Терри Пратчетт

Правда. Пехотная баллада

Terry Pratchett

THE TRUTH

Copyright © Terry and Lyn Pratchett, 1999

First published as The Truth by Transworld Publishers, a part of the Penguin Random House group of companies

MONSTROUS REGIMENT

Copyright © Terry and Lyn Pratchett, 2003

First published as Monstrous Regiment by Transworld Publishers, a part of the Penguin Random House group of companies.

© Берденников Н., перевод на русский язык, 2019

© Сергеева В., перевод на русский язык, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Правда

Порой работающий в жанре фэнтези автор просто не может пройти мимо странностей окружающей нас действительности. То, как Анк-Морпорк преодолевал связанные с наводнением трудности, любопытнейшим образом совпадает с происходившим в Сиэтле, штат Вашингтон, в конце девятнадцатого века. Честное слово. Отправляйтесь туда и убедитесь сами. Кстати, если все ж окажетесь там, не забудьте попробовать похлебку из моллюсков.

Слух распространялся по городу со скоростью пожара (которые распространялись по Анк-Морпорку достаточно часто – с тех самых пор, как горожане узнали значение слова «страховка»).

Гномы умеют превращать свинец в золото…

Этот слух всколыхнул ядовитые покровы, нависающие над Кварталом Алхимиков. Превращать свинец в золото… Вот уже много веков алхимики бились над решением этой проблемы и были совершенно уверены в том, что удача ждет их не сегодня завтра. По крайней мере, в следующий вторник. К концу месяца – определенно.

Этот слух вызвал пересуды среди волшебников Незримого Университета. Превратить один элемент в другой? Легче легкого, при условии, что ты не будешь возражать, если на следующий день он превратится обратно, – ну и какая от этого польза? Кроме того, большинство элементов вполне довольны своей жизнью и не хотят ничего менять.

Этот слух не замедлил просочиться в покрытые рубцами, опухшие, а иногда и полностью отсутствующие уши Гильдии Воров, которая, впрочем, отреагировала достаточно равнодушно. Здесь больше привыкли полагаться на надежный ломик, ну а золото… Какая разница, откуда оно берется?

Гномы умеют превращать свинец в золото…

Этот слух, конечно же, достиг холодных, но поразительно чутких ушей патриция, причем достиг их очень быстро: правитель такого города, как Анк-Морпорк, просто обязан узнавать все новости первым, иначе во власти он не засидится. Вздохнув, патриций сделал соответствующую пометку и добавил листок в большую стопку похожих бумажек.

Гномы умеют превращать свинец в золото…

Наконец слух добрался и до остроконечных ушей самих гномов.

– Что, правда умеем?

– Откуда мне-то знать? Лично я – нет.

– Ну да, а если б умел, то сказал бы? Вот я б не сказал.

– А ты что, умеешь?

– Нет!

– Ага!

Этот слух не миновал и стражников, заступивших промозглым вечером на охрану городских ворот. Дежурство на анк-морпоркских воротах никогда не было особо утомительным занятием. Есть ворота, есть желающие проехать; ты машешь рукой, желающие едут – вот по большей части и все обязанности. Ну а в столь темную, холодную, буквально леденящую ночь движение было совсем минимальным.

Стражники, сгорбившись, прятались под аркой ворот и по очереди затягивались мокрой самокруткой.

– Нельзя превратить что-то одно во что-то совсем другое, – заявил капрал Шноббс. – Алхимики уже много лет пытаются это сделать.

– Пока что они освоили только один тип превращения: берешь дом, получаешь глубокую яму, – сказал сержант Колон.

– Вот и я о том же, – закивал капрал Шноббс. – Это попросту невозможно. Тут всё на эти, на элементы завязано. Один алхимик мне рассказывал. Все состоит из элементов, правильно? Из земли, воды, воздуха, огня и… еще чего-то там. Широко известный факт. Главное – правильно смешать, но не взбалтывать.

Шнобби потопал ногами, которые потихоньку начинали отмерзать.

– Если б можно было превращать свинец в золото, все бы только этим и занимались, – добавил он.

– Волшебники это умеют, – напомнил сержант Колон.

– Ага, ну да, волшебники… – презрительно отмахнулся Шнобби.

Огромная повозка с грохотом вылетела из желтоватых клубов тумана и промчалась через арку, щедро окатив Колона грязью из фирменной анк-морпоркской рытвины.

– Клятые гномы, – выругался Колон вслед удаляющейся повозке.

Правда, на всякий случай не слишком громко.

– Никогда не видел, чтобы столько гномов толкало одну повозку… – задумчиво произнес капрал Шноббс.

Повозка, накренившись, завернула за угол и скрылась из виду.

– Наверное, доверху набита золотом, – сказал Колон.

– Ха. Конечно. Чем же еще?

А потом слух достиг ушей Вильяма де Словва, где в некотором роде и закончился его путь, поскольку слух был аккуратно зафиксирован и перенесен на бумагу.

В этом и состояла работа Вильяма де Словва. Леди Марголотта Убервальдская платила ему за это пять долларов в месяц. Вдовствующая герцогиня Щеботанская также пользовалась его услугами – за ту же плату. Такую же сумму присылали король Ланкра Веренс и еще несколько аристократов с Овцепикских гор. Платил и сериф Аль-Хали, правда, в данном случае плата составляла полтелеги фиг дважды в год.

В целом Вильяма такое положение дел вполне устраивало. Всего и делов-то: аккуратно написать одно письмо, перенести его (разумеется, в зеркальном виде) на кусок самшита, любезно предоставленный господином Резником, гравером с улицы Искусных Умельцев, а потом заплатить господину Резнику, дабы тот убрал те части дерева, которые не являются буквами, и сделал необходимое число оттисков на бумаге.

Разумеется, без внимательности тут никуда. К примеру, обязательно нужно было оставить пробел после вступительной фразы «Моему знатному клиенту…», который предстояло заполнить позднее, но даже после вычета всех расходов Вильям зарабатывал около тридцати долларов в месяц. Тогда как работа занимала всего-навсего один день.

Тридцать-сорок долларов в месяц – достаточная сумма для жизни в Анк-Морпорке, и не отягощенный излишними обязательствами молодой человек вполне мог на нее прожить. Фиги Вильям всегда продавал. Конечно, на фиги тоже можно было прожить, но это была, прямо скажем, фиговая жизнь.

Кроме того, имелись и побочные заработки. Для большинства жителей Анк-Морпорка мир букв был закрытой кни… загадочным бумажным объектом, поэтому обычный горожанин, если все ж у него возникала нужда вверить что-либо бумаге, предпочитал воспользоваться скрипучей лестницей рядом с вывеской: «Вильям де Словв. Все По Писаному».

Взять, например, гномов. Любой гном, заявившийся в Анк-Морпорк в поисках работы, первым делом должен был отослать домой письмо, в котором бы рассказывалось о том, как здорово все сложилось. Такое письмо писал каждый гном без исключения, в том числе и тот, у которого все настолько не сложилось, что ему, гному, от безысходности пришлось сожрать собственный шлем. Вильям даже заказал господину Резнику несколько дюжин стандартных форм – в этих шаблонах достаточно было заполнить лишь несколько пробелов, чтобы получилось письмо домой на любой вкус и цвет.

А любящие гномородители далеко в горах хранили эти письма как сокровища. Почти все эти «сокровища» выглядели примерно так:

«Дарагие [Мам и Пап]!

Доехал харашо подселился, по адресу [Анк-Мрпк Тени Заводильная 109]. У миня порядок полный. Подыскал клевую работенку у [господина С. – Р. – Б. – Н. Достабля, честного предпрынимателя] и оченно скоро буду окалачивать кучу денег. Все ваши попутствия помню в трактиры, ни ногой со всякими троллями не икшаюсь. Ну вот и все пара, убегать, целую скучаю по вам и [Эрмилии], ваш любясчий сын

[Томас Хмурбровь]»

…Который, надиктовывая письмо, как правило, слегка пошатывался. Однако двадцать пенсов есть двадцать пенсов, а в качестве дополнительной услуги Вильям подгонял орфографию под клиента и позволял тому самостоятельно расставить знаки препинания.

В тот вечер шел мокрый снег. Он таял на крыше и с журчанием стекал по водосточным трубам рядом с окнами. Вильям сидел в своей крошечной конторке над Гильдией Заклинателей и выводил аккуратненькие буковки, вполуха слушая, как в комнате этажом ниже начинающие заклинатели мучаются на вечернем занятии.

– …Внимательнее. Готовы? Хорошо. Яйцо. Стакан.

– Яйцо. Стакан, – без всякого интереса пробубнил класс.

– …Стакан. Яйцо…

– Стакан. Яйцо…

– …Волшебное слово…

– Волшебное слово…

– Фазам-м-м. Ничего сложного. А-ха-ха-ха-ха…

– Фаз-ам-м-м. Ничего сложного. А-ха-ха-ха-ха…

Вильям придвинул очередной лист бумаги, заточил свежее перо, посмотрел на стену и принялся писать дальше:

«И наконец, о Забавном. Ходят слухи, будто бы обучились Гномы Свинец в Золото Обращать. Откуда таковая сплетня возникла, никому не ведомо, но в последнее время Гномы, идущие по своим законопослушническим делам, частенько слышат на Городских Улицах оклики типа: “Эй, шибздик, а ну-ка, сотвори мне Золотишка!” Разумеется, так неразумно ведут себя только всякие Вновь Прибывшие, ибо местные обитатели прекрасно знают: назвать гнома шибздиком = верная смерть.

Вш. пкрн. слуга Вильям де Словв».

Вильяму нравилось заканчивать свои донесения на радостной ноте.

Затем он достал самшитовую доску, зажег еще одну свечу и положил письмо на доску чернилами вниз. Быстрые движения ложкой перенесли чернила на деревянную поверхность, и… тридцать долларов плюс полтелеги фиг, способных обеспечить офигенное расстройство желудка, считай, уже в кармане.

Чуть позже он занесет доску господину Резнику, завтра после неспешного обеда заберет копии, и к середине недели, если все сложится благополучно, письма будут разосланы адресатам.

Вильям надел пальто, аккуратно завернул самшитовую доску в вощеную бумагу и вышел в промозглую ночь.

Мир состоит из четырех элементов: земли, воздуха, огня и воды. Этот факт хорошо известен даже капралу Шноббсу. Вот только он не соответствует действительности. Есть еще и пятый элемент, так называемый Элемент Неожиданности.

Гномы действительно научились превращать свинец в золото, но весьма непростым способом. Непростой способ отличался от простого лишь тем, что обеспечивал успешный результат.

Гномы, напряженно всматриваясь в туман, толкали свою перегруженную повозку по улицам. Повозка потихоньку обрастала льдом, с бород гномов уже свисали сосульки.

Достаточно было всего-навсего одной замерзшей лужи.

Старая добрая Госпожа Удача. На нее всегда можно положиться.

Туман становился все гуще, делал тусклым свет, заглушал любые звуки. Как рассудили сержант Колон и капрал Шноббс, сегодня ночью Анк-Морпорку вторжение не грозило. Кровожадные орды варваров не включили его в свой выездной план на нынешнюю ночь. И стражники ни в коем случае не осуждали их за это.

Наконец настало время закрывать ворота. На самом деле это действо значило куда меньше, чем могло показаться, ведь ключи от города были давным-давно потеряны, а опоздавшие, как правило, бросали камешки в окна построенных на стене домов, пока не находился добрый человек, готовый отодвинуть засов. Предполагалось, что чужеземные захватчики не знают, в какое именно окно следует бросить камешек.

Затем стражники, шлепая по талому снегу и грязи, направились к Шлюзовым воротам, через которые река Анк на свой страх и риск попадала в город. Вода была не видна в темноте, лишь иногда чуть ниже парапета проплывала призрачная тень льдины.

– Погоди, – сказал Шнобби, когда они схватились за рукоять опускавшей решетку лебедки. – Там кто-то есть.

– В реке? – не понял Колон.

Он прислушался: где-то внизу раздавался скрип весел в уключинах.

Сержант приставил сложенные ладони к губам и издал универсальный оклик всех стражников:

– Эй, ты!

Несколько мгновений не было слышно ничего, кроме свиста ветра и плеска воды. Потом до стражников донесся голос:

– Да?

– Ты решил вторгнуться в город или что?

Снова возникла пауза.

– Что?

– Что «что»? – осведомился Колон, поднимая ставки.

– Что за другие варианты?

– Ну, ты, в лодке, ты меня не путай… Ты вторгаешься в этот город или как?

– Нет.

– Ну и ладно, – сказал Колон, который в такую ночь готов был поверить любому на слово. – Тогда проваливай, да побыстрее: мы вот-вот опустим решетку.

После некоторых раздумий плеск весел возобновился и начал удаляться вниз по течению.

– Думаешь, было достаточно просто спросить? – поинтересовался Шнобби.

– А кому об этом знать, как не им? – пожал плечами Колон.

– Да, но…

– Это была крошечная лодчонка, Шнобби. Нет, конечно, если ты хочешь совершить приятную прогулку по обледеневшим ступеням вниз к причалу…

– Не хочу, сержант.

– Тогда давай возвращаться в штаб-квартиру.

Вильям, подняв воротник, спешил к граверу Резнику. На обычно оживленных улицах почти никого не было. Только неотложные дела способны выгнать людей из домов в такую погоду. Зима обещала быть действительно скверной, похожей на холодный овощной суп из промозглого тумана, снега и забористого анк-морпоркского смога.

Взгляд Вильяма вдруг привлекло небольшое освещенное пятно рядом со зданием Гильдии Часовщиков. В центре пятна сидела какая-то сгорбленная фигурка.

Он подошел ближе.

– Горячие сосиски? В тесте? – произнес лишенный всякой надежды голос.

– Господин Достабль? – удивился Вильям.

Себя-Режу-Без-Ножа Достабль, самый предприимчиво неудачливый бизнесмен в Анк-Морпорке, посмотрел на Вильяма поверх лотка для жарки сосисок. Снежинки с шипением падали на застывающий жир.

Вильям вздохнул.

– А ты сегодня припозднился, господин Достабль, – заметил он вежливо.

– Ах, господин де Словв… Торговля горячими сосисками переживает кризис, – пожаловался Достабль.

– Да уж, судя по всему, не сосиской единой мертв человек, – хмыкнул Вильям. Он не смог бы удержаться даже за сто долларов и полное судно фиг.

– Определенно. На рынке легких и тяжелых закусок нынче спад, – откликнулся Достабль, слишком погруженный в свои мрачные думы, чтобы заметить издевку. – Такое впечатление, люди вообще перестали есть сосиски в тесте.

Вильям опустил взгляд на лоток. Если Себя-Режу-Без-Ножа Достабль торговал сосисками, это было верным признаком того, что одно из его амбициозных предприятий снова потерпело крах. Торговля сосисками вразнос была нормальным состоянием в жизни Достабля, из которого он постоянно пытался выбраться и в которое неминуемо скатывался, когда очередное рискованное начинание заканчивалось неудачей. И слава богам, ведь Достабль был исключительно хорошим продавцом горячих сосисок. Учитывая то, из чего делались его сосиски.

– Жаль, я не получил хорошего образования, как ты, – подавленно произнес Достабль. – Приятная работа в помещении, тяжести таскать не надо. Будь у меня образование, я бы точно нашел свою ницшу.

– Ницшу?

– Один волшебник рассказывал мне о них, – объяснил Достабль. – У каждого есть своя ницша, понимаешь? Место, где он должен находиться. Для чего он предназначен.

Вильям кивнул. Он знал много слов.

– То есть ниша?

– Во-во, она самая. – Достабль вздохнул. – Я прозевал свой шанс с семафором. Не понял вовремя, что надвигается. А потом – раз! Даже не успел оглянуться, как все вокруг стали владельцами кликкомпаний. Большие деньги. А я рылом для такого не вышел. Но вот фенсуй… тогда у меня все карты на руках были. Просто не повезло.

– Я определенно почувствовал себя лучше, когда поставил стул в другое место, – сказал Вильям.

Совет стоил ему два доллара и включал в себя предписание держать крышку туалета закрытой, дабы Дракон Несчастья не проник в его организм через задний проход.

– Ты был моим первым клиентом, и я благодарен тебе за это, – продолжал Достабль. – У меня все было на мази, я заказал ветряные колокольчики Достабля и зеркала Достабля, оставалось только деньги загребать, ну, то есть все было создано для обеспечения максимальной гармонии, а потом… бац! Меня снова накрыло кармой.

– Это случилось ровно за неделю до того, как господин Проходи-проходи наконец оклемался, – кивнул Вильям.

Дело второго клиента Достабля оказалось весьма полезным для его новостных писем и с лихвой возместило два доллара.

– Откуда я мог знать, что Дракон Несчастья действительно существует? – попытался оправдаться Достабль.

– Изначально он и не существовал, но потом ты убедил его в этом, – сказал Вильям.

Достабль немного повеселел.

– Да уж, что ни говори, а идеи я всегда умел продавать. Вот, допустим… Сосиска в тесте – это то, в чем ты сейчас больше всего на свете нуждаешься. Убедительно?

– Честно говоря, я должен спешить к… – Вильям вдруг замолчал. – Ты ничего не слышал?

– А еще у меня где-то есть пирожки с холодной свининой, – продолжал Достабль, копаясь в лотке. – И я могу предложить их тебе по убедительно низкой цене…

– Я точно что-то слышал, – сказал Вильям.

Достабль навострил уши.

– Нечто похожее на грохот? – спросил он.

– Да.

Они стали пристально всматриваться в затянувшие Брод-авеню облака тумана.

Из которых весьма внезапно вынырнула огромная, закрытая брезентом повозка, надвигавшаяся неотвратимо и очень-очень быстро…

– Станок! Держите станок!

Это были последние слова, услышанные Вильямом, перед тем как нечто вылетело из ночной тьмы и врезало ему промеж глаз.

Слух, пришпиленный пером Вильяма к бумаге, точно бабочка к пробке, так и не добрался до ушей некоторых людей. А все потому, что головы этих людей были заняты иными, более темными мыслями.

Лодка с шипением взрезала речную гладь. Воды Анка неторопливо расступались перед ней и медленно смыкались за кормой.

Двое мужчин налегали на весла. Третий сидел на носу лодки. Периодически он что-то говорил. Например:

– У меня нос чешется.

– Придется потерпеть, пока на место не прибудем, – откликнулся один из гребцов.

– Вы не могли бы развязать мне руки? Он действительно чешется.

– Мы развязывали тебя, когда останавливались поужинать.

– Тогда он не чесался.

– А может, ять, еще раз треснуть его по голове, ять, веслом? А, господин Кноп?

– Неплохая мысль, господин Тюльпан.

В темноте прозвучало глухое «бум!».

– Ай.

– Лучше не шуми, приятель, а то господин Тюльпан совсем разозлится.

– Вот именно, ять.

После чего послышался шум, как будто вдруг заработал промышленный насос.

– Слушай, ты, это, особо не налегай!

– Я ж, ять, всю жизнь налегаю – и жив-живехонек, господин Кноп.

Лодка медленно остановилась у небольшого, редко используемого причала. Высокого человека, который совсем недавно был центром внимания господина Кнопа, сгрузили на берег и потащили в переулок.

Через мгновение раздался грохот колес удаляющейся в ночь кареты.

Трудно было даже представить, что в такую мерзкую ночь найдется хоть кто-нибудь, кто станет свидетелем происшедшего.

Но свидетели были. Вселенная требует наблюдения буквально за всем, иначе она тут же перестанет существовать.

Из темноты в переулок, шаркая ногами, вышла высокая фигура. Рядом с ней ковыляла фигура значительно меньших размеров.

Обе фигуры проводили взглядами исчезающую за снеговой завесой карету.

– Так, так, так, – произнесла та фигура, что поменьше. – Любопытственно. Человек связан и с мешком на голове. Очень любопытственно, а?

Высокая фигура кивнула. Она была одета в огромную серую накидку, которая была велика на несколько размеров, и фетровую шляпу, которая под воздействием времени и погоды превратилась в мягкий, облегающий голову владельца конус.

– Раздребань на все, – сказала высокая фигура. – Солома и штаны, туды его в качель. А я ведь ему говорил, говорил. Десница тысячелетия и моллюск. Разрази их гром.

Немного помолчав, фигура сунула руку в карман, достала сосиску и разделила ее на две части. Одна половина исчезла под шляпой, а вторая была брошена маленькой фигурке, той, что говорила за двоих, ну, или, по крайней мере, отвечала за связную часть разговора.

– Как-то это все плохо пахнет, – заявила та фигура, что поменьше и у которой было четыре ноги.

Сосиска была съедена в тишине. Потом странная парочка продолжила свой путь в ночь.

Как голубь не может ходить, не кивая головой, так высокая фигура, казалось, не могла двигаться без непрерывного негромкого бормотания:

– Я ведь им говорил, говорил. Десница тысячелетия и моллюск. Я сказал, сказал, сказал. О нет. А они как дадут деру. А я им говорил. В туда их. Пороги. Я сказал, сказал, сказал. Зубы. Как зовут этот век. Я сказал, говорил им, не виноват же, собственно говоря, собственно говоря, само собой разумеется…

Вышеупомянутый слух добрался до ушей фигуры чуть позже, но к тому времени фигура и сама стала частью слуха.

Что же касается господина Кнопа и господина Тюльпана, о них в данный момент следует знать лишь одно: когда подобные люди называют вас «приятелем», это вовсе не значит, что они испытывают к вам дружеские чувства.

Вильям открыл глаза. «Похоже, я ослеп», – подумал он.

Потом он откинул одеяло. А потом пришла боль.

Она была резкой и настойчивой, сконцентрированной непосредственно над глазами. Вильям осторожно поднял руку и нащупал какую-то ссадину и нечто вроде вмятины на коже, если не на кости.

Он сел и увидел, что находится в комнате с наклонным потолком. В нижней части маленького окошка скопилось немного грязного снега. Помимо постели, которая состояла лишь из матраса и одеяла, никакой мебели в комнате не было.

Глухой удар потряс здание. С потолка посыпалась пыль. Вильям встал, схватился за лоб и, пошатываясь, побрел к двери. Она привела его в несколько большее помещение, а точнее, в мастерскую.

От следующего удара щелкнули зубы. Вильям попытался сфокусировать взгляд.

В комнате было полно гномов, которые работали за двумя длинными верстаками. А в дальнем конце комнаты гномы толпились вокруг какого-то сооружения, напоминающего замысловатый ткацкий станок.

Снова раздался глухой удар.

Вильям потер лоб.

– Что происходит? – спросил он. Стоявший ближе к нему гном поднял голову и толкнул локтем в ребра своего соседа. Толчок быстро распространился по гномьим рядам, и вдруг комната от стены до стены погрузилась в настороженную тишину. Несколько дюжин гномов с серьезными лицами уставились на Вильяма.

Никто не умеет смотреть пристальнее, чем гном. Возможно, это объясняется тем, что между положенным по уставу круглым железным шлемом и бородой виднеется лишь очень маленькая часть лица. Лица у гномов всегда очень сосредоточенные.

– Гм, – сказал Вильям. – Привет?

Первым вышел из оцепенения гном, стоявший возле станка.

– Приступайте к работе, ребята, – велел он, подошел к Вильяму и уставился ему в промежность. – С тобой все в порядке, ваша светлость?

Вильям поморщился.

– А что, собственно, произошло? Помню повозку, потом что-то вдруг ударило…

– Она от нас укатилась, – пояснил гном. – И груз соскользнул. Прошу прощения.

– А что с господином Достаблем?

Гном наклонил голову.

– С тощим типом, торговавшим сосисками?

– С ним. Он не пострадал?

– Вряд ли, – осторожно ответил гном. – Он даже умудрился продать молодому Громобою сосиску в тесте. Это факт.

Вильям на секунду задумался. В Анк-Морпорке излишне доверчивых новичков поджидало множество ловушек.

– Ну хорошо, а с господином Громобоем все в порядке?

– Вероятно. Некоторое время назад он прокричал в щель под дверью, что чувствует себя гораздо лучше, но предпочитает оставаться там, где он есть. По крайней мере еще пару часов.

Гном наклонился и достал из-под верстака нечто прямоугольное, завернутое в грязную бумагу.

– По-моему, это твое.

Вильям развернул свою доску. Она была расколота ровно по центру, где по ней прокатилось колесо повозки. Все строчки были смазаны. Вильям тяжело вздохнул.

– Прости за любопытство, – сказал гном, – но что это за штука?

– Эта доска предназначалась для изготовления гравюры, – рассеянно ответил Вильям, сам не понимая, как разъяснить понятие гравюры гному, который совсем недавно приехал в город. – Ну, для гравюры, – повторил он. – Это… такой почти волшебный способ размножать написанное. Извини, но мне пора идти. Теперь придется делать другую доску.

Гном странно глянул него, взял доску и принялся вертеть в руках.

– Понимаешь, – продолжил Вильям, – гравер вырезает кусочки дерева…

– А оригинал у тебя остался? – перебил его гном.

– Прошу прощения?

– Оригинал, – терпеливо повторил гном.

– Да, конечно.

Вильям достал письмо из-за пазухи.

– Можно посмотреть?

– Да, только верни, ведь мне еще…

Некоторое время гном рассматривал письмо, потом повернулся и ударил рукой по шлему своего соседа. По комнате прокатился громкий звон.

– Десять пунктов на три, – сказал гном, передавая письмо товарищу.

Ударенный гном кивнул и начал что-то быстро выбирать из маленьких коробочек.

– Мне б домой, ведь… – начал было Вильям.

– Много времени это не займет, – заверил главный гном. – Иди сюда. Тебе, как человеку букв, это может показаться весьма любопытным.

Вильям двинулся за ним вдоль гномов к непрерывно клацающему станку.

– О, так это же гравюрная машина, – неуверенно произнес он.

– Только не совсем обычная, – сказал гном. – Мы ее немного… изменили.

Он взял лист бумаги из лежащей рядом с машиной пачки и передал его Вильяму.

– Ну, что скажешь? – застенчиво спросил гном.

– Ты – Гунилла Хорошагора?

– Да. Так что скажешь?

– Ну… Буквы красивые и расположены ровно, – похвалил Вильям. – Но ничего нового я не вижу. Только вот слово «доселе» у вас с ошибкой написано. Оно пишется через «е». Неплохо бы исправить, если, конечно, ты не хочешь, чтобы над вами смеялись.

– Правда? – спросил Хорошагора и пихнул локтем одного из своих коллег: – Кеслонг, передай мне строчную «е» девяносто шесть пунктов… Большое спасибо.

Хорошагора взял гаечный ключ, наклонился над станком и принялся чем-то греметь в механическом полумраке.

– А у тебя тут работают хорошие мастера, – добавил Вильям. – Все буковки такие ровные и красивые…

Он чувствовал себя немного виноватым: ну зачем он сказал об ошибке? Скорее всего, ее никто не заметил бы. Жители Анк-Морпорка считали орфографию совершенно необязательной. Правила орфографии они соблюдали так же, как правила пунктуации. Какая разница, как располагаются эти закорючки, главное – чтобы они были.

Гном закончил свою загадочную деятельность, провел смоченной чернилами подушечкой по чему-то внутри машины и выпрямился.

– Впрочем, «е» или «и»… – Бух! – …собственно, без разницы, – сказал Вильям.

Хорошагора открыл машину и без слов передал Вильяму лист бумаги.

Вильям прочел текст. Буква «е» была на месте.

– Но как?.. – пораженно произнес он.

– Это такой почти волшебный способ быстро размножать написанное, – пояснил Хорошагора.

Рядом с ним вдруг возник гном с металлическим прямоугольником, который был заполнен написанными наоборот железными буковками. Хорошагора взял прямоугольник в руки и широко улыбнулся Вильяму.

– Не хочешь внести изменения, прежде чем мы начнем? – спросил он. – Только скажи. Пары дюжин отпечатков будет достаточно?

– О боги, – вымолвил Вильям. – Это же… отпечатная машина…

Таверна под названием «Ведро» никогда не могла похвастаться избытком посетителей. Тусклая улица была если не мертвой, то серьезно раненной в смысле деловой активности. Лишь немногие предприятия выходили на улицу фасадами, и большей частью она состояла из заборов и складских ворот. Никто уже и не помнил, почему эта улица называлась Тусклой. Хотя ничего блестящего тут отродясь не было.

Кроме того, решению назвать таверну «Ведром» вряд ли суждено было попасть в список Самых Удачных Маркетинговых Решений За Всю Историю. Владел «Ведром» господин Сыр – худой, иссохший тип, который улыбался крайне редко, в основном лишь когда ему сообщали о каком-нибудь очередном жестоком убийстве. Традиционно он торговал себе в убыток, а чтобы компенсировать потери, обсчитывал клиентов. Тем не менее таверну довольно быстро облюбовала Городская Стража и сделала ее своим неофициальным местом отдыха. Стражники предпочитали выпивать в местах, куда посторонние не заходят и где никто не может им напомнить, что на самом деле они блюстители порядка.

В каком-то смысле это было преимуществом. Даже лицензированные воры больше не пытались обнести «Ведро». Стражники очень не любят, когда им мешают выпивать. С другой стороны, господин Сыр никогда не видел, чтобы в одном месте собиралось столько мелких воришек сразу, пусть и одетых в мундиры Городской Стражи. За первый же месяц работы на стойке таверны побывало столько поддельных долларов и всякой необычной иностранной валюты, сколько господин Сыр не встречал за все годы своей работы трактирщиком. В общем, было от чего впасть в депрессию – если б не рассказы стражников. Некоторые описания убийств были весьма и весьма занятными.

Также господин Сыр зарабатывал на жизнь тем, что сдавал в аренду близлежащие крысятники, а именно старые сараи и подвалы домов, примыкающих к таверне. Эти помещения – периодически и на довольно-таки короткий срок – снимались полными энтузиазма предпринимателями, которые свято верили в то, что современный мир никак не может больше прожить без, допустим, надувных мишеней для игры в дротики.

В данный момент у входа в «Ведро» собралась небольшая толпа, которая читала объявление о «досиле не видимой» словопечатне. Хорошагора вывел Вильяма на улицу и прибил к двери исправленный вариант.

– Еще раз извини, – сказал он. – Здорово мы тебя припечатали. Так что твое письмо – за счет заведения.

Домой Вильям пробирался боковыми улочками, чтобы случайно не наткнуться на господина Резника. Оказавшись у себя в каморке, он вложил отпечатанные листы в конверты и отнес их посыльным у Пупсторонних ворот. В этом месяце работа была исполнена на несколько дней раньше обычного.

Посыльные одарили его несколько странными взглядами.

Снова вернувшись домой, Вильям первым делом подошел к зеркалу над раковиной. Большую часть лба занимал переливающийся всеми цветами радуги отпечаток буквы «Р».

Вильям наложил на лоб повязку.

Однако у него еще оставалось целых восемнадцать экземпляров отпечатанного гномами письма. И тут ему в голову пришла достаточно смелая мысль. Он отыскал в своей картотеке адреса восемнадцати самых влиятельных горожан, которые, возможно, могли бы себе позволить незначительные расходы, написал каждому краткую сопроводительную записку, предложив свои услуги за… Немножко подумав, он аккуратно вписал «5$» и вложил оставшиеся отпечатки в конверты. Конечно, он всегда мог попросить господина Резника изготовить дополнительные копии, но это почему-то казалось неправильным. Одну такую доску старик-гравер вырезал целый день, и просить его отпечатать побольше писем было своего рода неуважением к его труду. Но уважать какие-то куски железа и механизмы? Машины – это ж не живые люди.

С этого-то и начались все неприятности. Они просто не могли не начаться. И он честно предупредил об этом гномов, хотя они на удивление равнодушно отнеслись к его прогнозам.

Карета подъехала к большому городскому особняку. Дверца открылась. Дверца закрылась. В двери особняка постучались. Дверь открылась. Дверь закрылась. Карета уехала.

Тяжелые шторы в одной из комнат, располагавшейся на первом этаже, были плотно задернуты, и сквозь них на улицу пробивалось лишь тусклое свечение. Голоса, которые также проникали сквозь шторы, были едва слышны, но любой внимательный слушатель мог заметить, что вдруг шум разговора резко стих. Потом раздался стук упавшего на пол кресла, и внезапно несколько людей заорали во все горло:

– Это и в самом деле он!

– Над нами что, решили подшутить?!

– Будь я проклят!

– Да он такой же он, как и я!

Постепенно крики стихли. А потом раздался чей-то очень спокойный голос:

– Ну хорошо. Хорошо. Можете его увести, господа. Поместите его в подвал и обеспечьте ему максимальные удобства.

Послышались шаги. Дверь открылась и закрылась.

– Можно просто подменить… – раздраженно начал было кто-то.

– Нет, нельзя. К счастью, насколько мне известно, наш гость не отличается выдающимся интеллектом, – продолжил первый говоривший.

Возражать этому голосу было не то чтобы немыслимо, а просто невозможно. Этот голос привык звучать в компании благодарных слушателей.

– Но он выглядит как точная копия…

– Да. Поразительно, не правда ли? И все же не будем чрезмерно усложнять ситуацию. Мы, господа, так сказать, караульные лжи. Мы одни стоим между этим городом и забвением, которое его ждет. Так не упустим же свой шанс. Возможно, Витинари действительно желает, чтобы люди стали меньшинством в этом великом городе, но, честно говоря, его гибель от рук наемного убийцы была бы… очень некстати. Она бы вызвала смуту, а смутой трудно управлять. Кроме того, как всем нам известно, кое-кто также может воспользоваться данным исходом. Нет. Есть третий путь. Плавный переход из одного состояния в другое.

– А что будет с нашим новым другом?

– О, нанятые нами специалисты славятся своей изобретательностью. Уверен, они знают, как следует поступить с человеком, лицо которого более ему не подходит.

Раздался смех.

Обстановка в Незримом Университете была несколько напряженной. Глядя в небо, волшебники быстро-быстро перебегали от здания к зданию.

Первопричиной суеты были, разумеется, лягушки. Не дожди из лягушек (нынче подобные бедствия случались в Анк-Морпорке очень и очень редко), а древесные лягушки родом из влажных джунглей Клатча. Эти проворные разноцветные существа, выделявшие самый смертоносный токсин в мире, счастливо обитали в огромном виварии, уход за которым был поручен студентам-первокурсникам (типа, если что, то невелика потеря: общий образовательный уровень не слишком пострадает).

Но иногда клатчскую древесную лягушку извлекали из вивария и помещали в небольшую банку. Там она на короткое время становилась действительно счастливой, после чего засыпала и просыпалась уже в бескрайних небесных джунглях.

Именно таким образом Университет получал активный ингредиент для пилюль, скармливаемых казначею и поддерживающих его в здравом уме – по крайней мере, внешне, ибо не все было так просто в старом добром НУ. На самом деле казначей был неизлечимым сумасшедшим и галлюцинировал более или менее непрерывно, но как-то раз, испытав особо жестокий приступ вертикального мышления, его коллеги-волшебники пришли к дружному выводу, что проблему казначея все-таки можно решить. Главное – найти формулу, которая заставит его постоянно галлюцинировать, что он абсолютно в здравом уме[1].

И эта идея действительно сработала. Правда, после нескольких неудачных попыток – на определенном этапе казначей несколько часов кряду считал себя книжным шкафом. Зато теперь он непрерывно галлюцинировал, будто является университетским казначеем. Это почти оправдывало побочные эффекты, а в частности – его уверенность в том, что он умеет летать.

Вообще на просторах множественной вселенной подобная уверенность не такой уж редкий случай, особенно после приема местного эквивалента пилюль из сушеных лягушек. Съев пару таких таблеток, человек нередко решает, что тяготение – это дело наживное. В результате он доставляет массу хлопот элементарной физике, а на улице внизу возникает небольшая транспортная пробка. Но когда о способности летать галлюцинирует волшебник, все обстоит несколько иначе…

– Казначей! Сию минуту спускайся! – пролаял в мегафон аркканцлер Наверн Чудакулли. – Ты прекрасно знаешь, я запретил тебе взлетать выше стен!

Казначей пошел на посадку в сторону лужайки.

– Ты меня звал, аркканцлер?

Чудакулли помахал перед ним листком бумаги.

– Ты как-то говорил, что мы тратим уйму денег на граверов, верно?

Приложив некоторые усилия, казначей переключил свой мозг на более или менее нормальную скорость.

– Говорил? Я?

– Да. Обвинил нас в «подрывании бюджета». Именно так и выразился. Как сейчас помню.

Некоторое время коробка передач, заменявшая казначею мозг, натужно скрипела. Наконец одна из шестеренок зацепила другую.

– О. Да, да, да. Как верно, – согласился казначей. Со щелчком на место встала еще одна шестеренка. – Целое состояние, каждый год. Гильдия Граверов…

– А вот этот парень заявляет, – аркканцлер сверился с листком, – что у него каждая тысяча слов – доллар. При заказе не менее десяти копий. Это дешево?

– По-моему, гм, у него что-то не то с резьбой, аркканцлер, – сказал казначей, наконец заставив свой голос звучать льстиво и успокаивающе. Как он знал из собственного опыта, при разговоре с Чудакулли это было самым разумным поведением. – Такой мизерной суммы не хватит даже на то, чтобы оправдать самшит.

– А еще здесь говорится… – Зашуршала бумага. – Размер букв – до десятого кегля, – сообщил Чудакулли.

Казначей на мгновение потерял над собой контроль.

– Да этот человек просто чудакнутый!

– Что?

– Прости, аркканцлер, я хотел сказать, такого быть не может! Даже если предположить, что кто-то способен вырезать столь мелкие буковки, дерево начнет крошиться уже после двух отпечатков!

– Судя по всему, ты в этом хорошо разбираешься…

– Мой двоюродный дедушка был гравером, аркканцлер. Счета за граверов – одна из основных статей расхода, как тебе хорошо известно. Не хочу хвастать, но с полной уверенностью могу сказать: мне удалось снизить цены Гильдии до самого…

– Ага, и теперь ты посещаешь каждый их ежегодный кутеж.

– Ну, Университет – крупный заказчик. Естественно, он получает приглашение на официальный банкет, а я, как человек, занимающий не последнюю должность, считаю частью своих обязанностей…

– Пятнадцать блюд, как я слышал.

– …и, конечно, соблюдая нашу политику поддержания дружеских отношений с городскими Гиль…

– Не считая орешков и кофе.

Казначей замялся. Порой аркканцлер был туп как пробка, но порой демонстрировал очень неприятную для собеседника проницательность.

– Проблема в том, аркканцлер, – попытался объяснить он, – что мы всегда возражали против использования подвижных литер. По магическим причинам, ведь…

– Да, да, знаю, – перебил его аркканцлер. – Но каждый день появляется что-то новое, какие-то… бланки, таблицы и боги знают, что еще. Ненавижу все эти бумаги, они только кабинет засоряют…

– Да, аркканцлер. Поэтому ты рассовываешь их по ящикам, а ночами выбрасываешь в окно.

– Чистый стол – чистый ум, – наставительно произнес аркканцлер и сунул листовку в руку казначея. – Почему бы тебе не сбегать туда? Вдруг это не пустое сотрясение воздуха? Подчеркиваю: сбегать, а не слетать. Большое спасибо.

На следующий день Вильям решил прогуляться к расположившимся за «Ведром» сараям. Честно говоря, его туда тянуло. Да и работы не было, а бездельничать он не любил.

Считается, что мир населяют люди двух типов. Одни, когда им подносят наполовину полный стакан, говорят, что он наполовину полон, а другие – что наполовину пуст.

Однако на самом деле мир принадлежит тем, кто, посмотрев на стакан, воскликнет: «А что случилось с этим стаканом? Простите? Простите?! Это что, мой стакан? Вот уж вряд ли. Мой стакан был полон! И он был куда больше!»

А на другом конце всемирной барной стойки сосредоточились люди другого типа, чей стакан разбит либо нечаянно опрокинут (как правило, теми, кто требует принести стакан большей емкости) или у которых совсем нет стакана, потому что они стоят в задних рядах и не могут привлечь внимание бармена.

Вильям принадлежал к «бесстаканным». Что было весьма странно, ведь он появился на свет в семье, которая не только владела очень большими стаканами, но и могла позволить себе содержать людей, дежуривших с бутылками наготове, дабы обеспечить постоянную наполненность этих самых стаканов.

Однако Вильям добровольно принял свою бесстаканность – и сделал это в достаточно раннем возрасте, сразу после окончания школы.

Брат Вильяма Руперт поступил в Акн-Морпоркскую школу наемных убийц, считавшуюся лучшим учебным заведением в мире для представителей полностаканного класса. А Вильяма, как менее важного сына, послали в Угарвард – школу-интернат, настолько мрачную и спартанскую, что только представителям высшего класса могло прийти в головы посылать туда своих сыновей.

Угарвард представлял собой гранитное здание, построенное на пропитанной нескончаемыми дождями вересковой пустоши, и здесь, как было заявлено в официальной презентации, из юношей делали мужчин. Применяемая концепция обучения предусматривала определенные потери и заключалась, насколько помнил Вильям, в очень простых и весьма насильственных играх под крайне полезным для здоровья дождем со снегом. Маленькие, медлительные, толстые и просто непопулярные ученики безжалостно отсеивались, как и было предназначено природой, но естественный отбор весьма многоликая штука, и Вильям обнаружил в себе некоторые способности к выживанию. К примеру, для того чтобы выжить на спортивной площадке, следовало быстро бегать и громко кричать, все время оказываясь – необъяснимым образом! – подальше от мяча. Как ни странно, тем самым он заработал себе репутацию пронырливого юноши, а пронырливость всегда высоко ценилась в Угарварде хотя бы потому, что действительные достижения в этой школе встречались достаточно редко. Преподавательский состав Угарварда искренне верил в то, что хорошо развитая пронырливость способна заменить менее значимые качества характера, такие как ум, предусмотрительность и воспитанность.

Та же самая пронырливость помогла Вильяму подружиться со словами. В Угарварде грамотность была не в почете, поскольку предполагалось, что тамошним выпускникам ручка понадобится лишь для того, чтобы написать свое имя (а этим искусством после трех-четырех лет обучения овладевали многие, если не все), и, пока шкафообразные форварды, которым предстояло стать как минимум местечковыми управителями или головами, усердно сопя, пытались научиться держать ручку так, чтобы не сломать ее, Вильям мирно коротал долгие дни за чтением того, что он сам пожелает.

Школу Вильям покинул с хорошим табелем успеваемости – обычное дело для ученика, лицо которого преподаватели вспоминают лишь с очень большим трудом. Но после этого у де Словва-старшего возникла проблема, что делать дальше со своим отпрыском.

Вильям был младшим сыном, а по традиции, таких посылают в какой-нибудь храм или еще куда-нибудь подальше, откуда они не могут нанести серьезного вреда. Но увлечение чтением уже принесло свои плоды. Вильям понял, что относится к молитве не иначе как к изощренному способу умиротворения природных бедствий.

Область земельного управления выглядела более привлекательно, но, по мнению Вильяма, земля в общем и целом неплохо управляла собой сама, без чьей-либо посторонней помощи. Он был полностью на стороне сельской местности – при условии, что она находилась по другую сторону окна.

Карьера военного его также не прельщала. Вильяму претило убивать людей, с которыми он даже не был знаком.

Зато ему нравилось читать и писать. Ему нравились слова. Слова не кричали, не издавали громких звуков, чего нельзя было сказать о членах его семьи. Они не требовали месить грязь в промозглую погоду. Не принуждали охотиться на безобидных животных. Они делали то, что им велели. Поэтому он сказал, что хочет выбрать карьеру писаря.

Его отец буквально взорвался. В его личном мирке писари находились всего на одну ступень выше учителей. О боги, они ведь даже не знают, с какой стороны к лошади подходить! Дальше были и другие Слова.

Так Вильям очутился в Анк-Морпорке – там, куда съезжаются все потерянные и заблудшие души. Так он и стал зарабатывать на жизнь словами, на тихую, мирную жизнь. Но, как считал сам Вильям, он еще легко отделался по сравнению с братом Рупертом, который был большим и добродушным – прирожденным учеником Угарварда, вот только родился он первым, а не вторым.

А потом разразилась война с Клатчем…

Ее нельзя было назвать значительной, она закончилась, даже не начавшись, – она была войной, в существовании которой не хотела признаваться ни одна из воевавших сторон, но одним из событий, произошедших за несколько бестолковых дней этой жалкой заварушки, была смерть Руперта де Словва. Он умер за свои убеждения, одним из которых – чисто угарвардская черта – была вера в то, что храбрость способна заменить доспехи. Что если заорать погромче, то клатчцы развернутся и обратятся в бегство.

Во время последней встречи с Вильямом отец достаточно долго распространялся о славных и благородных традициях де Словвов. Большей частью де Словвы считали традиционным нести весьма неприятную погибель всяким чужеземцам, но вторым почетным призом, насколько понял Вильям, было самим сложить голову на поле брани. Де Словвы всегда откликались на зов города. Только для этого они и существовали. Вот и семейный девиз гласил: «Верное Слово В Нужном Месте». Лорд де Словв никак не мог понять, почему Вильям не захотел поддержать столь славную традицию и поступил так, как всегда поступал в подобных случаях, то есть… никак не поступил.

Ныне между де Словвами пролегала вечная мерзлота тишины, по сравнению с которой даже зимний мороз мог показаться сауной.

Предаваясь мрачным размышлениям о прошлом, Вильям наконец добрел до словопечатни, однако внутри его ждал приятный сюрприз: там университетский казначей оживленно спорил с Хорошагорой о теории слов.

– Погоди, погоди, – говорил казначей. – Несомненно, фигурально выражаясь, слово состоит из отдельных букв, но они, если можно так выразиться… – он грациозно помахал длинными пальцами, – существуют лишь теоретически. Несомненно, они, то есть буквы, – это всего-навсего потенциальные частицы слова, а потому в высшей степени наивно полагать, будто они обладают действительным существованием, так сказать, униально и сепаративно. Да и сама идея обладания буквами физического существования является с философской точки зрения крайне пугающей. Как, несомненно, и идея о носах или пальцах, бегающих по миру самостоятельно…

«Три раза “несомненно”», – подумал Вильям, привыкший замечать подобные вещи. Если человек за достаточно короткое время целых три раза произносит «несомненно», это свидетельствует о том, что его внутренняя пружина вот-вот лопнет.

– У нас целые ящики букв, – без всякого выражения произнес Хорошагора. – Мы можем составить из них любые слова.

