сторон, осторожно опускали на унитаз и отводили обратно.

Как унизительно. По крайней мере, теперь я могу сама позаботиться о себе.

Все идет хорошо, пока я снова не выхожу в коридор, чтобы попасть в свою комнату. Энергия, которая поддерживала меня, исчезает; тяжело дыша, я прислоняюсь к стене и пытаюсь справиться с головокружением.

— Эй, эй! — Это Агнес спешит по коридору ко мне. — Ты в порядке? — В следующую секунду она обхватывает меня руками и поднимает. Она на удивление сильная. Помогая мне добрести до спальни, она говорит, и ее австралийский акцент кажется мне дружелюбным впервые с тех пор, как я встретилась с ней.

— Не надо себя заставлять. Арчер говорит, что ты только-только оправляешься, ты еще очень слаба. Я скажу ему, что с тобой надо провести еще один сеанс.

— Что он делает? — спрашиваю я, по-прежнему слабая, пока она доводит меня до кровати и усаживает. — Как это называется?

— Я не знаю, есть ли у этого название. Наверное, это сочетание нескольких практик. Точно есть какие-то элементы рэйки. Так, теперь мы садимся, так лучше? Арчер сам это все придумал. Он такой. Он все делает по-своему. Он лидер, а не последователь. Пионер. Он описывает нам себя как капитана корабля, плывущего в неизведанное. Вот только похоже, что ведает он многое. — Она усмехается мне. Я никогда не видела Агнес такой веселой. — Ну, как ты теперь?

— Лучше, благодарю.

— Это хорошо. Приходили эти старухи сестры, хотели тебя видеть. Арчер сказал нет. Он не любит, когда появляются посторонние. Особенно теперь, когда мы собираемся.

— Собираемся?

Агнес кивает:

— Да. Мы были заняты, пока ты оправлялась от… — Она слегка краснеет и быстро продолжает: — Люди прибывают из других домов, чтобы заняться подготовкой этого. Думаю, Арчер хочет сделать его своей штаб-квартирой. Теперь здесь много новых лиц, так что не удивляйся гаму. По всему дому идет работа.

— Правда? И вы все хранители? — спрашиваю я удивленно.

— Вроде того. — Агнес улыбается.

— И компания не возражает против ваших работ по дому?

— Ничуть. — Она беззаботно смеется. Настроение у нее явно сильно улучшилось с тех пор, как я впервые ее увидела. — Они это одобряют. Безусловно. Ну а теперь могу я забрать миску?

Во второй половине дня я снова сплю. Не знаю почему, но чувствую себя так, словно меня переехал грузовик. Или словно я пробежала какой-то адский марафон, снова и снова понукая себя добраться до финиша, пока внезапно не свалилась на землю, лишившись всех запасов энергии.

Тупое горе по-прежнему марширует в такт с биением моего сердца. Я чувствую жуткую вину за то, что дважды подвела Хедер. Я не смогла добраться до нее той ночью. Я привезла ее сюда и вновь потеряла.

Это было так реально. Она была такой реальной. Она снова была живой. Я знаю, что была.

Однако теперь я совершенно не ощущаю ее присутствия. Она исчезла. Вещи, которые я привезла с собой, с которыми, как я видела, она играла, это всего-навсего обломки жизни, которая исчезла.

Прости меня, дорогая. Я думала, что у меня получится.

И все же у меня есть и чувство благодарности. За те бесценные дни, когда она была со мною. Она снова жила. У меня был шанс читать ей, играть с ней, делать все то, что я так любила. Она смогла восстановить во мне нечто важное и дать мне силу повернуться лицом к правде: она умерла.

Однако есть и кое-что еще.

Темное знание трепещет в глубинах моего сознания. Нечто такое, что я не хочу видеть, о чем не хочу знать. Лучше смотреть вперед, а не вниз, в бездну. Я буду думать о Хедер и говорить ей «прощай». Я не пойду туда, где до сих пор клокочет и бурлит нечто ужасное.

Мне нужно исцелиться.

Агнес сдержала слово: когда солнце с приближением вечера приобретает цвет белого золота, в мою комнату приходит Арчер. Он аккуратно опускает игрушки Хедер на пол, придвигает стул ближе к моей кровати и смотрит мне в глаза.

«Я окружена привлекательными молодыми людьми», — думаю я. Все девушки красавицы, а теперь рядом Арчер, юный Адонис, непринужденный и волнующе привлекательный, как лев. Темно-каштановые волосы волнами ниспадают на плечи, а борода совсем не отвлекает внимания от идеальной формы рта и притягательных светло-голубых глаз. На нем серый спортивный костюм и белые кроссовки. На ком-то другом это выглядело бы ужасно, однако он, разумеется, выглядит непринужденно элегантным. Он принес мне чашку горячей бледно-зеленой жидкости.

— Итак, Рейчел, как ты себя чувствуешь? — В его голосе слышны аристократические нотки, как у Софии, и глубокая уверенность в своих силах, как у человека, который знает, что занимает не последнее место в мире.

— Хорошо… Мне немного лучше.

— Прекрасно, рад это слышать. Я принес тебе травяного чаю. — Он протягивает мне чашку. Жидкость душистая, с травянистым запахом. — Это тебя успокоит. Выпей. — Он смотрит, пока я делаю глоток. — Вот так. Он быстро подействует. У тебя была тяжелая травма, верно?

Я киваю. У него такой добрый и понимающий голос. Внезапно накатывают слезы, но я сглатываю их и глухо отвечаю:

— Да, верно.

— Я хочу тебе помочь.

— Ты мне уже помог.

— Врачеванием?

Я снова киваю и делаю еще глоток чая. Он прав. Чай успокаивает.

Он улыбается кривой улыбкой пирата:

— Хорошо. Это приятно слышать. Хочешь, чтобы я полечил тебя еще?

— Да. Да, пожалуйста.

— Хорошо. — Он встает. — Ляг и расслабься. Вообще-то это будет действовать лучше, если ты разденешься до пояса.

Меня слегка передергивает.

— Ты против? Прости, я не подумал. Мы здесь очень спокойно относимся к наготе. Ты это еще увидишь. Это наше естественное состояние, и мы не судим друг друга. То есть одежда — это круто. Но и наша кожа тоже. Мы нуждаемся в свете, как растения. Ты это знаешь, да, Рейчел? Так что, если тебе неловко, можешь просто лежать на животе, а я поработаю над твоей спиной.

— Хорошо, — приглушенно говорю я.

Я не имею представления о том, как выгляжу после недели лежания в постели, но знаю, что моя кожа не может быть такой загорелой, гладкой и приятной на ощупь, как у девушек с верхнего этажа. Однако я не хочу произвести впечатление скромницы. Я отставляю чай, глубоко вздыхаю и снимаю футболку, обнажая бледную грудь и живот, а потом быстро переворачиваюсь, чтобы он мог видеть только спину.

— Замечательно. Смелый поступок. Хорошо. Закрой глаза и расслабься.

Он подходит ко мне вплотную. Я чувствую близкое тепло его тела, а затем тепло его рук в нескольких сантиметрах от моей спины. Он надолго оставляет руки в таком положении, и я чувствую исходящее от них тепло, растекающееся по коже. Постепенно начинает казаться, что его ладони обжигают меня, не прикасаясь к моему телу.

Он начинает говорить, голос его негромкий и гипнотический.

— Это так хорошо, Рейчел. У тебя чудесная реакция. Ты впитываешь мое врачевание. Я чувствую, как ты принимаешь его от меня. В тебя входит моя жизненная сила, она вливается в твои глубины и лечит тебя. Ты чувствуешь это, Рейчел?

Я издаю звук, выражающий согласие, но говорить вряд ли могу. Меня окутывает тепло, оно обволакивает меня, как мед, растекается по ногам и согревает пятки и ступни, поднимается вверх и охватывает голову, расслабляя напряженные мышцы шеи и плеч, рассасывая комок у меня в животе. Это чудесное ощущение. Теперь он двигает руками, по-прежнему не прикасаясь ко мне, но равномерно распределяя восхитительное тепло по всему телу. Оно доходит до самых глубин и возвращает мое тело к жизни. Кожу покалывает и пощипывает, но это довольно приятно.

Он снова говорит, тон его по-прежнему проникновенный:

— Благословляю тебя, Рейчел. Я наполняю тебя блаженством своего присутствия и безусловно и определенно даю тебе знать, что ты на пути в рай. Идем с нами, Рейчел. Присоединяйся к нам. Мы дадим тебе нашу любовь, ты можешь разделить нашу любовь.

Следует пауза, а потом он мягко говорит:

— Перевернись, Рейчел.

Теперь я не смущаюсь. Я переворачиваюсь с закрытыми по-прежнему глазами, открываю ему свое тело, ни о чем не заботясь, только желая впитать еще больше этого целительного тепла. Теперь его руки зависают над моим животом и согревают его. Я чувствую, как раскрываюсь, подобно цветку, поворачиваюсь к свету, подобно подсолнуху, головка которого следует за солнцем.

— Теперь ты приближаешься к нам, не так ли? Ты готова принять нас. Мы можем предложить тебе то, в чем ты нуждаешься. Мы можем предложить тебе мир, умение довольствоваться тем, что есть, и исцеление.

Его слова действуют на меня, как нежный смягчающий бальзам на обожженную солнцем кожу. Я так хочу того, что, по его словам, он может мне дать!

— Я расскажу тебе, — говорит он своим приглушенным гипнотическим голосом, — как ты можешь этого достичь.

На следующий день я покидаю свою комнату. Кто-то заходил в нее, пока я спала, и оставил мне одежду: мешковатые льняные брюки, белую футболку и пару белых кожаных сандалий. Я одеваюсь, а потом, поскольку еще холодно, натягиваю поверх футболки джемпер, нарушая белую палитру его красными и розовыми полосками. Я выхожу и иду по дому, чувствуя себя так, будто не была в нем очень долго.

Агнес права, шума прибавилось. Я вспоминаю стоявшую тут тишину, когда я только приехала. Атмосфера разительно изменилась. Дом полон энергии и какого-то безудержно хорошего настроения. Я слышу доносящуюся сверху музыку, то ли из радиоприемника, то ли из стереосистемы, и время от времени слышен чей-нибудь радостный голос, которому отвечает другой. Теперь здесь есть мужчины — я слышу отголоски мужских разговоров, даже громкое пение басом. Повсюду кипит какая-то деятельность. Я вижу людей, занятых в комнатах, что-то переносящих, что-то ремонтирующих; стук молотков и жужжание дрелей. В вестибюле у окон я вижу высокие подмости башенного типа. Молодой человек на верхушке подмостей крепит что-то вроде ролеты; второй работает внизу. Это не изящные деревянные жалюзи, а тяжелая сталь. Массивная штука.

Мужчина у подножия подмостей оглядывается и видит меня. Он усмехается. Это еще один симпатичный парень в удивительно хорошей физической форме, загорелый и мускулистый, как, кажется, все они. «Может, это условие пребывания здесь? — думаю я. — Вся эта физическая красота. И если это так, почему, черт возьми, они позволили быть здесь мне?»

— Должно быть, ты Рейчел? — говорит он с американским акцентом. — Привет! Рад познакомиться.

— Верно. — Я иду к нему, смущенно улыбаясь. Мужчина на верхушке подмостей все еще сверлит что-то дрелью. Затем он перестает работать, поднимает на лоб защитные очки и поворачивается на звук наших голосов. — А тебя как зовут?

— Роки. — Он жестом показывает наверх: — А там Фишер.

Фишер, чернявый и со щетиной на лице, смотрит вниз сквозь щели в досках подмостей и бормочет приветствие. Он переводит взгляд на ролету, как бы желая вернуться к работе, однако воздерживается, пока я здесь.

— Что вы делаете? — интересуюсь я.

— Устанавливаем внутреннюю защиту, — с улыбкой отвечает Роки.

— Это скорее что-то промышленное. — Я морщу брови. — А вам разрешено это делать? Я имею в виду, разве этот дом не числится в реестре памятников архитектуры, или как там это называется?

Роки пожимает плечами:

— Не знаю. Понятия не имею. Мы просто делаем то, что нам поручено. Насчет этого ты должна спросить у Арчера.

— Зачем нужны такие большие массивные ролеты? — Заинтересованная, я подхожу ближе к подмостям.

— Они будут на всех окнах. У нас есть Линус — в технике он настоящий спец. Он сделал так, что ими можно будет управлять изнутри нажатием кнопки. Первый признак опасности, и — бах! — ролеты опускаются. Двери тоже будут укреплены. Через десять секунд дом превращается в безопасное пристанище.

— Хм. Да. Понимаю. А зачем вам нужно безопасное пристанище?

Роки смеется так, будто я отмочила великолепную шутку.

— Да… А сейчас я продолжу, если не возражаешь. Приятно было познакомиться. Еще увидимся.

Фишер уже опускает на глаза защитные очки, готовый снова сверлить. Через секунду визг дрели наполняет вестибюль, на окна сыплются искры.

Я иду к небольшой гостиной, бывшей моим приютом, когда я жила здесь одна. Открыв дверь, я обнаруживаю группу женщин, сидящих вокруг стола. Перед каждой открытый ноутбук. Еще одна пара сидит на диване, покрытом синим шерстяным одеялом, и шьет что-то большое и замысловатое. Все поворачиваются, чтобы посмотреть на меня, болтовня немедленно смолкает.

— Привет, — говорит одна из них. — Ты кто?

— Я Рейчел, — отвечаю я в испуге. Все они выглядят такими уверенными в себе, сидя в комнате, которую я не так давно считала своей. — Арчер… меня знает.

— Та больная тетка, — еле слышно шепчет одна из них своей соседке.

— Хорошо, — говорит женщина и встает. Она выглядит как китаянка, но произношение у нее чисто английское, характерное для хорошо образованного человека. На ней облегающие белые джинсы и столь же облегающая белая футболка с надписью «Гений» на груди. — Да. Он о тебе рассказывал. Рассказывал, девочки?

Все кивают и бормочут в знак согласия.

— Мы надеемся, что ты чувствуешь себя лучше, — говорит другая, дружелюбная круглолицая девушка с розовыми щеками и копной светлых волос, схваченных лентой.

— Да, спасибо, лучше. — Я обвожу их взглядом. — А что вы все делаете?

— Необходимую работу по дому, — говорит та, что сидит на диване, откладывая иголку с гримасой на лице. — У меня палец болит. Я, пожалуй, устрою небольшой перерыв.

— У всех нас есть работа, — с упреком говорит ей китаянка.

— Да, но вы сидите за компьютерами, а я, черт возьми, шью!

— Хватит, Кайя.

— Прошу прощения, — говорит Кайя. — Но от этого вышивания любой может спятить.

— А мне нравится, — бормочет девушка, сидящая рядом с ней, и продолжает вышивать красным шелком. Ее крошечные изящные стежки складываются в лепесток розы.

— Что вышиваете? — вежливо спрашиваю я. — Выглядит очень красиво.

— Это пелена для алтаря, — отвечает Кайя и расправляет полотнище, чтобы я могла увидеть замысловатую картину, которую они создают. В центре белый барашек с поднятым передним копытцем и сверкающей короной на голове. Он стоит в поле прекрасных цветов, а над ним парят ангелы. Такая кропотливая работа должна была занять много часов.

Я изучаю картину, а китаянка пристально наблюдает за мной. Затем она говорит:

— Мы просим прощения, но нам действительно надо вернуться к работе.

— Да, разумеется. Я уже ухожу. — Я улыбаюсь Кайе, которая представляется очень дружелюбной. — Когда вы надеетесь это закончить?

— О, работа почти сделана. Все будет готово к пятничной церемонии. Ты на нее придешь?

— Кайя, — предостерегающе одергивает ее другая женщина.

— Не знаю, — отвечаю я. — Возможно. Посмотрим, что скажет Арчер.

— Может быть, увидимся там. Если не раньше. — Кайя вдевает в иголку новую шелковую нить, на этот раз зеленую.

— До свидания, Рейчел, — говорит китаянка, и я слышу в ее голосе предложение уйти.

— Да. До свидания.

Глава 26

— Артур! Где ты был?

Летти сидит на кровати. Беспокойство по поводу натянутой для сохранения благопристойности простыни давно испарилось. Теперь ее снедает беспокойство об Артуре, которого она не видела весь день. Его не было ни на ланче, ни на обеде, но на пустующее место не обратили внимания. Все по-прежнему поглощены переживаниями, связанными со смертью Эмили. Ходит слух, что она оставила записку, однако никто ее не видел. Летти, несчастная, отправляется в постель.

Я не должна так беспокоиться о нем. По крайней мере, до тех пор, пока его душа не будет спасена.

Однако она ничего не может поделать. Она стала нуждаться в его присутствии. Без него дом кажется унылым.

Теперь наконец он здесь, запыхавшийся и все еще в уличной одежде.

— Я гулял, — сообщает он, с улыбкой входя в комнату.

— Неужели? Весь день?

— Да, — говорит он, — долгая прогулка. Ужасно долгая. Я изголодался, а обед кончился. Что мне делать?

— Думаю, одна из Ангелов может что-нибудь принести, — с сомнением говорит Летти. Ангелы всячески стараются всем услужить, однако им не нравится считать себя не более чем обслуживающим персоналом.

— Нет. Давай спустимся вниз и посмотрим, что можно раздобыть.

Летти уже не переживает, она так рада, что он вернулся! Его глаза лучатся, и он полон жизненных сил. Сейчас она похожа на вампира, нуждающегося в его молодости и свежести, чтобы быть бодрой и энергичной. Иссохшие дамы вокруг высасывают из нее энергию. Когда они спускаются по лестнице, он берет ее за руку, и они вместе со смехом прыгают по ступенькам.

— Почему ты в таком хорошем настроении? — спрашивает она. — Ты был на вечеринке?

Внезапно ее пронзает мысль, что он встречался с университетскими друзьями, и улыбка с ее лица сразу исчезает. У него было время съездить куда-нибудь на поезде и вернуться обратно. Возможно, он пил, танцевал с красивыми девушками свободного нрава в облегающих платьях. Эта мысль вызывает у нее дикую ревность.

— Нет, — отвечает он, не замечая, что настроение у нее изменилось. — Боюсь, что нет. Я так давно не бывал на вечеринках, что забыл, что это такое. Послушай, почему бы нам как-нибудь не поехать в Лондон? Я поведу тебя в «Савой», мы будем пить коктейли и смотреть на мир.

— Да, может быть! — живо отвечает она, чувствуя себя лучше. Может ли такое случиться? Возлюбленный этого не разрешит, но какой вред, если на минуту представить себе такое? Она понимает, что влияние на нее Возлюбленного слабеет по мере того, как растет ее потребность в Артуре. Это глупо с ее стороны?

Я не хочу думать об этом. Я только хочу быть с Артуром.

Она ведет его в кухню, которая сейчас погружена в темноту, разве что в печи тлеет огонь и на полу видны его красные отблески. Вечерняя работа закончена, и в кухне наведен порядок.

— Посмотрим, что нам удастся найти, — говорит Артур, подходя к кладовой и включая свет. — Ага, мясной пирог. Очень вкусно и как раз то, что надо. Что бы я ни говорил об этом месте, еда здесь первый сорт. А еще тут есть хлеб и масло. Настоящий пир!

Он достает тарелки и ставит их на выскобленный сосновый стол. Он садится и начинает жадно есть. Летти ищет вино, наливает бокал и ставит перед ним, потом садится.

— Я решил быть насчет всего этого очень позитивным, — говорит Артур с набитым ртом. — Я оберну это в свою пользу. Когда все это закончится — а оно закончится, — я напишу книгу о своих здешних впечатлениях. Может быть, это будет роман, может быть, документальная проза, я еще не решил. Так или иначе, это вызовет сенсацию, сделает меня знаменитым и принесет состояние. Это очень подняло мне настроение.

— Я вижу, — со смехом говорит Летти.

Он смотрит на нее с хитрецой:

— Ты мне веришь?

— Ну да… более или менее.

— Более или менее?

— Я верю, что ты хочешь это сделать, — говорит она, любуясь тем, как свет от печи золотит его скулы и волосы и делает его серые глаза золотисто-медовыми. — Я верю, что если бы все было иначе, то ты смог бы.

— Если бы все было иначе?

Независимо от того, чего может хотеть Артур, Летти по-прежнему верит в то, во что верит. Она медленно говорит:

— Если бы не тот факт, что в скором времени все мы перейдем из этого мира в другой.

Его улыбка гаснет, и он снова возвращается к еде. Потом он делает глоток вина и с жаром говорит:

— Моя дорогая маленькая миссионерка! Я вечно забываю, что у нас диаметрально противоположные взгляды. Это печально, но так и есть. Мне удивительно, что ты так трогательно и искренне веришь в того, кто говорит одно, а прямо на твоих глазах делает другое.

— О чем ты говоришь?

— Духовные браки! Отрицание плоти! Отречение от того, другого и третьего! И в то же время погоня за деньгами других людей, сведение их с ума угрозами геенны огненной и прыгание из постели в постель.

Летти в ужасе ахает:

— Что ты имеешь в виду?

Артур наклоняется вперед и тихо говорит:

— Эмили Пейн утопилась не потому, что ею завладел дьявол. Она сделала это из-за того, что, когда Филлипсу становилось скучно в постели твоей сестры, он перебирался в ее постель. И она будет не единственной. Я видел людей такого склада. Он опытный соблазнитель, неспособный противиться искушению, когда рядом оказывается симпатичная девушка. Со служанками он будет поступать еще хуже, помяни мое слово. Он не сможет пройти мимо какой-нибудь цветущей прачки.

Летти зажимает уши руками:

— Нет! Это неправда! Я не хочу этого слышать!

— Ты можешь не слушать, однако вскоре ты увидишь это собственными глазами. — Артур откусывает еще кусок от пирога, на этот раз огромный. — Ладно тебе, оба мы прекрасно знаем, что ты меня слышишь. Ты признаешь это, когда твоя сестра родит ребенка от этого старого мошенника.

Она ошеломлена. Как он догадался? По Арабелле этого не заметно, а ее тошнота идет на убыль. Она уже в состоянии приходить в столовую, хотя по-прежнему выглядит уставшей.

Он читает ее мысли по лицу:

— Значит, ты уже знаешь? Что ж, ты не единственная. Слухи, моя дорогая детка, слухи. Как ты думаешь, откуда я узнал об Эмили Пейн? Этот старый жулик — не единственный, кто может очаровывать прачек. Так что, моя дорогая женушка, в скором времени ты вынуждена будешь признаться себе, что твой герой не так уж безупречен.

Шутливость между ними исчезла, хотя Артур все еще выглядит довольно веселым, когда они вместе поднимаются по лестнице. Он занимает свое место на кушетке и быстро засыпает, тогда как Летти с грустью смотрит в темноту. Со смертью Эмили что-то изменилось. Она привыкла верить тому, что неделю за неделей говорил Возлюбленный в своих страстных проповедях: что смерть изгнана и что здесь, в этом доме, они не узнают страданий. Однако же смерть пришла сюда. И здесь появится ребенок. По-видимому, неумолимый круговорот жизни и смерти все-таки продолжается, что бы ни говорил Возлюбленный.

В ней просыпается змей сомнения и начинает нашептывать свое послание в ее уши.

До сих пор ей удавалось изгонять из сознания мысленный образ Возлюбленного в постели с Арабеллой, хотя в глубине души она знает, что он не смог воспротивиться плотскому искушению супружеской жизни. Она просто не хотела видеть правду. Однако после того, что рассказал Артур об Эмили Пейн, она не может выбросить из головы мелькающие там картины.

Они, уверена Летти, приходят из какой-то болезненной области ее сознания, в которой гнездится порок. Что еще может вызвать в воображении непристойный образ Возлюбленного на свидании с молодыми служанками в укромных местах, где им никто не помешает, ради спасения их душ — процесса, который требует быстрого расстегивания белых блузок, задирания белых юбок; сильные пальцы Возлюбленного сдергивают с них панталоны и прижимают Ангелов к стене, а потом Возлюбленный наслаждается…

Нет! Не надо больше! Эти картины вызывают у нее отвращение. Горячее возбуждение, которое иногда охватывает ее, когда она об этом думает, ужасает и отталкивает Летти еще сильнее. Однажды ночью ее мучает сон, где вместо Ангела с руками, влажными от гладильного катка, и зачесанными набок волосами фигурирует она, Летти, которую желает Возлюбленный. Он застает ее в церкви, опрокидывает на алтарь, горячо и страстно целует, а она сопротивляется, но не может сказать, чтобы он остановился, потому что он крепко прижимает губы к ее рту. Потом она понимает, что это вовсе не Возлюбленный, а Артур, и наполняется счастьем, с удовольствием поддаваясь ему… И тут просыпается, со сбитым дыханием, пристыженная. В темной комнате слышно только спокойное посапывание Артура.

После этого она не может смотреть Возлюбленному в глаза и старается его избегать. Его притягательность и необыкновенная сила воли, которые когда-то привлекали ее к нему, теперь вызывают неприязнь, напоминая ей, что этому сопутствуют другие качества: эгоистичная похотливость и стремление контролировать все вокруг себя.

Китти находит ее в комнате с прелестными китайскими обоями и видом на сад; это комната для шитья, где она штопает чулки.

— Возлюбленный хочет вас видеть. В библиотеке.

— Ой… Я палец уколола от волнения. Ничего, скоро пройдет. — Она слизывает с пальца капельку крови, а потом говорит: — Хорошо. Я иду.

В ней пульсирует дурное предчувствие, однако она делает усилие, чтобы подавить эту пульсацию и выглядеть нормальной.Что ж, я и есть нормальная. Ничего не изменилось.

Во всяком случае, с виду.

Однако у Возлюбленного есть свой способ узнать. Внезапно она понимает, что это и есть его секрет — интуиция и способность читать мысли своих рабов. Ему достаточно одного взгляда, чтобы распознать малейший намек на несогласие. Наверняка у него есть достаточное основание хотеть ее видеть. И это, должно быть…

Он знает.

Возлюбленный сидит за своим огромным письменным столом, внушительный и импозантный, как всегда. Перед ним кипы книг.

— А, Летти. Вот и ты. — Он встает и улыбается ей со своей мощной харизмой. — Благослови тебя Бог, дитя мое. Приятно видеть тебя.

— Спасибо, Возлюбленный.

— Садись, пожалуйста.

Когда они устраиваются за столом друг напротив друга, он говорит:

— Я будто не видел тебя давным-давно, во всяком случае, наедине. Но в последнее время мне показалось, что ты чем-то обеспокоена. Я хочу помочь тебе. Расскажи мне о своих заботах.

— Я вовсе не обеспокоена, — говорит она и улыбается.

— Да ладно, я же чувствую, что это не так. — Он смотрит на нее пронзительными голубыми глазами, которые заставляют ее чувствовать себя так, словно он может прочесть любую мысль в ее голове. — Это… из-за Эмили?

Она опускает взгляд на свои руки.

— Ну… да. Конечно, я опечалена. Я не понимаю, что с ней случилось, почему она сделала это.

— Дьявол выигрывает много сражений, даже здесь, в святом месте. Я сам постоянно сражаюсь с ним, и мне не всегда удается взять верх. Если даже я могу потерпеть неудачу, что говорить о других?

Он наклоняется к ней над столом:

— Тебе не удается устоять, Летти? И это делает тебя несчастной? Дьявол побеждает тебя, несмотря на наши молитвы?

Она заливается краской стыда. Он знает, о чем она думает, как она воображает его и что она чувствует к Артуру. Она поднимает на него взгляд.

— Да, — шепчет она.

— Так я и думал. — Возлюбленный откидывается на спинку кресла с довольной улыбкой. — Ты не смогла воспротивиться плотскому искушению. Твой муж убедил тебя исполнить его желание, не так ли? Он не один из нас, пока нет. И ты не смогла заставить его помолиться, чтобы отогнать похоть, не правда ли? — Его глаза сверкают.

— Нет, совсем нет! — с негодованием говорит Летти. — Мы чисты!

Он смотрит на нее, брови удивленно подняты.

— Вы чисты?

— Да, Возлюбленный, я клянусь в этом. Мы остаемся непорочными, как заповедовали вы.

— Что ж… это хорошо, Летти. Это очень хорошо. — Возлюбленный встает и задумчиво начинает расхаживать у стола. Затем он останавливается и резко поворачивается, чтобы посмотреть на нее. — А чисто ли твое сердце, Летти? Остаются ли чистыми твои мысли и желания?

Она открывает рот, собираясь настаивать на том, что они чисты, затем в замешательстве отводит взгляд.

— Конечно, они нечисты. — Возлюбленный огибает письменный стол, подходит к ней, становится на колени и берет ее за руки. Летти изумляется, видя его перед собой в такой умоляющей позе; она не в силах заглянуть в его пылающие глаза.

— Ты не одинока, дитя мое. Я сам снедаем мыслями и желаниями, и иногда я нечист. Я признаю это, я раскаиваюсь, и я по-прежнему спасен. Ты можешь сделать то же самое. Если плотские потребности Артура требуют удовлетворения и ты вынуждена подчиниться, несмотря на свое желание оставаться духовной женой, ты можешь уступить, ясно и безусловно сознавая, что тебе обеспечено прощение. Я прощу тебя, дитя мое, а это все равно что тебя прощает Агнец, ведь так? План непостижим. Иной раз мы вынуждены творить, на первый взгляд, зло, если хотим творить добро.

Летти сбита с толку.

— Вы имеете в виду… Я должна отдаться Артуру?

— Я верю, что это может быть путь к спасению его души. Чтобы удержать его у нас и связать с нами. Ты этого хочешь, так ведь?

Летти кивает. Ее руки горят в тех местах, где они сжаты руками Возлюбленного.

— Я понимаю. — От разочарования у нее падает сердце. Нет, это нечто большее, чем разочарование. Крушение иллюзий.

Возлюбленный, кажется, это чувствует. Он всматривается в нее еще пристальней.

— По-прежнему ли твоя вера крепка, дитя мое? Ты по-прежнему принадлежишь к моей пастве?

— Да, конечно, Возлюбленный, — покорно говорит она.

Он не выглядит убежденным. Однако он отпускает ее руки и встает.

— В таком случае иди своим путем. Я буду за тебя молиться. Приходи ко мне всякий раз, когда у тебя возникают сомнения, и я дам тебе силу.

