Евгений Зубарев, Игорь Петрашевич

«Наш человек в Киеве»

Документальная повесть

Глава первая

Почему я? Почему в феврале? Почему вообще туда нужно лететь из Петербурга? Почему не нанять местных? Там что, все умерли?

— Да, там все умерли. Ты фильмы про зомби видел? Вот там все точно такие сейчас ходят, именно что как зомби. Одно отличие — зомби обычно молча мозг тебе выедают, а эти в процессе еще кричат про то, что Америка с ними, и что Евросоюз их одобряет…

Директор смотрел на меня с плохо скрываемым раздражением и поминутно бросал нервный взгляд на часы.

— Палыч, двойной гонорар плюс командировочные. Соглашайся. И не говори мне, что ты боишься.

— Вообще-то, я не боюсь, — соврал я. — Просто хочу точно знать, ради чего рискую…

На самом деле, я даже не набивал себе цену — я лишь хотел услышать от первоисточника, что конкретно меня ждет. Вариантов предполагалось несколько, но все были какие-то безрадостные.

— Если меня примут, что будет: тюрьма или просто высылка?

— Тюрьма только для аборигенов, у кого гражданство местное. Пока, во всяком случае. Птицина[1] вот всего лишь выслали в Россию неделю назад, правда, довольно жестко, — осторожно подбирая слова, сообщил директор. — Но ничего уголовного не предъявляли.

— Избили, изувечили, издевались — , или обошлось? — так же осторожно подбирая слова, спросил я.

— С Птициным? Ну, челюсть гуманитарно сломали при задержании, по почкам прошлись демократично. И еще два ребра у него вроде бы треснули, но это не точно…

Мы оба помолчали, думая каждый о своем.

— Но мы оплачиваем лечение и протезирование, — вдруг торопливо добавил директор.

Я рефлекторно потрогал свою челюсть. Терять ей, конечно, после трех переломов за последние четыре года было уже нечего, но ведь каждый раз больно же. И, кстати, там у меня минус два зуба спереди, которые я все никак не вставлю вот уже полгода.

Директор снова посмотрел на часы, потом коротко вздохнул:

— Еще премии обещаю — по итогам каждого месяца, сколько продержишься там. Пятьдесят процентов плюсом к обычным расценкам.

— Ладно, я готов. Чего не сделаешь ради торжества тоталитаризма. Когда вылетать?

— Сегодня. У тебя самолет через четыре часа, вообще-то. Билеты заказаны, получи их в отделе кадров, у Танечки.

Вот так у нас дела делаются, ага. К чему был весь этот душещипательный разговор, если директор все решил за меня, причем за пару часов до того, как я вошел к нему в кабинет?

Дома я не сильно задержался — дежурный чемоданчик всегда под кроватью. Запасные аккумуляторы, камера, штатив, носки, документы, наличные.

Смартфон я вычистил, пока ехал на такси в аэропорт. Чистка требовала внимания и сосредоточенности — сейчас столько дурацких приложений, что норовят записать всю твою жизнь поминутно. А зачем тайной политической полиции нашего бывшего братского народа знать, к примеру, где и с кем я провел вчерашний вечер?

Заказ гостиницы тоже оказался несложным делом — это все я сделал в аэропорту, выбрав отель поближе к центру Киева, поскольку именно там происходят все интересующие нас события.

Надо сказать, цены на номера меня удивили: — я был уверен, что так безбожно обдирают туристов только в Москве да Петербурге — , но нет, глядите, соседи из списка независимых от всего на свете республик уже подтягиваются.

В накопителе аэропорта у меня было время подумать, что я буду говорить по прилете у пограничникам в Жулянах. Почитав, что пишут в Сети, я понял, как мне повезло — Танечка заказала рейс именно в маленький и старый киевский аэропорт в Жулянах. Он расположен в черте города и славится спокойным отношением пограничников к приезжим. А вот большой и сравнительно новый аэропорт «Борисполь», напротив, был известен дикими выходками персонала по отношению к русским. Если, конечно, верить комментариям безвинно пострадавших, которые они потом публиковали в Сети жертвы произвола.

Один из таких комментариев жертвы украинской демократии я даже сохранил себе в телефон, рассчитывая использовать в публикации.

«Меня зовут Михаил, я из Краснодара. Я ездил в Киев осенью, получилось неудачно и даже оскорбительно. Итак, рассказываю, как было дело.

Прилетел я в «„Борисполь“». Украинский пограничник взял мой российский паспорт, небрежно полистал его, а потом вдруг спросил:

— Чей Крым?

Я промолчал — читать лекцию про народное волеизъявление смысла не было. Тогда пограничник начал возить моим раскрытым паспортом по поролоновой подушке с чернилами, пока на месте фотографии и моего имени не образовалась сплошная синяя клякса. После этого он вернул мне паспорт со словами:

— Москалям нечего делать в приличной стране…

Вот так меня не пропустили через границу. И я еще почти сутки ждал обратный самолет в Россию.

А еще при проверке багажа украинские таможенники специально сломали мою скрипку, с которой я должен был выступать в Киевской консерватории. Они там, внутри скрипки, искали наркотики, при этом очень веселились, приговаривая:

— Ах, не смешите наши пейсы…

У меня вопрос ко всем пользователям на этом европейском форуме: скажите мне, пожалуйста, — на Украине, что, совсем уже умом тронулись? Или это лично мне просто так не повезло?».

…Наверное, Михаилу из Краснодара действительно не повезло. На Украине националистическая идеология государственной не объявлялась. О превосходстве украинцев над русскими, цыганами и евреями, если и говорится, то только в частных небольших СМИ — на госканалах телевидения и на официальных порталах в Сети пока стесняются.

Российские пограничники в Пулково и, тем более, белорусские в Минске мною не заинтересовались, хотя по поводу наших я тоже немного волновался — пара забытых и потому не оплаченных автомобильных штрафов всегда всплывает в самый неподходящий момент. Но обошлось.

Усевшись в кресло самолета, я оценил летевшую со мной в Киев публику. На три четверти это были мужики с обветренными мрачными физиономиями. Надо думать, украинцы- гастарбайтеры: это было ясно по медным загорелым лицам и рукам, простой одежде, грубым прическам под горшок. Конечно, я легко мог бы изобразить кого-нибудь из них, но для этого, как минимум, был нужен украинский паспорт.

В голливудском блокбастере мой персонаж непринужденно отобрал бы паспорт у работяги и прошел границу без проблем. В моей суровой реальности мне нужно было думать о том, как пересечь границу с рязанской мордой и русским паспортом в руках.

Соседи вполголоса переговаривались между собой с интонациями старух 90-х годов, у подъезда рассказывавших друг другу истории про бесчинства банды в их районе.

— Его завернули, прикинь!

— Да ты шо?

— Паспорт еще порвали, а обрывки в унитаз спустили.

— Какой паспорт, русский?

— Нет, у него два было. Украинский порвали. Сказали, вали в свой Крым, ты теперь русский оккупант.

— А он?

— А он рад был, что хоть один паспорт оставили. Прикинь, в его положении — , и вообще без документов остаться!

— Мрак. Я бы этого погранца, да рожей об стойку…

— Ну и сел бы как террорист…

Мои соседи в салоне самолета оказались лицами с двойным гражданством — простыми, но предприимчивыми людьми, которые для удобства зарабатывания на хлеб насущный получили гражданство и России, и Украины. Но и предприимчивость иногда выходит боком. Никого не трогает то обстоятельство, что два паспорта у тебя — исключительно в целях заработка.

Поразительно, как легко развалилась интернациональная советская империя, как быстро и жестко мечтательных интернационалистов превратили в отвратительных шовинистов. И никто не сказал обманутым и униженным людям из полыхающих окраин хотя бы «простите». Горбачев вон до сих пор искренне удивляется, за что его ненавидят на одной шестой части суши.

Но моих попутчиков макро — исторические процессы, судя по всему, интересовали мало, по большей части, разговоры крутились вокруг рублей и квадратных метров. Хотя — не без налета политэкономии.

— … У москалей богато сейчас, — донеслось сзади. — Я весь этот сезон в Подмосковье плитку клал на двух объектах. Так эту плитку самолетами возили, прямо из Италии.

— Да, москалики в три горла жрут. Никак не подавятся…

Самолет пошел на посадку, а я так ничего и не придумал. Подумалось, что я совершенно точно не пройду пограничный контроль. Был бы я украинским пограничником — сам себя не пропустил бы. Жрущий в три горла москалик не должен топтать святую киевскую землю.

«Боинг» чуть покряхтел перед посадкой, попав в турбулентность, и я вдруг понял, что все эти геополитические хлопоты совсем убили во мне аэрофобию, которой я, конечно, страдал, как любой разумный организм. Но сейчас я боялся не вероятной авиакатастрофы, а конкретных мужиков в зеленых фуражках.

Самолет сел безупречно- штатно, и нас тут же выпустили по трапам прямо на летное поле. Я уж подумал, что простой сельский быт западной Украины пустил корни даже в столичном аэропорту, и до здания аэровокзала мы пойдем пешком по бетонке. Но нет, минут через десять, за которые я успел окоченеть на февральском ветерке, подъехал видавший виды автобус, а следом — еще два, таких же потертых.

Я сел в последний автобус, цепляясь за каждый возможный шанс. Например, утомленный большой группой людей пограничник — это тоже вполне себе возможность.

Серое одноэтажное здание аэровокзала, похоже, не отапливалось вовсе. Я встал в хвост очереди и получил возможность понаблюдать за пограничниками.

Каждый из них сидел в одной из десяти будок, выстроенных в линию. Восемь оказались заняты мужчинами, две — женщинами.

К женщинам я сразу решил не идти — черт разберет, что у них там в голове, когда они на гражданской работе, а уж когда в форме, это вообще инопланетяне.

Почти все пассажиры держали в руках синие украинские паспорта. Предупредительным красным семафором горел только мой российский паспорт и еще три аналогичных у мамы с двумя школьниками сразу впереди меня.

Из восьми пограничников- мужиков в шеренге пропускных будок только один выглядел самым расслабленным — он совершал плавные, даже какие-то закругленные движения руками, будто танцевал, при этом жевал резинку и рассеянно, но по-доброму всем улыбался.

Настала моя очередь идти за красную черту, и я нерешительно поплелся к застекленной будке.

У таможенника было гладкое округлое лицо, выражающее самые добрые чувства. Он был почтительно-приветлив и благожелателен. Однако, когда я выложил перед ним на стойку свой паспорт, вся его расслабленность куда-то пропала — он даже резинку выплюнул в салфетку, с откровенной враждебностью взглянув на меня.

— Цель поездки?

— Туризм, — неожиданно для себя брякнул я.

Пограничник поднял вверх кустистые черные брови:

— Туризм? В Киев? В феврале? Придумайте что-нибудь пооригинальнее, гражданин…

Он повернулся налево, куда не поворачивался ни разу, пока я за ним наблюдал в очереди, и достал здоровенный деревянный штамп.

Я шумно вздохнул и показал ему на свой рот:

— Медицинский туризм. Зубы еду к вам делать. Зубы! У вас когда-нибудь болели зубы?! У меня уже год как не проходят.

Пограничник положил штамп на стол и с интересом взглянул на меня. Я подумал, что если вдруг придется открывать рот, легенда подтвердится дыркой в челюсти от отсутствующих зубов.

— А почему в Киев-то, шо не дома? — с подозрением поинтересовался он.

— У вас в пять раз дешевле. Наши стоматологи зажрались совсем. Пять тысяч долларов за зуб требуют.

— Пять тысяч?! Тогда за два своих зуба ты у нас сможешь квартиру купить.

— Да мне не до квартиры, поверьте. Зубы надо делать, понимаете?

Он с минуту смотрел на меня, потом вдруг положил страшный штамп обратно в левый угол и повернулся направо, за правильным штампом.

— Удачного лечения, — сказал он, возвращая паспорт. Хотя по лицу было видно, что в полной мере веры мне нет все равно.

Я благодарно улыбнулся ему во все свои оставшиеся зубы и почти побежал к выходу.

Таксист, молодой армянин на стареньком «Опеле», узнав, что я из России, завел осторожный разговор о том, как же это плохо, что испортились отношения между Россией и Украиной. Потом последовали дежурные слова о том, что простому народу весь этот февральский переворот был не нужен.

— А кому переворот был нужен?

— Наверное, всем этим мордам в телевизоре.

Через двадцать минут он высадил меня у «Гостевого дома на Бессарабке» на улице Кропивницкого, дом 14. Эта поездка обошлась мне всего в пять долларов, причем я даже не торговался. На прощание дал таксисту сверх пятерки баксов еще сто рублей, просто так, и он взял их с благодарностью, а не презрением, как взяли бы в нашей столице. «Брату передам, он в Москве халтурит».

Я вышел из машины, не с первого раза захлопнув дверь — каждый раз при расставании с таксистом дилемма: то ли ударить дверью посильнее, чтоб закрылась наверняка, то ли проделать это деликатнее, чтобы нервы водителя не пострадали.

Я взял чемодан и пошел к освещенной уличным фонарем табличке «Улица Кропивницкого, дом 14».

Под ноги мне вдруг бросилось невнятное, большое и очень лохматое существо. Когда я запнулся об него первый раз, то я понял, что оно еще и мягкое. Когда споткнулся об него еще два раза подряд, понял, что существо меня запомнило.

— Бандера! Бандера! Куда ты, скотиняка! Ах ты ж, дрянь подзаборная, — мимо меня по тротуару быстро пробежала озабоченная женщина.

Я не стал закладывать скотиняку, затаившуюся за моим чемоданом. Вид у дворняги угадывался виноватый, но когда я протянул руку, чтобы погладить — приободрить, она резко отпрянула в сторону и скрылась в кустах неподалеку. Под мордой у нее я успел заметить небольшую банку с еле угадываемыми надписями, на кудрях болтались патриотичные желто-синие ленты. А еще мне показалась, что в зубах она держала банкноту.

«Приличный отель», как утверждалось в Сети, оказался замаскирован под обычную хрущевку. На входе меня встретила мощная железная дверь. В полумраке угадывались какие-то вздорные опознавательные знаки, старательно намекающие на платное проживание.

Я позвонил в звонок. Открыла заспанная женщина. Она, ничего не спрашивая, провела меня по коридору, распахнула дверь моей комнаты и тут же ушла в неведомое. Я успел пробормотать «спасибо» и «до свидания».

Мой «отель» возле Бессарабской площади, который я заказал еще в Пулково за пятьсот гривен в сутки, оказался пошлым хостелом. И это за такие деньги! Впрочем, сразу я не стал ругаться, потому что ругаться было неохота, да и не с кем, честно говоря.

Бросив вещи в небольшой полуподвальной комнате с единственным окном, я собрался было поспать на кровати, занимавшей добрую половину комнаты, но тут, конечно, позвонил директор моего родного новостного агентства.

Разговор оказался коротким, но содержательным.

— Молодец, что прошел пограничников, нам с тобой здорово повезло. Первый материал нам нужен уже сегодня, он нужен позарез. Так что бросай шмотки и сразу иди снимать что угодно. Срочно. Нам нужен украинский читатель! И ты его нам приведешь…

Я бросил вещи в комнате, взял камеру и пошел снимать что угодно.

После Петербурга вечерние киевские улицы показались мне необычайно темными. Я некоторое время шел наугад, косясь на редких прохожих, прошел насквозь уже закрытый Бессарабский рынок и вышел на Крещатик. Широкий проспект оказался перекрытым для транспорта — там стояла большая разборная сцена, а перед сценой толпилось несколько десятков юношей и девушек в нетрезвом и веселом ожидании праздника.

— А кто тут у нас такой скучный?! А кто тут у нас не скачет?! Кто не двигается под музыку, тот — кто?! — заорал вдруг мегафон мне прямо в ухо.

В полумраке желтых фонарей, включенных даже здесь, на центральном проспекте Киева, вполнакала, я разглядел упитанного мужика в камуфляжной куртке и при этом в розовой шапочке, с микрофоном в руках. Он гавкал на всех в мегафон, укоряя за малоподвижность.

— Мы любим Украину? Да!?! Да! Не слышу!

— Да!!

— Кто с нами не двигается под музыку, тот есть кто? Тот приехал оттуда?

— Откуда?

— Тот приехал с Востока! Значит, кто с нами не двигается под музыку, тот нам кто? Кто? Да тут есть киевляне, украинцы есть?!

— Есть!

— Кто с нами не двигается под музыку, тот москаль! А москаль кто?

— Враг!

— Молодцы! Поехали дальше!

Публика — в основном, девушки-подростки — на все вопросы и реплики отвечали задорным смехом. Даже когда они кричали про «врагов» и «москалей», они хихикали. А когда со сцены врубили, наконец, музыку, толпа подростков и в самом деле начала скакать, скандируя: «Кто не скачет, тот москаль!».

Помнится, когда директор напутствовал меня в эту командировку, он много чего говорил, в том числе и про подобную идеологическую накачку, но мне, честно говоря, не очень в это верилось. Но вот, поди ж ты, в самом деле скачут, да ведь как задорно.

— Ты почему не скачешь?!

Вопрос был адресован все тем же затейником персонально мне. Я было отмахнулся, но он вовсе не шутил:

— Кто не скачет, тот москаль! Надо скакать!..

Девушки вокруг меня принялись скакать с удвоенной энергией, потом одна, в футболке[2] с надписью «Патриотический дансинг», схватила меня за руку и попыталась втащить в толпу перед сценой.

— Нужно танцевать, скакать, нужно весело двигаться! Ну что же вы стоите, так нельзя, как вы не понимаете!

Я неуклюже потоптался на месте, и она разочарованно замерла рядом со мной.

— Почему вы не танцуете? Вы откуда к нам приехали?

— Из Минска, — честно признался я, не уточняя исходную точку своего путешествия.

— Ну вот, хороший город Минск, а вы его позорите. Надо танцевать! Вы просто не знаете, как у нас тут весело, и ни о чём не надо думать.

У меня вдруг что-то щелкнуло в голове, и я уточнил у нее, перекрикивая музыку:

— Нужно, чтобы было весело, и ни о чем не надо было думать?!

— Ну конечно, именно так! — согласилась она и принялась танцевать вокруг меня, ритмично двигая толстыми бедрами. Она была совсем не в моем вкусе — коренастая, скуластая, коротко остриженная. Я все так же неловко потоптался еще немного на месте, но ей быстро надоело меня уговаривать, и она переключилась на зрителей рядом.

— Что стоим? Все танцуем! Кто не скачет?

— Тот москаль!

— Слава Украине!

— Героям слава!

Я осторожно отошел в сторонку, к стене массивного сталинского здания. На табличке в свете разноцветных фонарей от сцены читалась надпись: «Київська міська державна адміністрація». Красный — синий — зеленый, красный — синий — зеленый. Не так я представлял себе дрожку, когда читал про все это лет двадцать назад.

Рядом со мной чиркнули спичкой, пахнуло табаком, потом вдруг стихла музыка, и я услышал ироничный вопрос:

— Чому не танцуем?

Спрашивал рослый мужик в камуфляже, и я решил, что он тоже из организаторов, но тот быстро объяснился слегка заплетающимся языком:.

— Скажи, дебилы?

Я на всякий случай промолчал, но он продолжил, упрямо мотая головой, как будто я с ним спорил.

— Да дебилы же!

— Ну, есть немного, — осторожно согласился я.

— Вот, а я о чем говорю! — обрадовался он. — Я в Польше четыре года как живу, нормально там всё у меня, квартира, машина, работа. Уехал отсюда, понимаешь. В Киев приезжаю, могилки там проведать родительские, друзья еще остались кое-какие. Но вот уже не хочется приезжать, понимаешь? — начал всерьез объяснять мне он свои резоны, но тут снова грянула музыка.

Он махнул рукой, с нехорошим прищуром вглядываясь в танцующих перед собой подростков. Когда снова случился перерыв, он быстро повернулся ко мне, будто проверяя, не убежал ли я:

— Пошли, брат, выпьем. Я — Иван, столяр, — протянул он мне широкую ладонь.

Я немного поразмыслил и согласился.

— Пошли, пошли, брат, — обрадовался он. — Ты же русский человек! А какой русский человек после такого безобразия не должен выпить?! Не должен — обязан!

Глава вторая

Явившись поздним вечером в хостел после съемок странного действа на Крещатике и пары-тройки дринков с Иваном, я решил все ж таки поругаться с местной администрацией: — ну ведь это же очевидный обман — предлагать жалкий хостел под видом приличного отеля.

Но потом размяк, сидя на кровати, и слегка подуспокоился.

В конце концов, комната была у меня отдельной, в ней имелся душ и туалет, а то, что в коридоре отсвечивало еще примерно десять таких комнат, меня никак не задевало — они все оказались пустыми, двери в них были приоткрыты, и в темноте виднелись лишь аккуратно заправленные кровати. Я был единственным обитателем этого заведения.

Да, еще в моей комнате имелся телевизор. Он был старым, квадратным, большим, но, судя по горящим диодам под надписью «сеть», работал.

Я встал с кровати, нашел на подоконнике пульт и нажал на кнопку «вкл».

— … геть всех москалей! Никакой пощады врагам украинского народа!..

На экране бесновался местный фюрер — худощавый брюнет в вышиванке ругался и плевался в меня с экрана почему-то на фоне географической карты с данными температуры и белесыми циклонами.

Я послушал его с минуту и осознал, что это действительно прогноз погоды, просто каждые два-три сообщения о погоде в конкретных областях Украины ведущий перемежает парой предложений о необходимости борьбы с сепаратизмом и москалями.

— На окупованих територіях немає снігу. Ще там немає води, немає продовольства. Діти сепаратистів сидять голодні в підвалах, їх школи зруйновані. Там немає порядку і цивілізації, там панує русскій мір, що рушит все живе…

Говорил этот синоптический фюрер как бы на украинском, но по построению фраз и подбору слов было ясно, что речь идет об исковерканном русском языке — мне все слова в его злорадной речи были понятны без перевода. Он откровенно радовался тому обстоятельству, что после очередных артиллерийских обстрелов со стороны украинской армии мирные жители русскоязычных регионов Украины прячутся в подвалах вместе с детьми.

Стало грустно — почти так же, как в самолете полдня назад, или как час назад на Крещатике, или полчаса назад в кафе с Иваном.

С точки зрения аборигенов я был типичный москаль — говорю по-русски, бандеровцев и прочих нацистов на дух не переношу, да и в принципе от национальной политики меня подташнивает. А местная публика, как я уже успел заметить, напротив, обожает поговорить на эти темы и использует любой повод.

Возвращаясь с Крещатика, я зашел в ночной магазин купить плюшек да чая. Продавщица рассмотрела мою банковскую карту — она была, разумеется, оформлена на русском языке, там имелись слова «Санкт-Петербург» и прочие улики.

— Та вы шо, с России к нам приехали? — всплеснула она толстыми ручками.

— Ну да, из России, — признался я осторожно.

— Политический эмигрант, наверное? Бежали от Путина? — подсказала она мне самую убедительную версию.

— Э-э, вроде так, да, — на всякий случай согласился я.

— Ах, как же вы там, бедные, живете, — снова всплеснула она руками. — Ведь у вас же все запретили, даже мясо и сыр!

— Почему все запретили?

— По телевизору показывали: Путин запретил ввозить в Россию продукты, санкции на нас наложил. А своего-то у вас нет ничего. Бедный ты сынку, — пожалела она меня. — У меня сало отборное, бери, недорого, очень вкусное. А вот сыр, смотри, в России такой не продают. А еще солонина…, — Я я едва успел остановить ее, пока она выкладывала на прилавок свой санкционный товар.

Купить, конечно, в итоге пришлось намного больше, чем я рассчитывал, иначе она меня не поняла бы.

И вот сейчас я резал сало тонкими ломтиками (действительно, вкусное), сверху накладывал сыр (оказался российским, производства какого-то белгородского совхоза) и думал о том, что финал моей миссии здесь совершенно очевиден — меня сцапает СБУ или другая политическая полиция в ближайшие пару дней. Уж больно я выделяюсь среди местных истинных арийцев.

По телевизору закончился прогноз погоды, и тут же, даже без прокладки в виде рекламы, началось какое-то политическое шоу. Несколько мужчин, наряженные, естественно, в национальные костюмы, то есть буквально в шаровары и вышиванки, начали одновременно кричать друг на друга. Я разобрал слова «москаль» и «Путин», все остальное было нечленораздельно, хотя русские слова и проскакивали. Но потом ведущий злобно гавкнул на них на украинском языке, и они послушно затихли.

Затем под титром «Юрий Сиротюк, партия «„Свобода“» пухленький мужичок в истрепанной жизнью вышиванке и таких же потертых шароварах с растянутыми коленками вдруг произнес очень внятную речь, глядя с экрана мне прямо в глаза:

— Всякая мразь, что говорит и думает по-русски, должная быть физически уничтожена. Я это говорил еще десять лет назад, в 2006 году, я это повторяю и сейчас. Слышишь меня ты, русская мразь? Ты будешь уничтожена повсюду, не только в Украине, а всюду в мире!..

Я выключил телевизор. Интересно получается, подумалось мне. Украинский национализм многие сочувствующие оправдывают тем, что он будто бы возник после крымских событий, когда жители полуострова проголосовали на референдуме за бегство с Украины подальше от националистов. Но вот же человек вам в лицо признается, что призывал убивать русских на Украине еще десять лет назад. Сам признается, без принуждения. И таких упоротых, как этот тип, здесь, на Украине, вырастили десятки, если не сотни тысяч. Значит, если бы крымчане не освободились из смертельных киевских объятий, гореть им сейчас, как горели русские граждане Украины в Одессе два года назад, в ходе переворота, или русские под обстрелами гаубиц в Донецке и Луганске.

Моя бабушка, пережившая Холокост в белорусском поселке, сожженном дочиста представителями одной известной европейской цивилизации, сказала мне бессмертные слова, которые надо бы высечь в граните: «Милый мой внучок, попробуй понимать жизнь так, как она есть, ничего за других не додумывая. Жизнь на самом деле проще, чем ты думаешь. Поэтому, если кто-то когда-нибудь будет говорить, что хочет убить тебя и твоих друзей, — поверь ему сразу. Не ищи объяснений, почему на самом деле тот человек имеет в виду совсем другое. И пусть твои друзья не рассказывают друг другу, что это просто какая-то ненастоящая политика, или игры, или какое-то недопонимание разных мировых культур. Нет! Если некие люди говорят вам, что хотят убить вас, вам надо верить этим людям. Просто поверьте! Сразу».

Я проснулся от назойливого пиликанья будильника в телефоне и довольно долго соображал, как так получилось, что я сплю, одетый, на кровати в какой-то маленькой темной подвальной комнатушке.

Потом я быстро умылся, переоделся и, вернувшись к кровати, открыл ноутбук. Директор вчера вечером убедительно просил присылать по материалу ежедневно, но где здесь набрать интересных событий на каждый день, я еще не понимал.

Впрочем, в Сети все варианты на это утро нашлись довольно быстро. У меня даже оказался выбор между акцией ларечников в защиту малого бизнеса и маршем жертв русской агрессии. Но потом, покопавшись среди прочих анонсов, я увидел замечательное объявление:

«В помещении Киевского городского дома учителя (ул. Владимирская, дом 57) пройдет массовое мероприятие с участием официальных лиц — депутатов всех уровней, чиновников, а также местной элиты. Будут руководитель фракции ВО «„Свобода“» в Киевсовете Юрий Сиротюк, народный депутат Украины Андрей Ильенко, группа «Хорея казацкая», кобзари Тарас Силенко, Василий Лютый, Святослав Силенко, лидер группы «„Тень Солнца“» Сергей Василюк и группа «PoliКарп» и другие».

Националисты в Доме учителя — что может быть познавательнее для примерных учеников? Я захлопнул ноутбук, взял камеру и, поразмыслив, еще и штатив. Он, конечно, неудобный и тяжелый, но знаем мы эти мероприятия с участием официальных лиц — пока все не выговорятся, мероприятие не закончится, а руки у меня не казенные.

В дверях на улицу мне попалась уборщица, она же администратор хостела — немолодая грузная женщина в линялом халате со шваброй и ведром в натруженных руках.

— Ох, молодой человек, здравствуйте. Хорошо, что я вас встретила. Вы ведь не уезжаете? — О о на подозрительно покосилась на штатив в чехле у меня за спиной и сумку с камерой в левой руке.

— Здравствуйте, вроде нет, еще не уезжаю.

— А когда уезжаете?

Меня удивила ее настойчивость, но я ответил максимально честно:

— Недели через две, наверное.

— Ах, значит, продлевать будете? Меня, между прочим, Аленой Григорьевной зовут, — обрадовалась она и поставила швабру с ведром на пол.

Я уж подумал, что она хочет денег за продление прямо сейчас, но она улыбнулась и торжественно сказала мне:

— Вы нам за три дня аванс переплатили, оказывается. Нужно меньше было платить. А если вы еще на две недели остаетесь, то мы еще меньше возьмем, скидка вам полагается. Вы же не съедете от нас?

До меня дошло, что меня тут любят как единственного клиента и не хотят терять. Разбежались клиенты-то после Революции Достоинства.

— Вообще, я думал съехать, поискать место подешевле, — мстительно признался я. — Но если вы дадите скидку…

— Дадим-дадим, вдвое ниже будет вам все — и проживание, и стирка, и уборка, и охрана, — затянула Алена Григорьевна перечисление своих платных услуг, но я прервал ее кивком.

— Я согласен, спасибо. Мне надо идти.

— А куда? — спросила она меня вдруг с какой-то сельской простотой.

Было ясно, что она хочет понять, кто я такой, и зачем приехал в Киев. Но ведь я так и не продумал нормальной легенды — версия с зубами мне вдруг показалась совсем неубедительной для этой чуткой, видавшей виды женщины.

— Я — физик-ядерщик, приехал сюда по делу государственной важности, — вспомнил я свою вузовскую специальность.

— С нашими государственными людьми будете встречаться? — всплеснула она руками.

— Да, но это неофициально, — сообщил я с максимально суровым выражением лица.

— Вот я всегда говорила, что все эти ссоры между Россией и Украиной только для виду. А на самом деле мы сотрудничаем, правда ведь? Вы не подумайте на всех, я русская, дети мои русские, да мы тут все русские, нет у нас никакой злобы к русским, откуда, ведь мы сами русские…, — затараторила она обрадованно, и я не стал ее ни в чем разубеждать, а просто пошел наверх по лесенке из этого темного полуподвала, помахав вниз на прощание свободной рукой.

Я дошел до первой попавшейся «Пузатой хаты» (сеть дешевых киевских столовых), и пока завтракал там, размышлял, не свалял ли я дурака со своей легендой. Пойдет ли Алена Григорьевна в местное гестапо сразу или немного подождет.

Допив компот, я пришел к выводу, что она сообщит обо мне только по истечении сроков моего проживания, то есть, как минимум, через две недели, иначе потеряет кучу денег. А никакое гестапо возмещать чужие убытки никогда не будет.

Выходя из столовой, я увидел у стены знакомую лохматую скотиняку. Рыжая дворняга, скорбно ссутулившись, сидела у дверей, положив грустную морду на банку с мелочью. Банка была привязана к лохматой груди желто-синими лентами, еще несколько таких ленточек украшали туловище пса в самых неожиданных местах от передних лап до хвоста.

На моих глазах сердобольная бабушка, выходя из столовой, потянулась к банке, бросив туда несколько монет. Дворняга не шелохнулась, только сделалась совсем несчастной, и тогда бабушка полезла в кошелек. Выудив оттуда несколько бумажек, она стала искать среди них самую мелкую, одногривенную, когда рыжая морда вдруг метнулась с места вертикально вверх, как кобра, цапнула в зубы несколько банкнот прямо из неловких морщинистых рук, после чего пулей понеслась по Крещатику, петляя между прохожих точь-в-точь как умная самонаводящаяся ракета уходит от ракет ПВО.

— Ах ты, гадина какая! — завопила потрясенная бабушка, бросившись вслед за дворнягой на удивление энергично, будто всю жизнь только и бегала за собаками, ворующими деньги.

— Стой, скотиняка! Держите ее, люди добрые! Держите ее!

Бабушка утряслась за собакой куда-то в сторону Майдана, а я неторопливо пошел в противоположную сторону, по дороге размышляя о вероятности встретить двух разных рыжих дворняг- попрошаек в одном городе.

Дом учителя на улице Владимирской оказался типовым домом культуры, которых в Советском Союзе было по одному проекту понастроено несчитано от Одессы до Магадана.

Несмотря на ожидаемый официоз, мероприятие неожиданно привлекло огромное количество народу — уже на подходе к зданию во дворах клубились толпы чубатых хлопцев и тетеньки в распахнутых пуховиках — чтоб было видно вышиванку. Мелькали также граждане с гитарами, дудками и даже лютнями, насколько я мог опознать этот редкий музыкальный инструмент.

При входе в здание никто вопросов не задавал, но после гардероба я увидел посты охраны из добрых молодцев с чубами и дубинками наперевес возле каждой из дверей, ведущей в актовый зал.

Понаблюдав за ними с минуту, я понял, что молодцы не спрашивают документы или приглашения, но строго оценивают публику по внешнему виду. Так, длинноволосого юношу в обтягивающих джинсах и такой же приталенной кофточке, да еще в розовых очках и с тоннелями в каждой мочке, обозвали хипстером и прогнали переодеваться.

Я вытащил камеру из сумки, положил штатив на плечо, выпятил свою многострадальную челюсть вперед и пошел к ближайшей двери.

Молодцы безропотно расступились, а один даже придержал дверь, чтоб мне было удобно заходить в зал со штативом.

В зале на узкой площадке перед сценой уже выстроилась шеренга телекамер, и операторы оттуда смотрели на меня отнюдь не дружелюбно.

— Ты откуда тут взялся, людина? — с неожиданной злобой спросил меня ближайший коллега, огромного роста громила в красных шароварах, красно-белой вышиванке и с чубом размером с гребень динозавра. — Семь камер только аккредитовали, для тебя тут места нет, ты же видишь…

— Ну, парни, я втиснусь аккуратно, не помешаю, — с максимальным дружелюбием предложил я, осторожно расставляя штатив и навешивая на него камеру.

— «Парни», — передразнил меня мой чубатый собеседник. — Ты москаль, что ли?

— Почему москаль, я не москаль, я вовсе не москаль, — бормотал я вполголоса, как заклинание, продолжая установку и настройку камеры.

— Потому что правильно говорить «хлопцы». А «парни» говорят только москали.

Я решил теперь вообще помалкивать, но публика в зале собиралась долго, и операторы скучали.

— Ты на кого работаешь? — снова спросил меня все тот же разговорчивый громила.

Я было покрылся испариной, но потом до меня дошло, что вопрос невинный — меня всего лишь спрашивают, на какое издание я работаю.

— Болгарское радио «Авторевю», — отозвался я как можно более равнодушным голосом. Накануне я нашел в Сети единственную в Болгарии крупную радиостанцию, сайт которой закрылся на реконструкцию на полгода. Поэтому они вещали только в оффлайне, и мне показалось логичным нарисовать себе удостоверение с логотипами именно этой станции и со своим именем.

— А на хрена снимать видео для радиостанции? — снова удивился не в меру любопытный сосед.

— В радиопередачах заказчики ставят только звук, конечно. Ну, а вообще они еще и продают мое видео коллегам, кому оно требуется, — рассказал я свою легенду, слегка запинаясь.

— Херню ты какую-то несешь, — подытожил громила, разглядывая меня с нехорошим интересом.

— Почему?

— Потому что, чтобы писать нормально звук, ты сейчас должен отнести на сцену и в президиум по радиомикрофону, как минимум. Или прокинуть туда проводной микрофон. А ты тут пишешь с пятидесяти метров какое-то говно строго с «пушки» и думаешь, что я идиот, да?

— У меня украли весь звук, — со скорбной физиономией объяснил я. — Номер ночью обнесли, оставили только камеру, потому что я ее под подушкой хранил. — Придется заказчику брак отправлять, а что делать?

На мое счастье, на сцену вышли музыканты — близнецы моего соседа, потрясая чубами и шароварами, заиграла громкая музыка, и разговаривать стало невозможно.

Музыканты сыграли сразу три украинских народных песни подряд, но публику в аудитории это ничуть не утомило. Напротив, многие зрители вставали с мест и бешено аплодировали после каждой песни, то ли выпрашивая повторное исполнение, то ли демонстрируя патриотизм.

Потом к трибуне вышел Юрий Сиротюк. Я узнал скандального депутата из телевизора, хотя сейчас, в отличие от своего телевизионного образа, он был одет цивильно — джинсы, пиджак, обычная сорочка без патриотической раскраски. Но этот свой скромный вид депутат тут же компенсировал необычайно агрессивной речью:

— Я не понимаю, как на втором году войны кацапоязычное быдло ходит тут и разговаривает по-русски. Я не понимаю, как может «вата» говорить: «Давайте перейдем на русский». И мы победим Путина? Эта война — за украинскую политику. Пока мы не станем разговаривать на своей земле только на мове, пока будем вести себя как диаспора, пока будем позволять лишним — неважно, какие они, Аваков или Саакашвили — руководить на нашей земле, порядка, мира и справедливости не будет. Надеюсь, что мы выиграем две эти войны — войну за отвоевание украинцами Украины и… Слава Украине!..

Музыканты на эмоциях вскочили со своих стульев и начали стоя играть на лютнях и гитарах что-то бравурное, маршевое, отчетливо напоминающее Wenn die Soldaten.

— Україна первише всього! — заорали музыканты со сцены, и этот клич слился в могучее: «Слава!», которое, в свою очередь, преобразилось в звонкое «Хайль!», эхом прокатившееся по залу от стены до стены.

Скажи я хоть слово по-русски, меня бы немедленно, думаю, забили бы этими самыми лютнями и гитарами.

Я не стал дожидаться перерыва, выключил камеру, быстро сложил штатив и удалился прочь, с максимально озабоченным видом поглядывая на часы.

Глава третья

Посещение Дома учителя мне очень не понравилось. Было ясно, что я совершаю ошибку за ошибкой, и все это кончится быстрее, чем я предполагаю. Не видать Алене Григорьевне моих денег даже за две недели, если я тут буду так глупо ошибаться.

Для начала мне следовало действительно купить выносной микрофон — ведь если я работаю для радио, хоть бы и болгарского, хороший звук для меня должен быть обязателен.

Но даже эта задача оказалась непростой — среди множества специализированных магазинов, торгующих в Киеве подобной техникой, две трети оказались закрыты. На витринах у них висели разнообразной формы, но одинакового содержания таблички: «Аренда».

Наконец, в каком-то крупном торговом центре я нашел приличный радиомикрофон, но он стоил совершенно безумных денег, которые я был не готов платить даже ради такого важного дела, как убедительная легенда. Кончилось все тем, что я купил двадцатиметровый шнур и обычный микрофон на подставке. На подставку для микрофона с двух сторон наклеил распечатанные загодя логотипы радио «Авторевю», еще один лого приспособил на саму камеру. С учетом удостоверения на болгарском и английском языках, висевшего у меня на шее, я теперь ничуть не напоминал ненавистного аборигенам москаля, и это меня немного успокаивало.

Все время, пока я бродил по киевским магазинам, мне не давала покоя одна мысль. Как так может быть, что подавляющее большинство простых людей в частных разговорах со мной убедительно говорят о том, что не хотят разрыва с Россией, но при этом политики, которых эти люди, якобы, выбрали, яростно требуют не просто разрыва отношений, а полноценной войны с Россией?

Это выглядело какой-то шизофренией, раздвоением национального сознания. Добавляло красок в эту шизофрению и другое обстоятельство — по телевизору и на официальных мероприятиях все говорили строго на украинском языке или на суржике. При этом в частных беседах повсюду — на работе, в магазине, в кафе — все без исключения говорили на русском.

Это был какой-то театр, где все актеры старательно играли свои роли, но перед кем они так старались, я еще не понимал.

В конце концов, любопытство взяло вверх над осторожностью, и я решил провести опрос на эту тему прямо на улицах Киева. Кроме того, я бы уверен, что такой опрос станет хитом в Рунете, и директор агентства хотя бы на время перестанет упрекать меня в тунеядстве и разгильдяйстве.

Я вернулся на Крещатик, установил штатив и поставил камеру так, чтобы в кадре был виден Майдан и разные узнаваемые киевские здания. Размотал свежекупленный провод, взял микрофон с болгарскими наклейками и, бодро улыбаясь, отважно шагнул в сторону первого своего в Киеве респондента — симпатичной молодой девушки. Она неспешно вышагивала своими длинными ногами мимо витрин и всем своим видом показывала, что свободного времени у нее просто завались.

— Добрый день, вас беспокоит болгарское радио «Авторевю». Не ответите нам на такой вопрос: как вы считаете, нужно ли Украине восстанавливать нормальные отношения с Россией? И если да, почему ваши политики считают иначе?

Девушка поначалу ответила мне на улыбку, но, вслушавшись в вопрос, вдруг отскочила от меня, как от прокаженного.

— Я с москалями на такие темы не разговариваю! — обойдя широким полукругом мой штатив с камерой, она быстро зашагала прочь. Вот так заторопилась вся сразу.

Я смотрел ей вслед с изумлением, не понимая, что во мне вызвало такую реакцию. Да, с зубами у меня не очень, улыбка пока не голливудская, но те же два потерянных слева и справа зуба можно увидеть, только когда специально показываю, так-то дефекта не видно. Но ведь что-то во мне явно пугало добропорядочных киевлян.

Следующей жертвой стал седой высокий мужчина в потрепанном плаще из 90-х годов, красивый и уверенный, а-ля Ален Делон. Он оказался разговорчивей и откровенней:

— Ты москаль, что ли? Здесь такие вопросы только ваши задают.

— Но как бы вы ответили на этот вопрос?

— Никак. Я тебе отвечу, а ты потом это покажешь по своему телевизору. И что будет потом? Я человек серьезный, у меня бизнес.

— А что будет потом?

— Да ты дурак совсем, москалик. Или блаженный. Или прикидываешься, я вот тебя не пойму…

До меня вдруг дошло, что он просто боится отвечать на камеру. И длинноногая девушка тоже боялась, но прятала свой страх за деланной агрессивностью.

Я опустил камеру и тут же услышал от своего седого респондента обстоятельный разбор ситуации на Украине.

— Война простым людям не нужна, конечно. Война нужна только политикам.

— Так ведь вы же этих политиков и выбрали?

— Кто это «мы»? Я их не выбирал.

— Вы не ходили на выборы?

— Нет, конечно. Какой смысл? Из кого там было выбирать-то?

— А за каких политиков вы бы стали голосовать?

— Они должны быть вроде вашего Путина. Чтоб снаружи жестко со всеми врагами разбирались, а внутри страны — чтоб не давали пикнуть всякой мрази. Так победим.

Я совершенно запутался и некоторое время тупо смотрел на него, а он на меня. Наконец я спросил:

— Как вы догадались, что я москаль?

— У тебя сзади парашют болтается, Штирлиц хренов, — захихикал он и тоже пошел от меня прочь.

Я снял камеру и начал складывать штатив, когда на меня вдруг из ближайшего переулка целенаправленно вышли трое молодых парней в камуфляже.

— Будь здоров, громадянин. Вы с какого канала? — спросил один из них с позабытой мною уже интонацией уличного хулигана. В Питере, кстати, я на такой вопрос отвечаю просто: «С канала Грибоедова».

— Здравствуйте. Я от болгарского радио, «Авторевю» называется, — вежливо объяснил я.

— А будьте так ласковы, покажите нам свое удостоверение, — все с теми же блатными ужимками уличного гопника продолжил молодой человек, демонстративно почесывая жутковатый шрам на шее, видимо, чтоб я его увидел и испугался.

— А вы, собственно, кто такие? Полиция? — решил возмутиться я.

— Мы народная дружина. А вот ты что за фрукт? Что ты тут снимаешь, вопросы какие-то задаешь прохожим?

— А что, нельзя? У вас же вроде демократия, как у нас в Болгарии, можно всем гутарить…

— Гутарить?!

— Ну, балакать?

— Балакать?! Ты, наверное, хотел сказать — размовлять? По-украински так…

Я приуныл. Изображать болгарского украинца у меня явно не получалось. Гопник в камуфляже продолжил беседу, как бы незаметно отжимая меня своим худосочным корпусом к переулку.

— Не знаю, что там у вас в Болгарии размовляют. Если ты, конечно, из Болгарии. Да вы там, в Болгарии, кстати, с москалями взасос целуетесь. А у нас тут с ними война. Показывай-ка свое удостоверение, или сдаем тебя в полицию.

Я пожал плечами, встав на месте покрепче:

— Я — журналист и полиции не боюсь.

Но удостоверение все-таки вытащил из-за пазухи и повесил снаружи на куртку.

Наглый юнец со шрамом взял мое удостоверение в руку, вытянув шнур бейджа на всю длину, так что мне начало чувствительно резать шею, и после минуты пристального разглядывания заявил:

— Херня какая-то. Я сам такое могу распечатать на цветном принтере. Пошли в полицию, а по пути поговорим. Расскажешь нам все за себя, карманы нам покажешь, телефон…

Меня вдруг завел этот хамский тон, от которого я уже отвык со времен горячих 90-х.

Я вырвал у него из рук свое удостоверение, поставил сумку с камерой на брусчатку, положил рядом штатив в чехле и резко толкнул гопника в плечи освободившимися руками:

— Попробуй, сучонок, отведи меня куда-нибудь…

Юноша явно не ожидал отпора и от неожиданности сделал шаг назад. На него с чутким вниманием смотрели два его подельника, готовые, как водится, и бежать, если тот побежит, и нападать, если он нападет.

— Ты что, москаль, не подчиняешься требованиям народного дружинника?

— Не-а, — ответил я ему, широко улыбаясь.

Я не стал ждать атаки, а первым ударил слева своим коронным свингом. Дружинник мешком осел на асфальт, запрокинув побледневшее лицо к серому февральскому небу. Его товарищи с преувеличенной заботой принялись хлопотать возле него, не поднимая на меня глаз. Я поднял сумку и штатив и быстро пошел в сторону площади Независимости.

Пересидеть досадное происшествие я решил в очередной «Пузатой хате», что попалась мне на пути. Дешевая столовая была полна народу, туда на обед, похоже, явился офисный люд со всей округи, столики были заняты все до одного. Я подсел за столик с немолодой крашеной блондинкой, предварительно вежливо, хотя, может, и многословно, спросив разрешения.

— Конечно, садитесь, — отозвалась она весело. — Заодно расскажете мне, как дела в Москве.

Я шумно вздохнул и сел за столик, осторожно устраивая там свой поднос. Потом все-таки спросил:

— Как вы все тут узнаете, что я москаль?

Она захихикала, вполне доброжелательно глядя на меня:

— У вас очень правильная русская речь. Правильные интонации, ударения. Ну и акцент, конечно, его ни с чем не спутаешь. У нас последние годы так не говорят. Происходит смешение и упрощение языка. В Киев приехало много жителей окраин, они сейчас доминируют не только в политике, но и в бытовом общении. Эти люди говорят на маргинальном языке. Этих людей на этом языке называют гопниками.

— Вы — филолог? — догадался я.

— В прошлом — да, учитель русского языка. Сейчас бухгалтер. Олеся.

— Очень приятно, я — Игорь. Значит, дело в моей речи? Теперь-то мне все ясно, спасибо, — кивнул ей я и принялся за суп, тщательно следя, чтоб не звякала ложка, и ничего не хлюпало. Хотелось произвести хорошее впечатление на единственного доброжелательного человека, встретившегося мне за последние три дня.

— Так расскажите мне, Игорь, как там у вас, в Москве, сейчас дела? — все так же весело попросила Олеся, принимаясь за свой чай.

Я решил ей не врать, потому что здорово устал от вранья и актерства.

— Я из Петербурга. У нас там сейчас холоднее, чем у вас. А так в целом все похоже.