– В этом вся и беда, понимаешь! – воскликнул казначей. – А если металл запомнит слова, которые отпечатал? Граверы, по крайней мере, переплавляют пластины, и очищающая сила огня…

– Прошу прощения, ваша волшебность, – перебил его Хорошагора.

Один из гномов осторожно похлопал его по плечу и передал лист бумаги, который был тут же вручен казначею.

– Молодой Кеслонг приготовил тебе небольшой сувенир на память, – пояснил Хорошагора. – Пока ты говорил, он набирал. И вот, прямиком с отпечатной плиты. Быстрый паренек.

Казначей попробовал смерить молодого гнома строгим взглядом, хотя с гномами подобная тактика усмирения никогда не работала: там и мерить-то было особо нечего.

– Правда? – наконец буркнул казначей. – Как интересно… – Он пробежал взглядом лист.

И выпучил глаза.

– Но это же… Когда я говорил… Я ж только что это сказал… Как вы узнали, о чем я буду говорить… Мои точные слова… – заикаясь, забормотал казначей.

– Точные и совсем не оправданные, – добавил Хорошагора.

– Минуточку… – тут же вскинулся казначей. Вильям оставил их спорить дальше и отправился в экскурсию по словопечатне. Вот отпечатная плита – большой плоский камень, используемый в качестве верстака. Это понятно, все граверы пользуются таким. Вот гномы снимают листы бумаги с металлических букв, и это тоже понятно. Кстати, слова казначея были действительно ничем не оправданны. Душа у металла? Это же просто смешно.

Вильям заглянул через голову гнома, который усердно собирал буквы в маленьком железном лотке – короткие пальцы так и летали над подносом со шрифтом. Все прописные буквы лежали в коробочках в верхней части подноса, строчные – в нижней. По движениям рук можно было догадаться о том, какой текст набирал гном.

– $-$-$-а-р-а-б-о-т-а-й-В-С-в-о-б-о-д-н-о-е-В-р-е-м-я… – пробормотал Вильям.

Вдруг его посетила догадка. Нет, не догадка – это была абсолютная уверенность. Вильям опустил взгляд на грязные листы бумаги, лежащие рядом с лотком.

Мелкий остроконечный почерк безошибочно идентифицировал автора как хапужного прощелыгу, напрочь лишенного деловой хватки.

На Себя-Режу-Без-Ножа никогда не садились мухи – боялись, что он сдерет с них арендную плату.

Вильям машинально достал из кармана блокнот и аккуратно записал в нем, используя придуманные им самим сокращения:

«Поразт. соб. нач. прсх. в Грд. в свз. с откр. Слвпчтни гнм. Г. Хорошагорой (пд. вывес. «Ведра»), чт. вызв. знч. инт. у мн. гржн., вкл. вед. торгвц.».

Прервавшись, он прислушался. Разговор в другом конце комнаты явно приобретал более дружелюбный характер.

– Сколько-сколько? И это за тысячу штук? – переспросил казначей.

– Чем партия больше, тем дешевле, – откликнулся Хорошагора. – Но мы работаем и с маленькими тиражами.

Лицо казначея засветилось теплотой, как у человека, который привык иметь дело с числами и который вдруг увидел, что некое огромное и очень неприятное число буквально на глазах уменьшается до незначительных размеров. В таких обстоятельствах у принципов нет ни единого шанса. А на видимой части лица Хорошагоры появилась жадная ухмылка, как у человека, который только что научился превращать свинец в еще большее количество золота.

– Конечно, такие большие контракты утверждает лично аркканцлер, – промолвил казначей, – но смею тебя уверить: он очень внимательно прислушивается ко всему, что я скажу.

– Нисколько не сомневаюсь в этом, ваша волшебность, – радостно откликнулся Хорошагора.

– Гм, кстати, – задумчиво произнес казначей, – у вас тут существует такая вещь, как ежегодный банкет?

– Да, определенно, – ответил гном.

– И когда он состоится?

– А когда надо?

«Сд. по всму, вт-вт. бдт. закл. круп. сдлк. с 1 Образ. Учр. Грд.», – написал Вильям, а потом, поскольку был честным человеком, добавил: «Инф. из Дов. Ист.».

Совсем неплохо. Только сегодня утром он разослал письма, а на руках уже важная информация для следующего послания…

…Которое заказчики ожидают получить не раньше через месяц. Однако к тому времени важная информация станет не столь уж важной – есть такое смутное, но вполне определенное ощущение. С другой стороны, если он не донесет эти новости, кто-нибудь обязательно выкажет недовольство. Как в прошлом году с тем дождем из собак, случившимся на улице Паточной Шахты. Ладно бы забыл сообщить, так ведь дождя и вовсе не было!

Можно, конечно, попросить гномов подобрать буквы покрупнее… Но одной сплетни маловато будет.

Проклятье.

Нужно подсуетиться и найти что-нибудь еще. Действуя скорее импульсивно, Вильям подскочил к уже собиравшемуся уходить казначею.

– Э-э, прошу прощения…

Казначей, пребывая в бодром и радостном расположении духа, доброжелательно поднял бровь.

– Гм? – вопросил он. – Господин де Словв, если не ошибаюсь?

– Да, он самый… Я…

– Спасибо за предложение, но Университет располагает собственными записными кадрами, – отмахнулся казначей.

– Э-э… Я просто хотел узнать, что ты думаешь о новой отпечатной машине господина Хорошагоры, – сказал Вильям.

– Зачем?

– Э-э… Ну, я просто хотел бы знать. Чтобы рассказать об этом в своем новостном письме. Понимаешь? Точка зрения ведущего специалиста анк-морпоркского чарологического учреждения и всякое такое.

– О? – Казначей задумался. – Ты имеешь в виду те писульки, которые ты рассылаешь герцогине Щеботанской, герцогу Сто Гелитскому и прочим подобным людям?

– Именно, господин, – подтвердил Вильям. Волшебники были такими снобами.

– Гм… Что ж, пожалуй, ты можешь написать, что, по моему мнению, это шаг в нужном направлении, который… будет приветствован всеми прогрессивно мыслящими людьми и который наконец втащит наш брыкающийся и вопящий город в век Летучей Мыши. – Под орлиным взором казначея Вильям прилежно зафиксировал эти слова в своем блокнотике. – Кстати, мое полное имя – доктор А. А. Круттивертти, доктор математики (седьмой), доктор чарологии, бакалавр оккультизма, магистр кулинарии… Круттивертти через «о».

– Конечно, доктор Круттивертти. Вот только, э-э, век Летучей Мыши уже подходит к концу. Может, ты хочешь, чтобы наш брыкающийся и вопящий город наконец вытащили из века Летучей Мыши?

– Несомненно.

Вильям записал и это. Для него всегда было загадкой, почему кого-то, кто тем временем брыкается и вопит, обязательно нужно тащить. Почему нельзя просто взять за руку и повести?

– Надеюсь, ты пришлешь мне экземпляр своего письма? – осведомился казначей.

– Конечно, доктор Круттивертти.

– Если еще что-нибудь понадобится, спрашивай, не стесняйся.

– Спасибо, доктор. Кстати, насколько мне известно, Незримый Университет всегда выступал против использования наборного шрифта.

– О, я думаю, настало время раскрыть свои объятия волнующим перспективам, которые сулит нам наступающий век Летучей Мыши, – пояснил казначей.

– Мы… Э-э, как я упоминал, доктор, он уже вовсю отступает.

– Стало быть, нужно поторопиться, не так ли?

– Верно подмечено.

– Что ж, мне пора лететь, – сказал казначей. – Жаль только, нельзя.

Лорд Витинари, патриций Анк-Морпорка, потыкал пером в чернильницу, проламывая покрывающую чернила тонкую корочку льда.

– Почему ты не заведешь себе нормальный камин? – спросил Гьюнон Чудакулли, первосвященник Слепого Ио и неофициальный представитель городского религиозного истэблишмента. – Я, конечно, не сторонник душных помещений, но здесь откровенно холодно!

– Слегка свежо, не без этого, – согласился лорд Витинари. – Странно, но лед светлее чернил. Чем это вызвано, как думаешь?

– Вероятно, наукой, – расплывчато изрек Гьюнон.

Подобно своему брату Наверну, волшебнику и аркканцлеру НУ, Гьюнон не любил занимать свою голову заведомо дурацкими вопросами. И боги, и магия нуждались в разумных, непоколебимых людях, а братья Чудакулли были непоколебимы, как скалы. И примерно так же разумны.

– А. Неважно… О чем мы там говорили?

– Хэвлок, ты должен положить этому конец, понимаешь? У нас ведь была договоренность.

Витинари, похоже, занимали только чернила.

– Должен, ваше преосвященство? – переспросил он спокойным тоном, не поднимая головы.

– Ты же знаешь, все мы дружно выступаем против этой чепухи с подвижными литерами!

– Напомни мне еще раз… Смотри, смотри, он постоянно всплывает на поверхность!

Гьюнон вздохнул.

– Слова слишком важны, чтобы доверить заботу о них механизмам. Мы ничего не имеем против граверов. Ничего не имеем против слов, которые надежно закреплены. Но слова, которые можно разобрать, а потом сделать из них другие слова… Это же чрезвычайно опасно! Мне казалось, ты тоже это не одобряешь?

– В широком смысле не одобрял и не одобряю, – подтвердил патриций. – Но долгие годы управления этим городом, ваше преосвященство, научили меня одной очень важной вещи: вулкану тормоза не приделаешь. Иногда разумнее позволить событиям развиваться естественным путем. Вскоре они перестают развиваться и умирают. Так происходит чаще всего.

– Раньше, Хэвлок, ты не отличался столь снисходительным отношением, – заметил Гьюнон.

Патриций посмотрел на него холодным взглядом, который длился ровно на пару секунд дольше, чем того требовала комфортность.

– Гибкость и понимание всегда были моим девизом, – сказал он.

– О боги, правда?

– Абсолютная. А сейчас я хочу, чтобы ты и твой брат, ваше преосвященство, проявили некоторую гибкость. Напоминаю, это предприятие основано гномами. Кстати, ваше преосвященство, назови-ка мне самый крупный гномий город.

– Что? О… Сейчас вспомню… По-моему, это…

– Да-да, именно так все и реагируют. Но на самом деле это Анк-Морпорк. Здесь сейчас живет более пятидесяти тысяч гномов.

– Не может быть!

– Уверяю тебя. Недавно мы установили очень хорошие связи с сообществами гномов Медной горы и Убервальда. Имея дело с гномами, я всегда старался, чтобы дружественная рука нашего города была слегка наклонена вниз. Кстати, учитывая нынешнее временное охлаждение в наших отношениях, все мы весьма рады, что баржи, груженные на гномьих рудниках углем и осветительным жиром, прибывают в город каждый день. Улавливаешь, что я имею в виду?

Гьюнон бросил взгляд на камин, в котором тлел одинокий кусочек угля.

– Кроме того, – продолжил патриций, – игнорировать этот новый тип, гм, отпечати становится все сложнее. Крупные отпечатни уже существуют в Агатовой империи, а также в Омнии, о чем ты наверняка знаешь. Именно из Омнии в огромных количествах поставляются «Книга Ома» и памфлеты, которые там так популярны.

– Фанатичные бредни… – пожал плечами Гьюнон. – Ты давно должен был их запретить.

На сей раз взгляд патриция был куда более продолжительным.

– Запретить религию, ваше преосвященство?

– Ну, под запретом я имел в виду…

– Никто и никогда не называл меня деспотом, ваше преосвященство, – отчетливо произнес лорд Витинари.

– По крайней мере дважды, ха-ха-ха, – решил разрядить обстановку Гьюнон Чудакулли.

Правда, слегка неудачно.

– Прошу прощения?

– Я сказал: по крайней мере дважды… Ха-ха-ха.

– Вынужден извиниться, но я действительно не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Так, небольшая шутка, Хэв… ваше сиятельство.

– А. Шутка. Ха-ха, – сказал лорд Витинари. Слова завяли еще в воздухе. – Да. Так вот. В общем и целом омниане обладают полной свободой в том, что касается распространения благих вестей, поступивших от Ома. Однако не стоит унывать! Думаю, Ио не менее исправно снабжает вас своими благими вестями.

– Что? О да, конечно. В прошлом месяце он немного простудился, но быстро поправился.

– Грандиозно. Воистину благая весть. Не сомневаюсь, наши отпечатники с радостью распространят ее по городу. Удовлетворят все ваши требования, даже самые строгие.

– Стало быть, ваше сиятельство, вы печетесь только о нашем благополучии?

– Разумеется, – подтвердил лорд Витинари. – Мои мотивы, как всегда, абсолютно прозрачны.

Гьюнон подумал, что «абсолютно прозрачны» может означать одно из двух: либо эти самые мотивы видны насквозь, либо их просто нельзя увидеть.

Лорд Витинари просмотрел несколько лежащих на столе бумаг.

– Как вижу, за прошедший год Гильдия Граверов трижды поднимала свои расценки.

– А… Понимаю… – протянул Гьюнон.

– В основе всякой цивилизации лежат слова, ваше преосвященство. Собственно, цивилизация – это и есть слова. А столь важными вещами разбрасываться не стоит. Мир крутится, ваше преосвященство, и мы должны поспевать за ним. – Патриций улыбнулся. – Было время, когда народы дрались между собой, точно огромные хрюкающие животные в болоте. Анк-Морпорк правил большей частью этого болота, потому что у него были более острые когти. Но сейчас место железа заняло золото, и, боги не дадут соврать, анк-морпоркский доллар стал самой надежной в мире валютой. А завтра… возможно, оружием станут слова. Самые лучшие слова, самые быстрые слова, последние слова. Выгляни в окно. Что ты там видишь?

– Туман, – ответил первосвященник.

Витинари вздохнул. Иногда погода не помогала, а только мешала разговору.

– Если бы день был ясным, – резко произнес он, – ты увидел бы высокую клик-башню, стоящую на другом берегу реки. Слова прилетают сюда из самых дальних уголков континента. Еще недавно на то, чтобы обменяться письмами с послом в Орлее, у меня уходил целый месяц. А сейчас я могу получить его ответ на следующий день. Некоторые вещи стали гораздо проще, но одновременно все стало намного сложнее. Мы должны изменить наш образ мысли. Должны идти в ногу со временем. Ты о клик-торговле слышал?

– Конечно. Торговые суда постоянно…

– Я имею в виду, теперь ты можешь послать сообщение по семафору в Орлею и заказать, скажем… пинту креветок. Разве это не замечательно?

– Но они же протухнут, пока их сюда привезут!

– Конечно. Я просто привел пример. А теперь представь, что креветка – это сгусток информации! – воскликнул лорд Витинари, и глаза его засверкали.

– То есть… креветки могут путешествовать по семафору? – осторожно уточнил первосвященник. – Разумеется, их можно попробовать зашвырнуть как можно дальше, но…

– Я пытаюсь объяснить тебе тот факт, что информация тоже продается и покупается, – перебил лорд Витинари. – А также еще один простой факт: то, что раньше казалось невозможным, теперь вполне осуществимо. Короли и правители приходят и уходят, оставляя после себя лишь изваяния в пустыне, а пара молодых людей, скромно трудящихся в своей мастерской, меняет весь мировой уклад.

Патриций подошел к столу, на котором была разложена карта Диска. Это была рабочая карта, то есть человек, который ею пользовался, привык обращаться к ней довольно часто. Карта вся была испещрена надписями и пометками.

– Мы всегда боялись нашествия захватчиков извне, – сказал патриций. – Всегда считали, что перемены придут из-за городских стен, несомые на острие меча. А потом огляделись и поняли, что перемены приходят из головы самого обычного человека. Встретив его на улице, мы даже не обратим на него внимания! В определенных условиях было бы разумнее отрубить эту голову, но в последние дни таких голов появилось слишком много.

Витинари показал на рабочую карту.

– Тысячу лет назад мы считали, что мир похож на чашу. Пятьсот лет назад мы точно знали, что мир – это шар. Сейчас мы уверены, что мир круглый и плоский и покоится на спине у слонов, которые стоят на гигантской черепахе. – Он повернулся и снова улыбнулся первосвященнику. – Интересно, какую форму мир приобретет завтра?

Славная семейная традиция Чудакулли гласила: не выпускай нить, пока не распустишь весь предмет одежды.

– А кроме того, у них такие маленькие, похожие на щипчики штучки, которые постоянно цепляются…

– У кого?

– У креветок. Они цепляются…

– Ты воспринял меня слишком буквально, ваше преосвященство, – резко произнес Витинари.

– О.

– Я просто пытался объяснить, что, если не поймать события за шиворот, они схватят нас за горло.

– О да, ваше сиятельство, это может закончиться большой бедой, – глубокомысленно изрек Чудакулли.

Эта фраза всегда работала, в любом споре. Кроме того, в подавляющем большинстве случаев она соответствовала истине.

Лорд Витинари вздохнул.

– Закончиться большой бедой… – повторил он. – Что ж, так зачастую и происходит. Такова природа вещей. И нам остается лишь уйти с песней. – Он выпрямился. – И тем не менее я лично нанесу визит гномам, о которых шла речь.

Патриций протянул руку, чтобы позвонить в стоящий на столе колокольчик, но вдруг остановился, улыбнулся первосвященнику и снял со специальных крючков бронзовую, отделанную кожей трубку. Ее нижняя половина была исполнена в виде головы дракона.

Свистнув в трубку, он произнес:

– Господин Стукпостук? Мою карету…

– Мне кажется, – сказал Чудакулли, бросив беспокойный взгляд на клыкастую переговорную трубку, – или здесь действительно воняет?

Лорд Витинари непонимающе посмотрел на него, потом опустил глаза.

Под его столом стояла корзина. В ней, как могло показаться на первый взгляд (и определенно на первый нюх), лежала дохлая собака. Всеми четырьмя лапами вверх. Только периодическое дуновение ветерка свидетельствовало о том, что внутри животного еще происходят какие-то процессы.

– Это все из-за зубов, – холодно произнес Витинари.

Пес Ваффлз повернулся на бок и уставился на первосвященника злобным черным зраком.

– Выглядит совсем неплохо для песика его возраста, – похвалил Гьюнон, предприняв отчаянную попытку вскарабкаться вверх по склону, который вдруг стал очень и очень крутым. – Сколько ему сейчас?

– Шестнадцать, – ответил патриций. – То есть больше ста, если по человеческим меркам.

Выпустив из недр корзины зловонное облако, Ваффлз заставил себя принять сидячее положение и зарычал.

– А на вид такой здоровый… – сказал Гьюнон, стараясь не дышать. – Для своего возраста, разумеется. А к запаху… К нему ведь привыкаешь.

– К какому запаху? – спросил лорд Витинари.

– А. Ну да. Конечно, – тут же согласился Гьюнон.

Вскоре карета лорда Витинари, грохоча по покрытым грязным снегом булыжникам, направилась в сторону Тусклой улицы, и ее владельцу даже в голову не могло прийти, что совсем рядом, в одном подвале, сидит на цепи очень похожий на него человек.

Цепь была достаточно длинной и позволяла человеку добраться до кровати, дыры в полу и стола, рядом с которым стоял стул.

В данный момент человек сидел за столом. Напротив расположился господин Кноп. Господин Тюльпан с угрожающим видом стоял у стены. Любому мало-мальски опытному наблюдателю было понятно, что они разыгрывают из себя хорошего стражника и плохого стражника. Вот только стражников тут не было. Зато присутствовал господин Тюльпан, который всегда готов был обеспечить своему ближнему пару-другую приятных минут.

– Ну… Чарли, – ухмыльнулся господин Кноп, – что скажешь?

– А это законно? – спросил человек, которого назвали Чарли.

Господин Кноп развел руками.

– А что есть закон? Просто слова на бумаге. Не волнуйся, Чарли, ты не сделаешь ничего плохого.

Чарли неуверенно кивнул.

– Но десять тысяч долларов… За хорошие поступки таких денег не платят, – возразил он. – По крайней мере, за то, чтобы произнести всего-навсего несколько слов.

– Чарли, – успокаивающе промолвил господин Кноп, – присутствующий здесь господин Тюльпан однажды заработал куда больше. И он тоже всего-навсего сказал несколько слов.

– Ага, – подтвердил господин Тюльпан. – «Гони, ять, бабки или прощайся с девчонкой». Так и сказал.

– И что, это был хороший поступок? – спросил Чарли, которому, по мнению господина Кнопа, действительно не терпелось встретиться со Смертью.

– Ну, в той ситуации… Да, хороший, – ответил господин Кноп.

– Да, но чтоб платили такие деньги… – продолжал сомневаться Чарли, явно страдающий манией самоубийства.

Глазами он постоянно стрелял в сторону громадной фигуры господина Тюльпана, который в одной руке держал бумажный пакет, а в другой – ложку. Ложку он использовал для того, чтобы переправлять мелкий белый порошок из пакета в нос, рот и один раз – Чарли готов был поклясться! – в ухо.

– Ну, ты человек особый, Чарли, – сказал господин Кноп. – Кроме того, потом тебе придется скрыться. На достаточно долгое время.

– Ага, – кивнул господин Тюльпан, выдохнув облако порошка.

По комнате разнесся резкий запах нафталина.

– Хорошо, но зачем понадобилось меня похищать? Я спокойно запирал дверь на ночь, и вдруг… бац! А еще вы посадили меня на цепь.

Господин Кноп решил сменить тактику. Чарли слишком много спорил для человека, находящегося в одной комнате с господином Тюльпаном, и особенно с господином Тюльпаном, который уже съел почти половину пакета нафталиновых шариков.

– Дружище, ну что толку ворошить прошлое? – широко улыбнулся господин Кноп. – Это ведь бизнес. Нам и нужно-то всего пару дней твоего времени! А за это ты получишь целое состояние и, что особенно важно, Чарли, долгую жизнь, чтобы его истратить.

Как выяснилось, Чарли вдобавок страдал крайне запущенной формой тупости.

– А откуда вы знаете, что я никому ничего не расскажу? – с подозрением осведомился он.

Господин Кноп вздохнул.

– Мы тебе верим, Чарли.

Этот человек владел маленькой одежной лавкой в Псевдополисе. Мелкие лавочники просто обязаны быть хитрыми. Обсчитывая покупателя, они всякий раз демонстрируют исключительную ловкость.

«Вот тебе и физиогномика…» – мрачно подумал господин Кноп. Этот человек был вылитый патриций, просто как две капли воды, вот только лорд Витинари давно бы уже понял, что за скверный сюрприз приготовило для него будущее, тогда как Чарли до сих пор лелеял надежду, что ему-таки удастся остаться в живых и даже перехитрить самого господина Кнопа. Он действительно пытался хитрить! Сидел всего в нескольких футах от господина Тюльпана – человека, который нюхал измельченное средство от моли, – и пытался юлить. Такой тип не мог не вызывать восхищения.

– Но в пятницу мне нужно быть дома, – строго сказал Чарли. – Мы ведь до пятницы уложимся?

Сарай, который сняли гномы, за всю свою неровную деловую жизнь успел побывать и кузницей, и прачечной, и дюжиной других предприятий. Предыдущий арендатор устроил тут фабрику по изготовлению коней-качалок, искренне считая эти игрушки Великим Прорывом и не понимая, что на самом деле находится на грани Громадного Провала. Ряды недоделанных коней, которых господин Сыр так и не смог продать, дабы возместить задолженность по арендной плате, до сих пор занимали одну из стен, поднимаясь к самой оловянной крыше. На полке, висящей неподалеку, стояли ржавеющие жестянки с красками. Из банок торчали окаменевшие кисти.

Отпечатный станок, вокруг которого суетились несколько гномов, оккупировал центр помещения. Вильяму и раньше доводилось видеть такие станки. Похожими пользовались граверы. Но этот станок обладал неким органическим свойством. Изменению станка гномы посвящали ничуть не меньше времени, чем его использованию. Постоянно доставлялись какие-то дополнительные валики, бесконечные ремни… Отпечатный станок рос буквально на глазах.

Хорошагора сосредоточенно склонился над одним из наклонных ящиков, поделенных на множество мелких отделений, и его пальцы резво порхали над маленькими, заполненными свинцовыми буквами отделениями.

– А почему для буквы «Е» отделение больше?

– Потому что она чаще используется.

– И поэтому оно расположено в центре ящика?

– Да. А также «П», потом «Т», потом «А»…

– По-моему, более привычным было бы увидеть в самом центре именно «А».

– Ну а мы положили «П».

– И у вас «Н» больше, чем «У», а «У» – гласная.

– Люди чаще используют «Н», чем тебе кажется.

В противоположном конце комнаты коротенькие пальцы Кеслонга танцевали над другим лотком с буквами.

– Знаешь, если приглядеться, можно понять, над чем он… – начал Вильям.

Хорошагора поднял голову и, прищурившись, посмотрел на Кеслонга.

– «…$$$аработай… В… Свободное…» – прочел он. – Похоже, господин Достабль опять приходил.

Вильям снова уставился на ящик с буквами. Потенциально перо тоже содержит все, что ты собираешься написать. Но содержит чисто теоретически, то есть безопасно. Перо – безвредная, обычная штука, в то время как эти тускло-серые кубики выглядели угрожающе. И он понимал людей, у которых они вызывали беспокойство. Эти кубики, казалось, говорили: «Соедини нас вместе, и мы станем всем, что ты захочешь. И тем, чего не захочешь, – тоже. Мы можем написать все, что угодно. Смотри: “б”, “е”, “д”, “а”. Получилось “беда”…»

Использовать подвижные буквы мог всякий, закон этого не запрещал, но граверы предпочитали работать по-своему: «Этот мир функционирует так, как нужно нам, большое спасибо». Поговаривали, что лорд Витинари тоже недолюбливает подвижные буквы, ведь чем больше слов, тем больше люди нервничают. Ну а волшебники и священнослужители выступали против, потому что, с их точки зрения, слова слишком важная штука, чтобы ими просто так разбрасываться.

Гравюра есть гравюра, это вещь цельная и уникальная. Но если ты берешь свинцовые буквы, которыми было набрано, допустим, слово божье, и используешь их для отпечатывания кулинарной книги, что происходит со священной мудростью? Что за пирог у тебя выйдет? А если для книг по навигации используется тот же шрифт, которым отпечатали книги заклинаний? О, твое путешествие может закончится где угодно.

Именно в этот момент (история любит, чтобы все было аккуратненько) Вильям услышал, как к дому подъехала карета. И буквально через несколько секунд в сарай вошел лорд Витинари. Он остановился, тяжело опираясь на трость, и с умеренным интересом оглядел помещение.

– Надо же… Лорд де Словв, – немного удивленно произнес он. – Я и подумать не мог, что ты связан с данным предприятием…

Вильям, покраснев, поспешил навстречу верховному правителю города.

– Господин де Словв, ваше сиятельство.

– О да, конечно. Несомненно. – Взгляд лорда Витинари скользнул по заляпанной краской комнате, остановился на груде радостно скалящихся коней, потом перешел на кропотливо трудившихся гномов. – Да, конечно. И кто здесь главный? Ты?

– Здесь нет главных, ваше сиятельство, – откликнулся Вильям. – Но разговорами, как мне кажется, занимается господин Хорошагора.

– А в чем именно заключается цель твоего присутствия?

– Э… – Вильям замялся, хотя знал, что в разговоре с патрицием это не самый умный поступок. – Честно говоря, ваше сиятельство, в моей конторе безумно холодно, а здесь тепло и… очень увлекательно. Вообще-то я вовсе не…

Лорд Витинари вскинул руку, перебивая:

– Будь добр, попроси господина Хорошагору подойти ко мне.

Подводя Гуниллу к высокой фигуре патриция, Вильям торопливо шептал гному на ухо советы, как вести себя в сложившейся ситуации.

– Ага, вот и здорово, – сказал патриций. – Если позволишь, я бы хотел задать тебе пару вопросов.

Хорошагора кивнул.

– Во-первых, не занимает ли господин Себя-Режу-Без-Ножа Достабль какую-либо руководящую должность на данном предприятии?

– Что?! – изумился Вильям.

Этого вопроса он точно не ожидал.

– Ну, такой пройдошливый типчик, сосисками торгует…

– Он? Нет, что вы. Тут участвуют только гномы.

– Понятно. Во-вторых, под этим зданием никакая трещина во времени-пространстве не проходит?

– Что?! – изумился на сей раз Гунилла.

Патриций вздохнул.

– Я правлю городом очень долго. А любой правитель, который находится у власти такой срок, с грустной неизбежностью осознает: если кто-либо, пусть даже из самых лучших побуждений, основывает новое предприятие, этот «кто-то» всегда с каким-то сверхъестественным предвидением размещает свое дело в месте, которое способно нанести максимальный ущерб структуре реальности. Несколько лет назад случилось фиаско с голывудскими движущимися картинками. А это дело с Музыкой, В Которой Слышен Глас Рока? С ним мы так и не смогли до конца разобраться. Да и волшебники проникают в Подземельные Измерения настолько часто, что впору устанавливать вращающуюся дверь. Также, наверное, не стоит напоминать о том, что случилось, когда покойный господин Хонг решил открыть свои «Три Веселых Сколько-Съешь Рыбы» на Дагонской улице во время лунного затмения. А? Поэтому, господа, было бы очень приятно узнать, что в этом городе нашелся некто, занявшийся простым делом, которое не вызовет появления на улицах человекоядных монстров со щупальцами и всяких ужасных привидений.

– Что? – переспросил Хорошагора.

– Мы не заметили тут никаких трещин, – сказал Вильям.

– Но, может, именно на этом месте некогда проводились ужасные, связанные с таинственным культом обряды, суть которых пропитала все вокруг? А теперь эта суть только и ждет удобного момента, чтобы восстать, и все снова закончится пожиранием людей?

– Что? – в который раз повторил Гунилла и беспомощно посмотрел на Вильяма.

– Здесь раньше делали коней-качалок, – выдавил тот.

– Правда? Всегда считал, что в конях-качалках есть нечто зловещее, – сказал лорд Витинари.

Он выглядел немного разочарованным, но потом быстро повеселел и указал на огромный камень, на котором собирали шрифт.

– Ага! – воскликнул он. – Этот камень, ненарочно выкопанный в поросших кустарником руинах древнего мегалитического круга, окроплен кровью тысяч невинных душ, которые наверняка ждут своего часа, дабы восстать из мертвых и отомстить! Уж можете мне поверить.

– Он был специально вытесан для меня моим братом, – сообщил Гунилла. – И я не потерплю подобных разговоров, господин. Кто ты такой, чтобы являться сюда и обвинять нас в подобном непотребстве?

Вильям выскочил вперед со скоростью, равной безопасной для здоровья скорости ужаса.

– Может, ваше сиятельство, я отведу господина Хорошагору в сторонку и объясню ему кое-что? – быстро предложил он.

Губы патриция, растянутые в широкой и немного недоуменной улыбке, даже не дрогнули.

– Какая хорошая мысль, – кивнул он, и Вильям мгновенно потащил упирающегося гнома в угол. – Уверен, потом он будет тебе весьма благодарен.

Опершись на трость, лорд Витинари с благожелательным интересом принялся рассматривать отпечатный станок, а тем временем за его спиной Вильям де Словв объяснял гному некоторые реалии политической жизни Анк-Морпорка, а именно те из них, что помогали очень быстро распрощаться с собственной жизнью. Руки Вильяма многозначительно жестикулировали.

Буквально через полминуты Хорошагора вернулся и встал перед патрицием, заткнув большие пальцы рук за ремень.

– Я говорю так, как считаю нужным. Да, – заявил он. – Всегда говорил, всегда буду…

– Кстати, давно терзался загадкой: что именно вы называете лопатой? – вдруг спросил лорд Витинари.

– Что?! Никогда не пользовался лопатой! – рявкнул рассерженный гном. – Крестьяне пользуются лопатами. А у нас, у гномов, лопатки!

– Да, так я и думал, – кивнул лорд Витинари.

– Молодой Вильям говорит, мол, ты безжалостный деспот, который терпеть не может отпечатное дело. А я говорю, что ты справедливый человек, который не станет мешать гному честно зарабатывать на жизнь. Ну и кто прав, он или я?

Улыбка никуда не девалась с лица патриция.

– Господин де Словв, можно тебя на минуту?

Витинари по-товарищески обнял Вильяма за плечи и ласково отвел в сторону от уставившихся на них гномов.

– Я лишь сказал, что кое-кто зовет вас… – попытался оправдаться Вильям.

– Что ж, господин де Словв, – перебил патриций, небрежно отмахнувшись от его объяснений. – Вопреки всему моему опыту, который говорит обратное, тебе почти удалось убедить меня в том, что здесь мы имеем дело с невинной попыткой ведения бизнеса, которая будет осуществлена без заполнения моих улиц всякой оккультной дрянью. Очень трудно представить, чтобы подобное не случилось в Анк-Морпорке, но я согласен признать: такое все ж возможно. Кстати, мне кажется, что касающийся словопечатен вопрос может быть пересмотрен. Ничего не обещаю, к данной проблеме следует подходить с большой осторожностью, однако такая вероятность присутствует.

– Правда?

– Да. Поэтому можешь передать своим друзьям: пусть продолжают то, что начали.

– Э-э, но они не совсем мои… – начал было Вильям.

– Но конечно, следует добавить: в случае возникновения каких-либо щупальцеобразных проблем ты лично ответишь мне за это.

– Я? Но я…

– А, ты считаешь, я поступаю несправедливо? Как самый настоящий безжалостный деспот?

– Ну, я…

– Кроме всего прочего, гномы в нашем городе являются очень трудолюбивой и ценной этнической группой, – продолжил патриций. – И в данный момент я хочу избежать возникновения каких-либо неприятностей в наших нижних областях. Особенно учитывая неурегулированные проблемы в Убервальде и вопрос с За-Лунем.

– С За-Лунем? Где это?

– Вот именно. Кстати, как поживает лорд де Словв? Знаешь, тебе следовало бы почаще писать ему.

Вильям ничего не ответил.

– Когда семьи распадаются, это очень печально. Всегда так считал и считаю, – сказал лорд Витинари. – Слишком много в этом мире ничем не оправданной, глупой взаимной неприязни. – Он дружески похлопал Вильяма по плечу. – Уверен, ты сделаешь все, чтобы это отпечатное предприятие оставалось в дозволенных границах вероисповедания, благоразумия и познаваемости. Я ясно выражаюсь?

– Но у меня нет никакого контроля над…

– Гм?

– Да, лорд Витинари. Конечно, – поспешно согласился Вильям.

– Хорошо. Отлично! – Патриций выпрямился, повернулся и улыбнулся гномам. – Очень хорошо! – кивнул он. – Подумать только. Много-много маленьких букв собрались вместе. Возможно, время этой идеи наступило. Может, и у меня найдется для вас работа.

Вильям, стоящий за спиной у патриция, принялся отчаянно размахивать руками, привлекая внимание Гуниллы.

– На правительственные заказы у нас специальные расценки, – пробормотал гном.

– О, мне и в голову не приходило платить меньше других заказчиков… – запротестовал патриций.

– А я и не собираюсь брать с тебя меньше…

– Что ж, ваше сиятельство, заезжайте еще. Все будут очень рады увидеть вас снова, – жизнерадостно забормотал Вильям, поворачивая патриция к двери. – И с нетерпением будем ждать вашего заказа.

– Ты абсолютно уверен, что господин Достабль не участвует в этом предприятии?

– Кажется, для него что-то отпечатывают, но это и все его участие, – откликнулся Вильям.

– Поразительно, просто поразительно, – покачал головой лорд Витинари, садясь в карету. – Надеюсь, он не приболел?

С крыши расположенного напротив дома за отъездом патриция наблюдали два человека.

– Ять! – очень-очень тихо выразился один из них.

– У тебя есть на это своя точка зрения, господин Тюльпан? – уточнил другой.

– И этот человек правит городом?

– Да.

– А где, ять, его телохранители?

– Допустим, мы захотели бы его сейчас убрать. И предположим, у него четверо телохранителей. Думаешь, они бы пригодились ему?

– Как рыбе, ять, зонтик, господин Кноп.

– Вот ты сам и ответил.

– Но я мог бы достать его прямо отсюда! Простым, ять, кирпичом!

– Насколько мне известно, господин Тюльпан, многие организации имеют Виды на этого человека. И как мне рассказывали, эта помойка очень неплохо живет, даже процветает. А когда дела идут хорошо, человека, который сидит на самом верху, поддерживает много друзей. На всех кирпичей не хватит.

Господин Тюльпан проводил взглядом удаляющуюся карету.

– Мне тоже кое-что рассказывали! Он же, ять, почти ничего и не делает! – недовольно пробормотал он.

– Ага, – спокойно ответил господин Кноп. – Это одно из самых сложных умений. Особенно в политике.

Господин Тюльпан и господин Кноп вносили в партнерство каждый свой вклад, и в данный момент господин Кноп вкладывал туда свою политическую сообразительность. Господин Тюльпан с уважением относился к партнеру, пусть даже понимал далеко не все. Поэтому он удовлетворился тем, что просто пробормотал:

– Было бы куда проще убить его к, ять, матери.

– О да, это бы значительно упростило наш, ять, мир, – усмехнулся господин Кноп. – Послушай, завязывал бы ты с хрюком. Эта дрянь – для троллей. Еще хуже «грязи». Они разбавляют его толченым стеклом.

– Все дело в химии, – угрюмо произнес господин Тюльпан.

Господин Кноп вздохнул.

– Еще раз объяснить? Слушай меня внимательно. Наркотики – это химикаты, но, вслушайся в мои слова, химикаты – это не обязательно наркотики. Помнишь, что вышло с карбонатом кальция? За который ты заплатил какому-то паскуднику пять долларов?

– О да, меня тогда круто колбасило, – пробормотал господин Тюльпан.

– От карбоната кальция? – спросил господин Кноп. – Даже для тебя… Ну, то есть… Послушай, ты всосал своим носом столько мела, что твою голову теперь можно рубить и писать твоей шеей на классной доске!

«Да, для господина Тюльпана это всегда было большой проблемой», – размышлял господин Кноп, когда они спускались с крыши на мостовую. Дело было даже не в том, что у господина Тюльпана имелось пристрастие к наркотикам, а в том, что он страстно хотел, чтобы оно у него имелось. Тогда как на самом деле у него было пристрастие к глупости, которое овладевало всем его естеством, стоило ему увидеть, как что-то продается в маленьких пакетиках. Это приводило к тому, что господин Тюльпан искал блаженства в муке, соли, пекарном порошке и бутербродах с маринованной говядиной. Там, где улицы кишмя кишели людьми, старавшимися незаметно продать блям, скользь, сброс, «грусть», «дрянь», тридурь, сток, хрюк, хрюк винтом и штыб, господин Тюльпан безошибочно находил типа, который втюривал ему порошок карри по цене, как потом выяснялось, шестьсот долларов за фунт. Это было, ять, неловко.

В последнее время господин Тюльпан начал экспериментировать с ассортиментом рекреационных химикатов, щедро представленных на анк-морпоркском рынке и предназначенных для увеселения троллей (в случае с троллями господин Тюльпан имел сравнительно хороший шанс хоть кого-нибудь обдурить). Теоретически хрюк и «грязь» не должны были оказывать воздействие на человеческий мозг, за исключением, быть может, его полного растворения. Но господин Тюльпан упорно стоял на своем. Однажды он попробовал вернуться в реальность, и это ему очень не понравилось.

Господин Кноп снова вздохнул.

– Пошли, – сказал он. – Пора нашего глиста кормить.

В Анк-Морпорке практически невозможно следить за кем-нибудь так, чтобы никто не следил за тобой. И парочке партнеров, как они ни старались, не удалось остаться незамеченными.

А наблюдал за ними маленький песик пестрого окраса с преобладанием ржаво-серого оттенка. Периодически он принимался отчаянно чесаться задней лапой, и тогда раздавался звук, словно кто-то пытался побрить металлическую проволочную щетку.

Шея песика была обмотана веревкой, к которой была привязана другая веревка, вернее, несколько неумело связанных друг с другом обрывков веревки.

Конец этой импровизированной веревки находился в руке у некоего человека. По крайней мере, такой вывод можно было сделать, поскольку веревка исчезала в том же кармане поношенного грязного пальто, что и рукав того же пальто, в котором предположительно находилась рука, предположительно заканчивающаяся ладонью.

Пальто было очень странным. Оно тянулось вверх от мостовой до самых полей шляпы, которая своей формой напоминала оплывший холм. В месте соединения пальто со шляпой виднелся легкий намек на седые волосы. Рука порылась в подозрительных глубинах кармана и достала холодную сосиску.

– Двое мужчин следят за патрицием, – сказал песик. – Очень интересно.

– Разрази их гром, – сказал человек и разломал сосиску на две демократичные половинки.

Вильям написал короткую заметку о Посещении патрицием «Ведра» и принялся задумчиво листать последние страницы блокнота.

Просто удивительно. Всего за один день ему удалось найти не меньше дюжины тем для очередного новостного письма. И чего только тебе не понарасскажут люди, главное – спросить.

К примеру, выяснилось, что кто-то упер один из золотых клыков у статуи Бога-Крокодила Оффлера. За эту новость Вильяму пришлось пообещать сержанту Колону выпивку, хотя отчасти он уже рассчитался за нее, закончив сообщение фразой: «Стража уже Следует за Правонарушителем по Пятам и Уверена, что Тот будет Задержан в Ближайшее же Время».

Сам Вильям не был так уверен в столь благополучном исходе, но сержант Колон произнес эту фразу с очень искренним видом.

Природа правды давно беспокоила Вильяма. Его с детства приучали всегда говорить правду (или, выражаясь иначе, никогда не кривить душой), а от некоторых привычек очень трудно избавиться, особенно если их хорошенько в тебя вколотили. Лорд де Словв руководствовался в жизни пословицей, гласившей: как согнешь ветку, такое дерево и вырастет. Особой гибкостью Вильям не отличался, но и лорд де Словв не был жестоким человеком. Для этого он предпочитал нанимать специальных слуг. Насколько припоминал Вильям, лорд де Словв никогда не испытывал особого энтузиазма по поводу занятий, связанных с прикосновением к людям.

Так или иначе, Вильям не обольщался насчет себя. С выдумкой у него было очень плохо. Всякая придуманная им ложь немедленно выплывала наружу и непременно приводила к беде. Даже такая незначительная, как «К концу недели у меня точно будут деньги». Это называлось «сочинять истории», и данный грех, по мнению де Словвов, был даже страшнее лжи. Ведь он был призван сделать ложь интересной.

Поэтому Вильям де Словв всегда говорил правду – в порядке космической самообороны. Для него самая суровая правда была менее суровой, чем самая невинная ложь.

В «Залатанном Барабане» случилась достойная внимания драка. Особенно удачным вышло окончание заметки: «И поднял Брезок-Варвар стол трактирный, и нанес удар мощнейший Ворюге Молтину, который в свою очередь хвать канделябры да по сусалам ему, по сусалам, а сам приговаривает: “Получай, П*ск*да, что заслуживаешь!”; тут, конечно, драка общая затеялась, а пострадало в ней всего количеством 5 или 6 человек».

Потом Вильям отнес все записи в «Ведро».

Гунилла с интересом ознакомился с ними, ну а на то, чтобы набрать все это, у гномов ушло совсем немного времени.

Это было очень странно, но…

…когда текст набирали шрифтом, этими ровными и аккуратными буковками…

…он выглядел более реальным.

Боддони, который, судя по всему, был заместителем Гуниллы в словопечатне, выглянул из-за плеча Хорошагоры и, прищурившись, оглядел ровные колонки шрифта.

– Гм, – изрек он.

– Что такое? – встревожился Вильям.

– Выглядит немного… серо, – ответил гном. – Шрифт слишком однообразен. На книжку похоже.

– А разве это плохо? – удивился Вильям, искренне считавший, что все похожее на книгу может быть только хорошим.

– А что, если немного разредить? – спросил Гунилла.

Вильям смотрел на отпечатанную страницу, и в его сознании постепенно формировалась идея. Казалось, она развивалась под воздействием самой страницы.

– А что, если, – сказал он, – перед каждым разделом мы вставим своего рода заглавие?

Он взял клочок бумаги и написал: «5/6 Пострадали в Пьяной Драке».

Боддони с серьезным видом прочел его каракули.

– Да, – одобрил он наконец. – Выглядит вполне… пристойно.

Он передал клочок бумаги обратно через стол.

– И как ты называешь этот новостной листок? – спросил он.

– Никак, – пожал плечами Вильям.

– Нужно придумать какое-нибудь название, – хмыкнул Боддони. – К примеру, что ты пишешь сверху?

– Обычно что-нибудь типа: «Глубокоуважаемому господину Такому-то». Ну и так далее, – сказал Вильям.

– Не пойдет, – покачал головой Боддони. – Нужно написать что-нибудь более массовое. Более энергичное.

– Может, «Анк-Морпоркские Сообщения»? – предложил Вильям. – Извините, но я не мастер придумывать названия.

Гунилла достал из кармана фартука маленький лоток и принялся набирать буквы из стоящего на столе ящика. Соединив их вместе, он мазнул надпись чернилами и отпечатал на листе бумаги.

Получилось… «Анк-Морпоркская пРавда».

– Немного напутал, – пробормотал Гунилла. – Что-то я сегодня рассеянный…

Он было потянулся к шрифту, но Вильям его остановил.

– Не знаю… – неуверенно произнес Вильям. – Оставь все как есть. Только «п» должна быть большой, а «р» – маленькой.

– И все? – удивился Гунилла. – Вот, получай. Ну, юноша, сколько экземпляров тебе нужно?

– Э… Двадцать? Тридцать?

– А может, пару сотен? – Гунилла кивнул на гномов, энергично выполнявших свою работу. – Если меньше, то отпечатную машину и трогать не стоит.

– Да ты что! Я даже представить себе не могу, что в городе найдется столько людей, готовых заплатить за это по пять долларов!

– Неужели? А ты спрашивай по полдоллара. Пятьдесят долларов получим мы, и ты – столько же.

– Ну и ну! Что, в самом деле? – Вильям недоверчиво уставился на сияющего гнома. – Но их ведь нужно еще продать. Это тебе не пирожки в лавке. Да, это никак не…

Он принюхался. У него вдруг начали слезиться глаза.

– О боги, – пробормотал он. – У нас вот-вот будет еще один посетитель. Я узнаю́ этот запах.

– Какой запах? – не понял гном. Дверь со скрипом открылась.