Этим вечером Возлюбленный отказывается от своей обычной горячей проповеди с выкриками и исступлением. Вместо этого он, когда подходит время обратиться к общине, подает сигнал, и лампы тускнеют и гаснут, так что единственными источниками света остаются свечи на алтаре, трепещущие золотыми огоньками позади Возлюбленного. Атмосфера напряженная и выжидательная. Возлюбленный исчезает и возвращается, одетый полностью в белое: на нем длинный балахон, ниспадающий до пола. Он раскидывает руки и поднимает лицо кверху. Он начинает говорить негромким, но волнующим голосом, и они сосредоточенно слушают.

— Настало время раскрыть следующую часть плана, воплощение воли Господней. Мы должны слушать и принимать. То, что я говорю вам, исходит от высшей силы. Ее воля передается через меня. Да, через меня. Я знаю, что вы слабы, что вы неуверенно идете по пути истины. Вот почему я открою вам сейчас сокровенную тайну. Вы поймете, почему мы здесь, почему вы избранные. Я — это Он. Вы знаете, о ком я говорю! Я — это Он, который вновь явился в моем обличье, чтобы спасти вас. Зрите! Я вечно живой! Я святой жених и верховный судья, и каждого из вас я буду судить. И я здесь, среди вас. Вы поистине благословенны, новые последователи. Придите ко мне, если хотите познать истину, познать славу и обрести бессмертие!

Летти ахает, и вся община в трепете, но после такого громкого заявления все молчат. Возлюбленный стоит с распростертыми руками, его голова упала на грудь, он недвижим. Затем одна дама поднимается на ноги и говорит дрожащим радостным голосом:

— Это правда! Я вижу это. Брезжит день славы. Он здесь.

Встает еще один человек. Это мистер Кендалл, его лицо светится.

— Слава! — кричит он. — Слава тебе! — Он падает на колени и начинает громко молиться.

Встают другие прихожане и тоже заявляют о своей вере. Летти в состоянии только смотреть. Все присутствующие слышали, и каждый должен теперь сделать выбор — повернуть назад либо идти дальше. Она понимает, что услышала, и больше не может обманывать себя. Она поворачивается к Артуру, глаза которого триумфально сияют. Он трогает ее за руку.

— Пора, — говорит он ей таким напряженным голосом, которого ей еще не доводилось слышать. — Сможешь это сделать?

Она молча кивает. Змей сомнения исчез. Теперь она уверена.

— Наконец-то, — говорит он, — мы хорошенько тряхнем это место.

Глава 27

— Ну что, есть что-нибудь?

Каз качает головой:

— Нет. Ничего нет. Я послала сегодня шесть текстовых сообщений. Я написала по электронной почте. Никакого ответа.

Рори снова садится на диван и тяжело вздыхает.

— О господи, мы только понапрасну тратим время. — Он поднимает на нее безжизненный взгляд человека, потерпевшего крах. — Думаю, Каз, ее нет в живых.

— Эй. — Каз подходит и садится на подлокотник дивана, держа в руке телефон. — Не говори так. Нет абсолютно никаких указаний на то, что она мертва. Кто-нибудь мог ее видеть, кто-то может что-то знать. Не так-то просто покончить с собой так, чтобы никто об этом не узнал. — Она успокаивающе поглаживает его по плечу. — Думаю, нам следует предполагать, что она где-то прячется. Она взяла с собой таблетки. Зачем бы самоубийце делать это? Она твердо настаивала, что ей нужно время. Думаю, она выключила телефон и компьютер и даже не знает, что я пытаюсь с ней связаться.

— Я хочу в это верить, — говорит он. — Но если это и верно, нам это не поможет. Это нисколько не поможет ее найти.

— Думаю, мы можем узнать больше, — говорит Каз. — У нас есть ее адрес электронной почты. Мы должны взломать его.

— И как мы это сделаем? — Рори пожимает плечами. — Каз, я в самом деле думаю, что это дело полиции. У них есть системы, которые смогут в этом разобраться. Они помогут нам найти ее.

— Может, и так, — отвечает Каз, — но вспомни, как трудно было вообще заинтересовать полицию.

Рори рассказывал ей, как неохотно полиция взялась за поиски Кейт. Взрослые женщины вольны ездить на своих автомобилях куда угодно, нравится это их бывшим мужьям или нет. Только тогда, когда Рори удалось заинтересовать местную прессу — «Трагический сюжет: местная жительница исчезает после огненного ада», — полиция опубликовала в средствах массовой информации официальное объявление о розыске. Последовал недолгий всплеск интереса — фотографии Хедер, которые были помещены рядом с фотографиями Кейт, способны были растрогать любого, и пресса вовсю строила догадки о возможном самоубийстве, но вскоре история забылась.

— Однако теперь у нас появилась новая информация, — говорит Рори, хмуря брови. — Они наверняка к ней прислушаются.

— Эта информация только заставит их думать, что Кейт в полной безопасности, — возражает Каз. Она верит в это, но также сознает, что полиции будет интересно узнать, почему она так долго молчала. — Неужели ты не понимаешь? Они вообще потеряют интерес, если узнают, что она пользовалась телефоном и электронной почтой. Они никогда не разделят нашу точку зрения.

— Скорее всего, ты права, — безнадежно вздыхает Рори. — Мы ничего не можем сделать.

— Не сдавайся, Рори. Я знаю одного человека, который может нам помочь.

Лукас холодно смотрит на Каз:

— Если я технарь, это вовсе не значит, что я хакер, которого можно нанять. Я вам не тип из «Викиликс». Так получилось, что я уважаю право на личную жизнь. И закон.

— Я это знаю и в обычных обстоятельствах не обратилась бы к тебе. Но тут чрезвычайная ситуация.

Лукас из отдела информационных технологий был ее приятелем. Он всегда с радостью приходил и решал все проблемы, возникавшие с ее рабочим компьютером. Она думает, что ему можно доверять. Она кратко рассказывает историю Кейт. Только каменное сердце не растрогалось бы, и Каз видит, что Лукас приходит в ужас, как она и ожидала.

— Лукас, сейчас она больна, страдает от депрессии, и она совсем одна. Она даже не знает, что ее маленький сын пришел в себя. Ты представляешь?

Он с шумом выдыхает:

— Надо же! Действительно ужасно. — Его лицо темнеет. — У меня есть дочь. Ей четыре года. Если с ней что-нибудь случится… — Он качает головой, не в силах продолжать.

Некоторое время они сидят в задумчивом молчании и благодарят Вселенную, что им не пришлось пережить такой ужас.

— Чего ты от меня хочешь? — спрашивает Лукас.

— У меня есть адрес электронной почты. Я хочу, чтобы ты взломал ее переписку, и мы посмотрим, что там есть. Это может подсказать нам, как ее найти.

— Боюсь, это не так просто. Одного адреса недостаточно. Есть какие-нибудь идеи насчет пароля?

Каз отрицательно качает головой:

— Если бы были, я обошлась бы без тебя.

— Что ж, может быть. — Он снова вздыхает. — Было бы легче, если бы она вышла в Интернет и сама открыла бы свой аккаунт.

— Не думаю, что она в Интернете. Разве что специально меня игнорирует. У меня есть еще ее мобильный номер. Есть какая-то возможность отыскать ее с помощью этого номера?

Лукас мотает головой:

— Тебе потребовалось бы официальное разрешение, чтобы получить эти данные. Понимаешь, если нельзя добраться до ее компьютера или до сети, которой она пользуется, будет практически невозможно взломать ее электронную переписку так, как ты себе это представляешь. Однако… есть кое-что, что мы можем сделать. Это зависит от того, как она открывает текстовые сообщения, и от параметров безопасности.

— Не думаю, что она это делает.

Лукас пожимает плечами:

— Каз, взламывать чью-то электронную почту незаконно. Впрочем, я готов тебе помочь, принимая во внимание то, что ты мне рассказала. Я установлю простую ловушку, а ты посидишь и подождешь. Если она сработает, хорошо. Если нет, дальше я зайти не смогу.

— Хорошо, — обреченно говорит она. — Так и сделай.

Лукас открывает почтовый домен с аккаунтом Кейт и набирает ее адрес.

— Понимаешь, мы делаем вид, что мы и есть Кейт, но забыли пароль. — Он щелкает на команду для забытого пароля. Компьютер требует верификации посредством телефонного номера. Он набирает номер, который записала для него Каз, и нажимает «отправить». — Вот.

— Какой во всем этом толк? — в замешательстве спрашивает Каз. — На мобильный Кейт будет отправлено сообщение, так ведь?

— Ага. Сейчас мы посылаем ей сообщение от имени провайдера. Мы скажем, что на ее аккаунте наблюдается необычная активность и что ей необходимо отправить нам проверочный код.

— И если она это сделает…

— …мы будем иметь доступ к ее аккаунту. Мы сможем изменить пароль, потом войти, изменить параметры так, чтобы письма отправлялись по другому адресу, потом отправить Кейт новый пароль в качестве временного. Она может изменить его, если захочет. Если она не заподозрит, что это не провайдер, или не проверит свои настройки, ты будешь получать все письма, которые получает и отсылает она.

— Хитро. Но как мы отправим ей сообщение? Она знает мой номер.

— Хорошо. Воспользуемся моим телефоном. Если она напишет мне сообщение, я сразу перешлю его тебе. Сейчас я тебе покажу, как изменить настройки. После этого ты будешь управляться самостоятельно. Идет?

— Спасибо, Лукас. Я перед тобой в долгу. И семья Кейт тоже.

Теперь, когда Ади пришел в себя, а Кейт исчезла, Рори в отпуске по семейным обстоятельствам.

— Я получил новую работу и большую часть времени там не появляюсь. Слава богу, они относятся с пониманием.

— Но это же благотворительная организация! — замечает Каз. — Они и должны понимать.

Рори уныло кивает:

— Иногда. Когда не увольняют по сокращению штатов.

Она пересказывает Рори идею Лукаса.

— И все? — недоверчиво говорит он. — Он не получил доступа к данным сразу?

— Он не мог. И в любом случае нехорошо просить его делать нечто незаконное. Он согласился поставить для нас эту ловушку, и это уже фактически мошенничество. Но все зависит от того, попадется Кейт в эту ловушку или нет.

Рори сокрушенно вздыхает:

— Да уж. Этого может никогда не произойти. А тем временем я провожу целые дни с Ади и рассказываю ему, что она скоро вернется. — Его лицо искажается от боли.

Каз кладет руку на его запястье:

— Ты в порядке?

— Нет. Я вынужден был сегодня сказать ему о Хедер.

— О господи. — Она сжимает его руку. Ей жалко их обоих. — Как он это воспринял?

— Он просто посмотрел мне в глаза и сказал, что уже знает.

— Откуда?

— Думаю, догадался.

— Бедный мальчик…

— Он казался очень спокойным, когда говорил об этом. На удивление спокойным. Я имею в виду… грустным, конечно. Но принимающим. Я думал, ему понадобится время, чтобы осознать. — Рори хмурится. — Странно, но он кажется уверенным и насчет Кейт. Когда я сказал, что она скоро вернется, он кивнул и ответил, что и это он знает. А потом он сказал… он сказал: «Ты и тетя Каз ее привезете, правда?»

Каз пристально смотрит на него:

— Это странно. Ты упоминал обо мне, когда с ним разговаривал?

— Нет. Ну, я говорил, что ты, возможно, навестишь его и приведешь с собой Лею и Мику, когда они вернутся от отца и если врачи позволят. Но это все.

Она улыбается:

— Это хорошая примета. Может быть, мы ее вернем.

— Проверь свой телефон, — говорит он, и они вместе склоняются над экраном. От Лукаса ничего нет.

— Надо подождать, — успокаивающе говорит она. — Мы вернем Кейт домой, туда, где ей следует быть. Держись!

— Я постараюсь.

Начальник Каз выглядит огорченным.

— Ты знаешь, как обстоят дела, Каз. Мы предпочитаем, чтобы о планируемом отпуске предупреждали минимум за два месяца.

— Я знаю. И в обычной ситуации я бы не просила. Но тут чрезвычайные обстоятельства. — Она объясняет, и снова история Кейт демонстрирует странную силу талисмана. Люди живо интересуются трагедией, она одновременно притягивает и отпугивает. Они хотят знать и в то же время не хотят. Они сдерживают эмоции, иначе бы в рыданиях валились на пол, несчастные донельзя. Каждый раз, когда Каз об этом рассказывает, она чуть лучше понимает Кейт и ее поступок. Если ты не понимаешь, какой чудовищно жестокой может быть реальность, ты не можешь включить механизмы, которые позволяют нашим душам справиться с ней. Она думала, что переживала невыносимые муки, когда ушел Фил. Теперь, однако, она понимает, что это было ничто. Лучшее в ее жизни сохранилось: дети, здоровье, работа. Она потеряла человека, которого не стоило удерживать, вот и все.

Она только не понимает, почему Кейт вычеркнула из своей жизни Ади. Безусловно, он единственный мог бы вернуть ей радость после утраты Хедер. И все же она не хочет слышать даже его имени.

Втайне Каз верит, что, если бы Кейт увидела Ади, она бы вернулась к своему прежнему «я» и вырвалась из той прочной скорлупы, которую создала для себя. Она думает, что и Рори в это верит. Однако для блага Ади это должно произойти в скором времени. Именно безотлагательность этого дела заставила Каз просить об отпуске и дала ей силы позвонить прошлым вечером Филу и попросить его оставить девочек у себя еще на некоторое время.

— Ты не хочешь, чтобы они вернулись? — удивился он.

— Конечно хочу, но мне надо кое-что сделать. Я помогаю Кейт и Рори.

— А! Да. — Голос у него был виноватый. Неудивительно, если учесть, что все они дружили многие годы, и хотя он послал открытку и букет цветов, на похороны Хедер все же не пришел. Он сказал, что не может прийти без своей подруги, но не думает, что это было бы уместно. Каз считает, что он был прав. И без этого день был ужасный.

— И как они?

— Плохо, — коротко ответила она. У него нет права знать больше. Он даже не звонил Рори. — Так ты сможешь оставить у себя девочек на следующую неделю? Я привезу их форму и все, что нужно для школы. Лея знает, когда у них уроки балета.

Последовала пауза, и она знала, что Фил раздумывает, не отказать ли ей. Может, он планировал какие-то вечерние развлечения и девочки были бы помехой. В ней закипела злость, но, к его чести, он согласился.

Ее начальник смотрит на график отпусков.

— Это не так просто, поскольку Стеф уже в отпуске.

— Аннабель может меня заменить. Она согласилась.

— Ну что ж… — Он ненавидит, когда нарушаются правила. «Дай кому-нибудь палец, он и руку отхватит». Однако просьба Каз в принципе может рассматриваться как просьба об отпуске по семейным обстоятельствам. — Хорошо. На этот раз я разрешаю. Но не рассказывай об этом никому, ладно?

— Конечно. Разумеется. Спасибо.

— Надеюсь, ты ее найдешь. — Он ободряюще улыбается. — Ты хорошая подруга, Каз.

Каз думает об этом в машине по пути домой. Хорошая ли она подруга? На самом деле.

С виду да. Но, когда Кейт узнала об утаенном увольнении Рори, Каз не могла не посмотреть на это с точки зрения Рори. Да, он не сообщил Кейт очень важную вещь и тут был неправ. Однако было ясно, что им руководили не эгоистичные соображения, в отличие от Фила. Его действия не были злонамеренными, как действия Фила. Если уж на то пошло, он старался защитить Кейт. Он просто не понимал, как плохо это повлияет на их брак, когда все в конце концов выйдет наружу. Он был слеп и глупо наивен. Да, он ошибался. Но злого умысла у него не было.

Кейт хотела, чтобы Каз вместе с ней разорвала его в клочья.

А я не могла. Я разрывалась между жалостью к ним обоим и завистью к эмоциональной уравновешенности Кейт, потому что в конце уже не имело значения, любит ее Рори или нет. Важно было, как он это демонстрировал.

Оба они смотрели на ситуацию с разных концов подзорной трубы. Ложь была для Кейт хуже всего. Рори же терзал стыд из-за потери работы, стресс, вызванный поиском новой, и старание удержаться на плаву с точки зрения финансов.

— Он не попросит прощения, — говорила Кейт со слезами на глазах. — Где же укоры совести? Я не могу простить его, пока он не попросит прощения.

— Возможно, он этого не понимает, — предположила Каз. — Может быть, ему так удобнее. Он старается показать, что виноват, посредством решения проблемы.

— Он должен это понимать! Это должно быть очевидным! Как я могу ему доверять и чувствовать себя защищенной в нашей совместной жизни, если он этого не понимает?

Каз наговорила ей много красивых слов, но впервые ее сердце не было заодно с Кейт. Она считала, что Кейт счастливица. Она мечтала о жизни, в которой у нее был бы муж, ценящий однообразие супружеской жизни и не нуждающийся в поисках развлечений на стороне.

Но теперь ситуация стала противоположной, и счастливица — это Каз. Она ни за что на свете не хотела бы оказаться на месте Кейт.

Я должна отыскать ее и вернуть домой к Ади. Она моя подруга. У меня нет выбора.Но чтобы это произошло, Кейт должна ответить на сообщение.

Глава 28

Артур исчезает после примечательной церковной службы, когда все прихожане остаются потрясены откровением Возлюбленного. Они всегда знали, что он часть великого замысла, следующий после Адама, Ноя, Авраама и Христа. Однако быть не просто лицом, подготовляющим путь, но самим путем — это явилось для всех потрясающей неожиданностью.

Жизнь наделила членов общины великой милостью: родиться в то же время, что и Возлюбленный, и узнать его. Как галилейские рыбаки много столетий назад, ныне они призваны быть свидетелями, и это самое восхитительное, что могло случиться.

Летти смотрит на ликующую толпу, на то, как все теснятся вокруг Возлюбленного, страстно желая его прикосновения, и чувствует себя в стороне от всего этого. Арабелла, шокированная, но, по всей видимости, счастливая, прохаживается среди прихожан, принимая поздравления с несколько отстраненным видом, будто она не является женой Бога, а просто услышала о повышении своего мужа в должности в его офисе.

Община гудит в состоянии напряженного ожидания, поскольку теперь кажется очевидным, что Судный день совсем близок. Похоже, что их вера в Возлюбленного и его обещания в ближайшем будущем будет вознаграждена.

Летти оставляет их и идет в дом, чтобы поискать Артура, но нигде не может его найти. Взглянув на вешалку, она обнаруживает отсутствие его тяжелого пальто и идет в вестибюль безутешная.

— Хочу, чтобы он был здесь, — говорит она вслух.

Она хочет поговорить с ним о том, что он сказал в церкви и что намеревался сделать. Как можно задать этому месту встряску и что это будет значить для всех них? Летти не уверена, что хочет, чтобы это произошло, хотя ее вера в Возлюбленного испарилась. Дом пуст, все еще в церкви, и она бродит по вестибюлю, думая, как все будет, когда они вернутся. Почти бездумно она идет к двери библиотеки и открывает ее. Когда-то это было владение ее отца, теперь здесь царит Возлюбленный и войти сюда можно только по его приглашению.

«Почему это его кабинет? — думает она. — Что такого он сделал, чтобы его заслужить? Кабинетеготолько потому, что Арабелла отдала его ему. А сделала она это потому, что он зачаровал ее, как чарует их всех».

В ее голове проплывают определения, которыми награждает его Артур: шарлатан, мошенник, жулик, негодяй. Внезапно она видит все так, как обрисовал ей Артур, — все, чего хотел Возлюбленный, доставалось ему даром, потому что он умеет манипулировать людьми.

Она подходит к письменному столу и смотрит на лежащие там бумаги. Здесь есть недописанные письма, есть письма от юристов и банкиров по поводу дома и усадьбы. Под нефритовым пресс-папье она видит сложенный листок бумаги. Она берет его и разворачивает. Это записка, написанная неровным почерком:

Я знаю, я слишком грешна, чтобы мне позволено было жить. Он сказал, что если я поверю, то буду спасена, но я не могу поверить. Я хочу, но не могу, потому что если все, что он говорит, правда, то почему он делает со мной такие вещи, которые, по его же словам, желанны дьяволу? Он говорит, я заставляю его это делать из-за моей первородной греховности, что я искушаю его и что мной овладел дьявол. Простите меня. Я слишком грешна, чтобы жить.

Летти читает записку второй раз, потом третий. Бедная Эмили.Я не хочу в это верить. Ее раздирает жалость к бедной девушке.Зачем он терзал ее, утверждая, что только она во всем виновата?Она вспоминает, как он положил руку на грудь Эмили и как девушка упала на пол в припадке.Как будто он пытался изгнать демона. Бедное дитя, она наверняка думала, что одержима дьяволом. Ей приходит в голову мысль.Но ведь Возлюбленный читал эту записку. Он знает.Возможно, именно поэтому он решил, что пришло время сделать самое громкое заявление, чтобы крепче удержать свою паству. Чтобы ему не задавали неудобные вопросы. Несомненно, записку видели и другие. Неудивительно, что он укрепляет свою власть.

Не думаю, что это может продолжаться. Они должны увидеть, кто он такой на самом деле.

Но где же Артур? Чем он занимается? Если бы он подождал, они могли бы вместе найти эту записку и использовать ее для того, чтобы показать истинное лицо Возлюбленного.

— Летти! Что ты тут делаешь?

Летти поднимает взгляд и видит в проеме двери Арабеллу, которая смотрит на нее с гневом. Она быстро говорит:

— Арабелла, мы должны поговорить о Возлюбленном.

— Рассказать ему, что ты суешь нос в его частные бумаги? — агрессивно говорит Арабелла. На ее лице написано возмущение. — Что ты о себе возомнила?

Летти протягивает сестре клочок бумаги:

— Арабелла, ты должна это увидеть. Это записка Эмили Пейн, в ней объясняется, почему она прыгнула в озеро. Это не то, что мы думали. Он всех нас водит за нос. Он не новый Моисей, не следующее воплощение, не… тот, возвращения которого мы ждали.

Она не может заставить себя выговорить имя. Святотатства в доме и так было более чем достаточно, и она этого стыдится.

— У него со здешними девушками… кое-что было, то же самое, что с тобой. А еще он велел мне спать с Артуром! Чтобы удержать его здесь.

— Полагаю, ты получила удовольствие от этого маленького указания, не так ли, дорогая сестра? — ехидно говорит Арабелла, игнорируя прочие обвинения. — Все мы видим, как ты на него смотришь. Ты от него в восторге, правда? Вряд ли ты долго раздумывала над решением Возлюбленного по этому вопросу. Я бы не удивилась, если бы узнала, что ты развлекалась с ним в постели с самой первой ночи.

— Арабелла! — Летти смотрит на нее с ужасом. — Как ты можешь говорить такие вещи?!

— Ясно, что этот нечестивый молодой человек успел накапать яду в твое ухо! Предполагалось, что ты, дурочка, его спасешь. Но нет. Для этого ты слишком слабовольна, так? Вместо этого ты позволила сделать себя агентом тьмы. Ясно, что вы двое сообщники. Что ж, продолжаться это будет недолго. Я намерена положить этому конец. — Темные глаза Арабеллы опасно вспыхивают. — И Возлюбленный со мною согласен. Пора мистеру и миссис Кендалл узнать, какую змею они вскормили. Он потеряет наследство, которое так страстно желает загрести под свою лапу. Теперь, когда Возлюбленный открыл всем истину, они отрекутся от такого сыночка в мгновение ока.

— Истину? Ты… ты в это веришь, Арабелла? — Теперь, когда с ее глаз спала пелена, трудно поверить, что все настолько слепы. Возлюбленный изгнал смерть? Он запретил плотские отношения? Тогда почему Эмили мертва? Почему Сара болеет? И почему Арабелла носит ребенка?

— Конечно я верю! — кричит Арабелла. Она широко раскидывает руки. — Я избрана! Я любимая жена. Я лоно.

У Летти отвисает челюсть. Она никогда не верила, что Арабелла не в себе, ни тогда, когда Сесили и Эдвард спровадили ее в сумасшедший дом, ни после ее триумфального возвращения. Однако теперь, вглядываясь в неистовые глаза сестры, она думает, что, возможно, в этом и состоит разгадка; вот почему Арабелла так быстро и сильно поверила в Возлюбленного. Все, что Возлюбленный говорил или делал, лило воду на мельницу ее безумия. Для нее это все наполнено глубоким смыслом. И теперь, когда Возлюбленный решил сам сыграть главную мужскую роль, на ее долю выпадает главная женская роль. Королева небес.

— Пожалуйста, Арабелла. — Она протягивает записку. — Прочитай это. Тогда ты поймешь, ты увидишь правду.

Арабелла выхватывает записку и рвет ее на мелкие клочки, а потом подбрасывает их в воздух.

— Вот что я думаю о вашей фальшивке! Без сомнения, ты и Артур это вместе придумали. Тебе должно быть стыдно за то, что вы оскверняете память бедняжки Эмили.

Летти с огорчением смотрит на клочки бумаги. Улика, которую она хотела показать Артуру, исчезла. Теперь остается только ее утверждение.

— Ты знаешь, что это ложь, — твердо говорит она.

— Это всего лишь твое слово против моего. И против слова Возлюбленного. А теперь, безобразница, теперь, когда ты попала в лапы дьявола, тебя нужно изолировать, пока мы не решим, что с тобой делать! — Арабелла подходит к сестре и хватает ее.

— Помогите! Помогите! Отпусти меня! — кричит Летти, стараясь вырваться, однако Арабелла, несмотря на беременность, слишком сильна, чтобы ее можно было стряхнуть. — Отпусти меня!

— Помогите мне! — громко вопит Арабелла, и через мгновение дверь распахивается и в комнату вбегают трое Ангелов, одна из них Китти. Они останавливаются, пораженные видом борющихся друг с другом сестер. — Не стойте как вкопанные! Она шпионила за Возлюбленным, я ее поймала! Она затеяла заговор с этим мальчишкой Кендаллом, чтобы погубить Возлюбленного. Помогите мне ее взять!

Ангелы мнутся, потом присоединяются к Арабелле. Китти держит Летти за руки, в ее глазах грусть.

— А теперь идемте, мисс. Это для вашего же добра. Это ненадолго, только пока вы не придете в себя.

Они скручивают ее и ведут на второй этаж в синюю спальню, бросают на кровать и замыкают на ключ.

В промежутках между приступами гнева и страха ночью Летти удается поспать. Быстрота, с которой ситуация обернулась против нее, поразительна. Позволит ли Возлюбленный так с ней обходиться? Но как только он узнает, что она взяла с его письменного стола записку Эмили Пейн, он, несомненно, согласится с Арабеллой в том, что Летти восстала против общины. Что они с ней сделают? Запрут, как когда-то заперли Арабеллу, и объявят, что она лишилась рассудка?

Вдобавок она беспокоится об Артуре и о том, где он может быть. Нет сомнений, что он под подозрением; Арабелла подтвердила, что Возлюбленный оставил попытки привлечь его на свою сторону. Артур будет изгнан, это неизбежно. Слух о том, что они сообщники, распространится быстро. Ей кажется странным, что пересуды о поведении Возлюбленного ничего не изменили, однако одного слова Арабеллы оказалось достаточно, чтобы ее сочли предательницей.

Сможет ли Артур мне помочь?

Она не понимает, каким образом. Их брак не имеет законной силы. Артур не имеет на нее никаких прав. Вдруг она осознает, что бессильна, что отдана во власть своей сестры и Возлюбленного и что они будут решать ее участь.

Наступает утро, яркое и теплое. Летти спала не раздеваясь и чувствует себя некомфортно. Она умывается в гардеробной, надевает простую коричневую юбку, блузку, джемпер и благоразумно обувает ботинки со шнурками.

Одна из Ангелов, не Китти, приносит ей поднос с завтраком — как всегда, обильная еда, несмотря на опалу, — и удаляется. Оскорбленный вид Ангела и ее нежелание смотреть в глаза показывают всю степень неприязни к Летти среди обитателей нижнего этажа. До нее доносятся отзвуки бурной деятельности, которая разворачивается вокруг. Выбивают вынесенные из дому ковры, слышится звяканье ведер и плеск выливаемой грязной воды.

Они занимаются уборкой.Тут она громко смеется.Они занимаются уборкой в преддверии конца света! В ближайшем будущем они ожидают небесных гостей.В ее воображении возникает забавная картина ангела-мстителя с огненным мечом, который является, осматривается и говорит: «О, мне нравится, что вы сделали в этой комнате. Прекрасно подобраны шторы».

Бедные глупые люди. Бедные верующие.

Все было бы не так уж плохо, если бы они не были обречены на разочарование. Как долго они будут ждать здесь Судного дня? Как долго они будут продолжать верить в Возлюбленного перед лицом всех доказательств его человеческой природы, его бренности и грешности?

Она проводит день, глядя в окно, читая и раздумывая о том, где может быть Артур.

Неприветливая девушка приносит ей ланч, потом ужин и всякий раз возвращается за подносом. Кроме нее, она никого не видит. Когда забирают поднос после ужина, она чувствует, что атмосфера изменилась.

— Пола, что происходит внизу? — спрашивает она.

Пола выглядит напряженной.

— Не могу сказать.

— Какие-то неприятности?

Пола мнется, ясно, что ей хочется рассказать Летти.

— Возникла трудность, — наконец говорит она. — Но ничего такого, что нельзя преодолеть молитвой и верой.

— Что случилось? Надеюсь, ничего серьезного…

Пола не может устоять. Она бросает взгляд через плечо, как бы опасаясь, что кто-то может подслушивать, потом наклоняется к Летти.

— Это все деревня, — шепчет она. — Завтра там будет большая сходка у военного мемориала. Дики был там и говорит, что в деревне неспокойно, понимаете? Они затевают что-то ужасное. Дики говорит, они выкрикивали ему ужасные вещи. Никто из нас не знает, что они хотят сделать.

Пола взволнована собственной неосмотрительной болтовней. Она берет поднос и поспешно удаляется, не забыв запереть за собой дверь.

Летти остается только ждать и раздумывать, хотя она не боится смуты в деревне. Это просто слухи, чепуха, вот и все.

Много позже, когда она уже спит, ее будит какой-то шум. Он доносится из-за окна, но не от земли, а откуда-то ближе. На мгновение она в страхе замирает и изо всех сил вглядывается и вслушивается. Потом слышит бормотание и приглушенное «Ой!», вскакивает с кровати и спешит к окну. Открыв его, она высовывает голову и видит темную фигуру. Человек растянулся между крышей и маленьким каменным балкончиком за ее окном и крепко держится за водосточную трубу.

— Артур! — громко шепчет она. Счастье наполняет ее восхитительным теплом.

— Да! — шепчет он в ответ. — Совсем как Ромео и Джульетта, правда? Близко уступ от моей ноги?

— Сместись немного влево, и все в порядке.

