Людмила Шелгунова

МЕДВЕДЬ

и другие рассказы

Дозволено цензурою. Москва, 1 сентября 1904 г.

Охота на медведя, рассказанная им самим

Мы с Петром никогда не любили друг друга. Петр был охотник и вздумал поселиться в моем родном лесу. С первой же встречи он сделался моим врагом. Он постоянно старался изловить или подстрелить меня, и мог ли я после этого любить его?

Мне иногда приходило в голову, что, наверно, он был один из тех охотников, которые убили мою мать, моего маленького брата и сестру; но это было очень давно, когда я был маленьким медвежонком, и я почти ничего не помню… Я помню только, как нам было весело — нам, трем медвежатам, в то время, когда о нас заботилась мать, а мы только и делали, что играли целые дни. Как добра и ласкова была с нами наша мать! Да, она была добра, хотя другие не находили этого.

Все изменилось, когда я остался один. Я был слишком мал и не умел сам находить себе пищи, и из счастливого толстого медвежонка я скоро сделался несчастным, худым, голодным, маленьким зверем.

У меня был отец; но не думайте, что он стал заботиться обо мне, когда я остался таким беспомощным: он, наверно, никогда и не вспомнил обо мне.

У меня был отец.

Медведи-отцы не заботятся о том, что делается с их детьми. Таков уж обычай у нас, медведей.

Тяжело было жить первые недели, но затем, с наступлением лета, дела мои пошли лучше. В лесах поспели ягоды, орехи, и я вволю наедался ими, так что к началу зимней долгой спячки я окреп и пополнел.

Мало-помалу я стал большим медведем. Подобно другим медведям, я вел одинокую жизнь в лесах, где научился находить пищу в изобилии.

В еде я не был очень разборчив: я питался кореньями, ягодами, рыбою, птичьими яйцами и самими птицами, если только мог поймать их в гнезде; но более всего я любил мед.

Более всего я любил мед.

Для меня было настоящим праздником, когда я слышал в дупле жужжание пчел и мог добраться до улья. На жало пчел я не обращал внимания.

Хотя я вел и одинокую жизнь, но эта жизнь была все-таки довольно приятна, пока несносный Петр не поселился со мной по соседству. Я уже говорил вам, какой это был беспокойный сосед. Никак не могу понять, с какой стати он и другие люди преследовали меня.

Если бы они оставили меня в покое, я не заводил бы с ними никогда никакого дела. Я вовсе не похож на своего родственника, стервятника, и есть людей совсем не хочу. Я хочу только летом спокойно ломать деревья, а зимою подольше спать.

Ах, если бы вы знали, как приятно спокойно спать всю зиму, все долгие холодные зимние месяцы, — вы, наверно, пожелали бы сами сделаться таким же медведем, как я! С наступлением осени я выискиваю себе удобное, спокойное местечко, обыкновенно под упавшим деревом; и потом, как только начнутся морозы, я залезаю туда. Я обыкновенно иду в свое убежище задом наперед, чтобы по следам не узнали, где я. Ведь мы, медведи, звери умные!

Особенно люблю я уходить в свою берлогу, когда начинает падать снег, так как снег все собою прикрывает. Вы, может-быть, думаете, что я не могу дышать под снегом? Нет, дыхание у меня такое теплое, что от него в снегу делается дырочка, через которую проходит воздух. Мне в берлоге вовсе не душно, и я был бы очень рад, если бы меня никто не беспокоил до самой весны.

Но разве можно спокойно спать, живя по соседству с Петром? В первую же зиму, задолго до того времени, когда мне пора было просыпаться, он открыл мою берлогу. Собаки его обступили меня и начали беспокоить. Мне поневоле пришлось вскочить. Сам Петр ждал меня неподалеку с ружьем; но я выпрыгнул и побежал так быстро, что он только успел отскочить за дерево.

Сам Петр ждал меня с ружьем.

Он выстрелил, но, к счастью, промахнулся.

В продолжение следующего лета он несколько раз охотился на меня; но мне всегда удавалось уходить от него. Вы считаете нас, медведей, глупыми; но это неправда: мы, может быть, кажемся глупыми, но, в сущности, мы звери умные.

Снова настала осень, и, прежде чем залечь в берлогу, я пошел побродить в последний раз, чтобы хорошенько поужинать перед тем, как отправиться спать. Я шел по лесной тропинке, так как мы, медведи, обыкновенно любим ходить по протоптанным дорожкам. Дорожка привела меня к ручейку, через который были перекинуты ели. Я начал осторожно переходить через этот мостик.

У нас, у медведей, отличное чутье, что нередко спасает нас; но на этот раз я шел по ветру, так что чутье мое не могло принести мне никакой пользы.