Запах Старикашки Рона мог послужить отдельной темой для беседы. Он был настолько сильным, что обрел собственную индивидуальность и заслужил написания с большой буквы. После мощного потрясения людские органы обоняния сдавались и переставали работать, словно бы лишались способности охватить этот Запах в полном объеме, как устрица не способна познать бескрайность океана. А через несколько минут у людей начинала плавиться сера в ушах и выгорали волосы.

Этот Запах развился до такой степени, что вел в некотором роде независимую жизнь: посещал театр или читал томики поэзии. Рон по всем статьям проигрывал собственному Запаху. Его Запах был выше классом.

Руки Старикашки Рона скрывались глубоко в карманах, но из одного кармана торчала веревка, вернее, несколько неумело связанных друг с другом обрывков веревки, которые заканчивались на шее маленького песика непонятно-серой расцветки. Возможно, этот песик был терьером. Но только возможно. Двигался песик прихрамывая и немного косо, словно бы пытался как можно незаметнее просочиться в этот мир. Его походка говорила о немалом опыте; этот пес давным-давно понял: куда чаще в тебя швыряются башмаками, чем мозговыми косточками. У него была походка пса, готового в любой момент сделать лапы.

Песик поднял на Вильяма покрытые коркой глаза и сказал:

– Гав.

Вильям вдруг понял, что должен как-то вступиться за человечество.

– Э-э… Приношу свои извинения за запах, – сказал он и посмотрел на песика.

– О каком запахе ты постоянно твердишь? – спросил Гунилла, на шлеме которого уже начали тускнеть заклепки.

– Он принадлежит… э… господину… э… Рону, – пояснил Вильям, по-прежнему не сводя с песика подозрительного взгляда. – Говорят, это что-то связанное с железами.

Он определенно видел эту дворнягу раньше. Этот пес всегда находился где-то рядом, бродил по улицам или сидел на перекрестке и наблюдал за течением жизни.

– И что ему нужно? – осведомился Гунилла. – Что-нибудь отпечатать?

– Вряд ли, – ответил Вильям. – Он в некотором роде нищий. Вот только из Гильдии Попрошаек его выгнали и обратно не пускают.

– А чего он молчит?

– Ну, обычно он просто стоит и ждет, пока ему что-нибудь не дадут, чтобы он ушел. Э-э… Ты слышал о таких специальных приветственных повозках? Которыми местные жители и торговцы приветствуют новых поселенцев?

– Да.

– Так вот это абсолютная противоположность данной традиции.

Старикашка Рон кивнул и протянул руку.

– Точняк, господин Прыщ. А я им говорил, меня на кривой не ого-го-го, дурни клятые, я им говорил. А не качелю я благородство, разрази их гром. Десница тысячелетия и моллюск. Вот фигня.

– Гав.

Вильям снова уставился на песика.

– Рык, – сообщил тот.

Гунилла поскреб в укромных уголках своей бороды.

– Вот что я заметил в этом городе, – произнес он. – Люди готовы покупать практически все, только вынеси это на улицу.

Он взял пачку новостных листков, еще не просохших после отпечатной машины.

– Эй, господин, ты меня понимаешь?

– Клятье.

Гунилла ткнул Вильяма локтем под ребра.

– Как ты думаешь, это значит «да» или «нет»?

– Вероятно, «да».

– Отлично. Слушай меня. Если ты продашь эти листки, скажем, по двадцать пенсов за штуку, можешь оставить себе…

– Эй, – перебил его Вильям. – Нельзя продавать их так дешево!

– Почему?

– Почему? Потому что… потому что… потому что тогда все смогут их читать, вот почему!

– Ну и хорошо, – спокойно сказал Гунилла. – Значит, все смогут заплатить по двадцать пенсов. В мире гораздо больше бедных, чем богатых, и с них куда проще получить деньги. – Он, поморщившись, посмотрел на Старикашку Рона. – Возможно, вопрос покажется тебе немного странным, но у тебя есть друзья?

– А я им говорил! Говорил! Разрази их гром!

– Наверное, есть, – ответил за нищего Вильям. – Он живет с группой… э… таких же горемык под одним из мостов. Ну, скорее не живет, а мыкается.

– Отлично, – кивнул Гунилла и помахал перед носом у Старикашки Рона свежим номером «Правды». – Можешь им передать: если они продадут эти листки по двадцать пенсов за штуку, то я позволю им оставить себе по целому звонкому пенни!

– Правда? А знаешь, куда ты можешь засунуть свой целый звонкий пенни? – вдруг спросил Рон.

– О, значит, ты все-таки… – начал было Гунилла.

Вильям положил руку ему на плечо.

– Извини, погоди-ка минуту. Рон, что ты сейчас сказал?

– Клятье, – изрек Старикашка Рон.

Предыдущие слова были произнесены голосом, весьма похожим на голос Рона, и доносились они примерно с того же места, где стоял нищий, но были на диво связными и разумными.

– Стало быть, одного пенса тебе мало? – осторожно уточнил Вильям.

– Это стоит никак не меньше пяти пенсов за штуку, – откликнулся Рон. Скорее всего, Рон. А может, и нет.

По какой-то причине взгляд Вильяма опять привлекла маленькая мышастая дворняга. Песик посмотрел ему прямо в глаза и осведомился:

– Гав?

Вильям поднял взгляд.

– Старикашка Рон, с тобой все в порядке?

– Уылка ива, уылка ива, – загадочно произнес Рон.

– Ну хорошо. Два пенса, – согласился Гунилла.

– Четыре, – вроде бы произнес Рон. – Впрочем, не будем жлобиться, лады? Один доллар за тридцать штук.

– Договорились, – сказал Хорошагора, плюнул на ладонь и уже хотел было скрепить контракт рукопожатием, но Вильям вовремя перехватил его руку.

– Не стоит.

– А что такое?

Вильям вздохнул.

– У тебя страшные обезображивающие болезни имеются?

– Нет!

– А хочешь, чтоб были?

– О. – Гунилла опустил руку. – Передай своим друзьям, чтобы приходили сюда, понял? – Он повернулся к Вильяму. – А они надежные парни?

– Ну… Смотря в чем, – пожал плечами Вильям. – К примеру, жидкости, которыми разводят краски, я бы им никогда не доверил.

Старикашка Рон и песик брели по улице. И как ни странно, вели беседу, хотя формально присутствовал только один человек.

– Видишь? Я ж говорил. Теперь я буду вести все переговоры.

– Клятье.

– Вот именно. Держись меня, мужик, и с тобой ничего плохого не случится. Почти ничего.

– Разрази их гром.

– В самом деле? Что ж, по-моему, неплохой план. Тяв, тяв.

Под мостом Призрения жили двенадцать человек, и жили они, можно сказать, в роскоши. Впрочем, у каждого свое понятие о роскоши. Роскошь этих людей была вполне досягаемой, поскольку состояла в возможности раз в день съесть хоть что-то, причем у этого «чего-то» тоже был весьма широкий спектр определения. Официально эти люди считались нищими, правда, попрошайничать им приходилось весьма редко. Отчасти они были ворами, но забирали они себе только то, что теряли прохожие, убегающие от них со всех ног.

Со стороны могло показаться, что лидером обитающих под мостом был Генри-Гроб, который мог бы занять место чемпиона города по отхаркиванию, если бы кто-нибудь еще претендовал на этот титул. Однако в группе существовала истинная демократия лишенных права голоса. Был еще Арнольд Косой, который благодаря отсутствию ног обладал серьезным преимуществом в любой пьяной драке, как и всякий человек с крепкими зубами, расположенными примерно на высоте вражеской промежности. Был Человек-Утка, на голове у которого сидела самая настоящая утка, чье существование он постоянно отрицал. В остальном, кстати, он слыл местным эрудитом, речь его была правильной и хорошо поставленной, и он мог бы сойти за совершенно здравомыслящего человека, прям как и четвертый из жителей подмостовья… Если бы этим четвертым не являлся Старикашка Рон.

Ну а остальными восемью нищими был Все-Вместе Эндрюс.

На самом деле Все-Вместе Эндрюс был одним человеком, который вмещал в себя больше чем один разум. В состоянии покоя, когда Эндрюсу не приходилось решать никаких проблем, это было практически незаметно, за исключением разве что легкого подергивания лица, которым по очереди завладевали: Джосси, леди Гермиона, Крошка Сидни, господин Виддль, Кучерявый, Судья и Лудильщик. Был еще Душила, его видели лишь однажды, но этого хватило по самое «не хочу», а поэтому Душилу похоронили поглубже и больше наружу никогда не выпускали. Что характерно, на имя Эндрюс никто в теле не откликался. Как предположил Человек-Утка, единственный из подмостовья, обладающий способностью мыслить более или менее прямо, Эндрюс скорее всего был невинной, гостеприимной личностью, которая обладала исключительной психической восприимчивостью и которую задавили подчинившие себе тело души-переселенцы.

Только среди добрых обитателей подмостовья такая консенсусная личность, как Эндрюс, могла найти пригодную для существования нишу. Его, вернее, их сразу приняли в братство дымного костра. И этот человек, который и пяти минут не мог пробыть самим собой, пришелся здесь вполне к месту.

Впрочем, было еще кое-что, объединяющее живущих под мостом (хотя, разумеется, ничто не могло объединить Все-Вместе Эндрюса). Это готовность поверить в то, что собака может говорить. С ними много что разговаривало – допустим, те же стены. Поэтому поверить в говорящую собаку не представляло особого труда. А еще нищие уважали Гаспода за то, что он был самым сообразительным из них и никогда не пил жидкость, если та разъедала банку, в которую была налита.

– Итак, попробуем еще раз, – предложил Гаспод. – Вы продаете тридцать штук и получаете доллар. Целый доллар. Понятно?

– Клятье.

– Кряк.

– Хаааргххх… тьфу!

– А сколько это будет в старых башмаках?

Гаспод вздохнул.

– Нет, Арнольд. Ты получаешь деньги и на них покупаешь себе сколько угодно ста…

Все-Вместе Эндрюс вдруг заворчал, и остальные члены нищей братии мгновенно притихли. После того как Все-Вместе Эндрюс какое-то время молчал, абсолютно невозможно было предсказать, кем он станет.

К примеру, всегда существовала возможность того, что он станет Душилой.

– А можно вопрос? – спросил Все-Вместе Эндрюс хрипловатым сопрано.

Нищие сразу успокоились. Судя по голосу, он стал леди Гермионой, а с ней еще ни разу не возникало никаких проблем.

– Да… ваша светлость? – сказал Гаспод.

– Это ведь не будет считаться… работой?

Упоминание о работе ввергло нищих в состояние двигательного возбуждения и растерянной паники.

– Хааарук… тьфу!

– Разрази их гром!

– Кряк!

– Нет, нет и нет, – торопливо произнес Гаспод. – Это едва ли работа. Вы просто раздаете листочки и собираете деньги. По-моему, никакая это не работа.

– Я не могу работать! – завопил Генри-Гроб. – Я производительно и социально неполноценен!

– Мы не работаем, – сказал Арнольд Косой. – Мы – господа, ведущие праздничный образ жизни.

– Кхе-кхе, – деликатно откашлялась леди Гермиона.

– Господа и дамы, – галантно исправился Арнольд.

– Но зима обещает быть суровой, – сказал Человек-Утка. – Лишние деньги нам бы не помешали.

– Для чего? – удивился Арнольд.

– Арнольд, на доллар в день мы будем жить как короли.

– Хочешь сказать, нам отрубят головы?

– Нет, я…

– Кто-нибудь взберется по сортирному отводу с раскаленной докрасна кочергой и…

– Нет! Я имел в виду…

– Нас утопят в бочке с вином?

– Нет, Арнольд, я сказал «жить», а не «умирать» как короли.

– Кроме того, ты из любой бочки с вином выпьешься наружу… – пробормотал Гаспод. – Ну, хозяева́, что скажете? О да, конечно, и хозяйка. Я могу… Рон может передать тому парню, что мы согласны?

– Несомненно.

– Лады.

– Гаввварк… птю!

– Разрази его гром!

Все посмотрели на Все-Вместе Эндрюса. Его губы задвигались, щеки задрожали. А потом он поднял вверх пять демократических пальцев.

– Большинство – за, – подытожил Гаспод.

Господин Кноп закурил сигару. Курение было единственным его пороком. Ну, или единственным пороком, который он считал таковым. Все остальные были не более чем профессиональными навыками.

Порочность же господина Тюльпана была беспредельной, однако он признавался только в пристрастии к дешевому лосьону после бритья – нужно же человеку что-то пить. Наркотики он пороком не считал хотя бы потому, что настоящие наркотики попались ему лишь однажды, когда они обнесли одного лошадиного доктора. Тогда господин Тюльпан заглотил пару больших пилюль, от которых все вены в его теле вздулись, как лиловые шланги.

И головорезами они не были. По крайней мере, они не считали себя головорезами. Не были они и ворами. По крайней мере, они не считали себя ворами. И наемными убийцами они себя тоже не считали. Наемные убийцы любили попонтоваться и строго следовали установленным правилам. А Кноп и Тюльпан («Новая Контора», как господин Кноп любил себя называть) никаких правил не соблюдали.

В общем и целом они считали себя посредниками. Людьми, которые заставляли вещи случаться. Людьми, хорошо справляющимися со своей работой.

Необходимо добавить: под фразой «мы думаем» всегда подразумевалось, что так думает господин Кноп. Господин Тюльпан тоже пользовался головой – как правило, с расстояния восьми дюймов, – но вот мозгами он пользовался очень редко. В основном он доверял всякие многоступенчатые осозмышления господину Кнопу.

Зато господин Кноп, в свою очередь, не был хорош в продолжительном, бессмысленном насилии, а потому искренне восхищался практически неиссякаемым запасом такого насилия у господина Тюльпана. Эти совершенно разные качества, которыми обладали партнеры, в сумме давали нечто большее, чем могло получиться при простом сложении. И только встретившись, господин Кноп и господин Тюльпан сразу почувствовали это. К примеру, господин Кноп с первого взгляда понял, что господин Тюльпан вовсе не псих, как это казалось всему окружающему миру. Некоторые негативные качества, достигая совершенства, перерождаются в самой своей природе. Так и господин Тюльпан превратил собственную ярость в подлинное искусство.

Это была не ярость по отношению к. Это была чистая платоническая ярость, поднимающаяся из змеиных глубин души, неиссякаемый фонтан раскаленного докрасна негодования. Всю свою жизнь господин Тюльпан балансировал на тонкой грани, к которой большинство людей подходит лишь в самый последний момент, перед тем как напрочь слететь с катушек и начать колотить кого-нибудь по башке гаечным ключом. Но для господина Тюльпана ярость была основным и естественным состоянием. «Что ж такое должно было приключиться с человеком, чтобы в нем пробудилась подобная ярость?» – гадал иногда господин Кноп. Однако прошлое господина Тюльпана было иной страной с очень, очень хорошо охраняемыми границами. Иногда господин Кноп слышал по ночам, как господин Тюльпан кричит.

Нанять господина Кнопа и господина Тюльпана было не так-то просто. Для этого следовало обладать хорошими связями. Или, если выразиться точнее, плохими связями, которые появлялись у вас, только если вы посетили трактир определенного сорта и остались в живых, что являлось своего рода первым испытанием. Однако очень быстро выяснялось, что ваши новые «друзья» не знают ни господина Тюльпана, ни господина Кнопа. Зато знают некоего человека. И уже этот человек высказывал очень туманное предположение, что в принципе да, быть может, ему известно, как связаться с кнопоподобными и тюльпанообразными людьми. Сообщив это, он сразу замолкал вследствие внезапного отказа памяти, связанного с острой нехваткой наличных. Однако, немного подлечившись, он намекал вам, что существует еще один адрес, отправившись по которому вы встречались в темном углу с очередным человеком, который весьма категорически заявлял вам, что никогда не слышал о личностях по имени Кноп или Тюльпан. Лишь в самом конце беседы он лениво интересовался, где вы будете, скажем, в девять часов вечера.

И только после этого вы встречались с господином Тюльпаном и господином Кнопом. Они уже знали, что у вас есть деньги, знали, что вы что-то задумали, а в случае, если вы были непролазно тупы, знали и ваш домашний адрес.

Вот почему партнеры из Новой Конторы так удивились, когда последний клиент заявился прямиком к ним. Знак хуже не придумаешь. К тому же их новый клиент был мертв. Впрочем, трупы – это нормально. Ненормально, когда они разговаривают.

Господин Кривс, законник-зомби, откашлялся, выпустив изо рта облачко пыли.

– Вынужден повторить, – промолвил он, – я в этом деле лишь посредник…

– Совсем как мы, – встрял господин Тюльпан. Господин Кривс всем своим видом показал, что никогда, даже через тысячу лет, он не станет таким, как господин Тюльпан, но вслух продолжил:

– Вот именно. Мои клиенты пожелали, чтобы я нашел… специалистов. Я нашел вас. Передал вам некие запечатанные в конверт инструкции. Вы взяли заказ. После чего, насколько понимаю, предприняли… определенные меры. Я не знаю, какие именно. И предпочитаю оставаться в том же неведении касательно принятых вами мер. Встретившись на улице, я на вас, так сказать, даже пальцем не покажу. Вы меня понимаете?

– Еще б ты, ять, палец нам показал… – прорычал господин Тюльпан, немного нервничающий в присутствии мертвого законника.

– Я подразумевал, что видимся мы только в случае крайней необходимости и говорим друг другу как можно меньше.

– Ненавижу, ять, зомби, – сказал господин Тюльпан.

Еще утром он принял какой-то найденный под раковиной порошок, решив, что раз порошок чистит канализационные трубы, значит, точно должен быть химическим. Теперь толстая кишка господина Тюльпана посылала своему хозяину какие-то странные сигналы.

– Уверен, наши чувства взаимны, – откликнулся господин Кривс.

– Я, кажется, понял намек, – кивнул господин Кноп. – Ты имел в виду, что, если дельце не выгорит, ты нас в жизни не видел и…

– Кхе-кхе, – многозначительно кашлянул господин Кривс.

– То есть в смерти, – поправился господин Кноп. – Лады. А как насчет денежек?

– Как вы и просили, тридцать тысяч долларов на особые расходы будут приплюсованы к оговоренной сумме.

– Драгоценными камнями, не наличными.

– Конечно. Мои клиенты и не собирались выписывать вам чек. Деньги будут доставлены сегодня вечером. Также… Думаю, мне стоит обратить ваше внимание на следующее.

Его сухие пальцы зашуршали сухими бумажками в иссохшем портфеле, а потом законник передал господину Кнопу папку.

Господин Кноп изучил бумаги, быстро перелистывая страницы.

– Пусть твоя ручная обезьяна тоже глянет, – предложил господин Кривс.

Господину Кнопу удалось перехватить руку господина Тюльпана, прежде чем она опустилась на голову зомби. Господин Кривс даже глазом не моргнул.

– Господин Тюльпан, он слишком много о нас знает!

– И что, ять, с того? Это не помешает мне открутить его пришитую башку!

– Ошибаешься, – возразил господин Кривс. – И твой коллега объяснит почему.

– Потому что наш друг-законник сделал много-много копий. Не так ли, господин Кривс? И рассовал их по разным укромным уголкам. Чтоб не пришлось раньше времени встретиться со Смер… Чтоб… Чтоб…

– Чтоб чего не произошло, – помог ему господин Кривс. – Абсолютно верно. Господа, как выяснилось, ваша предыдущая жизнь была весьма насыщенной. Вы еще весьма молоды, но благодаря своим талантам достигли очень многого и в своей области пользуетесь солидной репутацией. Повторюсь: о деле, за которое вы взялись, я не имею ни малейшего представления, но не сомневаюсь в том, что вы нас всех поразите.

– А он и о щеботанском контракте знает? – недоверчиво спросил господин Тюльпан.

– Знает, – ответил господин Кноп.

– А о том деле с проволочной сеткой, крабами и, ять, банкиром?

– Да.

– А о том пацане и щенках?

– Теперь знает, – буркнул господин Кноп. – В общем и целом он знает почти все. Очень толково. Господин Кривс, может, ты знаешь и то, где закопаны трупы?

– С парочкой из них я даже встречался, – усмехнулся господин Кривс. – Однако, насколько мне известно, в Анк-Морпорке вы пока ничего противозаконного не совершили. В противном случае мы бы сейчас не разговаривали.

– С чего это ты, ять, взял, что мы тут ничего не совершили? – оскорбленно вопросил господин Тюльпан.

– По-моему, вы впервые в этом городе.

– И что? Мы, ять, здесь уже целый день!

– Вас поймали? – спросил господин Кривс.

– Нет!

– Значит, вы ничего не совершили. И могу я выразить надежду, что ваши дела здесь не будут связаны с какой-либо преступной деятельностью?

– Разумеется, – сказал господин Кноп.

– Местная Городская Стража весьма настойчива в определенных аспектах. А Гильдии ревностно охраняют свои профессиональные территории.

– Мы с большим уважением относимся к страже, – пожал плечами господин Кноп. – И к выполняемой ею работе.

– Мы, ять, просто обожаем стражников, – добавил господин Тюльпан.

– О да, мы готовы любить их днем и ночью, – продолжал господин Кноп.

– В самых разных местах и позах, – кивнул господин Тюльпан. – Потому что мы любим, ять, прекрасное.

– Я просто хотел убедиться в том, что мы понимаем друг друга, – сказал господин Кривс и захлопнул свой портфель.

Затем встал, кивнул и с чопорным видом покинул комнату.

– Что за… – воскликнул господин Тюльпан, но господин Кноп быстро поднес палец к губам.

Бесшумно подкравшись к двери, он выглянул в коридор. Законник ушел.

– Он знает, зачем мы сюда явились, – с жаром прошептал господин Тюльпан. – И какого ять он притворялся?

– Он – законник, – объяснил господин Кноп. – Кстати, славное тут местечко, – добавил он, чуть повысив голос.

Господин Тюльпан окинул взглядом комнату.

– Да не, – фыркнул он презрительно. – Мне тоже сначала так показалось, но потом, ять, я понял, что это всего лишь подражание баракко, поздний, ять, восемнадцатый век. Пропорции не выдержаны. И ты колонны в холле видел? А? Эфебские, ять, колонны шестнадцатого века с флеронами, ять, времен Второй Империи Джелибейби! Я чуть со смеху не обоссался.

– Да-а, – протянул господин Кноп. – Как я неоднократно подмечал, ты, господин Тюльпан, не перестаешь меня удивлять.

Господин Тюльпан подошел к занавешенной картине и откинул ткань.

– Не, ну ни ять себе. Это же, ять, сам Леонард Щеботанский! – изумился он. – Я видел репродукцию. «Женщина с дурностаем». Он написал эту, ять, картину сразу после того, как переехал в Орлею, где попал под влияние, ять, Каравати. Ты только посмотри на манеру письма! Вишь, как линия руки привлекает, ять, взгляд к картине? А качество освещения пейзажа, который виден, ять, сквозь окно! Обрати внимание, как нос дурностая словно бы следит за каждым твоим движением. Просто, ять, гениально. Честно говоря, я разрыдался бы, будь здесь один.

– Да, очень красиво.

– Красиво? – переспросил господин Тюльпан, впавший в отчаяние от недостатка вкуса у коллеги.

Он подошел к стоящей у двери статуи, стал пристально рассматривать ее, потом нежно коснулся пальцами мрамора…

– Так я и думал! Скольпини, ять! Готов поспорить на что угодно. Но я не видел эту статую в каталоге. И такой, ять, шедевр оставили в пустом доме, в который любой может войти?!

– Этот дом находится под могущественной защитой. Ты же сам видел печати на двери.

– Гильдии? Толпа дилетантов, ять. Мы можем проникнуть в этот дом, как горячий нож в тонкий, ять, лед, ты сам это знаешь. Дилетанты, булыганы и украшения лужаек, ходячие мертвецы… Этот город, ять, полный отстой.

Господин Кноп промолчал. Подобные мысли приходили ему в голову, но его действия (в отличие от действий компаньона) не сразу следовали за тем, что могло сойти за мысль.

Контора и вправду еще ни разу не работала в Анк-Морпорке. Господин Кноп старался держаться от него подальше, потому что, во-первых, хватает и других городов, а во-вторых, инстинкт самосохранения подсказывал: пока лучше бы в Большой Койхрен[2] не соваться. В самую же первую встречу с господином Тюльпаном у господина Кнопа родился План. Его изобретательность вкупе с беспрестанной яростью господина Тюльпана обещала очень успешную карьеру. До нынешнего момента господин Кноп предпочитал действовать и развиваться в Орлее, Псевдополисе и Щеботане – эти города были меньше Анк-Морпорка, и ими было намного легче управлять, хотя в последнее время они все больше и больше напоминали своего старшего собрата.

Залог успеха Конторы крылся в достаточно простом факте: рано или поздно все – кто угодно! – дают слабину. Взять, к примеру, троллью Брекчию. Стоило проложить маршрут доставки хрюка и «грязи» до самого Убервальда и уничтожить конкурирующие кланы, как тролли сразу поплыли. Их старшие тонны стали вести себя как новомодные лорды. Так происходило повсеместно: старые банды и семейства достигали определенного равновесия с обществом и успокаивались, становясь своего рода бизнесменами. Они избавлялись от оруженосцев и нанимали дворецких. А потом, когда начинались трудности и возникала нужда в людях, способных не только действовать, но и думать головой… тогда-то и появлялась всегда готовая помочь Новая Контора.

Готовая на готовенькое.

Господин Кноп считал, что вот-вот придет время нового поколения. Поколения, которое станет делать все по-новому и которое не будет отягощено бременем традиций. Время людей, которые заставляют события происходить. Господин Тюльпан, к примеру, происходил постоянно.

– Эй, ты, ять, только посмотри! – воскликнул постоянно происходящий Тюльпан, открывая очередную картину. – Подписана Гогленом, но это ж, ять, подделка. Видишь, как свет падает? Если это, ять, писал Гоглен, то разве что своей, ять, ногой. Скорее всего, халтура какого-нибудь евойного ученика.

Всякий раз, когда у компаньонов выдавалась свободная минутка, господин Тюльпан, рассыпая во все стороны абразивный порошок и собачьи таблетки от глистов, отправлялся в обход местных художественных галерей. И господину Кнопу ничего не оставалось делать, кроме как таскаться следом. На этом настаивал господин Тюльпан. Говорил, что это, мол, бесценный опыт. Во всяком случае, кураторы галерей таковой опыт действительно приобретали.

Господин Тюльпан был прирожденным искусствоведом, но, к сожалению, не химиком. Чихая сахарной пудрой и тальком для ног, он посещал частные галереи и разглядывал воспаленными глазками услужливо поданные подносы с миниатюрами из слоновой кости, а господин Кноп в молчаливом восхищении слушал, как его партнер красочно и подробно описывает разницу между старыми подделками, сделанными из кости, и ятскими новоделами, которые ятские гномы изготавливают из ятского рафинированного жира, мела и не менее ятского наклеинового спирта.

Потом господин Тюльпан нетвердой походкой направлялся к коврам и гобеленам, некоторое время рассуждал о способах ковроткачества, пару минут обливался слезами у пасторали, после чего заявлял, что выставленному в галерее бесценному сто-латскому гобелену тринадцатого века никак не больше ста лет, потому что… не, ять, ты только глянь на эту вот лиловатость! В то время, ять, такого красителя просто быть не могло! А это что, ять, такое? Агатский котелок для бальзамирования времен династии П’ги Сю? Да вас просто, ять, обобрали, господин! Это не глазурь, а полное фуфло!

Пораженный до глубины души господин Кноп даже забывал прятать в карманах небольшие, но ценные вещицы. Честно говоря, он знал о том, что господин Тюльпан увлекается искусством. Когда им доводилось поджигать чье-либо жилище, господин Тюльпан всегда старался вынести из дома действительно ценные для истории произведения искусства, пусть даже для этого приходилось тратить время на то, чтобы привязать жильцов к кроватям. Где-то глубоко в этом заращенном толстым слоем рубцовой ткани и клокочущем яростью сердце пряталась душа истинного ценителя с безупречным чувством прекрасного. Странно было обнаружить ее в теле человека, готового постоянно всасывать в свой нос ароматические соли для ванн.

Огромные двери в противоположном конце комнаты распахнулись, явив темный прямоугольник коридора.

– Господин Тюльпан? – окликнул господин Кноп.

Тюльпан неохотно оторвался от тщательного изучения столика (предположительно работы Топаси) с восхитительной инкрустацией, содержащей безумное количество невероятно редких, ять, пород дерева.

– А?

– Пора на очередную встречу с боссами, – сказал господин Кноп.

Вильям уже собирался навсегда покинуть свою конторку, когда кто-то вдруг постучал в дверь.

Он осторожно потянул за ручку, но внезапно дверь распахнулась от сильного толчка.

– Ты совершенно, абсолютно неблагодарный тип!

Подобное не больно-то приятно услышать, тем более от девушки и тем более что гостья произнесла слово «неблагодарный» таким тоном, что, допустим, господин Тюльпан применил бы тут немного иную характеристику. Типа «ятский».

Вильяму и раньше приходилось видеть Сахариссу Резник – она помогала своему отцу в крохотной мастерской, – однако он никогда не обращал на нее особого внимания. Привлекательная? Нет, не очень. Но и не дурнушка. Просто девушка в переднике, которая довольно элегантно выполняет свою работу на заднем плане, например вытирает пыль или расставляет цветы. Пока у Вильяма о ней сложилось единственное впечатление: Сахарисса страдала неуместной учтивостью и ошибочно предполагала, что этикет может заменить хорошее воспитание. Она путала манерность с манерами.

Однако сейчас ему представилась возможность разглядеть ее получше. Сахарисса надвигалась прямо на него – той самой слегка пьяной походкой, которая присуща человеку, идущему на неминуемую погибель, – и Вильям вдруг подумал, что с точки зрения столетий девушка весьма привлекательна. Время идет, и концепция красоты все время меняется. Двести лет назад глаза Сахариссы заставили бы великого живописца Каравати перекусить пополам собственную кисть. А триста лет назад при виде ее подбородка скульптор Никудышный уронил бы долото себе на ногу. А тысячу лет назад эфебские поэты пришли бы к общему мнению, что ее нос отправил бы в путь по меньшей мере сорок кораблей. А еще у нее были хорошенькие средневековые ушки.

Рука, впрочем, была вполне современной. От сильной пощечины щека Вильяма мгновенно запылала.

– Эти двадцать долларов в месяц почти все, что у нас есть!

– Прости? Что?

– Да, согласна, он работает не очень быстро, но в свое время он был одним из лучших граверов в городе!

– О… Да… Э-э…

Вильям вдруг почувствовал приступ вины по отношению к господину Резнику.

– И ты лишил нас всего, взял и лишил!

– Но я же не хотел! Просто гномы… Просто так получилось!

– Ты работаешь на них?

– В некотором роде… С ними, – сказал Вильям.

– Пока мы умираем с голоду?

Сахарисса тяжело дышала. У нее было в избытке и других частей тела, которые никогда не выходили из моды и радостно принимались любым столетием. Очевидно, она полагала, что строгие старомодные платья помогут эти части тела скрыть. Она ошибалась.

– Послушай, я ничего не могу поделать, – взмолился Вильям, стараясь не глазеть на девушку. – Ну, то есть… мне от этих гномов теперь никуда не деться. Лорд Витинари выразился на сей счет весьма… недвусмысленно. Вдруг все стало таким запутанным…

– Гильдия Граверов будет очень и очень недовольна, ты это понимаешь? – спросила Сахарисса.

– Э… Да. – Внезапная, отчаянная мысль пришла в голову Вильяму и обожгла едва ли не сильнее, чем пощечина. – А ведь это интересно. Слушай, ты не хотела бы сделать по такому поводу официальное заявление? Скажем: «Мы этим очень и очень недовольны», – заявил представитель… представительница Гильдии Граверов?

– Зачем? – с подозрением в голосе осведомилась Сахарисса.

– Мне очень не хватает событий. Для моего следующего листка, – в отчаянии объяснил Вильям. – Кстати, ты не могла бы мне помочь? Я буду платить тебе… по двадцать пенсов за событие, и мне нужно не меньше пяти новостей в день.

Сахарисса открыла было рот, чтобы с гневом отвергнуть предложение, но тут в мыслительный процесс вмешались расчеты.

– Доллар в день? – уточнила она.

– И даже больше, если новости будут интересными и длинными! – с жаром воскликнул Вильям.

– Это для твоих писем?

– Да.

– Доллар?

– Да.

Она смотрела на него с недоверием.

– Ты же не можешь платить так много. Я думала, ты получаешь долларов тридцать в месяц. Ты рассказывал об этом дедушке.

– Ситуация немного изменилась. Честно говоря, я сам ничего не понимаю…

Девушка по-прежнему смотрела на него недоверчиво, но врожденный анк-морпоркский рефлекс, предчувствующий некую перспективу получения доллара, постепенно брал верх.

– Ну, я постоянно кое-что слышу. То тут, то там, – промолвила она. – И… записывать всякую всячину? Полагаю, это достойное занятие для дамы. Практически культурное.

– Э… По крайней мере, близко к тому.

– Я не хотела бы заниматься тем, что считается… недостойным.

– О, я уверен, это занятие вполне достойное.

– И Гильдия ничего не сможет возразить… В конце концов, ты уже много лет этим занимаешься.

– Послушай, я – это я, – перебил Вильям. – Но если Гильдия решит что-то возразить, ей придется разбираться с патрицием.

– Ну… Хорошо. Раз ты считаешь такую работу приемлемой для молодой дамы…

– Вот и здорово, – кивнул Вильям. – Приходи завтра в словопечатню. Думаю, мы сможем выпустить очередной новостной листок буквально через пару дней.

Это был бальный зал. Благодаря красному бархату и позолоте он все еще выглядел шикарно, но одновременно казался каким-то затхлым из-за царившего тут полумрака. Вдоль стен располагались закрытые тканью канделябры, чем-то напоминающие призраков. Свечи, горевшие в центре комнаты, тускло отражались в зеркалах. Вероятно, эти зеркала некогда оживляли помещение, но с годами они покрылись странными мутными пятнами, а потому огонь свечей напоминал тусклое подводное свечение, пробивавшееся сквозь заросли водорослей.

Господин Кноп пересек половину зала, когда вдруг понял, что слышит только собственные шаги. Господин Тюльпан успел отделиться от своего партнера и уже стаскивал покрывало с какого-то стоящего у стенки произведения искусства.

– Ну и ну, будь я… – восхитился он. – Это же, ять, сокровище! Фига се! Настоящий, ять, Инталио Эрнесто. Видишь эти перламутровые вставки?

– Сейчас не время, господин Тюльпан…

– Он сделал всего шесть таких. Вот ведь ять, инструмент даже не настроен!

– Проклятье, нас же считают профессионалами…

– Быть может, твой… коллега желает получить его в подарок? – раздался чей-то голос в центре комнаты.

По периметру освещенного свечами круга было расставлено полдюжины кресел – давно вышедших из моды, с высокими изогнутыми спинками, образующими глубокие, обитые кожей арки, которые предположительно предназначались для того, чтобы защищать от сквозняков, но сейчас весьма уместно скрывали от света.

Господину Кнопу уже приходилось бывать здесь, и он не мог не восхититься расстановкой мебели. Человек, находившийся в центре освещенного круга, не видел сидевших в креслах, но в то же время сам был как на ладони.

Вдруг ему пришло в голову, что кресла расставлены так еще и для того, чтобы сидевшие в них не видели друг друга.

Господин Кноп по характеру был крысой и совсем не обижался, если его вдруг так называли. В пользу крыс говорит многое. И такая расстановка кресел была придумана тем, кто думал в точности как господин Кноп.

– Твой друг господин Нарцисс…

– Тюльпан, – поправил господин Кноп.

– Твой друг господин Тюльпан, возможно, пожелает получить часть вознаграждения клавесином? – спросило кресло.

– Это вам не какой-то ятский клавесин, а самый настоящий ятский вёрджинел! – прорычал господин Тюльпан. – Одна, ять, струна на ноту вместо двух! А называют его так потому, что вставляет он исключительно, ять, молоденьким дамочкам! Ух, как он им вставляет!

– Ну и ну, неужели? – изумилось одно из кресел. – А я думал, это типа старый рояль!

– «Вставляет» в смысле «нравится», – совершенно спокойно пояснил господин Кноп. – И господин Тюльпан не коллекционирует произведения искусства, он просто… хорошо в них разбирается. Вознаграждение мы получим драгоценными камнями, как договаривались.

– Как будет угодно. Прошу, займите место в освещенном круге.

– Клавесин, ять… – пробормотал господин Тюльпан.

Сотрудники Новой Конторы заняли место в освещенном круге под пристальными взглядами остававшихся невидимыми обитателей кресел.

И обитатели кресел увидели следующее.

Господин Кноп был маленьким, худеньким, и, как следовало из его имени, у него была слишком большая для туловища голова. Его можно было назвать не только «крысой», но и «живчиком». Спиртным он не баловался, тщательно следил за тем, чем питался, и считал свое тело, пусть несколько уродливое, храмом. Кроме того, он слишком обильно смазывал маслом волосы, расчесанные на пробор по центру, что вышло из моды лет этак двадцать назад. Его черный костюм был слегка засаленным, а маленькие глазки постоянно бегали по сторонам, стараясь за всем уследить.

Глаза господина Тюльпана было трудно рассмотреть из-за общей припухлости лица, вызванной, вероятно, неумеренным потреблением всяческих порошков в пакетиках[3]. Этими же порошками скорее всего объяснялись обширная пятнистость и вздувшиеся вены на лбу. В общем и целом, несмотря на всю свою любовь к искусству, господин Тюльпан был коренастым, здоровенным типом, готовым в любой момент порвать мышцами свою рубашку, и производил впечатление кандидата в борцы, с треском провалившего тест на интеллектуальное развитие. Если его тело и было храмом, то в подвале этого святилища некие странные люди производили странные эксперименты над животными. Если он и следил за тем, чем питался, то только для того, чтобы убедиться, что его обед еще шевелится.

Некоторые из кресел задумались. Не о том, правильно ли они поступают (это было бесспорно), а о том, правильных ли людей они выбрали для того, чтобы так поступать. Господин Тюльпан производил впечатление человека, которого не стоит подпускать слишком близко к открытому огню.

– Когда вы будете готовы? – осведомилось одно из кресел. – Как себя чувствует сегодня ваш… протеже?

– Нам кажется, самым удачным моментом будет утро четверга, – сказал господин Кноп. – К тому времени он будет готов. Насколько это возможно.

– Только никаких смертей, – предупредило кресло. – Это очень важно.

– Господин Тюльпан будет кроток, как ягненок, – пообещал господин Кноп.

Невидимые глаза старались не смотреть на господина Тюльпана, который выбрал именно этот момент, чтобы отправить в ноздрю огромную порцию «грязи».

– Э… Разумеется, – кивнуло кресло. – Его сиятельство ни в коем случае не должен пострадать. Сверх необходимого, разумеется. Мертвый Витинари гораздо опаснее живого Витинари.

– И следует любой ценой избежать неприятностей со Стражей.

– Да, я наслышан о вашей Страже, – хмыкнул господин Кноп. – Господин Кривс меня просветил.

– Командор Ваймс руководит Стражей весьма… эффективно.

– Нет проблем, – сказал господин Кноп.

– У него на службе имеется вервольф.

Белый порошок фонтаном взлетел в воздух. Господину Кнопу даже пришлось похлопать своего партнера по спине.

– Вервольф, ять? Вы что, ять, рехнулись?

– Господин Кноп, почему твой напарник постоянно использует это слово? – спросило одно из кресел.

– Да вы, ять, просто, ять, спятили! – прорычал Тюльпан.

– Дефект речи, – пояснил господин Кноп. – Вервольф? Спасибо, что предупредили. Огромное спасибо. Они хуже вампиров, когда идут по следу! Вы в курсе?

– Вы были рекомендованы нам как весьма изобретательные люди.

– Изобретательные, но дорогостоящие, – добавил господин Кноп.

Кресло вздохнуло.

– Иначе редко бывает. Ну хорошо, хорошо. Данный вопрос вы обсудите с господином Кривсом.

– Но у них просто невероятное обоняние, – продолжал господин Тюльпан. – А на кой ять мертвецу деньги?

– Это все? Больше никаких сюрпризов? – уточнил господин Кноп. – У вас очень смышленые стражники, и один из них – вервольф. Это всё? Может, там и тролли имеются?

– О да. Несколько. А еще гномы и зомби.

– В Страже? Что за городом вы управляете?

– Мы не управляем городом, – парировало кресло.

– Но нам не безразлично, в каком направлении он движется, – добавило другое.

– А, – сказал господин Кноп. – Ну да. Помню, помню. Вы – сознательные граждане.

Он и раньше встречал данную категорию людей. Эти люди, где бы ни находились, говорили на одном и том же языке. Выражение «традиционные ценности», к примеру, означало, что «кого-то надо повесить». Подобное отношение к миру его нисколечко не смущало, но полное понимание работодателя никогда не бывает лишним.

– И вы могли нанять кого-нибудь еще, – сказал он. – У вас здесь есть Гильдия Наемных Убийц.

Кресло с шумом втянуло воздух сквозь зубы.

– Вся беда с этим городом заключается в том, что некие люди, в остальном весьма разумные, находят существующее положение вещей вполне… удобным. Даже несмотря на то, что оно наносит Анк-Морпорку непоправимый вред.

– А, – догадался господин Кноп. – Это так называемые несознательные граждане.

– Именно.

– И много тут таких?

На этот вопрос кресло решило не отвечать.

– Что ж, будем рады встретиться с вами еще раз, господа. Завтра вечером. Надеюсь, вы сообщите нам о своей готовности. Доброго вам вечера.

Новая Контора откланялась. Круг кресел некоторое время молчал. Затем, открыв огромные двери, появилась фигура в черном, вошла в освещенный круг, кивнула и удалилась.

– Они ушли, – констатировало кресло.

– Какие неприятные типы.

– Лучше бы мы обратились в Гильдию Убийц.

– Ха! Им и при Витинари очень даже неплохо живется. Кроме того, мы ведь не желаем ему смерти. А для Гильдии у нас и так найдется работа, правда, несколько позже.

– Вот именно. Когда наши друзья целыми и невредимыми покинут город… дороги могут быть такими опасными в это время года.

– Нет, господа. Давайте придерживаться плана. Пока все не успокоится, на случай возникновения непредвиденных ситуаций тот, кого мы называем Чарли, будет находиться у нас под присмотром, а потом наши друзья увезут его далеко, очень далеко, чтобы, ха, воздать ему сполна. И только после этого мы, быть может, обратимся в Гильдию, которая гарантирует нам молчание господина Кнопа.

– Разумно. Хотя, с другой стороны, такое расточительство… Используя Чарли, можно столького добиться…

– Я уже сказал, из этого ничего не выйдет. Этот человек – клоун.

– Полагаю, ты прав. Ну, как говорится, лучше синица в руке.

– Уверен, мы отлично понимаем друг друга. А сейчас… заседание Комитета по разызбранию патриция объявляется закрытым. И никогда не имевшим места.

По привычке лорд Витинари встал так рано, что сон его можно было назвать лишь поводом переодеться.

Он любил время непосредственно перед зимним рассветом. Город, как правило, окутывал туман, сквозь который почти ничего не было видно, и в течение нескольких часов тишину нарушал лишь редкий крик.

Но на сей раз утренний покой разорвали жуткие вопли, доносившиеся от дворцовых ворот.

– Вздрызьзадрыгай!

Патриций подошел к окну.

– Кальмарнуй-взбрык!

Патриций вернулся к столу и вызвал колокольчиком своего секретаря Стукпостука, который немедленно был отправлен к дворцовым стенам с целью выяснения происходящего.

– Это нищий, более известный как Старикашка Рон, милорд, – доложил Стукпостук через пять минут. – Продает вот эти… листки со всякой всячиной.

Он держал бумажный лист двумя пальцами, словно опасался, что тот вот-вот взорвется.

Лорд Витинари взял у него листок и пробежал по строчкам взглядом. Потом проглядел еще раз, уже более внимательно.

– Ага, – сказал он. – «Анк-Морпоркская Правда», значит. И кто-нибудь покупает?

– Многие покупают, милорд. Люди, возвращающиеся домой с ночной смены, рыночные торговцы и так далее.

– Но тут ничего не говорится ни про Вздрызьзадрыгай, ни про Кальмарнуй-взбрык.

– Абсолютно ничего, милорд.

– Очень странно. – Лорд Витинари углубился в чтение. – Гм-гм. Отмени все встречи, назначенные на утро. В девять часов я приму Гильдию Глашатаев, а через десять минут – Гильдию Граверов.

– Я не знал, что им назначена встреча, милорд.

– Теперь назначена, – сказал лорд Витинари. – Они явятся, как только увидят вот это. Так-так… Здесь написано, что пятьдесят шесть человек пострадали в пьяной драке.

– Не слишком ли много, милорд?

– Вероятно, так оно все и было, Стукпостук. Ведь это отражено на бумаге, – пожал плечами патриций. – Кстати, пошли сообщение этому милому господину де Словву. Я приму его в девять тридцать.

Он снова пробежал взглядом по отпечатанным серой краской буквам.

– А еще сделай так, чтобы все узнали: я не хочу, чтобы господин де Словв вдруг случайно пострадал.

Стукпостук, обычно понимавший хозяина с полуслова, почему-то медлил.

– Милорд, вы не хотите, чтобы господин де Словв пострадал или чтобы господин де Словв вдруг да еще и случайно пострадал?

– Стукпостук, ты мне что, подмигиваешь?

– Никак нет, милорд!

– Стукпостук, я считаю, что каждый гражданин Анк-Морпорка имеет право ходить по городским улицам, не подвергаясь нападениям.

– О боги, милорд! Неужели?

– Именно так.

– Но я думал, вы выступаете против использования подвижных литер, милорд. Вы говорили, что отпечать станет слишком дешевой и люди…

– Шиирна-плп! – заорал у ворот продавец новостных листков.

– Стукпостук, ты готов к вступлению в новое, полное событий тысячелетие, которое лежит перед нами? Готов ли ты принять будущее в свои объятия?

– Не знаю точно, милорд. А какая форма одежды для этого требуется?

Когда Вильям торопливо спустился по лестнице, все остальные жильцы уже сидели за столом и завтракали. Он спешил потому, что у госпожи Эликсир было особое Мнение насчет опаздывающих к столу людей.