Через секунду он, запыхавшийся, спрыгивает на балкончик и влезает через окно. Оказавшись в комнате, он заключает ее в объятья, крепко целует, потом отпускает и делает шаг назад, чтобы посмотреть на нее.

— Летти, милая, ты просто загляденье!

— Ты вернулся! — радостно говорит она.

— Конечно вернулся. Я взобрался по пожарной лестнице на задней стене и вылез на крышу. Единственная сложность была в том, чтобы добраться до твоего окна. Ты же не думала, что я тебя здесь брошу, а?

Она крепко сжимает его руки.

— Но где же ты был?

— Я был в Лондоне, работал над разоблачением мошенничества. Ты увидишь, что произойдет. Мы положим конец всему этому вздору, который здесь творится, дай только время.

— Но как?

Артур качает головой:

— Не сейчас. Это сюрприз. — Он обводит одобрительным взглядом ее ночную рубашку. — Похоже, я тебя разбудил.

Она краснеет.

— Это не имеет значения.

Его взгляд становится напряженным.

— Я скучал по тебе, Летти.

Он привлекает ее к себе и целует. Это заставляет трепетать каждый нерв в ее теле, а сердце замирает от мучительного волнения. Когда Артур, задыхаясь, отодвигается, она знает, что он чувствует то же самое.

— Летти, — говорит он приглушенно. — Летти…

Они снова целуются, теперь наслаждаясь восхитительной сладостью. Она желает вечно оставаться в его объятиях, но внезапно он отодвигается от нее.

— Ты знаешь, я не стану соблазнять тебя, Летти, — говорит он таким серьезным тоном, какого она никогда еще от него не слышала.

Она кивает и мягко улыбается:

— Конечно, я же твоя жена.

Он криво усмехается:

— В этом и состоит ирония. Однако, пока закон и англиканская церковь не скажут «да», боюсь, это не считается. Но я счастлив просто быть с тобой, пока могу.

За дверью спальни слышен скрип, и оба замирают, стоят неподвижно, как статуи, и прислушиваются. В коридоре слышны медленные шаги. У Летти колотится сердце, она затаивает дыхание, но шаги удаляются.

— Нельзя допустить, чтобы нас застали, — шепчет она. — Атмосфера тут очень странная.

— Он знает, что у него неприятности, — шепчет Артур. Он берет Летти за руку. — Ну ладно. Мы можем забраться в постель. Они нас не услышат.

Летти ложится на кровать и накрывается одеялом, однако Артур, сняв туфли, остается снаружи и обнимает ее одной рукой. Ей очень нравится быть так близко к нему, ее нос почти касается его щеки, и он может поворачиваться и быстро целовать ее в промежутках между словами. Летти не считала, сколько ночей они вместе провели в этой комнате, не прикасаясь друг к другу, но теперь она знает, что каждая такая ночь была пустой потерей времени. Артур рядом с ней, он обнимает ее, его губы рядом с ее губами, и это такое блаженство, что она не может поверить, что они так долго отказывали себе в нем.

Артур говорит:

— Если мой план сработает, все увидят, что это за прохвост.

— А какой у тебя план?

Он смотрит на нее хитро:

— Не могу сейчас рассказать. Я объясню позже.

Она уютно примащивается к нему.

— Артур, ты всегда знал, так ведь?

— Естественно. Когда мои родители начали путаться с Филлипсом, я навел о нем справки. Обычный тип — третьеразрядная фигура, помешанная на театральных эффектах и статусе звезды евангелической религии. Таких людей, как он, в мире полным-полно. Всегда были и всегда будут. Среди них есть и святые, спору нет, но отнюдь не большинство. А такие, как Филлипс, наслаждаются сознанием своей избранности и властью над другими людьми и извлекают из всей этой кутерьмы все, что могут. В том числе уйму денег.

— Не могу поверить, что он настолько плох, — шепчет Летти, водя кончиками пальцев по подбородку Артура и восхищаясь красотой его очертаний.

— Возможно, он не такой уж плохой. С недостатками, как все мы. Не заботится о том, как влияет его власть на других людей и какой вред может им причинить. Эмили не последняя, кто услышит о геенне огненной, о сере и тому подобном и будет доведен всем этим до смерти.

— Думаешь, он в это верит?

— Думаю, он, как и многие люди, противоречит сам себе. С одной стороны, он убеждает себя в своей божественной силе, в том, что не подвержен смерти, а с другой стороны, знает, что на всякий случай стоит удовлетворять и свои мирские аппетиты.

— Но я не могу ненавидеть его, несмотря ни на что, — говорит Летти и снова целует Артура, — потому что он дал мне тебя.

Они засыпают в объятьях друг друга. Когда Летти ранним утром просыпается, в кровати рядом никого нет, и она слышит плеск воды в гардеробной. Артур появляется через несколько минут, умытый и одетый.

— Сейчас мне нужно уходить, — мрачно говорит он. — Не следовало мне оставаться так долго. Нельзя позволить, чтобы меня здесь застали. Думаю, Филлипс догадывается, что у меня на уме, и это может тебе повредить.

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — расстроенно говорит она.

Он подходит к кровати и наклоняется, чтобы еще раз нежно поцеловать ее.

— Мне тоже не хочется уходить от тебя. Прости, милая, но я должен. Я не закончил работу, которую надо сделать. — Он садится рядом с ней на кровать. — Я возвращался, чтобы снова увидеть тебя и спросить, поедешь ли ты со мной.

— С тобой? — говорит она едва ли не удивленно.

— Да. Я не могу тебя здесь оставить, зная то, что знаю о Филлипсе.

— Думаю, я здесь не пользуюсь особенным доверием. — Она рассказывает ему о записке Эмили Пейн и реакции Арабеллы. — Они думают, что мы сообщники, и, вероятно, воображают, что я такая же негодница, как и ты. Вчера они заперли меня здесь на весь день. Это плохой знак.

Артур хмурится:

— Тогда чего мы ждем? Ты должна сразу идти со мной. Я не оставлю тебя тут. Я попытаюсь стать журналистом в Лондоне. Боюсь, мне сразу потребуется работа, поскольку отец намерен оставить меня без гроша. Вряд ли я вернусь в Оксфорд, без денег это исключено. А помимо прочего я думаю насчет того, чтобы нам пожениться по-настоящему, если тебе эта идея по нраву.

— Я от нее в восторге! — отвечает она, обнимая его.

— Чудесно. — Он снова крепко целует ее. — Думаешь, ты сможешь быть женой бедняка?

— Мы не будем такими уж бедными, — говорит Летти радостно. — У меня есть деньги!

— У тебя есть деньги? — Он удивлен. — Я думал, что все было отдано этому старому козлу.

— Не все. Я никогда ничего не подписывала. Конечно, я собиралась. По крайней мере, думаю, что собиралась. Но не сделала.

— Что ж, это замечательно. До тех пор пока у нас достаточно средств, чтобы поставить на стол букет роз для собственного удовольствия, я буду счастлив.

Она любит его за то, что он не спрашивает, сколько у нее денег. Она наслаждается, представляя их двоих в маленьком лондонском доме, может быть, неподалеку от реки; Артур уходит на работу, а она поддерживает в доме порядок и учит сирот.Или нечто вроде этого. Она дорисует картину позже.

Он продолжает:

— Ты должна собрать свои вещи. Мы уйдем до того, как все проснутся. У меня есть место, где мы можем остановиться.

— Нет, нет, Артур. Я не могу уйти с тобой. Не сейчас.

— Почему? — Он выглядит обиженным и в то же время взволнованным. — Я же сказал, что не могу тебя здесь оставить.

— Ты должен. У меня все будет хорошо. Возлюбленный не обидит меня, в самом деле не обидит. Но я должна остаться рядом с Арабеллой еще на какое-то время. Я хочу попрощаться с ней, если смогу. Назад я, скорее всего, никогда не вернусь. Возвращайся завтра, и я буду готова уйти, обещаю тебе.

Он пристально смотрит на нее, а потом говорит:

— Хорошо. Я понимаю. Но ты должна пообещать мне, что будешь держаться в стороне от Филлипса. Я встречу тебя завтра вечером у ворот. Будь там в шесть. Не думаю, что до этого времени что-то произойдет. — Он с неохотой встает. — А теперь я должен идти.

Она жмется к нему, внезапно ей становится страшно.

— Будь осторожен, хорошо?

— Конечно. И ты тоже. Завтра вечером мы будем вместе. А до той поры оставайся здесь.

Летти кивает, в ее глазах стоят слезы.

— До завтра, — говорит она, держа его за руку. Наконец он забирает руку и улыбается ей в последний раз, а потом направляется к окну.

— Помни, в шесть, — говорит он, открывая окно.

— Я помню. В шесть.

Когда он исчезает, единственное, что может ее утешить, это воспоминания о его восхитительных поцелуях и перспектива совместного будущего. Только позднее она вспоминает, что собиралась рассказать ему о сходке в деревне.

Что ж, ладно. К завтрашнему дню все будет кончено.

Глава 29

Я не чувствую себя частью общины, в которой теперь нахожусь. Дом кажется наводненным молодыми людьми, и все, насколько я могу судить, неправдоподобно хорошо выглядят, хотя не исключено, что это эффект молодости и странного счастья, которым наполнен дом. Кажется, будто их не трогают житейские невзгоды, в то время как я чувствую себя так, словно у меня на лбу большая черная метка, которая символизирует все, что произошло со мной.

Возможно, я просто не знаю, что они выстрадали в своей жизни.

Однако после столь долгого пребывания в одиночестве их легкость меня подавляет. Я ем одна в своей комнате; София приносит мне тарелку великолепного карри, которое они все вместе едят в столовой. Я никогда такого не пробовала; похоже, в этом блюде только овощи и какие-то цветы, но оно свежеприготовленное, пряное и сытное, поданное с диким рисом и стаканом воды. Кроме того, мне дают йогурт с маракуйей и сухое печенье, сделанное из чего-то такого, что я не могу определить, — возможно, это гречка или какая-то другая экзотическая крупа. Пища производит впечатление здоровой, и я почти уверена, что в ней содержится спирулина или другие морские водоросли, а также протеины и неведомые порошки, которые обеспечивают оптимальную работу кишечника. Эти молодые люди не были бы такими ясноглазыми и густоволосыми, если бы питались пиццей, чипсами и пивом. Еще на подносе стоит чашка с успокоительным травяным чаем, и я выпиваю его, наслаждаясь легким ощущением отстраненности, которое вызывает этот напиток. Я привыкла испытывать подобное ощущение от холодного белого вина, и мне нравится идея получать такой же эффект от здорового напитка вроде этого чая.

Поев, я подхожу к окну, выглядываю в сад и вижу ящик, который подставила для Хедер. Где-то внутри я чувствую боль, но не слишком острую — благодаря чаю. Часть моего существа хочет вернуться в то состояние, в котором я могла вызывать в воображении Хедер и делать ее такой реальной. Я могла прикасаться к ней и вдыхать ее запах. Накормить ее было труднее, мне так и не удавалось заставить ее поесть. Однако мы много делали вместе. Под лавровым деревом есть маленькое убежище, которое мы с ней соорудили. Теперь мне любопытно, как же я выглядела: взрослая женщина ковыряется в земле, разговаривает сама с собой, действует так, будто с ней кто-то есть. Агнес меня видела. Она могла сообразить, что что-то не в порядке. Однако в чем дело, она догадаться не могла. Лишь когда люди стали заполнять этот дом, я была вынуждена выйти из своего фантастического мира в холодную жестокую реальность. После этого заставить Хедер жить со мной становилось все труднее и труднее. Она стала постепенно стираться и исчезать. А когда Сисси полностью разрушила иллюзию, пришла боль. Вина. Невыносимая. Все то, от чего я так старалась убежать. Это грозило уничтожить меня.

И тогда…

В последнее время страдания были не такими острыми и мучительными благодаря таинственному Арчеру, который снял боль своим чаем и целительными манипуляциями. Мне непонятно, каким именно даром он обладает, но это могущественный дар, спору нет. Здесь он, безусловно, является лидером, и что бы ни происходило, происходит это под его эгидой. Я вспоминаю, как София сказала Агнес, еще до того, как сюда стали прибывать новые люди, что-то насчет Возлюбленного. Они имели в виду Арчера. И Дора тоже называла его Возлюбленным.

Я замечаю, что сад выглядит по-другому. Я открываю окно, спускаюсь, воспользовавшись ящиком, и бреду на лужайку. Всего за несколько дней она разительно изменилась: заросли сорняков ликвидированы, деревья обрезаны, большие грядки очищены и ждут следующей стадии. Выглядят они так, словно на них собираются выращивать фрукты и овощи.

Все настолько другое, что я не могу представить здесь Хедер. Это меня радует. Я начинаю идти и в скором времени вижу калитку, за которой начинается узкая тропинка, вымощенная камнем. Она ведет к коттеджу.

Детский коттедж.

Я едва удерживаюсь от смеха. Я прокладывала путь через сад, через калитку на краю, долго шла по лугу, чтобы добраться до коттеджа, который, оказывается, совсем рядом. Я описала огромный круг. Интересно, что поделывают сестры и как поживает их маленький бонсай? Я думаю о совершенстве сериссы, ее маленьком стволе, прелестных бутонах и требовательном характере.

«Она никогда не вырастет большой, — сказала Сисси. — Она навсегда останется такой, как сейчас».

Эта мысль вызывает во мне свежий приступ печали. Я снова чувствую себя усталой, потому что знаю: я должна жить с этим каждый день оставшейся жизни. Так стоит ли беспокоиться по поводу всех этих вещей и вообще продолжать эту канитель?

Я смотрю на болотистый луг. Я знаю, что поблизости есть озеро. Интересно, смогу ли я дойти до него и отыскать камни, чтобы положить в карманы, как Вирджиния Вулф, и просто войти в воду, зная, что в конце пути я найду благословенное облегчение своих страданий?

Может быть, так и следует поступить.

— Рейчел!

Я оборачиваюсь и вижу Арчера. На нем затрапезная куртка на молнии с капюшоном, он идет в мою сторону и улыбается.

— Привет! — Его вид сразу поднимает мне настроение. В нем и его безмятежной ауре есть нечто очень позитивное.

— Как поживаешь?

— Хорошо. — Я улыбаюсь.

— Правда? — Он выглядит озабоченным, а приблизившись ко мне, протягивает руки и обнимает меня. Я удивлена, но удивление быстро сменяется теплым чувством комфорта и близости. — Я о тебе беспокоюсь, — шепчет он мне в ухо.

— Не стоит. — Я выбрасываю из головы идею войти в озеро с камнями в карманах. — Честно.

— Что ж, я все-таки беспокоюсь. Думаю, ты здесь не без причины, Рейчел. — Он выпускает меня из объятий, берет за руку и говорит: — Пойдем прогуляемся.

Мы двигаемся слаженно, делая одинаковые шаги; наши ноги опускаются на землю одновременно, и некоторое время я наблюдаю за этой картиной и получаю удовольствие.

— Тебе интересно, что здесь происходит? — спрашивает он как бы от нечего делать, глядя на меня голубыми глазами из-под капюшона.

— Да, полагаю, что да. Вы создаете какое-то сообщество. По крайней мере, я так думаю.

— Верно. Это хорошая мысль. Мы представляем собой общину, у нас одинаковые убеждения и одинаковое видение будущего. Все люди здесь одаренные, набранные из лучших университетов, и каждый привносит свой особый талант в общую копилку.

— И большинство очень привлекательны, — говорю я, надеясь, что Арчер не примет это замечание за реплику похотливой женщины средних лет.

Он смеется.

— Да, это тоже не случайность. Мы хотим, чтобы дети будущего были красивыми, не так ли?

— Э-э… Полагаю, так. — Я тоже смеюсь. — Вы же не занимаетесь тут генной инженерией, правда?

Он пожимает плечами, все еще улыбаясь:

— Не вполне. Однако нет никакого вреда в том, чтобы позаботиться о наилучшем качестве возможного материала, правильно? Речь не идет о новой расе или о чем-то таком же дурацком. Речь идет о здоровье и мозгах — вещах, которые обеспечивают выживание, и более того — процветание человека. Но есть и кое-что еще. — Он бросает на меня косой взгляд. — Все они благословлены духовными дарами.

— В самом деле? Откуда вы знаете?

— В противном случае их не было бы здесь. Каждый оказался здесь потому, что верит.

— Верит во что?

Он снова улыбается мне, и я не могу не быть очарованной его ровными зубами, притягательной формой губ, темной бородой.

— В меня, разумеется.

Я застигнута врасплох. Такого я не ожидала. Я думала, он скажет, что они верят в устойчивое развитие общества, или в вегетарианство, буддизм, новое средневековье, или еще во что-то такое. Но верить в него? Кто он такой, чтобы в него верить?

Арчер беспечно продолжает:

— Может, для тебя это будет несколько неожиданно, но этот дом мой.

Я удивлена и хмурюсь, переваривая сказанное.

— Твой дом? Значит… ты не хранитель, нанятый компанией АРК?

— Нет. Вообще-то АРК — это я. Арчер Ричард Кендалл. На самом деле лорд Кендалл Брокстонский. — Он смеется. — Трудно поверить, да? Но это я. Мой дед Артур Кендалл отличился в боях Второй мировой войны, а потом пошел на государственную службу, где сделал великолепную дипломатическую карьеру, в результате чего получил наследственное пэрство. Оно перешло к моему отцу, его сыну, у которого я родился очень поздно, от третьей жены, а до этого были только девочки. В прошлом году он умер, и это сделало меня новым лордом Кендаллом и счастливым владельцем семейного состояния. — Он самоиронично улыбается. — Но тебе не надо делать передо мной реверанс. Обойдемся без этого.

— Так этот дом твой? — смущенно переспрашиваю я. Теперь я понимаю, откуда у всех тут такое культурное произношение. Он выбирал людей своего круга.

— Да. Однако этот дом не достался мне в наследство. Он был продан много лет назад, спасибо моей двоюродной бабке. Когда появилась возможность его выкупить, я за нее ухватился. Было очевидно, что это должно было произойти. Я даже вернул ему название «Райский Дом». Все это часть плана, понимаешь ли.

— Какого плана?

Мы дошли до конца сада, оборачиваемся и смотрим на дом. Я никогда не видела его так хорошо, как сейчас, — кустарник всегда был слишком высоким, но теперь, когда он аккуратно подстрижен, можно как следует рассмотреть красоту дома. Ему придают привлекательность спокойная симметрия и продуманный абрис. Неудивительно, что он влечет людей. Кажется, что дом гарантирует уютное убежище и безграничный комфорт.

— А, — говорит он. — План.

— Вы секта? — напрямую спрашиваю я. — Вот куда я попала?

— Секта? — Он громко смеется. — Нет. Мы не секта. По крайней мере, я так не считаю. Однако предполагаю, что ни одна секта не считает себя таковой, это такой уничижительный термин. И еще, — теперь он говорит более вдумчиво, — я полагаю, что у сект имеются концепции, в которые посторонние люди не могут поверить. Тогда как наши убеждения основаны на вещах, которые все признают истинными.

— Да? Например, на том, что небо голубое? — Я иронизирую, но он, видимо, воспринимает мою реплику всерьез.

— Да… да. Что-то вроде этого. — Он идет к деревянной скамье и садится. Я сажусь рядом, и он поворачивается, чтобы смотреть на меня. На его лице напряженное выражение. — Рейчел, что мы наверняка знаем о мире?

Я раздумываю над ответом, однако Арчер продолжает, не дожидаясь его:

— Все согласны, что нам, людям, удалось влипнуть в историю. Мы загадили окружающую среду так, что последствия необратимы. Климат меняется, и меняется быстро. Это повлечет за собой беспрецедентные геологические изменения: подъем уровня мирового океана, таяние ледяных покровов, гигантские и частые метеорологические явления и изменения температуры. Мы видим ураганы и торнадо там, где их никогда не видели раньше. Мы, безусловно, столкнемся с наводнениями и аномальными погодными условиями. Возможно, изменятся даже времена года и зимой будет тепло, а летом будет стоять ледяной холод.

— Неужели? — Я слышала так много об опасности климатических изменений, что перестала обращать на это внимание. Слишком много препирательств о том, что правда, а что неправда, слишком много сенсационных заголовков, и я просто не знаю, что думать. Это самый жаркий год в истории наблюдений, или один из самых холодных, или ничего не изменилось ни на йоту — зависит от того, кого ты слушаешь. — И по этому поводу есть всеобщее согласие?

— О да. Если только ты не отрицатель. Ты не отрицатель, а, Рейчел? — В его голосе есть легкая зловещая колкость, несмотря на шелковистость тона.

— Нет. Нет. Конечно нет. — Слово «отрицатель» звучит не слишком приятно.

— Хорошо. Я рад, что в этом мы согласны. Тогда все становится много легче. — Он встает и снова начинает идти, и я иду рядом с ним. Теперь мы огибаем дальний край сада и движемся в направлении, в котором я никогда еще не ходила.

— Итак, — говорю я, желая понять, — мы живем во времена серьезных антропогенных изменений климата.

— Да, именно так. И это повлечет за собой политические перемены. Ты знаешь, что мы живем во времена так называемого Великого мира? С тех пор как окончилась Вторая мировая война. Да, были и другие войны, но в целом на земле мир. У нас больше не было великих глобальных конфликтов. Что ж, миру скоро придет конец. Фактически он уже пришел.

— Ты имеешь в виду… Сирию?

— Да, Сирию. Однако до нее мы видели то же самое в Дарфуре. Война как результат климатических изменений. Засуха вызывает голод, а голод приводит к радикализации и к миграции населения. Из-за этого возникает война. — Он снова пожимает плечами. — Это просто. Мы тратим много времени на споры об этом, но если ты отойдешь на шаг и посмотришь, это ясно как день. Ученые уже доказали, что большая засуха в начале 2000-х годов в регионе, который называют Плодородным полумесяцем, от России до Саудовской Аравии, была почти наверняка вызвана антропогенными климатическими изменениями. Теперь посмотри, что мы видим именно в этом регионе. Войну.

Я смотрю на него. Это звучит убедительно.

— Да, я понимаю.

Он возвращается к своей теме:

— Война не ограничивается Ближним Востоком. Мы не можем поехать на нее в качестве военных туристов. Мы не можем вмешиваться и бомбить ту сторону, которую поддерживаем — обычно ту, где есть нефть, — а потом отправляться домой и мирно спать по ночам в своих постелях. Так это не работает. Война приходит к нам в виде мигрантов и беженцев, в форме радикализации, терроризма и бомб. Посмотри на Париж. Посмотри на Стамбул и Анкару. Посмотри на Брюссель. Скоро это снова случится в Лондоне. Может быть, в Осло или Копенгагене. В Вашингтоне. Где угодно, потому что их не остановить. Гнев людей растет с каждым злодеянием. После Великого мира приходит Великий конфликт, по сравнению с которым все, что мы знали до этого, покажется сущей ерундой. Политические и религиозные войны охватят весь земной шар и уничтожат торговлю, сельское хозяйство и добычу энергоносителей. Изменения климата приведут к неурожаю и голоду. Не будет ни кофе, ни бананов, ни шоколада, ни апельсинов — и это только для начала. По мере сокращения мировых ресурсов мы начнем драку не на жизнь, а на смерть за то, что останется. И в ближайшем будущем мы обнаружим, что господство человечества над болезнями тоже стоит под угрозой. Людской род настолько злоупотреблял антибиотиками, что они перестанут действовать. Когда это произойдет, болезни начнут косить нас так, как не косили уже больше века. Ты порежешь палец и умрешь от заражения крови, поскольку уже не будет таблеток, убивающих инфекцию. Детская смертность вырастет до уровня смертности викторианской эпохи. Инфлюэнца — новые штаммы птичьего гриппа, свиного гриппа и чего угодно — начнет свирепствовать по всему миру, как это было в 1918 году, и убьет миллионы. Вернется чума. Гарантированы колоссальные глобальные события, и все это случится вскоре. Мы будем бороться за свою жизнь.

— Не очень-то ты меня подбадриваешь, — слабо шучу я.

Он поворачивается ко мне, его голубые глаза горят страстью:

— Это очень, очень серьезно, Рейчел. Ты понимаешь, о чем я говорю? Мы на грани. Ты должна это понять.

— Да… я понимаю. — И я действительно понимаю. Все, что он говорит, имеет смысл. Я чувствую страх, хотя моя жизнь значит теперь так мало.

Арчер снова берет меня за руку, держит ее в своей большой гладкой ладони. Мне нравится, как она передает мне силу, ослабляя страхи касательно будущего.

— Однако не беспокойся. У меня есть план.

— Ты расскажешь мне, что это за план?

— Вскоре, Рейчел. Сначала я хочу увидеть, станешь ли ты постоянной частью нашей жизни.

Этой ночью я лежу в постели без сна, слушая чью-то игру на гитаре за окном. Еще не так тепло, чтобы устраивать вечеринки на открытом воздухе. Но и не слишком холодно. Кто-то разжег в старой стальной бочке огонь, и несколько человек сидят на воздухе после обеда, негромко разговаривают и курят. Ароматный дым заползает в мою комнату, и я думаю, что они курят какой-то вид конопли, но моих знаний не хватает, чтобы его идентифицировать. В какой-то момент начинает звучать музыка. Она спокойная и приятная, и мне нравится лежать без сна и слушать, упиваясь оцепенением, которое вызвал травяной чай, принесенный мне на сон грядущий. Слова вроде бы знакомые, но я понятия не имею, откуда они взялись.

Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди!

Вот, зима уже прошла; дождь миновал, перестал;

Цветы показались на земле; время пения настало,

И голос горлицы слышен в стране нашей… [1]

Голос мужской, красивый, мягкий. Я уверена, что это голос Арчера. Я закрываю глаза, чтобы лучше слышать. То, о чем он говорил сегодня, находит у меня отклик. Он объединил в единую картину множество разнородных фактов и показал их смысл. Концепция развития мира, находящегося за пределами моего опыта и моих собственных суждений, показала мои страдания в ином масштабе: миллионы родителей потеряют детей в грядущих бедствиях из-за болезней, голода и войны.

Мы должны попытаться остановить это. Или по меньшей мере придумать, что можно сделать.

Арчер показал мне кошмарную перспективу, и он же дал мне проблеск надежды и желание выжить, которое появилось у меня впервые за долгое время.

Я хочу знать, в чем состоит план.

Глава 30

На следующее утро дверь отпирает заплаканная Китти. У нее красные глаза, под носом блестит. В трясущихся руках поднос с завтраком для Летти.

— Что такое? Что случилось, Китти?

— О, мисс… — Глаза Китти наполняются новыми слезами. — Госпожа…

— Арабелла? — спрашивает Летти, сразу встревожившись.

— Нет… нет, старая госпожа. Миссис Сара. Она… умерла. — Китти всхлипывает.

Летти ахает:

— Какой ужас! Бедная Сара. Мне так ее жаль. — На глаза у нее наворачиваются слезы. Она почти не видела Сару с тех пор, как Возлюбленный женился на Арабелле, да и никто не видел, за исключением преданных ей Ангелов. Однако говорили, что Сара отказалась от услуг врача и от всех средств, которые могли бы облегчить боль, и медленно, без сопротивления угасала. — Китти, как ты думаешь, она этого хотела?

— Она не боролась с болезнью, бедняжка, — шмыгая носом, говорит Китти.

— Бедная, бедная Сара. — Летти смаргивает, но слезы прорываются и текут по щекам. Никто не видел от Сары ничего, кроме доброты и милосердия, и Летти убеждена, что дом потерял нечто важное. — Господи, упокой ее душу.

Она раздумывает, связано ли нежелание Сары жить с решением Возлюбленного жениться на Арабелле?Возможно, он даже сказал ей, что пришло время освободить место для настоящего брака, законного брака, который де-юре обеспечит право Возлюбленного на недвижимость и наследника, которого носит Арабелла. Как-никак, Возлюбленный способен уговорить людей сделать что угодно. Почему бы и не умереть, чтобы облегчить жизнь Ему?

Это ужасная мысль. Она наполняет Летти решимостью уехать отсюда.

— Можно мне выйти? — спрашивает она.

Китти пожимает плечами:

— У меня нет никаких распоряжений на этот счет. Возлюбленный рано утром уехал по делам. Мисс Арабелла все еще в постели. Выходите, если желаете.

Летти выходит и обнаруживает совершенно иной дом. Настроение мрачное и подавленное. Она спускается в столовую и видит, что стол не накрыт для завтрака. В первый раз с тех пор, как Арабелла стала об этом заботиться. Мимо нее проходит пара дам, обе вытирают слезы кружевными платочками.

— Мод, Томасина, прошу прощения, я… — говорит Летти, желая утешить их, но они не отвечают и направляются к салону, откуда доносится плач. Тут она видит Полу, которая идет по коридору и заунывно плачет. Летти спешит к ней:

— Пола, не плачь так! Ты заболеешь. Хозяйке этого не хотелось бы.

Пола всхлипывает:

— Ох, наша милая леди! Как мы будем по ней скучать! Ох! — Она набрасывает себе на голову фартук и громко рыдает. Летти берет ее за руку.

— Да, бедная Сара. Мы должны за нее молиться. Держись, Пола. Смерть никого из нас не минует.

— Но это не так! — приглушенно всхлипывает Пола под фартуком. Затем она сбрасывает его, открывая лицо, залитое слезами. — Возлюбленный сказал, что никто из нас не умрет. Мы будем жить здесь в блаженстве и согласии, пока не придет Судный день. Почему эта милая леди ушла от нас до Судного дня? Что это значит? Ею же не мог завладеть дьявол, как Эмили, ведь правда же?

— Я уверена, что дьявол ею не завладел. Она была хорошим и добрым человеком, можно сказать, святой. Теперь она на небесах, я убеждена в этом. Возлюбленный все объяснит.

«Должен объяснить», — хмуро думает Летти, пока готовит завтрак для тех, кто хочет есть. Атмосфера скорбная, но вдобавок в ней присутствует шок. Обычное доверительное, не знающее сомнений блаженство, присущее членам общины, полностью исчезло.

Сама Летти не чувствует шока и удивляется почему.Возможно, это потому что я молода. Я никогда не думала, что скоро умру.Она всегда ожидала, что план будет воплощен при ее жизни и, безусловно, при жизни Возлюбленного. Не исключено, однако, что Возлюбленный предлагал пожилым людям удобную подушку, смягчающую страх перед грядущей старостью, болезнями и угасанием. Смерть Сары доказала, что защиты от этого все-таки нет.