— Да ладно, похоже. У меня полно друзей и в Москве, и в Петербурге. И у вас нацики с факелами, я знаю точно, по городам пока не ходят.

Я отложил ложку и уставился на нее. Потом все-таки спросил:

— Смело вы выражаетесь. А вдруг я из СБУ и сдам вас в местное гестапо?

— Чушь. В Киеве надо бояться не СБУ, а вышиваты. Знаете, ходят такие, в шароварах или в камуфляже.

— Знаю, да. А вам-то они чем досадили?

— Мне лично пока ничем. Но они раздражают, понимаете? Самим фактом своего существования. А еще мне приходится переучивать всю свою бухгалтерию с русского языка на какой-то вздор. Вы бы видели эти термины. «Користувачі фінансової звітності», прости господи.

Она допила чай, встала:

— Ешьте уже свой суп, я же вижу, что мешаю вам его есть с удовольствием. Еще увидимся, наверное, я здесь всегда обедаю. Удачи.

Она ушла, и я начал есть свой суп с удовольствием.

Пообедав, я глянул в Сети анонсы, и выяснилось, что через полчаса у Оболонского суда пройдет акция, на которой схлестнутся борцы за равноправие и неонацисты из «Правого сектора». Радикалы в ходе так называемого «Марша равноправия», прошедшего минувшим летом в Киеве, жестоко избили два десятка милиционеров и несчитанное количество представителей сексуальных меньшинств, но были, как ни странно, задержаны, и теперь их всерьез собрались за это судить. Такую удачу упускать было нельзя, и я понесся на метро, потому что тратить деньги на такси мне внезапно стало жалко. Настиг приступ скупости, со мной это бывает периодически.

Оболонский районный суд города Киева разместился рядом с типовым советским жилым домом, хрущевской пятиэтажкой, отделанной такой знакомой плиткой, что я даже подошел вплотную к стене и потрогал ее руками, вспоминая ощущения детства. Двадцать лет я прожил в таком доме, пока не переехал в другой, такой же типовой, но иного проекта. Да здравствует Советский Союз, который будет жить вечно на одной шестой части мировой суши, аминь.

А вот к роскошному пятиэтажному зданию суда мне подойти не удалось, как не удалось это и десятку активистов «Правого сектора», выстроившихся клином перед цепочкой полицейских. Все правосеки были одеты в камуфляж или черные крутки с нацистскими эмблемами, и я насторожился, ожидая увидеть знакомые морды с Крещатика. Но юных гопников я не увидел — все здесь были взрослыми мужчинами за сорок, поэтому разговаривали обстоятельно и даже вежливо.

— Вот я хочу пройти в суд. Я же имею право? Суд у нас европейский, публичный, верно? Почему же вы меня туда не пускаете, а, пан полицейский, какова этому причина?

Пан полицейский вежливо улыбался и отвечал не менее обстоятельно:

— Вы, уважаемый громадянин, будете там, в суде, вести себя непотребно. А мы тут обеспечиваем порядок, нам беспорядка в суде не надо.

— Громадяне, что же это делается, — картинно вскидывал руки к небесам чубатый активист. — Гомосекам можно в суд, а честным гражданам нельзя! Где справедливость?!

— Да ведь вы же их бить будете, проходили мы с вами уже все это, — устало отвечал ему полицейский.

— Будем бить, да, — легко соглашался чубатый нацик. — Потому что не будет на святой украинской земле места москалям, жидам да гомосекам! Вобьем всех в землю до ноздрей! Смерть ворогам!

Я вскинул камеру на плечо и начал снимать эту сцену. Рядом со мной работала еще одна камера с логотипом DW, но когда нацик снова начал предметно прохаживаться по «жидам и гомосекам», я услышал за спиной резкий женский голос:

— Олексий, это не снимай. Давай перебивки нам собери.

Мой коллега тут же отвернул камеру, сосредоточившись на «перебивках» — деталях крупным планом, они всегда нужны для последующего монтажа.

Я доснял этот эпизод и повернулся посмотреть, кто там командует. Командовала оператором маленькая светловолосая девушка в сине-белой куртке с лого DW на всех возможных местах. Она перехватила мой взгляд:

— Привет. Я тебя не видела раньше. На кого ты работаешь?

Я решил говорить резко и отрывисто, чтобы мой акцент и слишком грамотная речь больше меня не выдавали.

— Привет. На болгарское радио. «Авторевю» называется.

— Ага. А я Дина. Работаю на Deutsche Welle. Приехала из Германии.

Я кивнул ей и пробормотал:

— Я Игорь.

— Ты в Киеве живешь?

Изображать болгарина я не решился.

— Да, в Киеве. А где ты выучила русский?

— Родители русские, уехали двадцать лет назад туда, — пожала узенькими плечами она. — А где ты подцепил болгарскую халтуру?

— В Сети меня сами нашли, предложили поработать, — аккуратно сформулировал я свою легенду.

— Сколько платят? — деловито вмешался в разговор оператор Дины.

— Сто баксов за готовый репортаж, — сообщил я, мысленно удвоив ставки родной конторы.

— А текст ты тоже пишешь? — уточнила Дина.

— Нет, я им отдаю только видео. Дальше они сами сочиняют, — подстраховался я на случай претензий по содержанию.

— Ну, тогда нормальный расклад. Мне вот меньше полтинника за съемочный день обламывается, да еще в гривнах, — пожаловался оператор.

— Леша, а ты на бюджетных киевских каналах не хочешь поработать за пять евро в день?! — вдруг рявкнула на него Дина.

Олексий вздрогнул и быстро пошел менять точку съемки.

Клин «правосеков» пришел вдруг в движение и попер на полицейских. Я поднял камеру и начал работать. Полицейские оборонялись очень деликатно, даже не пытаясь использовать дубинки, висевшие у них на поясе.

С обеих сторон доносились примирительные крики: «Да вы шо, хлопцы, спокойно!», «Тихонько-тихонько», «Не дозволено дальше!».

Возня продлилась минут десять и закончилась ничем. Я разочарованно опустил камеру, оглядываясь по сторонам. Дина ткнула меня в плечо:

— Вон там стоит Маша, у ограды, с плакатиком. Она лесбиянка, активистка, красавица. Возьми у нее интервью. Она тебе все четко расскажет, кто тут и зачем, отличный спикер для любого уличного сюжета. Мы всегда ее работаем, безотказная девушка.

Я благодарно кивнул и в самом деле пошел к активистке Маше с заранее включенной камерой.

Маша нервно курила, стоя возле помпезной ограды здания суда. Когда она поняла, что я направляюсь к ней, заметно вздрогнула и затянулась сигаретой, прикрывая лицо.

— Болгарское радио, — успокоил ее я.

Она, действительно, успокоилась, поправила челку, выбившуюся из-под вязаной шапки, и робко улыбнулась:

— Ничего, что я в кадре курю?

— Не проблема.

Я дал ей затянуться еще пару раз, затем спросил:

— Что вы ожидаете от суда? Какого наказания для виновников?

— Наказание определит суд, — ответила она осторожно.

— Так у вас на плакатах написано, что дело не передано в суд.

Она щелчком отбросила сигарету в сторону.

— Да, пять дел было возбуждено по нападению на участников марша. И они до сих пор не переданы в суд.

— Так, может, они прекращены?

— Мы надеемся, что нет.

Она отвечала скучно и предсказуемо, поэтому быстро мне надоела. Перед тем, как отойти, я спросил:

— Вы ведь боитесь «правосеков», верно? Даже сейчас, когда рядом стоит милиция[3]?

— Боюсь. Они нападают на беззащитных и слабых. Нападают на всех, кто защищает права человека. И милиция тут не поможет, милиционеры сами нациков боятся.

Я опустил камеру, и девушку тут же прорвало:

— Господи, вы бы знали, какие они все мрази. Они били меня несколько раз, по лицу, в живот били, ребятам нашим ломали ноги, представляете? Возле дома отлавливали и ломали им ноги железными прутьями, отрывали уши, если видели тоннели там, сожгли наш микроавтобус…

Она стала рассказывать подробности, и я послушал их минут пять, ужасаясь, конечно, но также дожидаясь и паузы в ее внезапной яростной обвинительной речи. Когда она, наконец, умолкла, я спросил:

— А вот в Одессе «правосеки» людей сожгли. Тоже нарушили права людей вроде как. Тех, кто выступал против украинского национализма. Вы русскоязычных антифашистов тоже защищаете, или только за своих вступаетесь?

Она отшатнулась от меня, как от прокаженного, помолчала с минуту, выуживая сигарету из кармана куртки. Я тоже молчал, но не уходил. Тогда она ответила:

— Это грязная политика, мы в это не лезем. Не надо мне задавать провокационные вопросы.

Я кивнул ей на прощание и пошел прочь.

Глава четвертая

На следующий день я первым делом залез на сайт DW, поглазеть, что за сюжет получился у Дины с Олексием. Ведь, помимо поганых москалей, которых никому в мире уже не жалко по определению, неонацисты призывали вбить в землю до ноздрей жидов и гомосеков, а вот за это в толерантной Европе полагалось а-та-та.

Но никакого а-та-та в Европе не случилось — все эпизоды, где украинский неонацист Алексей Бык со товарищи упоминал евреев и гомосексуалистов, в этом репортаже были тщательно вырезаны.

В результате постороннему зрителю оказалось невозможно понять, в чем вообще состоял конфликт, случившийся перед входом в Оболонский суд между нациками и полицией. Об этом вопрошали многочисленные комментарии немцев под репортажем из Киева, а им содержательно отвечали более информированные и потому крайне злые представители киевского ЛГБТ-сообщества.

Впрочем, администрация немецкого телеканала через пару часов нашла самое простое и очевидное решение проблемы — она просто удалила сюжет со своего сайта. Во всяком случае, когда я зашел туда после завтрака, по сохраненной ссылке появлялась невинная история об открытии в Киеве памятной доски какому-то очередному европейскому философу. В этом сюжете особо подчеркивалось, как быстро движется к Европе украинская нация, как активно вдохновляется Украина европейскими ценностями, а в финале давалась краткая справка о том, почему во всех проблемах Украины виновата Россия.

Я захлопнул крышку ноутбука и некоторое время тупо смотрел в облупившуюся побелку потолка своей комнаты. Там, в белесых следах известки, я искал ответа на извечный вопрос русского интеллигента.

Впрочем, кто виноват, и что мне теперь следовало делать, я уже знал. Ведь с утра я получил очередное строгое напутствие от директора агентства:

— Сделай, наконец, нам хитовый репортаж. Пока тебя читают хреново. А нам нужен трафик, расширение аудитории. Нам нужно, чтобы на тебя бежал читатель вприпрыжку. Ищи необычные повороты, давай нам эксклюзив, чтоб читатель ждал тебя каждый день и визжал от возмущения, если тебя не будет.

Я, конечно, пообещал исправиться, но что тут можно было снять такого, чтобы наш читатель побежал вприпрыжку или даже завизжал, мне было неясно.

В анонсах на сегодня тоже не нашлось ничего интересного — сплошные пресс-конференции в информагентствах, куда нужно было заранее аккредитовываться. Мне эта процедура казалась слишком опасной, и я пока не придумал, как ее обезопасить. Сайта у моей болгарской радиостанции, конечно, пока еще нет, но телефоны-то в Европе еще работают.

В итоге я решил просто прогуляться по центру с камерой в руках. Штатив оставил в хостеле, взяв с собой лишь небольшой пакетик для камеры, куда и уложил ее, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

После часа блужданий по центру города я услышал неподалеку гул толпы и гавканье мегафона. Двигаясь на звук по широкому проспекту, я вышел к большому сталинскому зданию, возле которого на широком тротуаре стояла толпа примерно в сотню человек. Выглядели эти люди неважно — одетые в старые китайские пуховики, вязаные шапочки еще советских времен, какие-то совсем убитые ботинки, стоптанные даже снаружи. Многие держали плакаты на русском языке, и между собой они общались тоже, разумеется, по-русски, но вот лозунги в сторону фасада административного здания скандировали строго на украинском.

Я подошел поближе ко входу и прочитал надпись: «Киевска миська рада». С другой стороны входа виднелась табличка, извещавшая, что здесь также размещается Киевская городская государственная администрация. Я узнал это место — совсем недавно здесь отплясывали подростки на вечернем «Патриотическом дансинге».

Городской парламент и исполнительная власть уживаются в одном здании — это какое-то чудо мироздания, такого симбиоза я не видел ни в одной стране мира.

Я вытащил камеру из пакета и начал снимать акцию протеста. Впрочем, акция была на удивление вялой, плакаты ничего не объясняли: «Ждем мы от Кличко ответ, а его все нет и нет», «Кличко, не буди лихо, пока оно тихо!», «Власти скрывают!».

Перед входом в администрацию стояла группа скучающих полицейских в темных куртках с капюшонами. Увидев мою камеру, они все дружно накинули капюшоны на головы и повернулись спиной. Впрочем, я успел снять несколько крупных планов полицейских, так что зачем они от меня так демонстративно прятались, я не понял. Возможно, это просто рефлексы, приобретенные силовиками после Майдана, когда некоторое время революционные граждане ходили к полицейским по домам и избивали их там вместе с домочадцами за поддержку кровавого москальского режима Януковича. Сейчас вроде ситуация успокоилась, но наука в сочетании с живительными оплеухами всегда запоминается надежнее, чем без них.

— О, пресса до нас снизошла, дивитесь, люди! — услышал я хриплый голос за спиной.

Позади меня стоял мужик с мегафоном в руках, видимо, лидер этих активистов.

— А что, пресса вас игнорирует? — поддержал его я, снимая сцену с плеча. Он отменно смотрелся на фоне своей толпы — грустный, замерзший, унылый мужичок в драной кепке и с подклеенным синей изолентой мегафоном.

— Кличко дал приказ всем журналюгам: нигде про нас ничего не рассказывать! — пожаловался он мне. — Никто не пришел, видите. Журналисты у нас прислуживают власти, не осталось в Киеве честной прессы.

— Ну что ж, вот вам честная пресса, давайте, рассказывайте, в чем у вас проблема, — обрадовался эксклюзиву я, вставая поудобнее перед ним и выстраивая кадр поудачнее.

— А вы что за пресса, откуда? Больно говор у вас подозрительный. Вы, простите, случайно не москаль? — выдохнул он мне в лицо застарелым перегаром, попутно сканируя меня и мою камеру красными тревожными глазками.

Я мысленно грязно выругался, но вслух выразился аккуратнее:

— Громадянин, твою мать! Ты хочешь, чтобы о ваших проблемах узнали в обществе или нет?! Чего ты боишься, если у тебя вроде и так все уже отняли, что могли?!

— Точно, москаль. Наши так не говорят, — уверенно подытожил он и повернулся к своим.

— Вот этому никаких интервью не давайте! — закричал он в мегафон, указывая на меня пальцем. — Это москаль, он проник к нам из Москвы, не верьте ему!

Толпа возмущенно загудела, а из группы полицейских ко мне смело шагнули сразу двое:

— Документы предъявите, гражданин, — сказали они мне по-русски.

Я опустил камеру и выудил из-за пазухи удостоверение болгарского радио. Мужик с мегафоном стоял рядом, вытягивая шею, чтобы лучше все видеть.

— А, так це ж болгарский журналист. Работайте спокойно, — с видимым облегчением и поэтому громко сообщил всем молоденький сержант, возвращая мне удостоверение.

— Ошибка вышла, громадяне! Можно с этим разговаривать, це болгарский журналист. Не москаль! — снова поднял мегафон мужичок.

Из злобной мстительности я не стал записывать с ним интервью, хоть он и ходил за мной потом по пятам, откровенно напрашиваясь.

Я нашел в толпе милую бабушку, которая так обрадовалась камере и моему вниманию, что стала рассказывать мне всю свою жизнь.

Я узнал, что у нее дочка и внучка живут в Ростове, а сама она «после заварухи» не рискнула уезжать из Киева, потому что ждала от застройщика оплаченную еще 2013 году квартиру. Акция обманутых дольщиков, вот что это было.

— Мне смешно слышать, как вас тут москалем обзывали. Они все запуганы, дурачки, не понимают, что не москали для нас самый страшный враг. Самый страшный враг — это наше правительство, наша бандитская власть, — заявила женщина в камеру.

Я удивился этой смелости, но она спокойно и честно мне все объяснила:

— Я уеду отсюда к лету. Все уже ясно, не будет тут никогда ни порядка, ни спокойствия. И квартиры мне, конечно, не видать, я же не дура, все понимаю…

Потом за мной начал ходить какой-то жуткий зловонный бомж в солдатской шинели и кирзовых сапогах, но в вязаной шапочке вместо аутентичной ушанки.

— Позвольте, я дам вам интервью, пан журналист, — с застенчивой улыбкой предлагал он.

Сначала я брезгливо отмахивался, но потом мне стало интересно, и я спросил его, о чем он хочет рассказать.

— Есть большая проблема в Киеве. Но про нее почти не говорят, власти скрывают, Порошенко лжет.

Заинтригованный, я все-таки поднял камеру на плечо и поставил его в кадре на фоне толпы, как раз начавшей скандировать что-то злобное в адрес властей.

— Я вижу только одну проблему в нашем городе, — сообщил мне этот фрик с абсолютно серьезным выражением на мятом лице. — Мировая популяция кенгуру насчитывает свыше тридцати миллионов особей, так? А в Киеве проживает всего три миллиона человек. Если кенгуру решатся, наконец, напасть на нас, каждому киевлянину придется драться с десятью кенгуру одновременно. Я не уверен, что мы сможем выиграть эту битву. Вы вообще видели, как дерутся кенгуру? Лучше бы вам этого не видеть, это страшное зрелище. Донесите нашу озабоченность по этому поводу до кого следует в Москве, пожалуйста. Пусть Путин пришлет к нам своих вежливых зеленых человечков, и они помогут нам победить этих сраных кенгуру. Иначе мы все погибнем, вы хоть это понимаете?

Я молча снял камеру с плеча и пошел обедать.

Глава пятая

Возле Верховной Рады на грязном заснеженном асфальте клубилась толпа, точнее, две четко различимых толпы: одна — с красными флагами и надписями «5.10», другая — с черно-желтыми флагами, а также украинской и нацистской символикой.

Толпу с красными флагами окормлял со сцены посредством огромных аудиоколонок местный Жириновский — миллионер Геннадий Балашов. Я сразу узнал его, хотя до сих пор только слышал про «украинского жириновского».

Он стоял на скамейке перед толпой соратников в роскошном длинном черном пальто и с видимым отвращением смотрел на запрокинутые к нему лица.

— Украинцы, учитесь работать! Вот подошли ко мне и спрашивают, что делать — денег нет, пенсии нет. Да, надо брать в руки котомку, чемодан с товаром и торговать, не стесняться. Корону снять с головы украинцу надо. Надо перестать орать, что мы тут пассионарная нация. Никто нас в мире не считает пассионариями. Нищетой нас считают. В Польше последние дают вам должности, потому что украинец ничего не может. Вот до чего нас довели. А нам кричат: «Слава Украине!». «Позор Украины» — вот во что мы превратились. Мы с вами позором стали всего человечества, потому что давно ничего не производим, кроме дерьма!..

Я пробился поближе, пытаясь увидеть и зафиксировать гневную реакцию толпы на обидные слова, но вокруг меня никто и не думал обижаться. Люди внимательно слушали и даже аплодировали в коротких паузах своему кумиру.

Впрочем, националисты, конечно, подобных речей не стерпели. Со стороны их митинга к Балашову вдруг направилась группа упитанных боевиков в черных куртках, послышались было звуки ударов, но быстро выяснилось, что миллиардер[4] готов и к такой дискуссии. Из припаркованных рядом машин высыпали крепкие молодые люди в черных шапочках с надписью белым «5.10». Они рванули наперерез нацикам, встретив их возле скамейки, и там, под одобрительные возгласы своего хозяина, принялись профессионально и жестко лупить неповоротливых чубатых неонацистов.

Я только поднял камеру на плечо, как почувствовал толчок в спину.

— Не надо это снимать, хлопчик. Не расстраивай меня.

Позади меня стоял очередной спортсмен в шапочке «5.10» и хмурил страшное, испещренное старыми шрамами лицо, пока я возвращал камеру на место.

Тогда он показал мне большой палец и, ловко ввинчиваясь в толпу, энергично устремился к месту сражения.

Впрочем, там уже все было кончено: националисты, хотя и продолжали выкрикивать что-то злобное и угрожающее, отступали к Мариинскому парку, утаскивая с собой раненных товарищей. Спортсмены их не преследовали, а спокойно стояли, ожидая команды, возле скамейки.

— Молодцы, ребята! Вот так мы будем побеждать всегда! Голосуйте за партию «5.10», будет порядок и закон, — подытожил итоги сражения Балашов, пружинисто спрыгнул со скамейки и в плотном окружении своих бойцов направился к черному лимузину.

— Работать надо, украинцы! Работать, а не митинговать! — донеслось до нас прощальное, прежде чем захлопнулись дверцы машины.

Толпа вокруг меня вдруг закружилась, пришла в движение и буквально понесла к ограждению здания парламента. Я решил было, что это на нас снова напали националисты, воспользовавшись отъездом отряда спортсменов, и мы убегаем от них, но все оказалось проще и циничнее.

— Подходим по одному, предъявляем паспорт.

Меня подтащило прямо к здоровенному мужику с большой папкой в руках. Он заглянул мне в лицо, потом в папку, потом снова мне в лицо и заорал:

— Паспорт же нужен, сказал ведь сто раз!

— Нету паспорта, — пробормотал я виновато.

— Да и черт с ним, — сказал другой тип рядом и четкими быстрыми движениями отсчитал мне из пачки двести гривен новенькими бумажками.

— Отходи, не задерживай, — заорали мне нетерпеливо в уши со всех сторон.

Действительно, в руках у меня оказались двести гривен, и до меня вдруг дошло, за что именно я их получил.

Толпа вокруг быстро рассасывалась, хотя отдельные ее представители никуда не спешили, а с блаженными улыбками распечатывали прямо здесь, перед парламентом, фунфырики с каким-то пахучим спиртосодержащим снадобьем и употребляли его вовнутрь.

— Эй, косорыловку будешь? И ты, это, деньги-то убери в карман, не свети так, — укорил меня строгий голос рядом.

Я обернулся. Рядом допивал жидкость из фунфырика очередной манифестант, пожилой и, судя по необычайно опухшей физиономии, совсем уже спившийся гражданин.

— А что, если не спрятать — вернутся и отнимут, что ли?

— Кто, эти? Нет, эти не отнимут. Есть тут, кому отнять, — вздохнул мой собеседник. Он наклонился ко мне и прошептал:

— Демон тут ходит. Небольшой такой, но ловкий, как черт.

— Охмуряет? — брякнул я наобум в некотором замешательстве.

— Да нет, что он, баба, что ли. Не охмуряет, нет. Черт — он отнимает! Как темнеет, он тут как тут. Держишь в руках деньги — все, считай, нет их у тебя. Подчистую все уносит, сатана.

Его, как типичного алкоголика, быстро повело даже от такой малой дозы, что была в пузырьке, и он устало сел прямо на грязный асфальт, грозя неведомому черту грязным пальцем.

— Врешь, не возьмешь!

Повалил мокрый снег, и я вдруг осознал, как замерз.

Пока я шел по площади, до меня доносилось заунывное: «Суровые годы уходят борьбы за свободу страны, за ними другие приходят, они будут тоже трудны…».

То ли они сами себя пародируют, то ли поэт гениально попал в точку, и слова воистину стали народными?

Я шел по улице Грушевского, расталкивая каких-то невнятных назойливых прохожих, почему-то застревающих у меня на пути, пока до меня не дошло, что я иду посреди целой толпы попрошаек.

— Подай на оборону Родины, пан!

— Ветерану АТО (антитеррористической операции. — Авт.) подайте!

— Купите стричку, всего 10 гривен, дети вязали, деньги пойдут на оборону от москалей!..

Я с трудом прорвался сквозь эту шумную пахучую толпу и присел за столик под навесом от какого-то фастфуда, чтобы переждать там внезапную напасть.

Попрошайки, похоже, мигрировали поближе к самодеятельному мемориалу Небесной сотне на Институтскую улицу.

— …непростым является вопрос о том, какие факторы служат толчком к началу миграции этих животных. Период кормления для них в Мариинском парке ограничивается обычно фотопериодом, соотношением светлого и темного периодов суток. С наступлением сумерек кормовая база сокращается, редкий прохожий рискнет зайти в парк вечером. Тогда происходит перемещение популяции туда, где кормовая база остается неизменной или даже растет…

Я обернулся. Позади меня сидел благообразного вида маленький сухонький старичок и блаженно улыбался, глядя на проходящих мимо «ветеранов АТО».

— Добрый день. Вы мне это все рассказываете, или кому?

По повадкам, это был городской сумасшедший. Меня, казалось, он не слышал и, похоже, даже не видел. И рассказывал не видимой мне аудитории:

— … во время миграционного периода у животных происходят изменения в физиологии и в поведении. Животные, которым обычно свойственно территориальное поведение, заметно снижают свою агрессивность. Это делает возможным их объединение в стада и стаи. Иногда у мигрирующих животных образуются смешанные стаи, в которые входят не только разные виды одного отряда, но и представители разных классов животных. Вы можете видеть смешанную стаю «бездомных жителей Донбасса» и «ветеранов АТО», но встречаются и более экзотичные перемешивания, например, волонтеры ЛГБТ и цыганский табор…

Я достал из сумки ноутбук и начал набрасывать репортаж про митинги у Рады для родной редакции. Увидев, что я угнездился основательно, ко мне вышел официант. Пока он принимал заказ, я показал ему глазами на старичка.

— Это у вас местная достопримечательность?

— Да он тихий, бормочет, не мешает особо. Или вам мешает?

— Нет-нет, все нормально.

— Это, между прочим, известный наш киевский ученый, профессор зоологии Степан Гопала из института Шмальгаузена. Его там, в институте, подсидели нехорошо, выперли, в общем, этой осенью, и он теперь свои лекции всем на улицах рассказывает.

— Вы студент? — догадался я.

— Аспирант. Из этого же института. А Степан Семенович у нас вел семинары эволюционной морфологии позвоночных и зоогеографии, — подробно ответил официант.

Он ушел готовить мне заказ, а я минут пять покопался в Сети, отыскивая информацию о профессоре. Оказалось, действительно, подсидели несчастного зоолога, спихнув с довольно хлебной должности заведующего кафедрой. И сделали это украинские националисты, хлынувшие в столицу из провинции после переворота 2014 года и устроившие там так называемые люстрации — расправы по политическим или этническим поводам.

И ведь как цинично выперли — обязали бедолагу сдавать ежегодную переаттестацию не на русском и даже не на английском, а на украинском языке. Это притом, что никто и никогда не переводил на украинский язык термины эволюционной морфологии, больше того, этих переводов не существует в принципе, потому что украинский язык — это сравнительно новый диалект.

Я обернулся к профессору в наивной надежде завязать разговор:

— Скажите, профессор, есть ли будущее у украинской науки? Как будет на украинском языке dinosaurum?

Он по-прежнему меня не слышал — сидел, подперев ладонью белое анемичное лицо, и строго хмурился, глядя на прохожих, видимо, усматривая в их передвижениях нарушения каких-то фундаментальных зоологических законов. Потом он встал, по-прежнему не обращая на меня внимания, и ушел, слегка прихрамывая, куда-то в сторону Верховной Рады.

Девушки- редакторы, дежурившие на выпуске вечером, дважды возвращали мне этот репортаж с пометкой: «Вообще ни хрена не понятно, Игорь! Перепиши уже человеческим языком, про что там у тебя».

И только к ночи, после очередной правки, я получил, наконец, радостное известие: «Ладно, мы поняли, что понятнее уже не будет, ставим как есть. Береги психику, ты нам нужен здоровым».

Глава шестая

Утро началось неожиданно: в комнату постучали. Я подлетел на кровати, быстро натянул джинсы, рубашку. Мелькнуло, что нужно сбросить на заводские настройки смартфон, но потом решил, что успею — дверь в мою комнату, как ни странно, была крепкая, из цельного дерева, и сломать ее было бы не просто, две-три минуты свободы она бы мне дала точно.

Стук повторился, стал более настойчивым.

— Кто там?

— Да это же я, Алена Григорьевна. Слышала, как вы ночью кашляли. Так я принесла вам горячих сливок с гренками.

Я открыл дверь, внутренне все еще ожидая увидеть за широкой спиной Алены Григорьевны силуэты в камуфляже или, хуже того, в штатском. Но за ее спиной не было видно ничего, кроме облупившейся зеленой краски на неровной стене в тесном коридоре.

Алена Григорьевна стояла передо мной по стойке смирно, наряженная в свежевыстиранную вышиванку, под которой виднелись широкие белые брюки. Типажу Оксаны из повести великого русского писателя Николая Гоголя «Ночь перед Рождеством» она вполне соответствовала. В качестве черевичек, правда, выступали китайские кроссовки, но образ в целом это совсем не портило.

В руках Алена держала поднос с двумя мисками — в одной парили горячие сливки, в другой виднелись наваленные горкой поджаристые аппетитные гренки.

— Откушайте, Игорь! Здоровья вам!

Она с поклоном протянула мне поднос, и я на автомате взял его, слегка обалдев от театральности этой сцены.

— Больше не беспокою, — сказала она, сделав потом отчетливую видимую паузу, в ожидании, что я, все же, предложу ей остаться.

— Спасибо, Алена Григорьевна!

— Ой, да можно просто Алена! Какие наши годы, — сказала она, кокетливо склонив голову набок, и я обмер от ужаса, всерьез предположив, что это она ко мне таким образом клеится.

Я сделал два шага назад, поставил на стол поднос и встал рядом по стойке смирно, вопросительно глядя на нее. Она всплеснула ручками:

— Вы так похожи на моего покойного мужа, полковника ВВС! Он тоже всегда демонстрировал военную выправку, даже в быту. Сейчас почти не осталось таких людей, даже среди действующих военных. Все какие-то сутулые, тощие задохлики. Ушла порода, — подытожила она горько.

Мне опять пришла в голову пошлая мысль, но Алена вдруг поскучнела лицом и сказала, грустно глядя мне прямо в глаза:

— Больше не беспокою, кушайте, — и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Сливки оказались божественны, гренки тоже. Я выпил и съел все без остатка, после чего сел за компьютер читать анонсы.

Самым многообещающим выглядело мероприятие с участием беженцев Донбасса — бежавших от гражданской войны жителей Донецкой и Луганской областей. Около миллиона из них подались в Россию, а еще примерно столько же — в соседние области Украины и в Киев.

Ни в России, ни на Украине беженцам не оказывали, по их мнению, должного внимания и заботы, поэтому они довольно часто выступали с публичными акциями. Впрочем, насколько известно, главной заботой беженцев в России было получить российское гражданство. Эта процедура невероятно формализована и растянута во времени. А вот чего хотели беженцы на Украине, мне еще предстояло узнать.

Суд по анонсу, акция была назначена возле здания Верховной Рады на два часа дня, но сидеть в хостеле до обеда я не хотел — Гоголь его знает, что еще взбредет в голову Алене Григорьевне.

Поэтому я умылся сам, затем тщательно вымыл обе миски и поднос, выставил их на стол на салфетке, после чего быстро собрался и прошмыгнул по коридору на улицу не замеченным. Там светило солнце и в целом, наконец, потеплело, так что я с большим удовольствием прогуливался по Крещатику, разглядывая прохожих, когда вдруг, не доходя пары сотен метров до Рады, увидел тощего высокого юношу с красным флагом в руках.

Он стоял на крыльце магазина и с каким-то жутким, тоскливым надрывом читал стихи Маяковского, заметно сутулясь и вжимая голову в плечи, если кто-то из прохожих поворачивался к нему.

— Есть ли страна, где рабочих нет,

где нет труда и капитала?!

Рабочее сердце в каждой стране

большевистская правда напитала…

Я достал камеру из пакета и начал съемку, попутно опрашивая его. На вопрос, кто ты такой, он, резко выпрямившись во весь рост, ответил: «Я — коммунист». На лице у него были видны свежие и старые ссадины, и вообще он выглядел как человек, которого регулярно бьют — не насмерть, а так, чтоб не отсвечивал.

Вот и сейчас на шум из магазина вышли два упитанных охранника в камуфляже.

— Ты опять сюда пришел? Иди к Раде, там таких придурков полно!

— У Рады нацики, они сказали, что убьют, если еще раз приду.

— А здесь мы тебя грохнем. Иди-иди отсюда, не мешай покупателям.

Охранники аккуратными, можно сказать, нежными пинками столкнули молодого человека с крыльца и остались там покурить.

Я, с камерой на плече, их тоже заинтересовал. Меня они громогласно осудили за съемку.

— Вы же видите, человек не в себе, он дурачок. А вы снимаете. Все вам, журналюгам, жареное подавай. Человека лечить надо, а не кино снимать!

Услышав это, юноша снова дерзко выпрямился во весь рост, поднял красное знамя повыше и принялся буквально выплевывать стихи Маяковского в ненавистные ему лица охранников:.

— Не страшны никакие узы.

Эту правду не задуть, как солнце никогда

ни один не задует толстопузый!..

— Хлопец, не снимай это, будь ласков, — взмолились, глядя на меня, охранники с крыльца. — Увидит начальство где-нибудь, уволят же нас на фиг. Или ты хочешь, чтобы мы его тут прибили? Мы прибьем, нам нетрудно.

Я опустил камеру.

— Как тебя зовут? — спросил я юношу, когда он сделал паузу в своем речитативе.

— Андрей.

— А где твои товарищи? Где другие коммунисты, Андрей?

Он опустил знамя, оперся древком на асфальт и с тяжелым вздохом ответил с интонациями Мальчиша-Кибальчиша:

— Не осталось больше у меня товарищей. Кого забили после переворота, кто сам уехал. Говорят, осталось в Киеве подполье небольшое, но меня туда не допускают. Боятся, что хвост приведу.

— Тебя, наверное, нацики часто бьют?

— Бывает, да, — признал он неохотно.

— Так ведь забьют же однажды насмерть, — предположил я.

Он снова вздохнул, но, на удивление четко проговаривая слова, ответил:

— Всех не запугаешь! Всех не забьешь! Рабочий класс победит!

— Так ведь ты сам видишь: всех коммунистов здесь, в Киеве, уже запугали и забили, — указал ему я на очевидный факт.

— Значит, я тоже погибну. Коммунистам не привыкать отдавать жизнь за свои идеалы…

С таким персонажем, как этот правоверный коммунист, я столкнулся впервые в жизни. То есть я, конечно, встречал идейных граждан, но вот чтоб два года с момента нацистского переворота публично высказывать то, что здесь, в Киеве, боятся проговорить шепотом на кухне, — такого я еще не видывал.

Такой отваги я не видел ни в одной из своих командировок по миру, включая Китай, Сомали или Венесуэлу. Это можно было бы сравнить, например, с выходом коммуниста с красным флагом к зданию рейхстага в Берлине в 1940 году. Тамошние гестаповцы, конечно, немного удивились бы, но дальше бы действовали без задержки по отработанной схеме — подвал, допрос, тюрьма, расстрел или лагерь смерти. В современном Киеве эта схема не сильно отличалась, но вот же чудо — коммунист Андрей стоял передо мной вполне себе живой, разве что слегка отбитый.

— Пойдем куда-нибудь в кафе, поболтаем? — предложил ему я. Он замешкался, и я догадался, почему.

— Не волнуйся, я угощаю.

— Мне не нужны подачки, — высокомерно ответил он, но слюну сглотнул.

— Это будет платой за интервью, обычное дело, не переживай, — успокоил его я.

Он недолго раздумывал. По пути я уговорил его свернуть красный флаг и засунуть его в мой чехол со штативом.

Мы прошли метров триста в поисках подходящего заведения, пока он сам не подсказал мне место:

— Вот там хорошая столовая, дешевле, чем везде, и вкусно кормят.

Заведение оказалось без названия, но действительно популярное — нам пришлось отстоять очередь к стойке с подносами и едой, а потом очередь к кассе. Но результат был выше всяких похвал.

Первые минут десять мы оба молча и жадно ели — я никогда в жизни не пробовал такого наваристого аппетитного харчо и таких сочных пирожков с жареными потрошками, а когда перешел к фаршированным кабачкам, просто погрузился в гастрономическую нирвану. Причем, стоило мне это все меньше пяти долларов за нас обоих.

— Я, пожалуй, теперь только сюда буду обедать приходить, — начал я разговор, заметив, что Андрей доел второе блюдо.

Он кивнул, аккуратно обмакнув салфеткой тонкие губы.

— Сюда многие наши ходили. Хозяин был сочувствующий. Но после заварухи нас попросили сюда не ходить. По одному еще можно, а чтоб собрания пролетариата проводить — уже нельзя.

Я оглядел зал. В глубине дверей, ведущих в кухню, показалось бледное округлое лицо с тревожными мелкими глазками, буравящими наш столик.

— Да, это он. Смотрит, волнуется, — не поднимая головы, сказал Андрей. — Но все в порядке, мы же не проводим собрание, мы просто поесть пришли.

— Может, тебе уехать отсюда стоит? Ты молодой, здоровый, в любой стране нормально устроишься, — предложил я.

— Уехать — значит сдаться, — начал заводиться он, поднимая голову. — Нацики захватили власть в Германии, когда все уехали.

— Так ведь отсюда, с Украины, тоже все уехали уже — три миллиона эмигрантов за два года. С кем ты остался, никого нет уже из твоих товарищей, сам же видишь, — удивился я.

— А, может, и уеду, — признал он вдруг, опустив голову. — Просто я и тут никому не нужен, а за границей — тем более. Вот приеду я к вам в Россию, и что? Будто если я у вас в России начну за коммунизм агитировать, я что, не огребу? Огребу, еще как, видел в новостях, как у вас коммунистов метелят полицаи на демонстрациях.

Я пропустил мимо ушей очередное разоблачение себя как москаля, но за свободу слова в России вступился:

— У нас, как минимум, три легальных коммунистических партии действуют вообще-то. Одна, кстати, в парламенте представлена, из бюджета официально финансируется. Ходят себе на Первое мая толпами во всех городах, никто их не метелит, не придумывай. Метелят экстремистов всяких. А официальных коммунистов из КПРФ никто не обижает, не выдумывай.

— Да разве же это коммунисты, — горько отозвался он. — Это же типичные ревизионисты и соглашатели, капиталистические подпевалы и оппортунисты. Хуже того, они антисемиты и религиозные фанатики. Где там у них коммунизм, в каком месте?

— Тебе не угодишь. Но, в любом случае, нацикам в России такой воли не дают, как здесь. Националистов в России не видно и не слышно сейчас.

— Насчет этого — согласен, нациков у вас прижали. Но ведь Путин не вечен. Что будет, когда он уйдет? У вас тогда начнется такая же херня, как и здесь.

— Не начнется. Нам уезжать из страны уже некуда, так что порядок наведем по месту жительства.

— Мы вот тоже думали, что наведем порядок сами. А когда нацики начали наших людей по одному вылавливать и убивать, как-то не нашлось адекватного ответа.

Он помолчал, а потом произнес с какой-то темной, искрящейся злобой:

— Нам бы нужно было тоже их убивать, понимаешь? А мы все струсили. Надо было тоже убивать! Их же было сначала немного, ну, сто, ну, двести отморозков. Надо было их просто убивать, мразей, они бы быстро кончились!

— Да вам бы полиция не позволила. Здесь только нацикам можно, убивать……

— Это верно, полицаи за них, — согласился он. — У нас в итоге к маю 2014 года, еще даже до того, как они сожгли людей в Одессе, была перебита вся верхушка. Ну, то есть, кого убили, кого искалечили, кого запугали, а кто бежал. Мы вот в Киеве тогда остались без руководства вообще…

Он снова замолчал, внимательно рассматривая свои исцарапанные руки. Я не торопил его. Больше всего мне хотелось достать сейчас камеру и снять для наших избалованных зрителей эти настоящие, живые эмоции, но было понятно, что это невозможно.

— У вас же оставались какие-то авторитетные персонажи в руководстве компартии, — сказал я осторожно.

— Да, были, конечно, разные фигуры, но они на самом деле ничего не решали. Они только ныли в президиумах, что ай-ай-ай, «наступает фашизм», «мы все как один должны остановить его». Особенно красиво это получалось у них на международных конференциях. Знаешь, как это бывает где-нибудь в Германии, в тепле и безопасности. «Европа должна вспомнить, к чему приводит поддержка фашизма», и прочее бла-бла-бла. А Европе было насрать — у нее свои задачи, и среди них нет такой задачи, как борьба с фашизмом на Украине. Европе интереснее другое. Фашисты им безразличны, больше того, фашистов они прямо поддерживают, дают им деньги, оружие, все что угодно!

Он распалился, снова гордо поднял лохматую голову, привстал из-за стола, и на нас начали оглядываться с соседних столиков.

— Надо уходить, — быстро сказал я ему.

Он тут же встал, и мы пошли на выход. Но далеко не ушли — неподалеку от выхода нас нагнал коротенький толстенький мужик с острыми маленькими тревожными глазками на широком лоснящемся лице.

— Андрей, я же просил не устраивать здесь политических собраний, — прошипел он еле слышно, придержав Андрея под руку.

— Извини, Василий, случайно разошелся. Так-то мы просто поесть пришли, — откликнулся Андрей, примирительно подняв тонкие руки прозрачными ладонями вверх.

— Смотри, мне неприятности не нужны, ты знаешь, — с нажимом добавил хозяин, с подозрением разглядывая меня.

— Все было очень вкусно. Спасибо, товарищ, — сказал я ему совершенно искренне.

— «Товарищ», — передразнил он меня. — Не знаю я, какой ты мне теперь товарищ, если ты — москаль. Идите уже оба с богом, не отсвечивайте тут лишний раз.

Уже на улице, у дверей столовой, мы с Андреем попрощались. Я вернул ему флаг, он засунул его под мышку и быстро ушел, повернув в ближайший переулок.

Я не успел попросить его о контакте, но потом подумал, что, может, и правильно — часто такие безумные активисты являются агентами политической полиции. Он бы сдал меня в тот же день, а мне это надо? Чем меньше контактов, тем спокойнее спишь.

С другой стороны, интервью с реальным коммунистическим подпольем — это была бы очень крутая журналистская удача. Хотя, Андрей же сам признавал, что до подполья его не допускают — значит, не доверяют. И тому, видно, есть причины.

Я брел по улице, размышляя о превратностях коммунистической идеи в странах бывшего СССР. Поразительно, конечно, с какой быстрой готовностью бывшие коммунисты превратились в настоящих капиталистов, какими их раньше изображали на карикатурах или в советских художественных произведениях. Они стали беспринципными, жадными, наглыми. И как же быстро вместе с коммунизмом бывший СССР покинул интернационализм — особенно в азиатских республиках. И как странно, что национализм в самых гнусных его формах предпочли не заметить в цивилизованной Европе — ни откровенный апартеид русскоязычного населения в Латвии и Эстонии, ни военизированные отряды штурмовиков на Украине с их точным копированием нацисткой символики, слоганов и прочего ксенофобского антуража.

Неожиданно для себя я добрел до здания парламента, где уже началась акция переселенцев из замученного гражданской войной Донбасса. Несколько десятков человек стояли вдоль ограждений, держали в руках самодельные плакаты и как-то на редкость робко скандировали: «Украина — общий дом, почему я стал бомжом?». Особенно старался мальчишка лет десяти, да и остальные дети были намного активнее взрослых.

Когда я достал камеру, энтузиазм взрослых переселенцев совсем сошел на нет. Они внезапно замолкали, опускали глаза, отступали из шеренги в сторону, прикрывая лица, но не осмеливаясь делать мне замечания за съемку в упор.

Через минуту мне стала понятна причина этой робости — рядом с шеренгой переселенцев стояли несколько наци, штурмовиков в камуфляже. Они громко выговаривали этим людям на украинском языке, что им не следовало бежать из Донбасса, а надо было брать в руки оружие и убивать сепаратистов.

Рядом были припаркованы армейские грузовики, и солдаты оттуда внимательно наблюдали за акцией.

Я записал на видео короткий комментарий у молодой пары, бежавшей из Песков — поселка, в котором наступающие на Донецк подразделения армии Украины и батальоны националистов разместили тяжелую артиллерию. Именно оттуда артиллеристы Вооруженных сил Украины (ВСУ) из дальнобойных гаубиц обстреливали Донецк, лупя стокилограммовыми снарядами прямо по жилым кварталам миллионного города. Естественно, что «сепаратисты» попытались отбить поселок и выбить гаубичные батареи, размещенные в Песках.

Результатом этих боев стали разрушенные дома тысяч местных жителей.

Катя и Александр бежали из Песков сначала в Краматорск, потом в Харьков, потом в Киев. Им всюду прямо говорили, что государство не обязано им помогать.

На камеру Катя мне сказала все довольно аккуратно, а вот когда я камеру убрал, выговорилась от души:

— Мы же с вами понимаем, кто начал эту войну. Это же регулярная армия Киева пришла к нам в Донецкую область, причем вместе с нациками явилась. То есть они пришли нас истреблять за то, что мы не кричим «слава нации, москаляку на гиляку» с утра до вечера. Они нам там все разрушили, а теперь говорят: мы тут ни при чем, это всё Россия. Это что — Россия нас расстреливала? Нет, мы все отлично видели — кто, куда, из чего и когда стрелял.

Я, конечно, спросил их, почему они бежали в Киев, а не в Москву. Катя ответила:

— Я любила свою страну, пока моя страна не сошла с ума. Но жить я все равно хочу на Украине. А Москва для меня слишком большой город, там легко потеряться, я этого боюсь. Надеюсь, у нас этот дурдом однажды закончится, и мы вернемся домой.

Александр на этих словах покачал головой и заявил, что «этот дурдом не закончится уже никогда».

— Надо уезжать отсюда, я жене это давно говорю. Думаю, нам надо рвануть в Германию. Выучим язык, будем работать, не важно, кем и где. Хуже, чем здесь, все равно уже не будет.

Я совершенно искренне пожелал удачи этим ребятам, а они очень настойчиво попросили меня не включать их откровения в репортаж.

— Нам нужно время, чтобы уехать, понимаете? Нацики даже здесь покоя не дают, сами видите.

Впрочем, неожиданно нашлись переселенцы посмелее. Многие вдруг говорили о том, что раз Порошенко подписал Минские соглашения, он должен признать русские республики и прекратить боевые действия.

— Закон о компенсациях за разрушенный дом есть, но он не работает. По закону мы все имеем право на компенсацию, если жилище разрушено нашей армией в ходе АТО. Но этот закон не действует — доказать, что твой дом разрушен армией, невозможно. И процедура выдачи компенсаций не прописана, — внятно разъяснил мне проблему один из этих бедолаг.

Другие взахлеб пересказывали слухи о том, как в Донбассе «сепаратисты» на российские деньги помогают восстанавливать дома.

— На Донбассе у сепаратистов жилье восстанавливают, завозят стройматериалы и еще помогают с ремонтом. Мне фото показывали соседи по улице. Деньги из России на восстановление дают!

— Ну, это могут врать специально, сомнительно все это.

— Чушь, ничего там не восстановят уже никогда, валить надо отсюда. В Германию, Польшу, Чехословакию, куда угодно.

— Сейчас «Минск-2» подписали, федерализацию! Получается, что не было смысла вообще воевать. Зачем вся эта заваруха тогда была нужна? Они сейчас говорят — вот тебе 400 гривен, сними на них жилье. Вы мне дом разрушили, вы мне его и постройте заново, козлы!

Один рослый, крепко сбитый мужик лет сорока, не пугаясь стоящих рядом нациков, вдруг прямо мне сказал, что думает и про правительство, и про войну, и про националистов, развязавших гражданскую войну.

А закончил он прямо как на трибуне, резкими громкими лозунгами:.

— Мрази все. Нацисты тоже мрази! И пусть мне кто-то из них скажет, что они не мрази! — подняв огромные кулачищи к небу, грозно закричал он.