Госпожа Эвкразия Эликсир, хозяйка «Меблярованных Комнат для Приличных Работящих Людей», была тем самым будущим, к которому бессознательно стремилась Сахарисса. Сама госпожа Эликсир была не просто приличной, она была Приличной с большой буквы; Приличность заменяла ей стиль жизни, религию и хобби. Госпоже Эликсир нравились приличные люди, которые были Чистыми и Порядочными, и она произносила эту фразу так, словно одно качество непременно тянуло за собой другое. Она предоставляла приличные комнаты и готовила дешевую, но приличную еду. И все ее жильцы, разумеется, были приличными – неженатыми, весьма рассудительными мужчинами средних лет (за исключением Вильяма, который немного недотягивал до возрастного порога). В основном это были мелкие лавочники и ремесленники; коренастые и чисто вымытые, они носили удобные крепкие башмаки, а за столом вели себя неуклюже вежливо.

Как ни странно, к гномам и троллям госпожа Эликсир не испытывала отвращения. По крайней мере, к чистым и порядочным. Госпожа Эликсир ставила Приличность выше видовой принадлежности.

– Тут говорится, что в пьяной драке пострадало аж пятьдесят шесть человек, – сообщил господин Маклдафф, который на правах постояльца, выжившего в «Меблярованных Комнатах» дольше всех, возглавлял обеденный стол и выступал своего рода местным президентом.

Он купил экземпляр «Правды» по пути домой из пекарни, в которой работал бригадиром ночной смены.

– Подумать только! – изумилась госпожа Эликсир.

– По-моему, на самом деле их было пять или шесть, – поправил Вильям.

– А тут написано: пятьдесят шесть, – упорствовал господин Маклдафф. – Черным по белому.

– Все правильно, – вмешалась госпожа Эликсир. – Если б это не было правдой, разве это разрешили бы отпечатать?

– Интересно, кстати, кто делает этот листок? – спросил господин Ничок, который занимался оптовой туфельно-башмачной торговлей.

– О, для такой работы требуются особые люди, – заявил господин Маклдафф.

– Правда? – спросил Вильям.

– Ну разумеется, – важно кивнул господин Маклдафф, крупный мужчина, мгновенный эксперт в любой области. – Нельзя, чтоб кто попало писал что попало. Этого никогда не допустят.

До расположенного за «Ведром» сарая Вильям шагал в состоянии глубокой задумчивости.

Хорошагора поднял голову от камня, на котором аккуратно набирал шрифт для отпечати афиши.

– Я оставил тебе твою долю, – сказал он, кивая на верстак.

В основном это были медяки, но медяками набралось почти тридцать долларов.

Вильям уставился на монеты.

– Здесь что-то не то… – прошептал он.

– Господин Рон и его друзья постоянно приходили за добавкой, – ухмыльнулся Хорошагора.

– Но… Но ведь в листке нет ничего особенного, обычные события, – ответил Вильям. – Абсолютно ничего важного… Вещи, которые случаются каждый день.

– Людям нравится знать о том, что случается каждый день, – возразил гном. – Думаю, завтра нам удастся продать раза в три больше, особенно если мы снизим цену вдвое.

– Вдвое?!

– Людям нравится быть в курсе. Это так, мысли вслух. – Гном снова усмехнулся. – Кстати, в задней комнате тебя дожидается молодая дамочка.

Когда сарай был прачечной, то есть еще в «доконную» свою эпоху, часть помещения отгородили дешевыми низкими панелями, чтобы разделить служащих и ответственное лицо, которое, как правило, занималось тем, что объясняло разъяренным заказчикам, куда подевались их носки. Сахарисса с чопорным видом сидела на табурете, крепко вцепившись в сумочку и прижав локти к бокам, чтобы как можно меньше подвергать себя воздействию окружающей грязи.

Она молча кивнула ему.

Ну и… зачем он пригласил ее сюда? Ах да… Она была более или менее разумной девушкой, читала принадлежавшие деду книги, а кроме того, была грамотной, тогда как Вильям в основном имел дело с людьми, которые на обычную ручку смотрели как на какой-нибудь безумно сложный механизм. Что ж, если она знает, что такое апостроф, он готов мириться с тем, что она ведет себя так, будто живет в прошлом веке.

– Это теперь твоя новая контора? – шепотом спросила Сахарисса.

– Полагаю, что да.

– Ты не говорил мне о гномах.

– А ты имеешь что-то против?

– О нет. Гномы, насколько я знаю, очень законопослушные и приличные существа.

Судя по абсолютной уверенности, Сахариссе не доводилось посещать определенные улицы сразу после закрытия трактиров.

– Я уже приготовила целых две новости, – сказала Сахарисса таким голосом, словно доверяла Вильяму некую государственную тайну.

– Э… Правда?

– Дедушка говорит, что такой долгой и холодной зимы он не помнит.

– Неужели?

– А ему восемьдесят. Он прожил достаточно долго.

– О.

– Кроме того, Ещегодное Состязание по Выпечке и Букетчеству, проводимое в «Сестрах Долли», вчера вечером пришлось прервать, поскольку уронили стол с тортом. Я узнала об этом у тамошнего секретаря и все аккуратно записала.

– О? Гм. И ты думаешь, это действительно интересно?

Она передала ему вырванный из дешевой ученической тетради листок.

Вильям начал читать:

«Ещегодное Состязание по Выпечке и Букетчеству от “Сестер Долли” состоялось по адресу: Читальный зал “Сестер Долли”, Кассовая улица. Президентом была госпожа Речкинс. Она радушно приветствовала всех участников и поблагодарила за Роскошные Подношения. Призы распределились следующим образом…»

Вильям изучил подробный список имен и призов.

– «А Что Там У Нас В Банке?» Это как? – недоуменно уточнил он.

– Это было состязание орхидей, – объяснила Сахарисса.

Вильям добавил «(состязание орхидей)» и стал читать дальше.

– «Лучшая Коллекция Съемных Унитазовых Чехлов»?

– А что?

– Э… Ничего.

Вильям аккуратно изменил написанное на «Съемных Чехлов Для Унитазов», что едва ли улучшило текст, и продолжил чтение. Сейчас он ощущал себя исследователем джунглей. Из-за внешне невинного кустика мог в любой момент выпрыгнуть какой-нибудь экзотический зверь.

Статья завершалась следующим образом:

«Однако Настроение всех присутствующих было Подмочено, когда голый мужик, преследуемый по пятам Членами Стражи, прыгнул в Окно и промчался через всю Комнату, вызвав немалый Беспорядок в Домашних Тортах, прежде чем быть Героически Остановленным Бисквитами. Состязание закончилось в девять часов вечера. Госпожа Речкинс поблагодарила всех Участников».

– Ну, что думаешь? – поинтересовалась Сахарисса с легким беспокойством в голосе.

– Знаешь, – как бы отстраненно проговорил Вильям, – вряд ли мы сможем как-либо улучшить то, что ты написала. Вот, допустим… Какое событие, по-твоему, было самым важным в этом состязании?

Ладошка Сахариссы смятенно взлетела к губам.

– Ах да! Совсем забыла! Госпожа Подлиза получила первый приз за кислое тесто! Впервые за целых шесть лет.

Вильям уставился на стену.

– Здорово, – сказал он. – На твоем месте я бы обязательно осветил этот факт. А также ты могла бы заскочить в штаб-квартиру Стражи, что рядом с «Сестрами Долли», и порасспросить о том голом мужике…

– Ни за что на свете! Я девушка приличная и никаких дел со Стражей не имею!

– Просто узнай, почему за ним гнались.

– Но зачем?

Вильям попытался выразить свою смутную догадку вслух.

– Ну… Люди наверняка тоже захотят узнать об этом.

– А Стража возражать не будет?

– Это же наша Стража. Не понимаю, с чего бы ей возражать. А кроме того, может, ты разыщешь действительно старых людей и уточнишь у них насчет погоды? Вот, например, кто у нас самый старый житель города?

– Не знаю. Скорее всего, кто-нибудь из волшебников.

– Возможно. Не могла бы ты сходить в Университет и спросить там, помнят ли они более холодные зимы?

– Это здесь отпечатывают на бумаге всякие штуки? – раздался чей-то голос от двери.

Голос принадлежал невысокому человечку, чье красное лицо буквально лучилось – так, словно бы он только что услышал какую-то довольно сальную шутку.

– Я вот выращиваю морковь, – сообщил человечек. – И мне показалось, форма одной из морковин очень даже забавна. А? Что скажете? Разве не смешно? Я показал морковину в трактире, так там все чуть с хохоту не померли! Посоветовали обязательно у вас отпечатать.

Он поднял морковку, форма которой действительно была забавной. А лицо Вильяма мгновенно приобрело не менее забавный оттенок.

– Какая странная морковка, – сказала Сахарисса, критически рассматривая корнеплод. – Что скажешь, господин де Словв?

– Э… Э… Почему бы тебе не отправиться в Университет? А я разберусь с этим… посетителем, – выдавил Вильям, когда почувствовал, что к нему вернулся дар речи.

– Моя жена просто обхихикалась!

– У твоей жены замечательное чувство юмора. Тебе с ней очень повезло, – мрачно заметил Вильям.

– Жаль, вы не умеете отпечатывать картинки, а?

– Очень жаль. Правда, у меня и без того достаточно неприятностей, – буркнул Вильям, открывая блокнот.

Покончив с человечком и его уморительным корнеплодом, Вильям прошел в отпечатный цех. Гномы о чем-то спорили, столпившись вокруг люка в полу.

– Насос снова замерз, – сообщил Хорошагора. – Не можем смешивать чернила. Старина Сыр говорит, где-то рядом был колодец…

Из люка донесся крик. Два гнома полезли вниз по лестнице.

– Господин Хорошагора, назови мне хоть одну причину, почему я должен отпечатать вот это. – Вильям передал ему написанную Сахариссой статью о состязании по выпечке и букетчеству. – По-моему, это просто… скучно.

Гном прочел статью.

– Я насчитал аж целых семьдесят три причины, – сообщил он. – Потому что здесь семьдесят три имени. Думаю, люди придут в восторг, увидев свои имена отпечатанными на бумаге.

– А как насчет голого мужика?

– Да… Жаль, ей не удалось узнать его имя.

Снизу снова кто-то закричал.

– Может, слазаем посмотрим? – предложил Хорошагора.

Вильям ничуть не удивился, обнаружив, что небольшой подвал под сараем построен гораздо добротнее самого сарая. Впрочем, в Анк-Морпорке было полным-полно подвалов, которые на самом деле являлись вторыми или даже третьими этажами древних зданий, построенных в ту или иную прошлую эпоху, когда люди еще считали, что будущее будет длиться вечно. Потом река разливалась, приносила ил, стены надстраивались, а затем все повторялось вновь… Сейчас Анк-Морпорк стоял в основном на Анк-Морпорке. Поговаривали, будто бы человек с хорошим чувством пространственной ориентации и надежной киркой может пересечь весь город под землей, просто прорубая дыры в стенах.

У одной стены валялись ржавые банки и доски, прогнившие до состояния салфеток, а в самом центре стены виднелся заложенный кирпичами дверной проем, причем эти созданные намного позже кирпичи выглядели куда более дряхлыми и обшарпанными, чем камни, из которых был изначально сложен подвал.

– А что за этой дверью? – спросил Боддони.

– Вероятно, какая-нибудь очень старая улица, – ответил Вильям.

– У улиц тоже бывают подвалы? И что там хранят?

– Ну, когда река, разливаясь, затопляла город, горожане просто надстраивали стены, – объяснил Вильям. – Понимаешь, эта комната некогда находилась на первом этаже. Люди просто заложили кирпичом двери и окна и надстроили еще один этаж. Говорят, в некоторых районах города существует шесть или даже семь подземных уровней. Все они в основном забиты илом. Подчеркиваю, илом. Забиты. Я не просто так упомянул об этом, ведь…

– Я отыскиваю господина Вильяма де Словва, – пророкотал чей-то глас над их головами.

Над люком нависал огромный тролль.

– Это я, – сказал Вильям.

– Патриций ждет тебя, – сообщил тролль.

– Но у меня не назначена встреча с лордом Витинари!

– Конечно, – согласился тролль. – Ты удивишься, когда узнаешь, сколько людей даже не подозревают о том, что у них с патрицием назначена встреча. Так что поторопись. Я бы на твоем месте поторопился.

Тишину нарушало только тиканье часов. Вильям, терзаемый дурным предчувствием, наблюдал, как лорд Витинари, словно бы совсем забыв о его присутствии, уже в который раз читает «Правду».

– Очень интересный… документ, – наконец промолвил патриций, резко откладывая листок в сторону. – Но я вынужден спросить… Зачем?

– Это мое обычное новостное письмо, – пояснил Вильям. – Только немного расширенное. Э… Людям нравится быть в курсе.

– Каким людям?

– Ну… Всем. Всяким.

– Правда? Они сами тебе об этом сказали?

Вильям проглотил комок в горле.

– Нет, конечно… Но я уже давно пишу письма с новостями…

– Разным влиятельным заграничным личностям, – кивнул лорд Витинари. – То есть людям, которым необходимо знать. Для которых знание – неотъемлемая часть профессии. Но сейчас ты принялся торговать своими письмами на улице. Я не ошибаюсь?

– Все именно так, сэр.

– Интересно. В таком случае, с твоего позволения, я попробую привести одну аналогию. Государство – это в некотором роде старинная гребная галера. Гребцы – на нижних палубах, а на верхней – рулевой и прочие командиры. И все они заинтересованы в одном: чтобы корабль не пошел ко дну. Вот только гребцам вовсе не обязательно знать о каждой мели, которую удалось миновать, о каждом столкновении, которого сумели избежать. Это их только расстроит, а значит, они могут сбиться с ритма, ну и так далее. А гребцы должны грести. Вот и все, что им нужно знать, гм?

– А еще о том, что у них хороший рулевой, – добавил Вильям, не сдержавшись. Фраза вырвалась сама собой. Вырвалась и повисла в воздухе.

Лорд Витинари наградил его взглядом, который длился на несколько секунд дольше, чем это было необходимо. А потом его лицо вдруг расплылось в широкой улыбке.

– Определенно. И это они тоже должны знать, ты прав. В конце концов, у нас ведь сейчас век слов. Пятьдесят шесть человек пострадали в пьяной драке? Изумительно. А какие новости ты еще припас?

– Ну… нынешняя зима… довольно холодная…

– Правда? Неужели? Ну и ну! – Лорд Витинари глянул на свою чернильницу, в которой дрейфовал крошечный айсберг.

– Да, а еще возникла небольшая… сумятица… во время состязания по выпечке…

– Сумятица, говоришь?

– Ну, или кавардак[4]. А кроме того… Один человек вырастил овощ забавной формы.

– Вот это новость. Какой именно?

– Очень… занятной, сэр.

– Господин де Словв, могу я дать тебе небольшой совет?

– Конечно, милорд.

– Будь осторожен. Людям нравится, когда им говорят то, что они уже знают. Помни об этом. Но когда им говоришь что-то новое, люди начинают нервничать. Новое… понимаешь ли, новое оказывается для них неожиданным. Им нравится узнавать, что, скажем, собака покусала человека, потому что собаки именно так и поступают. Но о том, что человек покусал собаку, людям не хочется знать, потому что так в этом мире случаться не должно. Короче говоря, людям кажется, что им нужны новости, но на самом деле они жаждут страстей. Вижу, ты уже начал понимать это.

– Да, сэр, – кивнул Вильям.

Он был не совсем уверен, что понял все до конца, однако ничуточки не сомневался в том, что непонятая часть ему очень не нравится.

– Вильям, мне кажется, Гильдия Граверов хочет обсудить с господином Хорошагорой ряд вопросов, но лично я всегда считал, что мы должны уверенно двигаться в будущее.

– Разумеется, сэр. Очень сложно двигаться в противоположном направлении.

И снова этот слишком долгий и пронзительный взгляд, а потом лицо патриция как будто размерзло.

– Несомненно. Доброго тебе дня, господин де Словв. И… внимательно смотри себе под ноги. Ты ведь не хочешь и сам стать новостью, а?

Возвращаясь на Тусклую улицу, Вильям раздумывал над словами патриция, хотя на улицах Анк-Морпорка не рекомендуется слишком глубоко уходить в собственные мысли.

Он прошел мимо Себя-Режу-Без-Ножа Достабля, даже не заметив его; впрочем, господин Достабль тоже был слишком занят, чтобы глазеть по сторонам. Рядом с ним стояли целых два покупателя. Два клиента одновременно, если, конечно, один не подначивал другого, – это большая редкость. Но эти два покупателя почему-то беспокоили Достабля. Они слишком внимательно рассматривали его товар.

С. – Р. – Б. – Н. Достабль продавал свои сосиски и пирожки по всему городу, даже у дверей Гильдии Убийц. Он хорошо разбирался в людях и особо тонко чувствовал момент, когда следовало тихонько завернуть за угол, а потом ноги в руки – и дёру. На сей раз он выбрал очень неудачное место для торговли. Но убегать было уже слишком поздно.

Ему нечасто доводилось встречаться с просто убийцами. С бытовыми – да, неоднократно, но у бытовых убийц, как правило, имелся какой-нибудь мотив, а их жертвами обычно становились либо друзья, либо родственники. И с наемными убийцами Достабль тоже встречался, но убийство по найму – это определенный стиль плюс соблюдение неких правил.

А эти люди были просто убийцами. Тот, что поздоровее, со следами белого порошка на груди и насквозь провонявший нафталином, был самым обычным громилой, ничего особенного, но от того, что поменьше, с прилизанными волосами, пахло мучениями и какой-то извращенностью. Нечасто приходится смотреть в глаза человеку, который может убить просто потому, что это показалось ему удачной идеей.

Осторожно передвинув руки, господин Достабль открыл специальное отделение лотка, где хранился высококачественный товар. Там лежали сосиски, в состав которых входило: 1) мясо, 2) известного четвероногого животного, 3) вероятно, обитающего на земле.

– Но, господа, лично я рекомендую вам вот это, – сказал Достабль и, не в силах противиться старым привычкам, добавил: – Первокласснейшая свинина.

– Значит, рекомендуешь?

– Вкус незабываемый, это я гарантирую.

– А как насчет чего-нибудь этакого? – спросил второй мужчина.

– Прошу прощения?

– Ну, ять, с копытами, свиными пятачками и крысами, которые случайно упали в мясорубку?

– Господин Тюльпан имеет в виду, – пояснил господин Кноп, – более органические сосиски.

– Ага, – подтвердил господин Тюльпан. – Органическое мне, ять, втыкает.

– Э-э, а вы уверены?.. Нет-нет, все в порядке! – резко вскинул руки Достабль при виде того, как изменились лица убийц. Эти люди были уверены всегда и во всем. – Та-ак, значит, вам нужны пло… менее хорошие сосиски, верно?

– Чтоб, ять, когти внутри, все такое, – сказал господин Тюльпан.

– Ну, я… я вообще-то… честно говоря… – Достабль сдался. В конце концов, он был продавцом. А что покупается, то ты и продаешь. – Позвольте же кое-что рассказать вам об этих сосисках, – продолжил он, плавно переключая внутренний двигатель на обратный ход. – Если кто-нибудь случайно отрубает себе палец на бойне, никто ведь мясорубку не останавливает. Но крыс в них вы скорее всего не найдете, потому что крысы предпочитают обходить это предприятие стороной. Зато там имеются животные, которые… ну, вы ж понимаете, говорят, жизнь зародилась в своего рода супе… То же самое можно сказать и об этих сосисках. Если вам нужные плохие сосиски, лучше этих вы не найдете.

– Ты приберегаешь их для особых покупателей, да? – спросил господин Кноп.

– Для меня, господин, каждый покупатель – особый.

– А перчица у тебя есть?

– Люди называют это перчицей, – понесло Достабля, – но лично я называю это…

– Перчицу, ять, я люблю, – сообщил господин Тюльпан.

– …Просто изумительной перчицей, – мгновенно сориентировался Достабль.

– Берем две, – сказал господин Кноп, даже не собираясь вытаскивать кошелек.

– За счет заведения! – воскликнул Достабль, оглушил две сосиски, вложил их в булочки и протянул покупателям.

Господин Тюльпан заграбастал обе сосиски и прихватил перчичницу.

– А знаешь, как в Щеботане называют сосиски в тесте? – поинтересовался господин Кноп, когда они двинулись дальше по улице.

– Нет, – сказал господин Тюльпан.

– Они называют их «сосиска в ля тесте».

– Разве ж это по-инострански? Ты, ять, шутишь?

– Я, ять, никогда не шучу, господин Тюльпан.

– Ну, то есть скорее они должны называться как-нибудь более экзотично… К примеру, «сосу ля тестикль», – сказал господин Тюльпан и щедро откусил от продукта Достабля. – Ять, на вкус так точь-в-точь… – пробурчал он с набитым ртом.

– Слово «тесто» переводится немного иначе, господин Тюльпан.

– Сам знаю. Я ж говорю о вкусе. Эта сосиска – настоящий кошмар.

Достабль проводил их взглядом. Ему еще ни разу не доводилось слышать подобную манеру речи. Кроме того, буква «ять» в Анк-Морпорке была отменена давным-давно.

Огромная толпа собралась у высокого здания на Желанно-Мыльной улице, а повозки выстроились аж до самой Брод-авеню. Толпа просто так не собирается, логично рассудил Вильям, а значит, кто-то должен написать о причине подобного сборища.

В данном случае причина была очевидной. На плоском карнизе у окна пятого этажа, прижавшись спиной к стене, стоял мужчина и остекленевшими глазами таращился вниз.

Собравшаяся толпа отчаянно пыталась ему помочь. Привыкшие ко всему жители Анк-Морпорка вовсе не хотели его ни в чем разубеждать – это было не в их натуре. В конце концов, они жили в свободном городе. Поэтому и советы были свободными и бесплатными.

– Заберись лучше на здание Гильдии Воров! – кричал один мужчина. – Целых шесть этажей и крепкая булыжная мостовая внизу! Череп раскроишь с первой же попытки!

– И вокруг дворца неплохая мостовая из плит, – заметил стоявший рядом.

– Ага, точно, – подтвердил следующий. – Но попытайся он спрыгнуть с дворца, патриций его убил бы.

– Ну и что?

– Тут ведь главное стиль…

– Башня Искусства! Рекомендую, лучше не сыщете, – уверенно заявила одна дама. – Девятьсот футов почти. И вид открывается прекрасный.

– Согласен, согласен. Но слишком долго лететь, успеешь о многом подумать. По-моему, не самое удачное время для самоанализа.

– Послушайте, у меня целая телега креветок, и, если я задержусь здесь еще хоть немного, они отправятся домой своим ходом, – простонал возница. – Чего он не прыгает-то?

– Размышляет. В конце концов, это для него серьезный шаг.

Человек на карнизе, услышав шорох, резко повернул голову. К нему, стараясь не смотреть вниз, бочком подбирался Вильям.

– Доброе утро. Ты решил попробовать меня отговорить?

– Я… я… – Вильям отчаянно пытался глядеть прямо. Снизу карниз казался куда более широким. Он уже очень жалел о затеянном. – Что ты, мне такое даже в голову не приходило…

– Я всегда открыт для подобных бесед.

– Да, конечно, понимаю… Э-э, а не мог бы ты сообщить свое имя и адрес? – попросил Вильям.

Как оказалось, здесь наверху дул довольно противный ветер, предательские порывы которого скользили вдоль крыш и стен зданий. Страницы блокнота трепетали, как крылья бабочки.

– Но зачем?

– Э… Видишь ли, после того как человек падает с такой высоты – а земля внизу очень твердая, – он, как правило, не склонен отвечать на вопросы, – пояснил Вильям, стараясь не дышать. – А я собираюсь отпечатать об этом на бумаге. Вот и решил, что правильнее будет сообщить, кто ты и что.

– На какой такой бумаге?

Вильям достал из кармана экземпляр «Правды» и молча передал терзаемый ветром листок.

Мужчина сел на карниз и углубился в чтение. Ноги его болтались над улицей, а губы безмолвно шевелились.

– Тут, типа, рассказывается всякая всячина? – спросил он спустя какое-то время. – Это как глашатаи, только на бумаге?

– Именно. Итак, как тебя звали?

– Что значит «звали»?

– Ну, понимаешь… ведь ты наверняка… – пробормотал Вильям. Он махнул рукой в пустоту и едва не потерял равновесие. – Если ты…

– Артур Тогось.

– И где ты жил, Артур?

– В Болтунном переулке.

– А твоя работа? Ну, чем ты занимался?

– Опять ты обо мне в прошедшем времени! Знаешь, стражники куда вежливее. Они меня даже чаем угощают.

В голове Вильяма прозвенел некий предупредительный колокольчик.

– То есть… ты частенько прыгаешь?

– Не совсем прыгаю… Скорее предпочитаю недопрыгивать.

– Это как?

– Ну, типа, останавливаюсь в самый последний миг. Я ведь не из этих, не из прыгунов. Чтобы прыгнуть, большого ума не требуется. Это неквалифицированный труд. Я больше специализируюсь на «спасите-помогите», если ты меня понимаешь.

Вильям попытался покрепче уцепиться за гладкую стену.

– И в какой именно помощи ты нуждаешься?

– Ну, допустим, двадцатка меня бы вполне спасла.

– Иначе ты прыгнешь?

– Недопрыгну, то есть не совсем прыгну. Не до конца. Прыжок как таковой я не совершу. Но буду и дальше угрожать, что вот-вот прыгну. Улавливаешь?

Сейчас здание казалось Вильяму гораздо выше, чем когда он поднимался по лестнице. А зеваки внизу выглядели совсем маленькими. Лиц почти и не различишь. Он увидел там Старикашку Рона с его чесоточным песиком и остальными нищими – эти люди обладали сверхъестественной способностью появляться там, где начиналось импровизированное уличное представление. А вот плакат Генри-Гроба с надписью «За Иду Убить Гатов». А еще – вереницы телег, которые парализовали половину города. Вильям вдруг почувствовал, что колени начинают подгибаться…

Артур схватил его за руку.

– Эй, здесь мой участок! Поищи себе другое место.

– Ты упомянул про неквалифицированный труд, – сказал Вильям, пытаясь сосредоточиться на записях и не обращать внимания на завывающий ветер. – Так чем именно ты зарабатывал на жизнь, господин Тогось?

– Верхолазными работами.

– Артур Тогось, слезай сию же минуту!

Артур посмотрел вниз.

– О боги, жену притащили… – вздохнул он.

– Констебль Пустомент утверждает… – малюсенькое розовое лицо госпожи Тогось склонилось чуть вбок, выслушивая слова стоящего рядом стражника, – что ты наносишь вред ком-вверческому благополучию города, старый дурак!

– С ней не больно-то поспоришь, – сообщил Артур и застенчиво посмотрел на Вильяма.

– Вот спрячу твои штаны, старый козел, посмотрим, как без них ты из дому выходить будешь! Немедленно спускайся, не то всыплю тебе по первое число!

– Три счастливых года в браке, – радостно сообщил Артур, махая рукой далекой фигурке супруги. – Остальные тридцать два тоже были не так уж и плохи, но готовить капусту она совсем не умеет.

– Правда? – спросил Вильям и, будто бы во сне, упал вперед.

Очнулся он на земле, как и ожидал, но все еще в трехмерном состоянии, чего не ожидал совсем. «Я живой!» – вдруг осознал Вильям. Одним из оснований для такого вывода послужило лицо склонившегося над ним капрала Шноббса из Городской Стражи. Вильям считал, что прожил сравнительно праведную жизнь, а значит, никак не заслуживал того, чтобы, умерев, увидеть перед собой существо с лицом капрала Шноббса. Шнобби был худшим, что когда-либо постигало стражнический мундир. Если не считать чаячьего помета.

– А, ты в порядке, – несколько разочарованно произнес Шноббс.

– Чувствую… слабость, – пробормотал Вильям.

– Если хочешь, могу сделать тебе искусственное дыхание. Рот в рот, – с готовностью предложил Шноббс.

Все мышцы Вильяма непроизвольно сократились и вздернули тело в вертикальное положение так резко, что на мгновение его ноги оторвались от земли.

– Мне уже гораздо лучше! – заорал он.

– Нас обучили этому дыханию, а попробовать на практике так ни разу и не довелось…

– Я совершенно здоров! – завопил Вильям.

– …Но я практиковался на руке и всякой всячине…

– Никогда не чувствовал себя лучше!

– Старина Артур Тогось частенько выкидывает подобные фокусы, – продолжал Шнобби. – Сшибает деньжат себе на курево. Он так ловко спустил тебя вниз, что все даже захлопали. Надо же, старик, а как скачет по водосточным трубам…

– Он что, правда?.. – Вильям ощутил какую-то странную пустоту внутри.

– А когда тебя стошнило, так ва-аще. С высоты четырех этажей. Прям Краепад. Очень впечатляюще. Жаль, никто не догадался сделать иконографию…

– Мне пора! – закричал Вильям.

«Должно быть, я схожу с ума, – думал он, торопливо шагая к Тусклой улице. – И зачем я туда полез? Это ведь совсем не мое дело. Впрочем, если подумать… Похоже, что теперь мое».

– Ну, чо теперь? – спросил господин Тюльпан и рыгнул.

Господин Кноп приобрел карту города и в данный момент внимательно ее изучал.

– Мы с тобой не какие-нибудь старомодные бакланы, господин Тюльпан. Мы – мыслящие люди. Мы учимся. И учимся быстро.

– Так чо теперь-то? – повторил господин Тюльпан, тщетно пытаясь поспеть за ходом мысли господина Кнопа.

– А теперь… Мы заручимся некими гарантиями. Это наша первостепенная задача. Не хочу, чтоб этот законник и дальше держал нас за горло. Мне это не нравится. А, вот это где. По другую сторону Незримого Университета.

– Мы что, за магией собрались? – изумился господин Тюльпан.

– Не совсем за магией.

– Ты ж сам сказал, что этот город, ять, полный отстой.

– Ну, в нем все же есть кое-что положительное, господин Тюльпан.

Господин Тюльпан улыбнулся.

– А ведь ты, ять, прав, – сказал он. – Пошли снова в Музей Диковинностей?

– Не сейчас, господин Тюльпан. Сначала дело, а развлечения потом, – провозгласил господин Кноп.

– А я хочу туда прямо, ять, сейчас!

– Потом. Потом. Ты можешь потерпеть двадцать минут, не взрываясь?

Карта привела их к Чародейственному парку, который располагался пупстороннее Незримого Университета. Район был таким новым, что современные плоские крыши, заработавшие несколько наград Гильдии Архитекторов, еще даже не начали пропускать воду, а окна домов – ветер.

Была предпринята попытка оживить местность травой и деревьями, но в связи с тем, что парк был разбит в старом районе, давно известном под названием «нереальной недвижимости», все вышло не совсем так, как планировалось. Многие тысячи лет здесь находилась свалка Незримого Университета, и местный дерн скрывал не только старые бараньи косточки и магические утечки. На любой карте чарного заражения нереальная недвижимость стала бы центром нескольких крайне концентрических окружностей.

Трава тут росла многоцветной, а некоторые деревья предпочли и вовсе уйти, покинув парк.

Тем не менее здесь процветали некоторые предприятия, торговавшие изделиями, которые аркканцлер – или, по крайней мере, составитель его речей – назвал бы «союзом между магией и современным бизнесом; в конце концов, современный мир не особенно нуждается в магических кольцах или волшебных мечах, зато ему очень даже необходимы способы поддерживать себя в форме. На самом деле все это большая помойка, но никто ведь особо не протестует. Кстати, а не пора ли нам перекусить?»

Один из результатов столь счастливого «союза» лежал сейчас на прилавке перед господином Кнопом.

– Это «Мк-II», – сообщил волшебник, который был весьма рад, что между ним и господином Тюльпаном находится прилавок. – Э-э… Чудо современной мысли.

– Отлично, ять, – одобрил господин Тюльпан. – Мы любим чудесать людей.

– А как он работает? – спросил господин Кноп.

– У него есть контекстная справка, – ответил волшебник. – Нужно только… э… открыть крышку.

К ужасу волшебника, тонкий острый нож словно по волшебству появился в руке заказчика и коснулся защелки.

Крышка откинулась. Из ящичка выпрыгнул маленький зеленый бесенок.

– Дзинь-дзинь-подзи…

Он замер. Приставленный к горлу нож действовал даже на состоящих из биочар существ.

– Это еще что за чертовщина? – поинтересовался господин Кноп. – Я ж сказал: нам нужно то, что слушает!

– Он слушает, слушает, – торопливо заверил волшебник. – А еще и говорить может!

– Что говорить? Дзынь-дзынь?

Бесенок нервно откашлялся.

– Поздравляю! – воскликнул он. – Вы поступили очень мудро, купив «Бес-органайзер Мк-II», последнее достижение биочарной науки с кучей полезных возможностей. Хотим известить вас, что данная модель не имеет ничего общего с «Бес-органайзером Мк-I», который, вероятно, вы неумышленно растоптали ногами!

Затем, чуть помолчав, бесенок куда тише добавил:

– Данное устройство продается без какой-либо гарантии, касающейся надежности, точности, существования или наоборот, а также пригодности для той или иной конкретной работы; кроме того, компания «Биоалхимические продукты» подчеркнуто не подтверждает, не гарантирует и даже не намекает на то, что данный продукт пригоден для выполнения какой-либо задачи, а следовательно, компания не берет на себя никаких обязательств и не несет никакой ответственности по отношению к тебе, другому лицу, организации или божеству в части утери или повреждений устройства путем уничтожения оного ударами о стену, бросания оного в глубокий колодец или любыми другими способами, а также заявляет, что ты подтверждаешь одобрение данного соглашения или любого другого соглашения, которое может заменить данное соглашение и вступить в силу в случае приближения на расстояние менее чем на пять миль к данному изделию, наблюдения за ним при помощи сильного телескопа или любым другим способом, потому что ты – безмозглый лох, готовый с радостью одобрить любые наглые и односторонние условия, написанные на куске дорогостоящего мусора, которые тебе и в голову не пришло бы одобрить, будь они написаны на пакете с печеньем для собак, а потому ты обязуешься использовать устройство на свой страх и риск.

Бесенок перевел дыхание.

– Могу я предложить тебе ознакомиться со всем диапазоном воспроизводимых мной странных и забавных звуков, Введи-Сюда-Свое-Имя?

Господин Кноп посмотрел на господина Тюльпана.

– Ну давай.

– Например, я умею говорить: «Тра-ля-ля!»

– Нет.

– Забавно дудеть на горне.

– Нет.

– «Дзинь».

– Нет.

– Меня можно проинструктировать опускать чудны́е и смешные замечания во время выполнения различных действий.

– Зачем?

– Э… Некоторым людям нравится слышать, как мы выкрикиваем что-нибудь вроде: «Открой этот ящик, и я вернусь!» Ну и типа того.

– А зачем ты все это выкрикиваешь? К чему эти твои сигналы? – поинтересовался господин Кноп.

– Людям нравится шум.

– А нам – нет, – сказал господин Кноп.

– Шум, ять, мы очень не любим, – добавил господин Тюльпан.

– Поздравляю! Уверен, моя тишина придется вам по душе, – заверил бесенок, однако бесоубийственное программирование все ж заставило его добавить: – А может, вам нужно другое цветовое сопровождение?

– Что?

– Я умею менять цвет. По вашему желанию. Какой цвет вам больше нравится?

Длинные уши бесенка медленно полиловели, а нос приобрел навевающий неприятные мысли синеватый оттенок.

– Нам не нужны никакие цвета, – сказал господин Кноп. – Нам не нужны шумы. Не нужны чудны́е замечания. Мы просто хотим, чтобы ты делал то, что приказано.

– Может, ты захочешь выделить минутку и заполнить регистрационную карточку? – в отчаянии предложил бесенок, вынужденный следовать инструкциям до конца.

Брошенный с молниеносной быстротой нож выбил из его лапки карточку и пригвоздил ее к столу.

– Хотя, наверное, ты предпочтешь зарегистрироваться как-нибудь в другой раз…

– Твой хозяин… – произнес господин Кноп. – Куда он подевался?

Господин Тюльпан выволок волшебника из-под прилавка.

– Твой хозяин утверждает, будто ты – один из тех бесов, которые могут в точности повторить все, что слышали.

– Да, Введи-Свое-Имя-Сюда, господин.

– Что, прямо так в точности? Ничего от себя не прибавляя?

– Они не могут ничего прибавлять, – задыхаясь, простонал волшебник. – Полностью лишены воображения.

– Значит, никто не усомнится в правдивости его слов?

– Никто.

– Кажется, мы нашли то, что искали, – сказал господин Кноп.

– Э-э… И как вы предпочитаете оплатить покупку?

Господин Кноп щелкнул пальцами. Господин Тюльпан вытянулся во весь рост, расправил плечи и захрустел суставами пальцев так, словно в руках у него находилось два пакета с грецкими орехами.

– Прежде чем оплату обсуждать, – сказал господин Тюльпан, – мы бы, ять, хотели пообщаться с тем, кто написал эти, ять, гарантированные обязательства.

Помещение, которое теперь Вильяму приходилось считать своей конторой, сильно изменилось. Исчезли расчлененные кони-качалки, всякие краны, оставшиеся от старой прачечной, и прочий мусор, а в центре комнаты теперь стояли, прижавшись друг к другу, два письменных стола.

Столы были древними и потрепанными. Для того чтобы они не качались, потребовалось – вопреки всякому здравому смыслу – подложить картонки под все четыре ножки каждого стола.

– Я привезла их из лавки подержанных вещей, чуть дальше по улице, – каким-то нервным тоном сообщила Сахарисса. – Обошлись совсем недорого.

– Да, я вижу. Госпожа Резник… я тут подумал… твой дедушка ведь умеет гравировать изображения?

– Да, конечно. А почему ты весь в грязи?

– А если мы приобретем иконограф и научимся им пользоваться, – продолжал Вильям, игнорируя ее вопрос, – твой дедушка сможет вырезать нарисованные бесенком картинки?

– Думаю, сможет.

– А ты, случаем, не знакома с какими-нибудь иконографистами? Хорошими и живущими в нашем городе?

– Могу узнать. Но что с тобой произошло?

– Да так, на Желанно-Мыльной улице один тип пытался покончить с собой.

– И как? Получилось? – Сахарисса, похоже, сама удивилась своему вопросу. – Ну, то есть я, конечно, ничего дурного не имела в виду, но у нас еще столько пустого места…

– Думаю, мне удастся сделать из этого что-нибудь интересное. Он… э-э… спас жизнь человеку, который поднялся наверх, чтобы попытаться отговорить его.

– Какой смелый поступок! А ты выяснил имя того храбреца?

– Гм… нет. Э-э… Это был Таинственный Спаситель, – сказал Вильям.

– Ну, это уже кое-что. Кстати, тебя ждут посетители, – вспомнила Сахарисса и заглянула в свои записи. – Человек, который потерял свои часы, зомби, который… Я так и не поняла, что он хочет. А еще тролль, который желает устроиться на работу, и мужчина с жалобой на новость о драке в «Залатанном Барабане». Последний жаждет оторвать тебе голову.

– Ну и ну. Ладно, начнем по очереди…

Разобраться с потерявшим часы было совсем просто.

– Это были совсем новые часы, подарок моего отца, – сообщил мужчина. – Я целую неделю их ищу!

– Послушай, здесь не…

– Если вы отпечатаете на бумаге о том, что я их потерял, быть может, тот, кто нашел, вернет мои часы? – спросил мужчина с совершенно неоправданной надеждой в голосе. – А я заплачу вам за хлопоты шесть пенсов.

Шесть пенсов есть шесть пенсов. Вильям, вздохнув, сделал пометку в блокноте.

Разобраться с зомби было сложнее. Он был серым, с прозеленью в отдельных местах, а еще от него воняло лосьоном после бритья с ароматом искусственных гиацинтов: некоторые совсем свежие зомби решили, что их шансы приобрести друзей в новой жизни после смерти сильно повысятся, если от них будет пахнуть цветами, а не ими самими.

– Люди хотят знать все о мертвецах, – с ходу заявил зомби.

Звали его Господин Скрюч, и произносил он свое имя так, чтобы всем сразу стало понятно: слово «Господин» пишется с большой буквы и является частью имени.

– Правда?

– Да, – многозначительно произнес Господин Скрюч. – И мертвецы порой попадаются очень интересные. Полагаю, людям будет интересно читать о мертвых.

– Ты говоришь о некрологах?

– Да, и о них тоже. Я могу писать их весьма увлекательно.

– Хорошо. Плачу двадцать пенсов за штуку.

Господин Скрюч кивнул. Было ясно, что он согласился бы заниматься этим бесплатно. Зомби передал Вильяму пачку желтоватых хрустящих листков.

– Вот весьма увлекательный некролог. Для затравки, – сказал он.

– О. И чей именно?

– Мой. Очень занимательное чтение. Особенно тот кусок, в котором я умираю.

Следующий посетитель и в самом деле был троллем. Но в отличие от большинства троллей, которые носили лишь необходимый минимум одежды, дабы успокоить помешанных на приличиях людей, этот тролль был одет в костюм. Только так можно было назвать сшитые из ткани трубы, из которых торчала голова тролля.

– Я – Рокки, – пробормотал он, застенчиво потупив взор. – Согласен на любую работу, шеф.

– А чем ты занимался в последнее время? – спросил Вильям.

– Боксом, шеф. Но мне это не нравилось. Меня постоянно роняли на пол.

– А ты умеешь писать или, допустим, рисовать? – поморщившись, поинтересовался Вильям.

– Нет, дяденька. Но я умею поднимать тяжести и насвистывать мелодии.

– Не сомневаюсь, ты… очень талантлив, но боюсь…

Дверь распахнулась, и в комнату ворвался человек в кожаных одеяниях и с топором наперевес.

– Вы не имели права писать это обо мне! – заявил он, размахивая лезвием топора прямо у Вильяма перед носом.

– Конечно-конечно. А ты кто?

– Брезок-Варвар, и я…

Мозг начинает работать намного быстрее, если подозревает, что его вот-вот разрубят пополам.

– О, если у тебя жалоба, ты должен обратиться к редактору по Жалобам, Обезглавливаниям и Публичной Порке, – мгновенно отреагировал Вильям. – То есть к присутствующему здесь господину Рокки.

– Это я, – радостно сообщил Рокки и положил ладонь на плечо человека.

Места хватило только для трех пальцев. У Брезока-Варвара подкосились ноги.

– Я… просто хотел сказать, – пробормотал он, – вы написали, будто бы я ударил кого-то столом. А я этого не делал. Что подумают обо мне люди, когда узнают, что я хожу и колочу всех столами? Что будет с моей репутацией?

– Понимаю.

– Я ударил его ножом. Стол – оружие для баб и трусов.

– Мы непременно отпечатаем опровержение, – пообещал Вильям, взяв в руку карандаш.

– А ты не мог бы добавить, что я оторвал Резаку Гадли ухо? Вцепился зубами и оторвал? Вот народ подивится! Уши ведь отрывать нелегко.

Когда все ушли, в том числе и Рокки, который создал себе рабочее место на стуле рядом с дверью в контору, Вильям и Сахарисса долго смотрели друг на друга.

– Утро выдалось странным, если не сказать больше, – произнес наконец Вильям.

– Я все выяснила о зиме, – сообщила Сахарисса. – А еще была совершена нелицензированная кража из ювелирной лавки, что на улице Искусных Умельцев. Унесли много серебра.

– Откуда ты об этом узнала?

– Рассказал подмастерье ювелира. – Сахарисса смущенно откашлялась. – Он… всегда выглядывает поболтать, когда я прохожу мимо.

– Правда? Просто здорово!

– А пока я тебя ждала, у меня возникла идея, и я попросила Гуниллу набрать шрифтом вот это.

Сахарисса застенчиво подвинула к нему по столу лист бумаги.

– Если поместить в верхней части листка, выглядит очень даже выразительно, – добавила она взволнованно. – Ну, что скажешь?

– А зачем этот фруктовый салат, листья и прочее? – спросил Вильям.

– Я придумала и сделала. – Сахарисса покраснела. – Выгравировала. Думала, что так будет выглядеть… ну, выразительно. Как высший класс. Тебе нравится?

– Очень красиво, – поспешил успокоить ее Вильям. – Очень красивые… э… вишенки…

– Виноградинки.

– Да, конечно, именно это я и хотел сказать. А откуда цитата? Очень многозначительная и… э-э… ничего не говорящая.

– Думаю, это просто цитата, – сказала Сахарисса.

Господин Кноп закурил сигарету и выпустил струйку дыма во все еще влажный воздух винного погреба.

– Итак, похоже, в данном случае мы имеем дело с каким-то недопониманием, – сказал он. – Мы же не просим тебя заучить наизусть целую книгу. Ничего сложного. Ты должен всего-навсего посмотреть на господина Тюльпана. Это так трудно? У подавляющего большинства людей это получается без специального обучения.

– Я где-то… бутылку потерял, – пробормотал Чарли, шаря руками между брякающих пустых бутылок.

– Господин Тюльпан совсем не страшный, – уверил господин Кноп.

Это было явным преуменьшением. Некоторое время назад его партнер приобрел пакетик порошка, который, по заверениям торговца, был «дьявольской пылью», но, по мнению господина Кнопа, являлся не чем иным, как измельченным медным купоросом, который, очевидно, вступил в реакцию с входящими в состав «грязи» реактивами («грязью» господин Тюльпан закусил чуть раньше) и превратил одну из лобных пазух господина Тюльпана в электрический мешок. Сейчас его правый глаз медленно вращался, а по волоскам, торчащим из ноздри, периодически пробегали искры.

– То есть разве он так уж страшен? – поправился господин Кноп. – Не забывай, ты лорд Витинари. Понятно? А он простой стражник. Если он посмеет огрызнуться, просто посмотри на него.

– Вот так, ять, – продемонстрировал господин Тюльпан, половина лица которого то загоралась, то гасла.

Чарли с воплем отпрянул.

– Ну, возможно, не совсем так, – заметил господин Кноп, – но похоже.

– Я больше не хочу этим заниматься! – завопил Чарли.

– Десять тысяч долларов, Чарли, – посулил господин Кноп. – Очень большие деньги.

– Я слышал об этом Витинари, – сказал Чарли. – Если у нас ничего не выйдет, он бросит меня в яму со скорпионами!

Господин Кноп только развел руками.

– Яма со скорпионами – это не самое страшное, что может случиться. Ты меня понимаешь?

– Просто, ять, пикник по сравнению со мной, – пророкотал господин Тюльпан, светя носом.

Глаза Чарли заметались по сторонам в поисках пути к бегству. В такие моменты Чарли, как правило, прибегал к хитрости. Это было кошмарное зрелище. Примерно настолько же естественное, как собака, играющая на тромбоне.