Надо вам сказать, что Петр охотился около ручья за дикими утками и сидел, спрятавшись за этим самым мостиком. Земля была покрыта мягким снегом, так что он не мог слышать моих шагов. Я подошел к нему совсем близко, прежде чем мы увидели друг друга.

Мы оба вздрогнули, и я уверен, что Петр испугался. Он поднял ружье и выстрелил. Может быть, он был слишком испуган, но только выстрел в меня не попал.

Я рассердился, зубами схватил я ружье, и хотя железного дула перекусить не мог, но дерево изломал в кусочки.

Петр не сделал попыток спасти свое ружье или защищать себя. Он упал на землю и лежал спокойно, вытянув руки. Я подумал, что выстрелившее ружье убило его вместо меня. Я несколько раз обошел кругом него. Он не шевелился, и так как мы, медведи, никогда не трогаем спящего или мертвого человека, то я оставил его в покое и обратил внимание на его дичь. У него в ягдташе было столько уток и кроликов, что я мог отлично поужинать.

Еда очень заняла меня. Я стоял, повернувшись спиною к Петру, и совсем забыл о нем. Вдруг, смотрю, он — человек, которого я считал мертвым, — убегает в лес.

Я уже перестал сердиться на него: чудесный ужин, который, я получил от него, смягчил мое сердце. Но если человек бежит, то что же делать медведю, как не преследовать его? Я побежал за ним.

Скоро я почти нагнал его; но он побежал скорее, как только заметил, что я близко. Мне непременно захотелось изловить его. Охота всегда горячит, — тем-то она и приятна! Мне доставляло большое удовольствие гоняться за Петром.

Ничего не помня от страха, Петр бежал прямо к реке, — к большой реке, в которую впадают ручьи.

Я думал, что, когда он добежит до берега, ему придется вернуться, и тут — то я могу поймать его, но он не вернулся, а бросился к дереву и полез на него.

Но ведь и я умею лазить. Я тоже полез, хотя и не так прытко, как Петр. На верху дерева он перелез на сук и обернулся ко мне. Он, верно, думал, что я слишком тяжел и не решусь лезть на такой тонкий сук.

Может быть, мне и вправду не следовало бы этого делать; но я так разгорячился, что, добравшись до сука, ни о чем не мог думать.

Я полез за Петром. Меня забавляла эта охота; что же касается Петра, то, судя по его бледному лицу и стучавшим зубам, его она нисколько не забавляла.

По мере того, как я лез по суку, Петр отодвигался от меня все дальше и дальше на край сука.

Сук согнулся, потом что-то хрустнуло — сук подломился, и мы с Петром полетели вниз.

Дерево было высокое, а мы были у самой верхушки. Если бы мы упали на твердую землю, мы сильно ушиблись бы; но дерево стояло около самой реки, и мы упали в воду, что было тоже не особенно приятно.

Понравилось ли Петру это купанье — я не знаю; но мне оно вовсе не понравилось.

Вода была холодна, как лед; к счастью, я умею плавать не хуже бобра; я скоро выплыл на берег и, хорошенько встряхнувшись, пошел дальше, как ни в чем не бывало.

После моей холодной ванны я совсем забыл о Петре; а когда я о нем вспомнил, то его не было уже видно. Я думаю, что он тоже доплыл до берега, только постарался не попадаться мне на глаза. Наверно, он, дрожа всем телом, пробрался до своего дома и не захотел больше в этот день охотится на медведя.

Медвежонок

то было прошлою зимою. Мы жили в деревне, где устроена была большая охота. Охотники уехали рано утром в лес, а мы ждали их к ужину. Стол был накрыт в ярко освещенной комнате. Под окнами, наконец, заскрипели сани, послышались голоса, и охотники пошли мыться и одеваться.

— А вот что папа прислал детям, — сказал вошедший лесник, подавая старый байковый платок, в котором было что-то завязано.

— Что это такое? — закричал Володя, а Ниночка присела на пол и стала развязывать узел.

— Бабушка, — проговорила она, — там что-то мягкое и теплое.

— Верно, курочка.

— Нет, верно, щенок.

— Собака! Собака! — закричала Ниночка.

На развязанном платке сидел медвежонок и с удивлением озирался. Все для него было ново: и люди, и голоса, и яркий свет, и тепло. Медвежонок был слишком мал и еще не знал страха.

— Кажется, это медвежонок, — проговорил Володя.

— Медвежонок, — отвечала я, удерживая Ниночку, которая собиралась вскочить на стул. — Он ничего не сделает: он крошечный.

Дети прыгали около него и спорили, кому взять его на руки.

— Его надо напоить, — сказал лесник, — он у нас с утра в узле.

В столовую набралась вся прислуга смотреть на зверя.

Медвежонку поставили блюдечко с молоком, но с блюдечка есть он не умел, а поймав мой палец, начал его сильно сосать.