На него смотрели со страхом и восхищением.

— Эй, ты! Ты, да, я тебе говорю! Ты сам мразь! Сепарская мразь, что ты тут скулишь, скотина, по морде давно не получал? — раздался звонкий юный голос со стороны штурмовиков, и я автоматически поднял камеру на плечо, ожидая снять яростную драку или жестокую расправу, кому как повезет.

Но ничего не случилось вообще. Рослый крепкий мужик опустил голову и попятился куда-то в сторону, остальные переселенцы тоже вдруг смолкли, беспокойно поглядывая по сторонам.

Я опустил камеру и пошел к себе в хостел.

Глава седьмая

Теоретически по выходным я мог особо не надрываться — редакции, как правило, хватало какой-нибудь небольшой новости с парой фотографий. Но в эту субботу украинский сегмент Интернета взорвался с самого утра: «Третий Майдан!», «Новая революция!», «Восстание в Киеве!». Заголовки будоражили воображение.

Обнаружив эту истерику за утренним просмотром анонсов, я с сожалением отставил горячие сливки с гренками, схватил камеру, пронеся по коридору под изумленным взглядом Алены Григорьевны, и в буквальном смысле побежал на Крещатик.

Пока я несся, мне успел дважды позвонить директор с гневными вопросами: где материал, и почему я, ленивая скотина, еще не на месте событий.

Увы, на Майдане ничего особенного не происходило. Ну да, вместо трех обычных палаток с пикетчиками там их стояло пять штук. Ну, сцена на площадке под стелой была украшена чуть немного большим количеством плакатов, чем обычно. Ну, на Крещатике прибавилось количество героев Восточного фронта. Но в целом это никак не выбивалось за границы повседневной суеты Майдана.

Я сделал несколько фотографий смартфоном, переслал их в редакцию, потом позвонил девчонкам на выпуск и отдиктовался небольшой новостью. Писать большой материал было явно не о чем.

В ответ в третий раз позвонил директор.

— Почему в украинских СМИ истерика, а у нас на сайте — тишина? У тебя там революция или концерт самодеятельности?.

— Да нет тут никакой революции, — оправдывался я. — Или мне надо тут все лично возглавить, чтобы что-то у них завертелось?

— Ищи организаторов, делай с ними большое интервью. Никто у нас здесь не может понять, кто это такие. Сделай так, чтоб мы были первыми. Не спи, иди работай.

Я вернулся к подножию стелы, вокруг которой стояли палатки, и начал искать лидеров намечающихся беспорядков. Но никто из праздношатающихся вокруг людей не выглядел руководителем. Все они охотно отвечали мне, что начальство где-то рядом, стоит лишь как следует поискать, но не давали никаких примет или контактов этого самого начальства.

Я засунул голову в ближайшую палатку. Там, прямо на грязном полу, валялись новенькие спальные мешки, коробки с консервами, какая-то пестрая литература, наваленная кучей, и листовки в пачках.

На одной из пачек с листовками сидел уже известный мне киевский зоолог, профессор Степан Гопала из института Шмальгаузена, и говорил на чистом русском языке, обращаясь к коробке консервов:

— … в животном мире Украины, как и в политике, в реальности никакого выбора у самки нет, как нет и политической свободы на Украине. Энтомологи неоднократно наблюдали, как самки чешуекрылых давали оплодотворить себя нескольким самцам, не осмеливаясь отталкивать никого из них, как не отталкивают политики самых разных спонсоров, не рискуя отказать никому, просто из элементарного чувства самосохранения. У ночных бабочек также было замечено, как самка сидела абсолютно безучастно, пока вокруг нее летало много самцов. Когда же один, наконец, опускался к самке, остальные исчезали, как исчезает иллюзия свободы после прихода к власти даже самых оголтелых либералов…

— Господин Гопала! Я — журналист. Не расскажете нашим читателям о социал-дарвинизме в украинской политике? Пожалуйста!

Авторитетный ученый повернулся ко мне, свет из тамбура палатки осветил бледное лицо. Мне показалось, что он усмехнулся тонкими бесцветными губами, и даже подмигнул мне.

— Примечательно, что в мире людей иллюзий не меньше, чем в мире насекомых. Женщины в мире людей, как правило, отказывают духовным или физическим уродам- самцам, так же поступают и самки насекомых. Хотя большое значение в человеческом обществе имеют деньги, наследство, родство, но многочисленные примеры из животного и политического мира свидетельствуют о том, что выбор все равно всегда делает самец, даже если он духовный или моральный урод, как и большинство украинских политиков, — сообщил мне профессор довольно бодрым голосом, но потом вдруг затих.

Я постоял еще с минуту в неудобной позе, просунувшись в палатку наполовину. Всемирно известный ученый молчал, тупо глядя перед собой, в пирамиду коробок с консервами. Через несколько минут мне стало скучно, затекли ноги, и я выбрался наружу.

Там ничего принципиально не изменилось. По-прежнему вокруг с деловым видом энергично бегали мужики в камуфляже с разным необычным хламом в руках, а на лавочках или даже прямо на тротуарной плитке сидели и призывно щурились местные дамы в мехах или синтепоновых куртках. Я стеснительно отводил от них взгляд.

Потом мне стало очевидно, что с таким настроем интересный репортаж я сегодня не сниму. Тогда я отважно сунулся в самую большую палатку на Майдане.

Внутри там оказалось практически пусто. Лишь в самом темном ее углу, метрах в пяти от входа, храпел рослый бородатый мужик в камуфляже. От этого мужика даже на таком расстоянии отчетливо разило перегаром, и я разочарованно выбрался наружу.

Возле знаменитой стелы Майдана широким полукругом были расставлены скамейки. Я сел на одну из них. Вокруг по-прежнему происходила некая суета — кто-то тащил покрышки, кто-то нес доску. Несколько человек рядом клеили огромный транспарант на боковую стенку стелы. На транспаранте было написано: «Смерть ворогам!», а чуть ниже: «Импичмент!».

Но все это выглядело как-то не по-настоящему, очень театрально. Стороннему наблюдателю могло показаться, что эти люди вокруг не шины, пачки и доски таскают, а декорации к фильму под названием «Третий Майдан». Участникам представления это все было неинтересно, я это чувствовал буквально своей кожей, а также матрицей своей видеокамеры.

Спокойно посидеть на скамейке мне не удалось.

— Почему тут сидим? — вдруг услышал я возмущенный голос за спиной. — Никто тут не сидит! Революция сама себя не сделает! Нужно работать!

Я повернулся посмотреть, кто же это такой тут командует. Командовал невзрачный, стриженый под горшок мужичок в демисезонной кургузой синей курточке. Он строго смотрел на меня и указывал куда-то в сторону Крещатика:

— Там две машины пришли, нужно разгрузить. Бочки, дрова, продукты, листовки.

— Я — журналист. И за вас вашу революцию делать не буду, — ответил ему я максимально злобно, внезапно представив на его месте директора агентства.

Потом до меня дошло, что мужичок, видимо, и есть один из руководителей таинственного «Третьего Майдана», и я спросил его об этом.

От вопроса он отмахнулся:

— Нет у нас руководителей — руководитель революции у нас народ.

— Неизвестные отцы? Понимаю.

Я вытащил камеру из пакета и тут же включил ее, забросив на плечо:

— Пару слов для болгарского радио скажите. Какие цели вы ставите, кого представляете, кто у вас союзник, кто враг?

Мужик приосанился, отдернул потертую курточку и всерьез начал зачитывать мне официальную речь на украинском языке. Я уловил слова «враги», «народ», «власть» и «революция».

— Скажите хоть пару слов на русском, я мову не разумею, — взмолился я.

— А вот это плохо. Потому что эта, Третья революция, будет национальной, украинской. И русскому языку здесь не будет места, как не будет места всему москальскому, жидовскому и американскому, — сообщил он мне, что интересно, по-русски, сурово сдвинув жиденькие брови.

Потом он пошел к машинам командовать разгрузкой, а я остался сидеть на лавочке, размышляя, почему все эти деятели не вызывают у меня ни малейшего интереса или, тем более, серьезного к себе отношения.

Я немного поснимал еще суеты на Майдане, а потом в четвертый раз позвонил директор, и я бегом отправился искать ближайший «Макдональдс», чтобы срочно отправить видео и текст через халявный макдаковский вайфай.

Вернувшись на Майдан, я заметил, как резко вдруг выросла в размерах толпа на площади. Вокруг палаток уже стояли плотные шеренги из дрищеватых юношей в балаклавах, а над палатками развевались флаги Украины, «Свободы», «Правого сектора» и еще каких-то не известных мне националистических объединений. Кроме того, людей в камуфляже слегка разбавили граждане в вышиванках, нацепленных зачастую поверх курток.

Вокруг одной из палаток люди в национальных костюмах всерьез водили хоровод, распевая что-то мелодичное, но очень грустное. Рядом бренчал на гуслях мужик в странном красном балахоне, похожем на костюм палача из театральной постановки про Средние века.

— Эй, приятель, как жизнь?

Я повернулся. Перед мной стояла Дина в своей форменной сине-белой курточке с логотипами Deutsche Welle на всех возможных местах. Она была одна, без привычного оператора Олексия рядом.

— Привет, Дина. Жизнь кипит, видишь, Третий майдан собирается, — показал я вокруг.

Она ухмыльнулась, проводила равнодушным взглядом очередного строителя баррикад с жердочкой на плече, потом повернулась ко мне.

— Мы это не снимаем. Нам это не интересно. Видно же, что постановка.

— Можно подумать, предыдущие майданы начинались иначе, — попробовал вызвать ее на спор я.

Но она не завелась. Ей все это было скучно.

— Не знаю, может быть. Но нам сказано сюда не лезть. И ребятам из BBC тоже так сказали. Странно, что твои болгары тебе это заказали, — сказала она, с видимым удивлением глядя мне прямо в лицо, как будто ей внезапно стало все ясно про мою гнусную москальскую сущность.

Я напрягся, отвел глаза и осторожно объяснился:

— Я сам сюда пришел, болгары мне это не заказывали. Мало ли что тут случится, продам тогда видос кому-нибудь.

Она понимающе кивнула:

— Ага, понятно. Ловишь, значит, удачу за хвост. Кстати, можно будет русским это продать. Но расслабься, тут ничего такого не случится. Они потусят с недельку и уберутся сами. Вот увидишь.

— А кто это и такие, у вас там, в европах, не говорят?

Она пожала остренькими плечиками:

— Нацики какие-то, но совсем уже доморощенные, посконные. Им не нравится Европейский союз, их бесят евреи, капитализм, ну и прочее подобное им тоже не нравится.

— Поэтому шансов победить у них нет? — догадался я. — Им не принесут печенек из Европейского союза?

— Этим — точно не принесут. Скорее, пришлют пару грузовиков национальной гвардии, вполне достаточно будет для разгона. И никто в ЕС по этому поводу не пикнет, как ты, наверное, догадываешься.

Тем временем к нам приблизился хоровод вышиванок, вовлекающий в себя все новых участников. Добродушная с виду тетенька осторожно попыталась взять Дину за рукав, но Дина резко вырвала руку и с неожиданно брезгливым выражением на хорошенькой мордочке отскочила от тетки ко мне за спину.

— Мы сегодня не танцуем, — объяснил я тетеньке, грозно подняв перед ней руки, как медведь, и тетя, нисколько не обидевшись, поскакала себе я дальше в толпу за следующими жертвами.

— Не любишь танцы народов мира? — бросил я вопрос за спину.

— Ненавижу. Вообще вымораживает меня от всего такого, национального, — созналась Дина оттуда из-за моей спины. — Гусли эти сраные, костюмы дебильные, лица даунов, — с неожиданной и страстной ненавистью заявила она.

Я повернулся посмотреть на ее лицо. Оно выглядело соответственно — с таким выражением либо убивают людей, либо едят пауков, либо женятся на нелюбимых.

— Тебя что, в детстве содержали в танцевальном народном приюте имени Леси Украинки? Откуда такие эмоции? — удивился я.

— Просто не люблю, — явно соврала она, не вдаваясь в объяснения.

— Ты водку пьешь? — вдруг спросила она меня заинтересованно.

Я посмотрел на часы.

— Так рано — нет. После шести нормально будет. Сейчас рано еще. Не полезет, понимаешь. Извини.

— Ну, тогда я пошла.

Она сделала пару шагов, потом повернулась, бросила с усмешкой, как подачку:

— Бесплатный совет. Ночью здесь будет интересней, чем днем.

Я благодарно поклонился ей в пояс, она хмыкнула и ушла в сторону Крещатика.

Я решил последовать совету и тоже ушел с площади Независимости в хостел, где проспал часов до девяти вечера. Затем тщательно изучил содержимое своих карманов и выложил оттуда все, включая телефон и документы. Взял только камеру, предварительно зачищенную от старых съемок, и запасной аккумулятор.

Если я верно понял Дину, сегодня ночью этот самый Третий майдан должны были разогнать. Поэтому давать в руки местному гестапо лишние улики мне совсем не хотелось.

Вечерний Крещатик сиял витринами и новыми фонарями, поставленными совсем недавно вместо разбитых два года назад во время путча. Но вот на Майдане фонари были выключены — видимо, чтобы не создавать демонстрантам дополнительных удобств. Впрочем, активисты и не нуждались в милостях от городской администрации — повсюду на площади тарахтели генераторы, дававшие ток десяткам мощных прожекторов.

Кроме того, по площади были расставлены бочки, в которых жгли дрова. Еще играла музыка — какой-то боевой украинский шансон. Во всяком случае, я разобрал слова «война», «стрелять», «москаль» и «смерть», что как бы намекало.

Непосредственно перед площадью стояла жидкая цепочка демонстрантов, из которой меня неожиданно строго окликнули:

— Це кто таков?

— Це пресса, — отозвался я аутентично, заодно помахав камерой у них перед носом.

— Проходи, — согласились со мной силуэты в сумраке, и я прошел.

Зашел я очень вовремя — среди тарахтения генераторов вдруг послышались звуки совсем других движков, помощнее, и на площадь заехали три тентованных грузовика. Машины встали неподалеку от стелы, не глуша двигатели.

Фары грузовиков были направлены на лагерь бунтовщиков, и в их свете стало видно мелькание десятков силуэтов в форме с дубинками в руках.

— А-а-а! — грозно отозвалась на это невидимая мне толком толпа.

— Граждане митингующие, просьба очистить территорию! — раздалось из темноты не менее грозное в мегафон сначала по-украински, затем по-русски.

— А вот хрен тебе!

— Это кто там гавкает!

— Слава Украине!

— Киев, вставай!

— Смерть ворогам!

Я поднял камеру, включил ее и понял, что она не пишет — экран не реагировал на мои истеричные нажатия на кнопку «запись». В этот момент солдаты национальной гвардии пошли в атаку, начав разбирать ближайшую к себе палатку. Из палатки, громко и грязно матерясь, внезапно полезли здоровенные, пьяные и злые мужики. В свете фар грузовиков было видно, что у мужиков в руках тоже есть дубинки, а также что-то еще — мне вот показалось, что даже палицы или какое-то аналогичное средневековое оружие. Началось рукопашное сражение, на которое я мог лишь смотреть и материться не менее экспрессивно, чем его участники.

Неподалеку нашлась пустая скамейка, и я сел на нее, изучая настройки камеры. Почему она не пишет, я так и не понял, зато понял, что сегодня зачистить майдан у власти не получится — в атаку на солдат вдруг пошли какие-то несметные силы, отсиживавшиеся до того то ли в палатках, то ли в кафетериях неподалеку.

Армейские грузовики эта толпа вынесла за пределы площади буквально на руках, а солдат аккуратными, но действенными оплеухами отогнала еще дальше, куда-то в проулки, после чего некогда грозный голос в мегафоне сменил тональность и начал примирительно предлагать договариваться и, хотя бы, не жечь костры на площади.

— Граждане митингующие, мы же договаривались с вашим руководством — соблюдать общественный порядок, не жечь костры, не подвергать опасности общественные здания…

— С жинкой своей договариваться будешь, чтоб она тебе минет почаще делала, — весело кричали ему в ответ.

Очень скоро вокруг меня бурлила толпа в две-три тысячи очень энергичных, крепких спортивных мужчин, и это производило сильное впечатление — во всяком случае, я бы на месте военных не рискнул атаковать такую толпу без трехкратного перевеса.

А еще через полчаса эта энергичная толпа куда-то схлынула, оставив после себя послегрозовое ощущение: стихия ушла, но еще погромыхивает в небесах гром, намекая, что всегда может вернуться и повторить.

Впрочем, перед сценой народ толпился в прежнем количестве, и я пошел туда, на ходу разглядывая экран камеры в тщетных попытках понять, почему она не работает.

В толпе уже не было видно спортсменов, а взгляд натыкался все больше на пузатых мужичков в камуфляже или на каких-то вздорных хипстеров в кожанках и галифе, похожих на «красных» или «белых» персонажей художественных фильмов про гражданскую войну в России в прошлом веке. Отличали от прототипов их только балаклавы — сто лет назад прятать лица было прятать еще не принято, все мерзости делались глаза в глаза, и от души.

В этой красочной толпе громко и на разные голоса поносили жидов, москалей и американцев. А за сценой — я отчетливо слышал — , как кого-то жестоко били. То есть били без шуток — задавались какие-то резкие вопросы, потом следовали звучные удары и ясно слышимые ответные вопли избиваемого:

— Я не москаль, вы меня спутали! Я не москаль, вы меня спутали!

Тем временем на сцену вышел знакомый мне мужик в кургузой синей курточке, один из неизвестных отцов. Он взял микрофон и, кивая за сцену, откуда по-прежнему доносились страшные вопли, сообщил собравшимся:

— Среди нас есть еще один москальский агент.

Толпа забурлила, зашевелилась, вспыхнула огоньками сигарет.

— Где, кто?

— Вот он, — заявил все тот же мужик, и ткнул микрофоном прямо в меня.

Я обмер, осторожно оглядываясь вокруг. В ночном сумраке видно было плохо, но я все же разглядел, как ко мне, протискиваясь сразу с двух направлений, двигаются патрули из хипстеров, с дубинами и в балаклавах.

Бросить камеру и бежать было чисто инстинктивным желанием, но я его подавил. Не могут же эти питекантропы забить болгарского журналиста прямо на центральной площади своей столицы. Русского — могут, это уже ясно, но болгарского нельзя, ЕС ведь не одобрит.

Главное — не признаваться, кто я такой. Я — болгарский журналист. Болгарских журналистов убивать нельзя.

— Вот он, скотина, берите его! — снова начал тыкать микрофоном в меня мужик со сцены, и я все же переложил камеру в правую руку, чтобы успеть поработать удобной левой, если все же будут убивать по-настоящему.

— А-а-а, сволочи, уберите руки! — заверещал кто-то позади меня.

Я обернулся и посмотрел, как принимают под руки пожилого толстенького громадянина в вышиванке, надетой поверх плаща.

— Этот москальский агент говорил тут только что, что нам надобно сжигать жидов, а не москалей. Он говорил, что надо сжечь сначала посольство Израиля, а потом уже москальское. Он — провокатор! Он — москальский агент! — объяснил со сцены диспозицию неизвестный отец.

Москальского агента стали воспитывать прямо на месте, и я отошел в сторонку, чтобы не прилетело и мне по ошибке. Но мне все-таки прилетело — точнее, не мне, а камере. Я сумел удержать ее в руках, но удар получился неслабый, погнули штангу микрофона.

— Прощу прощения, пан журналист, случайно вышло, — оправдался ближайший ко мне хипстер, молотя худосочными ручками по упитанному москальскому агенту.

Агент прикрывал голову от ударов, но отважно гнул свою линию:

— Жечь жидов сначала надобно! А вы сами агенты Кремля, если не понимаете главного!

Голос из толпы рядом со мной неожиданно громко согласился:

— Этих тоже надо жечь, верно он говорит, да! Но сначала жечь все же москалей. А если сейчас начать с жидов, что скажет Америка с Европой?

Я отошел еще дальше в сторону, сосредоточившись на камере. А она вдруг заработала. Ей, видимо, тоже не хватало хорошего пинка от прогрессивных европейских революционеров.

Я включил камеру и поднял ее на плечо. Москальского агента увели куда-то за оцепление сцены, и туда я идти не рискнул. Зато на сцену стали выходить совершенно отвязные фрики.

Седой дедушка в неизбывной для Киева камуфляжной куртке, но также с огромным золоченым крестом в руках, долго взбирался на сцену, используя крест как посох, а когда, наконец, взобрался, заорал вдруг без микрофона так громко, что я вздрогнул и сам едва не перекрестился, хоть и атеист.

— Наше правительство по телевизору говорит по-русски! Это предательство! Нужно немедленно запретить русский язык на телевидении, в кино, везде! Украинцы должны быть хозяевами, господами в своей стране!

Толпа радостно взвыла, заголосила:

— Так! Тут господар украинец!

— Москаляку на гиляку!

— Тут говорити треба по-украински.

— По-российски говорят лише окупанти!

Одновременно с этим народным подъемом внезапно начались танцы — на сцене и рядом с ней организаторы снова начали водить хороводы из каких-то усталых бабушек и пузатых дяденек. Что бабушки, что дяденьки хороводили ровно так, как это делают дети в детском саду под присмотром воспитателей — и топочут вроде энергично, и подпрыгивают, где надо, и даже смело подпевают фонограмме — но делают все это без должного уважения к историческому моменту. Все ж таки Третий Майдан, Революция Достоинства, вот это всё.

Впрочем, длилось это недолго — минут через двадцать бабушки с дедушками организованно построились и молчаливой зловещей колонной двинулись к огромному блестящему черному автобусу, вставшему, в нарушение всех возможных правил, прямо посреди пешеходной зоны площади Независимости. Там началась какая-то привычная и постыдная для Киева суета со списками, фамилиями и купюрами, но я не стал это снимать, потому что рядом с автобусом стояло около десятка штурмовиков, и все они смотрели в мою сторону.

Я уже собрался уходить в хостел, когда на сцене появился мой герой — недобитый москальский агент в вышиванке поверх плаща. Даже в неверном свете прожекторов на его лице был различим огромный синяк под левым глазом. Еще были видны пятна грязи на плаще и штанах. Похоже, досталось гражданину от патриотов серьезно.

Но никакой переоценки ценностей со сцены не прозвучало. Пожилой громадянин с удивительным упрямством на круглом простодушном лице заявил всем нам, что он вовсе не сломлен и готов защищать свои европейские ценности так же решительно, как и до избиения патриотами Украины.

— Я был самым активным участником всех предыдущих майданов, которые победили именно благодаря таким, как я!

Толпа ахнула и развернулась к сцене, изучая синяки на лице и отпечатки подошв на одежде оратора.

— Я не агент Москвы! Агенты Москвы — вон там, в Верховной раде! Они нас скоро сожрут, если мы будем молчать. Еще раз скажу вам, кто у нас враги и воры, и кто виноват. Виноваты жиды, которые вошли в Раду и душат нас! Их надо сжигать первыми!

Из толпы раздались отдельные жидкие хлопки и крики: «Правильно!».

— Кто у нас главный враг? Жиды! И это надо прямо говорить! И нечего нам тут рассказывать про агентов Москвы! Меня тут на Майдане каждый третий знает! Я не боюсь говорить правду! Хоть бейте, хоть убейте — жидов надо жечь! А будете мешать народу, выкинем как собак, под зад ногой! Мы тоже евроинтеграторы, они нам помогают, поэтому мы победим! — заявил он под бурные аплодисменты.

Я пробился поближе к сцене. Мне очень хотелось задать этому питекантропу несколько уточняющих вопросов, но к нему, как оказалось, было не подойти — вокруг собралась целая толпа апологетов, и все они выпрашивали у него автографы, как у голливудской кинозвезды.

Круглое лицо громадянина светилось от счастья, синяк под глазом подсвечивал синим. Ручку евроинтегратору дали, но он никак не мог сосредоточиться на подписании листовок и кепок, а все кричал и кричал в микрофон, которые ему услужливо подсовывали организаторы акции:

— Так победим! Жидов жечь! Потом москалей! Слава Украине! Смерть ворогам! Так?

— Так! — отвечала жутким ревом толпа.

Потом раздался звон битого стекла. Голоса вокруг запели какую-то маршевую песню, и снова зазвенело разбитое стекло на улице рядом. Из центра площади в сотый раз донеслось:

«Слава Украине!». Кого-то громко тошнило прямо возле сцены.

Я выключил камеру и, сам не ожидая от себя, вдруг крикнул:

— Всем спасибо, все свободны!

Эта известная цитата из известного в России и, разумеется, на Украине тоже, анекдота произвела удивительное действие — все вокруг на Майдане на минуту затихли. Но потом, конечно, снова разорались.

Когда я уже уходил с площади, услышал голоса за спиной:

— Я его не знаю, ты расскажи.

— Ну, хорошо. Значит, представь себе… Серое, промозглое, дождливое, слякотное, холодное, раннее майское утро. Центральная площадь концлагеря «Освенцим». Всех заключенных, как водится, пригнали, построили, пересчитали. По традиции каждого десятого расстреляли. Потом тишина. Дождь. Слякоть. Выходит на трибуну начальник концлагеря, подходит к микрофону. Медленно снимает фуражку, мнет ее в руках: «Такое дело, мужики! Даже не знаю, как сказать. Такое дело, господа европейцы… Война, в общем, вчера закончилась! Так что, всем спасибо, все свободны!».

Глава восьмая

Мне предстояла вторая бессонная ночь. Накануне, днем в воскресенье, поспать тоже не удалось — неожиданно разболелся зуб, и до меня дошло, что настало время выполнять обещание, данное доброму украинскому пограничнику в Жулянах.

Алена Григорьевна любезно подсказала, где расположена ближайшая платная стоматологическая поликлиника, и я явился туда с опухшей щекой и надеждой во взоре.

— Будем резать, не дожидаясь общего воспаления, — радостно прокомментировал мой внешний вид местный хирург, узнав, что я платежеспособен. А когда он услышал, что я готов оплатить наличными протезирование двух ранее погибших зубов и протезирование удаляемого сейчас, он обрадовался так, будто киевское «Динамо» выиграло у московского.

— Сейчас проведем калькуляцию, не волнуйтесь, у нас все будет точно, как в аптеке, — услышал я перед тем, как упасть в наркозный сон.

В хостел я вернулся к вечеру, выпотрошенный и морально, и физически, причем, физически в двух местах кряду — в кошельке и в ротовой полости. Утешало одно — стоимость подобного лечения в Петербурге, действительно, превышала киевскую раза в два с половиной.

Алена Григорьевна, увидев мою распухшую теперь уже во всех местах физиономию, опять всплескивала ручками и бегала по хостелу с топлеными сливками, как с каким-то волшебным эликсиром, но у меня уже не было сил сопротивляться.

И вот когда я блаженно умирал на кровати под волшебное щебетание хозяйки и местного телеканала, раздался телефонный звонок, и директор агентства своим фирменным скучным голосом спросил:

— Палыч, ты там совсем охренел уже в своем безделье? Какие-то сраные революционеры на Майдане целый отель уже захватили, а мы это узнаем от РИА «Новости»?! На хрена тогда ты нам нужен там, в Киеве?! Я не уверен, что тебя ждет премия по итогам этого месяца. Больше того, я не уверен, что нам не придется посылать в Киев более подвижного корреспондента.

Я, конечно, тут же встал и пошел на свою Голгофу, не забыв прихватить камеру в пакетике.

Над площадью смеркалось, народу было совсем уже немного, и я в панике, потеряв всякую осторожность, просто ходил уже и напрямую, по-москальски, спрашивал:

— Шановни, где тут у вас отель захватили, покажите мне скорее.

Впрочем, спрашивал — это было сильно сказано. Я, скорее, мычал про это. «Шановни» в ответ по большей части отпрыгивали в сторону, подальше от моей опухшей физиономии, многие при этом крестились, а атеисты указывали куда-то в сторону сгоревшего два года назад в ходе переворота и так и не восстановленного Дома профсоюзов.

В итоге милая барышня, раздававшая у стелы листовки «за все хорошее против всего плохого», довела меня до угла площади, показала оттуда на серое здание с золотыми вывесками и тут же сделала мне ручкой.

— Дальше вы сами, будь ласковы. Там какие-то мутные типы тусуются, туда идти совсем не хочется…

Я дошел до отеля, возле которого на самом деле бродило множество мутных типов, все, как один, в камуфляже, и при этом с оружием — были видны пистолеты в кобуре на поясе у многих и даже укороченные версии «Сайги» за плечами у некоторых. На меня и мою видеокамеру эти люди внимания не обращали или делали вид, что я им не интересен.

Я спокойно прошел через распахнутые стеклянные двери в холл отеля и уткнулся в еще одну большую группу вооруженных мужчин в камуфляже. Они стояли плотной стеной напротив жидкой шеренги полицейских и беседовали о своем революционном праве на оккупацию частной собственности.

— Когда революции в 2014 году понадобилась гостиница «Украина», революционные силы ее просто заняли, и полицию никто не спрашивал…

— Сейчас ситуация другая, майдан закончился, надо порядок наводить, анархия погубит государство…, — Полицейский, усатый седой майор в форме старого образца, говорил подчеркнуто мягко, как говорят с детьми, когда не хотят скандала, а хотят убедить их прекратить делать глупости и слушаться взрослых.

Я поднял камеру на плечо и включил запись. На меня покосились и боевики, и полицейские, но никто не из них не высказал вслух своего неудовольствия — все были заняты беседой.

— … Майдан не закончился! Как жировали барыги, так и жируют! Мы на Восточном фронте кровь проливаем в боях с русскими, а вы тут в тылу, в тепле, в безопасности, развлекаетесь за наш счет! — Эту фразу простонал худой боевик с нервным, дерганым лицом. Он и сам весь как-то нервно дергался — переступал ногами на месте, хватался за кобуру. Так ведут себя наркоманы или психопаты.

Майор брезгливо поморщился, глядя в его сторону, но ровным тихим голосом ответил:

— У полиции задачи в Киеве тоже непростые. Преступность выросла, нам надо защищать людей. А вы заняли два этажа отеля да еще ресторан. Владельцы несут убытки, так нельзя.

— Да владельцы за нас! Что вы тут придумали, пан полицейский! Хлопцы, а ну, давайте сюда этих владельцев, пусть сами расскажут!

После минутной возни в центр холла вытолкали испуганного администратора в светло-сером костюме- тройке, белоснежной рубашке и начищенных до блеска туфлях.

— Говори, за нас ты или за кого? Ты вообще за революцию или за барыг с Банковой?

— Я, собственно, конечно, за революцию. Но вы и нас поймите — постояльцы съезжают, в ресторане даже уборку произвести не можем, вооруженные люди спят прямо на полу, в туалетах грязно…

— Пристрелю суку! — Нервный боевик с отчетливым щелчком вскрыл кобуру и выудил оттуда огромный пистолет, что-то вроде Desert Eagle. Ну, или, может, пистолет Стечкина — я в них не очень разбираюсь.

Майор полиции неуловимо резким и точным движением прихватил наркомана одной рукой за худосочную шею, а другой так же ловко и уверенно выдернул из его руки пистолет.

— Ну, мы же договаривались, господа революционеры, не делать резких движений, — сказал нам всем майор с немного наигранным возмущением. Он вынул из пистолета магазин и принялся неспешно выщелкивать оттуда патроны прямо на грязный кафельный пол отеля.

В холле отеля оказалась отличная акустика — я с удовольствием поработал камерой, присев на пол и снимая оттуда, как на полу звонко скачут патроны калибра девять миллиметров, и как на это смотрят люди вокруг.

Люди вокруг, кстати, смотрели на майора с уважением.

Потом майор приотпустил[5] шею нервного революционера, и тот сразу выскользнул, послушно нырнув в тень, куда-то к столикам ресторана.

Администратор внезапно осмелел и неожиданно громко высказал вслух все, что, похоже, вертелось на языке у прочей публики:

— Господа, ну нельзя же так! У нас же бизнес, клиенты, налоги, в конце концов! Как же можно все это отбирать у простых коммерсантов, будто вы коммунисты?! Вы же за европейский путь развития должны выступать, верно? Значит, без коррупции и насилия! Мы европейцы или кто?!

Публика вокруг, включая мужиков в камуфляже, опустила глаза и принялась неубедительно делать вид, что все собравшиеся здесь вообще ни при чем.

— Они ведь не просто вошли и тихо уселись в ресторане, нет! Они же сразу, как вошли, за стойку бара ломанулись. И там, как в кино, начали разливать другу другу всякие напитки, а то и пить из горла дорогие смеси, — горячо зашептал мне прямо в ухо чей-то взволнованный голос. — Это же какой-то беспредел!

— Значит, так, господа европейцы, — хриплым, но решительным голосом подытожил непростую коллизию полицейский, убирая огромный пистолет себе за пазуху. — Хватит революционной самодеятельности!

Он посмотрел на часы в своем телефоне и еще энергичнее продолжил:

— Отель — это частная собственность. Если владелец отеля говорит, что мы все тут лишние, значит, мы все лишние, значит, выходим все наружу. Без вариантов. Если кому-то что-то неясно, будем сейчас объяснять индивидуально..

Несмотря на очевидную угрозу, на выход потянулись не все. Примерно половина народа из местной камуфлированной публики в холле все ж таки задержалась, задумчиво поглядывая по сторонам.

Майор достал из кобуры свой табельный пистолет Макарова и с мученическим выражением на лице передернул затвор. На многострадальный кафельный пол отеля упал очередной патрон.

— В народе меня зовут Тупой хряк, — доложил майор. — Они меня так зовут за то, что я на самом деле тупой хряк. Внимание! На счет «три» я, тупой хряк, начинаю зачищать гостиницу от посторонних, как умею!..

Он выстрелил из пистолета в потолок всего лишь дважды, но я немедленно вышел из лобби отеля одним из первых, хотя был на сто процентов уверен, что в меня майор первым стрелять не станет. Выглядел он, если честно, интеллигентным и ответственным офицером.

Тем не менее, вместе со мной из отеля вышли почти все остальные посетители, включая большинство революционеров, а внутри осталось не больше десяти человек.

Тут же к дверям отеля как бы ниоткуда выбежали солидные мужчины в цветастых ливреях. Они быстрыми ловкими движениями перекрыли парадный вход массивными стульями и встали снаружи, неспешно раскуривая сигареты и всем своим видом показывая, что больше никто и никогда не войдет сюда без брони, надежно подтвержденной Visa или MasterCard.

Я перешел на другую сторону проспекта и на автомате снял эту сцену для истории. Уже рассветало, поэтому картинка получалась, что надо.

Потом я пошел обратно на Майдан, поскольку оттуда вдруг стали доноситься странные вызывающие звуки. Мне даже показалось, что там, на Майдане, сейчас убивают европейскую демократию — так убедительно и жарко вдруг закричали оттуда аборигены.

Они кричали не зря. Оказалось, что на площадь Независимости не подвезли дополнительные полевые кухни, а также пиво, хотя оно было обещано отдельно.

— Это саботаж! У меня пятьсот человек голодные и трезвые, как дураки, а ты мне лепишь про интриги санитарных инспекторов! Гнать их в шею! Прорывайся, как сможешь! — надсаживаясь, несколько картинно орал в телефон, стоя посреди площади, мой уже знакомый мужик в кургузой синей курточке.

Рядом стояло человек не пятьсот, но пятьдесят хмурых боевиков в камуфляже, действительно, злых и трезвых.

— Жрать уже давай, Семен. Рассвет, понимаешь, уже полощется, а мы ни в одном глазу!

— Мы так вообще не договаривались! Где наше пиво? По два литра на в рыло в сутки обещано! Сема, что за кидок на ровном месте?!

— Это не революция, а черт знает что такое!

Я не решился поднять камеру на плечо в такой ответственный момент — было очевидно, что революционеры не шутят. Да и снимать тут, честно говоря, было нечего: мрачные, нетерпеливые, одинаковые в своей злобности мужчины в потных мокрых камуфляжных костюмах, нервно прогуливающиеся в утреннем сумраке по площади Незалежности в поисках демократии.

Если это действительно можно будет однажды снять на видео, в итоге получится фильм столь любимого на Западе андеграунда. То есть унылый, но претенциозный и получивший яростную поддержку в СМИ фильм, который, как водится, никто не посмотрит, зато все положительно оценят, потому что так сейчас в обществе принято. И попробуй только возрази.

Я прошел к сцене под стелой. Там тоже толпился народ, но уже более разнообразный — тощие юноши в балаклавах и с палками в руках, пенсионеры со злыми лицами, фрики в странных балахонах или, напротив, граждане, раздетые буквально до трусов, несмотря на холод и морось.

Один из таких фриков, упитанный мужичок в ярко-красном балахоне, похожем на сценический костюм Аллы Пугачевой, залез на сцену и принялся энергично декламировать оттуда яркие резкие лозунги:

— Долой гнилую войну!

— Да здравствует справедливая война!

— Смерть продажным чиновникам!

— Слава хорошим чиновникам!

— Повернем оружие АТО на Киев!

— Добьем сепаратистов в Донецке!

— Слава Украине!

— Смерть ворогам!..

Каждый второй его лозунг противоречил предыдущему, и я быстро утомился, перестав вслушиваться в слова оратора.

Небо вдруг протекло струями необычно холодного дождя, а когда еще поднялся ветер, на площади стало совсем неуютно. Однако толпа вокруг меня не уменьшалась, люди все прибывали и только вставали плотнее, сохраняя таким образом последнее тепло.

Я поднял камеру и огляделся. Собравшиеся стояли вплотную друг к другу, мужчины и женщины, подростки, парни и девушки, переминались с ноги на ногу и чего-то ждали. Разговоров почти не было слышно. То там, то здесь разгорались огоньки сигарет, озаряя сжатые губы и втянутые щеки. Потом в такт оратору со сцены над площадью ярко вспыхнули гигантские плафоны. Их было три: красный, синий и зеленый, в виде закругленных треугольников. Толпа колыхнулась и замерла. Вокруг меня тихонько задвигались, гася сигареты. Плафоны на мгновение погасли, а затем начали вспыхивать и гаснуть поочередно: красный — синий — зеленый, красный — синий — зеленый…

Я ощутил на лице волну горячего воздуха, вдруг закружилась голова. Вокруг шевелились. Я поднялся на цыпочки. В центре площади люди стояли неподвижно: было такое впечатление, что они словно оцепенели и не падают только потому, что сжаты толпой. Красный — синий — зеленый, красный — синий — зеленый… Одеревеневшие запрокинутые лица, черные разинутые рты, неподвижные вытаращенные глаза. Они даже не мигали под плафонами…

Стало совсем уж тихо, и я вздрогнул, когда пронзительный женский голос неподалеку крикнул: «Слава Украине!» И десятки голосов откликнулись: «Слава Украине! Героям слава!» Люди на тротуарах по периметру площади начали размеренно хлопать в ладоши в такт вспышкам плафонов и скандировать ровными голосами: «Слава Украине! Смерть ворогам! Слава Украине! Смерть ворогам! Слава Украине! Смерть ворогам!».

Ритм вскриков и мигание плафонов завораживали до безумия. Я почувствовал, как сам начал вслух проговаривать ненавистные мне нацистские лозунги, настолько крики толпы вокруг оказались заразительны.

Кто-то уперся мне в спину острым локтем. На меня навалились, толкая вперед, к центру площади, под плафоны. Красный — синий — зеленый, красный — синий — зеленый…

И тут, наконец, я понял, что все это необычайно весело. Мы все хохотали. Стало просторно, загремела музыка. Я подхватил славную девочку, и мы пустились в пляс, как давным-давно, — беззаботно, чтобы кружилась голова, чтобы все нами любовались… Мы отошли в сторонку, и я не отпускал ее руки, и совсем ни о чем не надо было говорить, и она согласилась, что Порошенко — очень странный человек. Терпеть не могу алкоголиков, сказала мне Дина…

Когда одуряющий морок почти захватил меня, рядом, едва ли не почти у меня под ногами, разорвалась газовая граната. Из нее с шипением полез белый дым, и я на инстинктах рванул прочь сквозь толпу, прижав камеру к груди правой рукой и отчаянно пихаясь во все стороны левой.

Ненавижу слезгонку — меня начинает выворачивать от одного ее запаха.

Я успел продраться сквозь толпу, прежде чем там началась настоящая паника, и все вокруг начали топтать друг друга. Уже отбежав к Крещатику, заметил метнувшуюся в подземный переход тощую высокую фигуру.

Я побежал за ним и, конечно, нагнал его еще в переходе — бегал он хреново, как, впрочем, и все, что делал.

— Привет, Андрей, — сказал я негромко, присев рядом с ним на корточки.

Он моргнул воспаленными злыми глазками.

— Ах ты ж гад, москаль! Как же ты меня напугал! — сказал мне коммунист Андрей.

Мы вместе поднялись наверх и вдруг увидели колонну оранжевых машин: поливальных цистерн, тракторов со щетками, фургонов, грузовиков, автобусов, набитых дворниками в оранжевых жилетах. Вся эта армия неторопливо двигалась по Крещатику и почти достигла перекрестка с аллеей Небесной сотни.

Жуткая колонна перестраивалась для атаки, но подготовка продолжалась слишком долго, и мы в ожидании развязки уселись на парапет пешеходного перехода.

Позиция была на редкость удобная, и я достал камеру.

Стоило мне поднять ее на плечо, как к нам кинулось несколько спортивного вида мужчин в блестящих от дождя кожаных куртках.

— Шановний, очень прошу. Не надо тут ничего снимать, — сказал мне самый рослый и убедительный из них.

Я заглянул этому спортсмену в лицо и вдруг узнал его — он был среди тех энергичных крепких мужчин, что накануне успешно отбили атаку полиции на палатки Третьего майдана.

Я послушно опустил камеру, пробормотав:

— Вчера же вы были на той стороне, — я показал рукой на площадь.

Спортсмен осклабился, глядя на меня сверху вниз со снисходительной ухмылкой:

— Нам что красные, что белые, лишь бы гроши платили.

Его приятели в ответ заржали, возвращаясь в авангард колонны, которая уже начала разворачиваться клином к стеле.

Во главе клина спортсмены поставили бульдозер и теперь суетились возле него, указывая водителю направление атаки и поднимая ковш на удобную высоту, чтобы одним махом снести вздорные фанерные баррикады протестующих.

— Смотрите и учитесь, Андрей, как надо правильно разгонять неправильные демонстрации, — заметил я своему соседу негромко. — А то вы все лезете с какими-то вздорными газовыми гранатами, флагами, стихами. Жизнью и здоровьем зачем-то рискуете. А ведь это просто бизнес. Он называется европейская демократия. Суть его перед вами: нанимаете тысячу спортсменов, и любой вопрос решен.

— Театр. Все вокруг нас — какой сраный театр, — с горечью согласился Андрей.

— Да ладно, какой это театр. Цирк с конями, вот что это такое, — отозвался я, решительно вставая и запихивая камеру в пакетик. — Пойдемте, позавтракаем где-нибудь вместе?

— Нет, спасибо. Я хочу сейчас досмотреть это представление до конца. Надо же и мне когда-то учиться европейской демократии, верно?…

Глава девятая

Впервые за последние дни мне удалось нормально выспаться. Но хорошего много не бывает — после того, как я выплатил аванс протезисту, я оказался на финансовой мели. Я все старательно подсчитал: денег осталось ровно на семь обедов в «Пузатой хате», зато после прохождения через эту голодную неделю из Петербурга ожидалось перечисление гонорара за мои первые сюжеты.

Разумеется, первое, что я увидел, явившись с утра на обед в «Пузатую хату», было объявление о повышении цен.

«Уважаемые посетители! К нашему большому сожалению, мы вынуждены поднять цены в нашей столовой. Причина — из-за блокады транзитных перевозок поставщики подняли цены на продукты на 15–20 %. Нам тоже пришлось это сделать. Но мы подняли цены лишь на 10 %, потому что мы ценим вас, наших клиентов. Оставайтесь с нами! Коллектив сети столовых «„Пузатая хата“».

В очереди к кассе только и разговоров было, что о повышении цен.

— Твари последние эти активисты! Сами не работают и другим не дают!

— Олег, давай потише. Люди же слушают.

— Тише?! Они уже на голове у нас пляшут, а ты все «тише, тише».

— В полиции сказали, будут разгонять блокировщиков.

— В полиции? Да они сами боятся этих тварей до усрачки!

Ругался на активистов рослый мужик в рабочем комбинезоне, а успокаивал его коллега в таком же комбинезоне, но гораздо вдвое меньших габаритов.

Рослого в очереди поддержали:

— Да сколько можно, натерпелись уже от этих уродов! Теперь из-за них еще и цены повышают! — крикнула немолодая женщина в китайском пуховике.

— Да, достали они, — поддержали ее сразу несколько голосов.

— Пусть катятся к себе во Львов! Пусть там свои порядки устанавливают!

Внезапно очередь затихла, будто всех выключили. Люди перестали галдеть, а начали с преувеличенной старательностью разглядывать блюда на витрине и ценники возле них.

Я огляделся. В хвост очереди встали трое молодчиков в камуфляже. У них на рукавах и на груди видны были эмблемы «Правого сектора», а на поясе у одного я заметил кобуру.

Юноши смотрели на людей с вызовом, видимо, ожидая продолжения гневных выступлений в свой адрес. Но посетители молчали, затих даже рослый работяга, ранее недовольный больше всех прочих. Штурмовики тоже не начинали конфликт первыми, негромко переговариваясь между собой.

Я решил обойтись одним первым блюдом и хлебом вместо пирожков. Судя по подносам остальных посетителей, экономить таким образом решили многие.

Я нашел свободный столик в углу и едва угнездился там, как услышал насмешливый голос:

— Здравствуйте, мой петербургский друг. Как поживаете?

Возле моего стола с подносом в руках стояла крашеная блондинка Олеся, бухгалтер.

— Пустите? — кокетливо сделала книксен она.

— Садитесь, конечно, — захлопотал я, расчищая ей место на столе.

Есть хотелось ужасно, поэтому я принялся за суп, не дожидаясь, когда она расставит свои тарелочки и чашки.

Некоторое время мы ели молча, а я лихорадочно искал повод для начала светской беседы. Ну, не про повышение же цен разговаривать?

— У нас сегодня из-за блокады сразу два крупных клиента отвалились, — сказала мне Олеся, когда я в трагическом молчании доел свой суп.

— Вроде три дня всего блокаде. Так быстро разорились? — удивился я.

— Они еще не разорились, но, если дальше все так пойдет, разорятся точно. А пока они приостановили работу и отправили персонал в неоплачиваемый отпуск.

— Большие конторы?

— В одной больше ста человек, в другой примерно пятьдесят.

— Гримасы капитализма, — сказал я осторожно.

— Какие гримасы капитализма?! Сраные нацики творят что хотят, а не гримасы капитализма, — неожиданно завелась Олеся.

На нас стали смотреть с других столиков. Впрочем, столик с юными неонацистами был довольно далеко от нас.

— Извините, — уже гораздо тише сказала мне Олеся, принимаясь за десерт.

— Да я все понимаю, — кивнул я с сочувственной гримасой.

— А чем вы тут занимаетесь, Игорь? Я прям извелась вся потом от любопытства, забыла вас спросить. Что может понадобиться интересному мужчине из Петербурга в такой дыре, как Киев?

— Ну уж дыре, — вступился я за древнюю столицу. — Красивый город. Собор красивый, шпили тут у вас опять же интересные.

— Был красивый, — жестко отозвалась Олеся. — А сейчас Киев — дыра с селюками. Ну, так отвечайте же, что вы тут у нас забыли? Или вы кремлевский агент и прибыли сюда с заданием разрушить изнутри нашу бедную родину?

— Я корпоративный юрист, прибыл сюда решить несколько конфиденциальных вопросов для своего клиента, — ответил я ей осторожно.