– Нет, на десять тысяч я не согласен, – наконец сообщил Чарли. – То есть… без меня вы никуда…

Последняя фраза повисла в воздухе. Господин Кноп уже готов был подвесить рядышком и самого Чарли.

– Но, Чарли, мы же договорились, – мягко напомнил он.

– Да, а теперь мне кажется, что это стоит дороже, – упорствовал Чарли.

– А тебе что кажется, господин Тюльпан?

Тюльпан открыл было рот, чтобы ответить, но вместо этого чихнул. Ослепительно сверкнувшая молния ушла в землю через цепь Чарли.

– Думаю, мы можем повысить вознаграждение до пятнадцати тысяч, – согласился господин Кноп. – Но этим, Чарли, мы серьезно уменьшаем нашу долю.

– Ну хорошо… – неуверенно произнес Чарли. Он старался держаться от господина Тюльпана подальше. Волосы на голове господина Тюльпана стояли дыбом.

– Но мы хотели бы удостовериться, что ты действительно пытаешься помочь нам, – продолжил господин Кноп. – Прямо сейчас. Тебе нужно только сказать… Что тебе нужно сказать?

– «Ты освобожден от своей должности, дружище. Можешь идти на все четыре стороны», – сказал Чарли.

– Но говорить это нужно совсем не так. Понимаешь, Чарли? – поморщился господин Кноп. – Ты отдаешь приказ. Ты его босс. И смотреть ты должен высокомерно. Ну, как бы тебе объяснить… Допустим, ты хозяин лавки. И он просит у тебя кредит.

Было шесть часов утра. Морозный туман сжимал город в тисках, пытаясь выдавить из него все признаки дыхания.

Они появлялись из тумана, ныряли в словопечатню позади «Ведра», после чего снова исчезали в тумане – на разнообразных ногах, костылях и колесиках.

– Чавводам-прда!

Услышав этот вопль, лорд Витинари немедленно послал ночного чиновника к воротам.

Сначала он обратил внимание на название. Потом улыбнулся, увидев девиз.

И внимательно прочел слова:

САМАЯ ХОЛОДНУЩАЯ ЗИМА НА ПАМЯТИ НЫНЕШНЕГО ПОКОЛЕНИЯ, И ЭТО – ОФИЦИАЛЬНО!

И лорд Витинари улыбнулся.

И кто-то тихо постучал в дверь.

И патриций посмотрел на часы.

– Войдите, – сказал патриций.

Ничего не произошло. Через несколько секунд снова раздался вежливый стук.

– Войдите.

И снова ничего, кроме выжидающей тишины.

И лорд Витинари коснулся вполне обычной на вид части своего письменного стола.

И длинный ящик бесшумно, как по маслу, выдвинулся из массивной ореховой столешницы. На черном бархате лежали разнообразные тонкие предметы, все как один подходящие под определение «очень острый».

И патриций выбрал один из предметов, небрежно опустил руку вниз, бесшумно подошел к двери, повернул ручку и быстро отступил в сторону на случай, если дверь вдруг резко толкнут внутрь.

И опять ничего не произошло.

А потом дверь, несколько перекосившаяся из-за кривых петель, распахнулась.

Господин Маклдафф разложил на столе свежий экземпляр новостного листка. Все собравшиеся на завтрак единодушно согласились с тем, что господин Маклдафф, как приобретший «Правду», является не просто владельцем, но своего рода священнослужителем, который должен донести содержание листка до признательных масс.

– Здесь говорится, что одному мужику с Ласточкиной удалось вырастить презабавный овощ, – сообщил господин Маклдафф.

– Надо будет обязательно сходить посмотреть, – сказала госпожа Эликсир.

На другом конце стола кто-то поперхнулся.

– Ты в порядке, господин де Словв? – спросила она, в то время как господин Ничок хлопал Вильяма по спине.

– Да-да, конечно, – задыхаясь, произнес Вильям. – Прошу прощения, чай попал не в то горло.

– В той части города хорошая почва, – заметил господин Каретник, торгующий семенами вразнос.

Вильям попытался сосредоточиться на тосте. Над его головой тщательно и даже благоговейно обсуждались новости.

– Кто-то угрожал ножом владельцу ювелирной лавки, – продолжал господин Маклдафф.

– Если так и дальше пойдет, скоро мы даже в собственных постелях не будем чувствовать себя в безопасности, – ответила госпожа Эликсир.

– А вот я не считаю, что это самая холодная зима за последние сто лет, – заявил господин Каретник. – Десять лет назад – вот то была зима! Чуть всю торговлю мне не сгубила.

– Бумага врать не может, – спокойно произнес господин Маклдафф, как будто выкладывая на стол туза.

– Кстати, тот некролог показался мне несколько странным, – сказала госпожа Эликсир. Вильям, склонившись над вареным яйцом, молча кивнул. – Обычно в некрологах описывается путь человека до смерти, а не после.

Господин Долгоствол, который был гномом и имел некое отношение к ювелирному бизнесу, взял с тарелки очередной хлебец.

– Видимо, у некоторых бывает не только до, но и после, – сказал он.

– И все же, кстати говоря, в нашем городе становится чересчур многолюдно, – вступил в разговор господин Крючкотвор, который занимался какой-то неустановленной конторской работой. – Зомби, они ведь почти как люди. Никого не хочу обидеть, разумеется.

Господин Долгоствол, намазывая тост маслом, едва заметно улыбнулся, а Вильям поморщился. Он всегда недолюбливал людей, которые «никого не хотели обидеть». Удобная фраза: произнес ее – и обижай кого хочешь.

– Что ж, времена меняются, и мы должны меняться вместе с ними, – заявила госпожа Эликсир. – И я надеюсь, этот бедняга найдет свои часы.

На самом деле господин Гарри уже поджидал Вильяма у дверей конторы. Подскочив к Вильяму, он принялся яростно трясти его руку.

– Поразительно, просто поразительно! Как вам это удалось? Просто чудо! Вы отпечатали это на бумаге, а когда я вернулся домой, будь я проклят, если часы не оказались в кармане другой моей куртки! Воистину да благословят боги ваш листок!

Хорошагора сообщил вошедшему Вильяму последние новости. С утра было продано восемьсот экземпляров «Правды». По пять пенсов. Доля Вильяма составила шестнадцать долларов. Медяки на столе образовывали довольно внушительную гору.

– Но это настоящее безумие, – покачал головой Вильям. – Мы просто рассказывали о том, что произошло!

– Возникла небольшая проблема, дружище, – сказал Хорошагора. – Ты собираешься завтра отпечатывать новый листок?

– О боги! Надеюсь, что нет!

– Ну а у меня есть для тебя хорошая история, – мрачно известил гном. – Гильдия Граверов устанавливает собственную отпечатную машину. Кроме того, за ними стоят солидные деньги. Если мы будем заниматься просто отпечатью, они нас разорят.

– Правда?

– Конечно. Они уже используют отпечатные прессы. А шрифт сделать совсем нетрудно, особенно если привлечь побольше граверов. Ну а работать они умеют. Честно говоря, не думал, что они так быстро сориентируются.

– Невероятно!

– Члены Гильдии, те, что помоложе, видели продукцию, которую привозили из Омнии и Агатской империи. И как выяснилось, просто ждали удобного момента. Я слышал, вчера состоялось посвященное этому собрание. Произошли некоторые кадровые перестановки.

– Жаль, не удалось поприсутствовать.

– Поэтому если ты хочешь продолжать выпускать свой листок… – сказал гном.

– Мне не нужны все эти деньги! – завопил Вильям. – От денег одни проблемы!

– Мы могли бы продавать «Правду» дешевле, – странно глянув на Вильяма, предложила Сахарисса.

– Так мы заработаем еще больше денег, – мрачно произнес Вильям.

– Мы могли бы… могли бы платить больше уличным торговцам, – продолжила Сахарисса.

– Очень тонкий вопрос, – сказал Хорошагора. – У тела все же есть предел поглощения скипидара.

– Тогда мы могли бы, по крайней мере, позаботиться о том, чтобы они хорошо завтракали, – упорствовала Сахарисса. – Например, каждое утро ели рагу из какого-нибудь мяса.

– Но я не уверен, что у нас хватит новостей, чтобы заполнить даже… – начал было Вильям и замолчал.

Здесь он был немножко не прав. Все отпечатанное на бумаге автоматически становится новостью. Всякая новость попадает на бумагу, значит, то, что отпечатывается на бумаге, – новости. И в этом правда.

Он вспомнил слова госпожи Эликсир: «Если б это не было правдой, разве это разрешили бы отпечатать?»

Вильям никогда не интересовался политикой. И сейчас, размышляя о том, кто что и кому разрешает, он вдруг понял, что задействует какие-то незнакомые умственные мышцы. Некоторые из них имели прямое отношение к генетической памяти.

– Можно нанять побольше людей, которые будут собирать для нас новости, – сказала Сахарисса. – И как насчет новостей из других стран или городов? Из Псевдополиса и Щеботана? Достаточно поговорить с пассажирами почтовых карет…

– А гномам было бы интересно узнать, что происходит в Убервальде и на Медной горе, – заметил Хорошагора, оглаживая бороду.

– Да дотуда не меньше недели езды на карете! – воскликнул Вильям.

– Ну и что? Все равно это будет новостями.

– А что, если воспользоваться семафорами? – спросила Сахарисса.

– Клик-башнями? Да ты спятила! – изумился Вильям. – Это ведь ужасно дорого!

– И что с того? Ты же сам только что переживал, мол, у нас слишком много денег.

Вдруг полыхнул какой-то свет, и Вильям резко обернулся.

Некое странное… существо занимало дверной проем. Была тренога. За ней – пара тощих ног в черных брюках, а на ней – черный ящик. Над ящиком торчала черная рука, в которой дымился какой-то странный лоток.

– Зер гут получайтся, – донесся голос. – Свет гут отражайтся от гномий шлем, йа прямо не умейт удерживаться. Вы хотейт иконографист? Йа – Отто Шрик.

– О, – сказала Сахарисса. – Правда иконографист?

– Йа натюрлих волшебник и маг темной комнаты. Экспериментовайт всегда! – сообщил Отто Шрик. – Кроме того, оборудование мое собственное имейтся, а также имейтся энерговость и позитичность!

– Сахарисса! – прошипел Вильям.

– Ну, для начала мы могли бы предложить тебе доллар в день…

– Сахарисса!

– Да? Что?

– Он – вампир!

– Не могу не выражайт протест, – встрял прятавшийся за ящиком Отто. – Очень легко предполагайт, что любой, кто имейт акцент из Убервальд, ист вампир. Но Убервальд имейт несколько тысяч уроженцев, которые не ист вампир.

Вильям смущенно замахал руками.

– Да-да, конечно, прошу меня извинить, но…

– Впрочем, йа ист натюрлих вампир, – продолжал Отто. – Однако если б йа приветствовайт вас как-нибудь подобно: «Хей, мужик, чо за дела, чувак, где пропадал?», что бы вы говорийт?

– Мы ничего и не заподозрили бы, – признался Вильям.

– Как бы там ни бывайт, заметка применяйт слово «требуется», и мне показывайтся в этом насущная безотлагательность, – сказал Отто. – А еще йа имейт вот это…

Он вскинул вверх тощую руку с голубыми венами, в которой была сжата свернутая черная ленточка.

– О? Ты дал зарок? – уточнила Сахарисса.

– В Зале Доверия, что в Скотобойном переулке, – триумфально провозгласил Отто, – который йа посещайт еженедельно для песнопеваний и чаераспитий с булочками, а также для благотворящих беседований на темы внутренней крепости, помогающих воздержанию от потреблений организмовых жидкостей. Йа больше не ист глупый кровососатель!

– А ты что скажешь, господин Хорошагора? – спросил Вильям.

Хорошагора задумчиво почесал нос.

– Тебе решать, – наконец промолвил он. – Но если этот тип попробует сотворить какую-нибудь гнусность с моими ребятами, я ему ноги по самую шею отсеку. Кстати, а что это за зарок?

– Движение Убервальдских Трезвенников, – объяснила Сахарисса. – Вступающий в него вампир дает зарок не прикасаться к человеческой крови…

Отто вздрогнул.

– Мы предпочитайт говорить «слово на букву “к”», – поправил он.

– К слову на букву «к», – быстро поправилась Сахарисса. – Кстати, это Движение пользуется большой популярностью. Вампиры знают, что это их единственная возможность влиться в ряды общества.

– Ну… хорошо, – согласился Вильям. В присутствии вампиров он ощущал некое смутное беспокойство, но после всего услышанного отказать Отто было все равно что пнуть щенка. – Ты не против, если мы разместим тебя в подвале?

– Подвал? – переспросил Отто. – Вундербар!

«Сначала были гномы, – садясь за стол, думал Вильям. – Над их старательностью издевались, их обзывали коротышками, но они молча, не поднимая голов[5], собственными руками выковали свое процветание. Потом появились тролли. Этим было немного проще, ведь швырнешь в такого камень, а обратно прилетит целый валун. Потом из гробов восстали зомби. Пара вервольфов проскользнула в плохо прикрытую дверь. Лепреконы, несмотря на неважное начало, тоже довольно быстро интегрировались в общество, поскольку отличались упрямством и обманывать их было гораздо опаснее, чем тех же троллей: тролль, по крайней мере, не может нырнуть тебе в штанину. Остается не так уж много видов…»

А вот вампирам так и не удалось ничего добиться. Общительностью они не отличались, даже друг с другом не больно-то ладили и были неприятно странными. А кроме того, только представьте себе вампира, открывающего собственную продуктовую лавку!

Постепенно до самых толковых из них начало доходить: люди будут относиться к вампирам более благосклонно, если те перестанут быть вампирами. Достаточно высокая цена за общественное признание, а может, и не очень высокая, учитывая, что тебе в любой момент могли вбить кол в грудь, отрубить голову и развеять твой пепел над рекой. Жизнь в качестве бифштекса tartare не так уж и плоха по сравнению со смертью на коле au naturelle[6].

– Э-э… А также мы хотели бы поближе рассмотреть, кого именно берем на работу, – громко произнес Вильям.

Отто очень медленно и опасливо вылез из-за своего аппарата. Он был тощим, бледным и носил маленькие овальные темные очки. И все еще сжимал в руке черную ленточку так, словно она была спасительным талисманом, что отчасти соответствовало действительности.

– Все в порядке, мы не кусаемся, – сказала Сахарисса.

– Хотя долг платежом красен, – хмыкнул Хорошагора.

– Несколько бестактное замечание, господин Хорошагора, – упрекнула Сахарисса.

– Как и я сам, – буркнул гном, возвращаясь к отпечатной плите. – Зато все знают, что я из себя представляю.

– Вы не пожалейт, – уверил Отто. – Йа полностью исправляйтся, уверяйт от всей души. Какие именно картинки йа должен для вас исполняйт?

– Ты должен будешь иллюстрировать новости, – ответил Вильям.

– А что ист новости?

– Новости – это… – Вильям слегка замешкался. – Новости – это то, что мы отпечатываем на бумаге…

– Ну а как вам вот это?! – раздался чей-то жизнерадостный голос.

Вильям обернулся. Поверх картонной коробки на него смотрело ужасно знакомое лицо.

– Привет, господин Винтлер, – поздоровался Вильям. – Э-э… Сахарисса, не могла бы ты сходить к…

Он не успел. Господин Винтлер принадлежал к разновидности людей, считавших, что бодрое «эгегей!» – наиболее остроумный ответ, который только возможно придумать. Таких людей обычным холодным приемом не остановишь.

– Так вот, копаюсь я сегодня утром в своем огороде, – сообщил он. – И представляешь, нахожу вот этот корень пастернака! Ну, думаю, тот молодой человек в словопечатне просто обхохочется, когда его увидит. Даже моя супружница не смогла удержаться от смеха…

К ужасу Вильяма, он запустил руку в коробку.

– Господин Винтлер, не думаю, что… – Но рука уже поднималась. Что-то громко заскребло по стенке коробки.

– Готов поспорить, молодая дамочка тоже не прочь похихикать.

Вильям закрыл глаза.

Он услышал, как удивленно ахнула Сахарисса.

– Право! Совсем как живой!

Вильям открыл глаза.

– Так это ведь нос, – выдавил он. – Пастернак, похожий на шишковатое лицо с огромным носом!

– Возможно, йа делайт картинку? – осведомился Отто.

– О да! – воскликнул опьяневший от облегчения Вильям. – Да, Отто, сделай большую картинку господина Винтлера и его восхитительно носатого пастернака! Это будет твоей первой работой! Да, конечно!

Господин Винтлер просиял.

– А может, сбегать домой и принести ту морковку? – услужливо предложил он.

– Нет! – одновременно рявкнули Вильям и Хорошагора.

– Картинку делайт прямо сейчас? – уточнил Отто.

– А как иначе! – закричал Вильям. – Чем быстрее мы отпустим господина Винтлера домой, тем раньше он найдет очередной презабавный овощ, верно, господин Винтлер? Что будет в следующий раз? Стручок с ушами? Свекла, похожая на картофелину? Капуста с волосатым языком?

– То есть ты хотейт делайт картинку прямо здесь и прямо сейчас? – отчетливо произнося каждый слог, переспросил Отто.

– Да, здесь и сейчас!

– Скоро брюква должна поспеть, – сообщил господин Винтлер. – Я возлагаю на нее большие надежды.

– О, гут, гут… Герр Винтлер, сюда вертайся, – велел Отто, открывая линзу и прячась за иконографом.

Из ящика высунулся бесенок, держащий наготове кисточку. Свободной рукой Отто медленно поднял закрепленную на палке клетку, в которой дремала толстая саламандра; палец его лежал на курке, который должен был опустить на голову саламандры маленький молоточек – достаточно сильно, чтобы тварь взбесилась.

– Улыбочку, битте!

– Погоди, – вдруг вмешалась Сахарисса, – а разве вампир не…

Щелк.

Саламандра вспыхнула, залив комнату ослепительным светом и сделав тени еще более темными.

Отто заорал и упал на пол, схватившись за горло. Потом вскочил с выпученными глазами и на подкашивающихся, заплетающихся ногах заметался туда-сюда по комнате. Наконец он осел на пол за столом, нечаянно смахнув рукой бумаги.

– Ааргхааргхаааргх…

После чего наступила напряженная тишина.

Отто встал, поправил шарф, стряхнул пыль с одежды и оглядел обращенные к нему взволнованные лица людей и гномов.

– Йа? – резко осведомился он. – Вы что смотрейт? Нормальная реакция, и это ист всё. Йа работайт над этим. Свет любых видов ист моя пассия. Свет ист мой холст, тень ист мой кисти.

– Но сильный свет причиняет тебе боль! – воскликнула Сахарисса. – Он вреден вампирам!

– Да, несколько неприятственно, но ничего не поделайт.

– И такое происходит всякий раз, когда ты рисуешь картинку? – спросил Вильям.

– Найн. Иногда бывайт гораздо хуже.

– Хуже?

– Иногда йа превращайтся пепел. Но то, что не убивайт, делайт нас сильнее.

– Сильнее?

– Натюрлих!

Вильям перехватил взгляд Сахариссы. Ее глаза как бы говорили: «Мы его наняли. Неужели у нас хватит бессердечности выгнать его прямо сейчас? И не вздумай подтрунивать над его акцентом. Сам-то по-убервальдски хорошо говоришь?»

Отто настроил иконограф и вставил в него чистый лист бумаги.

– А сейчас, – весело произнес он, – мы делайт еще одну картинку. Все смеяться!

Доставили почту. Вильям привык получать определенное количество жалоб от своих клиентов, которые сетовали на то, что он не сообщил им о двухголовых великанах, эпидемиях и дождях из домашних животных, которые, по слухам, были зафиксированы в Анк-Морпорке. Его отец был прав в одном: пока правда надевает башмаки, ложь успевает весь мир обежать. Просто поразительно, насколько охотно люди верят в подобную чушь.

Но сегодняшние письма… Он словно бы потряс дерево, и на него посыпались орехи. В некоторых посланиях люди выражали недовольство тем, что он назвал эту зиму самой холодной, случались зимы и похолоднее; правда, авторы расходились во мнениях, когда именно. В одном письме говорилось, что раньше овощи были гораздо смешнее, особенно лук-порей. Еще один человек интересовался, как собирается поступить Гильдия Воров с нелицензированными кражами в городе. Другой утверждал, что все кражи и ограбления – дело рук гномов, которых нельзя было пускать в город и которые теперь воруют работу из ртов честных горожан.

– Сделайте раздел «Письма» и отпечатайте все, – сказал Вильям. – За исключением письма о гномах. Очень похоже на стиль господина Крючкотвора. И на моего отца, но тот знает, как пишется слово «нежелательный», и терпеть не может цветные карандаши.

– А почему бы не опубликовать и это письмо?

– Потому что оно оскорбительное.

– Ну, кое-кто согласился бы с ним, – пожала плечами Сахарисса. – Последнее время в городе и в самом деле неспокойно.

– Разумеется. Но мы его отпечатывать не будем.

Вильям позвал Хорошагору и показал ему письмо. Гном внимательно прочел его.

– Отпечатывай, – предложил он. – Заполним еще одну дырку.

– Но многим это не понравится.

– Вот и отлично. Потом отпечатаем их письма тоже.

– Наверное, он прав, – вздохнула Сахарисса. – Чем больше писем, тем лучше. Вильям, дедушка говорит, что никто из Гильдии не будет гравировать для нас иконографии.

– Почему? Мы ведь можем себе позволить оплатить их услуги.

– Мы не являемся членами Гильдии. Ситуация накаляется с каждой минутой. Ты сам скажешь об этом Отто?

Вздохнув, Вильям направился к люку.

Гномы использовали подвал в качестве спальни – им было намного уютнее, когда над их головами находился пол. Отто разрешили занять один из сырых углов, который иконографист отгородил, повесив на веревку старую простыню.

– А, привет, герр Вильям, – поздоровался Отто, переливая что-то ядовитое из одной бутылки в другую.

– Похоже, мы так никого и не нашли, чтобы гравировать твои картинки… – пробормотал Вильям.

На вампира его слова не произвели ни малейшего впечатления.

– Да, йа предрекайт это.

– Мне очень жаль, но…

– Найн проблем, герр Вильям. Выход поимеется всегда.

– Но какой тут может быть выход? Ты ведь не умеешь гравировать?

– Найн, но… мы всё печатайт черно-белый, так? Бумага белая, то есть мы печатайт один черный, так? Йа наблюдайт, как гномы делайт свои буквы, а железа у нас хватайт избыток… Ты знайт, что гравер гравировайт железо с возпоможением кислоты?

– Правда?

– То есть нужно учийт бесов рисовайт кислотой. И найн проблем. Оставайтся придумывать, как получайт серый цвет, но, по-моему, йа уже знавайт это…

– Ты хочешь сказать, что можешь научить бесов вытравливать картинку прямо на форме?

– Йа. Это ист одна проблема, решение которых становийтся очевидностью, когда немного думайт. – Отто нахмурился. – И йа постоянно думайт про свет. Постоянно…

Вильям смутно припомнил услышанную им некогда фразу: «Опаснее вампира, помешанного на крови, может быть только вампир, помешанный на чем-то еще». Вот вампир рыскает по округе в поисках девушек, которые спят, не закрывая окон своих спален, но вдруг что-то происходит, и вся его целеустремленность фокусируется на утолении голода совсем иного рода…

– А почему ты работаешь в темной комнате? – спросил Вильям. – Насколько мне известно, бесам темнота не нужна.

– А, это требовайт мои опыты, – с гордостью заявил Отто. – Ты знавайт, что второе имя иконографистов – «фотограф»? От древнего лататинского «фотус», что означайт…

– «Расхаживать с важным видом и помыкать всеми, словно ты тут хозяин», – перевел Вильям.

– А, ты знавайт!

Вильям кивнул. Это слово всегда вызывало у него интерес.

– Так вот, йа работайт над обскурограф.

Вильям наморщил лоб. День обещал быть длинным.

– Чтобы делать картинки при помощи темноты? – предположил он.

– Йа! Истинной темноты, йа уточняйт, – подтвердил Отто голосом, звенящим от возбуждения. – Не просто когда свет отсутсвовайт, но светом с другой стороны тьмы. Еще можно называйт это… живой темнотой. Мы не видайт ее, но бесы видайт. Ты знавайт, что убервальдский глубокопещерный сухопутный угорь давайт вспышка темного света, если его пугайт?

Вильям бросил взгляд на стоящую на верстаке большую стеклянную банку. На дне он увидел пару мерзких тварей, свернувшихся клубком.

– И ты думаешь, у тебя получится?

– Думайт, йа. Айн момент!

– Честно говоря, мне уже пора…

Отто осторожно извлек из банки одного угря и положил его в лоток, где обычно сидела саламандра. Потом аккуратно навел на Вильяма один из своих иконографов и кивнул.

– Айн… цвай… драй… БУ!

Это был…

…это был бесшумный, направленный внутрь взрыв. У Вильяма на секунду возникло ощущение, что весь мир замер, а потом свернулся и превратился в крошечные острые булавки, которые пронзили каждую клеточку его тела[7]. Затем вернулся привычный полумрак подвала.

– Странное… ощущение, – часто моргая, пробормотал Вильям. – Словно нечто холодное прошло сквозь меня.

– Многое еще предстоит узнавайт о темном свете теперь, когда мы оставляйт позади наше премерзкое прошлое и вступайт в яркое будущее, в котором мы целыми днями совсем не думайт о слове на букву «к», – возвестил Отто, копаясь в иконографе. Он долго рассматривал нарисованную бесенком картинку, а потом бросил взгляд на Вильяма. – Что ж, следовайт возвращайтся чертежный доска, – пробормотал он.

– А… посмотреть можно?

– Этим ты устанавливайт меня неловкое положение, – сказал Отто и положил кусочек картона изображением вниз на свой самодельный верстак. – Йа все деловайт не есть правильно.

– О, но я…

– Господин де Словв, что-то очень плохое произошло!

Это кричал Рокки, заслонивший своей головой лаз в подвал.

– В чем дело?

– Во дворце! Там когой-то убили!

Вильям взлетел вверх по лестнице. Сахарисса сидела за столом и выглядела бледной.

– Что, покушение на Витинари? – спросил Вильям.

– Э… Нет, – сказала Сахарисса. – Не совсем.

В подвале Отто Шрик еще раз осмотрел сделанную темным светом иконографию. Затем царапнул картонку длинным бледным пальцем, словно убирая с нее что-то.

– Странственно… – пробормотал он.

Бес ничего не придумал, в этом он был абсолютно уверен. Чтобы придумывать, нужно воображение, которого бесенята напрочь лишены. Они не знают, что такое ложь.

Отто с подозрением окинул взглядом голые стены подвала.

– Здесь кто-нибудь имейтся? – осведомился он. – Кто тут играйт прятки?

К счастью, никакого ответа не последовало. Темный свет. Ну и ну… Существовало много теорий относительно темного света…

– Отто!

Он сунул картинку в карман и поднял голову.

– Йа, герр Вильям?

– Собирай аппаратуру, идем со мной! Лорд Витинари кого-то убил! – крикнул Вильям. – Похоже, что убил, – тут же добавил он. – Хотя этого просто не может быть.

Иногда Вильяму казалось, что все население Анк-Морпорка представляет собой толпу, которая только и ждет случая, чтобы где-то собраться. В обычном состоянии эта толпа распределялась тонким слоем по всему городу, подобно гигантской амебе. Но когда что-нибудь случалось, толпа тут же сжималась вокруг этой точки, как клетка вокруг кусочка пищи, и заполняла улицы людьми.

Сейчас толпа собиралась около главных ворот дворца. Как бы случайным образом. Группка людей привлекает внимание, подходят другие люди, и группа растет, становится более сложной. Кареты и паланкины останавливались, чтобы сидевшие внутри могли выяснить, что происходит. Невидимый зверь увеличивался в размерах.

У ворот вместо Дворцовой Стражи дежурили городские стражники. Это представляло собой некую проблему. «Пустите, мне интересно!» – подобное тут вряд ли прокатило бы. Этому доводу не хватало авторитетности.

– Почему мы останавливайтся? – спросил Отто.

– На воротах стоит сержант Детрит, – ответил Вильям.

– А. Тролль. Очень глупый, – высказал свое мнение Отто.

– Но с ним всякие выкрутасы не пройдут. Боюсь, придется говорить правду.

– А это помогайт?

– Он стражник. А стражники не привыкли, когда им говорят правду. Поэтому они сразу теряются.

Огромный тролль невозмутимо смотрел на приближавшегося Вильяма. Это был взгляд настоящего стражника. Непробиваемый взгляд. Он говорил лишь: «Я тебя вижу, и, когда ты совершишь что-то неправильное, я буду наготове».

– Доброе утро, сержант, – поздоровался Вильям. Кивок тролля означал, что в случае предоставления убедительных доказательств он готов согласиться: сейчас действительно утро и в определенных обстоятельствах определенными людьми оно может считаться добрым.

– Мне срочно нужно увидеться с командором Ваймсом.

– Правда?

– Да, очень нужно.

– А ему нужно срочно увидеться с тобой? – Тролль наклонился ближе. – Ты господин де Словв, верно?

– Да, работаю в «Правде».

– Я ее не читаю, – заявил тролль.

– В самом деле? Специально для тебя мы можем отпечатать ее шрифтом покрупнее, – предложил Вильям.

– Очень смешно, – сказал Детрит. – Но каким бы тупым я ни был, именно я тут говорю. А говорю я, что ты имеешь право оставаться снаружи и… Эй, чегой-то этот вампир делает?!

– Замирайт секунда! – выкрикнул Отто.

БУМ.

– …чертчертчертчерт!

Некоторое время Детрит спокойно смотрел, как отчаянно вопящий Отто катается по булыжной мостовой.

– Что енто было? – спросил он потом.

– Он сделал картинку, как ты не пускаешь меня во дворец, – объяснил Вильям.

Детрит родился в горах выше линии снега и увидел своего первого человека только пяти лет от роду. Тем не менее Детрит был стражником до самых кончиков своих крючковатых, волочащихся по земле пальцев и всегда поступал соответственно.

– Это запрещено.

Вильям достал свой блокнот и занес над ним карандаш.

– А ты не мог бы объяснить моим читателям почему?

Детрит с некоторым беспокойством огляделся.

– А где енти твои читателя?

– Я имел в виду, что в точности запишу твое объяснение.

Полученное в Страже начальное образование снова пришло Детриту на помощь.

– Это запрещено.

– Итак, я записываю: мне запрещено записывать какие-либо объяснения Стражи… – широко улыбнулся Вильям.

Вскинув руку, Детрит переключил на шлеме маленький рычажок. Едва слышное жужжание стало чуть громче. Шлем тролля был оборудован специальным вентилятором, обдувавшим кремниевый мозг, чья эффективность в случае перегрева резко падала. А в данный момент Детриту нужна была холодная голова.

– Это как-то касается политики, да?

– Гм, возможно. Извини.

Отто, пошатываясь, поднялся на ноги и снова начал возиться со своим иконографом.

Детрит наконец принял решение и кивнул констеблю:

– Пустомент, проводи ентих… двоих к господину Ваймсу. Им запрещается падать с лестниц и все такое прочее.

«Господин Ваймс… – думал Вильям, спеша за констеблем. – Все стражники его так называют. Он был посвящен в рыцари, а недавно стал герцогом и командором Стражи, но его продолжают называть господином. Именно господином, а не каким-то затертым “г-н”. А еще к слову “господин” прибегаешь, когда хочешь сказать что-нибудь вроде: “Эй, господин, опусти-ка арбалет и повернись ко мне, только очень медленно”. Интересно, почему его так называют?»

Вильям не был воспитан в духе уважения к Страже. Стражники не принадлежали к его кругу. Да, они приносят пользу, как, например, те же овчарки, ведь кто-то должен – боги тому свидетели! – поддерживать порядок в обществе, но овчарка должна жить на улице, а не в гостиной. Иными словами, Стража являлась прискорбно необходимым подклассом преступных элементов, частью населения с доходом менее тысячи долларов в год, как их неофициально определял лорд де Словв.

Члены семьи Вильяма и их знакомые нарисовали для себя некий умозрительный план города: вот часть, где живут честные горожане, а вот тут можно встретить преступников. И они были потрясены до глубины души… нет, скорее оскорблены, узнав, что Ваймс ориентируется по совсем иной карте. Он специально проинструктировал своих людей заходить в дома исключительно через парадный подъезд, тогда как всякий здравый смысл подсказывал: слугам подобает пользоваться черным ходом[8]. Воистину, этот человек не ведал, что творил.

То, что Витинари сделал Ваймса герцогом, лишний раз говорило о том, что патриций перестал контролировать ситуацию.

Поэтому Вильям был склонен симпатизировать Ваймсу – хотя бы из-за того типа врагов, которых нажил себе командор Стражи. И в то же время по большей части этот человек ассоциировался у него со всякого рода кошмарами. Ваймс, к примеру, был кошмарно воспитан. Кошмарно выглядел. И похоже, все время кошмарно нуждался в выпивке.

Пустомент остановился в центре Главного зала дворца.

– Стойте тут, никуда ни ногой, – сказал он. – А я пойду и…

Но Ваймс уже спускался по широкой лестнице в сопровождении огромного стражника, в котором Вильям узнал капитана Моркоу.

А еще главнокомандующий Стражей кошмарно одевался. И не сказать, что он был плохо одет, но Ваймс словно бы излучал ауру общей неряшливости. Даже шлем на нем выглядел помятым.

Пустомент встретил Ваймса и Моркоу на полпути. Последовал приглушенный обмен репликами, из которого Вильям уловил лишь «Он кто?», слова, несомненно произнесенные голосом Ваймса. Командор мрачно воззрился на Вильяма. Этот взгляд выразил все. Он как будто говорил: «День и так был плохим, а тут еще ты явился…»

Спустившись в зал, Ваймс оглядел Вильяма с головы до ног.

– Тебе чего надо? – осведомился он.

– Я хочу узнать, что здесь произошло, если не возражаете, – сказал Вильям.

– Почему?

– Потому что люди тоже захотят узнать об этом.

– Ха! И так узнают, причем скоро.

– Но от кого, сэр?

Ваймс обошел Вильяма так, словно разглядывал диковинное существо.

– Ты ведь сынок лорда де Словва?

– Да, ваша светлость.

– Достаточно просто «сэр», – резко произнес Ваймс. – И ты выпускаешь этот листок со сплетнями, верно?

– В принципе, да, сэр.

– А что ты сделал с сержантом Детритом?

– Всего-навсего записал его слова, сэр.

– Пригрозил ему ручкой, так сказать?

– Сэр?

– Писать о людях всякое… Ц-ц-ц… Из этого ничего хорошего не выйдет.

Ваймс наконец прекратил наматывать круги вокруг Вильяма, но легче от этого не стало. Теперь пылающие мрачной яростью глаза командующего смотрели на Вильяма с расстояния нескольких дюймов.

– День и так выдался не слишком приятным, – сказал Ваймс. – И обещает стать еще хуже. Почему я должен терять время на разговоры с тобой?

– Я могу назвать одну-единственную, но очень вескую причину, – ответил Вильям.

– Валяй.

– Вы должны поговорить со мной, сэр, чтобы я все записал. Аккуратно и правильно. Именно те слова, которые вы произнесете. И вы знаете, кто я и где меня найти, если я что-то навру.

– Значит, я поступлю так, как хочешь ты, а ты поступишь так, как хочешь сам? Ты это пытаешься сказать?

– Я лишь пытаюсь сказать, сэр, что, пока правда надевает башмаки, ложь успевает весь мир обежать.

– Ха! Сам только что придумал?

– Нет, сэр. Но вы знаете, что это именно так.

Ваймс задумался, попыхивая сигарой.

– А ты покажешь мне свою писанину?

– Конечно. Вы получите один из первых экземпляров листка, свежеотпечатанный.

– Я имел в виду: до того, как твои записи будут отпечатаны. И ты меня прекрасно понял.

– Честно говоря, не думаю, что я обязан это делать, сэр.

– Я – командующий Городской Стражей, юноша.

– Да, сэр. А я – нет. По-моему, это многое объясняет, но, если нужно, я могу придумать и другие причины.

Ваймс смотрел на него слишком долго. Потом уже несколько другим тоном произнес:

– Сегодня в семь часов утра встревоженные лаем Ваффлза, пса его сиятельства, три уборщицы из числа обслуживающего персонала, весьма почтенные дамы, поспешили к покоям патриция, возле которых встретили лорда Витинари. Он сказал… – Тут Ваймс был вынужден свериться со своим блокнотом. – «Я убил его, я убил его, мне очень жаль». На полу уборщицы увидели нечто очень напоминающее труп. Лорд Витинари сжимал в руке нож. Дамы кинулись вниз, чтобы позвать кого-нибудь на помощь, а когда вернулись, его сиятельства уже нигде не было. Тело принадлежало личному секретарю патриция Руфусу Стукпостуку. Ему был нанесен удар колющим оружием, и секретарь находится в тяжелом состоянии. В результате поспешно проведенного обыска дворца лорд Витинари обнаружился в конюшне лежащим на полу без чувств. Лошадь его была оседлана. В седельных сумках лежало… семьдесят тысяч долларов. Капитан, это просто глупо.

– Я знаю, сэр, – кивнул Моркоу. – Но таковы факты, сэр.

– Но это неправильные факты! Это глупые факты!

– Знаю, сэр. Чтобы его сиятельство кого-то убил? Это уму непостижимо!

– Ты совсем идиот? – прорычал Ваймс. – Чтобы он сказал: «Мне очень жаль» – вот что уму непостижимо!

Ваймс повернулся и уставился на Вильяма свирепым взглядом, словно удивляясь, что он до сих пор здесь.

– Ну, что еще? – осведомился он.

– А почему его сиятельство находился без чувств, сэр?

Ваймс пожал плечами.

– Похоже, он пытался сесть на лошадь. У него нога покалечена. Может, патриций поскользнулся… Поверить не могу, что говорю это! Так или иначе, с тебя хватит, понятно?

– Я хотел бы запечатлеть вас на иконографии, сэр, – не сдавался Вильям.

– Зачем?

– Это убедит горожан в том, что вы лично занимаетесь расследованием этого дела, командор, – быстро сориентировался Вильям. – Мой иконографист уже здесь. Отто!

– О боги, это ведь чертов вам… – вырвалось у Ваймса, но он вовремя прикусил язык.

– Он черноленточник, сэр, – прошептал Моркоу.

Ваймс закатил глаза.

– Гутен морген, – поздоровался Отто. – Прошу не шевелиться, йа, йа, это есть замечательное равновесие света и тени.

Он пинком расставил ножки треноги, прильнул к иконографу и поднял вверх клетку с саламандрой.

– Смотреть сюда, битте!

БУМ.

– …Вот дерь-мооо!..

На пол просыпался прах. Следом по спирали спикировала черная ленточка.

Наступила напряженная тишина.

– Какого черта только что произошло? – некоторое время спустя спросил Ваймс.

– Думаю, вспышка получилась слишком яркой, – объяснил Вильям.

Он протянул дрожащую руку и поднял с небольшой конусной кучки праха, которая некогда была Отто Шриком, маленькую картонную карточку.

– «НЕ ВОЛНОВАТЬСЯ! – прочел он. – С бывшим владельцем этой карточки происходийт небольшой инцидент. Вы добывайт каплю крови любого вида, мусорный совок и веник».

– Что ж, – сказал Ваймс. – Кухни вон там. Разберись со своим иконографистом, да побыстрее. Только не хватало, чтобы мои люди разнесли его по всему дворцу.

– Последний вопрос, сэр. Может, нам стоит отпечатать какое-нибудь воззвание? Ну, чтобы люди, заметившие что-либо подозрительное, немедленно сообщали об этом Страже?

– Что? В этом городе? Да все мои стражники не справятся с очередью, которая к нам выстроится! Просто думай, что пишешь, вот и все.

Стражники зашагали прочь. Моркоу, проходя мимо Вильяма, вымученно улыбнулся.

Проводив Стражу взглядом, Вильям собрал Отто двумя вырванными из блокнота страницами и аккуратно поместил прах в сумку, которую Отто обычно использовал для переноски своей аппаратуры.

А потом до него вдруг дошло, что он – единственный человек (Отто не в счет), получивший официальное разрешение командора Ваймса находиться во дворце, если, конечно, слова «кухни вон там» можно было трактовать как разрешение. Однако Вильям умел обращаться со словами. И говорил только правду. Тут, впрочем, следует учитывать: правдивость и честность – не всегда одно и то же.

Взяв сумку, он отыскал черную лестницу, а потом и кухню, из которой доносился шум голосов.

Слуги суетливо сновали по кухне с видом людей, которым совершенно нечего делать, но которым за это платят. Вильям бочком приблизился к рыдающей в грязный носовой платок горничной.

– Прошу прощение, госпожа, – сказал он, – не могла бы ты одолжить мне капельку своей крови… М-да, наверное, момент и в самом деле неподходящий, – задумчиво добавил он, когда служанка с криками бросилась прочь.

– Эй, что ты там сказал нашей Рене? – осведомился коренастый мужчина, поставив на стол поднос с горячими булочками.

– Ты пекарь? – в ответ спросил Вильям. Мужчина многозначительно посмотрел на него.

– А что, похож?

– Если б был похож, я б не спрашивал, – парировал Вильям.

На сей раз взгляд был не менее многозначительным, но уже с примесью уважения.

– Я задал вопрос, – упорствовал Вильям.

– Так получилось, что я мясник, – сказал мужчина. – А ты молодец, наблюдательный. Пекарь заболел. Ты кто такой, чтобы задавать тут вопросы?

– Меня прислал сюда командор Ваймс. – Вильям поразился, с какой легкостью правда превратилась в почти ложь. Главное – правильно расставить слова. Он открыл свой блокнот. – Я из «Правды». А ты…

– Что? Из этого листка? – изумился мясник.

– Именно. Так ты…

– Ха! Знаешь, насчет зимы ты полную хрень спорол. Самая холодная зима была в год Муравья. Нужно было меня спросить, уж я б тебе рассказал…

– А ты…

– «Сидни Клэнси и Сын», тридцать девять лет, Большая Мясницкая, одиннадцать. Поставщики Кошачье-Собачьих Деликатесов Ко Двору… А почему ты ничего не записываешь?

– Лорд Витинари питается кормом для животных?

– Насколько я знаю, он почти ничем не питается. Нет, я поставщик его пса. Мы на Большой Мясницкой улице, одиннадцать, продаем только самое лучшее, открыты с шести часов утра до…

– А, его пса… Понятно, – кивнул Вильям. – Э-э…

Он глянул на снующих по кухне людей. Возможно, некоторые из них могли сообщить нечто важное, а он тратит время на болтовню с поставщиком собачьего питания. И все же…

– Ты не мог бы предоставить мне небольшой образец своих деликатесов? – спросил он.

– Собираешься поместить их в свой листок?

– Да. В некотором роде. До определенной степени.

Вильям отыскал укромный уголок подальше от посторонних глаз и осторожно выжал из мяса каплю крови.

Кровь упала на горку серого пепла, прах фонтаном взметнулся вверх, превратился в облако разноцветных крупинок, а потом – в Отто Шрика.

– Ну, как получайтся картинка? – спросил он. – О…

– Кажется, ты и сам можешь нарисовать картину происшедшего, – сказал Вильям. – Э… Твой рукав…

Рукав принадлежащей вампиру куртки ныне украшал довольно унылый узор в сине-красных тонах. Таких же цвета и текстуры были ковровые дорожки, устилавшие лестницы дворца.

– Полагайт, ковер примешивайтся, – пояснил Отто. – Волнения не нужны. Частый случай. – Он понюхал рукав. – Первосортный бифштекс? Данке!

– Это был собачий корм, – ответил Вильям Правдивый.

– Собачий прокорм?

– Да. А сейчас хватай свои вещи и иди за мной.

– Собачий прокорм?

– Ты ж сам сказал, что это был первосортный бифштекс. Лорд Витинари очень любил своего пса. Слушай, давай обойдемся без выражения недовольства. Раз такое случается часто, носил бы с собой аварийный запас крови в бутылочке! В противном случае люди будут использовать то, что под рукой!

– Йа, конечно, большое данке, – пробормотал вампир и послушно пошел за Вильямом. – Собачий прокорм, собачий прокорм, о майн готт… А куда мы шагайт?

– В Продолговатый кабинет. Осмотреть место происшествия, – откликнулся Вильям. – Надеюсь, его охраняет кто-нибудь не слишком умный.

– Нам грозийт много-много неприятности.

– Почему? – спросил Вильям.

Ему в голову пришла похожая мысль, но… почему? Дворец – собственность города. Ну, более или менее. Стража, скорее всего, не придет в восторг от того, что по дворцу шляются посторонние, но Вильям буквально нутром чуял: нельзя управлять городом, исходя из того, что нравится или не нравится Страже. Если уж на то пошло, Стража предпочла бы, чтобы все сидели по домам, положив руки на столы и не совершая резких движений.

Дверь в Продолговатый кабинет была открыта. Охранял ее капрал Шноббс. Он бдительно привалился к стене и, направив пронзительно-ленивый взгляд в противоположную стену, тайком смолил самокрутку.

– Ага, ты-то мне и нужен! О лучшем и мечтать было нельзя! – воскликнул Вильям.

Это было чистой правдой. Он даже мечтать не мог, что здесь окажется именно Шнобби.

Самокрутка, как по волшебству, исчезла.

– Кто нужен? Я? – пропищал Шнобби, из ушей которого начал куриться дымок.

– Именно. Я разговаривал с командором Ваймсом, а сейчас хотел бы осмотреть комнату, в которой было совершено преступление.

Вильям возлагал большие надежды на эту фразу. Она как будто содержала слова «и он позволил мне», хотя на самом деле этих слов в ней не было.

Капрал Шноббс принялся было озираться по сторонам, но потом вдруг увидел блокнот. И Отто. Самокрутка снова появилась у него в уголке рта.

– А, так вы из того новостного листка?

– Точно, – подтвердил Вильям. – Мы подумали, что жителям города будет интересно узнать о тех энергичных действиях, которые предпринимает наша доблестная Стража.

Тощая грудь капрала Шноббса заметно увеличилась в объеме.

– Капрал Шноббс, господин, – доложил он. – Около тридцати четырех лет от роду, с младых ногтей в мундире!

Вильям вдруг осознал, что неплохо бы сделать вид, будто эту важную информацию надо непременно занести в блокнот.