Арабеллы нигде не видно. С Летти никто не хочет разговаривать. Совершенно ясно, что они предупреждены. Летти в вестибюле, убирает букеты цветов, которые теперь, после смерти Сары, кажутся слишком праздничными, когда входит миссис Кендалл в длинной белой юбке. Глаза у нее красные и заплаканные. Увидев Летти, она останавливается, потом целенаправленно идет к ней.

— Вы! — кричит она, тыча в нее пальцем. — Вы должны были спасти его для нас!

— Миссис Кендалл… — начинает Летти, поворачиваясь к ней лицом. Она краснеет. — Артур…

— …потерян… из-за вас! Мы так надеялись! Возлюбленный заверял нас, что вы вернете его в лоно. А вы подвели, вы всех нас подвели!

— Миссис Кендалл, я ничего не могла поделать. Артуру никогда не хотелось быть здесь, и вы это знаете. Он сделал это только для того, чтобы вам угодить.

— О, полагаю, теперь вы знаете моего сына лучше, чем я! — Глаза миссис Кендалл пылают гневом. — Больше у вас не будет с ним ничего общего!

Летти смотрит на нее, а потом ласково говорит:

— Но ведь мы женаты, дорогая свекровь.

Миссис Кендалл сужает глаза, сознавая, что если она станет это оспаривать, то пойдет против авторитета Возлюбленного.

— Мы знаем, что вы пагубно на него влияете, мисс Эванс. Мы слышали, что это вы, скорее всего, распространяете по деревне мерзкую лживую чушь! Вами поистине завладел дьявол, и Возлюбленный изгонит вас, как змею, каковой вы и являетесь! Святой союз с моим сыном будет расторгнут.

— Миссис Кендалл, — медленно, но твердо говорит Летти, — это не вернет Артура. Он ушел и в этот дом не вернется. Вы должны уважать его решение и его веру.

Миссис Кендалл густо краснеет, а потом говорит, брызжа слюной:

— Он пожалеет о том, что поддался на ваши уговоры! Он лишится наследства, если будет продолжать в том же духе. — Она подходит ближе к Летти. — Предполагалось, что вы спасете его душу. Вы сделали противоположное.

— О нет, — с улыбкой отвечает Летти. Они не в состоянии причинить вред Артуру или ей, она в этом уверена. — Вы ошибаетесь. Я вообще ничего не делала. Это он спасменя.

Она отмечает, что никто не пытается запереть ее в спальне. В отсутствие Возлюбленного к ней относятся с каким-то вынужденным уважением, как будто никто в глубине души не забыл, что это дом ее детства.

К середине дня шок и печаль ослабли до такой степени, что Ангелы в состоянии снова вернуться к своим обязанностям, и комфортный распорядок трапез восстанавливается. Дамы сбиваются в кучки по углам, переговариваясь о том, куда подевался Возлюбленный и что следует делать с Сарой, которая бездыханно покоится в своей кровати на втором этаже.

Без него они чувствуют себя потерянными. Все они передали ему контроль над своими жизнями. Теперь они не знают, что делать.

Она вспоминает собственное чувство потери, когда Возлюбленный уехал как раз перед открытием церкви в тот день, когда прибыли Кендаллы.Когда епископ лишил его сана.Поэтому она прекрасно понимает их зависимость от него.И власть, которую это дает ему.

Арабелла остается в своей комнате и не хочет никого видеть, возможно, из деликатности, поскольку все потрясены смертью Сары, а возможно, из-за того, что плохо себя чувствует.

Летти подозревает, что все дело в беременности, которая с каждым днем становится все заметнее, хотя во всеуслышание об этом еще не говорят. Она надеется, что с Арабеллой все в порядке. Несмотря ни на что, она по-прежнему любит свою сестру.

Я пойду повидаться с ней, если она не спустится к чаю.

Летти идет в свою комнату и кладет в мягкий саквояж все, что, по ее мнению, может потребоваться на несколько дней. Оставшиеся вещи она аккуратно складывает, чтобы потом Китти упаковала их в сундук и со временем отослала. Она ощущает трепетное возбуждение в предвкушении ожидающей ее жизни: коттедж в Лондоне, Артур, с которым она будет его делить. Однако до того, как это произойдет, она должна позаботиться о делах. Летти садится к столу и пишет семейному адвокату, обрисовывая в общих чертах все, что произошло до сих пор, поскольку ей смутно кажется: важно засвидетельствовать события, которые имели место в доме. Она старается не быть эмоциональной и категоричной, но позволить описываемым событиям говорить за себя. Любой прочитавший это письмо увидит размах манипуляций Возлюбленного и его умопомрачительное богохульство — нет нужды говорить о том, что и так очевидно. Написание письма занимает два часа, и когда все готово, она складывает письмо и кладет в конверт. Она относит его на первый этаж, чтобы положить в корзинку для корреспонденции, и с удивлением видит там письмо от Сесили, которое адресовано ей. Она берет его, вскрывает конверт и читает, пока медленно поднимается по лестнице и направляется в свою комнату.

Дорогая Леттис!

Артур Кендалл рассказал нам, что ты наконец образумилась. Мы рады это слышать, хотя глубоко разочарованы тем, что Арабелла до сих пор не прозрела. К сожалению, он говорит, что ты настаиваешь на том, чтобы оставаться с этим скопищем ненормальных еще несколько дней. Не знаю, как ты можешь оставаться с ними даже на час. Эдвард и я настоятельно советуем тебе сразу же уйти. Приезжай к нам на ферму «Высокий холм» как можно скорее. Возможно, вскоре грядут неприятности, и я не хочу, чтобы ты там присутствовала. Пожалуйста, прислушайся к нам и приезжай немедленно.

Твоя сестра Сесили.

Летти смотрит на письмо. Неприятности? Что она имеет в виду? Летти вспоминает о сходке в деревне, которая должна пройти сегодня. Может быть, она имеет в виду ее? Едва ли. Однако инстинкт говорит ей, что Сесили права. Пришло время уйти. Атмосфера здесь крайне неприятная. Сара лежит мертвая в постели. Никто не разговаривает с Летти, и даже Китти на нее ополчилась. Однако она должна в последний раз попытаться помочь Арабелле увидеть правду.

Она взбегает по лестнице, не встречая никого на своем пути, и через несколько минут Летти уже у двери Арабеллы. Она входит без стука. Арабелла сидит на табурете перед зеркалом, расчесывая свои темные волосы и напевая себе под нос. Когда входит Летти, она оборачивается, и Летти видит, как заметно округлился ее живот. Как давно она беременна? Пять месяцев? Шесть?

— Что ты творишь? — холодно спрашивает она у Летти. — Тебе запрещается сюда входить.

— Но я должна поговорить с тобой, Арабелла. Я должна попытаться убедить тебя, вероятно, в последний раз, что ты впуталась в ужасную историю. — Она подходит к сестре, опускается на колени и берет ее за руку. — Пожалуйста, будь добра, выслушай меня!

В драматической позе Летти есть нечто такое, что, видимо, трогает Арабеллу. Она смотрит на Летти чуть добрее и говорит:

— Я выслушаю тебя, если тебе так хочется, однако предупреждаю, что это ничего не изменит. Я ведь знаю, что твоими устами говорит дьявол.

— Забудь об этом хоть на минутку, пожалуйста, просто послушай.

— Хорошо. — Арабелла выглядит необычайно спокойной и резко отличается от той восторженной девушки, какой была в первое время после прибытия Возлюбленного. — Говори что хочешь.

Летти глядит на нее. Ей надо сказать так много, но теперь, когда сестра готова ее выслушать, все это кажется безнадежной затеей. Она понимает, что ее слова ровным счетом ничего не изменят.

— То, что говорит Возлюбленный, не всегда правда, — говорит она, тщательно выбирая слова. — Он заявляет о своей божественной природе, но на самом деле он смертен, как и все остальные люди. Он не святой. Он поддается всяческим искушениям. Он лжет. Он забрал твой дом, твои деньги и сделал тебя беременной, а ведь вы даже не женаты!

— Разумеется, мы женаты, — с негодованием говорит Арабелла.

— Не в глазах закона. Ребенок будет незаконнорожденным.

— Летти, это не имеет никакого значения. — Арабелла явно старается сохранять терпение. — Все это в скором времени не будет ничего стоить. Задолго до рождения ребенка наступит Судный день. Собственность, законность и все остальное не будут значить ровным счетом ничего. — Она с грустью смотрит на сестру. — Возлюбленный прав насчет тебя, Летти. Он говорит, что твое сердце глухо к истине. Ты отвергла путь. Ты не можешь избавиться от материальных забот.

— Это он не может от них избавиться, — парирует Летти. — Именно он сделал все, чтобы жениться на богатой наследнице и зачать ребенка. Именно он предлагает каждому из вас отдать ему свои деньги и имущество.

— Он действует ради нашего общего блага и создает место, где мы можем ждать Судного дня.

— Все, что он создал, это уютную постель, где все вы можете блаженствовать и ничего не делать, а ухаживают за вами бесплатные Ангелы в ожидании дня, который, как он говорит, близок, но о котором он ничего не знает. Что из того, что он говорил, является правдой? Что смерти не будет? Посмотри на Эмили и на Сару. Что он отверг плотское? Арабелла, ты носишь его ребенка, и Эмили тоже была его любовницей. Он даже заявил, что он… — Она все еще не может произнести это вслух, это звучит слишком кощунственно.

— Он все это объяснил. Я понимаю это благодаря своим духовным дарованиям. Ты не столь благословенна, как я.

Летти сокрушенно смотрит на нее. Ясно, что переубедить Арабеллу невозможно. Она глубоко привержена Возлюбленному, и уверить ее в том, что он самозванец, нельзя.

Неожиданно Арабелла улыбается:

— Неужели ты не понимаешь, Летти? Я счастлива с ним. До этого я была полным ничтожеством, а сейчас наконец-то у меня есть цель и смысл жизни. А еще у меня есть любовь. То, во что я верю, сделало мою жизнь счастливой. Разве этого тебе недостаточно? Должна ли я еще и быть права? Я хочу только одного — быть счастливой.

— Да, Арабелла, вера сделала тебя счастливой, если ты так говоришь. Но она также обладает разрушительной силой. Она может сводить людей с ума, доводить их до смерти. Я думаю, Сара умерла от горя, понимая, что ты заняла ее место. А Эмили, которая думала, что слишком грешна, чтобы жить? Стоит ли этого твое счастье?

Арабелла минуту раздумывает, снова проводя щеткой по своим длинным волосам.

— Это как вино, — говорит она наконец. — Некоторым достаточно одного глотка, чтобы стать на путь к саморазрушению. Другие могут пить вино и никогда не становятся его рабами. Они берут то, что хорошо, и украшают этим свою жизнь. В праве ли ты упрекать меня за это вино?

— Я понимаю, — отзывается Летти. — Ты должна оставаться, пить вино и смотреть, что же произойдет. Теперь я это понимаю. Я ухожу, но желаю тебе всяческого счастья.

— И я тебе, — рассеянно говорит Арабелла.

Летти встает и целует сестру в щеку:

— До свидания, Арабелла.

— До свидания.

Летти поворачивается, собираясь уйти. Она соберет свои вещи и покинет дом. Потребуется не так много времени, чтобы добраться до фермы «Высокий холм», даже учитывая тяжесть сумок. Однако в дверях комнаты Арабеллы стоит Возлюбленный, и на его лице выражение холодной ярости. Она ахает. В его глазах полыхает гнев, когда он громко говорит:

— Вы, мисс Леттис Эванс, никуда не уйдете, пока не ответите передо мной.

— Дайте мне пройти, — требует Летти, изо всех сил скрывая свой страх.

Он смеется.

— Неужели вы действительно думаете, что я вам подчинюсь? Вы дурочка, и притом опасная. Я знаю про ваши с мальчишкой Кендаллом планы, планы нас уничтожить. Этого не будет. Дьявол никогда не восторжествует над избранными!

— Не понимаю, о чем вы говорите. Я сказала, дайте мне пройти.

— О, вы пройдете. Вы предстанете перед всей общиной и ответите за свои грехи. Вы принесли в этот дом грех и смерть.

Неожиданно она понимает, насколько он умен. Смерть Сары будет поставлена в вину ей, а не ему.

— Вы не можете винить меня за то, что случилось с Сарой, — возражает она.

Его глаза опасно блестят, и она знает, что это та ситуация, которой он наслаждается больше всего. Театр, напряженная драма, и в центре этого он, маэстро, дирижирует действом.

— Вас заберут отсюда и предадут суду, — говорит Возлюбленный с ледяной улыбкой на губах. — Вас будут судить перед всей общиной. Судьей буду я. Однако вы будете уличены собственными словами. И я буду упиваться вашей покорностью.

Глава 31

— Рейчел, хочешь посмотреть, что здесь делается? Ты должна это видеть, если собираешься стать одной из нас.

— Да, мне бы хотелось. — Я давно догадалась, что это не просто шикарный и немного странный загородный дом, которым он казался поначалу. Центром притяжения этого места является Арчер; все вращается вокруг него, и где бы он ни находился, повсюду его окружает обожание. С каждым, кого он видит, он находит общий язык. Я уже испытала на себе силу его взгляда и способность заставить меня чувствовать себя так, будто я для него самый важный человек в мире. Судя по лицам окружающих его молодых людей, то же самое он делает с каждым.

— Наша здешняя жизнь состоит из двух частей, Рейчел. — С каждым человеком, мимо которого мы проходим, он радостно здоровается и спрашивает, что он делает и как себя чувствует, а потом плавно продолжает: — Первая часть — стремление достичь высшей цели: совершенной любви и понимания Бога. Вторая часть — это подготовка к тому, что ждет нас в будущем. Когда придет беда, как, по твоему мнению, будет справляться с ней большинство людей?

Через стеклянную дверь в гостиной он выводит меня в сад. Стоит яркий солнечный день. С того времени как я приехала сюда с Хедер холодной зимней ночью, погода разительно изменилась. Зима ушла, и Хедер тоже ушла. Я снова слышу слова из песни, которую пели вчерашним вечером:зима уже прошла; дождь миновал, перестал.Арчер изгоняет зиму — по крайней мере, мне так представляется.

Он увлеченно рассказывает о своем видении будущего:

— Большинство населения, которое всецело полагается на продукты из супермаркетов, полуфабрикаты для микроволновок, электричество и все остальное, не будет иметь никакого понятия, как выйти из положения. Когда всего будет катастрофически не хватать, они растеряются, не зная, что делать. Потому что одно правительство за другим целенаправленно превращали их в баранов, чтобы элита могла оставаться у власти. В современном мире никто не способен делать ничего, кроме того, что сказано. Мы другие. Мы это изменяем. Мы берем контроль в свои руки.

Я киваю. Я это вижу. На территории усадьбы молодые парни и девушки усиленно занимаются расчисткой земли от поросли и выкапывают огромные ямы с помощью шумного экскаватора.

— Выгребная яма, — объясняет Арчер, показывая рукой на одну из них. — Потребуется, когда нас отключат от магистралей. — Он показывает на другую яму: — Система утилизации тепла, которая использует тепло земли для обогрева дома. Нет необходимости в ископаемом топливе или в электрической сети. Впрочем, мы можем жечь дрова, если будем самодостаточными. А еще мы будем вырабатывать много собственной энергии посредством солнечных панелей, ветровых установок и так далее. Пока электросеть все еще функционирует, мы будем по-прежнему ею пользоваться. Однако можно ожидать, что в любой день сеть откажет. Наши технические специалисты работают над тем, чтобы обеспечить все наше оборудование собственными источниками энергии.

— Серьезно? — Я не могу в это поверить. Так трудно представить себе жизнь, где невозможно просто взять и включить свет.

— Да, это так. — Он поворачивается и серьезно глядит на меня. — Говорю тебе, Рейчел, мы закрываем глаза на это бедствие. Электрические сети перестанут работать. Это не ложь; ты можешь прочитать об этом в любом научном журнале по проблемам энергоресурсов. Я прочитал все.

Мы останавливаемся на краю рощи.

— Это часть твоей земли? — спрашиваю я, глубже засовывая руки в карманы. Хотя день теплый, дует холодный ветерок и у меня мерзнут пальцы.

— Да. Туда мы не пойдем. Это немножко… Думаю, опасно — не то слово. Непредсказуемо.

Я недоуменно поднимаю брови.

— В любое время там могут находиться полдюжины людей, которые обучаются навыкам выживания. Не только разжиганию костров, свежеванию кроликов, очистке воды и рытью туалетов — хотя этим они тоже занимаются, — но еще и боям под открытым небом. — Он усмехается мне. — Не беспокойся, они не такие уж крутые. Однако мы должны быть готовы ко всему, что может случиться. Знаешь, это место осаждали и раньше. Это может произойти снова. У меня есть парни с наилучшей армейской выучкой. Они появляются неожиданно, чтобы проверить ребят. Все это очень забавно.

— Вы используете огнестрельное оружие? — спрашиваю я, представляя коммандос с их зачерненными лицами и автоматическими винтовками на плечах.

Он отрицательно качает головой:

— Здесь только ножи и рукопашный бой. На случай, если кончатся боеприпасы. А стрельбе обучаемся на местном стрельбище — так проще. Мы не хотим привлекать к себе внимание.

Мне представляется, что красавицы наподобие Софии и Агнес, которые появляются на стрельбище, чтобы учиться стрелять, вполне способны привлечь некоторое внимание, но я ничего не говорю. Мы поворачиваем и идем вдоль кромки рощи. Я вижу, что он все проработал. У него действительно есть план. Он делает это место самодостаточным и обучает всех выживать в любых обстоятельствах. Судя по всему, отключение электричества будет наименьшей из наших проблем.

— Ну вот, — продолжает он, — представь себе население, которое полностью потеряло связь с землей. Оно способно существовать только в удобных теплых домах с изобилием горючего и множеством доступных продуктов питания. Все это исчезнет. И что тогда?

— Беспорядки? — гадаю я. — Марши на Даунинг-стрит?

Он смотрит на меня с легким сочувствием.

— В самом начале, да. Протесты. Однако долго так продолжаться не будет. Вскоре, по мере роста дефицита, люди начнут грабить, воровать, драться за то, что останется. Можешь ты себе это представить? Когда твоей семье нечего есть, ты сделаешь все, чтобы ее накормить. Все нравственные принципы, которыми люди так гордятся, будут отброшены. Взрослые мужчины будут нападать на кухни в больницах и забирать еду у больных для своих детей. Им будет не до морали. Это вопрос выживания наиболее приспособленных.

Я понимаю, о чем он говорит. Я думаю о наших густонаселенных городах и о том, что может случиться, если не будет ни еды, ни водопровода и канализации, ни порядка…

— Но есть же армия и полиция, — говорю я. — Они обеспечат гражданский порядок.

— Да, поначалу. А потом будет введено полицейское государство. Все запасы и поставки власти приберут к рукам, чтобы обеспечить лояльность вооруженных сил. Правительство ополчится на свой бунтующий народ, а когда начнется настоящее насилие, они станут стрелять.

— О господи. — Я поворачиваюсь и смотрю на него. — Это ужасно.

— Это более чем ужасно, Рейчел. Это правда. Это произойдет. Но тебе не надо беспокоиться. Потому что ты здесь, с нами.

Наша экскурсия продолжается, и я не могу не дивиться всему, что он затеял в столь короткий срок. Много земли отведено для выращивания овощей и скота.

— Мы едим мясо, — говорит он, — в умеренных количествах. — И тут же показывает, где будут солнечные панели. — Однако они необыкновенно дорого стоят, и делают их вручную в Германии, так что пока их у нас нет.

Куда бы мы ни шли, мы видим усердно работающих молодых людей, и все они оборачиваются, чтобы улыбнуться и поприветствовать нас, когда мы проходим мимо. В доме Роки и Фишер по-прежнему трудятся изо всех сил, устанавливая ролеты.

— Дом будет хорошо укреплен, — говорит Арчер. — Как только станет известно, что у нас есть ресурсы, появится много людей, желающих либо отобрать их у нас, либо присоединиться к нам. Нам нужно будет забаррикадироваться, чтобы справиться с ними.

— Как вы собираетесь с ними справляться?

Арчер ведет меня в подвал. Я не была здесь с той поры, как Агнес обнаружила, что я брала продукты из морозильника.

Я краснею, вспомнив, что так и не возместила запасы. Я не была в магазине уже много недель. Теперь здесь четыре морозильника и десятки стальных стеллажей с пакетами, коробками и консервными банками. Это всевозможные припасы.

— Тут, внизу, много чего делается, — говорит Арчер. — Или будет делаться. Помимо того, что это наша кладовая, здесь будет еще и общая кухня. И посмотри на это.

Он ведет меня к двери из нержавеющей стали, которой я так боялась, когда жила здесь в одиночестве. Сейчас мои страхи выглядят смешными. Конечно, за этой дверью никого не было. Однако мне любопытно, что там.

Рядом с дверью теперь появилась кнопочная панель и небольшой дисплей. Арчер набирает код и прижимается глазом к дисплею. Синий свет сканирует его глазное яблоко, затем дверь открывается.

— Здесь, — говорит он, — наш командный пункт. Такие люди, как мы, есть по всему миру, и мы формируем с ними временные союзы для обмена информацией, когда придет время. К тому времени не будет авиасообщения. — Он усмехается мне. — Не будет авиационного топлива.

Я смотрю внутрь. В помещении полно компьютеров, экранов и всевозможного высокотехнологичного оборудования, назначения которого я не понимаю. Неудивительно, что я видела вспышки света и слышала щелчки и стрекотание. Все это постоянно работало подо мной, а я и понятия не имела.

— Вот таким образом мы, верующие, будем связываться друг с другом, — говорит он. — Это уже начинается. Мы не одиноки в нашем видении будущего.

— Ничего себе! — говорю я. — Вы готовитесь к этому всерьез.

— Разумеется. — Арчер улыбается. — Мы пойдем настолько далеко, насколько нужно. Но пока это все, что тебе следует видеть. Просто помни — что бы ни случилось, мы никогда не станем такой дрянью, как правящая миром клика, которая финансирует террористов и репрессивные режимы. Поверь мне, эти парни — орудия зла.

Я молчу, стараясь впитать все это. Он так уверен в себе. Я полна желанием быть рядом с ним, под защитой и в безопасности, как он обещает. Все плохое случится с другими людьми, с теми, кто этого заслуживает. С хорошими людьми все будет в порядке.

— Увидимся вечером, хорошо? — с улыбкой говорит он.

— Вечером?

— В церкви.

Ну конечно. Я забыла о духовной составляющей всего этого.

— Да… если ты думаешь, что мне надо прийти.

— Думаю, да. Это будет та еще вечеринка.

Вернувшись в свою комнату, я сажусь на кровать и стараюсь все это переварить. Вокруг меня идут усиленные приготовления к апокалиптическим событиям, которые я всегда расценивала как нагнетание страха. Может быть, это говорит о нехватке воображения, однако мне никогда не удавалось представить себе распад закона и порядка, людей, сражающихся на улицах за кусок хлеба, голодающие семьи и замерзание в собственных домах. Теперь я могу это сделать с легкостью.

Но здесь можно будет спокойно пережить все это. Сейчас идет подготовка, и когда это настанет, все они будут в безопасности.

Это привлекательная концепция: автономная самодостаточная община, способная обеспечить выживание, когда настанет худшее.

Лучше быть здесь, чем там, снаружи.

Я думаю о вечерней церковной службе. Мне любопытно, какую религию они здесь исповедуют. Арчер так сильно жаждет устроить мир в соответствии со своим видением! Я бы не удивилась, если бы этот мир оказался сотворенным им самим. Я вспоминаю интерьер церкви и невозможность определить ее конфессиональную принадлежность, вызываю в памяти неопределенное описание Сисси того, что в ней происходило когда-то.

Как странно, что она жила здесь и что здесь жила семья Арчера.

Я хмурюсь. Я не знаю, сколько лет сестрам, но наверняка под семьдесят. Если они родились здесь, могли ли они знать двоюродную бабку Арчера? Арчер говорил, что, когда он родился, его отец преуспевал, так что это маловероятно. Если я увижу Мэтти и Сисси, то спрошу у них, знают ли они что-нибудь о Кендаллах.

Я встаю и иду к зеркалу. Я не смотрелась в него давным-давно, и слово «вечеринка» заставило меня забеспокоиться. Возможно, я не способна конкурировать со здешними красавицами, однако мне по-прежнему хочется хорошо выглядеть. И все же я не могу не ахнуть, когда вижу свое отражение. Мои белые волосы отросли, у корней они темные, так что теперь я похожа на барсука, а вдобавок они сухие и помятые из-за отсутствия должного ухода. Мое лицо тоже сухое и изможденное как никогда.Неужели это я? Я никуда не могу пойти с такой внешностью.

София стучит в дверь и зовет:

— Рейчел! Ты готова? Пора идти.

Я открываю дверь. Она изумленно глядит на меня.

— Ого! Ты выглядишь великолепно. Что ты сделала с волосами?

— Просто покрасила корни.

Я привезла с собой коробки с краской, чтобы поддерживать новое обличье, и провела вторую половину дня в пластиковых перчатках, размазывая эмульсию по всему скальпу. Мне немного стыдно за то, что я беспокоюсь о своей внешности, но это действует успокаивающе и в то же время тонизирует меня, так что я позволяю себе получить некоторое удовольствие. Я даже воспользовалась увлажняющим кремом и тушью для ресниц. Насколько ужасно я должна была выглядеть, если София думает, что теперь я выгляжу великолепно? Сейчас я с трудом выдерживаю экзамен.

Она критично рассматривает мою одежду.

— Вообще-то ты должна носить белое. Есть у тебя что-нибудь?

Я смотрю на свои джинсы и полосатый джемпер.

— Это то, что оставалось в моей комнате. У меня есть льняные брюки.

— Хорошо. Надевай их. — София без смущения смотрит, как я раздеваюсь и надеваю мягкие белые брюки и белую футболку.

— То, что надо, — говорит она, когда я заканчиваю. — Подходит к волосам.

— А что сегодня за служба? — интересуюсь я на пути к парадной двери.

— Эта пятница особая. Большинство наших уже приехало, так что мы собираемся это отпраздновать. Мы собираемся практиковать групповую динамику. — Она улыбается мне. — Это весело. Что-то вроде сумасшедшего дома. Не удивляйся.

— Постараюсь. Но не могу обещать. — Я улыбаюсь в ответ. — Службу ведет Арчер?

— О да. Как всегда. — При упоминании его имени ее лицо смягчается.

— София, что тебя сюда привело? — любопытствую я.

— Арчер придает моей жизни смысл, — просто отвечает она. — Я принадлежала к кругу людей, у которых, кажется, есть все, но внутри я была совершенно пуста. Я стремилась к чему-то фундаментальному, пыталась утопить свою неудовлетворенность в наркотиках и вечеринках. Потом я познакомилась с Арчером. Он сразу меня понял. Я действительно… была ему небезразлична. Понимаешь? — Она искоса смотрит на меня зелеными глазами. — Он слушал меня. И он показал мне путь. Теперь это мой путь. Он мой — наш — Возлюбленный.

Я киваю. Я обратила внимание, каким образом Арчер устанавливает связь с каждым, кого встречает, будь то мужчина или женщина. По крайней мере здесь. Возможно, во внешнем мире он со своей уверенностью в себе и непоколебимой верой в правоту своих взглядов кого-то раздражает.

— Временами это выглядит эксцентрично, — говорит София, когда мы выходим на подъездную дорогу, освещенную пылающими факелами, которые расставлены с равномерными промежутками, — но если ты откроешь свое сердце и душу, ты получишь послание. И когда это случается… это непреодолимо.

Я полна тревоги, пока мы идем по дорожке к церкви. Ее окна ярко освещены горящими внутри свечами. Кроме нас, в церковь направляются и другие, и все одеты в белое. Женщины — в длинные узкие платья или облегающие шорты и артистично рваные футболки. Мужчины одеты во что угодно — от балахонов, которые выглядят как ночнушки, до белых джинсов и рубашек. Всем, как кажется, от двадцати с лишним лет до тридцати с небольшим, и они принадлежат ко многим национальностям. У многих мужчин бороды и длинные волосы, как у Арчера, у некоторых волосы собраны в хвост, у других заплетены в косички. Я завидую тому, что они выглядят такими современными, непринужденными в выборе своего индивидуального стиля, довольными тем, что нашли его за пределами своих национальных культур.

В церкви я сажусь рядом с Софией, не в первом ряду, но достаточно близко, чтобы хорошо видеть все происходящее. Играет музыка, но это не орган, который оставлен нетронутым. Двое молодых людей играют перед собравшимися на гитарах. Это прекрасный классический дуэт, создающий ощущение безграничного покоя.

— Что мне следует делать? — спрашиваю я. Похоже, здесь нет ни молитвенников, ни чинопоследований.

— Просто следи за тем, что делают остальные, или делай то же самое. Делай то, что тебе кажется правильным.

Без четких инструкций мне не по себе. Надеюсь, от меня не ждут, что я впаду в транс, или стану говорить на незнакомых языках, или чего-то такого, что случается в подобных местах.

— Кому мы молимся? — спрашиваю я.

— Ну, так сказать… духовному началу, — загадочно отвечает София. — Воле. Ты быстро поймешь. Правда. Возлюбленный все объяснит.

Я перестаю задавать вопросы, поскольку не думаю, что смогу услышать от нее нечто вразумительное. Все это так туманно и далеко от жизни. Интересно, как все это сочетается с весьма четкими представлениями Арчера о будущем и о том, что надо делать, чтобы обеспечить выживание? Внезапно музыка прекращается, гитаристы поднимаются и уходят со своими инструментами. Шум голосов постепенно стихает. Я гляжу назад и вижу, что в церкви человек тридцать-сорок. Я вижу там Арчера, и Кайю, и китайскую девушку. Роки и Фишер тоже здесь.

Арчер следует по проходу к алтарю, который теперь покрыт пеленой с чудесной вышивкой. На Арчере мешковатый белый балахон с открытым воротом, демонстрирующий широкую грудь. Во время его шествия община взрывается аплодисментами и приветствует его радостными возгласами. В благодарность он кивает, улыбается и раскидывает руки, поворачиваясь при ходьбе во все стороны и пожимая протянутые руки. На возвышении он останавливается и обращается лицом к собравшимся:

— Добро пожаловать. Сегодня вечер особенный. Мы здесь. Не все, конечно. У нас есть братья и сестры в других местах, и со временем они к нам присоединятся. Однако в данный момент ключевая группа в сборе. Наш костяк здесь! Он несокрушим. Наконец-то мы вместе!