— Клиент, небось, пытается лихорадочно вывести активы с Украины, а ничего не получается? — с каким- то грустным понимающим злорадством прокомментировала она.

— Вроде того, — согласился я.

— Думаю, вы в ситуации лучше меня разбираетесь, но все же дам совет: без взятки такие вопросы у нас не решаются.

— Взятку дали, но еще при Януковиче, — на ходу придумал я коллизию.

— А, ну это же классика. Классическая разводка — все, что было при Яныке, не считается. Так что готовьте снова денежки, — весело призвала она меня, покончив со своим десертом.

— Мой клиент не готов еще к такому повороту, — развел руками я.

— Жадный, гад, да? Обычное дело с клиентами.

Мы посидели с минуту молча. Я думал, как деликатно встать и уйти, но она вдруг сказала:

— Я вас два раза по телевизору видела за эти дни. Вы с камерой по Крещатику и по Майдану бегали. Это вы подрабатываете так, да, потому что клиент жадный?

Я замычал что-то в ответ, но она опять расхохоталась и встала:

— Ладно, не буду вам мешать. Кстати, что вы делаете сегодня вечером? Может, сходим куда-нибудь, поужинаем, и все такое?

Я молча смотрел на нее, огорошенный как неожиданным разоблачением, так и неожиданным приглашением.

— Ну, можно и поужинать, — выдавил, наконец, из себя я, лихорадочно подсчитывая в уме, сколько у меня осталось гривен.

— «Можно и поужинать», — передразнила меня она. — Фу таким быть, — Олеся обиженно вздернула носик и пошла к выходу.

— Передайте Путину привет, когда вернетесь в Кремль за орденом! Но пасаран! — крикнула мне эта зараза на всю столовую перед тем, как выйти.

Теперь все посетители, включая троих штурмовиков, смотрели на меня.

Я подождал с минуту, потом встал и неторопливо, в абсолютной звенящей тишине, вышел из кафе, не забыв прихватить со стола свою камеру в пакетике.

В анонсах самым очевидным вариантом была протестная акция грузовых перевозчиков, намеченная на два часа дня возле здания министерства инфраструктуры. Министерство размещалось в небоскребе на проспекте Победы, и туда я, по понятным причинам, отправился пешком.

Шел я почти час, и пока шел, больше всего опасался, что акция окажется пикетом на пять человек или, того хуже, каким-нибудь унылым перформансом с нанятыми в театральном колледже актерами. В последнее время в Киеве перформансы со студентами стали самым недорогим и потому распространенным способом засветиться в СМИ — как для начинающих политиков, так и для коммерсантов.

Но нет, на месте событий все выглядело убедительно. К зданию министерства вышли несколько сотен рассерженных мужиков и говорили они на удивление прямо то, что, похоже, и думали: что нацики своей дурацкой блокадой убивают транспортную отрасль Украины, и это провоцирует рост цен на всё, что полиция, наконец, должна вмешаться, потому что это беззаконие и анархия.

Правда, говорили рассерженные мужики это все, в основном, без камер. А стоило навести на них камеру мне или моим коллегам из украинских телеканалов, как начинались осторожные разговоры о том, что Россия не должна была отвечать на провокации нациков, что нациков можно понять, что Россия — агрессор, и нечего ее грузовикам топтать грязными колесами святую украинскую землю.

Впрочем, я уже не удивлялся шизофрении украинских граждан, готовых говорить что угодно в зависимости от ситуации вокруг себя лично.

Почти час я бродил среди плакатов с аккуратными обращениями к чиновникам: «Простои машин — потеря для бюджета», «Чиновники, дайте возможность работать», «Украина — европейская транзитная держава». Ни на одном из плакатов не говорилось, что проблемы с проездом у водителей Украины начались именно после акций радикалов «Правого сектора», в ходе которых российских водителей избивали, их машины громили, а груз расхищали или уничтожали. Сотни российских и украинских фур были лишены возможности выполнить транзитные перевозки именно после того, как неонацисты начали блокаду российских фур на территории Украины, а Россия ответила на это запретом транзитного проезда украинских грузовиков по своей территории.

Когда ко мне попривыкли, и я достаточно примелькался на митинге, неожиданно удалось найти пару непугливых дальнобойщиков, довольно четко и смело проговоривших свои претензии к правым активистам прямо мне в камеру.

— Поляки сейчас радуются, как дети, спасибо говорят нашим «правосекам». Двадцать тысяч польских фур готовятся перехватить наши заказы. Мы потеряем рынок и сдохнем с голоду. Вот такой будет итог, — рассказал мне молодой водитель Юрий.

— Русский министр транспорта к нам обратился через прессу, сказал, как решите вопрос с активистами, которые блокируют русские грузовики, так мы сразу начнем пропускать и ваши, украинские фуры. Осталось только уговорить наших «правосеков» прекратить эту анархию, — заявил мне в камеру второй водитель.

Потом к митингующим вышел министр инфраструктуры Андрей Пивоварский, молодой, но уже начинающий лысеть чиновник в аккуратном синем костюме, отдраенных до блеска туфлях, с модной брутальной бородкой и золочеными очками на холеном лице.

Помощники протянули ему мегафон, и он принялся рассказывать публике о своем видении причин проблемы.

— Россия в одностороннем порядке ввела транспортную блокаду, запретив проезд украинских грузовиков по своей территории, а также транзитный проезд в Казахстан и на Кавказ. При этом Украина сначала не принимала симметричных ответных мер, мы надеялись на благоразумие нашего агрессивного соседа. Украина — цивилизованная европейская держава, мы ведем себя в соответствии с нормами международного права, которые запрещают блокирование грузоперевозок без законных оснований…

Вокруг чиновника выстроились штук двадцать камер. Я поискал глазами и нашел среди операторов Олексия. Дины рядом видно не было.

— … Россия в одностороннем порядке остановила движение украинских фур по своей территории. Это грубейшее нарушение международных договоров — процедур Всемирной торговой организации и двустороннего межправительственного соглашения в отношении автомобильных перевозок…

На чиновника смотрели с вежливым недоумением, никто не перебивал его до самого окончания странной речи. Но когда он закончил, так и не сказав ни слова про «правосеков», развернулся и пошел обратно в министерство, на его пути удачно оказался я с поднятой на плечо камерой.

— Позвольте вопрос. Как вы собираетесь решать проблему активистов, блокирующих российские фуры на Украине? Ведь проблема началась именно с них, не так ли? — спросил я его по-русски.

— Да, верно, началось с них, — неожиданно признал он очевидное. — Мы должны разъяснить общественности важность грузового транзита, объяснить, что блокировки недопустимы. Ну, а к тем, кто не понимает слов, нужно проявить политическую волю, и навести порядок. Активисты могут стоять с плакатами рядом с дорогой, но перекрывать дорогу они не имеют права, — ответил он мне на украинском языке, едва заметно ухмыляясь, как хорошему знакомому. Еще один разоблачил во мне москаля.

— То есть вы предполагаете, что полиция осмелится разблокировать дороги?

— И полиция, и СБУ, они вместе решат проблему.

Он ушел в здание, а я остался стоять на месте, совершенно ошарашенный невиданной отвагой министра, осмелившегося угрожать «правосекам» полицией. Но потом до меня дошло — то, что он сказал мне, было сказано сугубо для российской аудитории, это было сказано только мне, очевидному москалю. А вот то, что он говорил до этого, будет транслироваться как внутри страны, так и на Европу.

Пока я стоял там, размышляя, ко мне подошел водитель Юрий вместе со своим приятелем.

— Слушай, брат, я там тебе наговорил разного про активистов, ты удали это, пожалуйста.

— И то, что я наговорил, тоже удали, вот прям сейчас, у меня на глазах, — добавил второй, нехорошо похрустывая пальцами, сжатыми в кулак.

— Не могу уже я ничего удалить, — соврал я, глядя на них в упор максимально честными глазами. — Это современная камера, она сразу видео в редакцию передает, по Интернету.

— Твою же мать, а! Напридумали ведь всякой срани! — огорчился доверчивый Юра, а второй водитель, не поверив, потребовал:

— А ну, покажи!

Я откинул крышку с экраном и показал ему на множество рычажков, переключателей и даже диодов, красиво моргающих вразнобой.

— Вот, видишь, все уже ушло в редакцию.

— Вижу, — тупо кивнул второй, и они оба ушли, сгибаясь под тяжестью свалившейся на них печали.

Я тоже не стал оставаться, а быстрым шагом отправился на поиски кафе с вай-фаем. Было бы очень обидно, если бы смелые речи отважных водителей и не менее отважных чиновников так и остались бы не оцененными нашей аудиторией.

Вечером я одним глазом посмотрел репортаж DW об этой акции у них на сайте.

«Во вторник, 26 февраля, сотни водителей грузовиков собрались возле здания министерства транспорта в Киеве, чтобы выразить свой протест против односторонних действий России. Напомним, Россия беспричинно остановила движение украинских грузовиков по своей территории. Это грубейшее нарушение международных договоров — процедур Всемирной торговой организации и двустороннего межправительственного соглашения в отношении автомобильных перевозок. Министр инфраструктуры Украины Андрей Пивоварский в интервью DW заявил, что Украина — цивилизованная европейская держава, которая ведет себя в соответствии с нормами международного права, которые запрещают блокирование грузоперевозок без законных оснований. Увы, этого нельзя сказать про соседа Украины, Россию, агрессивные действия которой не в первый раз вызывают справедливое возмущение международной общественности».

Глава десятая

Остались сутки до того счастливого момента, когда мне должны были перечислить из родной редакции вожделенный гонорар и суточные. Но это время надо было как-то пережить. Как назло, Алена Григорьевна внезапно прекратила свои акты кормления меня топлеными сливками, а прямо попросить ее мне было неловко. Просить женщину кормить себя сливками — в этом было что-то интимное, а к этому я был точно не готов.

Тем временем денег у меня осталось ровно пять гривен, и на это можно было купить лишь кофе без сахара в уличном кофейном автомате.

Именно это я и сделал — купил себе кофе в уличном автомате, затолкав туда последнюю купюру, и потом пил этот кофе аккуратными глотками, мрачно оглядывая грязные от лежалого снега окрестности Крещатика.

— Эй, хлопец, хочешь заработать двести гривен за два часа непыльной работы?

Это мне всерьез предложил невзрачный худощавый мужик в куртке с логотипом «5.10».

— Массовка нужна? — догадался я.

— Ага, — легко согласился он.

— Когда?

— Через два часа на Майдане, возле стелы. Деньги после акции лично у меня получишь.

— Хорошо. Только у меня никаких документов нет, — предупредил его я.

— А никаких документов и не нужно, просто сам явиться не забудь. Тебя как зовут?

— Игорь, — честно ответил я.

— Записано, Игорь, — действительно черканул он что-то в блокнотике. — Я — Олег. До встречи в четырнадцать ноль-ноль на Майдане.

Мужик ушел вниз по Крещатику, цепко приглядываясь к прохожим, а я уже намного веселее допивал свой горький кофе без сахара.

На эту акцию я, поразмыслив, камеру решил не брать. И так оставалась ненулевая вероятность, что меня опознают и разоблачат как кремлевского, порошенковского, американского или японского агента.

Я пришел к знакомой стеле дисциплинированно, за пять минут до начала. Там уже стояли два десятка человек, причем меня они приняли за организатора и стали хором спрашивать, полагается ли доплата за плакаты или скандирование лозунгов.

— Никакой доплаты, все в равных условиях, — сказал я им строго и это, кстати, оказалось правдой.

К четырнадцати часам пешком пришел Олег, груженный плакатами и флагами. Он построил всех собравшихся на площади людей и раздал протестные аксессуары каждому второму. Мне ни плаката, ни даже флажка не досталось.

Без камеры на публичной акции находиться было крайне непривычно. Оказалось, что без камеры мне просто нечем себя занять.

Когда, наконец, на площадь заявился Пашинский, потрещать с трибуны свои популистские лозунги, толпа уже составила человек сто, и Олег, поглядывая на две телегруппы, явившиеся на шум, расставлял людей максимально просторно, чтобы изобразить заполненную площадь.

Получалось, конечно, неважно — то есть, опять получался типичный украинский театр. Ну, или цирк. Ну, или Грэм Грин, «Комедианты». Порошенко, конечно, до Дювалье немного не дотягивает, зато его штурмовики вполне себе удачно скопировали повадки тонтон-макутов.

Неожиданно ко мне подошел оператор с камерой киевского телеканала. Камера у него уже была включена.

— Что можете сказать по поводу этой акции? Зачем вы пришли?

Закрывать лицо или прикидываться глухонемым было поздно, пришлось действительно отвечать:.

— Каждый раз, когда вы хлопаете в ладоши, в Африке умирает один ребенок. Вы можете это понять, наконец?! Может, вы уже прекратите хлопать в ладоши? Ради этих несчастных маленьких африканских детей!

Оператор, представительный усатый мужчина в длинном кожаном плаще, вытаращил на меня свои обалдевшие глаза.

— Пан активист, спасибо, конечно, за Африку. Но что вы можете сказать по поводу этой акции? — повторил он упавшим голосом, испуганно озираясь.

— Моя жизнь покатилась по наклонной с того момента, когда я в начальной школе не отступил на четыре клеточки вниз от домашнего задания. Стоит только отступить от правил — и все, мир рушится. Понятно вам это? Всегда отступайте на четыре клеточки вниз от домашнего задания! Не повторяйте моей ошибки!

Усатый оператор молча отвалил в сторону, даже не поблагодарив. Я выдохнул.

Эта акция в итоге оказалась точной копией того, что я снимал уже в Киеве много раз, за исключением конфликтов с националистами. Их в этот раз не было, поэтому, как я понял, не было и спортсменов- охранников в качестве силовой поддержки.

— Дай телефон, у нас часто акции сейчас проходят, буду тебя брать, ты реально представительный чувак, — сказал мне Олег по окончании мероприятия, вручая заработанные мною двести гривен.

— Да я уезжаю завтра, — соврал я, просто не понимая, как я могу дать свой личный телефон такому мутному типу. — Но в любом случае огромное тебе спасибо, очень выручил.

— Ладно, бывай, — снова легко согласился он и пошел с пачкой денег к остальным, нетерпеливо переминающимся неподалеку громадянам.

А я отправился в хостел, а потом, уже с камерой в пакетике, поторопился к стадиону «Динамо» — там, судя по огромному количеству анонсов в местной прессе, ожидалось представление поинтересней. Нацики собирались задать жару полиции и прочим силовикам, устроив натуральный факельный марш, как фашисты в свое время делали в Берлине.

На обед я, увы, не успевал в любом случае, хотя мой желудок от голода уже даже не урчал, а жалобно скулил.

Акция нациков из добровольческого батальона «Азов» оказалась оформленной на отлично, чувствовалась рука истинно арийского всеевропейского режиссера. Например, у «Азова» работали свои операторы. Это были исключительно белокурые бестии, все, как на подбор, рослые блондинки моложе тридцати лет, звонкими голосами раздающие команды объектам съемки. Где-нибудь в Европе подобное шоу устроить сейчас невозможно, насмерть заклюют левые или те же мигранты, но вот же вам, смотрите, Украина — страна возможностей.

То ли я пришел раньше, то ли националисты кого-то дожидались, но собирались они долго, не менее часа. На акцию явилась вся местная пресса, соизволила явиться и Дина. Я видел, как в толпе мелькала ее сине-белая курточка, но подходить не стал, не хотелось выглядеть назойливым.

Что характерно, полиции или национальных гвардейцев на месте не было вообще — молодчики могли бы при желании забить на месте меня или кого угодно, и им никто бы не помешал. Они и сами это чувствовали, с надменным превосходством глядя на случайных прохожих или местных журналистов. Впрочем, перед иностранными камерами юные неонацисты все же заискивали — я слышал, как Дина гаркнула на одного из сотников, чтобы он заставил своих людей полностью развернуть плакаты к ее оператору, и тот беспрекословно послушался.

Весь этот час ожидания я неспешно бродил среди готовых к построению молодых людей, вглядывался в их лица, вслушивался в разговоры, снимал короткие планы, но не решался поговорить ни с одним из них. Я просто не понимал, о чем их можно спрашивать. Не станешь же спрашивать у крокодилов — , почему, дескать, вы нападаете на людей. Кроме того, крокодилы могут в процессе разговора запросто напасть и на тебя.

Но директор был настойчив в своих требованиях сделать полноценное интервью с каким-нибудь отъявленным неонацистом, и я честно пытался найти подходящую жертву.

В итоге я вспомнил об известном способе получения комментариев — когда чужая камера начинала работать с каким-нибудь интересным персонажем, я скромно подключался сбоку. Это, конечно, вызывало ненависть съемочной группы, но в ходе работы они уже не могли на меня ругаться, не испортив интервью, а когда я видел, что интервью заканчивается, отходил в сторонку сам. Единственный минус такого способа добычи комментариев — вопросы задают другие люди, ты только слушаешь ответы. Но это было, кстати, и надежнее — обычно мои вопросы ставят респондентов в тупик или вызывают агрессию.

Таким нехитрым способом мне удалось записать комментарий лидера этих националистических гопников, Андрея Билецкого. С виду приличный молодой человек, он потряс меня тем, что говорил на хорошем русском языке, демонстрировал богатый словарный запас, делал правильные ударения и очень грамотно строил фразы. Как эту образованность и интеллигентность можно было сочетать с пещерным национализмом, я не понимал. Кстати, именно тонтон-макуты Билецкого регулярно избивали коммуниста Андрея, а также ветеранов Второй мировой войны, глубоко пожилых мужчин и женщин, воевавших в сороковые годы прошлого столетия с немецкими фашистами.

Билецкий горячо говорил собравшимся журналистам о своем соратнике, каком-то не известном мне доселе Станиславе Краснове с позывным «Гонта», которого внезапно задержало коварное СБУ за незаконное хранение оружия.

— Нашего соратника Гонту сейчас избивают в застенках СБУ, абсурдно обвиняют в работе на Кремль. Станислава Краснова держат под арестом по сфабрикованному обвинению! Какое еще «незаконное хранение оружия», если он воевал на Восточном фронте с русской нечистью? — задавался злободневным вопросом Билецкий.

Действительно, обвинять неонациста в незаконном хранении оружия на Украине было бы очень необычно. На Украине вот уже несколько лет орудовали целые батальоны штурмовиков, вооруженные не только стрелковым оружием, но и минометами, БТР и даже тяжелой артиллерией. Что за оружие должен был незаконно хранить конкретный неонацист, чтобы СБУ так возбудилось — атомную бомбу, что ли? Но этот вопрос я, конечно, задавать не стал, а через минуту первая колонна, состоящая из самых рослых и авторитетных националистов, двинулась по проспекту, движение на котором загодя заботливо перекрыла полиция.

Они шли молчаливой грозной колонной по шесть-десять человек в ряд. На многих были фирменные темно-синие куртки с эмблемами «Азова», остальные — в камуфляже.

Я забежал вперед и стал снимать проходящих мимо меня нациков. Некоторые, к моему удивлению, нацепили на морды балаклавы или высоко подняли капюшоны, другие, завидев мою камеру, отворачивали или закрывали руками лица. Значит, все ж таки была какая-то сила на Украине, которую они боялись.

Под привычные уже речёвки «Украина — превыше всего!» и «Слава нации!», под которые многие активисты с восторгом вскидывали руки в узнаваемом нацистском приветствии, мы прошли через центр города. Прохожие глазели на шествие достаточно равнодушно, торопливо шмыгая по тротуарам.

Я встал на крыльце какого-то общественного заведения, снимая проход колонны.

— Я смотрю, болгарскому радио интересна любая движуха в Киеве? — услышал я рядом насмешливый голос Дины.

— Ну, интересно же, — начал зачем-то оправдываться я.

Она в два прыжка забралась ко мне на тесное крыльцо, встала рядом. От ее волос пахло какими-то знакомыми духами.

— Слава Украине! Героям слава!

— Что тут может быть интересного? — со странной интонацией спросила меня Дина. — Ты посмотри на их лица. Это же дебилы.

Мы стояли с ней на этом крыльце, почти соприкасаясь телами, и смотрели, как в центре Европы по перекрытому регулировщиками проспекту идут с неонацистскими эмблемами и криками практически школьники, совсем молодые парни и девчата.

— Э-э, возрождается национальное самосознание. Не без перегибов, но правительство держит ситуацию под контролем, — пробормотал я Дине в ответ.

— Один народ, одна страна, один вождь! — донеслось вдруг с проспекта. Молодчики зажгли файеры, взорвали несколько петард, снова заорали про единство нации и страны.

— Ein Volk, ein Reich, ein Fuhrer! Это же нацисты, это штурмовики Рема, ты разве не видишь?! — взвилась она вдруг с какой-то преувеличенной экзальтацией, толкнув меня плечом несколько раз, и мне вдруг пришло в голову, что она алкоголичка. Не духами от нее пахло, а джином.

— Водки выпьем? — предложил ей я, сам удивляясь этой идее. Последние двести гривен коту под хвост.

Глаза у нее разом вспыхнули:

— Конечно, пошли, тут совсем рядом отличное место.

Место, действительно, оказалось рядом, через сотню метров. Эти сто метров мы буквально пробежали, как будто за нами гнались штурмовики.

В двух шагах от тротуара, на небольшой деревянной площадке, приподнятой на метр от асфальта, стояли массивные металлические столики и кресла. Стоило нам туда подняться и присесть за столик, как появился взъерошенный сонный официант, принял заказ и с тревогой покосился на шествие рядом.

— Может, пройдете во внутрь? — предложил он, показав рукой на пустой зал.

— Нет, не беспокойся, нам и тут нормально. Неси уже заказ, — сказала ему Дина, он ушел и почти сразу вернулся с графинчиком водки, пакетом сока и двумя стаканами.

— Мы это осилим? — уточнил я у Дины, разливая водку по стаканам. — Еще догонять же этих орлов придется.

— Успеем, у меня машина, — ответила она. — Ну, за знакомство! — она чокнулась с моим стаканом, не дожидаясь, когда я подниму его со стола, после чего выпила свою водку залпом.

Я долил себе в водку немного сока и неторопливо цедил коктейль, глядя на до сих идущую внизу длинную колонну националистов. В хвосте этой колонны шли совсем уже юные последователи Гитлера и Бандеры, откровенный гитлерюгенд.

— Школьников с уроков сняли, что ли? Так здесь можно, это легально все у вас теперь? — спросил я у Дины.

— Думаешь, найдется такой школьный директор в Киеве, который возмутится? — она быстро захмелела, горько скривила личико и хлопнула пустым стаканом по столу. — Давай, не тяни, разливай уже, москаль, через пять минут поедем.

Пока я разливал остатки водки, она позвонила водителю, сообщив, где мы находимся.

Мы снова выпили и замолчали. Нацики прошли, на улицах восстановился прежний порядок, поехали машины и автобусы, потом по тротуару пробежали вслед колонне какие-то опоздавшие активисты, а потом на и тротуарах восстановилась нормальная, мирная жизнь — появились мамаши с колясками, влюбленные парочки, неторопливые пенсионеры.

Ветер катал по тротуару закопченный картонный цилиндр от файера, да к скамейке прилипла черно-красная тряпица с трезубцем — больше ничего не напоминало о мороке, что прошел тут только что торжественным маршем.

— С тобой хорошо молчать, — вдруг призналась мне Дина.

Я посмотрел на нее с удивлением. Не особо я и молчал с ней, как мне показалось.

К нам подъехал Ford с логотипом DW. Я крикнул в зал официанту: «Счет!», но Дина махнула рукой:

— Все давно известно, двести гривен это здесь стоит.

Она бросила эти две сотни на стол, прижав стаканом, но я вдруг, сам от себя не ожидая, тоже вытащил свои недавно заработанные гривны и вручил ей со словами:

— Гусары денег не берут.

— Ладно, — легко согласилась она, укладывая мои двести гривен к себе в сумочку.

Мы сели в машину, и всю дорогу до Шевченковского суда, где должно было закончиться шествие, я думал о том, почему я такой идиот. Ведь таким пошлым образом пропал не только мой ужин, пропал также еще и завтрак, на который я тоже в целом рассчитывал.

Рядом со мной на заднем сиденье молчал, обнимая камеру и думая о своем, хмурый Олексий. У него, кстати, как я слышал, тоже урчало в желудке.

По приезде на место, однако, я тут же забыл о спазмах в желудках — у входа в здание кипело настоящее рукопашное сражение. Два десятка судебных приставов пытались удержать крыльцо, обороняя его от сотни крепких мужчин в камуфляже.

Я вытащил камеру, пробиваясь поближе к передовой.

Приставы довольно удачно встали плотной стенкой, заблокировав и без того мощные дубовые двери, и поначалу казалось, что эта о защита несокрушима. Но затем нацики применили тактику, которая доказала свою эффективность еще на Майдане, — они жестко цеплялись за одного из силовиков, буквально выдергивая его из шеренги, после чего прямо на глазах у товарищей начинали яростно избивать.

Если кто-то из приставов пытался помочь сослуживцу, его также начинали жестко бить, оттаскивая в сторону. Если смелых не находилось, нападающие просто выдергивали следующую жертву, забивая людей в форме до полного обездвиживания.

Я, не скрываясь, снимал происходящий беспредел, но никого моя камера не пугала и не возмущала. Больше того, меня вежливо обходили стороной, и если мне и прилетали удары, то только случайные.

В конце концов, поредевшие ряды судебных приставов дрогнули, они внезапно, возможно, по команде, отступили от дверей и гурьбой побежали искать спасения в здании суда.

Толпа взревела от восторга и кинулась следом. Я не успел отскочить в сторону, и меня понесло людским водоворотом сначала по лестнице вверх, а затем внесло в и без того забитый зал суда.

В зале, к моему удивлению, действительно шел судебный процесс — слушалось дело того самого Гонты-Краснова, обвинявшегося в незаконном хранении оружия.

Судья, молодая женщина лет тридцати в черной мантии, с сине-желтой лентой на шее, нагрудным знаком и прочими атрибутами судейской власти, с трудом перекрикивала публику. Подсудимого я не видел — клетка с ним была плотно окружена уже не приставами, а вооруженными автоматами людьми в черной униформе и масках на лицах. К этим силовикам националисты пока не совались, но я не сомневался, что, если поступит команда, они сметут и этот кордон.

Во всяком случае, в зале нацики вели себя весьма развязно, грязно оскорбляя судью и её родственников. После наиболее непристойных выкриков она с серьезным лицом звенела в колокольчик. Это действие вызывало бурный восторг публики, после чего судью оскорбляли еще более вычурно.

Кроме меня, в зал смогли пробиться и другие операторы — я заметил Олексия, а также парочку камер национальных украинских телеканалов.

Пока я оглядывался, судья произнесла несколько слов, и зал внезапно взревел. К клетке рванули все, кто находился рядом. Насколько я услышал, судья отказала Краснову в освобождении под залог, и его явно собирались отбивать силой.

Я выбрал точку поудобнее, забравшись с ногами на скамью, но ожидаемой эпической битвы дерьма с дерьмом так и не снял. Автоматчики в черном вывели Краснова из клетки в наручниках и за двойной шеренгой таких же вооруженных черных фигур увели куда-то в дальние от нас двери суда. Атаковать черные фигуры неонацисты не рискнули, оставшись гудеть большой злобной толпой в зале. Я услышал их комментарии, и до меня вдруг дошел сюжет главного внутреннего конфликта Украины.

— Сбушников трогать нельзя, понимаешь?

— Сволочи они. Кремлевские агенты, каты.

— Да отбили бы Гонту, был бы приказ!

— Арсен приказа не давал, ждем.

Я развесил уши, сел на опустевшую скамью, со скучным видом ковыряясь в настройках камеры. Если я правильно понимал диалоги, боевики говорили о конфликте между СБУ, напрямую подчинявшейся президенту страны, и националистами «Азова», неформальным лидером которых считался министр МВД Арсен Аваков.

Пока я размышлял об этой удивительной для европейской страны коллизии, некоторые из боевиков стали нехорошо присматриваться к оставшимся в зале журналистам. Я быстро встал и вышел из зала, не дожидаясь лишних вопросов.

Я редко возвращался в хостел засветло, но в этот день гулять мне было негде и не на что. Голодный и злой, я шел по весеннему солнечному Киеву, невольно принюхиваясь к манящим запахам еды со столиков открытых кафетериев. Уже добравшись до Бессарабской площади, я увидел Бандеру — знакомую рыжую дворнягу и теперь, при солнечном свете, смог, наконец, как следует ее рассмотреть.

Это оказался заросший грязной рыжей шерстью миттельшнауцер, точнее, какая-то его помесь, с необычайно добродушной мордой и очень умными глазами. Собака лежала, положив бородатую морду на асфальт, возле входа в отделение банка «Приват». Рядом с мордой асфальте стояла жестяная банка, привязанная к собачьей шее желто-голубой ленточкой. Еще несколько таких же ленточек были вплетены в кудряшки на спине дворняги. К истертой до полного обесцвечивания жестяной банке была приклеена бумажка с коротким текстом на русском языке.

Я наклонился поближе и прочитал:

«Помогите! Меня превратили в собаку!».

В банке у дворняги виднелась не только мелочь, из отверстия сверху еще торчала, как минимум, пара банкнот в пять гривен. Рыжая вздорная скотиняка сегодня оказалась богаче, чем я.

Я протянул к ней руку, всего лишь потрепать за шею, но добродушная рыжая морда тут же превратилась в злобное оскаленное чудовище. Бандера приподнялась на лапах, будто изготавливаясь к прыжку, а потом и в самом деле прыгнула мне на грудь, цапнув зубами удостоверение болгарского радио «Авторевю», болтающееся у меня на шее. Впрочем, шнурок от бейджа оказался прочным и, повисев на нем с минуту, вредная скотиняка покинула поле битвы, разжав челюсти и стыдливо метнувшись в переулок. Под моими ногами на асфальте остались лежать несколько монеток.

— Много она у вас украла? — услышал я заинтересованный голос за спиной.

— Да нет, обошлось, — отозвался я, разглядывая собеседника.

Передо мной стоял зоолог Степан Гопала, впервые сам проявивший ко мне интерес.

Господин профессор был облачен в потертый, но чистый двубортный серый костюм, отутюженный серый же плащ, а на ногах у него красовались тщательно вычищенные серые туфли. С обувью, правда, было не все в порядке — носки туфель оказались безнадежно истрепаны за долгие годы использования, и никакой крем, даже густо намазанный, не мог замаскировать это очевидное свидетельство бедности профессора института Шмальгаузена.

— Это не обычное canis lupus familiaris, это практически разумное существо. И стратегия его поведения не ограничивается банальным попрошайничеством, как вы могли бы опрометчиво подумать, — торжественно сообщил мне профессор, как сообщают о великом научном открытии.

Я вежливо замер с осторожной улыбкой на лице, ожидая продолжения лекции, но господин зоолог вдруг потерял ко мне интерес, резко развернулся и направился в тот же переулок, куда только что удрала Бандера.

— На Майдане бомжи про нее уже легенды слагают, — крикнул я вслед светлому плащу. — Демоном называют, боятся очень.

Профессор обернулся на секунду:

— Правильно называют, — и окончательно скрылся за углом.

Вечером, попивая пустой чай в своей комнате, я прочесал весь немецкий Интернет в поисках репортажа DW и таки нашел его. Шествие нациков по Киеву там было описано в очень скупых и осторожных выражениях:.

«Представители украинских патриотических движений прошли по Киеву, призывая бороться с российской агрессией», «Группы молодежи выразили свое отношение к аресту активиста Революции Достоинства», «Акция протеста против произвола спецслужб Украины».

При этом кадров, где нацики вскидывали руки в нацистском приветствии или орали ксенофобские лозунги, не было вообще. Из зала суда приводился лишь стендап Дины, где она проговорила на неплохом немецком буквально следующее:

— Продолжается процесс возрождения национального самосознания украинских граждан, замороженный в ходе долгих лет притеснений украинцев в Советском Союзе. Как отмечают наблюдатели, правительство держит ситуацию под контролем, не допуская правонарушений со стороны правых активистов. Примером должной реакции властей может являться сегодняшний суд над одним из радикальных активистов, Станиславом Красновым, которого подозревают в организации провокаций в интересах России. Заметим, что доля таких активистов совсем невелика, поэтому они не могут каким-либо образом влиять на ситуацию в стране, где сейчас возрождается демократия, ранее грубо попранная тоталитарным режимом пророссийского президента Януковича.

Глава одиннадцатая

Когда на мой домашний номер пришла смс о поступлении денег на счет, я обреченно лежал на кровати в хостеле и тупо смотрел в телевизор. По телевизору как раз шла местная кулинарная программа, и я узнал, как правильно печь кулебяки с мясом, салом или речной рыбой.

Впрочем, мой желудок был уже согласен и на блюда попроще, так что, когда пришла долгожданная смс, я пулей понесся в ближайшее отделение Сбербанка, а потом в «Пузатую хату».

В Сбербанке я снимал наличные, чтобы лишний раз не светить нигде своей русской кредиткой.

Денег мне прислали неожиданно много. Во-первых, директор не обманул с гонорарами и, особенно, с премиальными, а во-вторых, пришли командировочные на месяц вперед, так что я внезапно почувствовал себя олигархом. Мне даже пришла в голову мысль купить себе, наконец, приличный радиомикрофон.

Я отправился было в знакомые мне уже магазины, когда на улице Шелковичной внезапно увидел Ольгу Курносову. Упитанная петербургская революционерка из моей прошлой жизни неспешно шагала в эту мою нынешнюю жизнь.

Ольга шла по киевской улице в обществе еще двух таких же упитанных подруг. Мне вдруг пришло в голову, что они по привычке шагают в американское посольство клянчить гранты, и я пошел за ними снимать сенсационный разоблачительный материал.

Но девушки прошли метров сто и нырнули в подвальное помещение на той же улице.

Я пошел за ними, мельком изучил табличку «GLAVKOM» на стене и спустился по ступенькам вниз.

— Вы на пресс-конференцию? — уточнила у меня очень милая и очень худенькая девушка за стойкой в холле[6].

— Да, — кивнул я с невозмутимым лицом, доставая видеокамеру из пакетика.

— Сообщите, пожалуйста, ваше имя и наименование СМИ.

— Игорь Петрашевич, болгарское радио «Авторевю».

— Хорошо, спасибо, вот пресс-релиз, пожалуйста.

Я забрал два листка бумаги и прошел в зал.

Пресс-конференцию почтило своим вниманием всего два журналиста, одним из которых был я. Так тупо не проваливался даже Штирлиц[7]. Ведь Курносова наверняка видела меня множество раз на пресс-конференциях в Питере и, несомненно, узнает сейчас.

На сцену вышла Ольга и, мрачно оглядев пустой зал, села за столик-стойку с установленной там табличкой «Главком. Ольга Курносова». Следом вышла еще одна девушка, намного более стройная, и уселась за столик с табличкой «Главком. Елена Галкина». Говорить Курносова и Галкина начали одновременно, обращаясь преимущественно ко мне, поскольку только у меня из нас двоих с коллегой была видеокамера.

— Тема нашей пресс-конференции — Майдан в России. Смена власти в России возможна, и она произойдет в ближайшее время. Это сделают десять процентов недовольных, как только появится достойный повод. Мнение остальных девяноста процентов россиян никого не волнует. Революцию сделает именно это активное меньшинство, как и произошло здесь, на Майдане, — заявила Галкина, и Курносова ее активно поддержала парой эмоциональных фраз.

Обратило на себя внимание то, как спокойно эти барышни признали, что два года назад на Майдане произошел именно переворот, причем совершенный вопреки мнению большинства украинцев. Впрочем, больше меня волновало другое — узнала меня Курносова или нет.

Выступление обеих гражданок уложилось в полчаса, еще полчаса было отведено на вопросы, но задавать их было некому — я рот открывать не собирался, а мой собрат по несчастью, сделав необходимое количество фотографий, откровенно дремал в обнимку со своим фотоаппаратом.

— Раз вопросов больше нет, мы с вами прощаемся. До новых встреч, — задорно произнесла в пустой зал Галкина и ушла со сцены в служебное помещение. Курносова сидела за столом и пристально смотрела на меня, не отрываясь.

Я встал под ее тяжелым взглядом, аккуратно уложил камеру в пакетик и пошел себе к выходу, когда услышал резкое в спину:

— Эй, ты, стой. Стой! Стой, ты, лысый хрен, или я сейчас СБУ вызову! Стой, сволочь, я звоню в СБУ!

Я спокойно дошел до выхода, и только на самой лестнице, уже в дверном проеме, она меня настигла и закупорила своим необъятным туловищем выход наружу.

— Ты далеко собрался, москаль? — услышал я привычное уже определение для себя.

— Мадам, уже падают листья, — ответил ей я, и со второй попытки, поднапрягши все силы, все-таки сумел отпихнуть ее тушу от дверей.

— Подожди, москалик. Давай договоримся, — услышал я тяжелое дыхание за спиной.

Я выскочил наружу в мягкие киевские сумерки. Она, тяжело дыша, поднялась следом.

— Давай так. Я тебя никому не закладываю. А ты для меня решаешь простой вопрос в Петербурге.

До меня вдруг дошло, какой вопрос она не успела решить в Петербурге перед тем, как свалить на Украину в качестве политического беженца.

— Тебе свою квартиру надо сдать в Питере, что ли? — уточнил я у нее на всякий случай.

— Не свою, знакомой одной, — еще раз тяжело вздохнула она. — Там остались одни идиоты, никому нельзя доверить, понимаешь.

— А мне, москалю, доверять можно, что ли? — удивился я.

— Тебе можно. Я тебя в СБУ сдам, если что, — деловито объяснила она мне расклад, кривя толстые губы.

Она ни разу не назвала меня ни по имени, ни по фамилии. Она просто помнит лицо, но не помнит больше ничего.

— Тупая ты овца, Ольга, — ласково сказал я ей. — Променяла Родину на хрен знает что. Иди ты в жопу, Курносова, бывай…

Я неторопливо шел по корявому асфальту Шелковичной улицы, а она некоторое время неуклюже бегала, спотыкаясь, вокруг меня, то взвизгивая: «СБУ, СБУ сюда!», то доверительно понижая голос и предлагая хорошие комиссионные за посредничество.

Отстала она только на втором перекрестке, когда я здорово прибавил шагу.

Пошел мелкий холодный дождь, и я понял, что не добегу до своего хостела сухим. Не доходя квартала до поворота на улицу Кропивницкого, я увидел кафе с многообещающим названием «Венские булочки» и, конечно, направился туда — наверх по булыжной мостовой, и потом несколько ступенек по гранитной лестнице.

В кафе действительно прямо за барной стойкой пекли булочки, а также заваривали несколько видов чая и кофе. Всем этим пахло при входе в заведение так призывно, что у меня где-то в районе желудка начались натуральные судороги.

Я замер у стойки, наугад выбирая себе горячие булочки из только что выложенных на поднос на витрине.

Молоденькая девушка за стойкой снисходительно улыбнулась моей невинной шутке про европейский выбор заведения после Майдана.

— Да мы и до Майдана здесь нормально работали, если честно, — заметила она рассеянно, собирая блестящими никелированными щипцами в тарелку плюшки, на которые я указал.

— Но ведь ваша жизнь наверняка изменилась к лучшему после Революции Достоинства, — пробормотал я, особо даже не вдумываясь в смысл и интонации своих фраз. Я вдруг понял, как проголодался.

Но девушка за стойкой отреагировала на мою тираду неожиданно резко. Она вдруг подобралась лицом, с грохотом выставила мне под нос на витрину отобранные мною плюшки и сказала:

— Да, кое-что изменилось после вашей сраной революции. Например, цены на все стали втрое выше. За электричество и аренду мы сейчас платим втрое больше. А вот моя зарплата с тех пор не изменилась. С вас, кстати, 95 гривен. Желаете что-то еще?

Я дал ей сотню и отмахнулся от сдачи, забирая поднос. Она не изменила хмурого выражения лица, пока я ее видел, а потом вообще ушла в подсобное помещение, оставив свое кафе без хозяйского пригляда.

Я уселся за столик у роскошной стеклянной витрины в человеческий рост. За стеклом по мокрым булыжникам тротуара суетливо скользили люди.

— Смешно люди там за стеклом бегают, правда? — услышал я высокий, хриплый и резкий, а потому неприятный голос. Я обернулся.

Передо мной стояла симпатичная блондинка лет тридцати, в легкомысленных для текущей погоды колготках, короткой до неприличия юбке и ярко-красной кожаной курточке с открытым декольте. В руках она держала поднос, на котором красовалась одинокая чашка кофе.

Я раздумывал не больше секунды и сказал ей совершенно искренне, хоть и рефлекторно:

— Да. Присаживайтесь.

Она уселась на единственное кресло напротив меня, отвратительными жеманными движениями взяла с подноса и установила на стол сначала отдельно чашку, потом — блюдце, а потом подняла парящую чашку и, оттопырив мизинец, сделала шумный глоток.

— Не правда ли, хорошая погода? — просипела она мне, улыбаясь во все свои двенадцать белоснежных имплантов спереди.

— Вчера погода была лучше, чем сегодня, — уточнил я осторожно. Типаж и сфера деятельности этой барышни были мне понятны совершенно отчетливо, и набиваться к ней в клиенты у меня не было никакого желания. Но ведь я сам предложил ей сесть за свой столик, хоть бы и рефлекторно.

Она снова бросила взгляд за окно. Дождь и ветер атаковали прохожих яростно, как в последний раз, но даже влюбленные парочки предпочитали куда-то бежать по тротуару, а не прятаться в нашем теплом, сухом и, главное, совершенно пустом заведении.

— Странно, что никто из них не бежит сюда прятаться, — заметил я, чтобы сказать хоть что-нибудь.

— Что же тут странного? Сто гривен за кофе с булочкой — вот это действительно странно, — отозвалась она. — Налицо конфликт между несостоятельностью потенциальных потребителей и завышенными ожиданиями владельцев бизнеса. Добавьте сюда необоснованно завышенные траты на аренду и коммунальные платежи, и вот вам ответ на вопрос, почему Украина переживает катастрофический спад системных иностранных инвестиций. В минувшем году он составил свыше тридцати процентов, в этом году ожидается дальнейшее падение.

Я чуть не поперхнулся булочкой. Не часто встретишь шлюху, с таким знанием дела рассуждающую на темы системных иностранных инвестиций.

— Вы, наверное, бухгалтер? — спросил я, малодушно опустив глаза к полу, чтобы не выдать усмешки.

— Я — политолог, — строго прохрипела она, и я в изумлении вытаращил глаза на ее декольте.

— Профессор кафедры политэкономии Международного института глобальных финансовых стратегий, — уточнила она в ответ на мой изумленный взгляд.

— Любопытно, — пробормотал я, совершенно ошарашенный диссонансом между легкомысленным внешним видом барышни и ее лексиконом. — Вы что же, там и лекции читаете?

— Разумеется. У меня на потоке больше сотни студентов занимаются.

— И как вам нынешняя молодежь? Поколение Z, так сказать? — вспомнил я популярную тему.

Профессор небрежным движением поправила лямку лифчика и задумчиво посмотрела мне в лицо, заодно взмахнув пару раз огромными ресницами, как нерешительная бабочка перед ответственным взлетом.

— Снежинки. Мы называем их снежинками, потому что они ничего не умеют и всего боятся. Поэтому они избегают секса, мяса, алкоголя, драк и конфликтов, а также вождения на больших скоростях. Они совсем не умеют рисковать ни в чем, даже в отношениях. Поэтому им проще не иметь никаких отношений.

— Позвольте, — удивился я, совершенно потерявшись. — А как же эти ваши тепличные снежинки полгода воевали с полицией на Майдане, если они у вас в Киеве, оказывается, такие нежные, что избегают мяса, драк и даже сексуальных отношений?

— Мы говорим про поколение Z, а не про нищих крестьян из западных областей Украины, приехавших в Киев на заработки. И не про отмороженных футбольных болельщиков, — поморщилась она. — Студенты из поколения Z, конечно, приходили на Майдан, но лишь затем, чтобы сделать там селфи. Воевали с полицией совсем другие люди. Они же в итоге завоевали сейчас доминирующие позиции в политике. Но к поколению Z это все не имеет отношения, эти группы вообще не пересекаются в киевском континууме.

— Простите меня, но насчет секса все же не очень понятно. Неужели эти новые дети совсем не занимаются любовью? Это же занятие у молодежи всегда было в приоритетах, — заволновался я, искренне переживая за современную молодежь.

— Они в этом смысле намного честнее нас. Знаете, мы тут спорили с ними на лекции — про любовь, про деньги, про чувства. И юноши выкатили на публичное обсуждение вот такой тезис от имени мужчин: убери секс из отношений, и ты поймешь, что три четверти девушек ничего не могут предложить мужчине в отношениях.

— И как ответили девушки?

— Девушки заявили, что, если убрать еще и деньги из отношений, в этих отношениях вообще не будет никакого смысла.

— Довольно цинично, — заметил я.

— Скорее, честно. Они ведь не пренебрегают общественными нормами нравственности и благопристойности. Они задают обществу новые нормы и честно придерживаются их.

У нее зазвонил телефон, она торопливо схватила его, резко нажав на ответ, и случайно включила громкую связь. Я услышал в излишне мощном динамике, как голос в трубке уточнил по-русски:

— Двести долларов за три часа?

— Да, все верно.

— Тогда ждем вас. Машина уже выехала.

— Хорошо.

Она отключила телефон и встала, еще раз поправив непослушную лямку.

— Мне надо идти. Приятно было побеседовать. Кстати, меня зовут Агнесса. Агнесса Семеновна.

Я кивнул ей:

— Мне тоже было приятно. Я Игорь. Игорь Павлович.

— До свидания. Может, еще увидимся.

Мы неловко расшаркались, для чего мне даже пришлось встать, и она вышла из кафе, грациозно покачивая бедрами. Сквозь мокрую витрину я увидел, как она уселась в подоспевшее такси, кокетливо махнув мне на прощание рукой.

Потом я еще с полчаса рылся в телефоне, разыскивая в Сети упоминания о профессоре политэкономии из Международного института глобальных финансовых стратегий Агнессе Семеновне, но не нашел ничего, кроме сайта института. Институт, вроде бы, действительно существовал. Впрочем, на его сайте, состоящем из единственной главной странички, размещалась лишь черно-белая фотография здания и прописанное двадцатым четвертым кеглем название учебного заведения. Больше ничего содержательного там не значилось.

В хостел я возвращался в глубокой задумчивости.

Глава двенадцатая

Со временем Крещатик начал меня утомлять. Количество бродячих героев Восточного фронта стало превышать все разумные пределы, они уже не всегда помещались даже на таком широком проспекте, стоя шумными группами по пять-семь человек и мешая проходу прочих, нормальных граждан.

Нелепые в своих маскировочных нарядах, увешанные фантастическими орденами и медалями, которые продавались тут же, с лотков, они целыми днями рассказывали друг другу небылицы о своих подвигах, отлично зная, что все они врут. Больше всего они напоминали дембелей советских времен — аксельбанты, яркие нашивки, значки, вышитые золотом идиотские девизы.

Но утомляли они не только своим внешним видом, сколько назойливостью — каждый из них подходил ко мне не менее трех раз за день, вежливо, но очень надсадно просил денег, смиренно выслушивал отрицательный ответ, после чего подходил следующий. Каждый день все повторялось с точностью до метра, фразы и секунды.

Еще все они продавали стрички — плетеные косички из желтой и голубой ленты по десять гривен за штуку. Я такие видел на миттельшнауцере Бандере. Каждый раз «ветераны» клялись мне, что эти стрички плетут бедные украинские дети на продажу, а деньги пойдут на закупку необходимого инвентаря для Восточного фронта. А потом садились на лавочку и тут же, при мне, начинали плести всю эту ерунду, используя огромные бобины из желтых и синих лент, сложенные у них под скамейками.