– Около тридцати четырех?

– Мамаша была плоха в цифрах, господин. Мало внимания обращала на всякие детали, наша мамуля.

– А… – Внимательно оглядев капрала, Вильям был вынужден признать, что тот действительно принадлежал к роду человеческому. Хотя бы потому, что обладал в общем и целом похожей формой тела, умел говорить и не был сплошь покрыт шерстью. – С младых ногтей, значит?

– Так точно, – подтвердил капрал Шноббс. – Ногти пообломались, но сердце по-прежнему жжет!

– И наверное, капрал, ты первым появился на месте преступления?

– Последним, господин.

– И тебе поручили ответственное задание…

– Никого не впускать в эту дверь, господин, – сказал капрал Шноббс, пытаясь читать записи Вильяма вверх ногами. – «Шноббс» через «ш», а не через «с», господин. Поразительно, все так и норовят написать мое имя неправильно. Что он там возится со своим ящиком?

– Собирается нарисовать картинку лучшего стражника Анк-Морпорка, – пояснил Вильям, незаметно пробираясь к двери.

Да, тут он сказал неправду, но эта ложь была настолько очевидной, что, по мнению Вильяма, никак не могла считаться ложью. С таким же успехом можно было заявить, что небо – зеленое.

Ноги капрала Шноббса чуть не оторвались от пола под воздействием подъемной силы гордости.

– А могу я получить экземпляр для мамули?

– Улыбайтся, битте… – скомандовал Отто.

– А я и улыбаюсь.

– Тогда переставайт улыбаться, битте…

Щелк. БУМ.

– Аааргхааргхааргх…

Вопящий вампир всегда привлекает к себе внимание, и Вильям, воспользовавшись моментом, нырнул в кабинет.

Рядом с дверью на полу был обведен мелом силуэт. Цветным мелом. Скорее всего, тут трудился капрал Шноббс, потому что только он мог пририсовать силуэту трубку и обрамить его цветочками и облачками.

В комнате сильно пахло мятой.

На полу валялся стул.

В углу Вильям увидел перевернутую корзину.

Из пола под наклоном торчала металлическая стрела зловещего вида, к которой был привязан ярлык Городской Стражи.

А еще Вильям увидел гнома. Он, вернее, она (тут же поправился Вильям, отметив плотную кожаную юбку и башмаки на более высоких, чем положено по уставу, каблуках) лежала на животе и что-то собирала с пола пинцетом. Судя по всему, осколки какой-то банки.

Гномиха подняла голову.

– Новенький? А почему в гражданском?

– Ну, я… Э-э…

Она подозрительно прищурилась.

– Ты ведь не стражник! А господин Ваймс знает, что ты здесь?

Быть хронически честным все равно что участвовать в велосипедной гонке в кальсонах из наждачной бумаги. Но Вильям вцепился в неоспоримый факт.

– Я только что разговаривал с ним. – Однако сейчас он имел дело не с сержантом Детритом. И уж точно не с капралом Шноббсом.

– И он сказал, что ты можешь сюда войти? – осведомилась гномиха.

– Ну, не совсем сказал…

Гномиха быстро подошла к нему и распахнула дверь.

– В таком случае убира…

– О йа, какой чудесноватый кадр! – воскликнул Отто, стоявший сразу за порогом.

Щелк!

Вильям закрыл глаза.

БУМ.

– …Ооосвволочь…

На этот раз Вильям успел поймать карточку, прежде чем она спланировала на пол.

Гномиха застыла с открытым ртом. Потом закрыла его и снова открыла для того, чтобы спросить:

– Что это было, черт побери?

– Полагаю, это можно назвать производственной травмой, – объяснил Вильям. – Минутку, кажется, у меня в кармане еще осталось немного собачьего корма. Честно говоря, думаю, должен быть более приемлемый способ…

Он развернул грязный клочок бумаги, взял двумя пальцами кусочек мяса и бросил его на кучку праха.

Снова вверх ударил фонтан пепла, из которого, часто моргая, возник Отто.

– Ну как? – спросил он. – Делайт еще одну попытку? Только использовайт обскурограф?

Он быстро сунул руку в сумку.

– Убирайтесь отсюда немедленно! – заорала гномиха.

– О, пожалуйста… – Вильям быстро глянул на ее плечо. – Капрал, он просто выполняет свою работу. Дадим ему еще один шанс. Он, в конце концов, черноленточник…

За спиной у стражницы Отто уже доставал из банки безобразную, похожую на тритона тварь.

– Хочешь, чтобы я арестовала вас обоих? На этом месте случилось преступление, а вы…

– Какое преступление? Поподробнее, пожалуйста! – попросил Вильям, открывая блокнот.

– Убирайтесь, оба…

– У! – едва слышно выдохнул Отто. Сухопутный угорь, продукт тысячелетней эволюции в высокомагической среде, уже находился под напряжением. И поэтому выделил такое количество темноты, какого хватило бы на целую ночь. На мгновение кабинет превратился в сплошную черноту, пронизываемую редкими лиловыми и синими сполохами. И снова Вильям буквально почувствовал, как темнота мягко ударила в его тело. А потом вернулся свет – кругами разошелся по комнате, будто волны после падения камешка в озеро.

Капрал уставилась на Отто.

– Это был темный свет, да?

– А, ты тоже ист из Убервальд! – радостно воскликнул Отто.

– Да, и совсем не ожидала увидеть здесь это! Проваливайте!

Они поспешили прочь. Миновали ошеломленного капрала Шноббса, спустились по широкой лестнице и наконец вышли на заиндевевшие булыжники внутреннего дворика.

– Отто, ты ничего не хочешь мне сказать? – спросил Вильям. – Мне показалось, она очень рассердилась, когда ты сделал вторую картинку.

– Ну, это достаточно сложно объясняйт… – уклончиво ответил вампир.

– Это не вредно?

– О, никакого физического воздействия никто не фиксировайт…

– А психического? – уточнил Вильям, который слишком много работал со словами, чтобы пропустить мимо ушей столь осторожное утверждение.

– Йа думайт, сейчас не вовсе время…

– Ты прав, сейчас не время. Расскажешь в другой раз. Но прежде, чем снова использовать эту штуковину.

Вильям торопливо шагал по Филигранной улице. Голова у него шла кругом. Всего час назад он копался в наиглупейших письмах, мучительно размышляя, какие из них поместить в новостной листок, и мир казался более или менее нормальным. А теперь все словно бы перевернулось вверх тормашками. Предполагалось, будто лорд Витинари пытался кого-то убить, – полнейший бред хотя бы потому, что человек, которого патриций якобы пытался убить, остался в живых. Затем Витинари предпринял попытку сбежать с мешком денег, и это тоже бред. О, человек, присвоивший деньги, а потом напавший на кого-то, – такая картина вполне нормальна, если не пытаться вписать на место главного героя патриция. И эта мята… Ею буквально провонял весь кабинет.

У Вильяма было много вопросов. Но взгляд гномихи, выпроваживающей его из кабинета, ясно дал понять: никаких ответов от Стражи он, скорее всего, не получит.

Сейчас в его сознании отчетливо маячил мрачный образ отпечатной машины. Он должен написать связный рассказ о происходящем и должен сделать это немедленно…

На входе в словопечатню его приветствовала фигура неунывающего господина Винтлера.

– А что ты скажешь об этом презабавнейшем кабачке, господин де Словв? – весело осведомился он.

– Он сводит меня с ума, господин Винтлер, – честно признался Вильям, проходя мимо.

– Представляешь, господин, моя жена сказала то же самое!

– Извини, я никак не могла его выпроводить, – прошептала Сахарисса, когда Вильям сел за стол. – Что происходит?

– Не знаю точно, – ответил Вильям, уставившись на свои записи.

– Кого убили?

– Э… Кажется, никого…

– Какое счастье. – Сахарисса опустила взгляд на заваленный бумагами стол. – Приходили еще пятеро, и все с презабавными овощами, – сообщила она.

– О.

– Да. Честно говоря, не все овощи были такими уж забавными.

– О.

– Но почти все были похожи на… гм… сам знаешь на что.

– О… И на что?

– Ну… – Сахарисса начала краснеть. – На мужской… сам знаешь.

– О-о.

– Причем, м-м, даже не особо похожи. Ну, то есть если сравнить с… гм… сам знаешь с чем. Ты меня понимаешь?

Вильям очень надеялся, что никто не слышит сейчас их разговор.

– О, – снова выразился он.

– Но я на всякий случай записала имена и адреса, – сказала Сахарисса. – Подумала, вдруг пригодятся. Если у нас не будет хватать материала.

– Не до такой же степени, – быстро произнес Вильям.

– Ты считаешь?

– Просто уверен.

– Возможно, ты прав, – кивнула она, глядя на разбросанные по столу бумаги. – Я была очень занята, пока тебя не было. Люди с разными новостями буквально выстроились в очередь. Рассказывали о том, что должно будет произойти, о потерянных собаках, о товарах, которые хотят продать…

– А это уже реклама, – заметил Вильям, пытаясь сосредоточиться на записях. – Пусть платят, если хотят, чтобы мы их отпечатали.

– Не думаю, что мы имеем право решать…

Вильям стукнул кулаком по столу, чем сильно удивил и себя самого, и Сахариссу.

– Что-то происходит, ты что, не понимаешь?! Творятся какие-то реально реальные дела! И в этом нет ничего презабавного! Это действительно серьезно. И я должен написать об этом как можно быстрее. Можно я займусь своей работой?!

Он вдруг понял, что Сахарисса смотрит не на него, а на его кулак, и тоже опустил взгляд.

– О нет… А это что такое?

Из стола буквально в дюйме от его руки торчал длинный острый гвоздь. Не меньше шести дюймов длиной, с нанизанными клочками бумаги. Потрогав гвоздь, Вильям понял, что его вертикальное положение объясняется тем, что гвоздь вбит в кусок доски.

– Это «наколка», – тихо пояснила Сахарисса. – Я принесла ее, чтобы навести порядок в бумагах. Мой дедушка такой пользуется. Все… все граверы пользуются. Это… нечто среднее между картотекой и корзиной для мусора. Мне показалось, что она нам пригодится. Позволит сэкономить место на полу.

– Э… Правильно… Хорошая идея, – сказал Вильям, глядя на ее краснеющее лицо. – Э…

Мысли путались.

– Господин Хорошагора! – закричал он. Гном оторвал взгляд от набираемой афиши.

– Ты сможешь набрать текст, который я буду диктовать?

– Конечно.

– Сахарисса, пожалуйста, найди Рона и его… друзей. Я хочу выпустить небольшой листок как можно скорее. Не завтра утром. А сейчас, немедленно. Пожалуйста!

Она уже собиралась возразить, но увидела, как он на нее смотрит.

– А ты уверен, что нам можно так делать?

– Нет! Не уверен! И узнаю это только после того, как сделаю. Именно поэтому я должен так поступить! Чтобы узнать! Извини, что кричу!

Оттолкнув стул, он подошел к Хорошагоре, терпеливо ожидающему у наборной кассы.

– Итак… Самая верхняя строка… – Вильям закрыл глаза и, потирая пальцами переносицу, задумался. – Э… «Поразительные события в Анк-Морпорке»… Набрал? Очень крупным шрифтом. Затем шрифтом помельче, строго под первой строкой… «Патриций нападает на секретаря с ножом»… Э… – Глупая фраза. Неправильная. Нож был у патриция, а не у секретаря. – Ладно, с этим потом разберемся… Э… Ниже мелким шрифтом… «Таинственное происшествие в конюшне»… Уменьши шрифт еще на один пункт… «Стража озадачена». Нормально? А теперь начинаем…

– Начинаем? – переспросил Хорошагора, пальцы которого порхали над кассой. – Я думал, мы уже почти закончили.

Вильям в отчаянии перелистывал записи. С чего бы начать, с чего бы начать… С чего-то интересного, нет, с чего-то удивительного. С необычного события… Нет… Нет… Вся эта история была поразительной и странной…

– «Крайне подозрительными обстоятельствами окружено нападение…» Набери «предполагаемое нападение»…

– Но ты ведь сам сказал, что он сознался, – встряла Сахарисса, промакивая глаза носовым платком.

– Знаю, знаю. Просто думаю, что, если бы лорд Витинари действительно хотел кого-то убить, этот человек был бы гарантированно мертв… Кстати, найди его сиятельство в «Книге Пэров Твурпа». Уверен, патриций получил образование в Гильдии Наемных Убийц.

– Так оно «предполагаемое» или нет? – спросил Хорошагора, рука которого зависла над буквой «п». – Определись уже.

– Пусть будет «похоже что нападение», – решил Вильям, – «лорда Витинари на своего секретаря Руфуса Стукпостука во дворце сегодня». Э-э… «Прислуга услышала…»

– Мне самой заняться этим? Или мне все-таки отправиться на поиски нищих? – уточнила Сахарисса. – Я не могу заниматься и тем и другим одновременно.

Вильям некоторое время тупо смотрел на нее, потом кивнул.

– Рокки!

Сидевший у двери тролль, заворчав, проснулся.

– Чего, сэр?

– Найди Старикашку Рона и остальных, скажи, пусть собираются здесь, да побыстрее. Пообещай премиальные. Так, на чем я остановился?

– «Прислуга услышала…» – подсказал Хорошагора.

– «…как его сиятельство…»

– С отличием окончивший в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году школу Гильдии Наемных Убийц, – сообщила Сахарисса.

– Да, это тоже вставь, – кивнул Вильям, – а дальше: «…сказал: “Я убил его, я убил его, мне очень жаль…”» О боги, Ваймс прав, это бред какой-то. Чтобы сказать это, он должен был напрочь свихнуться.

– Господин де Словв, если не ошибаюсь? – раздался чей-то голос.

– Проклятье, что на этот раз?

Вильям обернулся. Сначала он увидел троллей, потому что четыре тролля, стоящие пусть даже на заднем плане, занимают метафорический передний план любой картины. Два человека перед троллями выглядели лишь мелкой деталью, к тому же один из них являлся человеком только, так сказать, по своей традиции. На самом деле он был зомби. И, судя по выражению его серовато-бледного лица, он относился к тем людям, основная цель существования которых – осложнять жизнь другим, но ни в коем случае не себе.

– Господин де Словв? Думаю, ты меня знаешь. Я – господин Кривс из Гильдии Законников, – представился господин Кривс и чопорно кивнул. – А это, – он показал на стоящего рядом невысокого молодого мужчину, – господин Рональд Карней, новый председатель Гильдии Граверов и Отпечатников. Четыре господина за моей спиной, насколько мне известно, не принадлежат к какой-либо гильдии, но…

– Граверов и Отпечатников? – переспросил Хорошагора.

– Да, – подтвердил господин Карней, – мы дополнили нашу хартию. Членский взнос Гильдии составляет двести долларов в год…

– Я не собираюсь… – начал было Вильям, но Хорошагора остановил его, положив ладонь ему на предплечье.

– Это шантаж, – прошептал он, – но я думал, будет хуже. У нас нет времени на судебные тяжбы, а при наших тиражах мы отобьем деньги за несколько дней. И конец проблеме!

– Тем не менее, – продолжил господин Кривс особым законоведческим тоном, который способен высасывать деньги на расстоянии, – в данном случае, учитывая особые обстоятельства, предусмотрен единовременный платеж в размере, скажем, двух тысяч долларов.

Гномы затихли. Потом раздался нестройный хор металлических «бряков». Каждый гном, откладывая в сторону наборный лоток, доставал из-под верстака боевой топор.

– Значит, договорились, – подытожил господин Кривс, редусмотрительно отступая в сторону.

Тролли начали выпрямляться. Для того чтобы между гномами и троллями началась драка, серьезного повода не требовалось. Достаточно того, что они жили в одном мире.

На сей раз уже Вильям удержал Хорошагору.

– Погоди, не торопись. Почему-то мне кажется, существует закон, согласно которому законников убивать запрещено.

– Ты уверен?

– Ну, многие из них до сих пор живы. Кроме того, он зомби. Разруби его пополам, и обе половинки подадут на тебя в суд. – Вильям повысил голос. – Мы не можем заплатить такую сумму, господин Кривс.

– В таком случае общепринятые законы и нормы позволяют мне…

– Я хочу видеть эту вашу хартию! – резко произнесла Сахарисса. – Я знаю тебя с самого детства, Ронни Карней, и чем-чем, а честностью ты никогда не отличался.

– День добрый, госпожа Резник, – поздоровался господин Кривс. – Собственно говоря, я предвидел такой поворот и специально захватил с собой экземпляр новой хартии. Надеюсь, мы имеем дело с законопослушными людьми?

Сахарисса выхватила из его руки свиток внушительного вида с большой печатью на веревочке и яростно воззрилась на строчки, как будто пытаясь взглядом сжечь написанное там.

– О, – сказала она через некоторое время. – Кажется, документ… в полном порядке.

– Именно так.

– За исключением подписи патриция, – добавила Сахарисса, возвращая свиток.

– Это всего лишь формальность, моя дорогая.

– Я не твоя дорогая, и подпись отсутствует, формальность это или нет. А значит, юридической силы данный документ не имеет.

Господин Кривс поморщился.

– Но ведь это совершенно очевидно. Мы не можем получить подпись человека, находящегося в заключении по обвинению в тяжком преступлении, – пояснил он.

«Ага, – подумал Вильям. – Вот они, ключевые слова. Когда человек прибегает к помощи “совершенно очевидно”, это значит, что в их доводах существует солидная брешь и они знают: никакой очевидностью тут даже не пахнет».

– Тогда кто сейчас управляет городом? – спросил он.

– Понятия не имею, – пожал плечами господин Кривс. – И меня это совершенно не волнует. Я…

– Господин Хорошагора, – сказал Вильям, – крупным шрифтом, пожалуйста.

– Все понял, – кивнул гном и протянул руку к кассе с новым шрифтом.

– Прописными, на всю шапку: «КТО УПРАВЛЯЕТ ГОРОДОМ?» – продолжал Вильям. – Теперь основным шрифтом, двумя колонками: «Кто правит городом, пока лорд Витинари находится под стражей? Отвечая на данный вопрос, один из ведущих городских законников сказал сегодня, что понятия не имеет и это его совершенно не волнует. Далее господин Кривс из Гильдии Законников заявил, что…»

– Вы не можете отпечатать это в своем паршивом листке! – рявкнул господин Кривс.

– Процитируй его дословно, господин Хорошагора.

– Уже набираю, – ухмыльнулся гном, щелкая свинцовыми литерами.

Краем глаза Вильям заметил, что из подвала, привлеченный шумом, показался Отто Шрик.

– А далее господин Кривс заявил, что?.. – спросил Вильям, пожирая взглядом законника.

– Вам будет очень трудно это отпечатать, – сказал господин Карней, не обращая внимания на отчаянно машущие руки законника. – Когда у вас не станет отпечатной машины!

– «…Выразил свою точку зрения господин Карней из Гильдии Граверов»… Пишется: Кар-ней. «…Который чуть раньше предпринял попытку закрыть “Правду”, прибегнув к не имеющему законной силы документу. – Вильям вдруг осознал, что испытывает огромное наслаждение от происходящего, пусть даже во рту стоит нестерпимая горечь. – А на разумный вопрос о его отношении к столь грубому попранию городских законов господин Кривс сказал – цитата…»

– ПЕРЕСТАНЬТЕ НАБИРАТЬ КАЖДОЕ НАШЕ СЛОВО! – завопил Кривс.

– Эту фразу, пожалуйста, прописными буквами и жирным шрифтом, господин Хорошагора.

Тролли и гномы не спускали глаз с Вильяма и законника. Они понимали, что идет драка, но никак не могли взять в толк, почему нет крови.

– Отто, ты готов? – спросил Вильям, поворачиваясь к вампиру.

– Если гномы вставайт кучноватее… – ухмыльнулся Отто, прильнув к иконографу. – О, вот так гут, свет блистайт на огромных топорах… тролли махайт кулаками, так, йа… все улыбайтся…

Просто удивительно, насколько послушными становятся люди, стоит только навести на них объектив. Конечно, уже через мгновение они придут в себя, но, как правило, этого мгновения вполне достаточно.

Щелк!

БУМ.

– …Аааргхаааргхаааргхааааагх…

Вильям успел перехватить падающий иконограф раньше господина Кривса, который для человека, у которого, судя по всему, не было коленей, перемещался поразительно быстро.

– Это наше имущество, – твердо заявил Вильям, прижимая к себе аппарат, пока прах господина Отто оседал на пол.

– И как ты собираешься поступить с этой картинкой?

– А вот отчитываться перед вами я не обязан. Это наша мастерская, и мы вас сюда не звали.

– Но я пришел, чтобы разрешить сложный юридический вопрос!

– Значит, ничего предосудительного мы не совершили? – уточнил Вильям. – Разумеется, если ты считаешь иначе, я с радостью процитирую тебя в листке!

Наградив его испепеляющим взглядом, Кривс вернулся к кучкующейся у двери группке.

– Я, как опытный законник, рекомендую вам покинуть это помещение сию же секунду… – расслышал Вильям его слова.

– Но ты же утверждал, что с легкостью… – начал было Карней, свирепо уставившись на Вильяма.

– А сейчас со всей настойчивостью я утверждаю, – перебил господин Кривс, – что мы должны уйти немедленно и молча.

– Но ты сам…

– Я сказал – молча!

Они ушли.

С облегчением вздохнув, гномы принялись прятать топоры.

– И что дальше? Мы отпечатываем это? – спросил Хорошагора.

– У нас будут крупные неприятности, – предупредила Сахарисса.

– Да, но как можно оценить те неприятности, которые мы уже имеем? – пожал плечами Вильям. – По десятибалльной шкале?

– В данный момент… на восемь баллов, – сказала Сахарисса. – Но когда следующий выпуск нашего листка попадет на улицы… – Она закрыла глаза и зашевелила губами, подсчитывая. – На две тысячи триста семнадцать. Приблизительно.

– Значит, отпечатываем, – решил Вильям.

Хорошагора повернулся к рабочим.

– Эй, парни, топоры далеко не убирайте.

– Послушайте, я не хочу, чтобы у кого-либо, кроме меня, возникли проблемы, – вмешался Вильям. – Я сам наберу остальной текст. И отпечатаю на машине несколько экземпляров.

– С машиной меньше чем втроем не справишься, – возразил Хорошагора. – И ты провозишься тут до утра. – Увидев выражение лица своего партнера, он ободряюще похлопал Вильяма по спине, ну, или по тому месту, до которого смог дотянуться. – Не волнуйся, приятель. Это ведь наши инвестиции, и мы должны их защищать.

– Я тоже никуда не уйду! – заявила Сахарисса. – Мне платят целый доллар!

– Два доллара, – рассеянно поправил Вильям. – Пора повысить тебе жалованье. Ну а ты, Отто, что ска… Эй, кто-нибудь, сметите Отто в кучку.

Через несколько минут восстановленный вампир выпрямился рядом с треногой и дрожащей рукой извлек из иконографа медную пластину.

– И что мы делайт дальше? – спросил он.

– Ты остаешься? Предупреждаю: возможно, будет опасно, – сказал Вильям и только потом понял, что говорит это вампиру, который умирает и возрождается после каждой иконографии.

– Какая именно поджидайт нас угроза? – спросил Отто, поворачивая пластину, чтобы внимательно рассмотреть ее под разными углами.

– Ну, для начала юридическая, – сказал Вильям.

– Чеснок никто не упоминайт?

– Нет.

– А йа получайт сто и восемьдесят доллар для новый двухдемонный иконограф «Акина ТР-10» с телескопический сиденье и большой блестящий рычаг?

– Э… Пока нет.

– Гут, – философски согласился Отто. – Тогда йа хотел бы получайт пять долларов для ремонт и усовершенствование. Полагайт, будет много труда.

– Хорошо, хорошо, договорились.

Вильям окинул взглядом помещение. Все молчали, все смотрели на него.

Еще несколько дней назад будущее не сулило ничего… интересного. Так всегда бывало, после того как он рассылал очередное новостное письмо. Обычно он бесцельно бродил по городу или читал в своей крохотной конторке, ждал, когда придет очередной клиент, которому нужно написать или прочесть письмо.

Проблемы частенько возникали и с «написать», и с «прочесть». Работа почтовой системы напрямую зависела от передачи конверта заслуживающему доверия человеку, двигавшемуся в нужном направлении. И люди, решившие уверовать в эту систему, как правило, собирались сообщить нечто важное. Но это были не его трудности! Это не Вильям обращался к патрицию с ходатайством о помиловании, не он узнавал ужасные новости об обвале в шахте номер три, хотя, конечно, всячески пытался облегчить клиенту ношу. В большинстве случаев ему это удавалось. Если бы стрессом можно было питаться, его, Вильяма, жизнь сошла бы за кашу.

Отпечатная машина ждала. Она была похожа на огромное страшное животное. Скоро он бросит в ее пасть много-много слов. А всего через несколько часов она снова проголодается. Как ни корми, досыта не накормишь.

Вильям поежился. Куда он всех тянет?

Но он чувствовал небывалое возбуждение. Где-то крылась правда, которую он пока никак не мог отыскать. Но он должен был это сделать, потому что знал, знал, что когда новостной листок попадет на улицы…

– Клятье!

– Хавррак… пфу!

– Кряк!

Он бросил взгляд на новоприбывших. Правда способна прятаться в самых неожиданных местах, и рабами ее могут становиться весьма странные люди.

– Запускай отпечать, – велел он.

Прошел час. Продавцы уже начали возвращаться, чтобы набрать еще листков. От грохота отпечатной машины дрожала жестяная крыша. Быстро растущие горы мелочи перед Хорошагорой подпрыгивали при каждом оттиске.

Вильям глянул на свое отражение в полированной бронзовой пластине. Где-то он перемазался чернилами. Достав носовой платок, он стер пятна, насколько это было возможно.

Продавать листок у Псевдополис-Ярда он послал Все-Вместе Эндрюса, который по совокупности считался наиболее здравым из всего нищенского сообщества. По меньшей мере пять его личностей могли поддерживать связную беседу.

К этому времени Стража наверняка прочла листок, пусть даже пришлось посылать за помощью, чтобы разобраться со словами подлиннее.

Вдруг Вильям почувствовал на себе чей-то взгляд. Обернувшись, он увидел торопливо склонившуюся над столом Сахариссу.

За его спиной кто-то хихикнул.

При этом никто вроде бы не обращал на него никакого внимания. Хорошагора, Старикашка Рон и Старикашка Рон вели жаркий трехсторонний спор из-за шести пенсов, причем Рон периодически выдавал на диво длинные и связные фразы. Гномы суетились вокруг отпечатной машины. Отто вернулся в подвал, чтобы снова заняться своими таинственными экспериментами.

И только песик Рона наблюдал за Вильямом. Для собаки у этого пса был слишком наглый и всепонимающий взгляд.

Пару месяцев назад Вильяму снова попытались всучить старую байку о том, будто бы в городе живет собака, которая умеет разговаривать. Уже в третий раз за прошедший год. Очередная городская легенда – отмахнулся тогда Вильям. Хороший знакомый хорошего знакомого собственными ушами слышал, как собака разговаривает. Но что за собака? Где она обитает? Этого никто не знал. Пес Старикашки Рона продолжал смотреть на Вильяма. Судя по всему, разговаривать он не умел, но явно умел ругаться.

Подобные легенды – дело житейское. К примеру, люди клялись и божились, что в городе инкогнито живет давно пропавший наследник анк-морпоркского престола. Вильям очень быстро научился определять, когда желаемое выдают за действительное. Но сплетня сплетне рознь. Поговаривали, якобы в Страже служит оборотень. Еще недавно он отмахивался от этой байки, но в последнее время у него появились сомнения. В «Правде» ведь работает вампир…

Он уставился на стену, постукивая по зубам карандашом.

– Я должен встретиться с командором Ваймсом, – наконец пробормотал он. – Думаю, это разумнее, чем прятаться.

– К нам поступила куча приглашений, – сообщила Сахарисса, оторвавшись на мгновение от своей работы. – Я сказала «приглашений», но на самом деле леди Силачия приказала нам быть на ее бале в четверг на следующей неделе и написать об этом событии не менее пятисот слов, которые, разумеется, мы должны будем показать ей перед публикацией.

– Хорошая мысль, – бросил через плечо Хорошагора. – На балах много людей, много имен, а имена…

– …Продают новостные листки, – закончил за него Вильям. – Да, конечно. Ты хочешь пойти?

– Я? Но мне даже надеть нечего! – воскликнула Сахарисса. – Платье, в котором не стыдно показаться на балу, стоит не меньше сорока долларов. Мы не можем себе этого позволить.

На секунду Вильям задумался.

– Не могла бы ты встать и покружиться? – попросил он.

Щеки Сахариссы ярко вспыхнули.

– Зачем?

– Хочу прикинуть тебя. В смысле, твои размеры.

Она встала и неуверенно крутнулась на месте. Продавцы-нищие восторженно засвистели, и со всех сторон донеслись непереводимые комментарии гномов.

– Да, примерно подходишь, – кивнул Вильям. – А если я дам тебе действительно хорошее платье, ты найдешь портного, который сможет его подогнать? Мне кажется, его придется немного расширить в… ну, ты понимаешь, в верхней части…

– Какое платье? – спросила Сахарисса недоверчиво.

– У моей сестры сотни вечерних платьев, и она почти все время проводит в загородном имении, – объяснил Вильям. – В последнее время никто из моей семьи не приезжал в город. Вечером я дам тебе ключи от городского дома, и ты сама выберешь себе платье.

– А твоя сестра не будет против?

– Да она даже не заметит! Кстати, думаю, она была бы поражена до глубины души, узнав, что существуют платья всего за сорок долларов. Так что не стоит волноваться.

– Городской дом? Загородное имение? – переспросила Сахарисса, проявив чисто журналистскую склонность обращать внимание на слова, которые, как надеялся собеседник, останутся незамеченными.

– Моя семья очень богата, – сказал Вильям. – В отличие от меня.

Выйдя на улицу, он бросил взгляд на крышу противоположного дома, потому что, как ему показалось, ее очертания слегка изменились. На фоне полуденного неба торчала утыканная шипами голова.

Это была горгулья. Самая обычная горгулья, каковые встречались по всему городу. Иногда горгульи по нескольку месяцев сидели на одном и том же месте. Очень редко можно было увидеть, как они перебираются с крыши на крышу. Но еще реже их можно было встретить в этом районе города. Горгульи предпочитали высокие каменные здания с большим количеством водосточных труб и множеством архитектурных излишеств, которые так нравились голубям. Которые, в свою очередь, очень нравились горгульям.

Чуть дальше по улице кипела какая-то деятельность. Рядом с одним из старых складов стояли несколько огромных телег, с которых разгружали тяжелые ящики.

На своем пути к Псевдополис-Ярду Вильям увидел еще нескольких горгулий. Каждая неизменно поворачивала голову и провожала его взглядом.

В штаб-квартире сегодня дежурил сержант Детрит. Он удивленно воззрился на Вильяма.

– Ничё се скорость. Ты чё, бежал?

– О чем ты говоришь?

– Господин Ваймс послал за тобой всего пару минут назад, – пояснил Детрит. – Поднимайся. Не боись, кричать он уже перестал. – Детрит смерил Вильяма взглядом в духе «лучше-ты-чем-я». – Как говорится, раньше сядешь, раньше выйдешь.

– А что, командор приглашал меня на посиделки? – попытался сострить Вильям.

– Ага. Евойная любимая игра, – сказал Детрит и зловеще улыбнулся.

Вильям поднялся по лестнице и постучал в дверь, которая мгновенно распахнулась.

Восседающий за столом командор Ваймс, прищурившись, посмотрел на него.

– Так, так, – процедил он. – Быстро ты. Что, бегом бежал?

– Нет, сэр. Я сам пришел сюда, чтобы задать вам ряд вопросов.

– Весьма любезно с твоей стороны, – кивнул Ваймс.

У Вильяма возникло вполне определенное чувство: несмотря на то что в маленькой деревеньке пока все было тихо и спокойно – женщины развешивали белье, кошки нежились на солнышке, – извержение вулкана должно было вот-вот начаться и погрести сотни людей под толстым слоем пепла.

– Итак… – начал Вильям.

– Ты зачем это делаешь? – не дал ему договорить Ваймс.

На столе командора Вильям увидел номер «Правды». Даже смог прочесть заголовки:

– Стало быть, я озадачен? – уточнил Ваймс.

– Если вы утверждаете обратное, сэр, я с радостью запишу все…

– Оставь свой блокнот в покое!

Вильям с удивлением покачал головой. Блокнот был из самых дешевых, сделанный из бумаги, переработанной столько раз, что ее можно было использовать в качестве полотенца, но уже в который раз на этот самый блокнот смотрели так, словно он был самым страшным оружием на свете.

– Я тебе не Кривс! Со мной такие штуки не пройдут! – рявкнул Ваймс.

– Каждое слово в моем рассказе соответствует истине, сэр.

– Не сомневаюсь. Кривс тоже всегда говорит только правду.

– Послушайте, командор, если в моем отчете о происшедшем что-то не так, только скажите…

Ваймс откинулся на спинку стула и взмахнул рукой.

– Ты будешь отпечатывать все, что слышишь? – спросил он. – Хочешь носиться по моему городу как… как сорвавшееся с лафета осадное орудие? Сидишь здесь, обняв свою драгоценную честность, как плюшевого мишку, но ты ведь даже понятия не имеешь, слышишь, не имеешь ни малейшего представления о том, насколько ты усложняешь мою работу!

– Закон не запрещает…

– Не запрещает? Уверен в этом? В Анк-Морпорке? Отпечатать подобное? Лично мне это кажется Поведением, Направленным На Нарушение Мира и Покоя Горожан!

– Да, согласен, возможно, какая-то реакция действительно последует, но очень важно, чтобы…

– Интересно, о чем ты собираешься писать дальше?

– Я еще ничего не писал о том, что в Страже служит оборотень, – сказал Вильям и тут же пожалел об этом, но Ваймс начинал действовать ему на нервы.

– Как ты об этом узнал? – услышал он чей-то тихий голос позади и обернулся.

За его спиной, прислонившись к стене, стояла светловолосая девушка в форме Стражи. Вероятно, она стояла там довольно давно.

– Это сержант Ангва, – представил Ваймс. – У меня от нее нет секретов.

– Ходят всякие слухи… – туманно выразился Вильям.

Он видел эту женщину на улицах города. Ему всегда казалось, что она слишком внимательно смотрит на людей.

– И?

– Гм, вижу, это вас беспокоит, – поспешно промолвил Вильям. – Но позвольте вас заверить, я никому не раскрою тайну капрала Шноббса.

На некоторое время воцарилась тишина. Вильям молча поздравил себя. Он сделал выстрел наугад, но, судя по глазам сержанта Ангвы, попал в цель. Ее лицо словно закрылось, разом лишившись какого бы то ни было выражения.

– Мы… нечасто обсуждаем вид, к которому принадлежит капрал Шноббс, – наконец сказал Ваймс. – Я сочту услугой с твоей стороны, если ты будешь придерживаться того же поведения.

– Конечно, сэр. А могу я поинтересоваться, почему вы установили за мной слежку?

– Я?

– Горгульи, сэр. Все знают, что многие из них работают на Стражу.

– Мы следим не за тобой, – сказала сержант Ангва. – Мы следим за тем, что с тобой происходит.

– Из-за вот этого, – сказал Ваймс, хлопнув ладонью по новостному листку.

– Но я не делаю ничего плохого! – воскликнул Вильям.

– Согласен. Возможно, ты даже не делаешь ничего противозаконного, – кивнул Ваймс. – Хотя балансируешь на грани. Другие люди, в отличие от меня, не обладают столь отзывчивым характером. Я просто забочусь о чистоте улиц. Чтобы ты их случайно не залил собственной кровью.

– Попытаюсь.

– И не записывай мои слова.

– Хорошо.

– И не записывай то, что я просил их не записывать.

– Ладно. А можно я запишу, что вы сказали, что я не должен записывать то, что вы сказали, что… – Вильям замолчал. Из недр сидящего напротив вулкана донесся недвусмысленный рокот. – Шучу.

– Ха-ха. И не пытайся вытянуть информацию из моих офицеров.

– И не корми собачьим печеньем капрала Шноббса, – добавила сержант Ангва. Она заглянула Ваймсу через плечо и прочла: – «Истина уделает тебя свободным»?

– Опечатка, – коротко объяснил Вильям. – А чего еще мне нельзя делать?

– Не путайся под ногами.

– Я это запи… запомню, – ответил Вильям. – Но вы не будете возражать, если я спрошу… что мне с этого будет?

– Я главнокомандующий Стражей. И я прошу тебя очень вежливо.

– И это все?

– Могу попросить невежливо, господин де Словв. – Ваймс вздохнул. – Послушай, попытайся меня понять, хорошо? Было совершено преступление. Гильдии на ушах стоят. Слишком много начальников – слышал это выражение? Так вот, сейчас таких начальников сотни. Зато у меня подчиненных не так уж и много, а я был вынужден послать капитана Моркоу и стражников охранять Продолговатый кабинет и дворцовую прислугу. Это значит, что мне пришлось снять их с другой работы. Я должен учитывать все это, чтобы случайно… не озадачиться. У меня Витинари под стражей. Да еще Стукпостук…

– Но, сэр, разве он не жертва?

– Один из моих людей сейчас присматривает за ним.

– Кто-то из городских лекарей? – Ваймс не спускал глаз с блокнота.

– Лекари нашего города – замечательные люди, – произнес он спокойным голосом. – Я не позволю, чтобы о них отпечатали хоть одно дурное слово. Просто один из моих людей обладает… особым даром.

– Вы хотите сказать, он способен отличить локоть от задницы?

Ваймс быстро усваивал уроки. Он просто сложил руки и с ничего не выражающим лицом уставился вдаль.

– А можно еще вопрос? – спросил Вильям.

– А тебе нужно чье-то разрешение?

– Вы нашли пса лорда Витинари?

Снова полное отсутствие выражения на лице командора. Но Вильяму показалось, что он услышал, как в голове Ваймса вдруг завращались некие шестеренки.

– Пса? – переспросил Ваймс.

– Насколько я знаю, его звали Ваффлз.

Ваймс невозмутимо смотрел на него.

– Кажется, терьер.

Ни одна мышца не дрогнула на лице Ваймса.

– И почему из пола торчала арбалетная стрела? – продолжал Вильям. – Непонятно, откуда она взялась, ведь в комнате кроме патриция и секретаря никого не было. А стрела вошла очень глубоко. То есть о рикошете речи быть не может. Кто-то стрелял во что-то находящееся на полу. Размером, допустим, с маленького песика.

И снова лицо Ваймса не дрогнуло.

– А запах мяты? – не успокаивался Вильям. – Вот загадка… Ну, в смысле, почему мята? А потом я подумал: может, кто-то не хотел, чтобы его нашли по запаху? Прослышали о вашем вервольфе, ну и… Чтобы напрочь отбить запах, достаточно разлить пару склянок мятного масла.

На сей раз едва заметная реакция все ж последовала – взгляд Ваймса скользнул на бумаги, лежащие перед ним на столе. «Точно в кочан!» – радостно подумал Вильям[9].

– Я тебе не верю, господин де Словв, – наконец промолвил Ваймс голосом оракула, разверзающего свои уста не чаще одного раза в год. – И только сейчас понял почему. Причина не в том, что от тебя одни неприятности. Я привык иметь дело с неприятностями, именно за это мне и платят. Именно поэтому выдают так называемые «доспешные». Но перед кем несешь ответственность ты? Я должен отвечать за свои поступки, хотя сейчас… чтоб меня черти разорвали, если я знаю, перед кем я должен отчитываться! А вот как насчет тебя? Лично мне кажется, ты поступаешь так, как тебе заблагорассудится.

– Полагаю, сэр, я несу ответственность перед истиной.

– О, неужели? И в чем выражается твоя ответственность?

– Простите?

– Ну, если ты вдруг соврешь, эта твоя истина придет и влепит тебе пощечину? Я впечатлен. Обычные люди, такие как я, несут ответственность перед другими людьми. Даже Витинари всегда поступал… поступает с оглядкой на Гильдии. Но ты… ты несешь ответственность только перед истиной. Назови адрес. Кстати, она читает новостные листки?

– По-моему, сэр, – вмешалась сержант Ангва, – существует богиня, отвечающая за правду.

– Что-то маловато у нее почитателей, – хмыкнул Ваймс. – Или вообще один-единственный. В лице нашего друга.

Он глянул на Вильяма поверх сцепленных пальцев, и снова раздался скрежет колесиков, вращающихся в его голове.

– Предположим… только предположим… тебе в руки случайно попадет изображение одного песика, – вдруг сказал он. – Ты сможешь отпечатать его в своем листке?

– Мы ведь говорим о Ваффлзе? – уточнил Вильям.

– Сможешь?

– Думаю, что да. Уверен.

– Нам было бы интересно узнать, почему пес залаял непосредственно перед… происшествием, – промолвил Ваймс.

– И если вам удастся его отыскать, капрал Шноббс сможет поговорить с ним на собачьем языке, – улыбнулся Вильям. – Я угадал?

И снова Ваймс попытался изобразить из себя статую.

– Рисунок пса будет доставлен тебе в течение часа, – буркнул он.

– Спасибо. Командор, а кто в данный момент управляет городом?

– Я простой стражник, – сказал Ваймс. – Меня в подобные тонкости не посвящают. Возможно, будет избран новый патриций. Все это расписано в уставе города.

– А кто может просветить меня поподробнее? – спросил Вильям и мысленно добавил: «Ага, простой стражник, кому-нибудь другому расскажи».

– Тебе стоит обратиться к господину Кривсу, – сказал Ваймс и улыбнулся. – Он всегда готов помочь, насколько я знаю. Всего доброго, господин де Словв. Сержант, проводи господина де Словва.

– Я хочу видеть лорда Витинари, – заявил Вильям.

– Что?

– Это обоснованная просьба, сэр.

– Нет. Во-первых, он все еще без сознания, а во-вторых, он мой заключенный.

– Вы что, даже законников к нему не подпускаете?

– У него и так достаточно неприятностей, юноша.

– А Стукпостук? Он ведь не заключенный?

Ваймс посмотрел на сержанта Ангву. Та пожала плечами.

– Хорошо. Законом это не возбраняется, и мы не можем допустить, чтобы поползли слухи о том, будто бы он умер.

Ваймс снял переговорную трубку со стоящего на столе штатива из бронзы и кожи, но ко рту ее подносить не спешил.

– Сержант, неисправность уже устранена? – спросил он, не обращая внимания на Вильяма.

– Да, сэр. Пневматическая система доставки сообщений и переговорные трубки теперь разделены.

– Уверена? Ты знаешь, что вчера констеблю Ловкачу выбило все зубы?

– Говорят, это больше не повторится, сэр.

– Конечно не повторится. У него не осталось зубов. Ну ладно…

Некоторое время Ваймс держал переговорную трубку на некотором расстоянии от лица, рассматривая ее, а потом наконец поднес к губам.

– Соедини меня с тюрьмой.

– Чвочво? Чвондо?

– Повтори.

– Гриткро спрш!

– Ваймс говорит!

– Крокро?

Ваймс положил трубку обратно на штатив и уставился на сержанта Ангву.

– Ремонт еще не закончен, сэр, – пояснила она. – Говорят, крысы прогрызли соединительные трубы.

– Крысы?

– Боюсь, что так, сэр.

Ваймс застонал и повернулся к Вильяму.

– Ангва проводит тебя в тюрьму.

Как-то незаметно для себя Вильям очутился уже по другую сторону двери.

– Ну, идем? – сказала сержант.

– Как я выглядел? – спросил Вильям.

– Бывало и хуже.

– Я правда не хотел упоминать про капрала Шноббса, но…

– О, не переживай, – отмахнулась Ангва. – О твоей небывалой наблюдательности будет говорить весь участок. Но на самом деле он пощадил тебя только потому, что не до конца понял, кто ты такой. Впредь будь осторожнее, вот и все.

– А ты, значит, меня расшифровала? – уточнил Вильям.

– Скажем так: я не привыкла полагаться на первое впечатление. Осторожнее, ступеньки.

Она проводила его вниз к камерам заключенных. Вильям отметил про себя (но все ж был не настолько глуп, чтобы заносить данный факт в блокнот), что внизу лестницу охраняют два стражника.

– А стражники всегда здесь стоят? То есть… разве у камер нет замков?

– Я слышала, у тебя в листке работает вампир? – в ответ спросила сержант Ангва.

– Отто? Да. В этом смысле у нас нет предубеждений…

Сержант ничего не сказала. Она просто открыла дверь в главный тюремный коридор и крикнула:

– Игорь, посетитель к пациентам!

– Уже иду, фержант.

Комнату заливал сверхъестественный, слегка мерцающий голубой свет. Полки вдоль одной из стен были заставлены стеклянными банками. В некоторых шевелились странные существа – очень странные существа. В других что-то просто плавало. Голубые искры с шипением сновали по необычного вида машине в углу, которая, казалось, состояла сплошь из медных шаров и стеклянных стержней. Но основное внимание Вильяма привлек огромный глаз.

Прежде чем он успел заорать во все горло, появилась рука, и гигантское глазное яблоко оказалось не менее гигантским увеличительным стеклом, вращающимся на специальном лобовом шарнире. Но появившееся лицо, если говорить об ужасах, от которых могло пересохнуть во рту, было ничуть не менее жутким зрелищем.

Глаза располагались на разных уровнях. Одно ухо было больше другого. Глубокие шрамы прочерчивали лицо. Но все это было полной чепухой по сравнению с кошмарной прической: надо лбом Игоря нависал большой гребень из черных сальных волос (в точности по последней моде, заведенной среди молодых и шумных городских музыкантов). Гребень этот был длинным и настолько острым, что запросто мог выколоть глаз какому-нибудь зазевавшемуся прохожему. Впрочем, судя по… органической природе выполняемой здесь работы, Игорь тут же приделал бы этот глаз на место.

На одном из верстаков стоял наполненный пузырящейся водой аквариум. В нем взад-вперед лениво плавали картофелины.

– Молодой Игорь служит у нас судебно-медицинским экспертом, – пояснила сержант Ангва. – Игорь, это господин де Словв. Хочет навестить пациентов.

Вильям заметил, что Игорь бросил на сержанта вопросительный взгляд.

– Господин Ваймс разрешил, – добавила Ангва.