Это заявление приветствуется громкими аплодисментами, свистом и одобрительными возгласами.

— Ребята, здешние правила такие же, как во всех других местах. Мы представляем собой общину. То, что мы делаем, мы делаем для общего блага. Все мы бесплатно отдаем свой труд и свое имущество в общинный фонд, благодаря которому все мы защищены и сыты. Правильно?

Ему отвечают аплодисментами и криками одобрения.

Так, я понимаю. Это новый аграрный коммунизм. Для тех, кто может позволить себе купить огромное поместье.Я вспоминаю комнату в подвале, набитую новейшей техникой, и думаю, сколько все это стоит. Наверняка миллионы. Но в чем состоит религиозный аспект?

Арчер начинает говорить. Невозможно оторвать от него глаз, его магнетически привлекательная фигура расхаживает перед скамьями взад и вперед, его голос так полон энтузиазма, он так четко выражает свои мысли! Каждая фраза исполнена ясного смысла, из нее неумолимо вытекает следующая, потом следующая, и я не могу не соглашаться с каждым выводом, к которому он приходит. Он говорит о необходимости духовной жизни, дополняющей их физический труд и придающей смысл их жизням и человеческим отношениям. Он говорит, что помимо битвы за выживание в грядущей огненной буре в этом мире есть вторая, еще более великая битва, которую надо выиграть. Это битва добра со злом, любви с ненавистью, жизни со смертью.

— Мы вступим в эту битву в белых одеждах, в сиянии, вооруженные силой любви и силой жизни! — возглашает он.

Община криками выражает согласие.

— Мы победим в этой великой и последней битве, ибо в наших руках есть духовное оружие. А самое сильное оружие — это любовь!

Это вызывает у общины дикие крики радости. София рядом со мной аплодирует и кричит, ее глаза сияют.

— Сегодняшней ночью мы утверждаем нашу любовь друг к другу. Мы любим без субъективных симпатий! Мы любим одинаково, независимо от расы, пола, национальности или культуры. Все достойны любви и все будут любимы. У нас все общее, правильно? Никакого фаворитизма. Никаких уз закона, государства и закоснелых мертвых церквей! Мы все любим друг друга и находим в этом нашу силу и нашу свободу.

Снова возгласы одобрения. Атмосфера теперь оживленная, наэлектризованная возбуждением и предвкушением.

— Итак, сейчас мы проводим торжественную церемонию — наше собственное утверждение любви друг к другу и приверженности к полному равенству в отношениях.

Аудитория восторженно шумит. Помещение наполнено какой-то мощной животной силой молодости, приведенной в эмоциональное и физическое исступление.

Что, черт возьми, сейчас произойдет?

Я стою за стенами церкви, трясущаяся и напряженная. Не знаю, как мне к этому относиться, однако абсолютно уверена, что это нечто такое, чего мне не следует видеть. У людей в церкви нет ни стыда, ни смущения, но я другая. Когда ко мне подошел Фишер и взял за руку, я вырвала ее и покачала головой. Он пожал плечами, улыбнулся и отправился на поиски кого-нибудь еще.

Что я только что видела?

Если бы об этом написали в таблоиде, вероятно, там было бы сказано нечто вроде следующего: «Богатеи отвязываются на шумной вечеринке… сливки общества устраивают оргию…»

Однако все было не так. Или так?

— Рейчел!

Я слышу рядом голос. Его голос. Я поворачиваюсь и смотрю на него. Его лицо сияет, он освещен светом, который исходит из церкви. Со своими струящимися волосами, бородой и балахоном он выглядит как библейский персонаж. Я не могу не чувствовать перед ним благоговейного страха, его присутствие вызывает у меня волнение такого рода, какого я не испытывала уже давным-давно.

— Ты в порядке?

Он всегда заботится обо мне. Проверяет, в порядке ли я.

— Да. — Голос у меня дрожит, но не слишком сильно. — Просто я немного поражена.

— Я так и думал. — Он кивает. — Я этого ожидал.

— Что вы там делали?

— Ну, ты можешь назвать это брачной церемонией. В этом месте брачные церемонии уже бывали, но в старые времена это были духовные браки между мужчинами и женщинами. Они отрицали физическую сущность, поскольку считали, что это часть дьявольского царства. Так они понимали последнюю заповедь. Я получил иное послание, поскольку времена изменились. То, что возможно сейчас, тогда могло представляться невозможным.

— Заповедь?

— Да. Время от времени случаются проявления божественной воли, человечество получает заповеди, которые помогают людям увидеть путь. — Он улыбается мне. — Когда-нибудь я объясню это должным образом. Нужно понять главное: мы утверждаем нашу общность посредством церемонии, в которой все мы женимся друг на друге, — каждый человек женится на всех остальных. И при этом мы делим нашу любовь поровну. Ты понимаешь?

— Исходя из того, что там происходит, думаю, я поняла. — Я пытаюсь шутить.

— Это первая церемония за долгое время. На самом деле это прекрасно. Никто не обижен, никто не грустит, все любят друг друга, нет ни чувства вины, ни взаимных упреков. Если ты об этом подумаешь, то поймешь, что это идеал.

Это кажется таким простым. Как все, что говорит Арчер, это кажется предельно ясным. И тем не менее, думаю я, если все это так хорошо и правильно, то почему, выходя из церкви, я видела Кайю, девушку, которая вышивала алтарную пелену, и она рыдала так, словно у нее разрывалось сердце?

Арчер берет мою руку, подносит к губам и нежно целует.

— Что ж, Рейчел, не думаешь ли ты, что тебе тоже стоит заняться любовью? Обещаю, ты не пожалеешь.

Глава 32

— Только попробуйте до меня дотронуться! — гневно заявляет Летти, когда к ней подходит Возлюбленный.

— Я не собираюсь пачкать свои руки. — Он поворачивается к двери и кричит: — Идите сюда! Возьмите ее!

В комнату входят садовник и его помощник, на их лицах отчасти агрессивное, а отчасти конфузливое выражение.

— Простите, мисс. Если вы будете идти спокойно, нам не придется применять силу, — говорит садовник.

Арабелла наблюдает за происходящим. Она по-прежнему в состоянии, похожем на транс, и кажется совершенно безучастной.

— Куда вы меня ведете? — требовательно спрашивает Летти.

— В церковь, — резко отвечает Возлюбленный. — Если ваша грешная душа сможет вынести муку пребывания в святом месте.

— Конечно сможет. Очень хорошо. — Летти выпрямляется во весь рост. — Но я пойду туда по своей воле. Я не хочу, чтобы меня трогали эти руки.

Возлюбленный жестом указывает садовнику и его парню дать ей дорогу, и Летти проходит мимо них с высоко поднятой головой, надеясь, что хорошо скрывает страх.Если бы я ушла немного раньше! Они не могут меня обидеть. Они не посмеют.

Церковь пуста, когда она входит туда в сопровождении садовника и его помощника, и она расхаживает по помещению, раздумывая, что же ей теперь делать. Сейчас, когда в церкви никого нет, та, кажется, находится в состоянии спячки. Это просто помещение, сознает Летти, нарядное, украшенное и посвященное возвышенным идеям, однако, будучи пустым, оно лишено жизненной силы.

Проходит не так много времени, и начинают собираться члены общины. Летти садится в переднем ряду, но никто к ней не присоединяется. Они садятся на несколько рядов позади или по другую сторону от прохода, сохраняя безопасную дистанцию, как будто она заразная. Приходят Ангелы, молодые и старые дамы и несколько мужчин. Шатаясь, входит преподобный Сайлес, опираясь одной рукой на трость, а другой — на руку жены.

Когда все собрались, наступает молчание, нарушаемое лишь глухим бормотанием. Орган на этот раз не играет. Появляется Возлюбленный, рядом с ним Арабелла. Воцаряется тишина, когда он величественно шагает к алтарю и становится перед прихожанами, как делает на каждой службе, но на этот раз его губы угрюмо сжаты, и каждая клетка его тела источает ярость. Арабелла занимает свое место впереди.

Все выжидают, а Возлюбленный обводит взглядом собравшихся. Все они чувствуют его ярость. Летти наблюдает за ним со своего места в первом ряду и обнаруживает, что чем разъяреннее он выглядит, тем меньше она его боится.

Он Злодей из пантомимы. Капитан Крюк, мечущий громы и молнии, но по существу бессильный. Что он может мне сделать, если уж на то пошло? Это фарс.

Эта мысль ее успокаивает. Она представляет, как Артур смеется надо всем этим и пародирует привычку Возлюбленного выпячивать грудь и расхаживать, как заводной солдатик. Когда-то это выглядело весьма впечатляюще, сейчас это кажется смешным. Когда-то ее мир вращался вокруг этого человека, но теперь она вдруг жаждет быть свободной: оказаться в реальном мире, заниматься реальными делами, познавать то, что действительно имеет значение. Она осознает, что не видела газет и не слушала радио со времени появления Возлюбленного; он успешно сотворил собственную епархию, всецело им контролируемую.

Она видит его безграничное тщеславие и понимает, что это маленькое представление необходимо ему, чтобы сохранить лицо перед паствой. Ей хотелось бы испортить спектакль и показать ему, что он из себя представляет.

Наконец он перестает расхаживать и сверкать глазами, останавливается и поворачивается к пастве лицом.

— Братья и сестры мои, на нас свалилось страшное несчастье. Дьявол как следует потрудился! Я знал, что в скором времени мы навлечем на себя его огонь, но не предвидел его жестокости. Потерять нашу возлюбленную Сару почти нестерпимо. Однако мы вынесем эту потерю, потому что я среди вас.

Он вытягивает руки в благословлении и говорит слова утешения глубоким вибрирующим голосом, и прихожане радостно вздыхают, слушая их. Дьявол подкапывается под них, но они должны обладать верой. Телесная смерть ничего не значит для души. Близок день, когда они снова увидят Сару в ореоле славы среди сонма святых. Затем он вытягивает руку в сторону Арабеллы и обводит взглядом свою паству.

— И вполне возможно, что Сара вовсе не покинула нас. Ибо новая душа присоединяется к нам, когда ее душа уходит. Чудесным образом эта женщина понесла, она носит под сердцем ребенка.

Слышен приглушенный шум голосов, но не чувствуется изумления, на которое, вероятно, рассчитывал Возлюбленный. Слухи о беременности ходят уже неделями.

Летти хорошо знакома с его трюками, однако все же застигнута врасплох такой наглостью.Неужели он готов намекнуть, что это непорочное зачатие? Наверняка даже он не может быть таким бесстыдным! Как он увязал это со смертью Сары! Им нечего страшиться, поскольку она вовсе не умерла. Это форма перевоплощения. Хотела бы я знать, как он собирается вписать это в свою религиозную концепцию! Полагаю, он попросту заимствует то, что хочет, из других религий.

Возлюбленный выкрикивает:

— Аллилуйя! Давайте вознесем благодарность за явленное нам чудо! — Арабелла слабо улыбается и принимает поздравления толпы.

— Это, — продолжает Возлюбленный, — еще большее чудо, если вы учтете, что есть силы тьмы, живущие и действующие среди нас.

Толпа тревожно шевелится и переводит взгляды в сторону Летти. Она застывает. Ясно, о ком он говорит.

— Но запомните мои слова, придет Судный день, когда все откроется и плевелы будут вырваны и брошены в огонь!

Летти чувствует, что настроение меняется, ожесточается. Возлюбленный указывает на нее и выкрикивает:

— Молитесь, братья и сестры, за ее бедную заблудшую душу! Когда-то она была блаженной, истинно верующей, одной из избранных. Но она по собственной воле повернулась спиной к спасению. Она заключила дьявола в свои объятия. Она прелюбодействовала с ним.

Община потрясенно вздыхает, слышен неодобрительный гул голосов.

Возлюбленный обводит взглядом ряды, пока не находит Кендаллов, и на его лице появляется выражение глубокого страдания.

— Мое сердце разрывается от вашей боли, родители предателя в наших рядах. Иуды. Того, кто послан испытать нас и открыть истину о том, во что мы верим в наших сердцах. Вы, — он раскидывает руки надо всеми собравшимися, — вы остались верными. Ваша непоколебимость не будет забыта в раю. У вас будут лучшие комнаты в великом небесном особняке. Вы будете наслаждаться своей участью избранных!

Обещание лучших комнат на небесах, как будто это туристическая база. Он еще расскажет им, что там будут льняные простыни и копченая рыба на завтрак.Она будто слышит, как громко смеется надо всем этим Артур.

Возлюбленный еще не закончил с ней. Он снова поворачивается.

— Но зло будет исторгнуто, братья и сестры. Не все могут оставаться твердыми. Некоторые не выдерживают испытания! И эта… эта новая Ева не смогла удержаться от искушения принять дьявола в свое сердце.

Позади нее поднимается гневный ропот. Красноречие Возлюбленного производит обычный эффект. Он знает, как играть на их эмоциях, как привести паству в исступление. Летти хорошо известно, как легко поддаться и поверить, намного проще, чем хорошенько вдуматься в сказанное. Вдобавок сила и убежденность этой личности настолько велики, что противостоять почти невозможно, в результате человек сдается и позволяет взять над собой власть. Есть нечто столь обнадеживающее в абсолютной уверенности другого человека в своей правоте. Проще всего на свете согласиться, а труднее всего быть тем, кто встает и говорит «нет».

Теперь я знаю, что чувствует козел отпущения. И это в высшей степени чудовищно.

За собой она слышит нарастающий ропот недовольства и негодования. Арабелла, которая сидит по другую сторону от прохода, поворачивается к ней, глаза у нее пустые, но тем не менее презрительные. Летти начинает ощущать легкое беспокойство.

Когда это закончится?

Она предполагала, что будет изгнана. Однако Возлюбленный готовит толпу к более впечатляющей кульминации. Прежде она не боялась общины, состоящей в большинстве из женщин среднего возраста, нескольких мужчин и прислуги. Однако сейчас она оборачивается и видит, что они испытывают к ней ненависть. Они знают истории о грешницах, например историю об Иезавели, брошенной на растерзание собакам за ее грехи. Теперь она воплощение зла, она будет осуждена и наказана, чтобы очистить место и уберечь Возлюбленного от разочарования последователей.

— Что делаем мы с теми, кто отвергает истину и следует путями дьявола? Что причитается похотливым вавилонским блудницам, которые жаждут объятий Вельзевула?

Так Возлюбленный еще никогда не говорил. В страхе Летти поднимается на ноги и кричит:

— Это все ложь!

Ее голос побуждает его смолкнуть. Он оборачивается, чтобы посмотреть на нее, и она видит в его глазах триумф. Он рад, что она вступила с ним в спор, поскольку уверен, что победа будет на его стороне. Он будет перекручивать ее слова до тех пор, пока, как он пообещал, она не осудит себя собственными устами. Она думает о том, как когда-то карали ведьм, бросая их в пруд или сжигая, и видит, как разъяренная толпа хватает ее, тащит к озеру и кидает в воду. Ее начинает трясти.

— Ложь? — насмешливо улыбается Возлюбленный. — Ты желаешь отстаивать зло — как же может быть иначе? Но ты узнаешь, что мы крепки и едины, несмотря на твои старания нас одолеть!

— Ложь, — твердо говорит Летти. — Я собираюсь покинуть это место, и никто из вас меня не остановит. — Она поворачивается к собравшимся лицом, стараясь унять свой страх и дрожь в руках. — Я никому не желаю зла, и я отвергаю обвинения Возлюбленного. Абсурдно обвинять меня в таких диких вещах, и в своих душах все вы это знаете. Сара умерла, потому что Возлюбленный не может дать вам бессмертие. Вы это знаете! Вы видите это собственными глазами! Он зачал ребенка с моей сестрой! Он такой же, как все остальные, — смертный и грешный.

По лицам собравшихся она видит, что ей не верят. Они не хотят этого слышать.

— Кощунство! — ревет Возлюбленный, его глаза мечут молнии. — Нечестивое злодейское кощунство, грязь, внушенная демоном! Хватайте ее!

Две сравнительно молодые женщины из Ангелов с лицами, горящими энтузиазмом, который вызван его словами, подбегают к ней и хватают за руки.

Меня будут бить?Летти не поверила бы, что они на такое способны, однако сейчас она понимает, что после первого же удара все бросятся на нее в исступлении, как свора гончих на свою жертву.Чем это кончится?

— Заблудшая овца, которая не будет найдена и возвращена домой! — брызжет слюной Возлюбленный. — Блудная грешница, которая не будет спасена!

В этот момент дверь церкви распахивается и вбегает юный Дики, мальчик на посылках, запыхавшийся и краснощекий.

— Они идут! — кричит он.

Все оборачиваются и смотрят, как он спешит по проходу. Под мышкой у него газета.

— Что такое? — требовательно спрашивает Возлюбленный.

— Тут все написано в газете — про дом, про вас, про ваш культ! И про то, что вы всем нам обещали и что заявляли! — Дики тяжело дышит, когда останавливается перед Возлюбленным. Он протягивает газету. — В деревне был сход, и они себя здорово накрутили! Тот молодой человек, что жил здесь и женился на мисс, прочитал это перед ними. Он сам это написал!

Миссис Кендалл пронзительно вскрикивает, падает на руки мужу и стонет, а он пытается ее удержать.

Возлюбленный выхватывает газету у Дики, пока никто не успел увидеть, что в ней написано.

— Грязная ложь! — возглашает он. — Как и можно было ожидать. И они идут сюда, ты говоришь?

— Они идут сюда, — отвечает Дики, его глаза горят от возбуждения. — Я всю дорогу катил впереди на велосипеде. Они говорят, что хотят все увидеть своими глазами, и я никогда не видел людей такими взбешенными.

В церкви слышится негромкий беспокойный шум голосов. Внешний мир приближается и готов потребовать объяснений.

— Спокойствие, братья и сестры, успокойтесь! — Возлюбленный как никогда исполнен невозмутимости, он протягивает свои огромные руки, чтобы утихомирить прихожан. — Не бойтесь. Мы встретим этих людей, поговорим с ними и объясним истину. Будьте крепки в вере! Нам нечего страшиться.

— А как насчет этой? — требует Ангел, которая удерживает правую руку Летти. Ее ногти больно впиваются в кожу, но Летти не жалуется.

— Мы возьмем ее с собой, — объявляет Возлюбленный. — Мы решим, как ее наказать, когда деревенские оставят нас в покое.

Он шествует по проходу к двери, чтобы возглавить выходящих из церкви прихожан. За ним вытягивается процессия, и в следующий момент один из музыкантов-духовиков начинает трубить гимн на своем инструменте. Следуя за Возлюбленным, они начинают петь и прихлопывать в ладоши.

Его вера в себя не знает границ. Он не боится ни того, что написал о нем Артур в газете, ни того, что думают о нем жители деревни.Летти знает, что они преисполнились ненавистью и злобой из-за заявления Возлюбленного о своей божественной природе. Догадывается ли он об этом?

— Пойдем, — бормочет более грубая из Ангелов, резко дергая ее за руку. — Ты идешь с нами.

— Хорошо-хорошо, — говорит Летти, когда они пристраиваются к хвосту процессии, прямо за Арабеллой, которая идет медленно и слегка пошатывается. — Я иду.

Глава 33

Проснувшись в своей постели, я с трудом могу поверить в то, что сделала. Арчер лежит на животе рядом и спит, одна мускулистая рука свешена вниз, другая закинута за голову на белой подушке.

Я позволила ему привести меня сюда. Я позволила ему завлечь меня в постель.Я лежу под одеялом и раздумываю об этом.Да я гожусь ему в матери!

Ну, может быть, не в матери. Но он, должно быть, лет на десять-двенадцать моложе меня. Почему я это сделала?

Он настаивал.

Он настаивал, очень мило и очаровательно, однако с твердым намерением не принимать отказа.

— Это судьба, — твердил он, держа меня за руку и гладя по волосам. — Так должно быть. Поверь мне. Я это знаю.

И я уже не могла сопротивляться. Он нежно и крепко целовал меня в губы, снова и снова. Моя замерзшая душа оттаяла и пробудилась, наполняясь страстным стремлением ко всему, что я так тщательно усыпляла. Сейчас я могу припомнить только его незнакомое тело, чужой запах и то, что больше всего на свете в тот момент я тосковала по Рори.

Теперь Рори — часть другой жизни. Той, которая далеко и на которую я утратила все права. Я распростилась с нею и никогда не смогу вернуться обратно. Я это понимаю. Мое приключение с Арчером не только превратило меня в неверную жену — и старую дуру, — но и ясно показало, что, уехав, я уехала навсегда. Меня никогда не захотят принять обратно. Все они остались в прошлом — Рори, Каз, мать, сестра…

— Доброе утро, Рейчел. — На меня смотрят голубые глаза, из-за края подушки виднеется полуулыбка. — Приятно видеть тебя здесь.

Арчер поворачивается, зевает и потягивается. Я восхищаюсь его гладким загорелым торсом с рельефной мускулатурой, однако с отчужденностью, что странно, учитывая совместно проведенную ночь. Он красивый мужчина, в этом нет сомнений. Но, в конце концов, это просто оболочка. И я обнаруживаю, что снова с ностальгией думаю о мягкой надежности Рори.

Не думай. Все это ушло. С таким же успехом ты можешь снова впасть в оцепенение. Лучше всего так и сделать.

Арчер протягивает мне руку:

— Спасибо тебе, Рейчел. Я этого не забуду.

— Спасибо и тебе. Я тоже не забуду.

— Такое случается со всеми новыми членами общины. Так и должно быть. Мы должны делиться любовью, так ведь? Я особенно надеялся, что среди нас появится женщина постарше. Вот почему я сказал Элисон, чтобы она тебя взяла.

Я смотрю на него с недоумением. Потом вспоминаю. Элисон из компании АРК. Та, которая взяла меня сюда в хранительницы.

— Значит, — говорю я, — ты видел мое заявление?

— Конечно. Я их все видел. Мы подумали, что было бы хорошо влить свежую кровь в наши ряды. И дом не был готов для нас. Я не собирался отправлять их сюда, ничего не зная о нем. Нам подавали заявления чудаки и студенты. Но потом появилась ты. Якобы художница. Я тобой заинтересовался. И не смог найти подходящей Рейчел Кэпшоу. Я даже отправил задание нашим технарям, чтобы они тебя отследили, но они не смогли. Весьма необычно.

Он снова усмехается мне.

— Ты разбудила во мне любопытство. Я подумал, что ты, должно быть, в бегах, и не исключено, что ищешь племя, к которому можно прибиться и начать новую жизнь. Мне это понравилось.

Он протягивает руку и взъерошивает мои белокурые волосы. Затем он склоняется надо мной и серьезно говорит:

— Ты не должна обижаться, если я не буду спать с тобой каждую ночь. Я не мог бы, даже если бы хотел… и я, конечно, хочу, — торопливо добавляет он. — Однако мне надо дарить много любви. Я должен заботиться, чтобы не было фавориток, это часть кредо, согласно которому мы живем. Ты понимаешь, правда?

Я киваю, глядя на него. Часть моего мозга думает о скучных вещах вроде числа сексуальных партнеров, безопасного секса и тому подобного, но я продолжаю слушать.

— Но вся соль пребывания здесь в том, что ты не одинока. Никогда. Тут всегда есть кого любить. Я видел, что ты нравишься Фишеру, и ему очень хотелось прошлой ночью заняться с тобой любовью. И София — твоя большая поклонница. Нас не смущают занятия любовью втроем, вчетвером — сколько угодно, если ты открыт к этому… Может потребоваться время, чтобы свыкнуться с этой идеей, если тебе это в новинку, но вскоре это становится таким же естественным, как дыхание.

— Ладно, — говорю я, хотя балансирую на грани истерики. — Я понимаю.

Он кладет руку на мое плечо.

— Честно, мы здесь высоко ценим женщин постарше. Они могут многому нас научить, и вероятность забеременеть у тебя меньше. Надеюсь, ты найдешь свой способ показать молодым парням, как любят зрелые женщины.

Я заливаюсь смехом. Не могу сдержаться. Это звучит уж очень забавно, а кроме того, расставляет все точки над «i».

— Что в этом такого смешного? — удивленно спрашивает он.

— О, ничего. Ничего. Не могу объяснить. Давай поговорим об этом в другой раз. Тебе надо встать и позавтракать. Увидимся позже.

Я смываю под душем все следы предыдущей ночи, чувствуя себя как взрослая, которая по ошибке попала на молодежную вечеринку и позволила себе поверить, что она все еще молода и что зрелище молодых людей, скачущих под музыку, выделывающих замысловатые па и подпевающих, не является смехотворным для стороннего наблюдателя. Однако приятность заключается в том, что взрослый человек посмеется и вернется к своей жизни, зная, что по крайней мере юношеские беспокойства и жестокие разочарования остались в далеком прошлом.

— Я была так глупа, — говорю я себе, но не могу винить себя за это. Я забыла, что на самом деле не являлась частью этого сообщества. На мгновение мне показалось, что я такая же, как они, — молодая, красивая, беззаботная, истинно верующая в кредо, которое по меньшей мере сомнительно. Однако мои иллюзии были развеяны. Теперь я знаю, что я знаковая немолодая женщина, чья задача — стать чем-то вроде гейши для неопытной молодежи.

Хотя судя по тому, что я видела прошлой ночью, куда вероятнее, что это они могут научить меня кое-каким штукам.

Одеваясь, я чувствую эмоцию, которой давно не чувствовала: тоску по дому. Долгое время эта тоска сопровождалась острой болью и пробуждала воспоминания о том, что случилось с нашим домом и с Хедер. Боль по-прежнему здесь, но есть еще и глубокое стремление к тому, что было внутри нашего дома, к его истинному сердцу.Есть еще одно существо, о котором мне нужно подумать. Человек за столом…Но… Я качаю головой.

Нет, я не могу отправиться туда. Это слишком много. Это слишком страшно.

Тем не менее мысли о доме вертятся в голове, донимают меня и никак не хотят уходить. Я иду к сумке и роюсь в ней, пока не нахожу мобильный телефон, который я засунула в носок. Я вынимаю его и пытаюсь включить, но он полностью разрядился. Я подсоединяю зарядник, вставляю в розетку, и через несколько секунд телефон возвращается к жизни. Экран светится, на нем непрочитанные сообщения, все от Каз, насколько я вижу. Я перехожу к сообщениям и начинаю их читать. Это то, чего я ожидала: Каз снова и снова спрашивает, в безопасности ли я, где я, знаю ли я, что меня ищет полиция; просит выйти на связь.

Я подумаю об этом позже.

Сейчас это слишком утомительно.

Я замечаю, что есть одно сообщение от провайдера электронной почты, и открываю его.

Предупреждаем вас о несанкционированном использовании вашего аккаунта. Для подтверждения своей личности просим отправить текстовое сообщение с проверочным кодом, который был сообщен вам в предыдущем сообщении. Вам будет прислан временный новый пароль.

Я листаю сообщения и действительно нахожу проверочный код. Скорее всего, кто-то пытался взломать мой аккаунт, чтобы узнать, где я. Что ж, новый пароль поможет с этим справиться. Я набираю проверочный код, отправляю сообщение и оставляю телефон на зарядке.

На кухне я решаю отказаться от успокоительного чая и наливаю себе чашку кофе. В доме, как всегда, кипит бурная деятельность, и все выглядят посвежевшими после вчерашней ночи. Я доливаю в кофе молоко и в этот момент замечаю, что среди других людей на кухне есть Кайя. Она оборачивается, видит меня, посылает взгляд, полный ненависти, и снова поворачивается спиной.

Ладно. Что ж, это объясняет слезы прошлой ночью. Бедное дитя. Она наверняка не единственная. Все они влюблены в него, хотя и по-разному.

Я беру свой кофе, иду к парадной двери и прихлебываю его уже на прохладном утреннем воздухе. Я подхожу к кустам рододендрона, любуюсь глянцевыми темно-зелеными листьями и гадаю, когда они расцветут и какого цвета будут цветки.

Когда я рассматриваю кусты, слышится треск и шорох, а потом я вижу фигуру в мешковатом коричневом пальто, которая прячется в кустах чуть дальше от меня. Она высовывается из-за ствола дерева, смотрит на меня, шипит и делает знак рукой.

— Мэтти? — спрашиваю я.

— Идем! — отвечает она, пятится, потом снова шипит и манит рукой: — Сюда!

Я иду за ней, заинтригованная, в руке по-прежнему кружка. Она движется быстро, и я никак не успеваю нагнать ее и спросить, в чем дело. Она выводит меня из кустарника на дорожку, которая ведет к Детскому коттеджу. Дойдя до калитки, Мэтти останавливается и позволяет мне ее догнать.

— Что вы делаете? — спрашиваю я. — Прячетесь от кого-то?

— Тихо! — Она оглядывается по сторонам чуть ли не в страхе. — Идем, вы должны зайти внутрь.

Она поспешно идет по дорожке.

Внутри коттедж точно такой, каким я его помню: мешанина разнородных вещей, нагромождение мебели и душное уютное тепло. Почетное место на старой кухне занимает снежная роза — прекрасное дерево бонсай с распустившимися цветками. Как обычно, Сисси сидит у печи в кресле-качалке и вяжет что-то красивое и замысловатое.

Слепая, как же. У нее зрение лучше, чем у меня.

И все же ее глаза устремлены куда-то вдаль, изредка она мигает, а спицы пощелкивают.

— Она здесь! — восклицает Мэтти. — Я нашла ее. Наконец-то. — Она бросает на меня укоризненный взгляд. — Мы о вас беспокоились. Мы не видели ваших следов с тех пор, как приехали эти люди. Мы представления не имели, что они с вами сделали.

Я тронута их беспокойством. Я сажусь за стол:

— Очень мило с вашей стороны обо мне беспокоиться, но у меня все хорошо.

— Что ж… они теперь здесь, — говорит Мэтти. Она опускается на стул напротив меня, не позаботившись снять пальто. — Владельцы.

— Да, это верно.

— Кто же это? Кто владелец?

Я мнусь. Мне хотелось расспросить сестер о связи между ними и Кендаллами, но сейчас-то я знаю, что происходит в доме.

Я не вполне понимаю, как много следует им рассказать. Однако, заключаю я, у них есть право знать. Как-никак они живут совсем рядом и не могут не заметить некоторые странности. А меньше всего мне хочется, чтобы одна из сестер попала в роще в засаду, устроенную кем-нибудь из тех, кто отрабатывает боевые навыки.

— Что ж, сюда приехали не совсем обычные люди.

— Да? — Сисси замирает, ее спицы перестают двигаться. — Кто же?