Хуже того: больше, чем денег, им хотелось общения со свежим человеком. Они обступали меня плотным полукругом и, дыша чесноком и перегаром, яростно выкрикивали актуальные лозунги о том, какое продажное на Украине правительство, и почему только благодаря им кровавый Путин еще не дошел до Киева. Отдельным предметом спора были подсчеты, чей добровольческий батальон, собранный из рецидивистов, больше поубивал москалей: «Донбасс», «Святой Марии», «Азов» или «Крым».

Такими же по-цыгански прилипчивыми были продавцы за десятками лотков на Крещатике. В числе прочего товара, ими предлагались книги, которые можно и не читать — в концентрированном виде содержание имеется на обложке: «Как жиды правят миром», «Как сделать мир без москалей», «Русские выродки и их друзья жиды», «Великая украинская нация» и тому подобная «литература», включая «Майн кампф» на всех возможных языках.

Коробейники изучали прохожих внимательными цепкими взглядами, безошибочно предлагая подходящий им товар. Мне они, не сговариваясь, советовали купить желто-синие нашивки или такой расцветки цветочки в петлицу, «а то больно вид у вас москальский, прилететь может от хлопцев по ошибке».

Я не сомневался, что большинство из этой публики были стукачами СБУ, поэтому разговаривал со всеми вежливо, но денег никогда не давал никому — стоит один раз дать, будут атаковать еще активнее.

Еще, конечно, изумляли кенотафы — разбросанные по всему центру Киева надгробия с фотографиями героев последней революции. Об эти кладбищенские атрибуты пешеходы спотыкались не только в районе Крещатика и площади Независимости, но также на детских площадках или, к примеру, на выходе со станции метро «Университет». Причем, исчезали эти фальшивые могилы так же внезапно, как и появлялись — по ночам.

Один такой кочующий кенотаф добавлял впечатлений посетителям бывшего Киевского института благородных девиц, сейчас — Международного центра культуры и искусств. В этом центре на Институтской улице почти ежедневно проводили мероприятия профсоюзы или партийные активисты, там же проходили концерты или праздники для детей, и к каждому такому мероприятию прямо перед монументальным входом в здание аккурат с раннего утра появлялся кенотаф — макет из булыжников могилы Владимира Мельничука, активиста Майдана, убитого снайперами коменданта Майдана Андрея Парубия.

Однажды я не выдержал и встал возле входа в центр с камерой, сделав для родной редакции репортаж о том, как некоторые из профсоюзных деятелей, спотыкаясь о груду булыжников, матерились сквозь зубы, а потом, разглядев надписи на преграде, испуганно умолкали — ведь за отрицание героизма участников переворота февраля 2014 года в Киеве можно легко угодить в застенки СБУ. Потом я узнал, что это была уже третья могила Мельниченко в Киеве: одна есть в так называемом пантеоне Небесной сотни на аллее Героев небесной сотни, одна, настоящая, на Афганском кладбище, и вот теперь в Киеве регулярно всплывает третья.

Могила перед входом — последнее, что нужно посетителям развлекательного заведения, но никто из киевлян не осмелился сказать мне об этом вслух. Напротив, узнав, что разговаривают с журналистом болгарского радио, некоторые мои респонденты с необыкновенным задором начинали говорить о том, что «Киеву нужно больше могил героев», «что имена героев должны быть написаны всюду», а «память о героях должна приумножаться». Это не было похоже на общение между людьми, это был какой-то праздник некрофилии, распродажа на рынке зомби или митинг на кладбище. Но мне не с кем было обсудить подобные детали.

Вообще, за месяц, проведенный в Киеве, я здорово соскучился по нормальному человеческому общению без ханжества, политиканства и тупой лжи. Разговоры о зраде и перемоге, ненавистных москалях, героях революции и прочем шлаке здорово измотали меня. Зато теперь даже требовательные звонки директора я воспринимал с радостью — как возможность поговорить о чем угодно, только не о Восточном фронте, кровавом Путине или продажном Порошенко. Директор, похоже, чувствовал эту мою потребность, потому что всегда находил пару минут для рассказов о том, как и чем живет редакция Федерального агентства новостей или хотя бы минуту для банальных разговоров о погоде в Питере. Услышав, что в Петербурге, как обычно, идет мокрый снег с дождем, небо привычно низкое и серое, а на дорогах — пробки, ремонт и гололед, я действительно успокаивался, как будто этот самый питерский лед приложили мне к горячечному лбу.

В этот четверг за нормальным человеческим общением я пошел в «Пузатую хату», выбрав типичное обеденное время, и не ошибся.

Я сразу увидел ее сидящей за угловым столиком среди декоративных плетеных изгородей. Она тоже увидела меня и весело помахала мне рукой:

— Привет, Игорь, идите ко мне, у меня, как всегда, свободно!

Я быстро собрал на подносе обед, оплатил его на кассе, как обычно, из осторожности наличными, и прошел к Олесе за столик.

Пока я расставлял свои тарелки на столе, она насмешливо разглядывала мой пакетик с выглядывающей оттуда видеокамерой, но я сделал вид, что не понимаю, куда она смотрит.

— Как идет юридическая работа со сложным клиентом? — светским тоном осведомилась бухгалтер Олеся, на этот раз не дожидаясь, когда я съем свой суп.

— Все непросто, — бормотал я с набитым ртом. — Но мы победим. Наша юридическая практика самая сильная в Восточном полушарии. А у вас больше никто из клиентов не отваливался?

— У нас отваливается весь Владимирский рынок, больше ста крупных клиентов, — уже без усмешки рассказывала она. — Похоже, его все-таки снесут, девелоперы решили вопрос с Кличко.

— Грустная история, — признал я. — И как вы дальше будете жить?

— Мы живем в стране, где после смерти говорят «отмучился», — заметила Олеся, со звяканье грохотом бросив приборы на пустую тарелку.

— Но у нас в конторе еще есть шансы помучаться, не все закрылись, — уже пободрее добавила она.

Я принялся за второе блюдо — изумительный плов с бараниной.

— Как они тут все вкусно делают, просто потрясающе, — не удержался я. — И ведь недорого совсем.

— У них поставщик — магазины «Сельпо». Все, что подходит к сроку годности, они сюда направляют. Поэтому недорого. Это же такая выгодная утилизация просрочки получается, — объяснила Олеся, с интересом наблюдая, как замерла моя вилка.

— Ну, ведь все равно вкусно, — упрямо заметил я и снова принялся за плов.

— А я ничего и не говорю плохого, я только про ценообразование уточнила, — ответила она.

Я закончил с изумительным пловом и осведомился у нее:

— А почему вы дома не едите? Или далеко от работы?

— Да нет, близко. Но неохота возиться. Дочка, семиклассница, обедает в гимназии, а папашка ее свинтил от нас еще в прошлом году, так что готовить особо не для кого, — разъяснила она мне свою жизненную диспозицию.

— Но, если вы вдруг захотите поужинать, я постараюсь, — добавила она, ухмыляясь. — Можно даже при свечах.

Я представил себе этот ужин на типичной советской кухне, и мне стало грустно.

— Давайте лучше я вас в ресторан приглашу, — сказал я вдруг.

— Ну, приглашайте, — тряхнула она с готовностью белокурыми кудрями. — Вам конкретное заведение посоветовать, или сами выберете?

— Посоветуйте, конечно. В ресторанах я у вас тут еще не бывал.

— Серьезно, не были? А кто три дня назад сидел в ресторане «Кобзарь» за уличным столиком с какой-то маленькой блондинкой и с очень грустной физиономией пил с ней водку из графина?

Я выпучил на нее глаза — эта женщина меня удивляла все больше и больше. Неужели она из СБУ? Я не стал ничего говорить вслух, просто молчал, мысленно считая до двадцати и надеясь, что этот морок сам как-нибудь рассосется.

На счете пятнадцать она расхохоталась в голос:.

— Не бойтесь, я ничего не скажу вашей жене про этот ваш прокол.

— Моя жена не запрещает мне пить водку, — с вызовом заметил я ей.

— Я тоже вообще ничего не запрещаю, — легко отозвалась она, кокетливо поправив себе прическу. — Я вообще за всеобщее согласие и мир во всем мире.

Я опять некоторое время смотрел на нее молча, осторожно подбирая очередную тему разговора. Ей-богу, я ее уже боялся — брякнешь что-нибудь, и опять невпопад, потому что она знает, как на самом деле.

— Да не волнуйтесь вы так, вовсе я за вами не слежу. Просто Киев очень маленький город, вы должны это учитывать в вашей сложной многопрофильной работе с разнообразными клиентами.

Она бросила взгляд на мой пакет с камерой и добавила:

— Кстати, у здания киевской администрации сейчас будут митинговать ларечники, которых местные власти выносят вперед ногами из Владимирского рынка. Без материальных компенсаций и предоставления других рабочих мест.

— Серьезно?

— Да, там все серьезно. Народу, кстати, очень много собирается идти. Все ждут, что Кличко к ним выйдет, решит проблему.

— А он не решит?

— Да ведь он уже все порешал с девелоперами, я же говорила. Земля уже продана инвесторам, это точно известно, я бумаги видела, так что митинги никак не помогут.

— Ну, тогда я пошел. А что насчет ресторана? Где и когда?

— Давайте здесь встретимся часов в шесть, а дальше я покажу.

— Договорились.

Она встала первой и быстро ушла, а я некоторое время смотрел ей вслед и думал о всяком разном. Потом вытряхнул из головы лишние мысли и отправился снимать митинг ларечников.

Заунывные крики «Кличко — выйди до людей!» помогли мне сориентироваться — протестная акция проходила напротив здания Киевской городской государственной администрации, на широком тротуаре Крещатика. Ларечников собралось немного, человек пятьдесят, но это были очень активные граждане. Женщины, как обычно, вели себя смелее мужчин. Они яростно выкрикивали проклятья условному Кличко, обратившись усталыми лицами к пыльным окнам ненавистной мэрии. Мужчины молча курили, стоя небольшими группами рядом.

Едва я достал камеру, ко мне повернулись сразу несколько продавщиц.

— Дайте, я скажу! — И в мою камеру начала говорить женщина средних лет в скромном китайском пуховике, вязаной шапочке и с пацифистским значком на этой самой шапочке:.

— На нас давят анонимы, сочиняют кляузы. Давят государственные службы, причем уже проиграны суды с ними, всё — нам конец. А земля интересна застройщикам — ведь площадка в центре города. Я двадцать два года работаю на этом рынке, и все это время власть его колбасит. Мы пришли, чтобы город нас услышал, чтоб землю не продали. Нас полторы тысячи человек. В такое тяжелое время для страны потерять работу — это просто невозможно представить.

Она говорила с видимым надрывом, иногда пряча лицо от камеры, но, в конце концов, не удержалась и расплакалась прямо перед объективом. Я опустил камеру, но ее сразу как прорвало:.

— Они там, наверху, знают, что никаких революций в Киеве больше не будет!. Вон, на Майдане люди снова стоят, но власть их не боится. И нас не боятся, потому что за нами нет американцев или мужиков с арматурой. За нами никого нет, кроме наших деток. Поэтому нас можно кинуть. А ведь мы раньше с рынка продукты тоннами отправляли на оба Майдана! Кличко на наших харчах пришел к власти. И вот как он нам отплатил, скотина…

Она, наконец, отошла от меня в сторону, и принялась там аккуратно промокать мокрое лицо платочком.

Тем временем на ступенях мэрии появились мужчины в хороших пальто. Они начали по очереди представляться и высказываться, я едва успевал записывать. «Украинское объединение патриотов — УКРОП», «Объединение «Самопомощь», Всеукраинское объединение «Батькивщина», Всеукраинское объединение «Свобода», «Демократический альянс», «Гражданская позиция», «Республика», «Сила людей», «Национальная демократическая партия Украины».

— Люди, которые сейчас сидят в КГА (Киевская горадминистрация. — Авт.), они думают, что они небожители. Мы хотим им напомнить, что два года назад в этом здании сидели люди, которые тоже думали, что они пришли навеки грабить нас и устанавливать свою власть. Нынешние тоже врут и воруют, они тоже дождутся революции, — энергично прокричал в микрофон один из спикеров, и его поддержали нестройными криками: «Смерть ворогам!».

Эта сцена показалась мне жалкой и смешной. Усталые рабочие люди стояли под серым мартовским небом, глядя на монументальное здание мэрии и выкрикивая снизу вверх свои жалкие, неубедительные проклятья.

Кто же знал, что уже через пару недель я увижу на этом месте классический украинский погром: до смерти напуганных чиновников, забитых до обездвиживания охранников и торжество отмороженных чубатых молодчиков…

Глава тринадцатая

— Игорь Петрашевич? А пройдемте вон туда. Нет-нет, вон туда, с нами, — меня приняли два мордоворота на выходе из пресс-центра с очередного скучнейшего экономического брифинга, где лоснящейся от солидности господин из министерства экономики, поправляя на носу золотые очки, разъяснял журналистам, почему населению следует потуже затянуть пояса.

Я шел молча, понимая, что рыпаться особо некуда — если это СБУ, выезд из страны для меня будет закрыт. Но еще хуже, если это нацики — им ведь меня не высылать захочется, а помучить под видео, да и забить потом на фиг.

Мордовороты были вежливы. Они не спеша довели меня до роскошного черного лимузина и пригласили в салон. Я попробовал было слегка задержаться снаружи, но вежливость моих сопровождающих тут же закончилась — я получил увесистый толчок в спину и послушно уселся в кресло, сжимая на коленях пакетик с камерой.

Мы тут же поехали, причем мордовороты не стали меня сопровождать. Кроме меня и водителя, в машине никого не оказалось.

Конечно, все двери были блокированы, но можно попытаться вырваться, когда меня привезут и будут открывать дверь. Еще можно высадить окно и выскочить на светофоре. Я пригляделся к окнам — они были покрыты бронебойной пленкой. Смешно даже и думать разбить такое стекло голыми руками.

Мы прибыли на место минут через двадцать, из которых десять стояли в пробках. Я опасался закрытого особняка или каких-нибудь гаражей за пределами города, но итогом поездки оказалась довольно оживленная киевская улица. Больше того, дверь мне распахнул тот самый лоснящийся министерский очкарик, что только что вещал на брифинге.

Я решил, что удирать от него сейчас было бы совсем глупо.

— Пойдемте, — пригласил он широким жестом, но потом остановился.

— Э-э, камеру оставьте в машине. Вас потом отвезут, куда скажете, не беспокойтесь.

Я положил пакет на кресло, захлопнул дверь и пошел вслед за чиновником.

Мы прошли роскошный холл пока еще пустого ресторана, потом поднялись по лестнице на второй этаж и там сели за столик на стеклянной террасе.

— Что будете пить? Вы, кстати, успели пообедать? Я вот еще нет, так что присоединяйтесь, — предложил мне меню мой собеседник.

Я раскрыл меню, посмотрел на цены и сказал, что ограничусь чашечкой кофе. Чашкой кофе по цене трех обедов в «Пузатой хате», между прочим.

Чиновник состроил заботливую гримаску:

— Да бросьте прибедняться, счет я оплачу.

Теперь я был уверен, что меня станут вербовать.

Мы посидели молча, выбирая блюда из меню, потом пришли сразу два официанта, которые, ничего не спрашивая, накрыли нам стол на двоих.

Передо мной поставили блюдо с таким вдохновляющим запахом, что я едва дождался, когда мой сосед зачерпнет ложку из своей тарелки, и тут же начал есть сам.

— Как вам? — через некоторое время спросил он, сняв запотевшие очки.

— Очень вкусно, — признал я.

— На второе будут пельмешки из телятины. Больше нигде в городе таких не поедите.

Мы доели суп, и пока нам меняли приборы и посуду, он спросил:

— Вы, наверное, решили, что я буду вас вербовать?

Я неопределённо хмыкнул, пожал плечами и в конце концов признал:

— Ну, что-то вроде этого.

— Да нет, конечно. Мы позвали вас, чтобы вы нам рассказали, что сейчас себе думают в Москве. Что думают люди, имеющие отношение к власти, о проблемах Украины. И как они собираются эти проблемы решать.

Появились официанты с пельменями, и мы дружно помолчали, ожидая, пока они уйдут.

Они ушли.

— Что скажете?

Я понял, что простым мычанием уже не отделаюсь.

— Хорошо, расскажу.

— Ну и отлично, — он принялся есть, и я последовал его примеру.

Потом мы перешли в другой зал, куда нам принесли кофе и сигары. От сигар я отказался, а вот кофе выпил с удовольствием.

В зал вошли несколько человек, почти все в костюмах и даже при галстуках. Гости подсели к нам за стол. Мой собеседник снова нацепил свои золотые очки, встал и как-то необычайно торжественно сказал:

— Господа, позвольте вам представить Игоря. Он журналист из Москвы. Он нам расскажет о мыслях и настроениях в Москве.

Вошли официанты, быстро собрали и разнесли заказы, а как только они вышли, невысокий мужчина с короткой бородкой клинышком спросил меня:

— Штайнмайер требует проводить выборы в Донбассе. Москва, — что, договорилась с Германией? Чего они там вообще хотят добиться? Что у вас там говорят на этот счет?

Я сделал лицо поумнее, лихорадочно вспоминая, что там у нас полагается по Минским соглашениям, и в какой последовательности.

— Выборы на непризнанных территориях предполагаются после достижения предварительных политических соглашений. Но до передачи границы от ополченцев к ВСУ, — заметил я осторожно.

— Да это все мы знаем, — нетерпеливо оборвал меня господин с бородкой. — Меня интересует, что в Москве говорят про финальную диспозицию, чего они хотят в итоге добиться? У вас есть топовые спикеры в Москве, вы же разговариваете там с политиками, с элитой? Чего они хотят на самом деле?

— Вообще-то мнения у топов разные, — сказал я, вспоминая дежурные заявления наших привычных спикеров из числа сенаторов и депутатов Госдумы. — Клинцевич, например, считает, что никакой интеграции Донбасса обратно в Украину не будет, а Пушков настаивает, что процедуру можно запускать, но под контролем ополченцев…

— Да это тоже ясно все, эти мнения нам известны. А что думают те, кто на самом деле принимает решения?

Заговорили все разом, пытаясь втолковать мне свои беды и опасения. До меня дошло, что передо мной сидят вовсе не чиновники, а коммерсанты, которые опасаются потерять активы, если вовремя не примут важных решений:

— По удобрениям какие сейчас обсуждают варианты — будут гнать через прокладки или ждать, что вообще прикроют тему?

— Порты на Азове — что с ними, дадут работать? Какие перспективы там? Или уводить все нужно в Херсон, Одессу? Крымский мост помешает навигации, закроют море или все останется, как прежде?

— Грузовой транзит остается интересным Москве? Или все уже, закончили бодаться? Теперь будут товар гнать через Белоруссию?

Я ошалел от множества таких конкретных и всеобъемлющих вопросов.

— Господа, я на все вопросы ответов дать не могу, — признался я честно.

— Рассказывай, что знаешь. Главное, скажи — есть там у ваших желание развернуть ситуацию на обратно, или всё, проехали — прошла любовь, завяли помидоры?

— А у вас, что, есть такое желание — «развернуть ситуацию»? — обалдело спросил их я.

— Ну да, почему нет-то? Поиграли в войнушку и разошлись, чего нам делить-то, на самом деле? — выдал, похоже, общее мнение тип с бородкой.

Лица напротив меня согласно закивали. Я смотрел на них с изумлением, а потом уже и с плохо скрываемой ненавистью. Они, значит, поиграли в войнушку. Убили несколько тысяч своих граждан, выгнали два-три миллиона человек из своих домов в Донбассе, уничтожили там почти всю инфраструктуру, лишили людей работы, по всей Украине объявили охоту за русскоязычными гражданами, засадили в тюрьмы тысячи или даже десятки тысяч из них, и теперь говорят — а давайте разойдемся, чего нам делить, надо снова делать бизнес?!..

Видимо, мое лицо меня выдало. Бородатый негромко сказал:

— Выпить ему надо, вот что.

Остальные как-то преувеличенно засуетились, вызвали официантов, те тоже устроили некоторую суету, итогом которой стал почти пустой зал. Передо мной стоял графинчик водки, тарелка закуски и стакан. Напротив сидел все тот же чиновник из министерства энергетики и тоже пил водку, но не закусывал.

— Что-то ты прям с лица спал, дружочек, обидели мы тебя, что ли? — озаботился он, поправляя очки.

— Да нет, меня вы не обидели, — честно ответил я, допивая свою водку из хрустального стакана.

— А-а, ты, типа, за народ переживаешь? — он допил и снова налил себе и мне на два пальца водки.

— Ты за народ не переживай, пустое это дело. Вот тебя сейчас отвезет водитель на место, откуда взял, пойдешь ты по улице, а народ тебе по кумполу зарядит — за то, что ты не так идешь, или не так стоишь, или еще что. Народ без врага не может. Сегодня русские, завтра венгры, послезавтра китайцы. И какая в жопу разница?

Он явно перебрал, и я понял, что надо как-то сматываться.

— Я пойду, спасибо за угощение. У меня еще съемка у посольства Германии.

— Германии? Степан, зайди, — буркнул он в телефон.

В зал зашел знакомый громила.

— Отвези нашего дорогого гостя на улицу Богдана Хмельницкого, 25.

— Слушаюсь.

Он посмотрел на меня с пьяным прищуром:

— Мы еще с тобой нормально побеседуем, надеюсь. Я тебя так авторитетно представил коллегам, а ты слился. Как же так, где твоя ответственность? Нам всем нужно заканчивать эту бессмысленную вражду, — сказал он с отчетливым разочарованием в голосе.

Потом он уронил телефон под стол и, неловко скорчившись, полез туда за ним.

Я тут же поспешно встал, попрощался в потолок и пошел вслед за громилой прочь из зала, а потом вниз по лестнице.

Вслед мне вдруг донеслись жалобные завывания, в которых я угадал послевоенную русскую песню «Иволга». «В этой роще березовой, вдалеке от страданий и бед, где колеблется розовый немигающий утренний свет…». В знаменитом советском фильме «Доживем до понедельника» эту песню, помнится, исполнял Вячеслав Тихонов, актер, прославившийся ролью антифашиста, советского разведчика Штирлица.

Акция на улице Богдана Хмельницкого оказалась очередной пустышкой. С огромным раздражением я смотрел на трех невзрачных активистов, вставших перед стеклянными стенами посольства Германии с нечитаемыми плакатами. Перед активистами стояли штук пять операторов местных телеканалов и еще столько же фотографов — эта акция била рекорды по соотношению числа о участников на количество журналистов.

Я тоже достал камеру, включил и встал рядом с коллегами. Один из троицы активистов, дерганый бородатый мужичок в грязном камуфляже, нудно и косноязычно пересказывал журналистам банальные исторические анекдоты, попутно укоряя немецких политиков за поддержку Минских соглашений.

— Мы пришли сюда сказать Штайнмайеру, что никакие Минские соглашения выполнять не будем! Меркель правильно выступала за санкции к России, но теперь ее министр иностранных дел Штайнмайер требует проводить выборы в Донбассе. Это что, Моторола будет народным депутатом Украины?! — возмущался боевик.

В руках он держал картонку с рисунком мужчины и женщины. Женщина была нарисована рослой и красивой, мужчина — мелким и неприятным.

— Это русский боевик, сепаратист по кличке Моторола со своей женой. Мы его ненавидим. Мы не позволим всяким ничтожествам стать народными депутатами Украины!

Говорить с этим гражданином было не о чем, но я все-таки по инерции спросил, что он думает об альтернативе Минским соглашениям, и вообще об урегулировании гражданского конфликта между украинскими националистами и русскими сепаратистами. Соседи, фоторепортеры и операторы, услышав мой вопрос, отпрыгнули от меня, как от чумного.

— Как сказал Уинстон Черчилль, если страна, выбирая между войной и позором, выбирает позор, она получает и войну, и позор. Тот, кто выбирает позор и мир, получает позор и войну. Мы находимся в аналогичной ситуации. С агрессором переговоры вести, конечно, иногда нужно, но сдавать территории нельзя. Потому что, если вспомнить историю, именно так устанавливалась власть красных комиссаров на левобережной Украине. На всех этих мирных переговорах в парижах, в минсках и так далее, решают за нас. Украинцы сами решат, что им делать. Никаких переговоров с агрессором! — поведал унылый активист мне свою программу.

Я отошел в сторонку, сняв еще пару планов, когда увидел направлявшихся ко мне жандармов национальной гвардии. Бойцов ко мне вел один из операторов «Пятого канала», рослый румяный парнишка лет двадцати пяти.

— Вот этот занимался тут сепарской пропагандой, спрашивал про Минские соглашения и другую херню, — ткнул он в меня пальцем и тут же стыдливо отошел в сторону, освобождая жандармам дорогу ко мне.

Жандармы не стали слушать мои оправдания, а молча взяли под руки и повели к микроавтобусу с надписью по борту: «Охрана дипломатических представительств».

В салоне автобуса в нос ударил запах немытых ног и несвежей еды. Я сел в кресло, чтобы не стоять на полусогнутых. Судя по диспозиции, пытать меня прямо здесь жандармы не собирались.

— Будь так ласковы, предъявите свои документы, гражданин, — обратился ко мне молоденький лейтенант, усевшись в кресло рядом.

Я снял через голову шнурок вместе с бейджем болгарского радио и вручил его офицеру. Тот с интересом изучил все надписи, а потом принялся переписывать содержимое в карманный блокнотик. Переписав все с одной стороны, он перевернул бейдж, нашел там отсылки к законам Болгарии, предписывающие помогать журналистам и не препятствовать в их деятельности, изучил и их тоже, после чего также тщательно переписал в блокнот.

Я молча ждал окончания процедуры и дождался. Лейтенант вернул мне бейдж, улыбнулся краешком губ и негромко сказал:

— Большое спасибо за сотрудничество, всего вам хорошего.

Я оторопел, но бейдж послушно забрал.

— Все в порядке, я могу идти?

— Конечно. Извините за этот инцидент. Не все украинцы идиоты и националисты. Всего вам хорошего, — повторил он и распахнул дверь салона.

Я вышел наружу. Акция уже закончилась, на улице не осталось ни активистов, ни журналистов.

Я обернулся на микроавтобус и увидел, как лейтенант показывает мне жест из двух растопыренных пальцев: «Свобода». Я ответил ему тем же и быстро пошел по улице наугад, куда-то в центр.

Глава четырнадцатая

Ночью меня разбудил звонок директора.

— Ты где? — спросил он меня без всяких предисловий.

— В кровати, — честно ответил я спросонок.

— Через двадцать минут ты должен быть на Воздухофлотском проспекте, 27. Нацики громят российское посольство, жгут машины, охрана открыла стрельбу. Нам нужна картинка. Немедленно!

— Лечу, — собравшись за минуту, я выскочил на улицу. Сейчас тот факт, что улица была тупиковой, играл против меня — за такси пришлось бежать на Бессарабскую площадь.

Таксист оказался информированным — он дважды уточнил адрес, после чего хмуро сказал:

— Садитесь, но учтите — к самому посольству я подъезжать не буду, они там машины жгут, мне это не надо.

По пустым ночным улицам мы приехали быстро, но все равно опоздали — возле посольства бродили в темноте лишь съемочные группы местных телеканалов, да несколько растерянных полицейских.

В спешке я забыл взять накамерный свет, пришлось ходить хвостиком за первым попавшимся оператором с хорошим светом, пока он не гаркнул на меня:

— Ты чего тут за мной ходишь, как привязанный?!

— Свет забыл, понимаешь.

— А я тебе что, Прометей? Отойди, не доводи до греха, — сказал он слишком взвинченно, чтобы можно было игнорировать его просьбу. Мне не раз и не два доводилось драться с другими операторами — как правило, за удачную точку съемки, хотя бывали и другие причины.

Сейчас драться было бы совсем неразумно. Я пошел в обход здания в расчете на то, что увижу еще где-нибудь свет. На заднем дворе посольства его оказалось более, чем достаточно — там горели, озаряя окрестности ярким оранжевым пламенем, сразу две машины российских дипломатов.

Пожарных машин или хотя бы полиции видно не было. Я подошел поближе и начал снимать.

— Ты кто такой? — на меня из темноты вышли несколько фигур в камуфляже.

— Журналист, — отозвался я спокойно, продолжая снимать.

— Мы тебе тут снимать не разрешали, «журналист». Ты москаль, что ли? Говоришь странно.

Первая фигура, коренастый крепыш с боксерскими ушами, подошел ко мне в упор:

— Ты глухой, что ли? Отвечай!

Он без замаха попробовал снести меня боковым ударом, но я это его ждал, поэтому уклонился и тут же отступил назад, в темноту окружающих меня кустов.

— Иди сюда, поговорим, — крикнул мне крепыш с освещенной дорожки.

Я переложил камеру в правую руку и предложил ему самому идти ко мне в темноту.

— Ты дурак, что ли? Мы из «С14», не слыхал про таких? — ответил он с недоумением или с иронией.

Про таких я, разумеется, слыхал — это были тонтон-макуты Киева, отряды проправительственных боевиков, держащие в страхе мирное население и даже полицейских. Они открыто избивали несогласных, давали после каждого резонансного случая интервью местным СМИ, но их ни разу не привлекли к ответственности за насилие. Предполагалось, что они также виновны в убийствах многих украинских оппозиционеров, но ни следствия, ни судов, разумеется, не было. Ничего не писали про них и в европейской прессе — видимо, чтобы лишний раз не путать своего читателя, который привык слышать про Украину только позитив, и от подобных новостей мог бы сильно расстроиться.

Пока мы стояли, набычившись, друг против друга, подъехала пожарная машина, празднично сияя спецсигналами. Дорогу ей неожиданно перегородила группа штурмовиков в камуфляже неожиданно, а мой противник гаркнул в кабину:

— Здесь никто ничего не будет тушить, сказано уже было десять раз. Уезжай!

Я воспользовался заминкой и сделал несколько шагов назад, дальше в темноту. Потом осторожно пошел сквозь какие-то кусты в сторону от посольского здания. Слышны были голоса:

— А куда этот делся?

— Я не видел.

— А кто должен видеть? Давайте, ищите его. Грохнуть мразь!

Я зашагал энергичнее, нырнул в ближайший переулок, потом нашел в нем подворотню и замер там в самой тени, за решеткой ворот.

Через несколько минут мимо меня, озираясь, пробежало несколько фигур в камуфляже. Первым желанием было броситься в сторону от них, но я знал, что так делать нельзя. И действительно, следом за первой группой преследования прошла вторая, так же внимательно изучая окрестности и вслушиваясь в любой подозрительный шорох.

Где-то в стороне грохнула крышка мусорного бачка, и вторая группа побежала на звук. Тогда я вышел из своей подворотни и быстрым шагом добрался до следующего переулка. Там я снова замер, уже в тени детской площадки, прислушиваясь.

Я вздрогнул, когда внезапно совсем рядом увидел тлеющий огонек сигареты и услышал насмешливый, но тихий вопрос:

— И от кого мы здесь прячемся?

В плотной тени все той же детской горки я разглядел двоих полицейских, в форме и при оружии. Они сидели на скамейке и курили.

— Да так, вот гуляю, — ответил я им негромко.

— А документы у тебя есть, гуляка?

Я вытащил из-за пазухи слегка поистрепавшееся уже удостоверение болгарского радио, протянул ближайшему полицаю.

— Это не документ, конечно, но ладно, — ответил он мне. — Так от кого ты тут прятался?

— От тех, от кого и вы, — ответил я, пораженный внезапной догадкой. — От бандерлогов из «С14».

Полицаи помолчали, затягиваясь сигаретками. Потом один из них сказал:

— Да мы не прячемся. Пойдем уже туда, Микола?

— А что там, закончилось уже все? — проигнорировав напарника, спросил меня Микола.

— Да черт их разберет, — ответил я, присаживаясь к полицаям на скамейку. — Машины еще горят, а эти к ним пожарных не пускают.

— Не пускают, ага, — согласился Микола.

— Я начал снимать, а они пообещали меня грохнуть, — продолжил я, ища поддержки.

— Ну, эти, если пообещали, значит грохнут, — успокоил меня первый полицай.

Я помолчал с минуту, переваривая этот ответ, потом все-таки продолжил осторожную дискуссию:

— У нас в Болгарии за такое в тюрьму сажают.

— А у нас в Украине такие ментов убивают вместе с семьями, и ничего, — неожиданно зло рявкнул Микола и его напарник испуганно зашептал:

— Да тише ты, Микола.

Тот послушно затих, докуривая сигарету.

Мы посидели молча еще несколько минут, и я начал замерзать.

— Я пойду, пожалуй, отсюда. В центр — это туда? — показал я рукой.

— Туда. Хочешь, подвезем тебя, — предложил вдруг Микола, прислушиваясь к ночным воплям неподалеку.

— У вас тут машина? — удивился я, вглядевшись в темноту двора. Действительно, в дворовом проезде стоял новенький блестящий полицейский Toyota Prius с погашенными огнями.

Сработала рация, и строгий металлический голос произнес оттуда:

— Двадцать первый, сообщите, где находитесь.

— Я двадцать первый, нахожусь возле посольства, жду указаний, — нагло соврал Микола в рацию.

— Как обстановка там? — бодро поинтересовался неведомый мне командир.

— Обстановку контролируем, — так же бодро ответил полицай.

— Хорошо, ждите, через полчасика с прокуратурой явимся, на осмотр места происшествия. Чтоб все было в порядке, как поняли?

— Принято, ждем.

— Не получится тебя подкинуть, давай уже сам, нам ехать надо, — сообщил мне Микола с явной печалью в голосе.

Мы пожали друг другу руки, и я пошел со двора, по-прежнему внимательно оглядывая окрестности.

В коридоре хостела меня встретила испуганная Алена. Из приоткрытой двери ее комнаты доносились крики и вой сирен из телевизора — судя по всему, шла ночная программа новостей.

— У нас тут черт-те что творится в городе, а вы по ночам гуляете. Опасно это, — сказала она, с искренним возмущением далее многословно выговаривая мне за беспечность.

— Нельзя так, плохо это кончится. Осторожно нужно.

Я терпеливо слушал ее возле двери в свою комнату, не желая обижать невниманием.

На мое счастье, снова позвонил директор, я развел руками перед Аленой, показывая на телефон, и ушел к себе.

— Ну что там у тебя, будет материал?

— Минуты полторы всего видео есть, — сообщил я.

— Негусто. А почему так мало?

— Нацики снимать не дали, угрожали, пришлось уходить.

— Понятно. Давай тогда высылай все исходники, что есть, мы сами тут смонтируем. Текст тоже сами. А ты сейчас поспи, а к десяти утра давай на Майдан, там снова заварушка какая-то намечается. Снимай там все нон-стопом и сразу высылай, сам не монтируй, некогда.

Я включил ноутбук, поставил файлы на закачку и попробовал уснуть. Однако уснуть не получалось — одолевали мрачные мысли. Судя по всему, я не смогу долго продержаться тут, если буду ходить на все мероприятия с участием нациков. Рано или поздно они меня вычислят и искалечат. Сменить внешность не получится, жизнь — это же не водевиль. Ну, не обзаводиться же мне, в самом деле, бородой с париком. Потом я представил себя с бородой и в парике, мысленно заржал и тут же уснул, как убитый.

Это воскресное утро началось со стука в дверь. Я быстро вскочил с кровати и оделся, затем постоял у двери, прислушиваясь, но ничего не услышал, решительно выдохнул и открыл щеколду.

За дверью стояла Алена с подносом: сливки и гренки, и вдовесок бездна любопытства. Чашек со сливками на подносе было две.

Я впустил ее в комнату, и она сервировала стол, осторожно, но решительно подвинув на краешек работающий ноутбук. Потом она уселась на кровать, оставив мне свободным стул.

Мы начали завтрак в беспокойном молчании, но у меня нервы не выдержали раньше.

— Должен признаться, что я журналист, — сообщил я ей, и она тут же согласно кивнула.

— Я видела вас по телевизору несколько раз. Я очень за вас волнуюсь. Вы ведь знаете, как у нас тут непросто.

— Знаю.

— Не знаете, — горячо возразила она. — У нас запросто могут даже убить, если вы кому-то не понравитесь.

— Ну, я не могу не делать свою работу. Это невозможно.

— Понимаю. Давайте, я буду ходить с вами.

— Что?!

— Давайте я буду ходить с вами. Женщину они бить не посмеют, — просто объяснила мне она свое самопожертвование, хлопая редкими ресницами на красных заплаканных глазах.

Я едва не подавился последней гренкой и, закашлявшись, устроил себе паузу на пару минут.

Алена терпеливо ждала, глядя на меня влажными коровьими глазами.

— Вот что я вам скажу, дорогая Алена Григорьевна. Вы, конечно, поразили меня своим предложением в самое сердце, — начал я торжественно. Она порозовела от удовольствия, заулыбалась, кокетливо поправляя спутанный комок волос на голове.

— Но ходить с вами вместе на съемки мне нельзя. Не получится разговаривать с людьми, с экспертами разными, политологами, понимаете?

Она помрачнела:

— Ну, я могу сидеть в сторонке, когда вы там с кем-то важным беседуете. Я не гордая. А как эти нехристи появятся, я тут же к вам буду подбегать и защищать.

Я встал, подошел к ней и аккуратно поцеловал ее в мокрый от испарины лоб.

— Алена Григорьевна, давайте я пока сам поработаю, а там дальше посмотрим.

Она послушно кивнула, тут же встала, забрала поднос, чашки и вышла, аккуратно притворив за собой дверь. За дверью она разрыдалась в голос, но тут же ушла к себе.

На часах было без пятнадцати десять, и я начал быстро собираться.

На Майдане колыхалась толпа в несколько тысяч человек. Я давно не видел на этой площади столько активных и разных по статусу людей. Пришли не только пенсионеры, за двести гривен готовые отметиться на любой акции, но и хорошо одетые домохозяйки, пришли интеллигентного вида мужчины в шляпах, очках и шарфиках, а также студенты и школьники.

Над толпой реяли профессионально отпечатанные плакаты с требованием свободы Надежде Савченко, а также ее фотографии, рисунки или просто самодельные таблички с одним именем: «Надя». Савченко стала одной из самых популярных женщин Украины после того, как, будучи наводчицей минометной батареи добровольческого батальона неонацистов «Айдар», попала в плен к ополченцам Донбасса и была осуждена Донецким судом за причастность к убийству двух журналистов российской телекомпании. Украинские и западные правозащитники признали ее политической заключенной, акции в защиту Надежды проходили в Киеве довольно часто, но в это воскресенье на митинг в защиту Савченко впервые явилась сама Юлия Тимошенко, лидер партии «Батькивщина».

Тимошенко прошла к подножию монумента Независимости в окружении плотного кольца телохранителей. На Юлии Владимировне был черный траурный плащ и очки в траурной черной оправе поверх темного макияжа на траурном лице. Нахмурив тонкие брови, Тимошенко произнесла в камеры журналистов несколько дежурных фраз о необходимости освобождения Надежды Савченко из лап кровавого Путина.

«Я хочу обратиться ко всем лидерам всех западных демократических стран: не теряйте ни минуты, включите все свои возможности, все свои силы влияния на Путина для того, чтобы сейчас не допустить смерти нашего героя Надежды Савченко. Я прошу всех людей включиться в борьбу за освобождение Нади», — записал я.

Толпа в ответ заголосила привычными лозунгами про «славу» и «смерть», но Тимошенко слушать митингующих не стала и вместе со свитой прошла обратно к лимузину. А напрасно — в огромной толпе вдруг началось скандирование совсем другого слова: «Война!».

— Хватит притворяться! У нас не АТО! У нас война!

— Пусть объявляют войну с Россией!

— Давай войну с Россией!

Перед моей камерой выстроились в ряд сразу несколько с виду интеллигентных мужчин в кружевных шарфиках и золоченых очках.

— Мы должны начать полноценную войну с Россией, мы должны зачистить нашу святую землю от врагов. Это настоящая война, а не какая-то там антитеррористическая операция. Мы должны начать настоящую войну! — буквально проорал мне в объектив один из этих мужчин, поправляя золоченые очки и заходясь в самозаводящейся истерике. — Война! Нас ждет война! Война до победы!

Интеллигентные милые люди вокруг меня устали орать просто так и принялись сжимать кольцо окружения, уже не выкрикивая, а буквально выплевывая мне в лицо все, что думают о России, и предлагая свои рецепты решения русского вопроса:.

— Порвать!

— Убить!

— Втоптать!

— Вбить в землю!

— Стереть!

— Уничтожить!

— Умертвить!

— Извести!

— Сжечь!

Потом интеллигентов вокруг меня сменили бородатые мужчины в нарядных парчовых платьях. Потрясая огромными золочеными крестами, они сначала спели свои унылые псалмы, а потом вытолкнули на сцену под монументом своего предводителя, имя которого я не смог разобрать из-за поднявшегося одобрительного шума.

— Русские попы веками издевались над украинским народом, настала пора им ответить за все содеянное. Граждане украинцы, кто может, пусть берет в руки автомат и идет воевать, идет убивать русских на Восточном фронте, кто не может убивать — пусть рисует критические надписи на домах тех, кто сегодня ходит в московские церкви. Пусть украинец выгоняет подлых москалей, пусть наказывает их, пусть люстрирует, как сумеет. Нам всем нужно активно бороться с внутренним врагом Украины, нужно изгнать всех внутренних врагов с украинской земли. Нация превыше всего! Один народ, одна земля, один президент! Кто этого не понял, тот враг, а таких врагов нужно убивать! — призвал этот представитель украинской христианской церкви, и его снова поддержали одобрительными криками.

Потом этот же мирный господин в золоченом платье в продолжение своей яркой публичной речи потребовал включить в правительство Украины откровенных националистов, без которых, по его мнению, Украина не сможет выжить. Кандидатов он аккуратно перечислил по списку, сотни копий которого потом раздавали в толпе на Майдане всем журналистам.

— Пошли мочить ватных ублюдков!

— Не прощать! Идем убивать!

— Смерть ворогам! Смерть России!

Внезапно вся эта огромная толпа развернулась и мощным неудержимым потоком, как будто вырвали пробку в переполненной ванне, двинулась по Крещатику. Я последовал за ней, забегая вперед и едва успевая делать видеонарезку движения этой угрюмой и ожесточенной массы. Миновали Крещатик и пошли через Ботанический сад к улице Льва Толстого, когда до меня дошло, что мы направляемся к посольству России, где я уже побывал минувшей ночью.

Тогда я прекратил съемку, потому что ежу было понятно, что все существенные события будут происходить у посольства, а у меня уже разрядился основной аккумулятор. Запасной держит не больше часа, и то, если не на холоде.

Я впервые увидел здание российского посольства в Киеве при свете дня и поразился: очень красивое и даже утонченное, судя по историческим картинкам в Сети, беспечно[8] бежевое трехэтажное здание ощетинилось двойным металлическим забором, мощными металлическими жалюзи в размер оконных проемов и уродливыми, но прочными бетонными блоками напротив главного входа. Так проклинаемый на Западе Русский мир оказался в осаде «демократии».

И она не подкачала. Я едва успел заменить аккумулятор в камере, как десятки организованных озабоченных громадян в прибывшей к посольству толпе дружно развернули незаметные доселе пакетики, из которых как бы внезапно достали куриные яйца самой низкой категории — мелкие, зато дешевые.

— Господа украинцы! Давайте покажем этим русским свиньям, каков на самом деле бесстрашный украинский народ! — призвал басом кто-то авторитетный из толпы.

— Сейчас российские политэмигранты тоже будут кидать яйца в посольство России, — торжественно сообщила в камеры собравшимся журналистам невысокая рыжеволосая женщина. Она сообщила это с какой-то странной, неловкой, извиняющейся улыбкой, потом достала из пакетика бережно замотанное в тряпочку яйцо и неумело кинула его. Яйцо попало в первую решетку фасада, забрызгав саму эту неловкую женщину, и она, побросав на асфальт пакеты и сумку, торопливо начала оттирать желтые пятна на своей модной кожаной курточке.

Прочие активисты встали цепью напротив здания и тоже принялись метать в русское посольство куриные яйца, которые им подносили молодые люди в камуфляже. Кидали и камни, но принесли их с собой мало, а на месте взять было неоткуда. До фасада, впрочем, что яйца, что камни докидывали немногие — мешали два ряда высоких и плотных решеток.

— А теперь давайте сожжем флаг этой подлой страны, — закричал в мегафон все тот же авторитетный голос.

Действительно, на козырьке над входом в посольство бесцеремонно красовался трехцветный флаг Российской Федерации.

По металлическому забору ловко начал карабкаться один из активистов, молодой сноровистый парень в камуфляже. Его лицо от носа до подбородка было закрыто балаклавой, а сверху для верности голова была прикрыта кепкой с эмблемой какого-то добровольческого нацбата. На его рукаве я разглядел шеврон с жёлто-синей вышивкой «Рабовладелец». Шеврон, конечно, был отсылом к массовым обвинениям добробатов в работорговле — жители Донбасса рассказывали в социальных сетях, что тех, кого подозревали в симпатиях к России и сепаратистам, националисты содержали в концентрационных лагерях, заставляя работать бесплатно в шахтах или на фермах. Официальные украинские СМИ эти жалобы опровергали, а боевики высмеивали.

«Рабовладелец» быстро добрался до козырька, сорвал оттуда российский флаг и швырнул его в толпу. Флаг принялись рвать и топтать. Впрочем, полотнище оказалось прочным — не помогли даже крики «Смерть ворогам!». Тогда флаг повесили на решетку посольства и принялись суетиться с зажигалками. Насколько я понял, полотнище оказалось не только прочным, но еще и негорючим.

На помощь «работорговцу» полез еще один боевик в камуфляже. Этот себя не стеснялся, поэтому лица не закрывал ни балаклавой, ни кепкой. Причина подобной смелости была очевидна — он был сильно пьян.

— Ганьба России, волю Надии!

— Наде волю!

— Смерть ворогам!

Под эти крики нетрезвый боевик перелез через первую решетку и оказался на площадке перед главным входом. Площадка была усыпана камнями, не долетевшими до фасада еще с прошлых акций, которые здесь проводились еженедельно, если не чаще.

Боевик с хозяйским видом походил там некоторое время, нашел белый силикатный кирпич и прошел дальше, ко второй решетке перед фасадом. Перед этим вторым препятствием он встал и некоторое время размышлял, пьяно покачиваясь, решая непростую даже для трезвого ума задачу — как кинуть кирпич из клетки, если ячейки клетки меньше, чем кирпич. Народ вокруг орал не переставая и тогда боевик все ж таки кинул свой кирпич — видимо, в надежде, что оно само как-нибудь пролезет.

Оно не пролезло — кирпич упал обратно, прямо к берцам националиста. Толпа откликнулась на эту неудачу разочарованным улюлюканьем.

— Ща, ща, ща, погодите! Ща будет вам погром, как положено! — сообщил боевик, снова поднимая кирпич.

Потом он заметил домофон перед заваренной намертво калиткой и направился туда. Домофон тоже оказался не из простых изделий. Не иначе, как изделие оборонпрома времен СССР, подумалось мне. Во всяком случае, это невзрачное на вид устройство выдержало не меньше десятка ударов кирпичом, прежде чем из него посыпались крошки микросхем и прочий электронный хлам.

— Слава Украине! — завопил боевик, указывая обломком кирпича на разгромленную вражескую технику.

— Смерть ворогам! — согласились демонстранты.

Тем временем первый боевик, из стеснительных, сумел с обезьяньей ловкостью вскарабкаться на металлический козырек и там начал орудовать прутом из арматуры, который, похоже, прихватил с собой заранее. Ну, не отломал же он его голыми руками от посольской решетки.

Над козырьком было окно, по неосмотрительности архитектора это оно оказалось стеклянным, и сейчас боевик ловко крошил его металлическим прутом.

Толпа пришла в восторг, наблюдая за процессом. А я наблюдал за толпой.