– Тогда прошу фледовать за мной, – сказал Игорь и нетвердой походкой вышел в коридор. – Всегда рад видеть здесь посетителей, господин де Словв. Обфтановка у нас тут непринужденная. Хотя ты сам в этом убедишься. Я только возьму ключи.

– А почему он не всегда шепелявит? – шепотом спросил Вильям, когда Игорь, прихрамывая, отошел к стенному шкафу.

– Пытается быть современным. Тебе раньше не приходилось встречаться с Игорями?

– С такими – нет! У него два больших пальца на правой руке!

– Он из Убервальда, – пояснила сержант. – Игори просто помешаны на самоусовершенствовании, и все они превосходные хирурги. Главное – не пожимать им руки во время грозы…

– А вот и я, – возвестил приковылявший Игорь. – Ну, к кому первому?

– К лорду Витинари? – неуверенно произнес Вильям.

– Он еще отдыхает, – сказал Игорь.

– Что, так долго?

– Ну, удар был очень сильным…

Сержант Ангва громко откашлялась.

– А мне казалось, он свалился с лошади, – удивился Вильям.

– Э-э… Фвалился. И сильно ударился головой об пол. Да, примерно так.

Игорь еще раз глянул на Ангву и повернул ключ в замке.

Лорд Витинари лежал на узкой койке. Лицо его было немного бледным, но в общем и целом он производил впечатление человека, спящего мирным сном.

– Он что, с тех пор не просыпался? – спросил Вильям.

– Нет. Я заглядываю к нему каждые минут пятнадцать. Но такое вполне возможно. Иногда тело просто приказывает: «Фпать». И мы спим.

– А я слышал, будто бы он никогда не спит, – заметил Вильям.

– Может, решил воспользоваться удобной возможнофтью? – предположил Игорь, тихо закрывая дверь.

Он отпер замок следующей камеры.

Стукпостук с забинтованной головой сидел на койке и ел суп. Увидев гостей, он от удивления вздрогнул и едва не расплескал содержимое миски.

– Ну и как мы себя чувфтвуем? – осведомился Игорь как можно доброжелательнее, насколько это позволяло его шитое-перешитое лицо.

– Э… Лично я чувствую себя гораздо лучше… – ответил молодой человек, с недоуменным видом рассматривая вновь прибывших.

– Господин де Словв хотел бы пообщаться с тобой, – сказала сержант Ангва. – А я пока пойду помогу Игорю рассортировать глазные яблоки. Ну, или еще что-нибудь.

Вильям остался в камере. Возникла неловкая тишина. Стукпостук принадлежал к числу людей, характер которых невозможно определить с первого взгляда.

– Ты сын лорда де Словва? – наконец поинтересовался Стукпостук. – Производишь этот свой новостной листок?

– Да, – кивнул Вильям. Ему уже начинало казаться, что он всегда будет лишь сыном своего отца. – Гм… Говорят, лорд Витинари ударил тебя ножом?

– Говорят, – подтвердил секретарь.

– Так это был ты или не ты?

– Я постучал в дверь, чтобы передать его сиятельству новостной листок, как он и просил. Его сиятельство открыл дверь. Я вошел в кабинет, а потом… Знаю только, что очнулся здесь и увидел господина Игоря.

– Вероятно, это было для тебя настоящим потрясением, – заметил Вильям, ощущая внутри некоторую гордость, ведь его «Правда» тоже участвовала в этом деле, пусть и опосредованно.

– Мне сказали, что я мог бы лишиться руки, если бы Игорь не владел иглой так мастерски, – с серьезным видом заявил Стукпостук.

– Но также у тебя забинтована голова, – указал Вильям.

– Наверное, ударился обо что-то, когда… когда это произошло, – сказал Стукпостук.

«О боги, – подумал Вильям, – да он смущен».

– Я абсолютно уверен, что произошла какая-то ошибка, – продолжил Стукпостук.

– В последнее время его сиятельство был чем-то озабочен?

– Его сиятельство всегда чем-то озабочен. Это его работа, – ответил секретарь.

– Патриций сам признался, что убил тебя, и трое людей это слышали. Ты в курсе?

– Этого я объяснить не могу. Скорее всего, они что-то неправильно поняли.

Слова были произнесены резко и отчетливо. «Уже близко, вот-вот», – понял Вильям.

– А как тебе кажется, почему… – Он оказался прав.

– Думаю, я не обязан разговаривать с тобой, – перебил Стукпостук. – Я прав?

– Конечно, но…

– Сержант! – заорал Стукпостук. Послышались быстрые шаги, и дверь в камеру распахнулась.

– Да? – спросила сержант Ангва.

– Я закончил разговор с этим господином, – объявил Стукпостук. – И я устал.

Вильям вздохнул и убрал блокнот.

– Спасибо, – поблагодарил он. – Ты… мне очень помог.

– Он никак не может поверить в то, что на него напал его сиятельство, – сказал Вильям чуть позже, уже шагая по коридору.

– Вот как? – откликнулась Ангва.

– И его сильно треснули по голове, – продолжил Вильям.

– Правда?

– Слушай, даже я понимаю, что здесь что-то не так.

– В самом деле?

– Все ясно, – сказал Вильям. – Ты тоже посещала Школу Общения Командора Ваймса?

– Разве? – ответила сержант Ангва.

– Преданность – прекрасная черта характера.

– Неужели? Дверь вон там.

Выпроводив Вильяма, сержант Ангва вернулась в кабинет Ваймса и тихо закрыла за собой дверь.

– Значит, он видел только горгулий? – спросил Ваймс, наблюдая в окно за шагающим по улице Вильямом.

– Очевидно. Но я не стала бы его недооценивать, сэр. Весьма наблюдательный тип. Сразу догадался о мятной бомбе. А много ли стражников обратило внимание на то, насколько глубоко стрела вонзилась в пол?

– К сожалению, ты права.

– А еще он заметил второй большой палец на руке Игоря и явно заинтересовался плавающими картофелинами, на которые почти никто и не смотрит.

– Игорь еще не избавился от них?

– Нет, сэр. Он уверен, что чипсовобла вот-вот выведется. Если не в этом поколении, то в следующем.

Ваймс вздохнул.

– Хорошо, сержант. Забудем о картошке. Каковы ставки?

– Сэр?

– Я знаю, что происходит в караулке. Стражник, который не делает ставки, – не стражник вовсе.

– Вы имеете в виду ставки на господина де Словва?

– Да.

– Ну… Десять к шести, что он не доживет до понедельника, сэр.

– Послушай, намекни аккуратно, что мне все это не нравится.

– Так точно, сэр.

– Выясни, кто принимает деньги, а когда узнаешь, что это Шнобби, отбери у него блокнот со ставками.

– Слушаюсь, сэр. А что будем делать с господином де Словвом?

Ваймс уставился в потолок.

– Сколько офицеров следят за ним?

– Двое.

– Шнобби редко когда ошибается со ставками. Думаешь, двоих достаточно?

– Нет.

– Согласен. Но у нас катастрофическая нехватка людей. Что ж, похоже, господину де Словву придется учиться выживать самому. Вот только на уроках выживания не ставят двоек.

Господин Тюльпан появился из темного переулка, где только что договорился о покупке очень маленького пакетика, в котором, как вскоре выяснится, содержалась смесь крысиного яда, разбавленного измельченными кристаллами для мытья посуды.

Господина Кнопа он застал за чтением большого листа бумаги.

– Что это, ять, такое? – спросил он.

– Неприятности, как я полагаю, – ответил господин Кноп, складывая лист и убирая его в карман. – Да, несомненно.

– Этот, ять, город начинает действовать мне на нервы, – пожаловался господин Тюльпан, когда они зашагали дальше по улице. – У меня, ять, голова болит. И нога, ять, тоже болит.

– Ну и что? Меня он тоже укусил. Не надо было лезть к тому псу.

– Хочешь сказать, что не надо было в него стрелять?

– Хочу сказать, что не надо было промахиваться. Тогда бы он не удрал.

– Подумаешь, ять, псина какая-то, – проворчал господин Тюльпан. – Что она нам сделает? Свидетелем, ять, выступит? И нас не предупреждали, ять, ни о каких собаках! – Лодыжка опухла и покраснела, то есть вела себя так, словно покусавший ее очень давно не чистил зубы. – Сам бы, ять, попробовал нести того типа, когда тебя, ять, хватают за лодыжки! Кстати, этот ятский зомби тоже хорош: мог бы предупредить, что клиент таким шустрым окажется. Если б он на нашего придурка не уставился, пришил бы меня как пить дать!

Господин Кноп пожал плечами, но про себя сделал пометку. Господин Кривс многое не сообщил Новой Конторе, включая и то, что Витинари был ловким и быстрым, как змея.

Это законнику дорого обойдется. Господина Кнопа едва не порезали!

Но господин Кноп успел-таки пырнуть секретаря и вытолкнуть на лестничную площадку Чарли, чтобы тот пробормотал свою бредовую речь перед слугами. Этого в сценарии не было, однако Новая Контора тем и славилась. Они умели реагировать, умели импровизировать, могли подходить к работе творчески…

– Прошу прощения, господа?

Перед ними из темного переулка показалась фигура с ножом в каждой руке.

– Гильдия Воров, – сообщила фигура. – Прошу прощения. Официальное ограбление.

К немалому удивлению грабителя, господин Кноп и господин Тюльпан ничуточки не испугались, даже глазом не моргнули, несмотря на внушительные размеры ножей. Эти двое сейчас больше походили на пару чешуекрылых, которые наткнулись на совершенно новый вид бабочки и вдруг обнаружили, что она пытается плести тонкую паутинку.

– Официальное ограбление? – медленно переспросил господин Тюльпан.

– А, так вы гости нашего прекрасного города? – обрадовался грабитель. – Тогда сегодня ваш счастливый день, сэр… и сэр. Ограбление на двадцать долларов обеспечит вам иммунитет от дальнейших уличных краж на период полных шести месяцев. Кроме того, только в течение этой недели вы можете получить в качестве подарка набор красивых хрустальных бокалов или полезный набор приборов для барбекю, которым позавидуют все ваши друзья.

– Ты хочешь сказать, что работаешь законно? – уточнил господин Кноп.

– Какие еще, ять, друзья? – спросил господин Тюльпан.

– Да, сэр. Лорд Витинари решил, что если преступность в городе все равно не искоренишь, так ее хотя бы стоит организовать.

Господин Кноп и господин Тюльпан переглянулись.

– Что ж, Закон – мое второе имя, – ухмыльнулся господин Кноп и пожал плечами. – Передаю правление в твои руки, господин Тюльпан.

– Как вновь прибывшим я могу предложить вам вступительное ограбление на сто долларов, которое обеспечит вам иммунитет на полных двадцать шесть месяцев, а еще вы получите рекламный буклет ресторана, карету напрокат, а также ваучеры на посещение портновской лавки и увеселительных заведений на двадцать пять долларов по существующим ценам. Ваши соседи просто обзавидуются…

Мелькнула рука господина Тюльпана. Похожая на гроздь бананов ладонь схватила несчастного грабителя за шею и ткнула лицом в стену.

– А Сволочь – это второе имя господина Тюльпана, – продолжил господин Кноп, закуривая.

Тяжелыми мясистыми ударами его коллега принялся выражать свой постоянный гнев, а господин Кноп нагнулся, поднял с земли коробку с бокалами и критически их осмотрел.

– Фу… Не хрусталь даже, дешевая подделка, – хмыкнул он. – Вот и верь после этого людям. Ну как тут не впасть в отчаяние!

Грабитель тяжело осел на землю.

– А набор для барбекю я, ять, заберу, – сказал господин Тюльпан, перешагивая через тело. – Вижу, в него входят о-всегда-такие-нужные шампуры и лопаточки, которые способны придать новое, ять, измерение вашему удовольствию от пребывания на свежем воздухе.

Он разорвал коробку, достал оттуда сине-белый передник и повертел в руках.

– «Замочи Повара!!!» – ухмыльнулся он, надевая передник через голову. – Слушай, классная, ять, вещь. Осталось только завести друзей, чтобы они мне, ять, завидовали, когда я буду есть на свежем, ять, воздухе. А что с ваучерами? Берем?

– Ничего хорошего на них не приобретешь, – пожал плечами господин Кноп. – Это лишь один из способов избавиться от всякого барахла, которое никто не покупает. И вот, смотри… «Скидка 25 % в счастливый час в “Капустном замке Ферби”!»

Он небрежно отбросил буклет в сторону.

– Ладно, – сказал господин Тюльпан. – Все равно, ять, неплохо… У него как раз было двадцать долларов, так что мы, ять, квиты.

– Я буду просто счастлив, когда мы уедем отсюда. Пошли пуганем мертвяка, и пора собираться в дорогу.

– Айнннгг… ЗЫК!

Крик дикого продавца новостных листков эхом разнесся по сумеречной площади и долетел до ушей Вильяма, шагавшего на Тусклую улицу. Листки по-прежнему шли нарасхват.

Совершенно случайно он увидел заголовок в листке, который нес спешащий куда-то прохожий.

ЖЕНЩИНА РОДИЛА КОБРУ

Но не могла же Сахарисса самостоятельно выпустить очередной номер?! Он бегом направился к продавцу.

Тот торговал не «Правдой». Название, набранное крупным жирным шрифтом, более аккуратным, чем используемый гномами, гласило:

– Что все это такое? – спросил он у продавца, который, судя по меньшему количеству слоев грязи, стоял социально выше братии Старикашки Рона.

– Что все?

– Вот это все? – Вильям никак не мог успокоиться после дурацкого разговора со Стукпостуком.

– Только меня не спрашивай, дядя. Мне платят один пенс за листок, больше я ничего не знаю.

– «На Орлею вылился суповой дождь»? «Курица во время урагана неслась три раза»? Откуда все это взялось?

– Послушай, дядя, умей я читать, разве я стоял бы тут с этими бумажками?

– Кто-то еще начал издавать новостной листок! – воскликнул Вильям. Он опустил взгляд на последнюю строчку. В этом листке даже мелкий шрифт был совсем не мелким. – На Тусклой улице?

Он вспомнил про рабочих, копошившихся рядом со старым складом. Как такое… но Гильдия Граверов как раз такая. У нее уже были отпечатные машины, и у нее определенно имелись деньги. Тем не менее два пенса – это слишком нелепая цена даже для одной страницы… всякой чепухи. Если продавец получает целый пенс, что тогда получает отпечатник? А потом он понял. Смысл был не в том, чтобы заработать денег. Смысл был в том, чтобы разорить «Правду».

Огромная красно-белая вывеска «Инфо» уже красовалась на противоположной от «Ведра» стороне улицы. К ней выстроилась длинная очередь повозок.

Один из гномов Хорошагоры осторожно выглядывал из-за угла.

– Они установили целых три отпечатных машины, – сообщил он. – Понимаешь? И выпустили листок всего за полчаса!

– Да, зато на одной странице. С придуманными кем-то новостями.

– Что? Даже про кобру придумали?

– Готов поспорить на тысячу долларов, – сказал Вильям, но потом вспомнил подпись мелким шрифтом, гласящую, что кобра уродилась в Ланкре. – Готов поспорить на сто долларов, – изменил ставку он.

– И это еще не самое плохое, – продолжал гном. – Ты заходи, заходи.

В сарае, поскрипывая, работала отпечатная машина, но почти все гномы бездельничали.

– Показать заголовки? – спросила Сахарисса, как только он вошел.

– Да, давай, – кивнул Вильям и сел за свой заваленный бумагами стол.

– «Граверы предложили гномам тысячу долларов за отпечатную машину».

– О нет…

– «Иконографиста-вампира и трудолюбивую писательницу соблазняли зарплатой в 500 долларов».

– Что, правда?

– «Гномов вздрюкнули бумагой».

– Что?!

– Точное цитирование господина Хорошагоры, – пояснила Сахарисса. – Не знаю точно, что это значит, но, насколько мне известно, бумаги осталось только на один номер.

– А если нам понадобится больше, цена будет в пять раз выше прежней, – добавил подошедший Хорошагора. – Всю бумагу скупают граверы. Король говорит, спрос рождает предложение.

– Король? – Вильям наморщил лоб. – Ты имеешь в виду господина Короля?

– Да, Короля Золотой Реки, – сказал гном. – И мы способны заплатить такую цену, но если эти, с другой стороны улицы, продолжат продавать свою дрянь по два пенса, мы будем работать практически бесплатно.

– Отто предупредил человека из Гильдии, что если увидит его здесь еще раз, то развяжется, – сообщила Сахарисса. – Отто очень разозлился. Этот тип пытался выведать, как он делает готовые для отпечати иконографии.

– Ну и что вы решили?

– Я остаюсь. Я им не доверяю, особенно когда они ведут себя так коварно. Лично мне они кажутся… людьми очень низкого происхождения, – поморщилась Сахарисса. – Но что нам делать?

Уставившись на стол, Вильям принялся грызть ногти. Его нога случайно наткнулась на сундук с деньгами. Раздался успокаивающе глухой звяк.

– Думаю, мы можем немного снизить тираж, – предложил Хорошагора.

– Да, но потом люди совсем перестанут покупать наш листок, – возразила Сахарисса. – А они должны покупать именно его, потому что там отпечатаны настоящие новости.

– Должен признать, новости в «Инфо» выглядят более интересными, – заметил Хорошагора.

– Это потому, что в них нет ни капельки правды! – резко произнесла Сахарисса. – Честно говоря, я согласна работать за доллар в день, а Отто сказал, что будет работать и за полдоллара, если мы позволим ему жить в подвале.

Вильям все еще смотрел в пустоту.

– Что у нас есть, чего нет у Гильдии? Ну, кроме правды, разумеется? – рассеянно спросил он. – Мы можем отпечатывать быстрее?

– На одной машине против их трех? Нет, – хмыкнул Хорошагора. – Но готов поспорить, мы можем быстрее набирать текст.

– А это значит…

– Это значит, что мы сможем раньше начинать продажи.

– Понял. Да, это может помочь. Сахарисса, ты, случайно, не знаешь людей, которым нужна работа?

– Случайно? Ты что, письма не читаешь?

– Читаю, но нечасто…

– Да многим людям нужна работа! Мы же в Анк-Морпорке!

– Хорошо, выбери три письма, в которых поменьше ошибок, и пошли Рокки нанять их авторов.

– Один из них – Господин Скрюч, – предупредила Сахарисса. – Он хочет работать больше. Жалуется, что слишком мало интересных людей умирает. Он вообще посещает эти собрания только для собственного удовольствия, но аккуратно записывает все, слово в слово…

– А с грамотностью у него как?

– Думаю, что хорошо. По нему видно. Но у нас же совсем нет свободного места…

– Завтра утром начнем отпечатывать четыре полосы. И не смотрите на меня так. У меня есть материал о Витинари, и у нас осталось двенадцать часов, чтобы найти бумагу.

– Я уже говорил, Король взвинтил цены на бумагу до самых небес, – сказал Хорошагора.

– Этот вопрос мы не обойдем своим вниманием, – кивнул Вильям.

– Я имел в виду…

– Да, я понимаю. Сейчас мне нужно кое-что написать, а потом мы нанесем ему визит. Кстати, отправьте кого-нибудь на семафорную башню, хорошо? Хочу послать сообщение королю Ланкра. Кажется, я с ним встречался однажды.

– Семафор стоит денег. Больших денег.

– Неважно. Думаю, деньги мы найдем. – Вильям наклонился к лазу в подвал. – Отто?

Вампир высунулся до пояса. В руке он держал разобранный иконограф.

– Чем йа помогайт?

– Может, ты еще что-нибудь придумаешь? Ну, чтобы продавать побольше листков?

– Чего еще желайт герр мастер? Картинки прыгайт со страниц? Картинки разговаривайт? Картинки провожайт тебя взглядом?

– Зачем же сразу обижаться? – упрекнул Вильям. – Я ведь не прошу тебя сделать картинки цветными…

– Цветными? – переспросил вампир. – Всего-навсего? Простее простого. Когда требовайтся?

– Это невозможно, – твердо заявил Хорошагора.

– Ты так думайт? Где-то рядом кто-то делайт цветное стекло?

– Я знаю одного гнома, который владеет фабрикой цветного стекла на Федрской улице, – сказал Хорошагора. – Там выпускают стекло сотен оттенков, но…

– Мне образцы, унд срочно. И образцы красок тоже. Йа понадеюсь, вы находийт цветные краски?

– Это не трудно, – пожал плечами гном. – Но понадобятся сотни красок самых разных оттенков…

– Не ист так. Йа составляйт необходимый список. Натюрлих йа не обещайт качества «Коренной и-Рукисила». Это ведь ист первый раз. Йа не давайт едва уловимую игру света на осенний листва. Но тона йа насыщайт гарантированно. Этого хватайт?

– Более чем.

– Данке.

Вильям встал.

– Ну а теперь, – сказал он, – пора повидаться с Королем Золотой Реки.

– Никогда не понимала, – сказала Сахарисса, – почему его так называют. Здесь ведь нет никакой Золотой реки.

– Господа.

Законник ждал их в зале пустого дома. Когда Новая Контора вошла, он встал, сжимая в руках свой портфель. Выглядел зомби так, словно пребывал в необычайно скверном расположении духа.

– Где вы были?

– Решили перекусить, господин Кривс. Утром ты не появился, а господин Тюльпан проголодался.

– Я же просил вести себя сдержанно.

– Господин Тюльпан не умеет вести себя сдержанно. Кроме того, в результате все прошло гладко. Правда, нас едва не убили, потому что ты кое-что забыл нам сообщить, и это дорого вам обойдется, но, эй, кого интересуют наши трудности! Итак, в чем проблема?

Господин Кривс смерил парочку испепеляющим взглядом.

– Мое время стоит очень дорого, господин Кноп, поэтому я не буду тратить его попусту. Что вы сделали с собакой?

– А нам, ять, кто-нибудь сказал о собаке? – ощерился господин Тюльпан.

В отличие от своего партнера господин Кноп уже понял, что тон разговора выбран неверно.

– Ага, значит, вы все-таки видели собаку, – констатировал господин Кривс. – И где она?

– Ушла. Сбежала. Покусала нам ноги и сбежала, ять.

Господин Кривс вздохнул. Словно пахнуло ветром из древней гробницы.

– Я же говорил, что в Страже служит вервольф.

– Да? И что с того? – пожал плечами господин Кноп.

– Вервольфы умеют говорить на собачьем.

– Что? Ты хочешь сказать, люди поверят какой-то там псине?

– К сожалению, да, – кивнул господин Кривс. – Собака обладает личностью. А личность многое значит. Кроме того, существуют судебные прецеденты. За всю историю этого города, господа, мы в разное время привлекали как свидетелей семь свиней, семейство крыс, четырех лошадей, одну блоху и рой пчел. В прошлом году в судебном разбирательстве убийства с отягчающими обстоятельствами участвовал попугай. На стороне обвинения. Мне даже пришлось включить его в программу защиты свидетелей. Насколько я знаю, сейчас он притворяется волнистым попугайчиком в одной очень далекой стране. – Господин Кривс покачал головой. – Увы, показания животных признаются судами общей юрисдикции. Можно сколько угодно выражать свой протест, но самое главное, господин Кноп, заключается в том, что командор Ваймс построит на этих показаниях свое обвинение. Он начнет допрашивать… людей. Он уже подозревает, что это дело плохо пахнет, но пока вынужден опираться на имеющиеся улики и показания свидетелей. Однако если он найдет пса, все раскроется.

– Так суньте ему пару тысяч долларов, – посоветовал господин Кноп. – Со стражниками это всегда помогало.

– Насколько мне известно, последний человек, попытавшийся подкупить Ваймса, до сих пор лечит свою правую руку, – ответил господин Кривс.

– Мы, ять, сделали все так, как ты нам, ять, сказал! – заорал вдруг господин Тюльпан, тыча в законника похожим на сосиску пальцем.

Господин Кривс оглядел его с головы до ног, как будто видел впервые.

– «Замочи Повара!!!» – прочел он. – Очень смешно. И тем не менее я полагал, что мы имеем дело с профессионалами.

Господин Кноп догадался, что случится дальше. И успел перехватить кулак господина Тюльпана, хотя ноги его на мгновение оторвались от пола.

– Конверты, господин Тюльпан, – пропел он. – Он слишком много о нас знает.

– В могиле эти знания не больно-то помогут, – прорычал господин Тюльпан.

– На самом деле, – сказал господин Кривс, – мне ваша позиция кристально ясна.

Он встал, используя по очереди пары мышц. Скорее не встал, а разложился вверх.

– А твой… второй помощник жив и здоров? – спросил Кривс.

– Снова сидит в подвале, напился в хлам, – ответил господин Кноп. – Не понимаю, почему бы нам не придушить его прямо сейчас? Он едва не сбежал, увидев Витинари. Если бы патриций не замешкался, удивившись при виде двойника, у нас были бы большие неприятности. А так… в городе станет трупом больше, никто и не заметит.

– Стража заметит, господин Кноп. Сколько раз повторять? Стражники обладают невероятным умением замечать всякую всячину.

– Господин Тюльпан сделает все так, что и замечать-то будет нечего… – Господин Кноп вдруг замолчал, а потом спросил: – Неужели вы так боитесь Стражу?

– Это Анк-Морпорк, – резко произнес законник. – Весьма космополитический город. Порой смерть в Анк-Морпорке не более чем временное неудобство, ты меня понимаешь? У нас есть волшебники, есть медиумы всех сортов и размеров. А тела имеют обыкновение всплывать на поверхность. Мы не хотим давать Страже лишних зацепок. Я ясно выражаюсь?

– Они что, ять, будут слушать какого-то жмурика? – изумился господин Тюльпан.

– Почему бы и нет? Вы же меня слушаете, – парировал зомби. Он немного успокоился. – Как бы то ни было, возможно, ваш… партнер нам еще пригодится. Может, ему придется слегка прогуляться, чтобы окончательно убедить еще не убедившихся. Столь ценное имущество слишком рано… изымать из обращения.

– Хорошо, согласен, – кивнул господин Кноп. – Будем держать его на бутылке. Но за того пса неплохо бы накинуть.

– Это всего лишь пес, господин Кноп, – сказал Кривс, удивленно поднимая брови. – Полагаю, даже господин Тюльпан способен перехитрить собаку.

– Сначала нужно ее найти, – напомнил господин Кноп, предусмотрительно загораживая путь своему напарнику. – Собак в этом городе много.

Зомби еще раз вздохнул.

– Могу добавить к вашему гонорару пять тысяч долларов драгоценными камнями, – сказал он и вскинул руку. – Пожалуйста, только не оскорбляй нас обоих, поднимая по привычке до десяти. Задание не такое уж сложное. В этом городе потерявшаяся собака либо прибивается к какой-нибудь бродячей стае, либо быстро начинает новую жизнь в виде пары перчаток.

– Я хочу знать, кто именно отдает нам приказы, – заявил господин Кноп, незаметно поправляя во внутреннем кармане бес-органайзер.

Господин Кривс выглядел удивленным.

– Я, господин Кноп.

– Я имел в виду твоих клиентов.

– Правда?

– Тут явно замешана политика, – настаивал господин Кноп. – А с политикой бороться бесполезно. Мне необходимо знать, как далеко нам придется убегать, когда все выплывет наружу. И кто встанет на нашу защиту, если скрыться нам не удастся.

– В этом городе, господа, у любого факта имеется оборотная сторона, – промолвил господин Кривс. – Позаботьтесь о собаке, и… другие позаботятся о вас. План уже приведен в действие. И кто потом скажет, что именно произошло? Людей легко ввести в заблуждение, это я говорю как специалист, проведший в судейских залах много веков. Говорят, пока правда надевает башмаки, ложь успевает весь мир обежать. Несколько оскорбительная пословица, не так ли? Поэтому… не паникуйте, и все будет в полном порядке. И не глупите. У моих… клиентов хорошая память и глубокие карманы. Можно ведь и других убийц нанять. Вы меня понимаете? – Он защелкнул замки на портфеле. – Всего вам доброго.

Зомби вышел, и дверь за ним закрылась.

Стоящий за спиной господина Кнопа господин Тюльпан загремел своими стильными приборами для барбекю.

– Что ты делаешь?

– Этот, ять, зомби закончит свои дни на паре удобных и универсальных шампуров для кебаба, – пообещал господин Тюльпан. – А потом я пущу в действие эту не менее, ять, универсальную лопаточку. А потом… потом я устрою его заднице настоящее средневековье.

Несмотря на наличие более неотложных проблем, его слова явно заинтриговали господин Кнопа.

– И как же это? – спросил он.

– Ну, там майское дерево, – задумчиво произнес господин Тюльпан. – Народные хороводы, обработка почвы по системе тройного севооборота, несколько эпидемий чумы, и, если рука не слишком устанет, изобретение, ять, хомута.

– Звучит неплохо, – согласился господин Кноп. – А покамест давай отыщем эту треклятую псину.

– Как же мы это сделаем?

– Интеллигентно, – сказал господин Кноп.

– Ненавижу, ять, когда интеллигентно.

Его называли Королем Золотой Реки. Это было признанием его богатства и успехов в жизни, а также обозначением источника этих успехов, который не был классической золотой рекой. От своей предыдущей клички – Гарри-Моча – Король проделал значительный путь.

Гарри Король в буквальном смысле известной пословицы поднялся из грязи в князи. Деньги можно сделать на многом. В том числе и на том, что человек выбрасывает. В том числе и на том, что человек выбрасывает из себя.

Фундамент будущего богатства был заложен, когда Гарри начал оставлять пустые баки рядом с находящимися в центре города постоялыми дворами (а в частности, рядом с теми, что были расположены далеко от сточных канав, по которым нечистоты стекали в реку). Когда бачки наполнялись, Гарри их увозил, взимая за это весьма скромную плату. И очень скоро, услышав звон посреди ночи, владелец постоялого двора просто переворачивался на другой бок в твердой уверенности, что один из работников Гарри-Мочи вносит сейчас свой скромный вклад в то, чтобы сделать мир чуть менее пахучим.

Эти люди даже не задумывались о том, что происходит с полными бачками, а Гарри Король между тем открыл очень простую истину, ведущую к поистине несметным богатствам. И истина эта гласит: нет на свете такой вещи, даже самой отвратительной, которая бы не использовалась в той или иной отрасли производства. Есть люди, которым в огромных объемах необходимы аммиак или селитра. Если что-то нельзя продать алхимикам, скорее всего это заинтересует фермеров. А если даже фермеры не проявят интереса, в мире нет ничего, буквально ничего сколь угодно отвратительного, что нельзя было бы продать дубильщикам.

Гарри чувствовал себя единственным человеком в поселке рудокопов, который знал, как выглядит золото.

Он подминал под себя улицу за улицей, его дело стремительно росло и расширялось. В районах, где жили состоятельные люди, ему платили – платили! – за то, чтобы он вывозил нечистоты в уже ставших привычными бачках, конский навоз, мусорные баки и даже собачье дерьмо. Собачье дерьмо? Да разве они имели представление о том, сколько дают дубильщики за первосортное белое собачье дерьмо? Он вывозил настоящие жидкие бриллианты, а ему еще и приплачивали.

Гарри ничего не мог поделать. Весь мир лез из кожи вон, только бы всучить ему деньги. Тут ему платят за мертвую лошадь, а тут – за две тонны креветок, дату годности которых невозможно разглядеть даже в телескоп. Но самое замечательное состояло в том, что кто-то другой уже заплатил ему. За то, чтобы он вывез всю эту гниль. А если покупатель так и не находился – даже среди дубильщиков, даже в лице самого господина Достабля, – то ниже по реке, за городскими воротами, располагались огромные кучи компоста, в которых под воздействием вулканического тепла, выделяемого в процессе разложения, рождалась плодороднейшая почва («10 пенсов за пакет, приходите со своей тарой!»). Эти кучи переваривали все, что в них попадало, включая, по слухам, некоторых темных дельцов, проигравших в извечной битве за выживание («Исключительное угощение для ваших георгин!»).

Предприятия по переработке древесной массы и тряпок (а также огромные чаны, в которых плескалась золотистая основа богатства Гарри) находились рядом с его домом, потому что только к этой части мужниного бизнеса соглашалась иметь отношение его жена Эффи. По слухам, именно она настояла на том, чтобы сняли прославившуюся на весь город вывеску над воротами, которая гласила: «Г. Король – С. С. У. (с 1961 г.)»[10]. Теперь там красовалась другая вывеска: «Г. Король – Круговорот Даров Природы».

Небольшую дверцу в гигантской створке ворот открыл тролль. Гарри придерживался весьма прогрессивных взглядов, когда дело касалось приема на работу представителей нечеловеческих видов, и был одним из первых предпринимателей в городе, задействовавших в своем производстве троллей. У троллей отсутствовало обоняние, и они идеально подходили для работы с органическими веществами.

– Да?

– Я хотел бы поговорить с господином Королем.

– О чем?

– О покупке крупной партии бумаги. Скажи, что пришел господин де Словв.

– Лады.

Дверь захлопнулась. Они стали ждать. Через несколько минут дверь снова распахнулась.

– Господин Король примет вас, – провозгласил тролль.

Так Вильям и Хорошагора очутились в святая святых человека, который, как поговаривали, хранил использованные носовые платки на тот случай, если кто-нибудь вдруг откроет способ извлечения серебра из козявок.

Огромные ротвейлеры бросались на прутья клеток, стоявших по обе стороны от двери. А ночью Гарри выпускал их во двор, и об этом знали все. Он лично позаботился о том, чтобы об этом знали все. Любой ночной злоумышленник должен был очень хорошо уметь ладить с собаками, если, конечно, не хотел превратиться в несколько фунтов столь ценимого дубильщиками первосортного собачьего дерьма (белого).

Кабинет Короля Золотой Реки находился на втором этаже склада, и окна его выходили во двор, чтобы хозяин мог в любой момент насладиться видом исходящих паром куч и цистерн своей империи.

Даже сидя за столом, Гарри Король производил впечатление настоящего великана. Лицо его розово лоснилось, а несколько оставшихся прядей были аккуратно зачесаны через лысину. Представить его иначе как в рубахе и подтяжках было невозможно (даже когда он одевался во что-то другое), как и без огромной сигары, которую он не выпускал изо рта. Возможно, впрочем, эта сигара служила одним из средств защиты от ужасной вони, которая была своеобразной торговой маркой Гарри.

– Добрый вечер, парни, – приветливо поздоровался Король. – Чем могу? Ха, как будто я и сам этого не знаю.

– Ты помнишь меня, господин Король? – спросил Вильям.

Гарри кивнул.

– Ты ведь сынок лорда де Словва? В прошлом году ты написал в своем письме о свадьбе моей дочери Дафны. Подумать только, о нашей Дафночке прочли все эти шишки. Моя Эффи была вне себя от счастья.

– Письмо теперь несколько разрослось, господин Король.

– Слыхал, слыхал, – откликнулся толстяк. – Пару твоих писем уже привезли с мусором. Полезный материал, я попросил ребят складывать твои листки отдельно.

Сигара переместилась из одного уголка рта в другой. Гарри не умел ни читать, ни писать, но это ничуть не мешало ему занимать положение куда выше тех, кто умел и то и другое. Несколько сотен рабочих разбирали его мусор. Наймет еще парочку, которые будут разбирать еще и слова.

– Господин Король… – произнес Вильям.

– Слушайте, парни, я не идиот, – перебил его Гарри. – Догадываюсь, почему вы здесь. Но бизнес есть бизнес. Сами знаете, как бывает.

– Но без бумаги у нас этого самого бизнеса как раз не будет! – взорвался Хорошагора.

Сигара снова переместилась.

– А ты, значится…

– Господин Хорошагора, – представил Вильям. – Мой отпечатник.

– Гном, стало быть? – сказал Гарри, оглядывая Хорошагору с головы до ног. – Ничего не имею против гномов, правда, сортировщики из вас дерьмовые. Гнолли обходятся дешево, но съедают половину мусора. А вот с троллями нет проблем. Они работают на меня, потому что я хорошо плачу. Но лучше всех големы, могут сортировать мусор днем и ночью. Ценятся на вес золота и почти столько же хотят получать. – Сигара отправилась в очередное путешествие по рту. – Извините, парни. Сделка есть сделка. Рад бы помочь, да не могу. Продал всю бумагу. Правда не могу.

– Ты просто решил нас кинуть, да? – спросил Хорошагора.

Гарри, прищурившись, посмотрел на него сквозь сигарный дым.

– И ты будешь рассказывать мне о кидалове? Ты хоть знаешь, что такое тошерун?

Гном пожал плечами.

– Я знаю, – встрял Вильям. – Существует несколько значений, но мне кажется, ты имеешь в виду большой комок грязи вперемешку с монетами, который встречается в старой канализации, в местах, где возникают водовороты. Порой из таких комков можно наковырять немало монет.

– Что? – Гарри был настолько удивлен, что даже сигара у него во рту замерла. – Да у тебя руки как у девчонки. Откуда ты это знаешь?

– Просто люблю разные слова, господин Король.

– Я пошел чистить канализацию, когда мне было три года, – поделился Гарри, вставая со стула. – И в первый же день нашел свой первый тошерун. Конечно, один из пацанов постарше отобрал его у меня. И ты говоришь мне о кидалове? Но уже тогда у меня был нюх на деньги. А потом…

Они сидели и слушали. Вильям более терпеливо, чем Хорошагора. История и вправду была увлекательной, если, конечно, у тебя был соответствующий склад ума, хотя большую ее часть Вильям и так знал – Гарри любил поговорить о своем прошлом.

Молодой Гарри Король был уличным мальчишкой с большой мечтой. Он прочесывал берега и даже поверхность мутного Анка в поисках монет, кусочков металла, годных для использования комков угля, буквально всего, что могло хоть где-то хоть чего-то стоить. Когда ему исполнилось восемь, на него уже работали другие мальчишки. Целые участки речных берегов принадлежали ему. Другие банды предпочитали держаться от выскочки подальше. Гарри и сам неплохо дрался, но, кроме того, он мог позволить себе нанять тех, кто умел это делать еще лучше.

Так продолжалось достаточно долго, а потом началось восхождение Короля на трон: через конский навоз, продаваемый ведрами (на каждом из которых был указан точный источник), к тряпкам и костям, металлолому, бытовому мусору и знаменитым бачкам. Восхождение к поистине золотому будущему. Это было похоже на историю цивилизации, но только увиденную с самого дна.

– А ты состоишь в какой-нибудь Гильдии, господин Король? – спросил Вильям, когда тот замолчал, чтобы перевести дыхание.

Сигара перекочевала из одного угла рта в другой так быстро, что Вильям понял: ему удалось нащупать болевую точку.

– Проклятые Гильдии, – пробормотал Гарри. – Меня пытались записать в Гильдию Нищих! Меня! Человека, который ни разу в жизни не попрошайничал! Какое нахальство! Но я их всех послал куда подальше. Связываться еще с этими Гильдиями… Я хорошо плачу своим ребятам и могу на них положиться.

– Именно Гильдии пытаются нас разорить, господин Король. Ты это знаешь. Насколько я понимаю, ты предпочитаешь знать буквально все. И если ты не продашь нам бумагу, мы проиграем.

– Но как я могу нарушить уже заключенный контракт? – буркнул Гарри Король.

– Это мой тошерун, господин Король, – сказал Вильям. – И сейчас его пытаются отобрать пацаны постарше.

Гарри помолчал, потом тяжело встал из-за стола и подошел к огромному окну.

– Парни, гляньте-ка вон туда, – позвал он.

Часть двора занимало огромное колесо, управляла которым пара големов. Колесо приводило в действие скрипучий бесконечный транспортер, тянущийся вдоль всего двора. На одном конце транспортера тролли широкими лопатами грузили мусор из кучи, которая пополнялась непрерывно подъезжающими телегами.

Вдоль транспортера стояли големы, тролли и даже люди. Они внимательно рассматривали в мерцающем свете факелов движущийся перед ними мусор. Периодически один из рабочих что-то выхватывал и бросал в стоящие за спинами бачки.

– Рыбьи головы, кости, тряпье, бумага… У меня пока двадцать семь бачков, включая один для золота и серебра. Вы удивитесь, что́ люди иногда выбрасывают по ошибке. «Ложка-ложечка, звени, нам колечко подмани…» – частенько напевал я своим дочерям, когда они были маленькими. Твой листок с новостями попадает в бачок номер шесть для низкосортных бумажных отходов. Большую их часть я продаю Бобу Холтли, который занимает пятый и седьмой склады.

– А что он с ними делает? – спросил Вильям, отмечая про себя характеристику «низкосортные».

– Массу для туалетной бумаги, – ответил Гарри. – Жена от нее просто в восторге. Наверное, уже пора убирать посредника… – Он вздохнул, не замечая резкого перепада в самоуважении Вильяма. – Знаешь, иногда я стою здесь по вечерам, слушаю, как грохочет транспортер, смотрю, как отражается заходящее солнце на стенках баков-отстойников, и слезы наворачиваются на глаза.

– Честно говоря, сэр, со мной сейчас происходит то же самое, – признался Вильям.

– Послушай меня, парень… Когда тот пацан отобрал у меня мой первый тошерун, я ж не стал никому жаловаться. Я знал, что у меня есть способности. Я просто не сдался и нашел другой. А на свое восьмилетие я сделал себе подарок: нанял пару троллей, чтобы они отыскали моего обидчика и выбили из него всю дурь. Ты знаешь об этом?

– Нет, господин Король.

Гарри Король долго-долго смотрел на Вильяма сквозь сигарный дым. Вильям чувствовал себя так, словно его переворачивают и разглядывают, как нечто найденное в мусоре.

– Моя младшенькая, Гермиона, выходит замуж в конце следующей недели, – сообщил Гарри. – Крутой будет праздник. В храме Оффлера. Хоры и все такое. Я пригласил всех главных шишек. Эффи настояла. Не придут, конечно. Только не к Гарри-Моче.

– «Правда» могла бы присутствовать, – заметил Вильям. – И сделать цветные картинки. Но уже завтра нас не станет.

– Цветные, говоришь? Наняли кого-то раскрашивать?

– Нет. У нас… особый метод, – сказал Вильям, безнадежно надеясь, что Отто говорил правду.

Он уже не цеплялся за тонюсенькую веточку, а стремительно летел вниз с дерева.

– Интересно было бы глянуть… – пробормотал Гарри.

Взял сигару двумя пальцами, внимательно осмотрел тлеющий конец и снова сунул сигару в зубы. Затем сквозь клубы дыма воззрился на Вильяма.

Вильям почувствовал себя крайне неуютно. Так чувствует себя образованный человек, понимая, что совсем необразованный человек, который в данный момент его рассматривает, на самом деле в три раза хитрее и умнее его.

– Господин Король, нам действительно нужна эта бумага, – сказал он, чтобы как-то нарушить напряженную тишину.

– А в тебе что-то есть, господин де Словв, – сказал Король. – Я покупаю и продаю чинуш, когда мне заблагорассудится, но ты не кажешься мне обычным чинушей. Ты кажешься мне человеком, который готов перелопатить тонну дерьма, чтобы найти один-единственный фартинг. И я никак не могу понять, почему мне так кажется.

– Послушай, господин Король, продай нам немного бумаги по старой цене, – взмолился Вильям.

– Не могу. Я ж сказал. Сделка есть сделка. Граверы мне заплатили, – отрезал Гарри.

Вильям открыл было рот, но Хорошагора схватил его за руку. Король явно размышлял о чем-то и хотел сам принять решение.

Гарри снова подошел к окну, долго и задумчиво смотрел на испускающие пар кучи мусора во дворе. А потом…

– О, вы только посмотрите! – воскликнул он и даже отошел на шаг от окна, словно чему-то крайне удивившись. – Видите телегу вон у тех ворот?

Они видели телегу.

– Сотню раз говорил своим парням: никогда не оставляйте у открытых ворот груженую телегу! Рано или поздно ее обязательно сопрут.

Вильям даже представить себе не мог человека, который посмел бы украсть хоть что-нибудь у Короля Золотой Реки, владельца множества раскаленных докрасна компостных куч.

– Последняя четверть заказа для Гильдии Граверов, – ни к кому не обращаясь, заметил Гарри. – Если кто уведет эту телегу прямо с моего двора, мне ж придется платить. Обязательно надо сказать об этом бригадиру. Совсем растяпистым в последнее время стал.

– Вильям, нам пора, – намекнул Хорошагора, хватая Вильяма за рукав.

– Почему? Мы ведь еще не…

– Как мы сможем отблагодарить тебя, господин Король? – спросил гном, толкая упирающегося Вильяма к двери.

– Подружки невесты будут одеты в платья о-дениль, хотя я понятия не имею, что это такое, – сказал Король Золотой Реки. – Да, и если до конца месяца я не получу свои восемьдесят долларов, вы, парни, окажетесь по уши… – сигара совершила круиз по рту, – в беде. Причем головой вниз.

Через две минуты телега со скрипом выехала за ворота, провожаемая взглядом на удивление безразличного бригадира-тролля.

– И совсем это не воровство, – убежденно произнес Хорошагора, подстегивая лошадей. – Король вернет этим гадам их деньги, а мы рассчитаемся с ним по старой цене. Все останутся довольны, за исключением «Инфо», но кому до этого есть дело?

– Мне не очень понравилось про «по уши… в беде», – заметил Вильям. – Да еще и головой вниз.

– Я ниже тебя ростом. Так что мне все равно, чем вниз – головой или ногами.

Проводив взглядом телегу, Король вызвал снизу одного из своих помощников и приказал принести из шестого бачка номер «Правды». Он сидел совершенно неподвижно, шевелилась только сигара во рту, пока ему читали замызганный мятый листок.

Потом он широко улыбнулся и попросил помощника повторить несколько особенно понравившихся мест.

– Ага, – сказал Гарри, когда тот закончил. – Я так и думал. Этот юноша – прирожденный разгребатель грязи. Жаль, что он родился так далеко от настоящего дерьма.

– Господин Король, мне составить кредитовую записку граверам?

– Да.

– И вы полагаете, они вернут деньги, господин Король?

Обычно Гарри Король не терпел подобных вопросов со стороны помощников. Его работники находились здесь, чтобы складывать и вычитать, а не обсуждать политику. С другой стороны, Гарри стал богатым только благодаря тому, что умел разглядеть звезды в грязи. А специалистам нужно доверять. Хотя бы иногда.

– Что это за цвет «о-де-ниль»? – спросил он.

– Очень сложный цвет, господин Король. Бледно-голубой с зеленоватым оттенком.

– А можно найти краску такого цвета?

– Я могу выяснить, но это будет дорого стоить.