Я тотчас же послала в деревню за соской, которую мы приделали к бутылке. К этому времени охотники собрались в столовую и сели ужинать.

Няня же и дети напоили медвежонка, и тот, очень довольный, развалился на спину и собрался кататься.

— Дети, восемь часов, спать пора! — сказала няня.

— А медвежонок-то как же? — спросили дети.

— Ну, берите его пока с собой и там уложите, — сказал папа.

В детской в этот вечер дольше обыкновенного слышались голоса. Медвежонок, положенный в углу, напился молока сам и уснул раньше детей.

Ятов-Бахвалов

саду на зеленой скамейке сидели два мальчика лет шести и, болтая ногами, разговаривали.

— Папа мне говорил, что летом волки вовсе не страшны, — рассказывал Володя, белокурый здоровый мальчик, — так что, когда я заблудился, я не очень струсил.

— Есть чего бояться! — важно проговорил Юра, черненький красивый мальчик, читавший уже книги.

— Волка-то? И ты бы не испугался?

— Я-то? Да я его нисколько бы не испугался. Я тигра бы не испугался. Пальнул бы в него — вот и все… Я-то?..

— Да разве ты умеешь стрелять?

— Я-то?..

Юра замолчал. Он не только не умел стрелять, но даже боялся заряженного ружья…

— Ну, все равно, — сказал он, — можно и не умея стрелять.

— Это правда, — проговорил Володя.

В этот день вечером, перед тем, как ложиться спать, Юра вспомнил, что оставил в саду книгу, и так как погода была пасмурная, и мог пойти дождь, то он и пошел в сад, чтобы взять ее. Что было в саду — неизвестно, но только Юра несся домой, как стрела, и, задыхаясь, кричал:

— Пантера! Пантера!

В это время прислуга только что поужинала и вышла посидеть на дворе, на лавочке. Услыхав крик Юры, все бросились в сад.

— Что такое? — спрашивал Гаврила.

— Пантера! Большой, черный, страшный зверь, — задыхаясь говорил Юра.

— Где?

— В цветнике у скамейки.

— Сейчас возьму ружье, — проговорил Гаврила.

— Не надо, не надо, — со страхом вскричал Юра, — возьми палку!

Гаврила в сопровождении трех женщин смело двинулся на страшного зверя. Из комнат вышла Юрина мама и пошла тоже туда. Держась за ее юбку, двинулся и Юра. В цветнике между тем послышался громкий хохот. Всех громче хохотал Онька, сын Гаврилы, ровесник Юры.

— Зверь-то Чернушкин черный кот Васька! Ай да страшный зверь! — говорил Гаврила. — Кота барин испугался! А, небось, как днем заведете речь, так все я… то… я… то!

— Ятов, — тихо прибавил Онька.

На другой день Володя уже знал, что Юра черного кота принял за пантеру, и с усмешкой говорил ему:

— Как это ты кота-то принял за пантеру?

— Да ведь темно было…

— И испугался?

— Я-то?..

Юра вдруг вспомнил, что Онька назвал его Ятовым и замолчал.

— Ведь самые знаменитые охотники, — сказал он наконец, — пугались своих первых зверей. Когда я буду большой, я буду непременно охотиться на крокодилов. Уж я-то их не испугаюсь… я… то…

— И какой же ты хвастушка, — сказал работавший тут Гаврила, — по-нашему, по-русскому, мы таких людей зовем бахвалами…

— Оно и кстати, — исподтишка прибавил Онька, — Ятов-Бахвалов и выйдет.

Тут даже добродушный Володя не мог удержаться и засмеялся.

В этот вечер Юра пошел гулять по саду и мечтал об охоте. Вечер был теплый, но темный. Спустившись к пруду, Юра стал немного тревожиться: там были высокие деревья и кусты. Кругом все было тихо. Вдруг что-то тяжелое шлепнулось в воду, и затем послышалось несколько ударов.

— Крокодил! Крокодил! — не своим голосом кричал Юра, стрелой вбегая на гору. — Аа! Ай! Гаврила! Гаврила! Скорее!

На этот крик сбежалась и направилась к пруду целая толпа.

К пруду направилась целая толпа.

— Куда вы! Куда вы! — в страхе кричала птичница. — У меня там утка сидит на яйцах!

— Крокодил! Крокодил! — шептал Юра.

Лишь только все подошли к пруду, как утка спрыгнула в воду и несколько раз ударила по воде крыльями.

Юра покраснел. Утка-крокодил также шлепнулась в воду.

— Напрасно только изволили потревожить нас, господин Ятов-Бахвалов, — сказал Гаврила.

Content

Людмила Шелгунова
МЕДВЕДЬ
и другие рассказы

Охота на медведя, рассказанная им самим

Медвежонок

Ятов-Бахвалов