Как ни странно, никто из этой толпы не вызывал у меня раздражения своим внешним видом или, к примеру, особенностями анатомии. А ведь такое раздражение — норма, когда ненавидишь объект съемки: однажды в Петербурге я снимал задержание оперативниками маньяка-педофила, и меня взбесило даже наличие у него небольшого животика. «Да пните уже этого мерзкого пузатого урода, как следует!», — мысленно орал тогда я оперативникам и с тех пор с недоверием и неприязнью смотрел на всех пузатых мужчин.

Сейчас мне очень хотелось упрекнуть толпу вокруг себя в каких-то аномалиях, но — нет, вокруг меня на самом деле были симпатичные и даже милые люди, которые, однако, убили бы меня на месте, если бы доподлинно узнали, что я русский, а не болгарский журналист.

У меня, наконец, сел аккумулятор в камере, и я возвращался домой в хостел, старательно размышляя именно об этой коллизии: почему убийство в Киеве болгарского журналиста всколыхнуло бы европейскую общественность, а вот аналогичное жестокое убийство русского журналиста никто бы в Европе не заметил.

Я шел назад пешком больше часа, но так и не придумал толерантного ответа на этот вопрос.

Глава пятнадцатая

Я снова заявился в «Пузатую хату» в популярное обеденное время, чтобы поговорить, на этот раз — о работе. Мне до чертиков надоели сюжеты про неонацистов, гражданскую войну, поганых русских-евреях ев-поляков, коррумпированных чиновников и прочее дерьмо. Мне захотелось позитива.

Олеся пришла на свой обед чуть позже обычного, но совсем не удивилась, увидев меня за ее любимым столиком.

— Привет бойцам невидимого фронта, — крикнула она мне весело уже из-за декоративного плетня, выдвигаясь от кассы с подносом, полным тарелочек, пиал и чашек.

— Я боец видимого фронта, — возразил я, когда она повесила пальто на крючок на стенке и села за стол.

Под ее пальто вдруг оказалось потрясающее платье с открытыми плечами.

— Прекратите пререкания, боец, — строго ответила она мне, по-хозяйски отодвигая мою пустую уже посуду и с комфортом расставляя на столе свои тарелки, пиалы с салатом и чашки.

— Как вы тогда добрались домой? — спросила она, чуть заметно поджав мастерски накрашенные губы.

— Нормально, взял такси и доехал, — пожал плечами я.

Мы с ней тогда прошлись немного после ужина в ресторане. А потом как-то неожиданно быстро выяснилось, что мы находимся возле ее дома. Она мне сказала «пока», я согласно кивнул и больше ее не видел. А что тут еще можно было успеть… Да, я такой неторопливый.

— А вы? Вы как в итоге добрались до дома? — вежливо поинтересовался я.

— А я поднялась на третий этаж нашего страшного дома по темной страшной лестнице, но, по счастью, на меня никто не напал, — сообщила она, принимаясь за свой суп.

Я помолчал, ожидая, когда с ним закончит.

— Нет-нет, вы говорите, говорите, — весело сказала мне она, прихлебывая из ложки. — Я вполне могу слушать вас и есть. Мне же интересно, что вы теперь думаете. Ну, вообще.

Я напряг извилины.

— Хотите свежий филологический анекдот?

— Валяйте, — разрешила мне она.

— Алло, здравствуйте! Тут неподалёку, вперемешку с птичьим клёкотом и ненавязчивым шёпотом ветра, будто озаряя пурпуром зеленеющие волны берёзовой рощи, обдавая жаром, словно летнее солнце в разгар страстного душного июльского лета, испуская лёгкую дымку, подобно поднимающемуся туману от раскинувшейся глади озера на рассвете, распугивая лесных обитателей — работящих бобров, мудрых ежей и беззаботных свиристелей, догорает дом-музей Пришвина. Нет, высылать пожарную машину теперь уже не нужно…

— Действительно, «свежий», анекдот, — сказала она, грустно улыбнувшись и даже отложив на минуту ложку. — Мне его рассказывали примерно двадцать лет назад, на третьем курсе в Киевском университете, на факультете русского языка и литературы. Только там было про Гоголя.

— Опять москали все украли, — огорчился за нее я.

— Да ладно, берите уже всё, поганые москали, нам не жалко. Оставьте нам только свободный воздух наших полей и жаркий огонь в наших сердцах!

— Это какая-нибудь Леся Украинка? — не понял цитаты я.

— Нет, это я импровизирую на злобу дня, — сказала она печально, взяв теперь уже вилку и принимаясь за второе.

Я опять с минуту помолчал, и она снова возмутилась этим обстоятельством:.

— Ну что вы затихли, Игорь, говорите же со мной. Я вся внимание.

Тогда я перешел к делу:

— Мне нужно снять позитив. Происходит же в Киеве что-то доброе, радостное, позитивное?

— Наверное, и такое в Киеве случается, — согласилась она, задумчиво ковыряясь вилкой в недоеденном рагу. — Но не с нами. С нами, чтоб вы понимали, все как обычно — за эти три дня еще два наших клиента отказались от услуг внешнего аудита и даже бухгалтерии. Наше начальство собирается переводить нас на сокращенный рабочий день.

— Это трудно назвать позитивом, — заметил я.

— Простите, что расстраиваю вас, — буркнула она. — Больше не повторится.

Она взялась за свой сок, отпила глоток, а потом вдруг ее осенило:

— Есть, кстати, у меня позитив для вас. Мои друзья из благотворительного общества держат бесплатную столовую для неимущих, на улице Лобачевского. Сходите туда. Тихие скромные пенсионеры получают свой скромный, зато бесплатный обед, чинно беседуют между собой о преимуществах куриных котлет перед говяжьими;, вышивают они там крестиком или делают что-то еще в этом роде, узнаете на месте. В целом позитивную картинку вы там точно снимете.

Я согласился, что это хорошая идея, а Олеся при мне позвонила своим приятелям и выпросила для меня разрешение на съемку.

— Дуйте туда прямо сейчас, у них как раз пресс-тур для местной прессы — хотят через СМИ привлечь благотворителей, а то они все как-то позаканчивались внезапно, — сказала она, положив телефон на стол. — Ступайте. Станция метро «Черниговская», а там минут десять пешочком.

Я встал, задумчиво глядя на нее сверху вниз.

— Думаете о том, как меня отблагодарить? — догадалась Олеся. — А вы поцелуйте меня вот сюда, — она показала на голое плечо.

Я смиренно поцеловал ее, куда было указано, и пошел на выход.

Пахло от нее, конечно, головокружительно — чем-то неземным, феерическим, обещающим блаженство и неземную[9] негу. По дороге к метро мне пришлось раза три ловить себя на грешных мыслях вместо обдумывания деталей предстоящей съемки.

Мне уже доводилось пользоваться киевским метро. На мой взгляд, внешне оно почти не отличалось от питерского, разве что в нем было намного больше рекламы, причем, рекламы явно нелегальной. Листовки с предложениями хорошего заработка в Польше, России и Германии, наклейки с предложениями спайсов и прочей дряни, разнообразные олечки, олеси и наташи в завлекательных позах, а также огромное количество официальных плакатов с гневными требованиями к громадянам использовать в быту только украинскую мову. Заявлялось, что «на русском языке может разговаривать только оккупант», что сила украинской нации — в единстве, а поэтому «мы все должны прекратить потакать агрессору» и заговорить, наконец, на мове. Были еще официальные плакаты, высмеивающие тех громадян, кто не умеет говорить на мове, а говорит только по-русски («Посмотрите, какой дурень!»), но большинство этих плакатов были оборваны или закрашены из баллончиков.

В целом плакатов и баннеров, требующих использовать только мову, было больше, чем обычных рекламных постеров, вместе взятых, но результата я не заметил — даже официальная реклама товаров и услуг была выполнена преимущественно на русском языке, а нелегальная реклама — на русском вся.

Еще в киевском метро было не протолкнуться от попрошаек: героев Восточного фронта, беженцев Донбасса, разного рода погорельцев и жертв всяческого произвола. Один раз мне на перроне встретился даже политический беженец из России, страдалец от Путина (соответствующие таблички на животе и спине, и сумка для денег в руках). Я рванул к нему с камерой, чтобы узнать душераздирающие подробности, но он ловко ускользнул от меня по переходам и лестницам, профессионально рыская в стороны, как антилопа, убегающая от тигра. Такого даже пристрелить не получится, не то, что поймать, подумалось мне, когда я все-таки его упустил.

До станции «Черниговская» я доехал без приключений, а вот там, уже на выходе, запутался и в результате пошел не туда, потеряв ориентацию. Навигатор тоже не помог — то ли случился локальный сбой, то ли я затупил, но вместо улицы Лобачевского меня принесло в какой-то промышленный район, где, впрочем, все здания были закрыты или даже заколочены.

Там я наткнулся на пустой палаточный лагерь, что-то вроде первобытной стоянки бомжей. Стоило мне пройти рядом и поднять камеру на плечо, как из ближайшей палатки вышел мужик, укутанный сразу в три ярких китайских куртки. В таком виде он был похож на колобка, но разговаривал отнюдь не миролюбиво:

— Ты кто такой? Мы тебя не звали. Не снимай тут.

В руках у него была палка, древко от плаката.

— Хорошо, не буду, — я опустил камеру, но не стал ее выключать, в надежде, что продолжение сюжета окажется интересным.

— Иди с богом себе, — примирительно сказал колобок, явно не желая драки.

— Я — журналист. Что тут у вас такое стряслось? — я оглядел окрестности и понял, что доселе разглядел только малую часть лагеря. Он оказался огромным, десятки палаток и каких-то вздорных шалашей, фанерных хижин, коробок, ящиков были видны на огромной площади.

Мужик коротко вздохнул:

— Все знают, а ты не знаешь?

— Я только приехал в вашу страну.

— Из России?

— Нет, из Болгарии. Я болгарский журналист.

— А мы цыгане. Здесь наш табор.

— А почему нельзя снимать?

— Ты смеешься? Потому что потом придут эти и все снесут.

— Кто придет — , власти, чиновники, полиция?

Он выразительно посмотрел на меня, как на блаженного:

— Ты и вправду идиот? Придут псы Авакова, батальон «Азов», «С14» и прочие мрази.

— А что, приходили уже? Расскажите мне на камеру, тогда вся Европа узнает, это же геноцид и все такое, — предложил я.

— Снимали уже сто раз ваши европейцы, когда эти убили у нас двух человек. И ни разу потом, наверное, нигде не показывали. Европе насрать на нас. Пора уже это понять.

— А где все ваши, куда они подевались?

— По делам ушли. И ты иди уже. Давай, проваливай, иди отсюда, европеец сраный.

— Покажите мне, как дойти до улицы Лобачевского, и я уйду.

Он показал и даже нарисовал на песке палкой схему, лишь бы я убрался поскорее.

Благотворительная столовая размещалась на территории бывшего детского садика, огороженного внушительным металлическим забором. У входа на территорию, возле единственной калитки, стоял охранник в черной униформе, рядом клубилась толпа человек в пятьдесят разношерстного злого народа, преимущественного пожилых людей. Впрочем, попадались и молодые лица — в основном, женщины.

Я показал охраннику свое удостоверение, и он пропустил меня. Слышно было, как в толпе возроптали:

— Своих пропускают.

— И тут блатные.

— На халяву пожрать всем охота.

Я прошел вокруг здания, тщетно пытаясь найти рядом вход. Он оказался с противоположной стороны, максимально далеко от калитки. Интересное логистическое решение, удивился я, однако когда дошел до крыльца, все стало понятно: там тоже клубилась очередь из желающих попасть теперь уже внутрь здания. Так местные логистики решали проблему наплыва тысяч злых и голодных людей.

Я поднял камеру на плечо. По очереди волной прошел тихий внятный ропот, но никто из этих людей не осмелился сказать мне вслух хоть слово упрека.

Потоком людей на крыльце управляли небесные ангелы — две изрядно раздраженные женщины в белых халатах и белых же колпаках с зеленой надписью «Небесные ангелы Стефании».

— Сначала заходят те, кто записан. Только потом остальные! Только потом! — кричала в толпу одна из этих добрых женщин, руками придерживая напирающих на нее людей на лестнице.

Впрочем, давили и толкались далеко не все. Многие пытались сохранить остатки достоинства, послушно стоя в ожидании команды. Таких быстро обходили более пассионарные соседи, энергично распихивая излишне вежливых громадян по сторонам.

Я наснимал себе несколько разных планов, от общих до крупных, после чего осознал, что войду вовнутрь нескоро, если и дальше буду вести себя слишком политкорректно.

Тогда я опустил камеру и подошел к крыльцу поближе, оценивая свои шансы просочиться. Из толпы на меня смотрели нехорошо, как на конкурента.

Было видно, что движение толпы сверху, с крыльца, регулировали «небесные ангелы», и толпа их слушалась.

— Вы — Игорь? Нам звонили насчет вас, проходите, — вдруг крикнул мне сверху один из «ангелов» в белом халате.

Толпа послушно расступилась передо мной, и я поднялся по крыльцу в зал.

Внутри народу было еще больше, чем на улице. Зал, плотно заставленный столиками, был полностью забит — ни одного свободного места. За каждым столиком помещалось четверо посетителей, которые ели там прямо в уличной одежде, не раздеваясь и не снимая шапок или курток.

Я поднял камеру и снова почувствовал ментальную волну упрека, впрочем, вслух ни кем не высказанную. Правда, некоторые посетители стали закрывать ладонями лица, но я таких не снимал.

Почти все ели жадно и быстро, почти все просили добавки, и её им приносили другие женщины в белых халатах.

Я заметил в зале две съемочных группы, а потом еще нескольких фотокоров.

Журналистка телеканала «Интер» брала комментарий у двух мужчин в синих морских форменных куртках, и я прошел к ним с работающей камерой. Оператор «Интера» злобно покосился на меня, но говорить ничего не стал.

Мужчины оказались бывшими работниками Херсонского судостроительного завода, крупнейшего на Украине. Причем отнюдь не рядовыми работниками — это были специалисты высочайшей квалификации, занимающиеся приемкой-передачей судов. Однако о своих перипетиях эти граждане рассказывали журналистам довольно равнодушно — после разрыва отношений с Россией завод встал, людей перевели в неоплачиваемые отпуска, через год предприятие признали банкротом. С работой в Херсоне после развала СССР и раньше было не очень хорошо, а с закрытием крупнейшего завода стало совсем плохо.

Когда в ходе интервью мужики сбивались со своих личных приключений на общую критику правительства Украины, прямо упрекая его за развал промышленности, девушка- корреспондент резко возвращала их к конкретике.

Я поснимал судостроителей, сколько мог, а когда коллеги из прочих СМИ ушли, присел к ним за стол поговорить без камеры. Без неё они мне наговорили столько, что хватило бы на книгу. Как два последних года, начиная с февраля 2014, они с горечью наблюдали за смертью любимого завода, а вместе с ним и родного города, как сначала уехали члены семьи, а потом и они сами.

— Куда нам сейчас? В Россию, конечно. Наши многие уехали, рассказывают, что нормально живут, специалистам там платят втрое больше против нашего.

Про национальные проблемы они говорить категорически отказались даже без камеры.

— Ты потом напишешь наше мнение, а нас найдут эти и — баста, карапузики, кончилися танцы. Не будем про это все рассказывать, извини. Но, чтоб ты знал, нацики, конечно, мрази.

— Тогда я напишу, что все хорошо, и русских никто не трогает? И мову никто не навязывает, и что никаких нациков на Украине нет и не было никогда.

— Пиши-пиши, бумага все стерпит, — соглашались они, хлебая из тарелки с бесплатным супом.

Потом я снял тяжелую сцену распределения бесплатных лекарств. Как мне объяснили сотрудники фонда, денег у них хватало только на сто наборов в неделю. Причем, в эти наборы входил крайне необходимый диабетикам инсулин, без которого они реально умирали.:

— В аптеках бесплатных лекарств нет уже больше года, мы решаем проблему, покупаем на свои деньги самое важное, но этого, конечно, на всех не хватает. Мы раздаем лекарства только тем, кто записался в прошлом месяце.

Прямо у меня под камеру начались жуткие сцены — люди подробно рассказывали, как они страдают от своих болезней и умрут, если не получат лекарств. Персонал без оглядки на камеру действовал жестко по заведенному порядку, выдавая вожделенные пакеты только тем, кто был упомянут в списках ранее. Начались картинные (а может, и нет) падения в обмороки, рыдания до истерик, проклятия и мольбы.

Снимать это все я уже не стал, ведь пришел туда за позитивом.

— Я получаю пенсию в тысячу гривен, что можно купить на эти деньги, если коммуналка за квартиру 1 200 гривен? У меня не остается ни копейки на еду, и еще копится долг. Я несколько раз падала в обморок от голода, меня увозила «скорая помощь», но они ведь не кормят. Кормят только здесь, — Коренная киевлянка Наталья Леонидовна не выглядела опустившимся маргиналом, но, похоже, находилась в отчаянном положении — диабет и атрофированная поджелудочная железа, срочно нужны лекарства, на которые нет денег.

— Я пришла сюда поесть и получить набор лекарств, но мне не хватило лекарств, меня не было в «списке ангелов». Я падаю в обмороки на улицах, но людям все равно, мне никто не помогает. Я скоро умру, я понимаю это. Вот такая у нас стала в Киеве жизнь, — рассказала мне некогда уважаемая учительница младших классов Елена, когда я просто встал в углу в помещении столовой, чтобы переслать снятое видео.

Я все это выслушал, выбрался наружу сквозь плотную толпу голодных людей, обошел здание и присел в сторонке на скамеечке.

— Простите, молодой человек, можно я тут с вами немного посижу?

Не дожидаясь моего «да», на скамейку присела одна из женщин в белом халате, распоряжавшаяся ранее на крыльце.

Я молчал, понимая, как она устала — в том числе и говорить. Но она сама начала разговор:

— Мы, скорее всего, закроемся через несколько месяцев. Собирали вас, журналистов, чтобы через СМИ поискать дополнительно еще благотворителей. Денег не хватает ни на еду, ни на лекарства, сами видите, сколько желающих. И при этом пока сами украинцы меньше всего жертвуют на такие цели — , представляете, меньше чем в Египте или Замбии! — возмутилась она.

— Ну, зато на Восточный фронт они жертвуют больше всех в мире, — осторожно предположил я.

— Ненависть всегда сильнее любви, — хмуро ответила она, подняв нечесаную голову и внимательно глядя на меня.

— Это вы как-то не по-христиански рассуждаете, — отозвался я, отвечая ей на жесткий взгляд своим фирменным равнодушным взглядом.

— Если бы бог был, он бы не допустил всего этого, — кивнула она на толпу за решеткой забора.

— Я, кстати, приехал сюда снимать позитив…

— Мне рассказала Олеся, я в курсе. Думаю, в сентябре снимете здесь закрытые ворота.

— Может, рано хоронить фонд, вдруг после сюжетов в СМИ объявятся «жирные» благотворители и принесут кучу денег.

— Нет, мы закроемся по другой причине — у нас забирают это помещение. Двадцать лет мы тут работали, льготная аренда была, коммуналка тоже компенсировалась местными властями, поэтому получалось крутиться. А сейчас нам сказали — все, финиш. Землю отдают под строительство жилья. Это деньги строительных магнатов, вы понимаете, там всем наверху взяток занесли, а мы-то не можем столько. Мы проиграли.

— Понимаю.

— Наши подопечные сейчас ворчат, ругаются, но все-таки получают хоть какую-то еду, хоть что-то из лекарств. А в сентябре они придут к закрытым воротам.

— Понимаю.

— Да что вы понимаете! — вдруг разозлилась на меня она. — Вы поснимаете тут треш для своих сытых зрителей и уедете в свою сраную сытую Россию, а эти украинские старики здесь у нас просто сдохнут. Они ведь от голода сдохнут! Что вы понимаете в этом, вы, сраный сытый москаль?! Господи, когда уже вас всех перевешают!..

Она встала и быстро пошла в здание, не оборачиваясь.

Глава шестнадцатая

Я наткнулся на Дину на очередной второстепенной пресс-конференции, где третьестепенные спикеры будоражили воображение общественности рассказами о том, как скоро Украина догонит и перегонит соседей по уровню жизни населения и прочим актуальным параметрам.

— Господи, а тебе-то что тут с утра надо? — изумилась Дина, всплескивая мне навстречу маленькими бледными ладошками.

— Да вот, приперся сдуру, купился на завлекательный анонс, — сказал я правду. — А что за мероприятие тут следующим будет следующим за мероприятие?

Дина достала свой телефон, iPhone последней модели, вгляделась в сохраненные анонсы:

— Следующим будет выступление двух психологов министерства печати Украины на тему «Насилие в компьютерных играх провоцирует насилие в реальности. Почему волна насилия захлестнула планету, включая Украину». Эти попугаи расскажут нам о том, как вредны компьютерные игры. Понимаешь, да? Оказывается, они провоцируют на Украине насилие. И вообще, раньше в мире не было войн, кровопролития и насилия. А как появились компьютерные игры, так и понеслась волна насилия, захлестнувшая нашу мирную планету.

Дина здорово распалилась от злости и стала вдруг очень хорошенькой. На ее вытянутой узкой мордочке появился румянец, обычно серые невзрачные глаза заблестели изумрудными искрами, а губы оказались неожиданно полными и чувственными. Я уже было собрался предложить ей выпить, как у нее зазвонил телефон.

— Да, хорошо, едем, — ответила она по-немецки своему собеседнику. — Ja, wir gehen.

Она поискала глазами оператора:

— Олексий, у тебя минута на сборы, мы уезжаем.

Потом она повернулась ко мне:

— Хочешь, поехали вместе, снимешь цирк. Представители молодежного крыла партии Петра Порошенко будут сейчас ходить по посольствам европейских стран и раздавать подарки. Ну, всякую ересь, типа, лапти взамен айфонов, понимаешь?

— Спасибо тебе, Дина, — искренне поблагодарил ее я, и мы пошли к машине.

Уже в машине, по дороге к первому посольству, спросил ее:

— А почему цирк?

— Да сам все увидишь, — отмахнулась от меня Дина, залипнув на каком-то ярком сайте в телефоне.

Мы приехали на Рейтарскую улицу. Там было что-то вроде посольского квартала, где рядом располагались посольства нескольких европейских стран.

Наш «Форд» встал возле большого бетонного куба с французским флагом на фасаде. Возле закрытых железных ворот уже топтались около десятка нарядных юношей и девушек. Юноши были в строгих деловых костюмах, но под пиджаки нацепили вышитые серенькие сельские рубашки, а девушки — в красно-белых вышиванках, а некоторые даже в особо нарядных красных камзолах без рукавов. Все молодые люди держали в руках корзинки, из которых торчали наружу пластмассовые флажки Украины и Евросоюза, буклеты, блокноты с символикой блока Порошенко и прочий хлам.

Дина потащила Олексия с камерой на беседу с круглолицым бородатым функционером в костюме и плаще, но также в с сельской рубашке ой, поддетой под пиджак. Я не стал мешаться у Дины под ногами, а встал в сторонке и начал снимать общий план.

Тут раскрылись ворота, оттуда выехала машина, притормозила возле группы юношей, и водитель громко поинтересовался по-русски:

— Что тут, черт возьми, происходит?!

Функционер бросился от камеры Олексия к машине со словами:

— Господин посол, господин посол! Позвольте передать вам в знак тесной дружбы…

Он бросил взгляд на своих людей и щелкнул пальцами. Ему тут же поднесли корзинку с пометкой на белой наклейке: «Франция».

Бородатый схватил корзинку, проверил метку и повернулся к машине.

— Что это? — раздалось недовольное из водительского окна.

— Это подарок для господина посла Франции от представителей молодежного крыла партии Петра Порошенко, все было согласовано с вашим помощником, господин посол.

— Я не посол, — несколько равнодушно признался водитель. — Посол сейчас занят. Положите мне на заднее сиденье, я передам.

Бородатый кинулся к задней двери и забился в судорогах, пытаясь открыть ее, с третьего раза это удалось, он поставил корзинку и аккуратно, прямо- таки нежно прикрыл дверь.

Машина тут же рванула с места, обдав всех выхлопом и пылью.

— Даже «спасибо» не сказал, — недоуменно выразила общее мнение одна из девушек в вышиванке, до этого тренировавшая ослепительную улыбку то в пудреницу, то на смартфон.

— Спокойно, Настя, это накладка, бывает, — успокоил ее главный функционер. — Идем к венграм.

К венграм пошли пешком — здание венгерского посольства оказалось через два дома от французов. Там все обошлось еще проще — с крыльца спустился охранник в красивой черной форме, спросил: «Что надо?», молча забрал корзинку, с брезгливым выражением покопался там одной рукой и ушел, хлопнув на прощание дверью.

— Как-то унизительно все это у нас получается…, — послышался знакомый голос все той же патриотичной Насти в красном камзоле. Она уже не улыбалась, а оглядывалась по сторонам, ища поддержки или ответа на вопрос «что происходит?». Ее соратники помалкивали, преданно глядя на босса.

Бородатый функционер повернулся к прессе, представленной, кроме меня и DW, еще парой камер и несколькими фотокорами.

— Господа журналисты, прошу не придавать значения этим досадным инцидентам. Сейчас мы пройдем к итальянскому посольству, там все пройдет по намеченной программе, у вас будет хорошая картинка.

— Кто вы такой, как вас потом представить общественности? — вдруг спросил кто-то из телевизионщиков. До меня донеслись сдержанные смешки. Похоже, наш предводитель не был здесь популярной фигурой.

— Я Евгений Кусик, руководитель молодежного крыла партии «Блок Петра Порошенко».

— Кустик?

— Кусик!

— Кусик?

— Кусик!

Мы снова двинулись дружной колонной — во главе шел Кусик, следом Настя с корзинкой, за ней остальные юные партийцы с дарами в руках, а потом уже пресса. Я шел последним, размышляя о том, до какой степени унижения дойдут сейчас эти затейники, и есть ли она вообще, последняя степень украинского унижения перед Западом.

Мы пришли к итальянскому посольству. Оно оказалось еще ближе, чем венгерское, в соседнем здании. Кусик выстроил своих пионеров напротив крыльца в ровную линию, указал, где встать камерам, после чего торжественным шагом подошел к дверям и позвонил, замерев по стойке «смирно».

Прошла минута, но никто не отозвался. Кусик позвонил снова — с тем же результатом.

Шеренга пионеров встала «вольно», кто-то поставил корзинки на асфальт.

— Соберитесь, сейчас выйдет господин итальянский посол! — обернувшись, гаркнул на своих Евгений Кусик и снова позвонил.

В ответ не раздалось ни шороха, ни скрипа.

Бородатый функционер отошел в сторонку и начал кому-то названивать. Там, похоже, сбрасывали звонок, поэтому Кусик снова и снова упрямо нажимал на кнопку вызова.

Шеренга пионеров окончательно распалась, скучающие операторы тоже сняли свои камеры со штативов и уселись на поребрик, перекуривая очередную паузу.

Так прошло минут двадцать, пока у Кусика не зазвонил телефон. Мы все с интересом посмотрели на него.

— Я же говорил, все сейчас будет!

Он нажал кнопку ответа, прижал телефон к уху, и лицо его скривилось:

— Нет, ничего еще. Посол не выходит! А мы тут стоим все, как идиоты, пресса — тоже, — пожаловался он неведомому собеседнику.

Кусик снова подошел к дверям и на этот раз сильно и требовательно позвонил.

Раздался скрип открываемой двери, оттуда вышла пожилая женщина со стаканчиком кофе в руках. Дверь за ней тут же закрылась, а она неторопливо пошла вдоль заново построившейся шеренги юных партийцев.

Потом она остановилась и спросила у ближайшего юноши с корзинкой:

— А что вы тут делаете, молодые люди?

Молодой человек простонал:

— Мы ждем господина посла.

— Посла? А он разве сейчас в посольстве?

К ней подскочил Кусик, взял за руку и отвел в сторону, горячо бормоча что-то про согласование, скромный подарок, дружбу и европейские ценности.

— Да я не против, молодой человек, — послышалось от нее. — Но я — уборщица, я ничего про это не знаю, я с ночной смены иду. Вы бы позвонили в приемную послу.

— Да звонили мы уже! Без толку все! — теперь уже без всякого пиетета гавкнул на нее Кусик.

— Ну, что ж, значит, вас не хотят здесь видеть, — желчно ответила ему уборщица и неспешно пошла дальше со своим стаканчиком кофе, отпивая на ходу.

Я пошел искать Дину и нашел ее за кустиками возле фасада посольского здания. Она улеглась на небольшую лужайку и самым наглым образом загорала, подставляя лицо, руки и плечи робкому еще апрельскому солнышку.

Я присел рядом с ней на травку.

— Действительно, цирк. Спасибо за приглашение, отличная история получилась.

— Это еще не конец, — отозвалась она, не открывая глаз. — Сейчас выяснится, что они перепутали день недели.

— Да ладно? Почему ты так думаешь?

— Потому что представители молодежного крыла партии Петра Порошенко — абсолютные идиоты, у которых всегда и все делается через жопу, — громко ответила она, ничуть не стесняясь того обстоятельства, что идиоты стояли неподалеку и жадно прислушивались к любым звукам.

Кусик опять куда-то звонил, и опять там, похоже, сбрасывали звонок.

Внезапно снова распахнулась посольская дверь, и охранник с мятой со сна красной физиономией злобно гаркнул всем, отдельно косясь на нас с Диной:

— Здесь нельзя собираться! Идите на пляж загорать!

Дина лениво перевернулась на живот:

— Почеши мне вот здесь спинку, пожалуйста, — она показала, грациозно изогнувшись, на правую лопатку. — Чешется, сил нет.

Я осторожно почесал там, косясь на охранника.

— Мы ждем господина посла, мы должны вручить ему подарки, — услышал я снова жалобный голос Кусика.

— Здесь нельзя никого ждать! Идите ждать посла с заднего входа, там можно, — ответил охранник, продолжая сверлить взглядом нас с Диной.

Под его тяжелым взглядом я еще раз почесал ей правую лопатку.

— О, да, вот здесь, хорошо! Еще, еще, спасибо! — благодарно отозвалась Дина.

Пионеры Порошенко со вздохами подобрали свои корзинки и поплелись туда, куда указал охранник. Следом с деловым видом быстро прошел Кусик, потом неспешно потянулась пресса.

Я встал, поднял с травы камеру и посмотрел на Дину. Она снова повернулась на спину и простонала, потягиваясь:

— Эх, сейчас бы поспать пару часиков.

Потом она пружинисто вскочила на ноги, отмахнувшись от моей галантно протянутой руки.

Из-за кустов появилась вечно недовольная физиономия Олексия.

— Идем, или что? — спросил он Дину, с недобрым прищуром глядя на меня. До меня дошло, что он ревнует.

— Идем, идем.

Мы отправились в обход здания следом за всеми.

Задний вход в посольство представлял собой небольшой дворик, огороженный высоким забором. В заборе имелась калитка, а рядом звонок. В этот звонок теперь и названивал Кусик каждые три-четыре минуты, пока во двор не вышел карабинер в форме и с пистолетом в белоснежной кобуре на боку.

Кусик подбежал к решетке, едва не прижимаясь к ней от желания оказаться по ту сторону.

— Прекратите хулиганить, — крикнул карабинер Кусику по-английски прямо в лицо через решетку. — Стоп ит!

— Мы донт хулиганить! Мы дарить господину послу подарки, гешефт, гифт! — забормотал функционер.

— Ждите и не хулиганьте больше, — строго сказал карабинер по-русски и ушел.

Кусик закрыл расстроенное лицо от моей камеры и отошел в сторону, прислонившись к забору.

Минут через пять с нашей стороны к забору подошел мужчина в деловом костюме и дипломатом в руках. Он смотрел строго перед собой, даже не пытаясь разглядывать нашу, столь любопытную, на мой взгляд, публику.

Он нажал на звонок. Никто не отозвался, и он снова нажал на звонок, потом прошелся от забора в сторону, задумчиво оглядываясь, и почти сразу во двор выбежал давешний карабинер.

— Ты зачем опять хулиганишь?! — крикнул он Кусику.

— Это не я, это вот он, — испуганно показал Кусик на невозмутимого мужчину с дипломатом.

Со стороны прессы донеслись очередные смешки.

Потом послышалась итальянская речь, карабинер, дружелюбно улыбаясь, отворил калитку и провел гостя вовнутрь, не забыв запереть за ним калитку.

Тем временем к калитке подошли еще двое посетителей. Они с недоумением и интересом рассматривали публику вокруг, пока один из них не спросил по-русски:

— Здесь что, очередь?

— А вы к кому? — озаботился Кусик, подходя поближе.

— Мы к послу, — пожал плечами один из мужчин, внимательно глядя на жирные щеки партийного босса. Потом он нажал на звонок, и Кусик быстро, как подстреленный, отбежал от калитки метров на десять.

Вышел карабинер, снова бросил пару звонких итальянских фраз, улыбнулся и проводил гостей в глубину двора, не забыв захлопнуть калитку и строго посмотреть на Кусика.

— Э-э, Евгений, мы, простите, поедем — у нас съемка на час дня назначена, — к Кусику подошли журналисты одного из телеканалов.

Они быстро собрались, к ним подъехала машина, и туда напросилось еще двое фотокоров.

— Я бы тоже уехала, но мне заказали этот сюжет, — грустно сообщила мне Дина, стоя у забора и едва заметно почесываясь об него правой лопаткой. Не мылась она неделю, что ли, подумалось мне. Долгое ожидание действовало на нервы, делало раздражительным.

Наконец, во двор посольства вышел невысокий мужчина в синем деловом костюме. Он неторопливо подошел к калитке и посмотрел на нас.

— Кто здесь главный? — спросил он, обращаясь ко мне.

— Главный спрятался вон там, — отозвался я, указывая пальцем на Кусика, сидящего на поребрике в окружении соратников.

Тот услышал, быстро вскочил на ноги, подбежал к нам и закудахтал у калитки, отжимая меня плечом от господина посла:

— Мы вас так ждали, так ждали. Мы должны вручить вам подарки в честь дружбы Украины и Италии. Вот, смотрите, — он, не глядя, вырвал корзинку у ближайшего соратника. Это оказалась Настя, которая старательно улыбалась господину послу отрепетированной за эти часы ожидания улыбкой. Дипломат посмотрел на корзинку с некоторым опасением, но кивнул подошедшему карабинеру.

Тот открыл калитку и, показав на Кусика пальцем, повернулся к послу за реакцией.

Посол утвердительно кивнул, но что-то добавил вполголоса.

— Ноу камеры! Ноу камеры, пардон, — обратился на странном наречии Кусик к местной прессе и прошел во двор.

Следом проследовали пионеры, но далеко не ушли — сначала их заставили убрать все телефоны в специальные пронумерованные ящики здесь же, во дворе, а потом оказалось, что никуда дальше идти и не планировалось — господин посол соизволил принять их тут же, не отходя далеко от калитки.

Процедура заняла меньше минуты — посол все-таки взял корзинку в руки и сразу ушел, вежливо всем улыбнувшись на прощание. Последующие несколько минут молодые люди забирали свои телефоны под пристальным взглядом карабинера и выпроваживались наружу.

Когда посольская калитка захлопнулась за всеми, Кусик преувеличенно бодрым голосом сказал:

— Осталось только посольство Нидерландов, и все.

В ответ раздался стон и несколько отчетливых ругательств. Несколько человек из числа пионеров заявили, что никуда уже не пойдут, потому что «это дурдом», и они «как-то иначе все это себе представляли». Журналисты ушли молча, не прощаясь.

Дина подошла ко мне, ухмыляясь:

— Чтобы ты понимал — посольство Нидерландов расположено далеко отсюда, за Воздвиженкой. Я-то поеду, мне деваться некуда, заказ…

— А я, пожалуй, пойду — наснимал много, это-то девать будет некуда, — с облегчением признался я.

— Давай, удачи, — она поманила Олексия тонкой ручкой, и они неторопливо пошли в переулок к редакционной машине.

Глава семнадцатая

Алена Григорьевна снова явилась ко мне с раннего утра, правда, без гренок, сливок и улыбок. Больше того, на ее круглом добродушном лице явственно читалась тревога, если не страх.

— К вам тут пришли, — сказала она мне с неясным укором. Взглянув на визитера, я понял причину. В коридоре хостела стоял мокрый от свежего утреннего дождя коммунист Андрей, без зонтика, но, слава богу, и без красного флага. Я открыл дверь пошире, приглашая его войти к себе в комнату. Алена демонстративно осталась в коридоре ждать, когда опасный гость уберется вон, но дверь деликатно прикрыла.

В комнате Андрей неловко замер посреди, но присаживаться на стул или кровать категорически отказался.

— Я только два слова вам сказать пришел. На аллее Героев появились листовки от киевского подполья. И фотографии Олеся Бузины. Их, конечно, сорвут сейчас дворники. У вас есть полчаса примерно, чтобы успеть все это зафиксировать для мирового сообщества.

Я включил компьютер и дружелюбно протянул к Андрею руку, приглашая присесть хотя бы на то время, что я ищу информацию в Сети. Он упрямо остался стоять, сверля меня взглядом.

В поисковиках тут же вывалилось много чего интересного:

«Журналист и писатель Олесь Бузина был застрелен украинскими нацистами 16 апреля 2015 года в Киеве возле собственного дома. Незадолго до этого был убит депутат Верховной Рады от «„Партии регионов“» Олег Калашников. Этим преступлениям предшествовала публикация в открытом доступе депутатом Верховной Рады, советником главы МВД Украины Антоном Геращенко личных данных Калашникова и Бузины. Спустя два месяца после убийства глава МВД Украины Арсен Аваков заявил о задержании двоих подозреваемых по делу — Андрея Медведько и Дениса Полищука, неонацистов из батальона «„Азов“». Оба подозреваемых находились под стражей, но в конце 2015 года были отпущены под домашний арест, а сейчас находятся на свободе, освобожденные от каких-либо обвинений».

— А где сейчас обвиняемые в убийстве Бузины? — спросил я, придерживая коммуниста за рукав потертой джинсовой куртки.

Андрей ударил меня по руке, отстраняясь:

— Спешите! — сказал он свистящим трагическим шепотом.

Я открыл было рот, но Андрей сразу же развернулся и пошел на выход.

Я все-таки кинул вопрос вдогонку:

— Что мне написать? От имени какой организации проведена эта акция?

— «Сопротивление». Антифашистское сопротивление, организация, которая борется против украинских фашистов. Как раньше во Франции. Чтоб весь мир знал, что у нас еще есть «Сопротивление», — бросил он через плечо, торопливо протискиваясь мимо Алены Григорьевны.

Алена всплеснула пухлыми ручками, потом зажала себе рот и страшно пучила глаза на меня все время, пока Андрей выбирался на улицу. Захлопнулась дверь.

— Как он меня нашел, Алена Григорьевна? — спросил я ее с максимально нейтральной интонацией. Но она, конечно, все равно обиделась.

— Я никому ничего не говорила, если вы об этом меня спрашиваете, — ответила она сухо, поджав губы и глядя в сторону.

— Я вас ни в чем не упрекаю, Алена Григорьевна, — мягко сказал я. — Просто для себя хочется понять, насколько я тут инкогнито, понимаете? А то как-то глупо это все выглядит, моя эта маскировка, конспирация и прочее, что я изображаю, когда выхожу на улицу.

Она хмыкнула и взглянула мне прямо в глаза:

— Вы уж меня извините, Игорь, но мне кажется, нет на Крещатике человека, который не знал бы, что тайный российский журналист из «Федерального агентства новостей» остановился в апартаментах «Гостевой дом на Бессарабской площади», что на улице Кропивницкого, дом 14.

— У вас будут проблемы? — догадался я.

— У меня? Нет, не будет. Я за вас переживаю. Очень я за вас переживаю, Игорь, — повторила она, и ее и без того печальные оленьи глаза опять наполнились слезами.

Я быстро собрался и вышел на улицу.

Мне действительно следовало торопиться: стоило мне дойти до Крещатика, как я увидел впереди колонну поливальных машин и разрозненные группы уборщиков в оранжевых жилетах. Они шли цепью, активно работая метлами и срывая на ходу объявления со столбов, стен и стволов деревьев.

Я представил себе, что часть коммунальных рабочих могла уже выйти на аллею Героев, и прибавил шагу. Площадь Независимости я уже перебегал, оскальзываясь на мокрых раздолбанных ступенях лестниц, но, когда вышел на аллею, успокоился, потому что понял, что успел.

Первую фотографию Бузины я увидел на стволе каштана перед площадью, а под ней — прилепленную скотчем листовку:.

«Пусть убийцы не надеются — никакого прощения не будет! Порошенко! Турчинов! Аваков! Парубий! Яценюк! За убийства русских людей в Киеве, Одессе, Днепропетровске, Харькове, Херсоне, Мариуполе, Донецке, Луганске и других городах вы ответите, и очень скоро! Нацизм не пройдет! Украина будет свободной от нацизма!».

Внизу я прочитал подпись: «Киевская антифашистская группа «„Сопротивление“».

Я огляделся по сторонам. Холодный апрельский дождь распугал обычную местную публику, попрошаек, стукачей СБУ и торговцев, и я быстро достал камеру из пакета, не опасаясь вопросов от фриков.

На следующем дереве тоже висела фотография Бузины и листовка, а ниже эти стволы украшали сувенирные флажки Украины и фотографии погибших на Майдане.

Я прикинул высоту, на которой крепились листовки, и тут же подумал о долговязом коммунисте Андрее. Надеюсь, он хотя бы накидывал капюшон — я насчитал больше десяти уличных видеокамер, многие из которых выглядели весьма внушительно. Такие пишут не просто в HD, а все 4К.

Потом я прошел дальше, к пешеходному мосту, и там, среди выставленных на гранитном парапете фотографий погибших революционеров, снова увидел фотографию Бузины. Эта фотография была вставлена в деревянную рамку со стеклом, рядом с ней лежали цветы, но также рядом стояли и фотографии идейных противников убитого антифашиста.

Я снова начал снимать, и здесь это привлекло внимание прохожих. Ко мне почти вплотную подошел паренек лет двадцати с рюкзачком, по виду — студент. Он посмотрел, что я снимаю, и негромко присвистнул:

— Вот это да!

Он достал телефон и тоже начал снимать фотографию Бузины.

Потом бросил осторожный взгляд на меня и несмело осведомился:

— А вы с какого канала?

Я приложил палец к губам и показал свободной рукой на свою работающую камеру.

Он постоял рядом с минуту, упрямо дожидаясь, когда я закончу снимать, и, когда я выключил камеру, спросил:

— Вы из России, что ли?

— Почему? — опять коротко спросил я.

— А кому еще нужно это снимать? У нас-то это не покажут.

Он подождал моего ответа, но я решил снова промолчать, с преувеличенным вниманием разглядывая на мониторе настройки своей камеры.

Камеру серьезно залил дождь, и после осмотра я убрал ее в пакет, мгновенно превратившись из журналиста в обычного прохожего.

Мой собеседник ухмыльнулся, наблюдая за мной, и покачал головой:

— Вы тут как Джеймс Бонд в тылу врага, да?

Я вздохнул и молча пошел от него в сторону метро.

Дождь полил еще сильнее, я набросил капюшон и всю дорогу до метро мысленно возмущался последней репликой студента.

Ну почему он сказал, что я тут как Джеймс Бонд. Ну, что за дурацкий англицизм? Я же здесь как Штирлиц!

Когда я добрел сквозь непогоду до круглой шляпы вестибюля станции метро «Крещатик», я вдруг понял, что на меня глазеет слишком много прохожих. Некоторые из них смотрели на меня с откровенным неодобрением, другие — с изумлением, некоторые даже заглядывали мне в лицо и крутили пальцем у виска, пара человек показали мне, что аплодируют, но все эти люди в целом реагировали на меня слишком экспрессивно. Было такое ощущение, что я иду по Киеву голым.

Я огляделся вокруг и внезапно осознал причину этой странной реакции: рядом, нога в ногу со мной, шла мокрая, как тюлень, Бандера. Она гордо держала в своих желтых, будто прокуренных, зубах листовку с фотографией Олеся Бузины, вложенную в прозрачный пластиковый файл. Причем, так мы с собакой шли, похоже, с самой аллеи Небесной сотни.

Мне уже некуда было свернуть, чтобы не вызвать подозрений, пришлось идти прямо по дорожке к станции. Там, у самого входа в метро, меня принял полицейский патруль во главе с капитаном полиции, надевшим в этот дождливый день солнцезащитные очки.

— Добрый день, шановний. Будьте так ласковы, покажите свои документы, — вежливо попросил меня офицер, поправив очки на носу. Двое сержантов из патруля изумленно таращились не на меня, а на Бандеру.

Собака послушно присела возле моих ног. С бороды и с листовки у нее в зубах капало на асфальт.

Я в который раз за эти дни снял с шеи удостоверение болгарского радио и протянул его офицеру.

Офицер мельком глянул на документ и ткнул им в сторону дворняги:

— Это ваша собака?

— Нет, не моя.

— А почему она идет вместе с вами?

— Понятия не имею, — пожал я плечами совершенно искренне.

Вокруг нас стали собираться прохожие.

— Я смотрю, сепары в Киеве вообще охренели, — громко сказал, подойдя к нам, короткостриженый молодой человек в камуфляже и вещмешком за плечами. — Мы на Восточном фронте кровь проливаем, а ты, скотиняка, сепарские листовки тут раскидываешь!

Он резко, без замаха, попробовал влепить Бандере ногой по морде, но собака будто ждала удара и каким-то ловким боксерским движением корпуса уклонилась от берца, правда, при этом выпустив из пасти листовку. Потом она подпрыгнула, цапнула из рук офицера мое удостоверение и молнией унеслась с ним куда-то вниз по Крещатику.

Капитан подобрал с асфальта листовку, с интересом ее рассмотрел, потом с кривой улыбочкой сказал мне:

— Будьте так ласковы, покажите свои документы.

Вокруг заржали, а стриженый солдат даже хрюкнул от удовольствия.

— Что, сепарская морда, влип? Ищи теперь свою скотиняку, пусть она тебе документы выписывает! — раздалось из толпы.

Я молча смотрел на офицера. По бесстрастному выражению его лица было непонятно, чего он добивается.

— Пройдемте в участок, шановний, там разберемся, — наконец, сказал он мне, и пошел туда первым. Сержанты смотрели на меня неприветливо, и я не стал спорить, а послушно пошел следом за капитаном.

Мы зашли в вестибюль станции, а там — в небольшую комнату опорного пункта полиции. Капитан сел за стол, устало бросив на протертый диванчик рядом с собой мокрую фуражку. Сержанты зашли было тоже, но потом, повинуясь кивку офицера, сразу вышли, прикрыв за собой дверь.

Я остался стоять посреди этой комнаты со своим извечным пакетиком с камерой в руках.

— У вас должен быть паспорт, — сказал мне капитан, закуривая сигарету. Прямо у него за спиной висела табличка «No smoking».

— Мой паспорт лежит в номере отеля. Зачем мне паспорт в столице европейской страны, если я не нарушаю никаких законов, — сказал я спокойно.

— Затем, что нам нужно удостоверить вашу личность, — сказал капитан, раздраженно затягиваясь.

Я пожал плечами.

— Хорошо. Давайте съездим в мой отель.

Капитан докурил, загасил окурок в монументальной гранитной пепельнице на столе, потом взглянул мне в лицо.

— Мы, конечно, съездим сейчас за твоим паспортом. Но что мы там увидим?

— Что? — не понял я.

— Мы там увидим паспорт москаля! Не гражданина Болгарии, а москаля! Не пытайся меня обмануть. А то я москаля не вычислю за минуту…

Я в пятый раз за сегодняшний день пожал плечами, хотя переход на «ты» меня резанул.

Капитан протянул руку под стол, и на нем вдруг оказались два граненых стакана и бутылка водки. Он разлил мгновенно по полстакана и спрятал бутылку обратно под стол.

— Ну, давай! За успех безнадежного дела! — сказал он с кривой усмешкой.