— Это не семья, ничего подобного. Это скорее сообщество молодых людей с одинаковыми убеждениями, которые хотят вести одинаковый образ жизни.

— Аххх. — Мэтти испускает звук, похожий на вздох. — Так мы и думали.

— Это… это похоже на то, что уже было раньше? — спрашиваю я. — Эта церковь на территории усадьбы и то, что Сисси рассказывала мне о вашем Возлюбленном? Они тоже называют его именно так.

— Они тоже называют его именно так… — Сисси снова раскачивается. — А как имя этого Возлюбленного?

— Арчер. Арчер Кендалл. Он говорит, что его двоюродная бабка когда-то владела этим домом.

Сестры явно ошеломлены. У Сисси отваливается челюсть, руки падают на колени, пустой взгляд устремляется на меня.

— Кендалл! — восклицает Мэтти.

Сисси поворачивается к сестре:

— Продали бы мы ему дом, если бы знали?

— Конечно нет! — возмущенно отвечает Мэтти. — Этим предателям? Никогда! Но мы не знали.

— Мы не можем бороться с домом. Кажется, он притягивает людей к себе. Мы ничего не можем с этим поделать.

— Но почему вы называете Кендаллов предателями, если изначально получили дом от них?

— Не от Кендалла, — говорит Мэтти. — От старшей сестры Эванс. А младшая сестра вышла замуж за Кендалла, и он был тем, кто уничтожил Возлюбленного.

— Все равно, — вмешивается Сисси. — После осады он уже никогда не был прежним. Это был сломленный человек, как рассказывали нам старые дамы. После этого он никогда не покидал дома. Многие уехали. Остались только истово верующие.

— Мальчишка Кендалл написал про него в газете злобную ложь, и деревня пошла на нас маршем. Ночь огня. Говорят, после этого ничего не осталось прежним. Откровения Возлюбленного стали падать на бесплодную почву.

— А кто этот Возлюбленный, о котором вы говорите?

— Великий человек, — мрачно отвечает Мэтти. — Независимо от того, сколько истины было в его заявлениях.

— Наш дедушка, — говорит Сисси. — Рассказать ей, Мэтти?

Мэтти бросает взгляд на Сисси и медленно произносит:

— Нам тяжело об этом говорить. Мы так привыкли сохранять это в тайне. Понимаете, мы не очень-то якшаемся с чужаками из-за того скандала. У нас здесь есть все, что нам нужно. Наша мать, дочь Возлюбленного, прожила здесь всю жизнь и сказала нам, что наш долг тоже оставаться здесь и ухаживать за стариками, пока не уйдет из жизни последний верующий. После этого только мы и остались.

— Во что они верили?

— В Возлюбленного. В обещания, которые он им дал. Он говорил, что Судный день близок и что они будут спасены, а все остальные будут гореть в геенне огненной. Он говорил, что смерти здесь не будет. Но после того, как умер он сам, сломленный, как говорили, тем, что газета выставила его на посмешище, и реакцией деревни, его слова уже не воспринимали как откровение. Наша мать и наша бабушка старались поддерживать веру живой, они жили в доме, пытаясь восстановить его репутацию и оставаясь верными памяти тех, кто ушел раньше. Они не осмеливались ходить в деревню даже после того, как Возлюбленный умер, но в конце концов все дурное забылось. Они простили нам нашу веру. Разумеется, нас тут тогда не было. Мы родились позже.

— Здесь, в Детском коттедже, где рождались все дети, — вмешивается Сисси, не переставая раскачиваться и вязать. — После того как умерла вторая жена Возлюбленного, он снова женился, и от этого брака было трое детей. Наша мать Глори родилась в 1928-м. Она вышла замуж после войны и сначала родила нашего брата Дэвида, а потом нас. К тому времени Возлюбленный скончался. Она и ее муж остались здесь, чтобы растить нас и присматривать за оставшимися верующими. Все должны были оставаться и жить как одна семья. Те, кто были родственниками Возлюбленного, считались святым семейством.

Сисси смеется:

— Только представьте себе! Святое семейство! Лучше, чем быть королевой!

— Да, — соглашаюсь я. — Теоретически.

— Это было давно, — говорит Мэтти. — Теперь это в далеком прошлом.

— Но Арчер — лорд Кендалл — говорит, что его двоюродная бабка отдала дом… Возлюбленному? — спрашиваю я, сбитая с толку.

— Правильно, — кивает Мэтти. — Мисс Арабелла Эванс. Вторая жена Возлюбленного.

— Думаю, я понимаю. Значит, он вернулся сюда. —Неудивительно, что он испытывает ощущение судьбы, связывающей его с этим местом.

Мэтти говорит мне:

— Так что они намерены тут делать? Мы видели, что в усадьбе кипит работа. Все они очень заняты, не так ли?

Я вкратце рассказываю им о приготовлениях, опуская детали групповой брачной церемонии. Я объясняю, что они готовятся к неизбежной катастрофе, которая не за горами. Я чуть ли не взахлеб пересказываю им теорию, обрисованную мне Арчером: сочетание климатических изменений, политических потрясений, недостатка продуктов и отсутствия лекарств, которое приведет к хаосу и разорению. Я объясняю, что Арчер сооружает убежище для своих последователей, которое защитит их от опасности и подготовит к будущим потрясениям.

Они внимательно слушают, и, когда я заканчиваю, Мэтти вздыхает и говорит:

— Ничего не меняется, правда, Сисси?

Сисси качает головой и соглашается:

— Нет, не меняется.

— Что вы имеете в виду? — спрашиваю я, хмуря брови. — Это совершенно новая проблема. Проблема сегодняшнего дня.

— Может быть. Но то же самое проповедовал Возлюбленный, не так ли? — говорит Сисси.

Мэтти декламирует раскатистым голосом:

— Конец света близок! Апокалипсис не за горами! Следуйте за мной, и вы будете жить!

— Но… — Я издаю короткий смешок. — Тут совсем другое.

— Разве? — Она смотрит на меня своими почти черными глазами.

— Да, это основано на фактах, а не на сказках.

— Разве? — снова спрашивает Мэтти.

Неожиданно я колеблюсь и теряю уверенность в себе.

— В мире происходят странные вещи, — мягко говорит Сисси. Вязать она перестала. — Вы должны знать это лучше, чем большинство людей, правда же?

— Факты можно истолковывать по-разному, — добавляет Мэтти. — То, во что одно поколение верит всем сердцем, другое отвергает. Так оно и идет.

— Когда мы росли, нам все время твердили, что в любой день может наступить конец света, — говорит Сисси.

— Но он так и не наступил, — добавляет Мэтти. — А мы в итоге и не пожили по-человечески.

— А что касается сказок… что ж… — Сисси устремляет на меня свои слепые — или не слепые? — глаза. — Вы прекрасно знаете, что самые странные истории могут оказываться правдивыми. Ведь так? Мы легко можем поверить в невероятное.

Я затихаю. Я знаю, что она вот-вот заговорит со мной на ту единственную тему, которую я не могу обсуждать.

— Что ж, — говорит она. — Ваша маленькая снежная роза. Как она поживает?

Глава 34

Небо темно-синее, и в его глубинах уже мерцают первые звезды, когда процессия выходит из церкви и движется к дому, к накрепко запертым высоким воротам из кованого железа. Возлюбленный вышагивает во главе, за ним следуют правоверные, которые на ходу громко поют. Две недобрые женщины из Ангелов отчасти ведут, отчасти тащат Летти в хвосте. Они явно считают, что такое дурное обращение с предательницей Возлюбленный одобрит.

— Перестаньте меня тащить! Я пойду сама, если вы меня отпустите, — резко говорит Летти, и женщины напуганы ее тоном, но только на мгновение. Она понимает, что уже, наверное, перевалило за шесть. Она должна была быть у ворот, чтобы встретиться с Артуром, однако из-за всего случившегося это вылетело у нее из головы. Когда они приближаются к воротам, Летти вытягивает шею и видит возле них импровизированную баррикаду, сооруженную из старых повозок, обломков мебели, колес и всякого хлама. Почему куча рухляди должна защищать лучше, чем солидные железные ворота, Летти понять не может, однако садовник стоит в боевой готовности — в одной руке грабли, в другой — лопата, а Дики, мальчик на посылках, в крайнем возбуждении выплясывает и выкрикивает:

— Они совсем близко!

Здесь ли Артур? Ждет ли он меня? Как мне до него добраться?Она отчаянно жаждет увидеть его. Если он ее заметит, то сразу заберет отсюда. Но как он сделает это в такой толпе?

На фоне пения и звуков труб, на которых играют старики из Армии Искупления, Летти, как ей кажется, слышит иной звук — нечто вроде рокота, и он становится все сильней и сильней. Навстречу им движется другая процессия, и Летти видит мерцание факелов, высоко поднятых над головами.

— Молитесь, дорогие мои! — выкрикивает Возлюбленный. — Молитесь и пойте! Мы под божественной защитой, и никто не сможет причинить нам вред!

Правоверные поют с таким энтузиазмом, как никогда, хотя на одном-двух лицах написана тревога: до них доносятся отголоски диких песнопений и злобные выкрики, с каждой минутой становящиеся все громче.

Летти пытается стряхнуть одну из Ангелов, которая громко, но фальшиво поет и явно теряет интерес к своей подопечной.

— Отпусти меня, отпусти! Я не убегу. — Тут она замечает Китти, которая, стоя неподалеку, поднимается на цыпочки, чтобы посмотреть за ворота. — Китти, Китти! Ты видишь, что происходит? Скажи мне, что там творится?

Китти поворачивается и смотрит на нее испуганными глазами. Суд на время забыт.

— Ох, мисс, вы слышите их? Чего они хотят от нас?

— Не бойся! — успокаивает ее Летти. — Это же люди из деревни. Мы знаем их всю жизнь. Они нас не обидят.

— Но они в бешенстве, разве вы не слышите? Они наслушались ужасного вранья, ужасного! Они говорят, что на нашей территории есть дикие звери, которые пожирают незваных гостей, и что в церкви есть огромный вращающийся стол, где Возлюбленный выбирает себе жену на следующую неделю. Они говорят, что мы творим грешные, безнравственные дела. Это неправда! Ни слова правды!

— Ты права, это неправда, — мрачно говорит Летти. — Однако здесь достаточно странностей, чтобы питать такие слухи.

Китти закрывает глаза.

— Мы должны молить о защите.

Летти размышляет. Трудно представить себе местных жителей, большинство из которых она знает всю свою жизнь, причиняющими реальное зло здешним душам.Когда они увидят, что здесь в основном пожилые дамы вместо гарема с девственницами, ожидающими публичной дефлорации, они наверняка успокоятся.Однако она понимает, что этот протест вызван не шокирующими слухами. Такие слухи ходили уже давно, и реакцией на них были лишь вытаращенные глаза и смешанное с любопытством возмущение. Нет. Сейчас они идут за Возлюбленным. Возможно, они слышали об Эмили и озере. Без сомнения, они читали статью в газете. Что они ненавидят, так это святотатство и лицемерие. Вот что они хотят здесь искоренить.

Шум за воротами становится громче — крики и вопли толпы, разжигающей в себе праведный гнев. Она догадывается, что они уже близко.

Внезапно она слышит раскатистый голос Возлюбленного:

— Придите, имеющие уши! Придите и внемлите слову!

— Это он! — кричит Китти, ее глаза блестят. — Он укажет им путь!

И вот они уже здесь: яростно орущая масса клубится у ворот, тряся их так, что засовы дребезжат и бряцают. Факелы бросают на толпу жутковатые отблески, освещенные лица перекошены от бешенства, рты открыты, все кричат. Кажется, здесь сотни людей, свистящих, вопящих, воющих, открыто глумящихся над Возлюбленным.

— Выйди и расскажи нам все про это слово! — выкрикивает какой-то мужчина. — Ждем не дождемся его услышать! Давай, выходи!

— Выйди и сотвори нам чудо!

— Да, посмотрим, как ты ходишь по озеру!

— Или давай переломаем тебе ноги и посмотрим, как ты поднимешься и пойдешь!

В темноте Китти цепляется за Летти.

— Это зверье! Они разорвут нас на куски!

— Наверняка не разорвут, — отвечает Летти, однако и она напугана. Она никогда прежде не видела разъяренной толпы и сейчас чувствует силу их ярости. Какие-то мужики пытаются взобраться на ворота, и теперь Летти видит, что на импровизированную баррикаду легко спрыгнуть, она послужит удобной лестницей для спуска на другую сторону.

Мы не готовы ко всему этому! Мы всего лишь поющие женщины! Неужели они этого не видят?

Однако в этот момент самая злобная из Ангелов впивается пальцами в ее руку.

— Теперь ты довольна? — запальчиво выкрикивает она. — Теперь, когда твои друзья здесь?

— Они мне не друзья.

— Как же! Ты змея у нас на груди. Ты навлекла на нас это зло. — В ее яростных глазах будто отражается всеобщий страх.

— Сейчас, девочки, — дрожащим голосом говорит Китти, — нам надо держаться вместе. Пусть с ней разбирается Возлюбленный, она ему родня.

— Мы должны что-то сделать, пока они не ворвутся и не заберут ее, — говорит Ангел, не слушая Китти.

Возлюбленный стоит у ворот, хотя не слишком близко, не настолько, чтобы до него долетел какой-нибудь метательный снаряд из толпы. Он высоко поднимает руки и с пафосом вещает привычным языком о слове, о божественной воле, о плане, обо всем, что обычно служило ему хорошую службу, но сейчас его речь только бесит тех, кто его слышит, и заставляет их глумиться над ним сильнее и громче. На ворота опять карабкаются парни, и один из них непременно добьется успеха, хотя садовник храбро отпихивает пришельцев граблями. Вокруг шум, суматоха, смятение. Внезапно на фоне всей этой кутерьмы слышится громкий перезвон, и чей-то голос кричит:

— Стойте, стойте! Прекратите, я говорю!

Шум спешно замирает, и голос слышен снова, сильный и отчетливый:

— Прекратите это безумие!

— Это Артур! — с восторгом говорит Летти. Сейчас она может его разглядеть. Он стоит у ворот, лицом к злобной толпе, в одной руке у него крышка от мусорного бака, в другой молоток, которым он воспользовался, чтобы звоном привлечь внимание толпы.

— Тихо, я говорю! — приказывает он, и воцаряется тишина. Даже Возлюбленный перестает ораторствовать, поющие гимн тоже замолкают, за исключением одного-двух пронзительных голосов. — Это зашло слишком далеко! Вы, конечно, вольны проявлять свое неудовольствие, но давайте перестанем угрожать этим людям. Большинство из них не хочет нанести вред. И насилие — это не ответ.

Раздается недовольный ропот, но Артур утихомиривает толпу:

— Пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Скоро сюда прибудет полиция — мне сказали, что из Горхэма отправлен наряд, — и для нее вы будете не правы. Вы добрые, законопослушные люди. Вы высказали свои чувства. А теперь ступайте домой!

Следует пауза, слышен приглушенный шум голосов. Кажется, спокойствие скоро будет восстановлено.

Затем в относительную тишину врывается голос, неистовый и непреклонный.

— Я — путь! — гремит Возлюбленный. — Только со мной вы увидите спасение! Только избранные спасутся, а плевелы и мусор будут брошены в огонь!

Это все, что требовалось. Толпа снова воспламеняется и разъяряется пуще прежнего. Мужчины бросаются на ворота. Столпотворение такое, что крики Артура не слышны. Возлюбленный призывает:

— Братья и сестры, в церковь!

В следующий момент все правоверные разворачиваются и устремляются под защиту высоких стен и крепких дверей церкви. Толпа обтекает Летти, а она старается удержаться на месте, не быть увлеченной бегущими в панике прихожанами.

— Артур! — кричит она. — Я здесь! Артур!

Ее охранницы испарились. Китти исчезла. Садовник уже не может сдерживать приступ, и первый пришелец спрыгивает на землю за воротами и начинает отодвигать засовы.

Тут Летти чувствует на руке чью-то железную хватку.

— Идем со мной, — негромко произносит суровый голос, и, подняв глаза, Летти встречает ледяной взгляд Возлюбленного.

— Отпустите меня! — кричит она. — Артур!

— Ты никуда не убежишь. — Возлюбленный грубо дергает ее и тащит за собой в направлении, противоположном церкви.

— Артур! — вопит она, но из-за шума никто ее не слышит. Она не в силах сопротивляться Возлюбленному.

Через минуту они заворачивают за восточное крыло дома, и шум сразу стихает.

— Отпустите меня, — тяжело дыша, просит Летти. Руке больно от хватки Возлюбленного.

— Хватит с меня неприятностей, которые ты навлекла, — злобно рычит Возлюбленный и тащит ее за собой. — Если ты думаешь, что я дам тебе уйти, чтобы ты продолжала подбивать народ на бунт и портить все, что у нас тут есть, ты очень, очень ошибаешься. Ты научишься знать свое место. Твоя натура будет сломлена, тебе придется смириться с судьбой.

На последнем слове он открывает дверь в старую конюшню, в которой теперь хранятся упаковочные ящики и всякий хлам. Затем он резко вталкивает Летти внутрь. Она спотыкается, падает на пол и оказывается в куче соломы и мусора. Она не успевает ничего сказать, как Возлюбленный захлопывает дверь, и она слышит, как задвигается железный засов.

Она бессильно глядит на дверь и тяжело дышит, руку ломит в том месте, за которое он ее крепко держал.

— Выпустите меня! — кричит она, однако сознает, что это бесполезно. Все внимание приковано к воротам и церкви, у которой, возможно, уже собираются бунтовщики. Она поднимается и трясет дверь, но та крепко заперта. Она оглядывается вокруг в поисках окна, через которое можно было бы выбраться наружу, или хоть какого-нибудь намека на лазейку в стене, однако стало совсем темно и она мало что может разглядеть.

Она снова начинает кричать. Кажется, это продолжается долгое время, но она понимает, что во всем этом шуме услышать ее невозможно. Затем она чувствует запах. Она морщит нос и глубоко втягивает воздух. Этот запах не спутаешь ни с чем.

Дым.

Она снова принюхивается. С каждой секундой запах дыма усиливается. И тут она с ужасом понимает, что конюшня горит.

Он хочет меня сжечь? Таков его план?

Безусловно нет. Безусловно, Возлюбленный на такое не способен! Однако… Он хочет, чтобы Летти не стало. Тогда ее деньги достанутся Арабелле. Она больше не будет причинять ему неприятности. В ее смерти обвинят толпу.

Ее охватывает паника. Дыма становится больше, и в полумраке уже можно разглядеть серые клубы. Она снова трясет дверь и кричит:

— Помогите! Помогите! Пожар!

Пожар, видимо, разгорается быстро, хотя пламени она не видит. Конюшня наполняется густым черным удушливым дымом. Летти начинает кашлять, дым ест глаза.

— Помогите! — снова кричит она, но голос у нее слабый, полузадушенный от дыма. — Спасите!

Летти мечется в поисках выхода, но теперь конюшня полна густого дыма, а на задней стене видно яркое пятно, и она понимает, что эта стена в огне. Спасаться другим путем уже поздно. Она снова поворачивается к двери, стучит что есть сил, но ее кулаки слабы. Она догадывается, что дым покончит с ней задолго до огня. Воздуха уже почти не осталось. Тяжело дыша, она приваливается к двери с закрытыми глазами. Она начинает молиться так, как не молилась уже очень давно, с тех пор как в их жизни появился Возлюбленный. Это все, что она может делать. Когда Летти уже почти ничего не соображает, она вдруг ощущает лучший из лучших запахов. Свежий прохладный воздух обвевает ее лицо, она жадно вдыхает его. Дверь открыта, она лежит на дорожке, а на ее щеке чья-то мягкая рука.

— Идем, Летти, — слышен голос, негромкий и настойчивый. — Мы должны немедленно идти. Пожар разгорается.

Летти смотрит воспаленными глазами из-под опухших век. Это Арабелла.

Глава 35

Каз неистово убирает в доме. Это все, что она может делать, чтобы не думать об убегающем времени. Ловушка, которую они устроили Кейт, не сработала. Кейт не брала в руки телефон, а может быть, она слишком умна для того, чтобы попасться на удочку сетевого мошенничества. А может быть, Рори прав и ее нет в живых.

Пока она занимается кухонными шкафами, опорожняя их один за другим, вытирая пыль, снова заполняя и даже счищая щеткой накопившуюся сверху грязь, она не может не думать о том, как Кейт умудрилась умереть незаметно. Может быть, она спрыгнула с парома и исчезла в каких-то бездонных водах? Есть же истории о людях, которые оставили автомобили на берегу моря и исчезли навсегда.

Тогда где же ее автомобиль?

Автомобиль взят в аренду на вымышленное имя, которое она использовала для получения кредитной карты.

Ох, Кейт, решив спрятаться, ты, несомненно, сделала это на отлично.

Потом Каз кое-что припоминает. Вчера она просматривала почту, и там был какой-то информационный мусор на имя, которое ей ни о чем не говорило. Она сунула его в кучу бумаг, предназначенных для утилизации, и выбросила из головы. Однако теперь ей кое-что приходит в голову.

А что, если псевдоним Кейт попал в какой-то маркетинговый список? Что, если рекламный проспект предназначался ей и пришел сюда, потому что она использовала этот адрес для регистрации кредитной карты? Может быть, он проскользнул мимо заявления на переадресовку.

Она бросает влажную тряпку и бежит к столу в прихожей. На нем куча бесплатных журналов, буклеты из супермаркетов, каталоги и прочая макулатура, подлежащая переработке. Она спешно роется в куче, но не может найти тот конверт, поэтому начинает просматривать все по порядку. И тут она видит это: тонкий кусок картона с рекламой нового типа кредитной карты. Он адресован мисс Рейчел Кэпшоу.

У Каз начинают трястись руки, ее охватывает тревожное возбуждение. Она берет телефон и набирает номер Рори, который знает на память. Его мобильный выключен и сразу отсылает к голосовой почте. Должно быть, он в больнице с Ади.

— Это я, — говорит она. — Думаю, у меня есть ниточка, которая ведет к Кейт. Позвони мне, когда сможешь. — После этого она торопливо идет к компьютеру и начинает искать в Интернете имя Рейчел Кэпшоу.

Рори звонит через полчаса.

— В чем дело, Каз? Что за ниточка?

— Ты в больнице?

— Сейчас сижу в больничном кафе. Решил выпить кофе, пока они осматривают Ади и дают лекарства.

— Как у него дела?

— Хорошо. Они уверены, что травма головы не приведет к долговременным последствиям. Внутренняя опухоль рассосалась.

— Это хорошо.

— Так что? — Голос у него встревоженный и нетерпеливый. — Не тяни кота за хвост.

— Это может ничего не значить. Кейт использовала мой адрес, когда обращалась с просьбой оформить ей кредитную карту, и я получила рекламный мусор на имя Рейчел Кэпшоу. И тут мне пришло в голову, что она, возможно, пользуется этим именем.

— Прекрасная идея! — восклицает Рори.

— Да, я тоже так подумала. Однако в Твиттере, Фейсбуке, Линкедине и всем остальном полно Рейчел Кэпшоу, они живут по всему миру. Я не могу определить, кто из них Кейт. Она не рекламировала бы себя в социальных сетях. Конечно, в нашей стране имена и адреса обычно есть в списке избирателей. Но там ее тоже не будет. Так что, похоже, это тупик. — Каз разочарованно вздыхает. — Мне жаль.

— Думаю, нам надо опять обратиться в полицию, — говорит Рори. — Теперь, когда у нас есть имя, они должны нас выслушать. Может быть, они могут выпустить пресс-релиз, заново возбудить интерес к этому, что-нибудь сделать… Даже если люди просто услышат имя, это может что-нибудь спровоцировать.

Каз делает глубокий вдох.

— Да, полагаю, ты прав. Идем в полицию и заставим нас выслушать. Я расскажу им все, что знаю. — Она понимает, ей могут грозить неприятности из-за утаивания информации, но сейчас она к ним готова, если это поможет им быстрее найти Кейт. В этот момент телефон подает сигнал о полученном сообщении. Она видит, что экран лежащего на столе телефона засветился, но читать под таким углом не может.

— Но если мы не найдем ее, ты напрасно навлечешь на себя неприятности, — говорит Рори.

— Я знаю. В понедельник я возвращаюсь на работу. Девочки возвращаются домой. У нас совсем мало времени. — Она протягивает руку, поворачивает телефон к себе и хмурится, читая сообщение. Это всего лишь пять цифр. Что бы это могло быть? По ошибке отправленное ей сообщение? Она собирается его удалить, затем останавливается, ее палец зависает над экраном, кнопка «Удалить» светится красным.

Подожди-ка. Боже мой! Сработало. Это, должно быть, проверочный код Кейт. Лукас переслал его без сопроводительного текста.

У нее начинает колотиться сердце. Рори что-то говорит, но она не слушает. Запинаясь, она бормочет:

— Он пришел, Рори. Он пришел… код…

— Что?

— Проверочный код! Я его получила! Мы можем зайти в переписку Кейт. Приезжай сюда как можно скорее.

Она бежит в кабинет к компьютеру, заходит на страницу провайдера электронной почты Кейт, набирает имя пользователя и сообщает, что забыла пароль. Появляется сообщение, в котором говорится, что проверочный код отослан и что Каз должна набрать его ниже или попросить новый. Трясущимся пальцем она вводит код, произнося вслух цифры и надеясь, что он еще действует. Она нажимает «Отправить», экран на мгновение белеет, а потом — бах! — перед ней появляется папка «Входящие». Тут четыре ее последних сообщения, все неоткрытые. Ниже письма, ее же, которые Кейт прочитала. Кроме них и посланий от компании по аренде автомобилей, банковского и маркетингового информационного мусора, она видит незнакомое имя. Alison@ARKHoldingsltd. От нее много посланий, которые начали приходить еще до того, как Кейт исчезла.

Несомненно, это то, что они ищут.

Каз пролистывает почту до первого сообщения и начинает читать.

Когда тридцать минут спустя Рори звонит в дверь, вне себя от нетерпения, Каз открывает ему с триумфальной улыбкой.

— Думаю, я нашла ее. Мы можем отправиться прямо сейчас. Хочешь сесть за руль или это сделать мне?

Глава 36

Летти кашляет и кашляет, ее трясет, и она держится за Арабеллу, пока они удаляются от конюшни, которая охвачена огнем. Ярко-оранжевые языки пламени вздымаются высоко в небо и разбрасывают искры, пируя на старом высохшем дереве, соломе и мусоре конюшни. В отдалении слышны крики толпы, окружающей церковь.

— Идем, — понукает ее Арабелла, ведя Летти в сторону ворот. — Не останавливайся, Летти. Вот так, хорошо.

Когда наконец кашель немного стихает, Летти говорит:

— Спасибо тебе. Спасибо.

— Я не могла тебя там оставить, — просто отвечает Арабелла.

— Ты видела, как он бросил меня туда, правда? — Летти вцепляется в нее, и они останавливаются. — Возлюбленный поджег конюшню, чтобы меня сжечь?

Арабелла холодно смотрит на нее:

— Разумеется нет. Я не знаю, как начался пожар. Я уверена, он спасал тебя от толпы.

Летти беспомощно смотрит на сестру. Правду ли говорит Арабелла? Возможно, конюшню поджег вовсе не Возлюбленный. Возможно, это был несчастный случай. Может быть, другие увидели, как он бросил ее туда. Она вспоминает Ангела с безжалостным лицом, которая впивалась в нее ногтями.

— Но ты пойдешь со мной, правда же? Не оставайся здесь, Арабелла. Идем со мной.

Арабелла качает головой:

— О нет. Моя жизнь здесь, с ним. Со всем, что мы построили, и с ребенком, который у нас появится.

— Но Арабелла! — Летти потрясена. — Ты же знаешь, каков он! Ты же не веришь в него, не так ли?

— Я верю, — бесхитростно говорит Арабелла. — И всегда буду верить. Так что не трать слов зря и не старайся меня переубедить. Однако это не значит, что я хочу твоей смерти. Иди и живи со своим Артуром. Будь счастлива и позволь мне быть счастливой. Оставь нас в покое, это все, о чем я тебя прошу. Мы не причиним вреда, ты это знаешь.

Они снова принимаются идти и вскоре доходят до подъездной дороги. Летти видит, что из Горхэма прибыла полиция. Баррикада разобрана, чтобы дать дорогу черному полицейскому фургону. Из церкви по-прежнему доносится пение, однако толпа рассеялась, осталось лишь несколько мужчин и мальчишек, надеющихся, что произойдет еще что-нибудь интересное. Теперь поднимаются новые крики:

— Пожар! Пожар! Старая конюшня горит! Все к колодцу! — Оставшиеся спешат к новому источнику развлечения.

— Летти! Это ты? Слава богу!

Кто-то подбегает к ней, и в следующий момент она оказывается в крепких объятиях. Она благодарно падает в руки Артура, вдруг чувствуя себя обессиленной.

— Что случилось? — озабоченно спрашивает он. — Я тебя искал.

— Она оказалась запертой в конюшне, когда начался пожар, — спокойно объясняет Арабелла. — Артур, заберите ее, пожалуйста, отсюда. Позаботьтесь, чтобы ее осмотрел врач. — Она улыбается Летти. — Я отправлю твои сумки. А сейчас идите. Идите.

— Ну пожалуйста, Арабелла! — просит Летти.

Сестра качает головой:

— Нет. Я остаюсь здесь. Так должно быть.

— Идем, — мягко говорит Артур, обнимая ее одной рукой. — Пора уходить, Летти. Идем. — И они проходят через ворота.

— Артур… это было ужасно. — Ее начинает трясти от пережитого шока. — Я думала, я умру. И никогда больше тебя не увижу.

— Я не должен был оставлять тебя здесь, — мрачно говорит он. — Я знал, что мне следовало настоять на своем. Мог бы догадаться, что здесь опасно. Прости меня, Летти.

— Теперь мы вместе, — благодарно говорит она, а он набрасывает ей на плечи свое пальто.

— И всегда будем, — отвечает он, прижимая ее к себе. Они поворачивают на дорогу.

Летти бросает взгляд на свой старый дом.Наверное, я никогда сюда не вернусь.Она ощущает смесь сожаления и возбуждения. Фигура сестры темным силуэтом вырисовывается на фоне дома. Видно, что живот у нее большой и она держит на нем одну руку.Прощай, Арабелла. Надеюсь, ты будешь счастлива.

Сесили принимает Летти на ферме «Высокий холм» с таким теплом, на которое могла бы рассчитывать блудная дочь. Воплощение заботливости, она укладывает Летти в постель с чашкой говяжьего бульона и большой каменной бутылью с горячей водой.