Мы выпили, не чокаясь.

— Ну, хорошо, я действительно гражданин России. Но это же не преступление.

Капитан поправил солнцезащитные очки на носу и сказал:

— Мы — нерушимый бастион против нашествия русских. Тут никакому Путину не победить. Наши граждане преданы режиму.

Я промолчал, а он продолжил:

— Мы победим!

— А вы не боитесь коммунистов? — спросил я.

— Ну, они нам не опасны. А если опасность появится, американцы высадят морскую пехоту. Конечно, у нас в Киеве тоже есть коммунисты. Мы знаем их имена. Это безобидная публика, собираются по нескольку человек, изучают Маркса. А ты что, коммунист?

— Как же я могу быть коммунистом? Я работаю на болгарское радио, в Болгарии давно уже капитализм. Зарабатываю на украинских новостях. Я — капиталист.

Капитан снова достал бутылку водки и мгновенно разлил остатки по стаканам. Мы выпили, он спрятал пустую бутылку в пакет, а его — в урну. Меня немного повело, и я присел на диван. Все ж таки полбутылки водки за пять минут — это немного непривычно для меня.

— Раз ты капиталист, тогда тебя можно считать нашим, — сказал он даже с неким подобием любезности. — Если бы, конечно, не твое москальское происхождение.

— Зачем же меня так оскорблять?

— Гражданство не выбирают, — сказал он.

— Нет, не причисляйте меня к своим. Когда капиталистическая страна становится чересчур гнусной, она может оттолкнуть даже капиталистов.

— Капиталист всегда поддержит, если ему дать двадцать пять процентов прибыли.

— И проявить хоть немножко человечности.

— Вы рассуждаете, как человек религиозный, — хмыкнул полицейский.

— Да, может быть. Как религиозный человек, потерявший веру. Но разве вы не боитесь, что и ваши капиталисты могут потерять веру?

— Они теряют жизнь, но не веру. Их вера — это деньги. Они сохраняют ее до последнего вздоха и оставляют в наследство детям.

Я взял со стола и повертел свой пустой стакан, не зная, что ответить. Он понял это иначе и пошел к сейфу, откуда после недолгой возни извлек литровую бутылку виски Johnnie Walker.

Мы снова выпили по полстакана, и на этот раз меня серьезно повело.

— Ты служишь гнилому режиму, — сказал я прямо в солнцезащитные очки тонтон-макута.

— Насрать. Все режимы одинаковые. Лучше служить, чем пить дома на диване и потом все равно сдохнуть от алкоголизма, — отозвался он.

— Хочешь, я честно скажу тебе, кто я такой?

— Валяй, — разрешил он, ничуть не заинтригованный. Он разливал виски по стаканам. Мы снова выпили.

— Я — китайский агент Пе Тра Ше Вич, перевербованный затем русскими, а потом болгарами. И они все мне до сих пор платят за информацию, представляешь?

Я пьяно засмеялся, но он остался на удивление серьезен, старательно подсчитывая что-то на салфетке.

Потом он сказал:

— Я думал взять с тебя 50 евро. Но ты сам сказал про три разведки. Извини, братан, тогда меньше, чем 150 евро, не получится.

В моей видеокамере есть пустое гнездо под устаревший видеоразъем, куда я в любой стране мира по приезду всегда закладываю купюру в двести евро — на всякий пожарный случай. Украина не стала исключением.

Я вытащил камеру из пакетика, достал из разъема камеры купюру и положил ее на стол.

— Вот же ты какой гнусный москаль, а! Вот не можешь без унижения младшего брата. Где я тебе сейчас 50 евро сдачи возьму? — вроде как искренне возмутился капитан, разворачивая мятую купюру.

— Перестань. Виски тоже денег стоит, — успокоил я его, поднимаясь с дивана.

Первый раз в жизни до отеля меня везли на полицейской машине с сиреной и мигалками. Алена Григорьевна приняла меня у входа, как принимали в Киеве, судя по кинохронике прошлого века, только раненого украинского солдата после штурма Берлина.

Глава восемнадцатая

К Алене Григорьевне в хостел с утра явились гости — дочка с двумя гиперактивными близнецами лет семи-восьми. Близнецы устроили в коридоре гонки на самокатах, смачно впечатываясь после поворота именно в мою дверь, так что я практически бежал из номера, понимая, что поваляться в кровати под бубнеж телевизора уже не получится. А планы на этот четверг у меня были именно такие — поспать, поскольку уже в выходные в городе намечались массовые акции, и директор любезно разрешил мне заблаговременно взять отгул, выспаться, наконец, а заодно решить всякие мелкие бытовые вопросы.

Увы, планировать здесь что-то дальше ближайших часов — значит, бросать вызов самому мирозданию. Когда я уже удирал из хостела, мироздание, в лице одного из близнецов, въехало мне самокатом в лодыжку, а когда я картинно застонал и рухнул плашмя на линолеум, второй близнец деловито предложил:

— Семен, давай отрежем дяде сломанные ножки и пришьем новые. Так делал доктор Айболит, помнишь, когда лечил зайчика, у которого трамвай отрезал ножки…

Семен согласился и жестко пнул меня самокатом по второй, здоровой ноге.

Тут мне стало ясно, что играть с этими детьми дальше небезопасно. Я попробовал встать и покинуть поле боя, но не вышло. Поле боя стремительно превращалось в операционную — близнецы уже тащили из кладовки простыни и две палки, видимо, изображающие пилы для ампутации.

Остановить это удалось простым вопросом:

— Дети, а откуда вы возьмете новые здоровые ножки для меня?

Потом я поднапрягся и процитировал:

— И сказал Айболит: «Не беда! Подавай-ка его сюда! Я пришью ему новые ножки, он опять побежит по дорожке».

В коридоре хмыкнули, и следом из-за поворота вплыла Алена Григорьевна, как всегда, в белом халате и белой косынке на круглом добродушном лице.

— Слушайте, а ведь правда, откуда доктор Айболит взял новые здоровые ножки для зайчика? — вслух удивилась хозяйка и подмигнула мне.

— Отрезал у другого зайчика, — не сговариваясь, хором предположили близнецы, оглядываясь по сторонам в поисках донора конечностей.

— Ну да, у зайчика — у мотоциклиста, наверное, — не удержался я.

В коридоре еще раз хмыкнули, и оттуда появилась довольно полная светловолосая девушка лет двадцати пяти.

Она разглядывала меня с откровенным любопытством, слегка растягивая в вежливой улыбке пухлые чувственные губы. Помада на них была, на мой взгляд, слишком яркой.

— Доброе утро, я — Игорь, — официально представился я.

— Доброе утро, я — Анна. Вы уже уходите?

— Да, дела, к сожалению.

— Надеюсь, это не мои дети вас разбудили? Они такие хулиганы, вы уж их извините.

— Нет, что вы, вы меня извините, это я тороплюсь. Просто у меня встреча через двадцать минут, — соврал я привычно и, сдержанно улыбнувшись матери и дочке, бочком протиснулся к дверям.

На Бессарабской площади торговцы еще только разворачивали лотки, и в поисках утреннего кофе я свернул на Крещатик. Там, в небольшом киоске, я получил свой бумажный стаканчик из рук молоденькой продавщицы и пошел было дальше своим стандартным маршрутом в сторону Майдана, но не дошел — на широкой площадке возле здания городской администрации толпились очередные демонстранты, и я замедлил шаг. Как правило, перед зданием КГА аккуратно протестовали мелкие торговцы, или борцы за снижение коммунальных тарифов, или даже борцы за права животных.

Я подошел поближе, разглядывая этих очередных борцов. Интересно, что никогда я не встречал здесь борцов за право на родной для большинства украинских граждан русский язык, за право на свободу слова или на право на защиту от фашиствующих молодчиков.

На сей раз демонстрантами оказались, опять-таки, ларечники — судя по плакатам, которые они неспешно разворачивали, чиновники попрали их права на торговлю алкоголем. На мой взгляд, попрали вполне справедливо — торговля сомнительным пойлом, действительно, нуждалась в регулировании, которое невозможно было осуществить в нелегальных ларьках — а и, которыми сейчас был усеян весь Киев от центра до окраин.

Но и митингующие вызывали сочувствие — это были продавцы, преимущественно женщины лет сорока и старше, в неброской дешевой одежде, усталые внешне и внутренне. Вообще, женщины с усталым взглядом некрашеных глаз мне стали попадаться в Киеве все чаще. Они не хотят быть привлекательными, они даже не пытаются изображать успех, как это принято где-нибудь на Западе или в России, — нет, они всем своим видом показывают, что не живут, а выживают, и совершенно не стесняются этого обстоятельства.

Я постоял в толпе рядом с ними, послушал вечные разговоры о непослушных детях, дорожающих продуктах, сволочах-чиновниках и собрался идти дальше, потому что снимать такое смысла нет — наш читатель видел все это уже сто раз, и интереса подобный репортаж точно не вызовет.

Но рядом с толпой продавщиц вдруг показались напряженные, коротко стриженные молодые люди в черных кожаных куртках — их становилось все больше, пока до меня не дошло, что готовится большая заваруха. Я достал камеру из пакетика, и тут же, как по команде, вокруг началось множественное движение молодых людей, послышались команды:

— Первая десятка, выдвигаемся!

— Стас, бери своих, и давайте со двора! Там окно на первом этаже, оно без решетки, ломай раму и заходи!

— Все пошли, никто не отстает!

Продавщицы с не меньшим, чем у меня, изумлением наблюдали за действиями боевиков. Толпа молодых людей решительно пошла ко входу в администрацию, некоторые из мужчин на ходу забирали у демонстрантов плакаты и, перехватив поудобнее, шли с ними наперевес, как с копьями, к огромным деревянным дверям, гневно выкрикивая обрыдлые уже слоганы:.

— Украина понад усе!

— Героям слава!

— Смерть ворогам!

— Геть москалей!

Под традиционные лозунги украинских националистов толпа беспрепятственно зашла в холл первого этажа, но дальше, на лестничном марше за вторыми дверями, ее встретила жидкая шеренга полицейских и охранников в светло-зеленой форме. Через небольшую щель в дверях были видны напряженные лица обороняющихся.

Я с огромным трудом пробился сквозь толпу крепких молодых людей в холл. Боевики мне не мешали, а иногда и помогали пройти, увидев камеру на плече:

— Це дело, нехай журналюги снимут, как киевская власть беспредельничает!..

У дверей, ведущих на лестницу, шло активное противостояние — запереть их, похоже, не успели, и теперь обороняющие мэрию охранники с трудом сдерживали напор боевиков.

— Разом! Разом! Разом!

Несколько минут раскачивания полуприкрытых двустворчатых дверей дало ожидаемый результат — створки распахнулись, полностью открыв диспозицию обороняющихся. Всего на лестнице оказалось не более двух десятков испуганных охранников и пара полицейских. Последние демонстративно стояли, буквально сложив руки на груди, и всем своим видом показывая, что они здесь только наблюдатели.

— Ну что, москалики, приплыли! — раздался у меня под ухом торжествующий голос одного из вожаков атакующей толпы.

— Выдергивай зеленых человечков! — донеслась еще одна команда.

— А ну, иди-ка сюда, сволочь! — закричал ближайший ко мне мужик в черной кожаной куртке и неуловимо быстрым движением сократил дистанцию с охранником напротив. Тот не успел отпрыгнуть назад и был схвачен цепкими сильными руками, которые тут же потащили его по холлу прочь. Другие руки, сжатые в кулаки, наносили удары по лицу несчастного.

Никто из охранников в цепи напротив даже не дернулся, чтобы спасти коллегу, — они просто стояли у дверного проема и смотрели в щель между полураскрытыми дверями, как их товарища избивают руками и ногами.

— Мразь!

— Кремлевская сволочь!

— Сепар!

— Гнида москальская!

В толпе нападавших постоянно происходило движение — те, кто успел нанести пару ударов, организованно отходили в сторону, чтобы к лежащему на полу охраннику могли подойти те, кто еще не успел поучаствовать в движухе. Охранник закрывал лицо руками и громко стонал после каждого удара. В толпе раздавались смешки:

— Что, не нравится угощение, зеленый человечек?

— Попробовал, москаль, украинского кулака?

— Так каждому сепару будет наказание, всех гадов накажем!

У боевиков получилось выдернуть из цепи еще одного охранника, и его так же жестоко принялись бить неподалеку. Этот неудачник уже не стонал, а жалобно выл, умоляя не калечить его ради малолетних детей и беременной жены.

— В Кремле будешь про своих детей сказки рассказывать, гнида москальская, — отвечали ему, пиная лежащего. Потом я увидел, как из цепи потащили третью жертву, и опустил камеру — мне стало физически противно снимать.

— Это правильно, не надо это снимать, — поддержал меня голос за спиной.

Я обернулся — там стоял один из лидеров боевиков, рослый мужик в красно-коричневом камуфляже и кожаной кепке с надписью: «УПА».

— Снимай лучше на улице, там митинг, речи толкают, и все такое. А сюда мы потом тебя позовем, как здесь закончим, — сказал он мне, нехорошо ухмыляясь крупным щербатым ртом, и я не стал спорить, направившись к выходу. А позади раздавался совсем уже истошный вой охранников — их били нарочито показательно, чтобы сломить дух оставшихся защитников здания.

На улице было по-прежнему многолюдно. Толпа женщин стояла аккуратным полукругом на площади перед входом, внимательно слушая речь какого-то невзрачного мужичка в потрепанном плаще.

— …власть должна прислушаться к требованиям простого народа! Долой коррупционеров и москалей! Так победим! Слава Украине!

— Героям слава! — послушно хором отвечали эти добрые женщины.

Я подошел к одной из них, на ходу поднимая камеру на плечо:

— Не расскажете болгарскому радио, что у вас тут происходит?

— Митинг у нас происходит, за свободу торговли. Мэрия хочет запретить нам торговать алкоголем, — с готовностью отозвалась продавщица.

— Это я понял. А почему бьют охранников мэрии?

— А, этих, — она равнодушно махнула рукой в сторону входа, откуда даже сюда доносились вопли избиваемых. — Так то чоповцы, частная охрана, фирма «Левый берег», их мэрия наняла охранять здание.

— А почему полиция охраной не занимается?

— Вот вы смешные вопросы задаете, — действительно рассмеялась она. — Полицейские не дураки, зачем им это надо — с правосеками рубиться, что у них, головы запасные есть, что ли? Никому неохота.

Я смотрел на нее, видимо, слишком тупо, и она сжалилась:

— Чоповцы эти получают хорошие деньги за охрану, они подработать согласились и знают, за что страдают. А полиции охранять мэрию никакого резона нет, они свою зарплату и так получат, — объяснила мне она.

— Последний вопрос — а почему охранников называют москалями, и вообще, за что их бьют?

— Так они в зеленой форме же, — снова удивилась моей беспросветной тупости продавщица.

— В зеленой форме? Только за это?

— Ну да, вы же сами видите — у них форма как у тех зеленых человечков была, которые у нас Крым отжали. Вот за это и огребают. За то, что «зеленые человечки».

Я опустил камеру и пошел вокруг здания мэрии проветрить свои запотевшие мозги.

Огромное десятиэтажное здание администрации, выполненное в стиле сталинского ампира, могло бы выдержать любую осаду, если бы об этом заранее кто-то позаботился. Но, похоже, чиновники мэрии сами не ожидали, что в поддержку обычно жалко блеющих киевских ларёчников вдруг выступят столь мощные силы, как националисты.

Впрочем, о том, что боевиков- националистов используют при решении хозяйственных споров, я слышал и раньше, но все это касалось конфликтов между коммерсантами. Идея атаковать государственное учреждение спустя два года после переворота казалась мне дикой. Видимо, я еще не проникся, как следует, идеями Революции Достоинства, чтобы правильно оценивать ситуацию в стране.

Со стороны двора киевская администрация выглядела попроще: облупившийся фасад, стоптанные до глины газоны, покосившиеся рамы в оконных проемах. У одного из таких проемов стояла толпа короткостриженых мужчин — они вели себя необычно молчаливо и энергично помогали друг другу забираться внутрь здания, куда-то в коридор первого этажа.

Неожиданно для себя я прошел вперед, к самому окну, и сильные руки безропотно подсадили меня сначала на каменный выступ снаружи, а потом на подоконник довольно высокого окна.

Спрыгнув с подоконника, я оказался в туалете, причем, судя по отсутствию писсуаров, в женском.

Внезапно раскрылась дверь, в туалет вошла симпатичная блондинка в деловом костюме. Не дожидаясь визга, я с каменным лицом пошел мимо нее. Впрочем, никакого визга вслед я не услышал — видимо, местный чиновный люд за годы после революции привык тут уже ко всему.

В коридоре мэрии оказалось очень людно — с озабоченными лицами сновали женщины и мужчины в строгих костюмах, расшаркивались, сходясь на ковровых дорожках, старые знакомые, галдели по закуткам стайки каких-то хипстеров.

Я тоже придал себе озабоченный вид и быстрым шагом устремился вперед по коридору. Вскоре я вышел в широкий холл, где на роскошных кожаных диванах сидели несколько мужчин в узнаваемом зеленом камуфляже. Мужчины сильно сутулились, прятали лица и, судя по всему, пытались провалиться куда-нибудь под землю, но им мешал лакированный паркет.

Я выбрал себе незанятый диванчик рядышком и присел там, с озабоченным видом вытаскивая смартфон и демонстративно вглядываясь в его экран. Я и в самом деле почитал местные новости (про атаку администрации — молчок, новость дня — Кличко упал с велосипеда), сделал несколько скрытых снимков охранников, а потом невыразимо тоскливый голос позади меня спросил:

— Ну, чего вы до нас докопались?! Что мы вам сделали?! Зачем тебе наши морды фотографировать? Снова бить будете? А за что? Мы разве не патриоты Украины? Мы разве не против москалей и жидов?! Да только покажите — мы их сами ногами втопчем в землю до ноздрей!

Позади моего дивана стоял еще один охранник в камуфляже и печально смотрел на меня сверху вниз, негромко, но с выражением проговаривая свою патриотическую речь. У него была рассечена в кровь щека, наливался синяк под глазом, и в целом вид был не очень праздничный.

Я убрал смартфон в карман, но подбитого охранника это обстоятельство не успокоило. Он снова начал выговаривать мне за снимки, рассказывая, как он ненавидит москалей и жидов, пока я не прервал его, гавкнув в лицо что есть силы:

— Слава Украине!

— Героям слава! — рефлекторно отозвались, по-прежнему глядя в пол, все присутствующие, и мой собеседник тоже.

Я встал и молча пошел к лестнице через коридор к лестнице, ведущей на второй этаж. Было четкое ощущение, что в коридоре еще доносилось эхо от моего «слава Украине!», потому что чиновники, пробегая мимо меня, бубнили полагающийся ответ, даже не глядя по сторонам. Интересно, а если зигануть им, они также на рефлексах ответят: «Хайль!» и деловито побегут дальше?

На втором этаже все было точно, как на первом, только мужчин в зеленом камуфляже оказалось намного больше. Вид у некоторых был по-прежнему затравленный, и это меня не удивило, а вот реакция местных чиновников просто потрясла — они всерьез делали вид, что в упор не видят ими же нанятых охранников, пробегая сквозь потерянно бродящих зеленых человечков, как сквозь лес.

— Что нам сейчас делать, объясните, пан начальник, — приставал к лощеному пузатому мужчине в темном костюме один из мужчин в зеленом камуфляже. — По договору у нас время в двенадцать ноль-ноль уже вышло, мы можем уходить с объекта, верно?

— Верно, — отвечал пузан, нетерпеливо переминаясь на месте, будто спешил в туалет.

— Но тогда помогите нам отсюда выбраться, транспорт обеспечьте, — настаивал зеленый командир, прислушиваясь к долетающим сюда тревожным звукам с первого этажа. Там, похоже, продолжалась битва при парадных дверях.

— Закажите автобусы, мы оплатим, — равнодушно отвечал чиновник, нервно оглядываясь в поисках спасения от настырного собеседника.

— Да ведь не едет же сюда никто, все боятся, что стекла в машинах побьют, вы же понимаете, — с тихим отчаянием продолжал напирать охранник. Свою зеленую кепку он держал в руках, как будто снял ее при виде барина.

— Ну, мы заставить тоже не можем никого. У нас свободная страна.

— Да можете вы все! Вы можете полицию попросить, чтоб они свои машины подогнали. Нам хватит четырех грузовиков тентованных. Главное, чтоб полицейские в форме за рулем сидели.

— Я же дал вам телефон начальника Шевченковского управления полиции. Звоните ему.

— Я звонил. Не отвечает!

— Ну, другого телефона у меня для вас нет, — чиновник, наконец, вырвался от командира зеленых, почти бегом направившись, действительно, к двери с табличкой WC. Охранник остался ждать рядом, подпирая костлявыми плечами белую картонную дверь.

Я, уже не торопясь, прошел дальше по коридору, оглядывая местную публику. У охранников были серые измученные лица. Многие замотались в балаклавы, а сверху нацепили кепки. Впрочем, наблюдалось и иное поведение — несколько охранников с открытыми светлыми лицами встали кружком возле дверей, ведущих на лестницу, и спокойными уверенными голосами раздавали по рациям команды невидимым коллегам:.

— Сашок, занимай с ребятами позицию между первым и вторым этажом, там, где конкурс детского рисунка. Да-да, вот там. И спокойно отрабатывай, нам дали добро на дубинки и газ.

— Двадцать первый, проходим в правое крыло на первый этаж, со двора в женский туалет полезли шумеры, надо их там встретить и проводить обратно. Можно, да. Работайте.

Я заинтересовался, подошел поближе и, когда бородатый широкоплечий охранник закончил раздавать указания, негромко спросил его:

— Не расскажете болгарскому радио, что у вас тут происходит? И почему вы их называете шумерами?

Бородатый долго смотрел на меня, не мигая, потом поднял рацию и ткнул антенной куда-то мне за спину.

— А вы вон там почитайте, там все вроде доходчиво написано.

Я обернулся. За моей спиной на облупленной стене висел красочный стенд, на котором на украинском языке сообщалось о сенсационном историческом открытии, сделанном украинской наукой.

— Почитайте-почитайте, очень познавательно, — снова посоветовал мне бородач, едва заметно усмехаясь своими спокойными зелеными глазами.

Я послушно подошел к стенду и принялся читать: «Наконец-то, расставлены все точки над i в истории человечества! Мировой науке стало известно, как украинская нация создала человечество!», «Украина — прабатькивщина людства».

Это было написано плакатными перьями в качестве заголовка огромного стенда. Помнится, я такими перьями в советской армии рисовал «Боево Воинский листок».

Еще там было много рисунков, изображающих казаков, египтян и каких-то совсем уже древних людей, причем все они были нарисованы с характерными чубами.

Но текст на стенде завораживал больше всего: «Украинцы — старейшая нация, которая не только дала миру 200 тысяч песен, но и сформировала историю человечества. Киевский институт памяти истории доказал, что в Библии говорится про украинцев, которые дошли до Иерусалима во II веке до нашей эры.

Украинцы — самая древняя нация мира. Они расселились 6 тысяч лет назад на территории Европы, Азии и Африки. В четвертом тысячелетии до нашей эры украинцы заселили Палестину.

Цифры изобрели в Украине. Из Украины они попали в Индию, а оттуда в Европу под названием арабских. «Ригведа» была написана на берегах Днепра. Племена арийцев из Украины основали Иран в четвертом тысячелетии до нашей эры.

Украинцы дали начало санскриту. Английский язык также происходит из Украины. Подтверждением этому есть украинское слово «„мама“», которое похоже звучит на многих языках. Украинской свирели — 150 тысяч лет. Украинский оркестр народных инструментов играл уже 20 тысяч лет назад. Адам был украинцем.

10 тысяч лет назад украинцы изобрели лук и стрелы. 13 веков назад вся Центральная Европа была заселена украинцами. Римский историк I века до н. э. Юстин утверждал, что украинцы старее египтян.

Украинские женщины основали Королевство амазонок. Украинцы покорили всю Азию и обложили ее данью. Шумеры происходят от украинцев, которые основали Шумерию 5 тысяч лет назад».

Я зачитался, потом достал смартфон и начал снимать удивительный артефакт.

— Что, проняло? — позади меня встали несколько охранников. Эти громадяне тоже были с открытыми лицами, без балаклав и даже без кепок.

— Мне, как болгарскому журналисту, все это читать немного удивительно. Я-то был уверен, что цифры, английский язык и санскрит изобрели болгары, — отозвался я, убирая смартфон в карман куртки.

— Ты, главное, про Шумерию ничего такого не ляпни, особенно внизу, на Крещатике, — предупредил меня один из охранников. Лицо при этом у него было совершенно серьезное.

— Не-не, я им не открою своей болгарской тайны, не беспокойся за меня, — отозвался я, улыбаясь.

Но снова никто не улыбнулся мне в ответ. Больше того, ко мне подошел бородатый охранник и, деликатно понизив голос, спросил:

— Мы сейчас будем эвакуироваться. Хочешь, тебя тоже вытащим? Лишний комплект формы для тебя найдем.

Я изумленно вытаращил на него глаза:

— А с чего мне шумеров-то бояться? Я же простой болгарский журналист, — я вытащил из- за пазухи удостоверение на шнурке и показал ему.

Бородач снова слегка усмехнулся уголками глаз и уже громче сказал:

— Болгарский журналист, ага. Бьют-то не по паспорту, а по морде. А морда и говор у тебя, извини, москальские. Ну, смотри, твой выбор. Мы уходим, через полчаса сюда эти зайдут.

Не могу сказать, что я сильно испугался, даже после увиденного внизу при утреннем штурме. Я отказался уходить, отступил к стене, чтобы не мешать зеленым человечкам собираться, и достал камеру из пакетика, потому что маскироваться тут стало совсем уж глупо. Судя по всему, все знали, кто я такой.

Охранники собрались в холле перед лестничным маршем, неторопливо оделись, нацепив даже тактические перчатки, построились повзводно и колоннами по двое направились вниз. Я пошел следом, держа включенной камеру на плече. Так мы спустились на первый этаж, потом пошли какими-то длинными и неожиданно пустыми коридорами, и внезапно вышли во двор, где я сегодня уже был.

Там галдела толпа человек в триста. Это были знакомые мне с утра боевики из партий «Свобода», «Правый сектор», УПА и прочая националистическая братва. Между ними и нами стояла плотная цепочка хорошо экипированных полицейских — в шлемах, бронежилетах, с дубинками и газовыми баллонами на поясе. Сразу за полицейской цепью несколько желтых автобусов урчали заведенными моторами.

Первая группа охранников вышла во двор и, намертво сцепившись руками, чтобы не вырвали и потом не забили, неуклюжей гусеницей направилась к ближайшему автобусу.

Толпа неонацистов взорвалась улюлюканьем и проклятьями:.

— Бей москалей!

— Мрази!

— Смерть ворогам!

Цепь полицейских заколыхалась, прогибаясь под напором снаружи, но устояла. Боевиков это разозлило, в охранников и автобусы полетели камни и бутылки.

Снимать атакующую толпу неинтересно, в кадре нужны были объекты атаки, и я быстро прошел к полицейской цепи. Правоохранители пропустили меня без каких-либо возражений, и я оказался среди хмурых и злых боевиков.

Впрочем, вопреки предупреждениям бородатого командира, националистов я не заинтересовал — все взгляды были прикованы к зеленым человечкам, выбегающим под градом камней с черного хода мэрии к спасительным автобусам. Очень быстро все автобусы оказались с пробитыми стеклами, но даже в таком виде толпа не выпускала машины со двора.

При этом между оцеплением и толпой проходили потрясающие диалоги:

— Ты кто такой?!

— А ты кто такой?!

— Я украинец!

— Это я украинец!

— Зачем защищаешь этих козлов?

— Они тоже украинцы.

— Они козлы! Они Крым отжимали!

— Ты идиот!

— Ты сам идиот! Сейчас морду тебе разобью!

Я здорово устал за этот день и совершенно искренне мечтал о том, чтобы этот дурдом закончился поскорее, но так не случилось. Последовала команда: «Покинуть машины!», и охранники побежали из автобусов, возвращаясь в здание мэрии. Камнями и бутылками их при этом уже почти не закидывали — кончились.

— Ушли, падлюки! Ничего, достанем еще! — выразил общее мнение один из моих соседей, лысый крепкий мужик в камуфляже с нашивками батальона «Донбасс» и еще какими-то непонятными для меня отличительными знаками. Внезапно он бросился к заборчику, ограждавшему газон, одним движением выломал из него доску и мощным броском швырнул ее над головами полицейских прямо в автобус, из которого выбегали последние охранники.

Доска пробила стекло и влетела в салон, оттуда раздались вопли и стоны. Толпа вокруг восторженно взревела и двинулась вперед, полицейское оцепление под этим напором сдало на пару шагов назад, но снова устояло.

У меня затекла рука, и я опустил камеру.

Лысый мужик повернулся ко мне, радостно скалясь:

— Всегда в кайф машины и витрины громить. А вот стекла вставлять мало кому нравится. Интересно, почему так, скажи мне, пресса?

— Просто ты избранный, — ответил я ему с совершенно серьезным выражением на лице. — Стекла вставляют обычные люди, низшая раса, быдло никчемное. А ты — особый. Ты стекла бьешь, и тебе это нравится. Потому что ты избранный, понимаешь? Ты — высшая раса.

— Точно, — кивнул он, высморкался в ладонь и вытер ее о штаны.

Меня вдруг не на шутку замутило, я отвернулся и пошел прочь со двора, не оглядываясь.

Глава девятнадцатая

Ночью меня снова разбудил телефонный звонок. Звонил, естественно, директор.

— Ты спишь, что ли? — возмутился он.

— Уже нет, — объяснил я очевидное.

— В Оболонском районе Киева обстреляли наряд полиции, есть раненые, в соцсетях пишут, что чуть ли не вооруженное восстание там у вас. А ты спишь! — укорило меня начальство.

— Да не сплю я, встал, да. Еду уже.

Директор отключился не сразу, а начал мне вдруг рассказывать, что в редакции завели чудесную программу и специальный сервер FTP, куда теперь можно посылать большие видеофайлы прямо с телефона. Я вежливо слушал его, стоя на одной ноге в ванной, чтоб не намочить телефон, потом одной рукой почистил зубы, потом, кряхтя, оделся, а он все рассказывал, как это удобно, а, главное, безопасно, когда есть специальная программа.

— Файлы будут уходить к нам напрямую, у тебя ничего не остается. То есть тайная полиция тебя даже в работе на российское СМИ обвинить не сможет, понимаешь, да?

Я ничего не соображал спросонок, поэтому только кивал и соглашался со всеми мудрыми соображениями начальства до самого финала разговора, пока директор вдруг не спросил неожиданно проникновенным голосом:

— Палыч, а ты, вообще, как там? Нормально у тебя все?

— Нормально.

— Смотри, у тебя три месяца визовых ограничений только через пару недель заканчиваются, но, если чувствуешь, что начали по тебе работать, уезжай, мы не станем возражать. Безопасность превыше всего, понимаешь, да?

— Ладно, я подумаю.

— Давай, подумай. Аккуратней там, удачи, — Директор, наконец, отключил телефон, и я начал вчитываться на ноутбуке в сообщения местных новостных агентств:.

«Кровавая стрельба с полицией: Оболонский район оцеплен», «Кровь и стрельба на улице Родниковой, боевики атаковали полицию!», «Атака на полицейский участок, Киев в шоке!» и т. п.

Улица Родниковая, судя по карте, располагалась в часе езды от меня, на севере города. Я начал было вызывать такси, но там все время срывался звонок, и я на некоторое время сам поддался панике — вооруженное восстание, поэтому связь отключили, военное положение и все такое.

Но спустя минуту, перед тем, как захлопнуть крышку ноутбука, в обновленных новостях в поисковой машине я прочитал разочаровывающее: «Двух мужчин, которые открыли огонь по сотрудникам милиции в Оболонском районе Киева, задержали. Это оказались наркоманы, а оружие, которое они использовали, было не боевым, а травматическим».

Вот и закончилось вооруженное восстание. Хорошо, что я не успел вызвать такси.

На часах было шесть утра, и ложиться спать я не стал — не усну уже, только время зря потеряю.

Я снова умылся и, аккуратно уложив камеру в пакетик на случай интересных сюжетов, тихо выбрался из хостела, не потревожив Алену Григорьевну.

На улицах было еще темно и поэтому пусто. Я спокойно шел, вдыхая воздух весны и ничуть не опасаясь каких-то неожиданных нападений ни справа, ни слева, ни с тыла — потому что всюду вокруг было тихо, прозрачно и спокойно. Прошел не меньше двух километров по бульвару Шевченко, а потом по проспекту Перемоги, но ничуть не устал — настолько легким был вдыхаемый мной воздух, насколько умиротворяющей казалась обстановка вокруг. Я снова подумал, что не следует сосредотачиваться только на негативе, поскольку хорошо сделанный позитивный материал также даст трафик, ведь читатель не меньше меня устает от грязи и насилия. Я остановился, призадумавшись, какой именно позитив из Киева мог бы заинтересовать читателя Федерального агентства новостей.

Разумеется, именно в этот момент я услышал шум приближающегося автомобиля, скрип тормозов за спиной, а затем и команду:

— Стой! Документы!

Бежать от преследователей по широкой пустынной улице было бы неразумно, и я остановился, повернувшись к машине. В тусклом свете уличных фонарей и витрин я увидел джип камуфляжной окраски, на котором со всех сторон виднелись грозные надписи: «Смерть ворогам!», «Слава Украине!» и «С14».

Открылись двери, из машины бодро выпрыгнули трое молодых людей, также в камуфляже.

— Здравствуйте. Вы кто такой, почему тут ходите по ночам? — вежливо, но с какой-то приблатненной интонацией спросил меня молодой человек.

— Здравствуйте. Я от болгарского радио, «Авторевю» называется, — так же вежливо объяснил я, присматриваясь к собеседникам.

— А будьте так ласковы, покажите нам свое удостоверение, — попросил юноша и характерным узнаваемым жестом почесал себе шею. Я пригляделся и увидел знакомый шрам.

— Семен, а мы ведь этого хлопца уже принимали! Болгарское радио, помнишь, он тебе еще в ухо заехал? — услышал я веселый голос за спиной.

Сколько человек зашло мне за спину, я в полумраке не видел, но вариантов не оставалось — прижал пакет с камерой к груди, упал на асфальт и прокатился назад, попав точно под ноги насмешливому неприятелю. Тот неловко рухнул мне на спину плашмя, но не догадался удержать, а начал на мне барахтаться, неуклюже пытаясь встать. Я сбросил его толчком корпуса под ноги Семену, вскочил и что есть силы понесся в ближайшую подворотню с криком: «Помогите, грабят!». Орал я неосознанно, инстинктивно, но энергично и, как оказалось, правильно — захлопали окна и балконы квартир, заголосили местные обитатели: «Прекратите немедленно!», «Сейчас полицию вызовем!», «Отстаньте от человека, сволочи!». Впрочем, выходить и вступаться за меня охотников не нашлось.

Я пересек первый двор по диагонали, энергично петляя в полумраке среди горок, скамеек и песочниц детской площадки, потом выскочил на следующую улицу и, не сбавляя темпа, нырнул в следующий двор, продолжая надсадно орать про грабеж.

Назад я не оглядывался, но, судя по топоту за спиной, неонацисты не сильно отставали.

Я нырнул в третий двор. Чувствуя, что силы на исходе, выскочил на тихую зеленую улочку. Не сориентировавшись сразу в сумраке деревьев, я в итоге прибежал в тупик и теперь стоял возле высоких металлических ворот со стилизованной менорой на решетке.

— Ну что, тварина москальская, приплыл, сепарская морда? — К к о мне, уже не спеша, развязной походкой уличных гопников направлялись все трое моих преследователей. Семен шел впереди, демонстративно разминая кисти, как хирург перед операцией.

Терять мне было уже нечего, и я забарабанил по воротам кулаком свободной руки, выкрикивая банальное:

— Помогите! Грабят! Убивают!

До меня донеслось злорадное хихиканье Семена:

— По голове своей тупой жидовской постучи, гнида. Может, поумнеешь!

В голове у меня действительно что-то щелкнуло, и я, глядя на крашенную в небесно-синий цвет менору на решетке, завопил:

— Помогите, фашисты еврея убивают! Помогите, фашисты еврея убивают!

В этот момент я пропустил первый удар в корпус от Семена и впечатался всем телом в ворота, потом прилетело в голову, и я осел на асфальт. Третий, очень тяжелый удар от него прошел с ноги, и я попытался подняться с асфальта, чтобы иметь возможность уклоняться от следующих ударов.

Все трое стояли возле меня и неспешно, соблюдая очередность, лупили по мне, как по груше. Иногда, после особо мощного удара, я снова отлетал к воротам, и тогда раздавался звон, как от колокола.

Однако, в очередной раз улетая к воротам, я не впечатался в них, а пролетел дальше, растянувшись во дворе. Ворота открыла охрана, и теперь двое ночных охранников, в черной форме с яркими белыми нашивками на иврите, стояли рядом со мной, но смотрели они не на меня, а на моих украинских друзей. Те, еще в запале драки, шагнули было за мной вперед, во двор, но в утренней тишине звук передергиваемого затвора раздается очень явственно.

— Стоять. Шаг назад. Имеем приказ стрелять без предупреждения!

Охранники бросали фразы по очереди, звонкими от напряжения голосами, и я поверил, что они действительно будут стрелять из своих короткоствольных автоматов.

Семен, однако, не поверил и сделал еще один шаг вперед. Тогда один из охранников поднял автомат и сделал предупредительный выстрел, а второй точным коротким движением ударил Семена ботинком правой ноги в левое колено.

Раздался неприятный хруст, и Семен завертелся на здоровой ноге, скуля от боли.

— Мрази жидовские! Гореть вам, тварям! Будет вам как в Одессе, мрази!..

Второй охранник сделал шаг вперед, после чего остальные двое нациков отпрыгнули от него за линию ворот.

— Говно за собой подберите, — негромко сказал первый охранник, указав им на Семена.

Неонацисты послушно вернулись, подняли Семена на плечи и поволокли прочь. Тот скулил не переставая — похоже, колено ему сломали по-настоящему.

Ворота поехали обратно, глухо щелкнув фиксаторами. Охранники развернулись и пошли прочь по двору в сторону двухэтажного здания с баннером «Еврейское агентство Сохнут», не сказав мне ни слова.

— Э-э, а мне-то что делать, братья? — пробормотал я им вслед.

— Тамбовский волк тебе брат, москаль, — буркнул через плечо один из охранников.

— Здесь жди, пока они свалят. Потом нас позовешь, откроем ворота, — объяснил второй.

Я оглянулся, но не нашел в небольшом дворе даже намека на скамейку — стены и асфальт, правда, чисто убранный.

Тогда я сел прямо на асфальт, бережно положив рядом камеру в пакетике. Осматривать возможные повреждения камеры при охранниках я не рискнул — не родился еще на свет такой охранник, который положительно отнесется к оператору с камерой на вверенном ему объекте.

Из-за ворот с той стороны все еще доносился скулеж Семена и телефонные переговоры его соратников. С третьего раза они смогли объяснить своему водителю, где находятся, и теперь ждали машину. Они знали, что я сижу с той стороны ворот, но даже не смотрели в мою сторону.

Как же меня подмывало поднять камеру на плечо, подойти к воротам и побеседовать с нациками через решетку под видеозапись. Какой бы это был репортаж, какой саспенс, какой трафик для родной редакции! Но перспектива после этого получить пинок под зад от местных охранников была слишком очевидной, и я подавил несвоевременные мысли.

Через несколько минут к воротам подъехал камуфляжный джип националистов, Семена не без труда погрузили в машину, и нацики уехали, даже не обругав меня на прощание.

— Эй ты, москаль! Иди сюда, кофе попей. Потом домой пойдешь.

Распахнулась тяжелая металлическая дверь в здание, и в дверном проеме показался один из охранников. Стало светлее, и было видно, что это довольно пожилой, но крепкий рыжеволосый мужик.

Кряхтя и осторожно потирая отбитые конечности, я поднялся с асфальта и пошел к нему, благодарно улыбаясь.

— Спасибо.

— Пожалуйста, — он остался стоять в дверях, позволив мне протиснуться мимо него в небольшую прихожую. Там в закутке стоял стол, на котором закипал электрический чайник, и стоял поднос с чашками и корзиной печенья.

Второго охранника видно не было, наверное, пошел спать. Я присел на один из двух имевшихся стульев, Рыжий — на другой, отвечая хмурой гримасой на мою улыбку.

Он налил мне кипятка в белоснежную чашку.

— Кофе и сахар сам себе клади, я не знаю, как тебе нужно, — буркнул он.

Я бросил ложку растворимого кофе в чашку, помешал, отпил и, не дожидаясь затравки, сам начал разговор:

— А вот вчера погода была лучше, чем сегодня, не правда ли?

Рыжий налил себе кофе и после паузы ответил:

— Да куда уж лучше.

Он молча смотрел на меня в упор, помаргивая сонными глазами, и до меня дошло, что я разбудил их своими гулкими прилетами туловищем в железные ворота.

— Я хотел сказать вам большое спасибо за то, что вмешались. Они бы меня забили там совсем, наверное.

Рыжий фыркнул:

— Ты не думай, что мы тут за тебя переживали. Просто нам трупы в периметре объекта не нужны. Лишние хлопоты, проблемы. И так за выстрел придется объяснительные писать.

— А мне показалось, что вы националистов не очень любите, — осторожно заметил я, прикладываясь к чашке с кофе, чтобы не смотреть на собеседника в упор.

Охранник тоже взялся за свою чашку, сделал глоток и кивнул на мой пакет:

— У тебя в пакете видеокамера. Ты журналист, верно? Потом выложишь все это в Интернет, раззадоришь недоумков. А нам не нужны такие истории. Нам нужно, чтобы на объекте все спокойно было.

— Камера выключена, да и сломана уже, наверное, я еще не проверял, — объяснил я.

— Я этого не знаю.

Достав камеру из пакета, я положил на стол, осмотрел, пощелкал выключателями и рычажками. В целом все нормально — сломана была только бленда на объективе, но она особо и не нужна, а все остальное, как ни странно, выглядело не повреждённым и даже работало.

— Дорогая? — соизволил спросить охранник, с любопытством разглядывая мою технику.

— Не очень, примерно две с половиной тысячи долларов такая сейчас стоит.

Рыжий снова фыркнул:

— «Не очень»… Я за три тысячи долларов машину здесь себе купил. И за нее переживаю каждый день, дураков-то полно.

— Камера — это же инструмент для меня, а не роскошь. Она меня кормит. Чем лучше у тебя инструмент для работы, тем лучше он тебя кормит, — пояснил я. — Ну, вроде как автомат для тебя.

— Автомат у меня казенный. Мне его сдавать в оружейку после смены приходится. И садиться потом в машину. Вон она стоит, за воротами.

— А, так ты опасаешься, что эти могут встретить после смены? — дошло вдруг до меня.

— Это тоже вполне возможный вариант, — кивнул рыжей головой охранник.

— Странно все это, — признался я.

— Что тебе странно?

— Я еще не встречал в Киеве людей, которым нацики нравятся. Кроме самих нациков, разумеется.

— И что?

— Почему вы все их терпите? Столько людей, которых они раздражают. Давно бы уже решили вопрос.

— Меня они не трогают. Мне до них дела нет. Я не москаль.

— Когда нацисты хватали коммунистов, я молчал: я не был коммунистом. Когда они хватали профсоюзных активистов, я молчал: я не был членом профсоюза. Когда они пришли за мной — уже некому было заступиться за меня, — процитировал я по памяти.

— Разберемся как-нибудь, не переживай за нас. Тебе просто — наснимал тут всякого дерьма и удрал в свою Москву. А нам здесь жить. Кстати, они уехали, можешь уже идти.

Я тут же встал, уложил камеру в пакет и протянул рыжему руку на прощание.

— Извини меня, если что. Надеюсь, не доставил особых неприятностей.

Он тоже встал:

— Это мы узнаем позже, чего ты нам доставил, а чего нет.

Но руку пожал, глядя мне в глаза. Я вышел во двор и, пока шел по нему, автоматические ворота открылись сантиметров на двадцать и замерли.

Я постоял с минуту перед ними в недоумении, потом напрягся, обернулся и только тогда услышал едкий смех из-за двери:

— Ладно, не шугайся, выпускаю. Бывай, москаль. Удачи!

Ворота снова поехали, открывшись больше чем на метр, и я, помахав рыжему на прощание, вышел, внимательно оглядываясь по сторонам. Впрочем, вокруг было тихо и пустынно.

Я пошел пешком обратно в центр, но вскоре понял, что четыре километра для моих избитых конечностей вряд ли окажутся комфортными, поэтому вызвал такси.

Машина приехала через пять минут, и на вопрос «куда?» я назвал таксисту адрес привычной уже «Пузатой хаты» на Крещатике.

Через полчаса, спускаясь вниз по гранитным ступенькам в столовую, я с надеждой смотрел по сторонам, почему-то ожидая увидеть в одном из залов Олесю. Впрочем, на часах было только десять утра, а так рано моя знакомая блондинка обедать сюда не приходила.

В нижнем зале было совсем немного народа, и я с комфортом устроился в одиночестве на диванчике в углу, заказав традиционный европейский завтрак: яичницу с беконом и кофе. Пока готовили заказ, успел умыться в туалете заведения и осмотреть там себя перед зеркалом. Надо сказать, я оказался ловкой и живучей скотинякой — по крайней мере, на лице никаких особых следов избиения пока не наблюдалось, а шишки от ударов по голове были совсем незаметны.

Потом я вернулся к столу и принялся за свою яичницу. Но позавтракать в одиночестве не получилось.

— Это кто это у нас ест вредный холестерин на завтрак? — раздался рядом знакомый резкий голос.

Я, не поднимая головы, демонстративно медленно прожевал еще один кусок бекона и заметил в пространство:

— Что русскому хорошо, то немцу смерть.

Дина с размаху грохнулась на диван едва ли не мне не на колени. Я поискал взглядом нашего Отелло, оператора.

— Олексий ждет снаружи, он наказан, — спокойно отозвалась на немой вопрос Дина, прижимаясь ко мне всем телом. Она снова была в своей фирменной сине-белой куртке с логотипами DW, значит, едет на съемки.

Я почувствовал запах перегара и рефлекторно взглянул на настенные часы. Едва четверть одиннадцатого — как можно пить в такую рань?

— Хочешь быть мне родной матерью? — снова чутко отозвалась на немой упрек Дина. — Я взрослая женщина, имею право.

Я демонстративно пожал плечами и неспешно съел последний кусок яичницы.

— Куда собираетесь?

— Тебе, наверное, неинтересно будет. Спор хозяйствующих субъектов вокруг Национального медицинского университета имени Богомольца.

— А немцам-то это зачем? — искренне удивился я.

— А это не для немцев. Это я халтуру взяла, — туманно объяснила Дина, пристально глядя на мою чашку кофе.

— Хочешь?

— Давай. А то заказывать некогда, ехать через минуту.

Я подвинул к ней чашку и стал смотреть, как она пьет маленькими, аккуратными глоточками.

— Хочешь, поехали с нами. Сегодня в городе один хрен ничего не происходит, — предложила она, покончив с моим кофе.

Я подумал и согласился. В самом деле, не бродить же снова бесцельно по улицам с риском нарваться на нациков.

Машина Deutsche Welle доставила нас на бульвар Тараса Шевченко к зданию университета менее чем за пять минут — как оказалось, я сто раз проходил мимо него ранее и даже сегодня ночью. Из машины Дина с Олексием выскочили опрометью — пока мы ехали, успел позвонить заказчик и накидал еще кучу задач на весь день, так что им нужно было спешить, чтобы отработать их все.

Мне спешить было некуда, и, прежде чем зайти в университет, я неспешно побродил вокруг здания, подсняв заодно адресный план, фасад, яркую синюю табличку с названием заведения и огромный национальный флаг, воткнутый рядом. Дверь с парадного входа оказалась заперта.