— Я рада, что ты образумилась. Если бы только Арабелла смогла тоже взяться за ум! — рассудительно говорит Сесили, когда следующим днем они сидят в холодном салоне фермерского дома.

Врач осмотрел Летти и объявил здоровой, но она очень устала, и у нее болит в груди. Большую часть пути до фермы они прошли пешком, а потом их подвез проезжавший мимо автомобиль, так что до места назначения они добрались поздно. Утром Артур отправился в полицейский участок, чтобы сообщить о событиях прошлого вечера, а потом поехал на поезде в Лондон, чтобы посетить редакцию газеты, с которой сотрудничал.

— Она никогда этого не сделает, — говорит Летти. — Она твердо решила.

Сесили молчит. Горничная приносит им чай и тосты с анчоусами. Тосты выглядят остывшими и неаппетитными, паста из анчоусов намазана совсем тонким слоем. Летти пробует чай, он водянистый. Внезапно ее охватывает тоска по дому, по теплу сообщества, по тамошнему комфорту и вкусной, никогда не кончающейся еде. Жизнь вне дома, понимает она, будет много труднее той, к которой она привыкла. Будут вызовы, которых она еще не сознает, столкновения с более существенными проблемами, чем плохой тост и отвратительный чай.

Это цена, которую надо платить за независимость и свободу.

Когда горничная уходит, Сесили протяжно вздыхает и говорит:

— Не могу поверить, что она неисправима.

— Она тверда, — отзывается Летти. — Мы говорили об этом. Я полагаю, в душе она знает, что Возлюбленный — извини, преподобный Филлипс — пустое место, однако привыкла опираться на свою веру в него. Это придает ее жизни смысл, который она искала. Подобным образом некоторые помешаны на политике, или на искусстве, или на чем угодно.

— Политику я могла бы принять, — с горечью говорит Сесили. — По крайней мере, тогда мы сохранили бы наше наследство.

— У тебя по-прежнему есть свои деньги, — замечает Летти. — А дом всегда принадлежал Арабелле.

Сесили снова вздыхает:

— Это так. Но она была — и есть — явно не в своем уме. Мне все равно, что сказал судья. По справедливости, Хэнторп следовало отобрать у нее до того, как она подарила его этому маньяку и его дурацкой женской стае.

Сесили делает глоток чая. Она смотрит поверх фарфоровой чашки на Летти и, когда возвращает чашку на блюдце, спрашивает:

— И все это было правдой? Те скандальные истории о том, что творится в доме? Я знаю, он делал всякие гадости, да еще и на людях. Все мы слышали, как он выбирал себе жен на неделю и сочетал браком кого попало с кем попало.

— Не совсем так, — отвечает Летти. — На людях ничего не делалось, а браки должны были быть исключительно духовными. Однако подозреваю, что это был способ удерживать паству и гарантировать себе финансовую поддержку. Он сочетал браками только богатых.

— Исключительно духовными! — издевательски говорит Сесили. — Поэтому Арабелла и забеременела! — Она чинно вздыхает. — Какая распущенность! Полагаю, у нас по-прежнему есть возможность доказать, что она не в своем уме, если только мы сможем извлечь ее оттуда. Эдвард думает так же.

— Это означает похитить ее, как ты когда-то пыталась? — Летти качает головой. — Пусть будет как есть, Сесили. Прошу тебя. Если она и безумная, пусть счастливо живет у себя, а не гниет в сумасшедшем доме.

— Но если ее признают недееспособной, то дом достанется нам с тобой! Разве тебе не хотелось бы этого?

— Тебе надо перестать томиться по этому дому. Это только делает тебя несчастной. Твой теперешний дом очень милый, наполни его детьми и сделай родным. — Летти ставит свою чашку. — Давай держаться подальше от того дома. Он принесет тебе только неприятности. У нас обеих более чем достаточно денег, чтобы жить в комфорте.

Сесили поджимает губы и снова тяжко вздыхает. Следует пауза, а потом она смотрит на Летти с вызовом:

— А ты… разве ты не была вовлечена в один из этих духовных браков? Думаю, Филлипсу очень хотелось удерживать тебя в общине, учитывая твой доход. — Ее брови поднимаются выше, когда она видит, что Летти краснеет. — Ага, понимаю. Была. Так, давай я угадаю. — Она улыбается. — Артур?

Летти заливается краской еще сильнее и кивает.

— И не такой уж духовный, каким предполагался…

— Артур всегда был истинным джентльменом! — взрывается Летти, возмущенная инсинуацией. — Оба мы знали, что это не настоящий брак!

Сесили быстро отступает:

— Разумеется, само собой. Прошу прощения, если я невольно намекнула на что-то другое. Однако совершенно ясно, как вы относитесь друг к другу.

— Правда? — Вдруг Летти начинает отчаянно тосковать по Артуру. Она не видела его с того времени, как он поцеловал ее на ночь и пообещал появиться в конце следующего дня. — Надеюсь, что это так.

— Я довольна. Весьма здравомыслящий молодой человек. Он сделал тебе предложение?

Летти краснеет.

— Да.

— Хорошо. И будем надеяться, что, даже если его статьи не помогут нам остановить то, что делается в доме, по крайней мере, они удержат других невинных людей от желания присоединиться к этой общине.

— Да. — Летти потягивает чай. Затем она говорит: — Но знаешь, несмотря ни на что, это было счастливое место. Я буду по нему скучать.

— Скучать по нему? — Сесили возмущена. — Как ты можешь?

— Не знаю. Но буду.

Летти наблюдает, как огонь в камине умирает, оставляя тлеющие угольки, когда слышит наконец шум автомобиля, который приближается к дому по длинной подъездной дороге. Эдвард возвращается, а с ним будет Артур! Она вскакивает и выбегает из дома, оставляя парадную дверь широко распахнутой, бросающей на землю золотой свет. Как только автомобиль останавливается, из него выходит Артур и раскидывает руки.

— Иди ко мне, — просто говорит он, и она спешит в его объятия. Они обнимаются, а Эдвард обходит автомобиль и говорит:

— Привет, Летти, надеюсь, ты чувствуешь себя лучше.

Она не может ответить, она слишком счастлива на груди у Артура, всем сердцем чувствуя, что воссоединилась с ним раз и навсегда.

Артур живет в фермерском доме, но, конечно, не может быть и речи о том, чтобы они делили одну комнату. Они встают очень поздно, полеживают вместе на софе в салоне и тихо разговаривают в промежутках между поцелуями.

— Что происходило в полицейском участке? — спрашивает она, глядя на него с беспокойством. — Ты рассказал им о пожаре?

Он смотрит на нее с печалью.

— Ты просила меня этого не делать. Так что я не рассказал. Хотя мне очень хотелось показать размах его злодейства.

— Мы не можем быть уверены. У нас нет доказательств. Арабелла никогда не станет на мою сторону, если я обвиню его, а она — единственная свидетельница. Это выльется в ужасный, чудовищный скандал. Я такого не выдержу.

Артур вздыхает:

— Я понимаю. Однако, если он смог причинить вред тебе и довести до самоубийства Эмили, разве он не способен навредить другим?

— Боюсь, он обладает такой властью над другими людьми, которая делает его опасным. Но мы не можем воспрепятствовать этому.

— Мы можем отправить его в тюрьму! — отвечает Артур. — Мы должны попытаться.

— Это всего-навсего мое слово против слов его, Арабеллы и всех остальных. Я не видела, как он поджигал. Это мог быть кто-то другой. Это мог быть несчастный случай.

— Гм. — Артур на мгновение ослабляет свое объятье. — Что ж, буду бороться с ним единственным известным мне способом — рассказывать в печати, что он из себя представляет. Газета заинтересована, чтобы я написал серию статей о том, что происходило в доме. Я сделаю из него посмешище. Это единственный способ помешать этому упырю с манией величия выйти сухим из воды и продолжать причинять зло людям.

Он снова целует Летти.

— Я так рад, что ты от него далеко.

— Я вырвалась оттуда благодаря Арабелле, — замечает Летти. — Под конец она меня спасла.

— Никогда бы не подумал, что в ней это есть. — Артур задумывается. — Ты очень беспокоишься о том, что с ней будет?

— Разумеется, я о ней беспокоюсь. И о ребенке тоже. Бог знает, сможет ли она за ним ухаживать. Как ни странно, я думаю, она не вполне понимает, что у нее будет ребенок. Похоже, это для нее ничего не значит. Когда младенец появится на свет, для нее это может стать шоком. Мне бы хотелось быть там, чтобы помочь ей пройти через это.

— Ты добрая душа, Летти. Смелая и добрая. — Он нежно целует ее в макушку.

— Но что насчет тебя? — спрашивает она, глядя на него снизу вверх. — Возлюбленный отнял у тебя родителей. Я имею в виду, Филлипс. И твое наследство.

Артур пожимает плечами:

— Они живы и вполне счастливы. Лучше, чтобы они оставались там. Отцовское имя в городе запятнано с того времени, как распространились новости об этом месте. Он исключен из своего клуба и ушел из своей фирмы — правда, он и так не появлялся там месяцами. Деньги утекут к Филлипсу, но за счет этого будут присмотрены все эти пожилые дамы. Могло бы быть и хуже, а так, по крайней мере, уйма тетушек будут жить в счастье и довольстве, хорошо обеспеченные хересом и пышками в ожидании конца света.

— Этотыдобрая душа, — весело говорит Летти.

— Две добрые души вместе. — Он улыбается ей. — Мне нравится идея добиваться успеха собственными силами. Артур Кендалл, выдающийся журналист и бизнесмен. И Летти Кендалл, замечательная женщина, на которой он женится.

— Да. — Она крепко обнимает его. — Давай-ка начнем новую жизнь. Прямо сейчас. Нам ни к чему тратить время.

Глава 37

Маленькая изысканная серисса стоит в своем небольшом горшке на подоконнике. Ее лепестки, крошечные белые трубки, только начинают распускаться, а темно-зеленые листья миниатюрные, миндалевидной формы. Корявые ветви причудливо скручены и изогнуты. Это поистине прекрасное деревце.

Я не знаю, что сказать Сисси. Я не понимаю, откуда она знает о Хедер. Это просто невозможно.

Мэтти встает и идет к плите, чтобы поставить чайник.

— Вы, кажется, испуганы, — замечает она. — Вы не должны бояться Сисси. У нее есть дар. Одни называют это интуицией, другие чутьем. — Она бросает взгляд на свою сестру и громко говорит: — Я называю это сованием носа в чужие дела. Однако спору нет, она видит вещи, которые не видны большинству. А с тех пор, как она ослепла, этот дар стал проявляться еще сильнее.

— Как вы ослепли, Сисси? — спрашиваю я в надежде отвлечь ее от того, о чем ни в коем случае не хочу говорить.

— Это было очень странно, — говорит Мэтти. — Правда ведь, Сисси?

Та кивает.

— Понимаете, я ударилась головой. Наклонилась, чтобы что-то поднять, и стукнулась о край стола. Я сразу же сказала, что ослепну. Что ж, весь тот день я была в полном порядке, а следующим утром проснулась слепой. Я ничего не видела. И с тех пор не вижу.

— Врачи ничего не могут найти, — вмешивается Мэтти. — И это самое странное.

Не желая сказать напрямую, что на мой взгляд зрение у нее прекрасное — учитывая, что она может вязать, писать и всякое такое, — я говорю:

— Однако вы делаете много такого, чего нельзя сделать, будучи незрячей.

— Это мой дар. — Сисси пожимает плечами. — Он помогает мне.

Я не убеждена, но не знаю, что еще сказать так, чтобы она не подумала, будто я ей не верю. Мне удается придумать нечто безобидное:

— Что ж, возможно, однажды вы проснетесь и снова будете совершенно здоровы. Иной раз такое случается, верно?

— Это не мешает мне видеть то, что не видят другие, — говорит Сисси, снова обращая на меня свой пустой взгляд. — Вот откуда я знаю о вашей маленькой девочке. Я чувствовала ее рядом с вами. Я ощущала глубину вашей печали о том, что ее больше нет в этом мире. Она тоже чувствует это, хорошо чувствует. Она так горюет о вашей боли! Поэтому она оставалась с вами, чтобы у вас было время с ней попрощаться.

Я слегка ахаю. Мне так тяжело принять правду! Моя маленькая Хедер, мой ангел, моя девочка ушла от меня навсегда. На глаза наворачиваются слезы.

— Извините, — говорю я прерывисто, и слезы градом льются из глаз, заливая лицо, так внезапно и обильно, как будто повернут невидимый кран. — Извините, ради бога.

— Вам это нужно, — мягко говорит Сисси. — Вам нужно поплакать. Вы должны оплакать ее, вы должны печалиться.

Сестры смотрят на меня с жалостью. Тихий сочувственный голос Сисси невыносим для меня.

— Я не могу, — говорю я, рыдая. — Я не могу вынести того, что случилось.

— Естественно. Вы должны печалиться из-за того, что продолжите свое путешествие в этом физическом мире без нее. Однако есть и утешение. Она всегда будет с вами в духовном мире.

— Правда?

Сисси кивает:

— О да. Сейчас я вижу ее. Она с вами. Она любит вас. Она беспокоится о вас.

— Почему же я ее не вижу? — Я плачу, слезы льются рекой. — Я так хочу, чтобы она была здесь! Я не хочу ее в духовном мире, я хочу, чтобы она была здесь и сейчас. Я хочу, чтобы она ходила в школу, и на вечеринки, и играла в парке. Я хочу, чтобы она росла и рассказывала мне о мальчиках, которые ей нравятся, и о модной одежде, которую ей хочется носить, а я буду уговаривать ее не прокалывать уши и пупок и не красить волосы. Я хочу быть на ее свадьбе и держать ее за руку, когда она будет рожать своего первого ребенка. Я хочу всего этого… Я хочу этого, но все это было отнято, и это моя вина, потому что я не смогла ее спасти… Я ее мать, и я не могла быть с ней, когда была ей нужна, не смогла спасти ее…

Я не могу продолжать. Слезы льются слишком сильно, горе слишком безутешно. Я плачу, и плачу, и плачу.

Не знаю, сколько времени проходит, пока эта буря утихает, как в конце концов утихают все бури. Мэтти рядом со мной, ее рука лежит на моей, другая рука обнимает меня за плечи. Она дает мне салфетку, чтобы я могла промокнуть глаза и вытереть нос.

— Вам надо хорошенько высморкаться, — говорит она успокаивающе.

— Да. — Я использую салфетку и шмыгаю носом. Затем слабо улыбаюсь. — Простите меня.

— Не извиняйтесь, — говорит Сисси. Она по-прежнему сидит в кресле-качалке, но вязание отложила в сторону и слепо глядит на меня, слегка раскачиваясь.

— Вы должны выплакаться, почему бы и нет? Ужасно остаться одной в этом мире, верно? Ваша боль очень велика. Она не станет меньше, но переносить ее будет легче, я обещаю. И вы должны поверить, что ее сущность — то, что никогда бы не изменилось с возрастом, — с вами.

— Я не могу вынести боль потери.

— Да. Однако вы должны понимать, что в этой боли вы не одиноки. Очень многие родители потеряли своих детей. Очень многие дети потеряли своих родителей. Все мы, каждый в свое время, теряем близких и горюем по ним. Эти потери — часть нашей жизни, часть нашего путешествия.

Я киваю, признавая истинность сказанного. Как ни странно, это немного помогает. Я думаю о фотографиях и портретах, которыми увешаны стены коттеджа, — все эти люди умерли, ушли. Смерть приходит к каждому. Я не одинока. Все проходит.

— Она все еще здесь? — спрашиваю я. Мои рыдания слегка смягчили жуткую горечь утраты. Я хочу утешиться знанием того, что не напрочь потеряла ее, чего так боялась.

— О да. Она очень о вас беспокоится. Она изо всех сил старается помочь вам, чем может. — Сисси сдвигает брови и, кажется, вслушивается. — Она пытается что-то сказать вам. Это что-то такое, о чем вы забыли.

Я крепче сжимаю салфетку в руке. Где-то в глубине моего существа, в темноте, заперто некое знание. Нечто такое, что я утратила и забыла, нечто очень важное. В голове возникает картина ржавого замка, и в него вставлен ключ, который готов повернуться.

Сисси переводит взгляд на потолок, и я чувствую себя так, будто Хедер парит где-то над ее головой.

— Ага. Она говорит о ком-то, о ком-то очень-очень важном. Что это… Кто это, милая? Это… — Она хмурится. — Это Мадам.

Меня охватывает озноб, когда я слышу это имя.Невидимая подруга. Подруга из старого дома. Та, которая, как я думала, ушла.Мне было жутко это слышать, поскольку это грозило разрушить тот вымышленный мир, который я сотворила с таким трудом. Это могло все превратить в развалины и заставить Хедер исчезнуть. Однако помимо страха теперь есть и кое-что еще: сильное возбуждение и изумление, как будто открывается нечто очень важное. Ключ в замке начинает поворачиваться.

Сисси хмурится и качает головой.

— Но Мадам — не женщина. Нет… нет… Это маленький мальчик. Да, золотце? Ты это хочешь сказать? Да… Да, маленький мальчик. Его зовут…

— Адам, — говорю я. — Она звала его Мадам, когда была совсем маленькой. Адам. Мой Адам. Мадам. — Я ахаю, рука взлетает к груди. — О господи! Ади! — Я вскакиваю на ноги, внезапно у меня кружится голова, я отчаянно хочу действовать, бежать, добраться туда, где я действительно должна находиться, в то место, которое все это время было забыто. — Я должна идти!

— Да, — кивает Сисси. — О, теперь она счастлива! Она донесла до вас свое послание, и теперь вы знаете, что надо делать, не так ли? Хорошая девочка, умничка!

Я озираюсь по сторонам, страстно желая увидеть то, что видит Сисси.

— Она здесь? Здесь? Как я могу ее оставить?

— О, — говорит Мэтти и отпускает мою руку. — Вам нет нужды беспокоиться о ней.

Сисси кивает:

— Пока что оставьте ее с нами. Мы сами — парочка старых призраков из другой жизни. Она будет с вами, когда вы будете в ней нуждаться. Не волнуйтесь об этом.

— Спасибо, — покорно говорю я. — Спасибо за все, что вы сделали.

— Не стоит благодарности, — отвечает Сисси. — Отправляйтесь к своему мальчику. И поскорее. Помощь идет.

Ади. Я должна ехать к нему, если еще есть время.

Я вылетаю из коттеджа и бегу по дорожке, думая об автомобиле. Я отправлюсь прямо сейчас. Меня до сих пор трясет, но я наверняка смогу вести. Мне нужно вернуться как можно быстрее. Если я опоздаю, то никогда себе этого не прощу.

Есть что-то еще, чего я не могу простить себе.

Я обегаю стену дома и оказываюсь у фасада. Там стоит большой фургон, и несколько членов сообщества его разгружают.

Припасы, чтобы избежать конца света. На фоне значительных событий и надвигающихся катастроф менее драматичные утраты вроде боли разбитого сердца забываются. А ведь из них складывается жизнь. Та девушка, Кайя, плачет, потому что любит кого-то, кто не может ответить ей любовью.

Я вбегаю в парадную дверь, проношусь мимо людей к своей комнате, хватаю сумку, роюсь на дне в поисках ключей, поспешно собираюсь, засовывая вещи как попало. С вещами Хедер я обращаюсь аккуратнее, складываю их в маленький чемодан, а сверху кладу ее сумочку с туалетными принадлежностями и птицу-топорика. Закончив, я осматриваю пустую комнату, в которой не остается ни моих следов, ни следов Хедер. Странно думать, что я не покидала этого места с той ночи, как сюда приехала. Кажется, что с той поры прошла целая жизнь. Тогда здесь было тихо и пусто. Сейчас здесь кипит бурная деятельность, дом полон народу. Теперь мне здесь не место, и независимо от того, насколько привлекательным может казаться послание Арчера, сулящее безопасность и защиту, я должна справляться с трудностями, которые ожидают меня впереди.

Я беру сумки и бегу наружу, к автомобилю, который выглядит заброшенным. Он покрыт слоем пыли. Я кладу сумки в багажник, сажусь на место водителя, поворачиваю ключ зажигания, и двигатель начинает работать. Руки у меня трясутся, и я знаю, что должна успокоиться, если собираюсь благополучно добраться до дома. Я начинаю сдавать задним ходом, потом разворачиваю машину в сторону ворот, и вот я уже готова покинуть это странное и привлекательное место.

«Хедер останется здесь?» — думаю я. Слова Сисси эхом отдаются в моей голове. Я нахожу некоторое облегчение при мысли о том, что если она будет здесь, то существуют люди, которые о ней позаботятся. Именно страх отдать ее в руки тьмы и смерти заставлял меня цепляться за нее так крепко. Я чувствую, что могу отпустить ее. Однако она всегда будет со мной. Я должна это помнить.

Кроме того, у меня есть сын, которому я нужна. Я вспоминаю, как Хедер говорила о Мадам, не давая мне забыть о ее брате, сообщая, что он жив. Она хотела, чтобы я отправилась к нему, — вот что говорила Сисси. Надеюсь, она счастлива оттого, что я еду.

В памяти всплывают ее слова:Мадам говорит, что помощь идет.

Может быть, помощь была здесь все это время.

Я включаю первую передачу и ставлю ногу на педаль газа. В этот момент через кованые железные ворота на подъездную дорогу въезжает автомобиль, разбрасывая из-под колес мелкие камешки. Все внутри у меня обрывается, когда я узнаю его.

Это машина Рори.

Глава 38

Моя дорогая Летти!

Нет ничего труднее, чем после всей этой трагедии смириться с тем, что к нам не вернется принадлежащее нам по праву. Совершенно ясно, что Арабелла была не в своем уме, когда умерла, и много лет до этого. Ее завещание, в котором она все оставила общине под руководством этого самозванца, наверняка недействительно. Эдвард и я намерены оспорить его в судебном порядке. Мы не успокоимся, пока этот жуткий человек не будет отправлен в тюрьму, а дом не вернется к нам.

Как ни посмотри, я полагаю, что Арабелла хотела именно этого. Безусловно, она хотела, чтобы наследство получил ее сын. Тем не менее могу предположить, что его статус незаконнорожденного и незавидное происхождение сделают это затруднительным. Вероятно, именно по этим причинам она назначила его опекунами тебя и Артура.

Коронерский суд — унылое место, особенно если учесть, что прийти туда удосужилась лишь ничтожная горстка людей, которые вовсю пользовались ее добротой. Там была горничная, которая свидетельствовала, что Арабелла пребывала в глубочайшей депрессии и болезненном душевном состоянии. Она сказала, что Арабелла боялась причинить вред ребенку и отказывалась оставаться с ним наедине. Нет ничего удивительного в том, что она чувствовала себя отчаявшейся, учитывая все это безумие, проповедывание обреченности и царившее вокруг нее разрушение. Без сомнения, она нуждалась в любви и поддержке нормальной семьи, чего, к сожалению, была лишена. Этот эгоистичный монстр мог думать только о себе. Более того, мы слышали, что он снова женился. Нас утешает только то, что благодаря статьям Артура он стал ходячим посмешищем. Будем надеяться, что никто больше не будет одурачен, подобно Арабелле. Вердикт «самоубийство вследствие психического расстройства» был вполне предсказуем. Я содрогаюсь всякий раз, когда думаю, как она входила в озеро, зная, что назад не вернется. Должно быть, она очень страдала. Будем надеяться, что она обрела покой.

Как вы справляетесь с ребенком? Он выглядел таким славным младенцем, таким милым. Мы постараемся быть великодушными, забыть о его отце и думать о нем как о вашем ребенке. Я рада, что вы дали ему свою фамилию и растите как собственного сына. С такими родителями, как ты и Артур, у него будет наилучший зачин. Любая наследственность, полученная им от этого негодяя, будет, я уверена, полностью изжита вашим благотворным воздействием, и мы увидим, что этой злополучной экстравагантности пришел конец.

Мы посмотрели фотографии вашей свадьбы, которые получили только на прошлой неделе. Как прекрасно и лучезарно ты смотрелась, а Артур выглядел таким счастливым. Ваша совместная жизнь будет успешной, я уверена.

Дела здесь идут хорошо. Беременность я переношу скверно и с нетерпением ожидаю родов, когда наконец освобожусь от бремени. Погода все еще холодная.

С любовью,

Сесили.

Глава 39

Каз указывает направление, а Рори ведет автомобиль на максимально дозволенной скорости; оба хотят добраться до Кейт как можно быстрее, но, когда они наконец на месте, он останавливает машину и обеспокоенно смотрит на Каз.

— Ты уверена? — спрашивает он. — Это здесь?

Каз не знает, чего они ожидали, но нескончаемая каменная стена и густые кусты рододендрона не позволяют разглядеть, что скрывается за ними, а высокие ворота из кованого железа для них неожиданность. Они знают, что Кейт в доме в качестве смотрительницы, и Каз представляла себе что-то вроде муниципального здания, возможно, в центре города.

Она сверяется с записанным адресом.

— Это то самое место. Я уверена.

Рори включает двигатель и поворачивает на подъездную дорогу, набирая скорость на отрезке перед домом, как будто охваченный импульсивным желанием подъехать к нему как можно быстрее. И вот перед ними дом, огромное величественное здание с замысловатой кирпичной кладкой, высокими дымовыми трубами, фронтонами и большими эркерными окнами на фасаде. Каз смотрит на него, удивленная и несколько озадаченная.Вот здесь она живет? Это же особняк.Перед фасадом стоит фургон, задние двери открыты для разгрузки. И тут она видит запылившийся темно-синий автомобиль с номерами, которые она выписала из электронного письма компании по прокату. На водительском месте сидит Кейт, руки на руле. По крайней мере, это должна быть она. Кто же еще?

— Она там! — быстро говорит Каз. Автомобиль еще не остановился, но она уже расстегивает привязной ремень и приоткрывает дверь, в то время как Рори нажимает на тормоз. — Скорее! Мы не можем позволить ей уехать!

Она пулей вылетает наружу и мчится к автомобилю, ужасаясь при мысли о том, что Кейт нажмет на газ и уедет до того, как они смогут остановить ее. Теперь Каз ее видит. Расширенными испуганными глазами Кейт смотрит в лобовое стекло, волосы у нее странного белого цвета, такого яркого, что поначалу Каз думает, что на ней шляпа. Она выглядит такой худой, какой Каз ее не знала. Каз добегает до автомобиля и останавливается перед капотом, обхватывая его руками, будто предлагая Кейт ее сбить.

— Кейт, это мы, мы здесь!

Та молча смотрит на Каз, как бы не веря своим глазам, а потом, когда Каз уже начинает бояться, что она попытается ее стряхнуть, нажав на газ, Кейт выключает двигатель и выходит из машины. Она невероятно возбуждена, руки у нее трясутся.

— Каз, ты должна меня выпустить! — выкрикивает она высоким срывающимся голосом. — Я должна ехать домой. Я должна вернуться к Ади, пока еще не слишком поздно. Не стой у меня на пути, говорю тебе!

Каз подбегает к ней и хватает за руку.

— Все в порядке. Тебе не надо спешить. У него все хорошо, уверяю тебя. Посмотри. — Она бросает взгляд на Рори, который медленно выбирается из машины. Его гонка в поисках Кейт внезапно закончилась. — Рори здесь, — мягко говорит она. — Он хочет тебя видеть.

Кейт ахает и становится еще бледнее. «Что с ней случилось? — думает Каз. — Выглядит она ужасно». И все же без этой маниакальной одержимости, свойственной ей перед тем, как она исчезла, Кейт выглядит живее, хотя и напоминает выжатый лимон.

— Рори, — шепчет Кейт. Она закрывает глаза, на лице написан ужас.

— Он хочет помочь тебе, всегда хотел, — быстро говорит Каз. — Пожалуйста, Кейт, позволь ему помочь тебе.

Она качает головой:

— Нет. Он не должен мне помогать.

Он неторопливо и размеренно шагает по хрустящему гравию, не отрывая глаз от Кейт, вбирая ее взглядом.

— Здравствуй, Кейт, — говорит он, останавливаясь неподалеку, как бы неуверенный в ее реакции на него.

— Рори, — говорит она слабым голосом. — Как ты меня нашел?

— Каз удалось тебя выследить.

Она смотрит на Каз с легким упреком, однако ничего не говорит.

— Мы по тебе скучали, — говорит он. — Мы хотим, чтобы ты вернулась домой. Я так беспокоился!

Она опускает глаза и глядит на гравий. Каз понимает, что обида забыта не полностью. Кое-что изменилось, но не все.

— Кейт хочет вернуться к Ади, — объясняет Каз, опасаясь, что Рори не понимает важности этой перемены. — Это же замечательно!

На глаза Рори тут же наворачиваются слезы. Он выжимает из себя улыбку.

— О да, это потрясающая новость. Это изумительно. Он очень хочет увидеть тебя, Кейт. Он по тебе скучает. Возвращайся с нами, и мы вместе повидаем его.

Она продолжает глядеть на гравий, стоя совершенно неподвижно.

— Нет, — наконец говорит она слабым голосом. — Я поеду. Но я поеду одна. Я буду с ним до тех пор, пока Ади во мне нуждается. А потом… я не знаю. Может быть, вернусь сюда.

— Ты будешь нужна ему долгие годы, — говорит Рори. — И мне ты тоже нужна.

Она выглядит такой несчастной, что Каз хочется плакать.

— Нет… Я плохая пара тебе, Рори. Нам нужно разойтись.

— Но почему? — спрашивает он и делает к ней еще один шаг. — Я знаю, что подвел тебя, и знаю, что мне надо было быть откровенным. Я корю себя за это каждый день, потому что, если бы я вел себя иначе, все было бы по-другому. Прости меня. Обещаю, я больше никогда не буду тебе врать. Я люблю тебя. Я всегда тебя любил. Ты моя жена, ты мать Ади и мать Хедер. — Его голос дрожит при упоминании имени дочери. — Ты и я — единственные люди на свете, которые являются их родителями. Не позволяй тому, что случилось, уничтожить все. Пожалуйста, Кейт…

— Ты не понимаешь, — несчастным голосом говорит Кейт. — Ты не знаешь правды.

— Я знаю, что ты прошла через ад, потому что я тоже через него прошел. А еще я знаю, что это привело тебя в темное место, где ты не могла заниматься Ади. Я понимаю и не сержусь. — Он раскидывает руки. — Я просто хочу, чтобы мы были вместе.