Я сделал еще один оборот вокруг здания. Со стороны двора, кроме случайных прохожих, не было ни души, и я уже было подумал, что останусь без материала, когда ко мне сам подошел короткостриженый мужик в камуфляже, бродивший неподалеку. На груди у него висела медаль «За войсковую службу Украине» — насколько я помнил, это была настоящая боевая государственная награда, а не самопальные медальки, которые можно было купить за 100 гривен на Крещатике.

— Вы журналист?

Я кивнул, и он начал горячо, без наводящих вопросов с моей стороны, на хорошем русском языке рассказывать мне, зачем он сюда пришел:

— В администрации этого университета находятся люди, которые раньше были в «Партии регионов». Которые непосредственно занимались снабжением титушек. В этом институте были напечатаны пропуска, где Украина нарисована без Крыма. Понимаете, да? Они навязывают общественности мнение о том, что Крым — это не Украина. Еще здесь были выявлены хищения на 77 миллионов гривен. По каким причинам администрация этого вуза до сих пор находится на своих рабочих местах, мы не можем понять.

Я записал этот крик души на камеру, а когда опустил ее, мужик добавил:

— Тут, чтоб понятно было, зачищать все надо, как на Восточном фронте, артиллерией! Никакой пощады никому, тут нет мирных, тут все враги и сепары. Всех в расход!

Он пошел к парадному входу, а я за ним. Свидетелем нашей беседы был еще один человек, не старавшийся быть неприметным — он снимал меня на смартфон, пока я записывал стриженого мужика, а сейчас шел позади нас и снова писал меня на видео.

На этот раз у входа оказалось человек двадцать мужчин в камуфляже, столько же гражданских и полицейский патруль.

Перед массивной входной дверью стояло несколько частных охранников в черной форме. Они, с читаемыми на лицах страхом и ненавистью, смотрели на мужчин в камуфляже.

Я снова поднял камеру, собираясь фиксировать экшн, но драки не случилось — дверь вдруг распахнулась, из-за нее показалось бледное лицо, а затем и полкорпуса пожилого мужчины в деловом костюме.

— Все согласовано, пусть заходят, — сказал он охранникам, и те тут же расступились в стороны, освобождая проход.

Первыми зашли два десятка мужчин в камуфляже. Пока они заходили, я рассмотрел шевроны у них на рукавах — это были боевики батальона «Донбасс», известные в Киеве рейдеры.

Потом пошли какие-то гражданские активисты, и только потом — журналисты. Я зашел вместе с коллегами, и меня никто не пытался остановить. Мои документы тоже никого не интересовали.

Мы все поднялись на второй этаж и втиснулись в зал для заседаний или переговорную комнату. Там стоял огромный круглый стол, за которым по-хозяйски расселись боевики в камуфляже. Все остальные посетители встали плотным кольцом вокруг стола, после чего дверь закрыли, и началась беседа.

— Я с глубоким уважением отношусь к ветеранам АТО, — начал говорить седой мужчина в темно-синем классическом костюме, единственный из гражданских за этим столом.

Он сказал еще несколько фраз про любовь к Украине, пока его грубо не прервали:

— Почему не на мове разговариваешь? Сепар, что ли?

Седой поперхнулся и начал выдавливать из себя слова на украинском языке. Получалось плохо, видно было, что думает он на русском, мысленно составляет фразу, а потом пытается перевести ее на украинский. Впрочем, украинскими его слова тоже было трудно назвать — он просто искажал русские максимально необычным образом, так, чтобы они точно были непонятны русскоязычным.

Своего он добился — я, например, перестал его понимать, и, судя по переговорам боевиков, они — тоже.

— Хрен с ним, пусть говорит по-русски. Иначе не понять его вообще, — сказал один из них.

Я подсмотрел у стоящей рядом Дины в блокнотике имя и должность этого гражданского. «Проректор Национального медицинского университета им. Богомольца, доктор педагогических наук, заслуженный работник образования Украины, профессор кафедры медицинской и биологической физики Ярослав Цехмистер», — переписал я к себе в смартфон.

Проректор вдруг встал, неуклюже застыв в неудобной позе — встать прямо ему мешал стул, который некуда было отодвинуть. Вот в таком согбенном положении он и проговорил свою покаянную речь:

— Уважаемые господа. Я встану, чтобы сказать вам очень важное. Тем людям, что сейчас сидят за столом, — участникам боевых действий, ветеранам АТО, волонтерам, всем — администрация университета приносит глубокие извинения за позорную ситуацию, которая сложилась у нас в учреждении. Мы не будем сейчас обсуждать, знали мы об этом или не знали, а мы не знали, просто примите наши глубокие извинения.

Боевики заржали, некоторые захлопали в ладоши.

— «Собачье сердце» смотрел? Скажи, похоже? — прошептала мне Дина прямо в ухо.

Меня давно перестало удивлять это странное фрондерство Дины — она ведь видела и осознавала все очевидные болезни Украины после переворота, включая национализм, откровенное силовое давление на прессу и оппозицию. Но то, что она понимала, никогда не прорывалось в ее репортажах — ни разу я не видел у нее ни одного честного репортажа из Киева и, в конце концов, перестал их искать в Сети, чтобы лишний раз не расстраиваться.

Поэтому я просто кивнул ей и начал выбираться из толпы. Мне было неловко смотреть, как малограмотные тупые боевики издеваются над интеллигентным профессором.

В коридоре за дверью я увидел около десятка гражданских. Преподаватели университета стояли, сбившись в кучку, возле распахнутого окна, и негромко переговаривались, не сводя глаз с двери, из которой я вышел.

— Ну что там решили? — осмелилась спросить меня немолодая женщина в белом халате поверх делового костюма.

— Проректор принес извинения героям АТО, — ответил я громко, внимательно глядя на них.

— А что они? — нетерпеливо спросила та же женщина.

— А они пока думают, — ответил я ко всеобщему разочарованию и вышел.

Глава двадцатая

В последний день апреля я купил билет на самолет до Петербурга, датированный пятым мая. Пора было сматываться, это стало очевидным после ночной стычки с неонацистами и последующей отсидки ой в еврейском убежище. Мне также не нравились люди, которые целенаправленно снимали меня на публичных мероприятиях. Кроме того, мне нельзя было нарушать миграционное законодательство страны, если я планировал возвращение в Киев в этом году.

Согласно требованию закона Украины «О правовом статусе иностранцев и лиц без гражданства», срок пребывания гражданина России не может превышать девяносто дней с момента въезда, после чего «должен быть обеспечен выезд на территорию государства пребывания в течение и не менее чем девяносто а дней». Это мне растолковал юрист в одной из многочисленных конторок, зарабатывающих обходом миграционных законов. Интересно, что к моему визиту там отнеслись с откровенным удивлением — по словам юриста, в основном, они обслуживают миграцию совсем в другую сторону, из Украины в Россию. Мое направление, из России на Украину, было нетипичным и вызывало вопросы, но объяснение с лечением зубов был принято, хотя и с некоторым сомнением.

И вот эти девяносто дней истекли к началу мая, и мне оставалось лишь пересидеть в Киеве без глупых залетов совсем недолго, меньше недели. Но мне не сиделось на месте — я решил поехать в Одессу. Второго мая антифашистское подполье вспоминало массовое убийство русских оппозиционеров в Одессе. Убийство было жестоким и публичным — украинские националисты, по большей части молодые футбольные болельщики, с криками «слава Украине!» напали на демонстрацию оппозиции и загнали русских мужчин, женщин и детей в здание Дома профсоюзов, а затем закидали это здание бутылками с зажигательной смесью. Тогда заживо сгорело несколько десятков человек, но никто из нацистов не был даже задержан властями. На Западе тоже не обратили внимания на эту расправу — убийство русских, даже публичное, массовое и жестокое, не является поводом для публикаций в западных СМИ, а уж тем более поводом для санкций. По крайней мере, Дина рассказывала мне, что кураторы из DW прямо запрещали ей поднимать тему с расправой в Одессе как «нецелесообразную в данной политической ситуации».

Снимать митинги антифашистов в Киеве было слишком рискованно — нацики из «С14» не оставили бы меня в покое здесь. Я читал на страничках националистов в Facebook, что они «разыскивают москаля с ксивой болгарского радио, который шарится по Киеву под видом журналиста». Приводились мои приметы и даже пара фотографий, правда, не очень резких. Всем патриотам Украины предлагалось в случае обнаружения бить меня на месте, ломать конечности, а потом вызывать на место руководство «С14» для последующего допроса и публичной казни. В комментариях шло бурное обсуждение, как следует меня казнить: предлагалось повесить или сжечь, но были и более вычурные варианты, от чтения которых у меня здорово портилось настроение.

Занятно, что когда я пожаловался в Facebook на очевидную пропаганду ненависти, в этой милой социальной сети забанили мою страничку, а не страничку неонацистов.

«Вы являетесь подозрительным русским троллем, потому что регистрировались из России, не указали ваше настоящее имя и не опубликовали свою свежую фотографию, поэтому мы вынуждены будем удалить ваш аккаунт как фейковый. Что касается указанной вами страницы украинских граждан, то никаких нарушений американских законов там не обнаружено. Facebook поддерживает свободу слова и не может ограничивать право граждан на самовыражение», — написали мне эти легендарные борцы за свободу в ответ на мою наивную жалобу. Впрочем, другого ответа ждать было бы глупо — известно, что русскоязычные страницы в Facebook модерируют граждане Украины. Если бы людям Геббельса поручили бы модерировать странички Освенцима или Бухенвальда, там тоже все было бы все отредактировано в лучших европейских традициях толерантности и плюрализма.

С Аленой прощание вышло какое-то скомканное и нервное. Я собрал все свои вещи, сложил в дорожную сумку, потом вышел в коридор, нашел Алену со шваброй в руках и позвал к себе.

Она вошла с привычной уже печалью на лице — последние дни она вообще будто разучилась улыбаться. Я вручил ей пакет с подарками, собранный за пару дней до этого, а затем объяснил, что уезжаю, не уточняя, куда, но она и не выспрашивала больше ничего, только всплескивала пухлыми ручками и упрашивала меня не связываться с нациками, потому что это опасно.

— Забьют они вас, Игорь Павлович, ох, забьют!.. Могут ведь и до смерти, это ж такие звери, нет на них у нас никакой управы.

— Да ну прекратите, Алена Григорьевна, что за ерунду вы говорите. Ничего они мне не сделают, руки у них коротки. Я вернусь в Киев в начале августа, вы уж для меня придержите комнатку, пожалуйста.

— Господи, да конечно придержу, да как же не придержать, — горячо отозвалась на это предложение Алена, обнимая меня совершенно по-матерински. От нее пахнуло топленым молоком, и у меня всерьёз защемило сердце.

— Ладно, пора мне идти, Алена Григорьевна.

— Иди, сынок, с богом, — она осталась стоять в комнате, не желая, видимо, смотреть, как я ухожу.

Я поднялся наверх и пошел пешком по улице Кропивницкого. Такси решил не вызывать, потому что времени до отхода поезда у меня было в запасе еще много. Себе я мог признаться, что удрал из хостела пораньше, чтобы избежать длительных сцен прощания, а то и принудительного кормления разными артефактами украинской кухни под искренние и потому горячие слезы.

Разрекламированный в местной прессе высокоскоростной поезд «Интерсити» Киев — Одесса — Киев оказался сборным — в его состав действительно входили три новых вагона Hyundai, но также еще и два старых, советской постройки. Больше того, локомотив тоже оказался советских времен, выпущенный, судя по чеканной дате на кабине, в 1977 году. На этот момент обращали внимание все пассажиры поезда, и, усаживаясь в кресло, я потом еще долго слышал возмущенные, а то и злорадные их комментарии пассажиров:

— Ничего сами сделать нормально не могут: либо советское, либо корейское!

— А по телевизору-то как гордились, современный поезд, бла-бла-бла…

— Вот тебе и слава Украине! Все просрали, пустобрёхи…

Пассажиров, впрочем, было негусто — когда поезд тронулся, рядом со мной оказалось свободным еще два места, и я занял целый ряд, убрав подлокотники между сиденьями. Насколько я видел, так поступили многие пассажиры, и очень скоро над вагоном повис многоголосый храп. Меня тоже быстро выключило, и включился я лишь через несколько часов, разбуженный немолодым мужчиной в форме.

— Граждане пассажиры!. Билеты приготовили. Документы также предъявляем.

Спросонок я испугался, мне привиделась форма полиции, а то и пограничников, но потом до меня дошло, что это обычные железнодорожные контролеры.

Билет я достал сразу и предъявил ближайшему мужчине, а в ответ на его вопросительный взгляд показал свежеотпечатанное удостоверение журналиста польского телеканала и кивнул на верхнюю полку:

— Паспорт в сумке, наверху. Доставать?

Кондуктор снисходительно махнул рукой и пошел дальше по вагону.

Заснуть заново мне уже не удалось — я начал думать о том, получится ли у меня так же непринужденно избежать демонстрации крамольного российского паспорта на обратном пути, из Одессы в Киев, и не начнут ли меня всерьез проверять на принадлежность к польскому телеканалу.

Никаких новых идей у меня не родилось, и я решил, что самым разумным будет снова указывать на сумку на верхней полке — какому кондуктору охота будет дожидаться, когда сонный пассажир доберется до сумки и откопает там свой паспорт?

Я достал смартфон почитать новости, но сети не обнаружил — хоть мы и подъезжали к Одессе, и в вечерней полутьме видны были какие-то строения, люди здесь жили либо без сотовой связи вообще, либо обслуживались мелкими локальными провайдерами. Обещанного в рекламных проспектах вай-фая тоже, кстати, не было.

Я принял вертикальное положение, нащупал на полу туфли и стал думать о том, могу ли я прогуляться к умывальнику и туалету, не рискуя утратить ценный багаж — камеру и ноутбук в сумке.

Меня выручил сосед справа. Он тоже возился в своем ряду, просыпаясь, а теперь встал, задумчиво осмотрел на свои шмотки, разложенные на сиденьях, и обратился ко мне с просьбой:

— Пан сосед, погляди, будь ласков, за моим добром, пока я до сортира сбегаю.

Я охотно согласился, а когда он вернулся, попросил его о том же.

Затем мы, разумеется, начали типичную дорожную украинскую беседу: все дорожает, а вот раньше было лучше, чиновники — сволочи, надо валить отсюда и т. п.

— Я в стройуправлении работаю, раз в месяц на ковер в главк должен ездить. И ни разу эти сволочи мне не заплатили нормальные суточные! Положено для командировок по Украине двести семьдесят пять гривен и шестьдесят копеек. А мне дают только сто девяносто! И хоть ты тресни, больше не дают. А что можно в Киеве на сто девяносто гривен? Да ничего! Обед в кафе на одного, и потом сиди без ужина, голодай.

Я бы мог с ним поспорить, поскольку мои обеды в «Пузатой хате» всегда укладывались в сотню гривен, а чаще составляли даже вдвое меньшую сумму, но спорить не стал — уж больно завелся этот худощавый нервный мужчина в дешевом и мятом после сна костюме.

— Суточные-то вздор, а вы бы знали, как они мухлюют со льготными выплатами. Урезали же все выплаты! Матерям- одиночкам срезали вдвое, бесплатное питание для школьников отменили! — донесся до нас звонкий женский голос сзади.

— Да, точно так, а еще смотрите какой фокус выкинули: заморозили пенсии, зато оставили на них налоги для пенсионеров, и мы теперь должны еще им приплачивать, скотам! — обернулся назад мой сосед.

— И работающим пенсионерам запретили платить пенсию еще! — услышал я выкрик теперь уже спереди.

— Детям- инвалидам что сделали, гады: отобрали у них бесплатное питание вообще! — крикнул кто-то из глубины вагона, и тут как прорвало плотину: все пассажиры принялись выкрикивать свои претензии к власти, подробно перечисляя проблемы, лишения и льготные секвестры.

Я пожалел, что не могу достать сейчас свою камеру и снять этот внезапный митинг на видео. Но зато я задал вопрос своему соседу, возможно, громче, чем следовало:

— При прежней власти, получается, лучше было? Льготы, суточные, вот это все?

Дружный ор вдруг прекратился, как по щелчку дирижера. Поднявшиеся в запале дискуссии пассажиры вернулись на свои места, все притихли, со странными гримасами переглядываясь по сторонам.

— Ну, тут ты загнул слегка, — наконец, осторожно ответил мне мой сосед, нервно одергивая мятый пиджак. — При Яныке, конечно, пожирнее жили, зато сейчас свобода. Это тоже надо понимать.

Снова повисла тяжелая пауза, пока не раздался звонкий женский голос сзади:

— Свобода?! А чего такого ты не мог при Злочинной панде, чего можешь сейчас? Какая, твою мать, особая свобода тебе сейчас привалила?! У меня вот особая свобода появилась, да, — хочешь ребенку школьную форму купить, а денег нет ни хрена. А еще дите мясо с колбасой жрать просит каждый день, а я могу только кашу на сале ему дать, да и то по праздникам. Свобода воровать да убивать появилась, это точно. Только это не для меня свобода, мне такая свобода не нужна, я не ворую, не убиваю.

— Чтобы человек что-то понял, он должен обжечься. Понимание приходит только через боль и страдание, — раздался рассудительный голос откуда-то спереди.

— Не надо только тут таких вот антигосударственных лозунгов! — выкрикнул на это мой сосед в ответ и продолжил, слегка привстав на месте от возбуждения:

— Победим Россию, войдем в Европу, заживем нормально!

— Ой, дурак! — все так же звонко отозвалась на это женщина сзади, и весь вагон захохотал.

Мой сосед вернулся на сиденье, промолчав, и начал нервно ковыряться в карманах пиджака. Дискуссия сошла на нет, и до самой Одессы ничего примечательного в нашем вагоне больше не случилось.

А вот на вокзале прием был необычный — мы, пассажиры, все проходили по платформе сквозь несколько цепочек местных полицейских, бдительно оглядывающих каждого из нас. Некоторых пассажиров полицейские останавливали и тут же досматривали их самих и багаж. Меня, по счастью, пропустили.

От вокзала я взял такси и попробовал поболтать с таксистом, молодым светловолосым парнем, но он неожиданно резко оборвал все мои попытки разговорить его вопросами о ситуации в городе и в стране:

— Я вас ни о чем не спрашиваю, и вы, пожалуйста, тоже не лезьте ко мне с расспросами. И без вас тошно.

Едва я заселился в номер отеля, сразу включил старенький телевизор с кинескопом. Местные новости передавали по-русски, дикторы, мужчина и женщина, тараторили по очереди закадровый текст, пока телезрителям демонстрировались кадры вечерней Одессы:

— Тысяча национальных гвардейцев и свыше двух тысяч полицейских введены в центральные районы Одессы. Оцеплены все значимые площади города, на улицах огромное количество людей в камуфляже и с оружием. Идут тотальные проверки документов, досматриваются сумки и даже карманы прохожих, балаклавы запрещены. Полиция патрулирует город со служебными собаками, на Греческой площади ищут взрывчатку — о ней полиции сообщил анонимный источник.

Время от времени пропадает сотовая связь — предположительно, это делают спецслужбы, чтобы нарушить координацию среди оппозиции, готовой завтра выйти на траурный митинг, посвященный убийству два года назад десятков горожан на Куликовом поле…

Меня удивили совсем не сервильные интонации этого репортажа. Похоже, местные власти за два года после переворота так и не прогнулись перед киевскими неонацистами — по крайней мере, местное телевидение явно устояло. В Киеве такой репортаж был уже невозможен.

Новости на местных телеканалах закончились, начались шоу, и я полез в Сеть искать анонсы на завтра. На одесских форумах обнаружилось огромное количество информации на этот счет, причем исключительно на русском языке, и я снова удивился, насколько независимо здесь себя чувствовали люди.

«Завтра все идем к 14.00 на Куликово поле! Форма одежды — парадная. С собой цветы и ненависть к нацистам!» — прочитал я заглавный топик на одном из самых популярных форумов Одессы. К нему прилагались тысячи постов в поддержку и лишь два-три с осуждением, по-видимому, от имени местных националистов.

«Вы должны помнить, что Одесса — это украинская земля! Здесь хозяин — украинец, не надо тут сепарские настроения разжигать!», — потребовал один из оппонентов местной публики.

Самым популярным оказался лаконичный ответ от местного преподавателя истории:

«Напомню вам, уважаемый, что город Одесса, как военно-морской порт на Чёрном море, основан Российской империей в 1794 году на месте татаро-турецкого поселения Хаджибей (известного с XV века и отошедшего к России в 1791 году); переименован в Одессу (от античного города Одессос) в 1795 году. К концу XIX века Одесса превратилась в четвёртый по величине город и второй по грузообороту порт Российской империи. Таким образом, никаким хозяином украинец в Одессе быть не может. Хозяева здесь — русские люди. Но украинцам мы тоже рады, если они не нападают на нас, не убивают и не калечат».

Глава двадцать первая

Я не слишком удачно выбрал себе гостиницу, когда наугад заказывал ее еще в Киеве. «Готель Центральный», расположенный рядом со знаменитой Дерибасовской улицей, оказался, во-первых, старым неказистым зданием с раздолбанными окнами и дверями. А во-вторых, от него до Куликова поля, где должны были произойти основные события, мне предстояло идти пешком километра три-четыре.

Вечером я не разглядел, как следует, свой номер, а вот утром он предстал передо мной во всем своем «великолепии». Особенно потрясала дверь — ее ломали, прижигали и дырявили столько раз, что вообще непонятно было, на чем и как она держится. Для того, чтобы выбить, не нужно было пинать ее ногой или стучать кулаком — у меня вообще получилось это случайно, когда я, выходя, слегка хлопнул по ней ладонью, проверяя, как она закрылась. Дверь беззвучно, как раненый снайпер, завалилась внутрь вместе с петлями, и потом я долго выслушивал возмущенные претензии дежурной по этажу за свою вопиющую неаккуратность и еще с полчаса наблюдал за работой местного завхоза.

— Запирайте номер впредь аккуратнее, будьте так добры, — сердито хмуря седые брови, сказал мне завхоз на прощание, привинтив эту же самую дверь на те же самые петли в те же самые крепежные отверстия.

Я не рискнул оставить свои вещи за такой ненадежной преградой и выпросил у дежурной по этажу место в камере хранения, куда поместил дорожную сумку с ноутбуком, выносным микрофоном и прочей техникой.

Затем я вышел на улицу, в душную, совершенно летнюю уже жару, и сразу возле отеля наткнулся на первый полицейский патруль. Полицейские, несмотря на жару, были в полной боевой выкладке — поверх темно-синей формы на них были надеты бронежилеты, на локтях и коленях зафиксирована защита, на поясе — пистолеты, наручники и баллоны со слезогонкой.

Полицейские проверяли документы у всех прохожих, встав редкой, но внушительной цепью поперек бульвара. Я тут же сделал незаметный, как мне показалось, разворот, выруливая в обход кордона в переулок, но мой маневр заметил усатый капитан.

— Эй, ты, а ну, стой! Стой, тебе говорят! Стой, ты, мужик!

Все это ко мне, разумеется, совершенно не относилось, поэтому я спокойно шел к переулку до тех пор, пока капитан не оказался у меня на пути.

— Ты глухой, что ли?! — спросил он меня, выставив вперед левую руку. Она жестко уперлась мне в правое плечо. Я попробовал сбросить ее и протиснуться мимо, но он повторил заход с рукой, на этот раз уже не маскируя удар — он действительно ударил меня с левой в плечо, и я остановился.

— Документы предъявите, гражданин, — сказал он мне с плохо скрываемой ненавистью, окаменев квадратным лицом.

Его правая рука при этом легла на кобуру пистолета, а сам он внимательно следил за моими руками.

Я поднял свои руки, показав ему пустые ладони.

— Все в порядке, командир. Я просто турист. Капитан, ты не нервничай так. Я просто приехал в Одессу в гости.

Капитан неожиданно улыбнулся, убрал руку от моего плеча и уже гораздо спокойнее сказал:

— Турист, ага. Москаль, что ли? Говор тебя, извини, брат, выдает. Документы все равно придется показать, такой порядок.

Я сунул руку во внутренний карман и достал российский паспорт. Мне вдруг стало понятно, что этот документ удовлетворит одесского полицейского больше, чем приказ о награждении его Героем Украины или премией в сто долларов имени Степана Бандеры.

И правда, полицейский неспешно листал страницы моего паспорта с каким-то странным выражением на суровом лице. На прописке он задержался, потом внимательно изучил штамп военнообязанного, а потом с видимым сожалением захлопнул книжицу и вернул ее мне.

— Надолго к нам?

— К сожалению, уезжаю послезавтра.

— «К сожалению, уезжаю послезавтра», — повторил он за мной все с тем же странным выражением на суровом лице.

До меня вдруг дошло, что он хотел мне сказать.

— Понимаешь, я всего лишь журналист. Просто фиксирую, что тут у вас происходит, — объяснил я, убирая паспорт за пазуху.

— Молодцы вы там, что тут скажешь. Вы, значит, просто фиксируете, что тут у нас происходит, — опять эхом повторил он за мной.

Я заглянул ему в глаза. Его глаза смотрели на меня почти равнодушно, но некое недоумение там все-таки читалось.

Он стоял передо мной в этом своем нелепом темно-синем костюме с еще более нелепым синим бронежилетом, а позади него уже начинали галдеть группы юных отморозков с желто-голубыми флагами и свастикой на черных повязках.

— Смерть ворогам! Москаляку на гиляку! Слава Украине! Жидам смерть! Смерть ворогам! — донеслось привычное.

— Ну, ладно, иди, москаль, фиксируй, что тут у нас происходит, — сказал мне капитан. — Как твой канал называется, «Дискавери» или в «Мире животных»?

Он вдруг резко, через левое плечо, развернулся и размашистой походкой пошел к своим.

Этот поход к Куликову полю я, наверное, запомню на всю жизнь. Я неспешно шел по залитым солнцем чистым одесским улочкам, по городу, который в Советском Союзе всегда воспринимался веселым жизнерадостным мегаполисом, где живут необычайно остроумные и добрые люди. Они потом смешили весь советский народ по телевизору, создавая необычайно остроумные, веселые и жизнерадостные скетчи.

Но веселых, жизнерадостных горожан мне в этот раз по пути не попалось. Улицы были полны приезжих националистов, которые явились сюда, похоже, со всей Украины.

За три квартала до Куликова поля я наткнулся на группу злобной и пьяной молодежи в два десятка человек, которые всерьез попытались проверить у меня документы.

— Здравствуйте, добрый пан. Будьте так ласковы, покажите нам свой аусвайс, — сказал мне на непонятном языке самый жирный из них, перегородив мне путь в узком месте на символичной улице имени Бунина — популярного русского писателя.

— Пожалуйста. Вам именно аусвайс нужно показать? — вежливо откликнулся я, доставая удостоверение польского телеканала.

— О, какой хороший аусвайс! Вы наш друг из демократической Польши. Спасибо, конечно, проходите, — сообщил мне мой упитанный друг, освобождая проход.

Я убрал свой хороший аусвайс обратно в карман и пошел себе спокойно дальше. Но внутри всё кипело — хотелось ударить жирного в челюсть, засунуть ему повязку со свастикой в рот, а потом вынуть ее и заставить проговорить мне на камеру что-нибудь общечеловеческое и толерантное, вроде: «Русские люди — это тоже люди, и они не должны подвергаться никакой дискриминации».

Но это были мечты, я понимал, что это все нереально — такой лозунг не поддержит ни одна страна демократического Европейского союза, и, тем более, его не поддержит демократическая Америка. Есть нации, которые намного равнее прочих, и русские к ним не относятся. Русским надо поднакопить еще немного ядерных ракет, систем ПВО и золота в слитках, и тогда, возможно, проблема местечкового расизма и шовинизма будет решена сразу во всем мире. Правда, к тому времени ядерных ракет и денег могут поднакопить китайцы, и по этой причине вопросы международной толерантности заиграют другими красками, но уж к этому времени, надеюсь, я буду мертвым и потому безупречно толерантным с точки зрения любого фашиста.

…Я дошел до Куликова поля и увидел там огромную толпу возбужденных, возмущенных и расстроенных людей. Насколько я понял, их не пускали на площадь возложить цветы к месту массового убийства русских жителей Одессы.

Сожженное вместе с оппозицией два года назад здание Дома профсоюзов и сама площадь были огорожены огромным забором по периметру, а на подходах к забору стояли плотные полицейские цепи. Проход осуществлялся через рамки металлодетекторов, но я спокойно прошел через них под внимательными взглядами полицейских, даже не вынимая камеру из пакета.

Рядом с рамками стояла группа спортивного вида молодых людей, многие из которых были в камуфляже. Впрочем, среди них были и просто парни в спортивных костюмах и даже несколько девушек. На собравшихся они смотрели с нескрываемой ненавистью и презрением, грызли семечки и плевали шелуху в сторону толпы.

Я достал камеру, и ко мне тут же подошли несколько женщин из числа демонстрантов.

— Хорошо, что есть пресса. Расскажите всем, что мы пришли на траурный митинг, а не драться с этими мразями. Посмотрите, какие они свиньи — они гадят там, где стоят, как животные, — возмущенно сказала мне одна из женщин, показав на нациков. Те все услышали и с явным вызовом принялись плеваться шелухой еще энергичнее.

— Наших мужиков, одесситов, кого убили, кого посадили, остальных запугали. У нас в принципе интеллигентный город, а когда сюда приезжает это нацистское быдло из Львова или Харькова, оно избивает всех очень легко, потому что некому всерьез сопротивляться. А полиция сама боится нацистов, — рассказала мне другая женщина.

Действительно, толпа одесситов вокруг меня явно не была готова к силовому противостоянию — на акцию явились, в основном, женщины и пожилые мужчины.

Полиция вела себя очень осторожно, если не сказать — пугливо. Когда часть неонацистов вдруг пошла сквозь рамки металлодетекторов, по-прежнему плюясь шелухой, теперь уже прямо в участников митинга, полицейские из оцепления даже не попытались их остановить.

Тогда перед молодыми людьми встали неровной шеренгой несколько пенсионеров.

— Уходите отсюда, вы здесь лишние, — сказала, запинаясь от страха, одна из женщин.

— Сама пошла отсюда, сепарская мразь! Здесь везде хозяин украинец! — ответил ей молодой человек в камуфляже и красно-черной кепке «Правого сектора», после чего плюнул женщине в лицо. Он тут же получил пощечину от пенсионера рядом и с радостным криком «слава Украине!» ответил серией точных и сильных ударов кулаками в пенсионера и его соседку. Они осели на асфальт, а толпа вокруг зашлась в возмущенном крике:

— Полиция, куда же вы смотрите?!

Неонацисты спокойно стояли посреди возмущенной толпы и улыбались. К ним никто не рисковал подойти, было ясно, что они ответят избиением любого несогласного.

Наконец, от полицейского оцепления отделилось несколько человек во главе с подполковником. Они подошли к гопникам и вежливо откозыряли им.

Нацики, ухмыляясь, ждали продолжения.

— Будьте так любезны, господа, пройдите за оцепление, — сказал им подполковник.

— Это почему? Мы тоже имеем право тут стоять, как и все эти уроды.

— Здесь родственники погибших, матери, жены, сыновья, уважайте их чувства, — сказал, понизив голос, подполковник.

— Да мне насрать на чувства этих сепарских мразей! Надо будет, поджарим всех, — взорвался неонацист, с вызовом посмотрев по сторонам.

— Господи, до чего мы дожили, — громко сказала пожилая женщина рядом со мной. — Ведь победили же однажды фашистов, прогнали их с нашей земли! И вот теперь, смотрите, эти твари снова здесь завелись! И никак нам их не угомонить.

Из толпы в нацистов вдруг полетел камень, потом еще один, потом толпа вскипела и обрушила на них настоящий град самых разных предметов, от бутылок с водой до баночек с кремом. За несколько секунд от бравого вида ничего не осталось — перед нами стояла кучка испуганных и грязных молодых людей.

— Выходим отсюда, быстро! — теперь уже решительно гаркнул на них подполковник, и они побежали наружу через рамку, прикрывая головы от продолжающегося града возмездия.

Толпа вокруг вдруг запела: «Вставай, страна огромная». Люди пропели все куплеты и припев, а потом — заново, настолько вдруг воодушевила всех эта победа над силами зла.

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой

С фашистской силой тёмною,

С проклятою ордой.

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна, —

Идёт война народная,

Священная война!

Как два различных полюса,

Во всём враждебны мы.

За свет и мир мы боремся,

Они — за царство тьмы.

Песня подействовала и на полицию — когда к митингующим с решительным видом направилась еще одна группа националистов, ее встретили плотные ряды полицейских.

— Уходим отсюда, — четко и внятно проговорил им подполковник. — Иначе будем вынуждены применить силу.

— Смотрите, братья, что в Одессе делается! — заорал один из спортсменов своим друзьям. — Тут же сепары всюду, и на улицах, и в полиции. У нас во Львове бы вы так не орали, москальское отродье.

Однако пробиваться силой они не рискнули, просто встали рядом с рамками, злобно поглядывая по сторонам.

Я понял, что тут уже не будет ничего интересного, и пробился сквозь толпу поближе к площади. Там шла дискуссия. Благообразный седой мужичок с бородкой, что называется, на голубом глазу рассказывал съемочной группе «Пятого канала», что на самом деле никаких националистов и бандеровцев на Украине нет. Корреспондент — спокойный, если не сказать, равнодушный, молодой парнишка — равномерно кивал головой, соглашаясь со сказанным, и только поморщился, когда вокруг заголосили одесситы.

— Нет нациков?! Да ведь у тебя на глазах фашисты только что человека ударили. А факельные шествия — ты что, их не видел? А одесситов кто сжег? Да ты сам-то откуда, дядя? — кричали в ответ горожане. Седой ответил, что приехал из Львова — погулять по Одессе.

— Ты одессит?

— Я украинец!

— Одесса — это не Украина. Одесса есть Одесса. С какой стати, вообще, Одесса стала украинской!

— Одесса — часть Украины.

— Мы так не считаем!

В конце концов, старичка вместе с телевизионной группой попросили удалиться, после чего среди одесситов начался жаркий спор, сможет ли их город в принципе устоять перед напором украинизации.

Очень много претензий горожане высказывали полиции, стоящей в оцеплении.

— Где вы были, когда жгли одесситов? Мы же сами ничего не могли сделать, просто смотрели и говорили: «Это горит Украина».

Интеллигентного вида женщина с супругом очень вежливо, но настойчиво пыталась выяснить, почему одесситам нельзя возложить цветы к месту казни интернационалистов в сгоревшем Доме профсоюзов.

— Мы не владеем информацией, — отвечали офицеры, улыбаясь.

— А кто владеет? Кого не спросишь, никто не владеет информацией, — удивлялась женщина.

Муж попытался отвести ее от полицейских: «Пойдем, дорогая, мне их уже жалко».

— А мне их не жалко. Давно пора уже что-то делать со всем этим, а не просто на это безобразие смотреть! — высказалась напоследок эта женщина.

Потом она повернулась ко мне:

— Вы знаете, почему не пускают народ к Дому профсоюзов?

Я пожал плечами.

— Да все в Одессе знают! Все, и вы, и полицейские, все знают, но молчат.

— Так расскажите, — попросил я ее, поднимая камеру.

— Вы думаете, я испугаюсь вам это сказать? Нет, не испугаюсь, — заявила она решительно и отбросила руку мужа, который пытался ее развернуть в сторону от моей камеры.

— Вся Одесса знает причину, по которой горожан не допустили к Дому профсоюзов возложить цветы! Дело в том, что украинские националисты выдвинули властям ультиматум — если «сепаратистов» пропустят на Куликово поле, они устроят погромы, в которых повторят события 2 мая 2014 года. И власть согласилась не перечить им. Знаете, почему? Потому что только неонацисты сейчас реальная сила на Украине, а не полиция, СБУ, армия или, тем более, народ. Вот до какого позора мы докатились!

После этого она, наконец, ушла — ее буквально потащил прочь испуганный до мертвенной бледности супруг.

— Ну что ты говоришь, Лена, ну как ты не понимаешь, что это опасно!

— Василий, сколько можно молчать!?!

— Лена, сколько нужно, столько и можно…

— Да как же так, Василий…

Я прошелся за ними немного. Они так и шли, переругиваясь, но понизили голос до шепота, когда вышли за пределы полицейского оцепления.

Глава двадцать вторая

Поезд прибыл на киевский вокзал довольно рано, не было еще и восьми утра. Я быстро собрался и вышел из вагона, мучимый все тем же гнетущим ощущением опасности и неминуемой трагедии, которое не оставляло в Одессе и потом изводило всю ночь, не давая спать, пока я ворочался на сиденьях в душном сидячем вагоне поезда Одесса- Киев.

В Киеве, в вокзальной автоматической камере хранения, я навестил свою дорожную сумку, но забирать не стал, только оплатил еще сутки хранения, меньше там не получалось. Пришло в голову посетить на прощание Крещатик. С видеокамерой в привычном потертом пластиковом пакетике я неспешно направился в центр пешком.

На Крещатике, на площадке перед зданием Киевской городской администрации, опять митинговали. Упитанные женщины и рослые мужчины стояли жидкой цепью напротив административного здания и дружно скандировали неизбывное:

— Банду — геть!

Я привычным движением поднял камеру на плечо и снял несколько простых планов. Активисты, увидев камеру, принялись суетиться передо мной, потом подтолкнули к объективу самого нарядного демонстранта, мужика в красно-белой вышиванке и голубых шароварах из толстой плотной ткани. Майская жара душила Киев с самого утра, мне тоже было жарко в простой рубашке, а уж каково этому украинскому патриоту, было видно по его потному красному лицу и мокрому платочку, которым он непрерывно вытирал липкий лоб.

Разумеется, патриот заговорил на ломан н ом украинском языке, и, разумеется, его история была банальна — опять новые киевские чиновники раскулачивали старых коммерсантов, отжимая места под ларьки для своей креатуры.

— Мы же на Майдане стояли, бились с кровавым режимом Януковича. И что за это получаем? Нас выгоняют с нашего рынка!

— Москали проникли в городскую администрацию и установили свои поганые москальские порядки? — подсказал ему я.

— Да, они! Агенты Путина! Они хотят уничтожить последние ростки украинской Революции Достоинства!

Передо мной играли в сотый раз один и тот же спектакль одни и те же комедианты. Мне стало настолько скучно, что я рефлекторно зевнул и опустил камеру. Заразившись от моего зевка, начали зевать и полицейские, стоящие неподалеку.

— Я вам еще про коррупцию не рассказал, запишите еще, ваши зрители будут потрясены, — забеспокоился патриот в шароварах.

Но нас всех ожидало совсем другое потрясение — на проспекте остановилась видавшая виды четверка-«Жигули», из которой выскочили четверо коренастых мужчин в камуфляже с небольшими полотняными сумками в руках. Они уверенным шагом подошли к цепочке активистов и принялись идти вдоль нее, совершая странные манипуляции руками.

Я пригляделся, в изумлении протирая глаза, но мои глаза меня не обманывали — это было ограбление. Мужчины неспешно обшаривали карманы победителей Революции Достоинства, стаскивали цепочки и даже кольца, вынимали серьги, складывая добычу в сумки. При этом никто из активистов не сопротивлялся, отчего группа протестующих манифестантов стала напоминать очередь к досмотровым пунктам в аэропорту.

Камуфляжные грабители работали быстро, и пока мы с моим разодетым патриотом молча таращились на них, они оказались уже возле нас. Один из грабителей протянул широкую волосатую руку к моей камере. На рукаве его камуфляжной куртки виднелось несколько соломинок, да и сам он пах чем-то посконным.

— Давай сюда, — сказал мне крестьянин, попытавшись цапнуть камеру за ручку.

Я рефлекторно дернулся назад, переложил камеру в правую руку и встал поудобнее, чтобы треснуть его любимым хуком слева.

— Ты чего? Не понял, что ли? — спросил меня громила, недобро нахмурившись. В левой руке у него вдруг показался пистолет. «Лучше старенький ТТ, чем дзюдо и карате»… Я присмотрелся к пистолету. Судя по стволу и рукоятке, это была пневматическая версия «Макарова». Больше того, крестьянский сукин сын держал его так неловко, что была видна заглушка от баллончика со сжатым воздухом.

Но и без боевого пистолета эти четверо выглядели убедительно. Драться с ними мне совершенно не хотелось. Самолет через несколько часов, кому охота лететь домой с разбитой мордой?

— Камера казенная, отдать не могу, — снизошел до объяснений я, но встал в боксёрскую стойку так, чтобы у него не оставалось иллюзий по поводу сдачи.

— Казенная? Ну, тогда, конечно, не надо, — неожиданно согласился со мной громила и пошел дальше по цепочке.

У патриота он неторопливо пошарил в карманах голубых шаровар, нашел там немного мелочи и старый кнопочный телефон.

— Какой же ты коммерсант, если денег толком не имеешь? — сказал он с неподдельным возмущением, но все же добавил эту добычу в сумку.

— У меня телефон тоже казенный, верни, — пролепетал патриот, кивая на меня.

— Не ври мне, — строго сказал ему наш крестьянин, даже не обернувшись. Сейчас он был занят выниманием сережек из ушей упитанной белобрысой женщины в цветастом сарафане. Она понуро держала в руках фанерный плакат «банду — геть!» и не сопротивлялась, пока из ее ушей выковыривали золото.

На упитанной блондинке представление неожиданно закончилось — один из громил вдруг свистнул каким-то кинематографическим разбойничьим свистом, и все четверо быстрым шагом направились к машине.

Чем дальше они удалялись, тем громче вслед им несся ропот ограбленных активистов. Когда двери машины захлопнулись, и «четверка» тронулась с места, вслед ей полетел фанерный плакат, который требовал «банду — геть!». Его расчетливо-осторожным движением бросила упитанная блондинка — так, чтобы он, не дай бог, не долетел до машины и не поцарапал бы ее и без того истерзанные жизнью крылья.

Потом блондинка повернулась к полицейским.

— А что же вы стояли, скотиняки?! — заорала она так, что зазвенели стекла в окнах мэрии.

На полицейских вдруг заорали все, надвигаясь на них разгневанной толпой.

— Сволочи! Москальские морды!

— Трусливые скоты!

— Сепары поганые!

Мне стало интересно, как объяснят свое возмутительное поведение служители порядка, и я тоже подошел поближе к полицейскому наряду.

— А что мы можем сделать? — развел руками старший наряда, усатый рослый капитан. — Приказа не было. А без приказа мы теперь не работаем. Не те времена, не тоталитаризм, как раньше.

— Какие тебе еще времена нужны, скотиняка?! — продолжала орать блондинка. — Раньше хоть полиция бандитов не боялась! А что сейчас?

— А сейчас демократия, без приказа нельзя, — выкрутился капитан и пару минут по памяти цитировал какие-то скучные должностные инструкции, изредка вскрикивая:

— Вот поэтому и нельзя, поняли?

Потом ему это все надоело, и он увел троих своих подчиненных внутрь здания администрации.

Я тоже пошел прочь — мне вдруг пришло в голову заглянуть на минутку в гости к Алене Григорьевне.

Асфальт на улице Кропивницкого уже не на шутку пыхал жаром — погода разгулялась, солнце палило по-летнему, липы во дворе распустили все свои зеленые листочки, и люди вокруг тоже дружно повеселели, улыбаясь мне. Я улыбался им в ответ, пока не дошел до металлической двери с надписью «Kropivnitskogo str. Apartments».

Дверь оказалось серьезно измятой, будто ее долбили кувалдами, а потом еще отогнули металлические листы в том месте, где они прикрывали замки. Те оказались выдраны, а дверь — не запертой. В коридоре за дверью оказалось темно, и только уличный свет осветил мне ступеньки лестницы. Стало ясно, почему отсутствовал дежурный свет — все плафоны и лампочки были разбиты, похоже, той же кувалдой, которой крушили входную дверь.

Я осторожно прошел вперед по засыпанному обломками коридору. Несколько дверей по сторонам справа и слева тоже были выломаны, в комнатах оказалось пусто.

Я заглянул в свой бывший номер. Там, поверх белоснежных, но окровавленных кружевных покрывал, ничком лежала Алена Григорьевна.

Мне показалось, что она мертва, но, когда я вошел, она повернула голову ко мне, и я увидел ее лицо. Точнее, то, что было когда-то лицом.

Она что-то пробормотала, но я не расслышал.

— Алена Григорьевна, что вы говорите?

Она опять беззвучно зашевелила чудовищно вздувшимися губами, и я скорее угадал, чем услышал:

— И сказал Айболит, не беда! Подавай-ка его сюда! Я пришью ему новые ножки, он опять побежит по дорожке…

Я посмотрел на ее ноги. Они были грубо и неумело перевязаны ниже колен толстым слоем марли, полностью пропитавшейся кровью. Я осторожно потрогал марлю — кровь была засохшей.

В комнате не уцелело ничего из мебели, все было разбито.

Из коридора послышался шум. Я отложил камеру в сторону и взял толстую ножку от кровати, готовясь достойно встретить хоть батальон погромщиков. Но в дверном проеме показалось смутно знакомое женское лицо. Это была Анна.

Девушка сначала вздрогнула, увидев меня, но потом тоже вспомнила и, посуровев, сказала, обращаясь к кому-то за спину:

— Проходите, здесь она лежит.

В комнату вошли двое санитаров с носилками, равнодушно отпихнули меня в сторону и деловито принялись перекладывать женщину с кровати на носилки. За ноги они ее не трогали.

Я попытался им как-то помочь, но Анна негромко попросила:

— Вы не мешайтесь тут, пожалуйста. А еще лучше, уезжайте совсем. Сами видите, что из-за вас тут бывает.

— Ее в больницу повезут?

— Да, я там договорилась обо всем. У мамы там знакомый врач, он поможет.

Я вытащил из кармана все наличные, что остались от командировки:

— Возьмите, пожалуйста — сами знаете, без денег в киевских больницах сейчас делать нечего.

Она взяла деньги, не глядя мне в лицо, убрала в сумочку и отошла от меня подальше, как от прокаженного.

Санитары, наконец, уложили Алену Григорьевну на носилки, на счет «три» с натугой подняли их и понесли.

Мы остались в комнате вдвоем, и дочь Алены рассказала:

— Они пришли вчера вечером. Мама успела закрыть дверь, но они ее сломали. Ломали час с лишним, потом начался погром, но полиция так и не приехала, хотя звонили все, и местные тоже. Только утром наряд приехал, тогда полицейские и мне позвонили, чтоб мамой занялась.

— А чего хотели?

— Кто? Полиция?

— Нет, нацики.

— Вас искали. Но мама ничего им не сказала, она же на самом деле не знала, где вы. Они ее полночи пытали, обе ноги сломали, лицо изуродовали.

Анна заплакала, но тут же взяла себя в руки, достала платок и вытерла потеки туши и помады.

— Уезжайте. От вас здесь только проблемы.

— От кого — от вас? — не подумав, эхом переспросил я.

— От москалей, от кого же еще! — с ожесточением выкрикнула она мне в лицо и тут же вышла вон.

Конец первой части.

Примечания

1

Вообще-то обычно — Птицын

2

В феврале?

3

Так «полиция» или «милиция», чего у них там?

4

Так миллионер или миллиардер? Или опять инфляция виновата?

5

Так он его держал, пока вынимал магазин и разряжал его? Сколько ж у него рук?

6

Можно было и фразу впихнуть о теме пресс-конференции. А то как-то всё кувырком…

7

Странное выражение, ведь Штирлиц-то тупо не проваливался. Или это такой юмор?

8

?

9

Второй раз. Может, какую-нибудь «сладостную» или «чудесную», «возвышенную»?

Content

Евгений Зубарев, Игорь Петрашевич
«Наш человек в Киеве»
Документальная повесть

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Примечания