Каз думает, что ей стоит тихонько отойти в сторону. Эта беседа слишком личная, чтобы ее слушать. Однако в этот момент раздается громкий голос:

— Рейчел! Эти люди тебе докучают?

Она поворачивается и видит молодого человека, который спускается по ступенькам от большой парадной двери. На нем джинсы и темно-синяя хлопковая куртка с капюшоном, у него ниспадающие локоны и борода, и выглядит он как библейский пророк. За ним стайка симпатичных молодых людей: женщина с короткими светлыми волосами и горящими голубыми глазами, аристократического типа, загорелая, с легким макияжем цвета жженого сахара; и три-четыре других, в том числе крепко сложенный парень в жилете. В глазах у них вызывающе-враждебное выражение. Кейт смотрит, как они приближаются, и на щеках у нее появляются слабые красные пятна.

— Так что? — хмурясь, спрашивает лидер группы. У него яркие голубые глаза, на которые трудно не обращать внимания, и кажется, будто они смотрят прямо в твою душу. — Они тебя беспокоят? Мы можем избавиться от них, если ты этого хочешь.

— Нет, нет… — запинаясь, отвечает Кейт, которая выглядит сконфуженной. — Они мне не докучают.

Каз бросает взгляд на Рори, который с подозрением смотрит на компанию.

— Если хотите знать, это моя жена.

— Правда? — Молодой человек усмехается и бросает на Кейт удивленный взгляд, который, кажется, содержит некое личное послание. — Партнер Рейчел? Вы счастливчик.

— Почему вы называете ее Рейчел? — требовательно спрашивает Рори. Его, очевидно, не трогает самоуверенное поведение этого человека.

— Рейчел Кэпшоу? — неожиданно спрашивает Каз.

— Да, — говорит молодой человек. — Рейчел Кэпшоу. Она член нашей общины, не так ли, Рейчел?

К изумлению Каз, Кейт кивает и говорит:

— Да. Это правда. Арчер ведет здесь кое-какую важную работу, связанную с изменениями климата, дефицитом энергии и… — она слегка запинается, — и войной. И тому подобными вещами.

— Вы что-то вроде исследовательского института? — хмурясь, спрашивает Рори.

Кажется, молодого человека этот вопрос забавляет. Он оборачивается к своей свите и поднимает бровь.

— Да, правильно, — отвечает он, растягивая слова, и Каз замечает его аристократический выговор. — Мы — институт. И мы серьезно исследуем утопии и идеальное поведение человека. Если вам повезет, мы, может быть, позволим вам остаться и присоединиться к нам.

Внезапно Кейт говорит:

— Я должна ехать, Арчер. Я нужна моему мальчику. Я только что узнала.

— Ты хочешь уехать? — с сомнением говорит Арчер. Он засовывает руки в карманы своей куртки и задумывается. — Что ж, посмотрим. Обычно я не разрешаю новообращенным покидать общину, пока инициация не завершена.

— Что вы имеете в виду? — требовательно спрашивает Рори. Каз видит, что у него нарастает раздражение. — Моя жена может ехать, куда ей хочется.

— Вам следует прекратить так ее называть, — говорит загорелая девушка. — Это оскорбительно.

Вмешивается парень в жилете:

— Мы не допускаем таких терминов, как «моя жена». Здесь у нас никто никем не владеет. У нас все общее.

— Верно, — говорит Арчер. — Все общее, в этом суть. И если ты с нами, ты с нами. А если ты не с нами…

Каз жестом успокаивает Рори, лицо которого уже пунцово-красное:

— Успокойся, не стоит из-за этого расстраиваться.

Кажется, Рори ее не слышит. Он поворачивается спиной к Арчеру и его команде, ловящей каждое слово.

— Поехали, Кейт, — говорит он. — Давай-ка сядем в машину и отправимся своей дорогой. Ты же хочешь увидеть Ади, не так ли?

Она смотрит на него:

— Да. Но я должна ехать одна. Тебе не надо привыкать к тому, что мы вместе, поскольку долго это не продлится.

Каз тихонько ахает, удивленная резкостью ее слов, и переводит взгляд на Рори. Он выглядит крайне несчастным.

— Теперь ее место здесь, — говорит Арчер. — Она одна из нас. — Он делает шаг и берет Кейт за руку. — Я отвезу тебя в больницу, Рейчел, а потом привезу обратно. Могу возить тебя хоть каждый день, если захочешь.

— Замолчите, черт побери! — взрывается Рори, который уже не может его выносить. — Какое вам до этого дело? Вы не имеете к нам никакого отношения. Никакого!

— Думаю, вы поймете, что ошибаетесь. Рейчел выслушала меня, приняла и присоединилась к нам душой и телом. Ее место здесь. — Он поворачивается к Кейт. — Твой мальчик может жить с нами, когда выздоровеет. Здесь он будет в безопасности. — Он предостерегающе смотрит на нее. — Ты знаешь, что надвигается.

Кейт явно в муках сомнения. Она произносит еле слышным голосом:

— Здесь он будет в безопасности?

— Он будетспасен, — отвечает Арчер, и в его голосе слышна абсолютная уверенность.

— Привозите его к нам, — радостно улыбаясь, говорит девушка, протягивая руку к Кейт.

— Это все чушь! — кричит Рори с покрасневшим от гнева лицом. — Не слушай его, Кейт. Поезжай домой вместе со мной, прямо сейчас.

Каз видит выражение на лице Кейт и понимает, что та на грани. Она говорит:

— Не могли бы вы все не указывать Кейт, что ей делать? Важно то, что она едет к Ади прямо сейчас!

— Что ж, — говорит Арчер, глядя прямо на Кейт. — Выбирай, Рейчел, туда или сюда? Ты свободна в выборе, но если ты уходишь, то навсегда. Ты уходишь ко всем этим бедным глупцам, которые не вняли сигналам.

Она смотрит на него полными грусти глазами:

— Все, что ты говорил, звучит так хорошо! Это как рай. Но на самом деле ты не можешь избавить людей ни от боли, ни от болезней, ни от печали, ни от смерти.

— Ты была счастлива здесь, — говорит он с негодованием.

— Ты окружил меня вниманием. Ты давал мне снадобья, чтобы я была спокойной и умиротворенной. Ты говорил мне, что здесь все счастливы. Но что делать с Кайей, которая плачет, потому что любит тебя? Что делать с печалью, которую ты не давал мне почувствовать? Ты не позволял мне затосковать. Ты никогда не говорил со мною о Хедер. О ней говорили только Сисси и Мэтти. Твой рай ненастоящий, потому что настоящим он быть не может. Ты не можешь никого спасти так, как тебе хочется.

Лицо Арчера твердеет, у его последователей округляются глаза, а на лицах написано смятение.

— Жаль, что ты так думаешь, Рейчел, — говорит он. — Я считал, что ты подаешь надежды. Очевидно, я ошибался. Ты подобна всем остальным идиотам на белом свете. Удачи тебе. Скоро настанет день, когда ты будешь умолять меня взять тебя обратно, и я буду наслаждаться, глядя, как ты и твой сын умираете на улице, тогда как мы здесь будем в безопасности.

Каз потрясена, ее охватывает гнев. Она кричит:

— Как вы смеете говорить ей такое? Завтра здесь будет куча журналистов, и они покажут вам чертов конец света! Неужели вы не видите, что ее разрывает на части?

Рори тоже выходит из себя:

— У вас нет над ней власти, она вольна делать что хочет! Прекрати промывать ей мозги, ты, ублюдок! — Он выглядит так, словно собирается ударить Арчера. Крепкий парень в жилете делает шаг вперед, на его лице написана злоба, кулаки сжаты.

— Оставьте меня в покое! — кричит Кейт. — Все вы! Мне нужно увидеть Ади! — Она прикрывает глаза и, кажется, вот-вот расплачется.

Каз становится между крепышом и Рори.

— Рори, это не поможет. Я отвезу Кейт в больницу, если она этого хочет.

Рори отворачивается от Арчера и вопрошающе смотрит на Кейт:

— Как ты думаешь? Такой вариант тебе подходит?

Она открывает глаза.

— Да. Я должна увидеть Ади. Арчер, я отправляюсь прямо сейчас. Вот и все.

Арчер пожимает плечами:

— Ты сделала свой выбор. Просто помни, что назад ты не вернешься. Возврата нет.

Кейт четко произносит:

— Я выбираю жизнь, а не фантазию. — Затем она обращается к своей старой подруге: — Едем?

— Да. — Каз машет рукой Рори. — Едем немедленно.

Каз ведет автомобиль очень аккуратно: это арендованная машина, и арендована она не на ее имя. Кейт сидит рядом, молчаливая и сгорбившаяся, и напряженно смотрит вперед на дорогу. Сзади следует Рори в своей машине, и Каз наблюдает за ним в зеркале заднего вида, ненавязчиво стараясь, чтобы он оставался с ними всю дорогу назад. Путешествие довольно долгое, и все это время Кейт почти не разговаривает. Кажется, недавняя конфронтация ее вконец измучила. Каз задает несколько вопросов, но в ответ слышит только бурчание. Они останавливаются у придорожной станции техобслуживания, чтобы заправить авто бензином, попить и воспользоваться туалетом. Каз съедает сэндвич, однако Кейт, по-видимому, не голодна. Рори тоже здесь, но держится на некотором расстоянии, и Каз тайком делает ему знак, что они отъезжают. День близится к концу. Когда они доберутся до места назначения, будет уже поздно, но Каз уверена, что в больнице позволят Кейт повидаться с Ади.

Уже совсем темно, когда они въезжают на платную больничную стоянку, которая в такое время пустует. Они идут в регистратуру, впереди Каз, которая хорошо изучила эту дорогу. Кейт, кажется, ошеломлена реальностью этого огромного комплекса, похожего на лабиринт, и держится совсем близко к подруге, как маленький ребенок. В регистратуре Каз спокойным голосом объясняет ситуацию медсестрам. Они рады видеть Кейт, зная, как сильно Ади тоскует по матери. Каз и Кейт ставят свои подписи, моют руки и оставляют верхнюю одежду на выходе из регистратуры. Затем медсестра ведет их по коридору к палате Ади. В палате он один из-за риска инфекции. Рядом с кроватью горит неяркая лампа, свет просачивается сквозь жалюзи, закрывающие стеклянные стены. У двери медсестра останавливается и говорит негромко:

— Возможно, он спит. Дайте ему минутку прийти в себя. — Затем она открывает дверь.

Вот и он. Ади лежит в кровати на спине, отчасти подпираемый подушками, голова повернута в сторону электрического оборудования, к которому он подключен. В вену на руке капает какая-то жидкость из змеящейся трубки, слышны тихие звуковые сигналы машин, которые отслеживают его состояние. Светлые волосы поблескивают в приглушенном свете, и он выглядит таким умиротворенным, несмотря на повязку на голове.

Кейт смотрит на него. В ее горле зарождается какой-то странный вой. Она делает глубокий вдох. Каз думает: интересно, что сейчас творится в ее голове? На некоторое время она, кажется, полностью вычеркнула Адама из памяти. Однако вот он, живой и идущий на поправку, по-прежнему такой красивый, несмотря на травмы.

Кейт цепляется за Каз, впиваясь пальцами ей в руку. В тот момент, когда Каз думает, как бы им разбудить Ади, его голубые глаза открываются, он медленно поворачивает голову и видит Кейт, стоящую у двери. Он моргает и улыбается, его лицо озаряется. Потом он говорит:

— Мамочка, я знал, что ты придешь.

Глава 40

Каз отвозит меня в мой дом и звонит, чтобы вызвать такси, которое довезет ее до дома. Я сижу на диване, немного ошеломленная, а она суетится, включает отопление, варит мне чашку черного кофе — молока в холодильнике нет — и беспокоится, как я буду справляться.

— Со мной все будет хорошо, — говорю я.

— Ты должна поесть, — заявляет она. — Что ты сегодня ела? Тебе нужно восстанавливать силы. — Когда она видит, как мало это значит для меня, она меняет тактику. — Ади нужно, чтобы ты ела. Ради него ты должна быть сильной.

— В шкафу есть спагетти, — говорю я, — и банка болоньезе. Этого мне будет достаточно. Завтра я отправлюсь за покупками.

— Ты не вернешься назад к этому странному бородатому парню и его команде, а? — спрашивает она.

— Вернусь, — твердо говорю я. — Я должна. Но мне не обязательно встречаться с Арчером. Не беспокойся. Я не собираюсь присоединяться к секте и позволять промывать себе мозги.

— А все-таки что он там делает? — интересуется она, заглядывая в шкаф под лестницей и доставая оттуда бутылку красного вина. — Хочешь выпить?

Я пожимаю плечами.

— А я выпью бокал. Мне это требуется. — Она идет в маленькую кухню, чтобы поискать штопор. Дом крошечный, но меня вполне устраивает. Мне понадобится что-то большее, когда Ади вернется из больницы. Каз возвращается с двумя бокалами вина и ставит один передо мною. — Так кто этот парень?

Я немного рассказываю ей об Арчере, о его теориях и групповых практиках. Каз слушает. Отчасти мой рассказ ее впечатляет, отчасти забавляет.

— Выживальщики-многолюбы, — говорит она, потягивая вино. — Нет… выживальщики-многолюбы с понтами. Потрясающе! Ручаюсь, газетчики были бы счастливы.

— Он говорил много разумного, — говорю я. — По крайней мере, тогда мне так казалось. Представлялось, что он все расставил по своим местам. Он лечил меня своими способами, и это действительно работало. Я это чувствовала — силу и свет, они вливались в меня, и мне становилось лучше.

— Тебя может исцелить кто угодно, если ты этого захочешь, — говорит Каз уже более серьезно. — Тут самое главное — желание исцелиться. Возможно, тебе был нужен кто-то вроде него, чтобы помочь со всем смириться.

— Да, возможно. — Я думаю о том, какой невероятно убедительной была жизнь в доме вместе с Хедер, какой она была реальной. И какая отчаянная бездна небытия разверзлась передо мною, когда я оказалась вырванной из моих фантазий. Мне действительно было необходимо, чтобы кто-нибудь наполнил меня светом и жизнью, вытащил из пучины отчаяния. И Арчер это сделал. Однако в душе я знала, что безопасность, которую он мне обещал, была всего лишь иллюзией, просто другим способом избавиться от боли.

— Хочешь, я приготовлю тебе спагетти? — спрашивает Каз и встает.

— Нет, я справлюсь сама, честное слово. А ты поезжай. Я так устала. Пожалуй, я скоро отправлюсь в постель, а то я ни на что не гожусь. Не могу даже разговаривать.

— В другой раз? — спрашивает она и допивает свой бокал. — Я всегда буду рядом, если тебе понадоблюсь.

Я улыбаюсь ей:

— Я это знаю, Каз. Спасибо. Спасибо, что ты остаешься со мною в плохие времена.

— Я буду рядом, пока тебе не станет лучше, но никто ничего от тебя не ожидает. Никто на тебя не давит. Тебе надо со многим разобраться, и если тебе нужно для этого время, это нормально. Оно у тебя есть. Тебе нет нужды снова убегать.

— Я знаю. Спасибо.

Приезжает такси, и Каз исчезает в ночи. Арендованный автомобиль — мой одноразовый билет к свободе от печали и отчаяния — стоит на подъездной дороге. Теперь я снова здесь. Однако я знаю, что это правильно. Я собираюсь закрыть входную дверь, когда вижу неясную фигуру на дорожке.

— Кейт!

Это Рори. Он выглядит усталым и напряженным.

— Ты давно здесь? — спрашиваю я.

— Я следовал за вами от больницы. Я ждал, пока Каз уедет. Мне надо поговорить с тобой.

— Это не имеет смысла. Правда.

— Неужели то, что я сделал, настолько ужасно, что ты не можешь простить меня даже сейчас? Я думал, что после нашей утраты все эти ссоры уже не имеют значения. — Его лицо выражает такое страдание, что мне трудно на него смотреть. — Я так сильно хотел увидеть тебя и привезти к Ади! Мы снова можем быть одной семьей… Ведь можем, правда? Неужели ты в самом деле не можешь простить меня?

— Прощения должен просить не ты, — просто говорю я.

— Не понимаю.

Я делаю глубокий вдох. Я убегала от этого так долго. Однако в душе я знала, что рано или поздно мне придется это сделать. Я шире распахиваю входную дверь:

— Тебе лучше войти.

— Я тебе многого не рассказывала, — начинаю я, когда мы усаживаемся, он на диван, а я в кресло. — Мне было так больно, когда ты скрыл от меня свой большой секрет. Я чувствовала себя так, словно наш брак потерпел крах, ведь получается, ты никогда не доверял мне полностью. Мне казалось, что ты женился на мне, потому что я всем заправляла, была практичной и решала всякие проблемы, а ты просто сидел и… соглашался со мной. Подлинная привязанность, доверие, общение, ощущение того, что мы одна команда, готовая сталкиваться с миром и защищать друг друга… все это я потеряла. И я утратила способность говорить с тобой искренне. Это было так ужасно.

— Я знаю, — говорит Рори. На его лице написано страстное желание донести до меня свое понимание.

Ему понадобилось пройти через все это, чтобы говорить со мной открыто, не кривя душой. Какой ценой все это далось!

Он с надрывом говорит:

— Прости меня. Я многому научился. Я посмотрел на себя, и то, что я увидел, мне не понравилось. Знаю, я должен был брать на себя больше ответственности за себя, за наши отношения, нашу совместную жизнь. Ты права, я в самом деле принимал тебя как должное — я принимал как должное твою силу. Когда потерял работу, я думал, что ты будешь сердиться, а я, как ты знаешь, плохо это переношу, но мне никогда не приходило в голову, что ты так сильно обидишься. По моим представлениям, ты человек уверенный в себе, одаренный и бесстрашный. Я забыл, что иногда ты бываешь испуганной и нуждаешься в поддержке и утешении. Прости меня, пожалуйста. Я не видел этого. Мне от всей души хотелось бы исправить…

— Это не имеет значения, — говорю я, тронутая его сердечными словами, — потому что в конечном счете не ты сделал ужасную вещь. Это была я.

— Что ты имеешь в виду? Что ты сделала?

— Пожар. Это я устроила пожар. Нечаянно, конечно. Однако это я убила Хедер. Из-за меня Ади выпрыгнул из окна и чуть не погиб. — Мое лицо искажается, когда я вспоминаю это. — Я была одна, мне было жаль себя, и я выпила бутылку вина, когда дети уже были в постелях. Я не собиралась этого делать. Я просто наливала и наливала. Я зажгла свечи, смотрела телевизор и пила вино. Потом я встала, пошла в ванную, а после этого выключила свет и легла в кровать. Но я так и не вернулась, чтобы задуть свечи.

Я останавливаюсь, от ярких воспоминаний меня колотит дрожь. Потом продолжаю:

— Я проснулась от сигнала дымового сигнализатора, того, что у лестницы. Я… За день до этого я вынула батарейку из кухонного сигнализатора, когда поджаривала бекон — ты же знаешь, как он при этом сходит с ума, — и забыла вставить ее обратно. Так что включился тот, что у лестницы. Я почувствовала запах гари. Я побежала вниз и увидела…

Я закрываю глаза, мой голос дрожит, однако я знаю, что должна продолжать.

— Я увидела, что вся кухня в огне и пламя лижет потолок, и я знала, что комната Хедер прямо над кухней, так что я снова побежала наверх, мимо нашей комнаты и за угол, и там уже было полно дыма. Такого густого, такого горячего! Я пыталась с ним бороться, но это было невозможно, все равно что пробить кулаком каменную стену. Я пыталась добраться до ее двери, но не смогла даже дотронуться до ручки. Я могла бы пойти к Ади, но думала, что он вышел, ведь я кричала, а датчик сигналил, но он не выходил. Я не пошла к нему. Я не могла. Я оставила его, ни одна мать не должна была этого делать. Думаю, поэтому я вычеркнула его из памяти. — Я жалко смотрю на Рори. — Это была моя вина. Свечи. И я оставила Ади и не попыталась до него добраться. Во всем этом виновата я. Вот почему мы потеряли Хедер. Я не могла этого вынести. Я должна была отключиться от всего, кроме Хедер…

— Ох, Кейт, я не мог себе представить… Я не понимал. — По щекам Рори текут слезы. Наконец он вытирает глаза и говорит: — Ты не знаешь, были ли это свечи. Криминалисты сказали, что, возможно, это было связано с электричеством.

— Нет, это были свечи. Я знаю.

— Ты этого не знаешь. Может быть, ты задула их перед тем, как пошла наверх, и забыла об этом. Ты была нетрезва, но не настолько, чтобы не знать, что делаешь. Это как запереть на ночь заднюю дверь или включить посудомоечную машину. Ты не помнишь, что так сделала, ты делаешь это бездумно, автоматически.

— Нет, — отрешенно говорю я. — Это была моя вина. Поэтому мы больше не можем быть вместе.

Рори вытирает глаза и твердо говорит:

— Нет. Нет! Поэтому мы должны быть вместе. Независимо от того, были ли это свечи или нет. Ужасные вещи могут связывать нас в жизни так же крепко, как прекрасные, если мы перетряхнем их и извлечем из них то, что можем. Ты не в силах это изменить, Кейт. Мы никого не можем винить в ужасном несчастье. Все, что нам нужно, это принять случившееся, разделить бремя, все простить и двигаться дальше, беря все хорошее, что только сможем отыскать во тьме.

Следует долгая пауза, а затем он говорит:

— Я так счастлив, что ты вернулась. У нас есть Ади, и сейчас мы должны ему помочь. Впереди трудный путь. Я бы хотел пройти его с тобой, если смогу.

Некоторое время я смотрю в пол. Я думала, что признание сломит меня, но этого не произошло. Я чувствую невероятную усталость, но в то же время я сбросила с себя бремя чего-то такого, что угнетало меня много недель. Рори прав. Я никогда не узнаю, я ли устроила пожар. Однако признание своей чудовищной вины и воспоминание о том моменте на лестнице, когда я должна была выбирать, кого спасти, — это шаг к очищению и возвращению к самой себе.

— Мне помогла Хедер, — неожиданно говорю я и смотрю на него.

— Ты ее видела?

Я киваю:

— Думаю, в моем воображении. И во сне.

— Я тоже. — Рори слабо улыбается. — Это палка о двух концах, верно? Так славно снова ее увидеть, но и так больно. Ади говорил мне, что она к нему тоже приходила. Вот почему он был уверен, что ты приедешь.

— Она сказала мне, чтобы я возвращалась, — говорю я. — Она сказала, что я нужна Адаму.

— Может быть, это ее подарок тебе и ему. — Рори снова улыбается. — Я знаю, что она ушла, но еще я знаю, что она всегда будет с нами.

— Да. — На глаза у меня наворачиваются слезы и затуманивают зрение. — Мы так сильно ее любили, правда?

Он поднимается, подходит ко мне и крепко обнимает.

— Да, — глухо говорит он. — И всегда будем любить.

Я обнимаю Рори в ответ, наслаждаясь его близостью, и вспоминаю, как я по нему тосковала в ту ночь, когда была с Арчером.

— Рори, когда я была в отъезде… — начинаю я.

— Тсс. Ты сможешь рассказать мне об этом в другой раз. Давай с сегодняшнего дня начнем заново и будем глядеть вперед, а не назад.

Я прижимаюсь лицом к его шее. Я скучала по нему. Прикосновение к нему вселяет в меня мир, его любовь согревает меня. Возможно, несмотря ни на что, я могу позволить себе снова его полюбить.

— Да, — бормочу я. — Вперед. Не назад.

— Тогда… ты дашь мне другой шанс?

— Пока не знаю. Дай мне время. — Я отодвигаюсь и выдавливаю из себя улыбку. — Может быть. Это все, что я сейчас могу сказать.

— «Может быть» для меня достаточно. Я буду ждать столько, сколько тебе нужно.

И он крепко прижимает меня к сердцу.

Эпилог

В Детском коттедже Сисси сидит в своем любимом кресле у кухонной плиты, ее спицы позвякивают, как обычно.

Мэтти входит, вздыхает и качает головой:

— В дом привезли еще больше всякого добра! Зачем им все это нужно? Не понимаю.

— Он не уймется. Он неуемный, этот человек, — говорит Сисси. — Мы хорошо знаем эту породу. В противном случае нас здесь не было бы.

Мэтти говорит:

— Я заварю чай.

Когда она ставит чайник на плиту, неожиданно раздается стук в дверь. Мэтти подпрыгивает.

— Ты ожидаешь гостей? — спрашивает она.

Сисси качает головой.

— Ты бы открыла, — говорит она, когда стук повторяется.

Мэтти подходит к двери и открывает ее. На пороге стоит симпатичный молодой человек в джинсах и футболке, его мускулистые руки гладкие и покрыты загаром.

— Здравствуйте, — говорит он. — Я подумал, что пришло время представиться. Можно войти?

Мэтти отступает, давая ему пройти.

— Вы Арчер Кендалл, — говорит она, когда он входит и с интересом оглядывается по сторонам, видя горы всякого барахла, которое осталось от давно ушедшей жизни.

— Правильно. — Он качает головой. — Ничего себе! Только посмотрите на это! Потрясающе. — Его взгляд останавливается на портрете маслом хорошей работы в овальной раме. На нем изображен беловолосый человек с пронзительными голубыми глазами и смуглым лицом. Гость подходит к картине и вглядывается. — Это он?

— Кто? — спрашивает Мэтти. Сисси наблюдает из своего кресла, ее темный взгляд устремлен на Арчера.

— Последнее воплощение. Возлюбленный.

— Да, — отвечает Мэтти.

Арчер присвистывает:

— Значит, это он. Мой дедушка.

— О нет, — поспешно говорит Мэтти. — Это не ваш дед. Точнее, это ваш двоюродный дед. По браку.

Арчер осматривается, его лицо выражает удовольствие.

— Нет. На самом деле это неверно. Я по рождению не Кендалл. Я один из вас. Один из святого семейства.

Мэтти смотрит на него с изумлением:

— Что? Как?

Сисси неторопливо говорит:

— Ну конечно. Ребенок, которого они забрали. Тот, которого Возлюбленный объявил непорочно зачатым, а потом — своим собственным, когда Арабелла Эванс умерла. Разве ты не помнишь, Мэтти, были разговоры о том дне, когда его взяла семья Эвансов? Это был ваш отец?

Арчер кивает:

— Кендаллы его усыновили. Все это есть в семейном архиве. Документы перешли ко мне, когда я унаследовал отчетность по дому, письма сестер и все прочее. Когда-нибудь можете это прочитать, если вам интересно. Так что я, конечно, должен был заиметь этот дом. Только он мне и подходит. Уверен, что вы это понимаете. И вдобавок я вернул ему название «Райский».

— На этот раз рай другого рода, без сомнения, — сухо говорит Мэтти, — если учесть тот шум, который временами слышится из церкви.

Арчер исполнен спокойствия. Ясно, что он не намерен позволить сестрам его раздразнить.

— Итак, этот портрет… он продается?

— Нет, — твердо говорит Сисси, — не продается.

— Досадно. Если передумаете, дайте мне знать. Я куплю все, что у вас есть. Ну что ж… Приятно было познакомиться. — Арчер вопросительно поднимает брови. — Я не думаю, что мы должным образом познакомились.

— Мисс Мэтти Хенсон, — говорит Мэтти, — и мисс Сисси Хенсон. Мы внучки Возлюбленного от третьей жены. Его дочь Глори, наша мать, вышла замуж за Джорджа Хенсона. Вот такая родственная связь, если вам интересно. — Она бросает на него пронзительный взгляд. — И мы надеемся, вы не собираетесь снова начать все эти игры. Или?..

— Игры?

— Вы хотите заставить людей делать то, что вам хочется, — говорит Сисси. — Вы думаете, что вы новый Возлюбленный, не так ли?

Арчер улыбается:

— Мне пора уходить. Я просто хотел сообщить вам, что мы родственники. И если вам когда-нибудь понадобится убежище, можете просто прийти в дом. Вам всегда будут там рады. Когда наступит конец.

Он уходит, и сестры некоторое время сидят в молчании. Потом Мэтти качает головой:

— Не могу поверить, что мы увидим, как все это начинается снова. И он — родной внук Возлюбленного!

— Что ж, тогда понятно. Должно быть, это в крови — желание быть в центре внимания, давать обещания, на которые так бурно реагирует народ. Возможно, то, что случилось с нашим Возлюбленным, случится и с ним. Он будет править своим маленьким царством и не слишком беспокоить окружающий мир.

— Не уверена, Сисси. Теперь это другой дом со всякими чудесами техники, компьютерами и всем остальным. Эти люди не живут так, как жили мы, в отрыве от всего. Теперь все в мире связаны друг с другом. А что, если этот человек прав и грядет беда?

Сисси говорит:

— Похоже, ты уже попалась на эту удочку. Вот увидишь, будет то же самое, разве что с маленькими отличиями. Мир меняется, Мэтти. И все же он остается тем же. Войны, страдания, болезни и смерть, страх и ненависть. Но это уравновешивается состраданием, и любовью, и стремлением к миру. Даже если Возлюбленный был неправ, здешние дамы жили счастливой жизнью. Может быть, то же будет и теперь. Все ходит по кругу, снова и снова.

Следует еще одна долгая пауза, а затем Мэтти спрашивает:

— Как ты думаешь, та бедная женщина обрела мир?

— Думаю, да. Она знает, что жизнь должна продолжаться и что спрятаться от нее здесь невозможно. Думаю, такое искушение у нее было. Легче закрыть глаза на проблемы, чем пытаться их решать. Мы это знаем. Это история нашей семьи. Поэтому мы здесь, в одиночестве, в конце наших дней.

— Разве мы одиноки? — спрашивает Мэтти, оглядываясь по сторонам. — Ведь маленькая девочка тут?

— Не сегодня. Она приходит и уходит. Подозреваю, мы будем видеть ее все реже и реже. Так оно и должно быть. — Сисси продолжает вязать, слегка раскачиваясь вперед и назад.

— А ту беднягу мы увидим?

— О да. Она вернется. И когда она появится, может быть, я подарю ей нашу снежную розу. Что ты об этом думаешь?

— Хорошая идея, Сисси. Да. Так и сделаем.

— Чтобы напоминать ей, что она не одинока. Малышка с ней. — Сисси кивает: — Да. Именно так мы и сделаем.

Деревце на столике полностью распустилось и выглядит таким утонченным и изящным, как никогда прежде.

Примечания

1

Песнь песней Соломона, 2:10—2.12. —Примеч. пер.

Content

Лулу Тейлор
Снежная роза

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть вторая

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть третья

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Часть четвертая

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Эпилог

Примечания