Сигара совершила очередное путешествие по рту Гарри Короля. Со своих дочерей он пылинки сдувал, это было всем известно. И очень переживал, что его дочки страдают из-за такого отца, как он, которому нужно как минимум дважды принять ванну, чтобы выглядеть просто грязным.

– Мы будем приглядывать за нашим писателем, – сказал он. – Намекни парням, хорошо? Не хочу, чтобы Эффочка расстроилась.

Сахарисса краем глаза заметила, что гномы опять засуетились вокруг своей отпечатной машины. Примерно каждые два часа станок менял свой внешний вид. Гномы постоянно переделывали и реконструировали его.

Сахарисса всегда считала, что из подручных материалов гномам нужны лишь топоры плюс какое-нибудь средство для разведения огня. А оттуда и до кузнечного горна недалеко, при помощи которого гномы могли изготовить простейшие инструменты. Благодаря им изготавливались сложные инструменты, а уж при помощи сложных инструментов любой гном может сделать практически все, что угодно.

Двое гномов копались в промышленном мусоре, кучи которого высились у стен. Пару железных отжимных катков уже отправили в переплавку, а останками коней-качалок подкармливали печку с булькающим свинцом. Несколько гномов, получив таинственное поручение, куда-то ушли, но скоро вернулись с небольшими мешками и хитрыми ухмылками на физиономиях. Гномы тоже умели использовать вещи, которые люди выбрасывали на помойку. В том числе даже те вещи, которые еще не были выброшены.

Сахарисса уже собиралась вернуться к изучению отчета о ежегодном собрании Веселых Корешей с Сонного холма, когда грохот и ругань на убервальдском, то есть на языке, который очень хорошо подходил для ругани, заставили ее торопливо подбежать к люку в подвал.

– Господин Шрик, с тобой все в порядке? Мне принести веник и совок?

– Бодрожвацкий жалтцайт! О, извиняйт, госпожа Сахарисса! Небольшой рытвина по пути к прогрессированию.

Сахарисса спустилась по лестнице в подвал.

Отто стоял у своего самодельного верстака. На стене были развешаны коробки с бесенятами. Саламандры дремали в клетках. В большой темной банке извивались сухопутные угри. Но стоящая рядом с Отто банка была разбита.

– По неосторожности опрокидывайт и разбивайт, – со смущенным видом пояснил Отто. – А теперь этот придурочный угря прятаться за верстаком.

– Они кусаются?

– О найн, они чересчур леноватые…

– Отто, а что ты тут делаешь? – спросила Сахарисса, пытаясь рассмотреть лежащий на верстаке большой предмет.

Отто неуклюже влез между нею и верстаком.

– О, это ист всего лишь экспериментаторный…

– Ты работаешь над формами для цветной отпечати?

– Йа, но это ист грубый прототайп…

Сахарисса краем глаза заметила какое-то движение. Сбежавшему сухопутному угрю стало скучно за верстаком, и сейчас он весьма лениво двигался к новым горизонтам, туда, где угорь может извиваться величаво и горизонтально.

– Найн, найн, не надо! – крикнул Отто.

– О, все в порядке. Я не так уж брезглива… – Пальцы Сахариссы сомкнулись на угре.

Она очнулась оттого, что Отто отчаянно махал на нее своим черным носовым платком.

– О боги… – пробормотала Сахарисса и попыталась сесть.

Лицо Отто выражало такой ужас, что она на мгновение даже забыла про кошмарную головную боль.

– Что с тобой? – воскликнула она. – Ты выглядишь просто ужасно!

Отто дернулся назад, попытался встать, потом схватился за грудь и повалился на верстак.

– Сыр! – простонал он. – Умоляйт, давать сыр! Или большое яблоко! Что угодно, лишь бы вонзайт клык! Умоляйт!

– Но здесь ничего нет…

– Не ходите ко мне! И не вздыхайт так! – взвыл Отто.

– Как так?

– Так, что грудь подниматься-опускаться, вздыматься-опадать! Йа ист вампир! Девушка, потерявшая чувства, она так вздыхайт, ее грудь всколыхиваться, вы меня понимайт? Это вызывайт нечто страшное из погребов души… – Он с трудом выпрямился и сорвал черную ленточку с лацкана. – Но йа не отдамся! – закричал он. – Йа оправдывайт доверие!

Отто встал по стойке «смирно» (правда, силуэт его был слегка размытым из-за дрожи, которая сотрясала все его тело с головы до ног) и дрожащим голосом запел:

– В миссию к нам ты приходи. Много преград на твоем пути…

Лестница заходила ходуном от буквально посыпавшихся вниз по ней гномов.

– С тобой все в порядке, госпожа? – спросил выбежавший вперед Боддони с топором в руках. – Он ничего не пытался с тобой сделать?

– Нет-нет. Он…

– …Вена живая – не для меня. Буду силен и счастлив я…

Пот градом катился по лицу Отто. Одной рукой он держался за сердце.

– Отто, ты молодец! – закричала Сахарисса. – Борись! Не сдавайся! – Она повернулась к гномам. – У вас сырого мяса, случайно, нет?

– …Жизни новой себя посвятим, Водой ключевой себя напоим… – Вены пульсировали на бледном челе Отто.

– У меня наверху есть свежее крысиное филе, – пробормотал один из гномов. – Целых два пенса заплатил…

– Отлично, Гауди, немедленно неси! – рявкнул Боддони. – Ему очень плохо!

– …Бренди и джин мы с радостью пьем, Можем лакать мы виски и ром, И лишь одному мы «нет» говорим, Этот напиток нам не любим. «Нет, нет и нет» – повторяем мы вновь. Худшее зло на земле – это…

– Два пенса – это тебе не хухры-мухры, но разве ж я спорю…

– У него уже судороги начались! – воскликнула Сахарисса.

– Стишки так себе, и петь он совсем не умеет, – буркнул Гауди. – Хорошо-хорошо, иду…

Сахарисса похлопала Отто по липкой ладони.

– Ты сможешь! – настойчиво произнесла она. – Мы все здесь собрались ради тебя! Правда? Правда?

Увидев ее пронизывающий взгляд, гномы неуверенно ответили хором, что «да, конечно, разумеется». Хотя Боддони, судя по выражению его лица, считал, что данную проблему можно разрешить куда эффективнее.

Вернулся Гауди с небольшим свертком. Сахарисса буквально вырвала его из рук гнома и сунула под нос Отто. Вампир отпрянул.

– Это всего лишь крыса! – крикнула Сахарисса. – Не бойся! Ведь крыс вам можно?

Отто замер на мгновение, а потом жадно схватил сверток.

И вонзил в мясо клыки.

Во внезапно наступившей тишине раздался звук, похожий на тот, что издает соломинка, опущенная на дно стакана с молочным коктейлем.

Через несколько секунд Отто открыл глаза, искоса глянул на гномов и выронил сверток.

– О, как йа устыжен! Куда девайт свое лицо? Что вы думайт сейчас обо мне?..

Сахарисса отчаянно захлопала в ладоши.

– Нет-нет! Мы все восхищаемся тобой! Правда?

Незаметно для Отто она махнула рукой гномам, которые нестройным хором выразили свое согласие.

– Йа уже три месяца как вставайт ступень «холодная летучая мышь», – пробормотал Отто. – Просто ужаснительно… Срываться в такой момент и…

– Сырое мясо – это пустяки, – возразила Сахарисса. – Вам ведь оно разрешено?

– Да, но йа чуть-чуть не…

– «Чуть-чуть» не считается, – парировала Сахарисса. – Важно другое: ты хотел, но не сделал. – Она повернулась к гномам. – Можете возвращаться к работе. С Отто все в полном порядке.

– Ты уверена, что… – начал было Боддони, но потом кивнул. В данный момент он предпочел бы иметь дело с разъяренным вампиром, а не с Сахариссой. – Как скажешь, госпожа.

Когда гномы ушли, Отто сел и вытер со лба пот.

Сахарисса похлопала его по руке.

– Хочешь попить…

– О!

– …воды?

– Найн, со мной все ист хорошо, мне казаться. Гм. О боги. Йа премного извиняться. Ты думайт, что уже совсем здоровый, как вдруг все цурюк… Ну и денек…

– Отто?

– Йа, госпожа?

– Что на самом деле произошло, когда я схватила угря?

Он поморщился.

– Йа думайт, сейчас вряд ли время…

– Отто, я что-то видела. Видела… пламя. И людей. А еще был страшный шум. На одно мгновение. Словно все события дня пролетели за одну секунду! Что произошло?

– Ну, – неохотно произнес Отто, – ты знавайт, что саламандра поглощайт свет?

– Да, конечно.

– А угри поглощайт темный свет. Не темнота, а темный свет внутри темнота. Темный свет… ты понимайт… темный свет еще до конца не ист изучен. Он тяжелей обычный свет, поэтому чаще появляться дно моря или самый глубокий пещера Убервальда, но маловатая часть из темный свет ист даже в нормальная темнота. Очень увлекающе, йа?

– Это своего рода волшебный свет. Понятно. Мы можем побыстрее перейти к сути?

– Йа слыхайт, темный свет называйт свет изначальный, который порождайт другие виды света…

– Отто!

Он поднял руку.

– Йа обвязан рассказать тебе это! Ты слыхайт теории, согласно который такой время как настоящее не существовайт вовсе? Потому что если настоящее признавайт делимое, оно не может быть настоящее, а если оно ист неделимое, тогда оно не может имейт начало, которое соединяйт его с прошлое, и конец, который соединяйт его с будущее? Философ Хайдехоллен говорийт, что вселенная ист холодный суп времени, в котором перемешивайтся все-все времена, а то, что мы называйт течение времени, ист не более чем квантовые колебания пространственновременной полотно.

– У вас в Убервальде очень долгие зимние вечера, да?

– И темный свет засчитываться как доказательство всего этого, – продолжал Отто, не обращая на нее внимания. – Это ист свет без времени. Он освещайт то, что не обязательно ходийт сейчас.

Он замолчал, словно ждал чего-то.

– Ты хочешь сказать, темный свет снимает картинки прошлого? – уточнила Сахарисса.

– Или будущего. Или чевовато там еще. Йа, ведь в реальности нет никакая разница.

– И эту штуку ты нацеливаешь на людей?

Отто явно забеспокоился.

– Йа обнаруживайт странные вещи. Гномы утверждайт, темный свет вызывайт… неуверенные последствия, но гномы ист суеверные существа, поэтому йа не воспринимайт их слова как серьезность. Тем не менее…

Он покопался в горах хлама на верстаке и нашел иконографию.

– О боги, все ист зер сложно, – пробормотал Отто. – Ведь философ Клинг заявляйт, разум имейт темная сторона и светлая сторона, и только темные глаза разума способны различайт… темный свет…

Он снова замолчал.

– Ну и? – вежливо подтолкнула его Сахарисса.

– Йа ожидайт слышать раскат грома, – признался вампир. – Но, увы, мы не ист в Убервальд.

– Не понимаю… – растерянно промолвила Сахарисса.

– Если бы йа говорийт нечто такой зловещий, как «темные глаза разума», в Убервальде, сразу же раздаваться бы раскат грома, – пояснил Отто. – А если йа указайт на замок или нависший над голова скала и произносийт: «Вот ист он, этот замок», в лесу обязательно завывайт волк. – Он вздохнул. – В древняя страна вся местность ист психотропна. Всегда знавайт, что от нее ожидать, а что нет. А здесь, увы, люди глядят тебя как на дурак.

– Хорошо, хорошо, стало быть, это волшебный свет, который снимает сверхъестественные картинки, – подвела итог Сахарисса.

– Ты говорийт это как-то… по-новостному, – вежливо заметил Отто. Он протянул ей иконографию. – Вот, имей взгляд. Йа хотейт делать картинку гномихи, которая работайт кабинет патриция. А вот что получаться.

Снимок был нечетким, с какими-то странными завихрениями, на нем можно было различить размытый силуэт лежащей на полу и что-то рассматривающей гномихи. Но на все это было наложено вполне отчетливое изображение лорда Витинари. Вернее, изображение двух Витинари, уставившихся друг на друга.

– Ну, это кабинет патриция, лорд Витинари постоянно там работает, – сказала Сахарисса. – Это было снято при помощи… волшебного света?

– Йа, – кивнул Отто. – Это подтверждайт идея: то, что ист здесь физически, не обязательно ист здесь реально. Вот еще имей взгляд.

Он передал ей другую иконографию.

– О, Вильям хорошо получился. Это в подвале, да? А у него за спиной… лорд де Словв?

– В самый деле? – удивился вампир. – Йа этот человек не знавайт. Знавайт только, его не бывайт подвал, когда йа делайт снимок. Но… достаточно иметь короткий разговор герр Вильям, чтобы понимайт: его отец всегда стоит позади его спины…

– Как жутко.

Сахарисса окинула взглядом подвал. Каменные стены были старыми и грязными, но определенно не были закопченными.

– А я просто видела… людей. Сражающихся людей. Пламя. И… серебряный дождь. Но разве под землей может идти дождь?

– Йа не знавайт. Вот почему йа изучайт темный свет.

Донесшийся сверху шум сообщил, что вернулись Вильям с Хорошагорой.

– Наверное, не стоит об этом лишний раз рассказывать, – задумчиво промолвила Сахарисса, направляясь к лестнице. – У нас и так достаточно неприятностей. А это… слишком уж жутко.

Никакой вывески рядом с трактиром не было. Те, кто знал о его существовании, в вывеске не нуждались, а тому, кто не знал, тем более не стоило туда заходить. Умертвия Анк-Морпорка в целом были законопослушными гражданами, поскольку стражи порядка всегда уделяли им особое внимание, но если вы темной ночью заглянули в «Заупокой», не имея на то серьезных оснований… кто об этом прознает?

Для вампиров[11] этот трактир был местом, где всегда можно зависнуть. Для вервольфов – местом, где можно вволю пособачиться. Страшилы тут могли спокойно выйти из тени. А гулям здесь подавали приличный пирог с мясом и чипсы.

Все глаза, количество которых не обязательно равнялось количеству голов, помноженному на два, уставились на заскрипевшую дверь. Вновь пришедшие подверглись внимательному осмотру из всех темных углов. Это были люди в черном, но это ничего не значило. Кто угодно может напялить на себя черную одежду.

Они подошли к трактирной стойке, и господин Кноп постучал по испещренному пятнами дереву.

Трактирщик кивнул. Он давным-давно понял, что с обычных людей деньги за напитки нужно брать сразу. Не стоит рассчитывать на то, что они расплатятся потом. Это было бы ничем не оправданным оптимизмом по отношению к их будущему.

– Чем могу… – начал было он, но рука господина Тюльпана схватила его за шею и треснула головой об стойку.

– У меня выдался не слишком удачный день, – сообщил господин Кноп, обращаясь к окружающему миру. – А господин Тюльпан страдает из-за неразрешимых личностных конфликтов. У кого-нибудь еще вопросы есть?

В полумраке поднялась чья-то рука.

– Какого повара? – раздался голос.

Господин Кноп уже открыл было рот, но потом повернулся к своему коллеге, который тем временем рассматривал предлагаемые в трактире напитки. Весьма странные напитки. Разумеется, красного цвета коктейлей достаточно много, но в «Заупокое» все коктейли были красными и какими-то вязкими.

– Там написано: «Замочи Повара!!!» – пояснил тот же голос.

Господин Тюльпан воткнул в трактирную стойку два длинных шампура с такой силой, что доски завибрировали.

– А какие, ять, повара тут имеются? – спросил он.

– Клевый передничек, – донесся из полумрака еще чей-то голос.

– Предмет, ять, зависти всех моих друзей, – прорычал господин Тюльпан.

В наступившей тишине господин Кноп услышал, как невидимые посетители «Заупокоя» пытаются подсчитать примерное число друзей господина Тюльпана. Судя по звукам, кое-кто для более верного подсчета решил даже снять башмаки.

– Ну да. Наверное, – наконец сказал кто-то.

– Итак, нам не нужны неприятности, – продолжил господин Кноп. – Совсем не нужны. Мы просто хотим поговорить с каким-нибудь вервольфом.

– Зачем? – раздался еще чей-то голос из полумрака.

– У нас есть для него одна работенка, – ответил господин Кноп.

Раздался глухой смех, и вперед, шаркая лапами, вышла темная фигура. Ростом фигура была не выше господина Кнопа, у нее были остроконечные уши и густые волосы, которые, похоже, покрывали все тело до самых лодыжек. Пучки волос торчали из дыр на рваной рубахе и густо покрывали обратные стороны ладоней.

– Я частично вервольф, – сказала фигура.

– Какой именно частью?

– Смешно.

– Ты умеешь разговаривать на собачьем?

Частично-вервольф окинул взглядом невидимых зрителей, и тут господин Кноп впервые ощутил легкое беспокойство. Судя по всему, безумно вращающийся глаз господина Тюльпана и пульсирующие вены на его лбу не произвели на посетителей трактира должного впечатления. Из темноты доносились зловещие шорохи. Кто-то гнусно захихикал.

– Ага, – буркнул почти-вервольф.

«Да пошли они», – подумал господин Кноп, отработанным движением выхватывая миниатюрный арбалет и вскидывая его к морде недовервольфа.

– Наконечник серебряный, – предупредил он. Реакция последовала незамедлительно и очень-очень быстро. Лапа недовервольфа в одно мгновение оказалась у него на шее, а пять острейших когтей впились в кожу.

– А когти обыкновенные, – сказал недовервольф. – Ну что, проверим, кто быстрее, а?

– С радостью, ять, – откликнулся господин Тюльпан, сжав в руке какой-то предмет.

– Обычная вилка для барбекю, – фыркнул недовервольф, едва удостоив Тюльпана взглядом.

– А хочешь проверить, как быстро я ее метну? – предложил господин Тюльпан.

Господин Кноп попытался проглотить комок в горле, но это удалось ему лишь наполовину. К мертвякам и умертвиям он никогда всерьез не относился, но сейчас до двери было шагов десять, и с каждым ударом сердца это расстояние увеличивалось.

– Эй-эй… – воззвал он. – Зачем такая суета? К чему так напрягаться? Кстати, приятель, с тобой было бы куда проще разговаривать, если бы ты принял свое нормальное обличье…

– Нет проблем, приятель.

Недовервольф сожмурился и задрожал, впрочем не разжимая когтистой лапы, сомкнувшейся вокруг шеи господина Кнопа. Черты лица его так исказились, сливаясь воедино, что даже господин Кноп, который в другой ситуации не преминул бы насладиться столь захватывающим зрелищем, отвел взгляд.

Который тут же приковала тень на стене. Она, вопреки всем ожиданиям, становилась все больше, особенно в области ушей.

– Еффе вопрофы еффть? – спросил вервольф. Огромные зубы явно мешали ему говорить. А из пасти воняло хуже, чем от костюма господина Тюльпана.

– А… – выдавил господин Кноп, вставая на цыпочки. – Кажется, нас тут не ждали.

– Мне тоже так кажетфя.

Стоящий у стойки господин Тюльпан многозначительно откусил горлышко у бутылки.

И снова зал трактира погрузился в напряженную тишину расчетов. Каждый из присутствовавших пытался определить потенциальные личные прибыли и потери.

Господин Тюльпан треснул себя бутылкой по лбу. И вовсе не для того, чтобы произвести на окружающих какое-то впечатление. Просто у него в руке оказалась бутылка, которая больше не была нужна. Для того чтобы поставить ее на стойку, потребовалось бы приложить некоторые усилия для координации глаз и рук.

Посетители произвели расчеты заново.

– Он челофек? – уточнил вервольф.

– Что есть человек? Всего лишь слово… – уклончиво ответил господин Кноп.

Пальцы ног вновь ощутили приятный вес тела, когда вервольф медленно опустил его на пол.

– Наверное, мы пойдем? – осторожно предложил господин Кноп.

– Наверное, – согласился вервольф.

Господин Тюльпан разбил большую банку с пикулями, или, по крайней мере, с какими-то длинными пупырчатыми и зеленоватыми предметами, и сейчас пытался засунуть один из них себе в ноздрю.

– Разумеется, мы могли бы остаться, если б захотели, – сказал господин Кноп.

– Рафумеетффя. Но ты решил уйти. Как и твой… друг, – откликнулся вервольф.

Господин Кноп попятился к двери.

– Господин Тюльпан, у нас появились другие дела. И в другом месте, – позвал он. – И вытащи из носа этот дурацкий пикуль! Мы ведь профессионалы!

– Это не пикуль, – раздался чей-то голос в темноте.

Когда за их спинами закрылась дверь, господин Кноп даже испытал благодарность – чувство, абсолютно ему несвойственное. Но затем, к своему вящему удивлению, он услышал грохот задвигающихся изнутри засовов.

– Что ж, а могло бы и получиться… – констатировал он, стряхивая с лацканов шерсть.

– А дальше, ять, что? – поинтересовался господин Тюльпан.

– Пора задуматься о плане «Б», – сказал Кноп.

– Будем давать по башке всем подряд, пока кто-нибудь не скажет нам, куда, ять, подевалась эта шавка? – предложил господин Тюльпан.

– Заманчиво, – признал господин Кноп. – Но пусть это будет план «В»…

– Клятье!

Они обернулись.

– Загибай края патоки, я же грю, – бормотал Старикашка Рон, ковыляя по улице с охапкой «Правды» под мышкой и веревкой в руке, на которой он тащил неопределенного вида дворняжку.

Вдруг ему на глаза попалась Новая Контора.

– Харлегарли-юп? – взвыл он. – ЛайарррБнип! Не желаете ли новостной листок, господа?

Господину Кнопу показалось, что последняя фраза, хотя и произнесенная тем же голосом, прозвучала как-то не совсем правильно. Как-то лишне. Кроме того, в отличие от остальных реплик, в ней наличествовал смысл.

– У тебя мелочь есть? – похлопав по карманам, обратился он к господину Тюльпану.

– Ты чё, ять, правда заплатишь? – недоуменно спросил его партнер.

– Всему свое место и время, господин Тюльпан. Место и время. Пожалуйста, господин.

– Десница тысячелетия и моллюск! – воскликнул Рон и добавил: – Премного благодарен, господа.

Господин Кноп развернул «Правду».

– Эта новомодная штуковина… – Он вдруг замолчал и уставился на листок. – «А Ты Видел Эту Собаку?» – прочел господин Кноп. – Вот дерь… – Он посмотрел на Рона. – И много ты таких листков продаешь?

– Соверен за пойло, я же грю. Много. Сотни.

У господина Кнопа снова возникло едва заметное ощущение того, что он слышит не один голос, а два.

– Сотни… – повторил господин Кноп и опустил взгляд на дворнягу.

Она была очень похожа на того пса, чье изображение отпечатали в листке. Впрочем, все терьеры похожи друг на друга. Только у этого был поводок.

– Сотни, – повторил господин Кноп и снова прочел короткую заметку.

Потом уставился в пространство.

– Похоже, у нас имеется план «Б», – сказал он еще через некоторое время.

Удаляющуюся Новую Контору проводили внимательным взглядом. Примерно с уровня земли.

– Уф-ф, похоже, что пронесло, – выдохнул песик, когда парочка скрылась за углом.

Старикашка Рон бросил пачку листков в лужу и выудил из глубин кармана своего бесформенного пальто холодную сосиску.

И честно разделил ее на три равные части.

Вильям долго сомневался насчет этого объявления, но Стража предоставила очень неплохой рисунок песика. Кроме того, пришел к выводу он, дружеский жест в данном направлении – это весьма неплохая идея. Если он окажется глубоко в беде головой вниз, потребуется кто-нибудь, кто сможет его из этой беды вытянуть.

Вильям переписал статью о патриции, добавив в материал факты, в которых был абсолютно уверен, хотя таких фактов насчитывалось очень немного. Но иначе он поступить не мог.

Сахарисса, в свою очередь, написала заметку об открытии «Инфо». Насчет данного материала Вильям тоже сначала сомневался. Но это ведь новости, а значит, их нельзя игнорировать. Более того, эта заметка помогала заполнить свободное место.

А еще ему понравились вступительные строки: «На Тусклой улице начал выходить потенциальный конкурент “Правды”, самого старого в Анк-Морпорке новостного листка, давно получившего читательское признание…»

– А ты научилась хорошо писать, – заметил Вильям, посмотрев на сидевшую напротив Сахариссу.

– Ага, – сказала она. – Теперь я знаю, что, увидев на улице голого мужика, нужно первым делом узнать его имя и адрес, потому что…

– Имена – это то, что нас продает, – вместе с ней произнес Вильям.

Он откинулся на спинку стула и сделал глоток действительно ужасного чая, заваренного гномами. Буквально на миг возникло ощущение блаженства. «Странное слово, – подумал он. – Подобными словами описывают нечто совершенно бесшумное. Оно если и издает звуки, то они совершенно не вызывают раздражения, как, например, тихо плавящиеся на горячей сковороде меренги…»

Здесь и сейчас он был свободен. Новостной листок уложили в постельку, укутали одеяльцем, сказку на ночь прочитали. Дело было сделано. Разносчики, ругаясь и плюясь, уже начинали возвращаться за дополнительными экземплярами. Они раздобыли где-то тележки и детские коляски, чтобы быстрее развозить листки по городу. Конечно, где-то через час алчная отпечатная машина снова раззявит свою пасть, и ему опять придется толкать в высокую гору огромный камень, как тому герою… как же его звали?..

– Как звали того героя, которого приговорили толкать в гору камень, а камень с вершины все время скатывался обратно вниз? – спросил он.

Сахарисса даже не подняла голову.

– Он что, не мог тачку взять? – спросила она, с излишней яростью надевая на наколку бумажный лист. По ее голосу Вильям понял, что ей еще предстоит выполнить какую-то неприятную работу.

– Над чем ты трудишься?

– Над отчетом о собрании анк-морпоркского Общества Реабилитированных Аккордеонистов, – буркнула Сахарисса, что-то быстро записывая.

– А с ним что-нибудь не так?

– Очень не так. С пунктуацией. Ее просто нет. Думаю, нам придется заказать еще один ящик запятых.

– Тогда почему ты этим занимаешься?

– Двадцать шесть человек упомянуты поименно.

– Как аккордеонисты?

– Да.

– А они не будут жаловаться?

– Им не обязательно было уметь играть на аккордеоне. А еще на Брод-авеню случилась крупная авария. Телега перевернулась, и несколько тонн муки высыпались на землю, из-за чего две лошади в испуге встали на дыбы и перевернули груз сырых яиц, а потом опрокинулась еще одна телега, и на землю вылилось молоко из тридцати больших бидонов… Что скажешь о вот таком заголовке?

Она показала клочок бумаги, на котором было написано:

БОЛЬШОЙ ЗАМЕС В БОЛЬШОМ ГОРОДЕ!!

Вильям прочел. Да. Каким-то образом в заголовке оказалось все, что нужно. И попытка печально пошутить оказалась к месту. Именно такая шутка могла вызвать смех за столом госпожи Эликсир.

– Убери второй восклицательный знак, – посоветовал он. – А в остальном все просто идеально. Но как ты об этом узнала?

– О, констебль Пустомент заглядывал на минутку, он и рассказал, – объяснила Сахарисса. Она опустила взгляд и принялась перебирать бумаги на столе. – Честно говоря, мне кажется, он в меня немного влюблен.

Крохотная часть самолюбия Вильяма, до сей поры начисто игнорируемая, мгновенно проснулась. Слишком много молодых мужчин готовы были поделиться с Сахариссой всякими новостями.

– Ваймс будет очень недоволен, если узнает, что его офицеры общаются с нами, – услышал свой голос Вильям.

– Да, я понимаю. Но вряд ли это относится к сведениям, касающимся огромного количества разбитых яиц.

– Но…

– Что я могу поделать, если молодые мужчины сами мне все рассказывают?

– Полагаю, ничего, но…

– Все, на сегодня хватит. – Сахарисса зевнула. – Я иду домой.

Вильям вскочил так быстро, что едва не ободрал коленки о край стола.

– Я тебя провожу.

– Ничего себе, уже почти без четверти восемь, – заметила Сахарисса, надевая пальто. – Почему мы столько работаем?

– Потому что отпечатная машина никогда не спит, – пожал плечами Вильям.

Когда они вышли на безлюдную улицу, Вильям вдруг вспомнил слова лорда Витинари об отпечатной машине. Этот безжизненный механизм действительно… притягивал. Он походил на собаку, которая не сводит с тебя глаз, пока ее не покормишь. Немного опасную собаку. «Собаки кусают людей, – подумал он. – Но это не новости. Это старости».

Сахарисса позволила проводить себя до начала улицы, на которой жила.

– Дедушка расстроится, если увидит меня с тобой, – объяснила она. – Знаю, это глупо, но… соседи, ты ж понимаешь. А еще эти непонятки с Гильдией…

– Да. Понимаю. Гм.

Тишина тяжело повисла в воздухе. Они долго смотрели друг на друга.

– Э… Не знаю, как правильно выразиться, – наконец нарушил молчание Вильям, понимая, что рано или поздно эти слова придется произнести. – Я считаю тебя очень привлекательной девушкой, но ты не мой тип.

Она посмотрела на него так, как не смотрела никогда прежде, – очень странно, – а потом ответила:

– Это и без слов ясно. И все равно спасибо.

– Я просто подумал, мы работаем вместе, ну и…

– Я рада, что один из нас это сказал, – перебила его Сахарисса. – Уверена, за таким сладкоречивым мужчиной, как ты, девушки табунами бегают. До завтра.

Он проводил ее взглядом до самой двери. Через несколько секунд в верхнем окне загорелась лампа.

А затем он бросился бегом к себе домой и опоздал ровно настолько, чтобы удостоиться Взгляда госпожи Эликсир, но не настолько, чтобы быть отлученным от стола за невежливость – серьезно опоздавшие к столу отправлялись ужинать на кухню.

Сегодня был вечер карри. Одной из странностей питания у госпожи Эликсир было то, что на стол чаще подавали объедки, чем нормальную еду. Есть блюда, которые готовятся из того, что традиционно считается годными для употребления остатками от ранее приготовленных кушаний, – допустим, рагу, гуляш и карри. Так вот, эти блюда появлялись на столе госпожи Эликсир гораздо чаще, чем блюда, в результате употребления которых таковые остатки могли возникнуть.

Блюда с карри были особо необычными на вкус, поскольку госпожа Эликсир считала заморские товары опасными и провоцирующими на самые чудны́е заморские выходки. Поэтому таинственный желтоватый порошок карри она добавляла специальной очень маленькой ложечкой, чтобы никто за ее столом вдруг не вздумал сорвать с себя одежды и заняться чем-нибудь этаким заморским. Основными ингредиентами местного карри были безвкусная и водянистая курятина, брюква и жалкие останки холодной баранины. Хотя Вильям не припоминал, чтобы когда-либо к местному столу подавали баранину любой температуры.

Впрочем, постояльцы не жаловались. Порции у госпожи Эликсир были огромными, а большинство местных постояльцев относились к тому типу людей, которые определяют степень кулинарного искусства по количеству положенного на тарелку. Вкус, возможно, был не таким уж восхитительным, но спать ты ложился с полным животом, и это главное.

В данный момент обсуждались новости прошедшего дня. Господин Маклдафф на правах хранителя огня общения принес «Инфо» и оба выпуска «Правды».

В итоге было высказано общее мнение, что новости в «Инфо» куда более занимательные, хотя госпожа Эликсир строго постановила, что змеи – это не предмет для обсуждения за обеденным столом и вообще новостным листкам следует запретить отпечатывать подобные, способные расстроить людей вещи. Зато вести о дождях из насекомых и всем таком прочем лишний раз подтвердили мнение присутствующих о дальних странах.

«Старости… – подумал Вильям, препарируя курятину. – Его сиятельство был абсолютно прав. Не новости, а старости. Правда для людей – это то, что, как им кажется, они и так знают…»

Затем собрание постановило, что «а патриций-то, оказывается, изворотливый типчик, не лыком шит». И все они там одинаковые. В ответ господин Крючкотвор заявил, что в городе все перепуталось и что грядут перемены. А господин Долгоствол сказал, что он, Долгоствол, за весь город, конечно, говорить не может, но, судя по слухам, торговля драгоценными камнями весьма оживилась. А господин Крючкотвор ответил, что это, разумеется, некоторым очень даже на руку. Господин Ничок тоже высказал свою точку зрения, сообщив, что Стража даже собственную задницу найти не может, за каковой оборот речи едва не отправился доедать ужин на кухню. Потом все согласились, что Витинари, в принципе, неплохо справлялся со своими обязанности, но пора бы ему и честь знать. Поглощение основного блюда закончилось в восемь сорок пять, после чего подали раскисшие сливы в заварённом креме. Причем господин Ничок получил слив гораздо меньше остальных – в качестве наказания.

Из-за стола Вильям поднялся первым. Его организм давно адаптировался к местной кухне, но только радикальное хирургическое вмешательство могло заставить его полюбить кофе госпожи Эликсир.

Он поднялся в свою темную комнатушку (госпожа Эликсир выдавала по одной свече в неделю, а он, замотавшись, постоянно забывал купить своих свечек), вытянулся на узкой кровати и долго-долго лежал, пытаясь думать.

Громко шаркая по паркетному полу пустующего бального зала, господин Кривс занял свое место в центре освещенного круга и нервно огляделся по сторонам. Как и все зомби, открытый огонь он недолюбливал.

Затем господин Кривс откашлялся.

– Итак? – сказало кресло.

– Пес пока не найден, – сообщил господин Кривс. – Во всех других аспектах, смею заверить, работа была выполнена мастерски.

– Что нам грозит, если пса найдет Стража?

– Насколько мне известно, обсуждаемый нами пес весьма и весьма стар, – ответил господин Кривс освещенному кругу. – Я поручил нашим подручным заняться поисками беглеца, но очень сомневаюсь, что господину Кнопу удастся проникнуть в городское собачье подполье.

– Однако в городе есть и другие вервольфы, не так ли?

– Да, – охотно согласился господин Кривс, – но они вряд ли будут с нами сотрудничать. Их не так уж много, а сержант Ангва из Стражи пользуется в вервольфском сообществе большим уважением. Они не станут помогать, потому что она обязательно узнает.

– И что она сделает таким помощникам? Натравит на них Стражу?

– Скорее всего, разберется сама, – пожал плечами Кривс.

– Думаю, гномы уже сделали из этого пса рагу, – сказало кресло.

Все рассмеялись.

– Если все пойдет… не так, как мы рассчитываем, – спросило кресло, – кого эти люди знают?

– Они знают меня, – ответил господин Кривс. – Я бы не стал чрезмерно беспокоиться. Ваймс работает по правилам.

– Я всегда считал его склонным к насилию, жестоким человеком, – пробормотало кресло.

– Это справедливое мнение. Он себя тоже таковым считает, потому и работает по правилам. Как бы то ни было, собрание Гильдий намечено на завтра.

– И кто станет новым патрицием? – поинтересовалось кресло.

– Данный вопрос подлежит внимательнейшему обсуждению с учетом всех возможных точек зрения и нюансов, – пообещал господин Кривс. Его голосом можно было смазывать часы.

– Господин Кривс! – окликнуло кресло.

– Да?

– Не лукавь с нами. Это будет господин Скряб, не так ли?

– Господин Скряб пользуется уважением многих выдающихся жителей нашего города, – признал законник.

– Хорошо.

И затхлый воздух буквально взорвался от оживленного, не выраженного вслух обмена мнениями.

«Почти все могущественные жители города обязаны своим положением лорду Витинари», – не напомнил абсолютно никто.

«Да, конечно, – не возразил никто в ответ. – Но у благодарности тех, кто ищет власти, очень короткий срок хранения. Ищущие власти предпочитают иметь дело с тем, что есть, а не с тем, что было. Они никогда не попытались бы сместить Витинари, но, если он уйдет сам, они поступят практично».

«Неужели ни один человек не вступится за Витинари?» – не спросил никто.

«О, за него вступятся все, – ответила тишина. – “Бедняга, – скажут они, – не выдержал напряжения…” А еще скажут: “Такие вот тихони громче всех ломаются”. “Да-да, – скажут, – надо бы поместить его куда-нибудь подальше, где он не сможет причинить вреда ни себе, ни остальным. Как думаете?” “И поставим ему небольшую статую, он все ж заслужил…” – скажут они. “Самое меньшее, что мы можем сделать для него, – скажут, – это распустить Стражу. Мы просто обязаны так поступить”. “Мы должны смотреть в будущее”, – скажут они. И таким вот образом все очень тихо изменится. Без суеты, треволнений и беспорядков».

«Убить словом, – не промолвил никто. – Обычным оружием убивают только однажды, а словом убивают снова и снова».

Зато вслух одно кресло спросило:

– Интересно, а вдруг лорд Низз или господин Боггис…

– Ой, да ладно! – воскликнуло другое. – Им-то это зачем? Так гораздо лучше.

– Верно, верно. Господин Скряб – чудесный человек.

– Прекрасный семьянин, насколько мне известно.

– Прислушивается к мнению простых людей.

– Надеюсь, не только простых?

– Само собой! Он охотно прислушивается к советам информированных… рабочих групп.

– Без таких групп, конечно, никуда.

«Он удобный для всех идиот», – не сказал никто вслух.

– Тем не менее… Стражу необходимо приструнить.

– Ваймс сделает то, что ему прикажут. Иначе он не может. Скряб станет не менее законным правителем, чем Витинари, а Ваймс принадлежит к категории людей, которым нужен начальник, ведь только тогда его действия законны.

Кривс откашлялся.

– Это все, господа?

– А как быть с «Анк-Морпоркской правдой»? – спросило вдруг кресло. – Этот листок становится проблемой.

– Люди находят его забавным, – пожал плечами господин Кривс. – И никто не воспринимает всерьез. «Инфо» уже продается в два раза лучше, а ведь прошел всего один день. Кроме того, «Правда» недостаточно финансируется. И у нее возникли трудности со снабжением.

– А смешную историю отпечатали в «Инфо» про женщину и кобру, да?

– Неужели? – спросил господин Кривс. Кресло, которое первым упомянуло «Правду», явно к чему-то вело.

– Я бы не стал возражать, если бы какие-нибудь громилы разнесли их отпечатную машину.

– Это привлечет внимание, – ответило другое кресло. – А именно внимания «Правде» так не хватает. Любой… писатель жаждет быть замеченным.

– Ну хорошо, хорошо, раз вы так настаиваете…

– И в голову не приходило настаивать, – парировало кресло, к мнению которого прислушивались остальные кресла. – Кроме того, этот молодой человек – идеалист. Ему еще предстоит многое узнать. Например, одну простую истину: то, что интересует общество, не всегда в интересах общества.

– Что-что?

– Люди, господа, главное – люди. Они могут считать, что этот юноша молодец, что он хорошо работает, но покупают они «Инфо». Там новости интереснее. Я когда-нибудь говорил тебе, господин Кривс, что, пока правда надевает башмаки, ложь успевает весь мир обежать?

– И не раз, сэр, – ответил Кривс с несколько меньшей, чем обычно, дипломатичностью. Но он сразу это понял и добавил: – Тем не менее весьма ценное замечание.

– Хорошо. – Главное кресло презрительно фыркнуло. – Присматривай за нашими… работниками, господин Кривс.

В полночь в храме Ома на улице Мелких Богов свет горел только в ризнице. Чадила свеча в очень тяжелом витиеватом подсвечнике, и она в некотором роде возносила молитву небесам. Согласно Евангелию от Злодеев, эта молитва гласит: о боже всемилостивый, только б нас не взяли за зад.

Господин Кноп рылся в шкафу.

– Никак не могу найти твой размер, – буркнул он наконец. – Судя по всему… Слушай, ты совсем обалдел? Ладан воскуривают!

Тюльпан чихнул, густо обрызгав противоположную стену слюной вперемешку с опилками сандалового дерева.

– Раньше, ять, не мог сказать? – пробормотал он. – У меня и специальная бумажка имеется.

– Опять пар гонял? – осуждающе произнес господин Кноп. – Я хочу, чтобы ты сосредоточился, понятно? Слушай, я нашел только одну вещь, которая придется тебе впору…

Дверь со скрипом приоткрылась, и в комнату вошел престарелый жрец. Господин Кноп машинально схватил тяжелый подсвечник.

– Здравствуйте. Вы пришли на полночную? – неуверенно спросил старик, щурясь от яркого света.

На сей раз господин Тюльпан остановил господина Кнопа, вовремя перехватив его руку.

– Ты, ять, с ума сошел! Ну что ты за человек такой?! – прорычал он.

– Что? Но он же нас…

Господин Тюльпан буквально вырвал подсвечник из руки напарника.

– Ты только посмотри на эту вещь, – продолжал он, не обращая внимания на ошеломленного жреца. – Настоящий, ять, Селлини! Да этому подсвечнику, ять, пятьсот лет! Вот, глянь гравировку на чашечке. Но нет, ять, для тебя это всего-навсего пять фунтов серебра!

– На самом деле, гм, – произнес жрец, мысли которого пока еще не поспевали за событиями, – это Жадница.

– Что? Ученик? – воскликнул господин Тюльпан, и от изумления его глаза даже перестали бешено вращаться. Он перевернул подсвечник и посмотрел на основание. – Эй, а ведь ты, ять, прав! Стоит клеймо Селлини, но с маленькой буквой «ж». Впервые вижу, ять, предмет, относящийся к столь раннему периоду его творчества. Жадница куда лучше работал по серебру, жаль, имя, ять, такое дурацкое. Ваше преподобие, ты хоть представляешь, сколько за эту вещицу можно, ять, выручить?

– Мы думали, долларов семьдесят… – сказал жрец полным надежд голосом. – Одна старая дама много мебели завещала храму. На самом деле мы храним все это как дорогое воспоминание…

– А футляр, ять, остался? – спросил господин Тюльпан, вертя подсвечник в руках. – Он делал великолепные, ять, подарочные футляры. Из вишневого, ять, дерева.

– Э… Нет, кажется, нет…

– Уроды, ять.

– Э… А он что-нибудь стоит? Без футляра? Кажется, у нас где-то есть еще один.

– Если продать хорошему коллекционеру, тысячи четыре, ять, долларов, – просветил господин Тюльпан. – А за пару не меньше двенадцати штук можно снять. Сейчас коллекционеры, ять, очень интересуются работами Жадницы.

– Двенадцать тысяч! – пробормотал старик, и глаза его зажглись огнем смертного греха.

– А может, ять, и больше, – подтвердил господин Тюльпан. – Очаровательная вещица. Для меня большая, ять, честь держать ее в руках. – Он мрачно посмотрел на господин Кнопа. – А ты хотел использовать этот шедевр в качестве тупого, ять, предмета.

Он аккуратно, почти благоговейно поставил подсвечник на стол и аккуратно протер его рукавом. Потом резко развернулся и треснул жреца кулаком по голове. Старик, охнув, осел на пол.

– И они хранили его в каком-то, ять, шкафу, – вздохнул господин Тюльпан. – Духовные, ять, люди.

– Хочешь – забери, – предложил господин Кноп, запихивая одежду в мешок.

– Не, местные барыги просто, ять, расплавят его, – сказал господин Тюльпан. – Мне, ять, совесть не позволяет так поступить. Слушай, давай найдем эту, ять, псину, эта помойка меня уже достала. Она меня угнетает.

Вильям перевернулся с боку на бок, проснулся и уставился, выпучив глаза, на потолок.

А еще через две минуты госпожа Эликсир спустилась в кухню, вооруженная лампой, кочергой и, что важнее всего, в бигуди. Не спасовать перед такой комбинацией мог лишь обладающий действительно железным желудком злоумышленник.

– Господин де Словв! Что ты себе позволяешь? Уже полночь!

Вильям лишь на мгновение поднял взгляд, продолжая открывать ящики буфета.

– Прошу прощения, госпожа Эликсир, я случайно уронил кастрюлю, готов возместить любой ущерб. Где же эти весы?

– Весы?

– Весы! Кухонные весы! Где они?

– Господин де Словв, я…

– Где эти клятые весы, госпожа Эликсир? – в отчаянии заорал Вильям.

– Господин де Словв! Как тебе не стыдно!

– Госпожа Эликсир, на чашу этих весов может быть положено будущее всего города!

Выражение смертельного оскорбления на лице госпожи Эликсир постепенно исчезло, сменившись полным недоумением.

– Что? На чашу моих весов?

– Да! Да! Вполне возможно!

– Э… Они в чулане, рядом с мешком муки. Всего города, говоришь?

– Весьма вероятно!

Вильям торопливо сунул в карман тяжелые бронзовые гирьки.

– Возьми старый мешок из-под картошки, – посоветовала госпожа Эликсир, очень взволнованная услышанным.

Вильям схватил мешок, запихнул в него весы и бросился к двери.

– То есть с Университетом, рекой и всем прочим? – с беспокойством уточнила хозяйка пансиона.

– Да! Да, конечно!

– На моих весах?

– Да!

– В таком случае, молодой человек, – высокомерным тоном произнесла ему вслед госпожа Эликсир, – не забудь потом хорошенько их вымыть!

Бег Вильяма замедлился уже в конце улицы. Тащить огромные чугунные кухонные весы и полный набор гирек оказалось весьма нелегко.

Но именно в этом и крылась разгадка. В весе! Он то бегом, то шагом волок проклятый мешок через скованный морозом ночной город, пока наконец не добрался до Тусклой улицы.

В конторе «Инфо» еще горел свет. «Зачем торчать допоздна на работе, если все новости можно придумать днем? – подумал Вильям. – Вот у меня новости настоящие. Весомые такие новости».

Он долго барабанил в дверь «Правды», пока ему не открыл заспанный гном. Оттолкнув пораженного гнома, Вильям подбежал к своему столу и с грохотом водрузил на него мешок с весами и гирьки.

– Буди господина Хорошагору! – крикнул он. – Мы должны срочно выпустить следующий номер! А еще мне нужны десять долларов!

Хорошагора, поднявшийся из подвала в ночной рубашке, но в шлеме, не сразу понял, что от него требуется.

– Не просто десять долларов, – пытался втолковать озадаченным гномам Вильям. – А десять долларов монетами. Не сумма в десять долларов.

– Зачем?

– Чтобы узнать, сколько весят семьдесят тысяч долларов!

– Но у нас нет семидесяти тысяч долларов!

– Послушайте, одного доллара тоже хватит. В смысле, монеты, – терпеливо объяснил Вильям. – Но с десятью будет точнее, вот и все.

Десять нужных монет наконец появились из денежного сундука гномов и были тщательно взвешены. Потом Вильям открыл блокнот на чистой странице и углубился в расчеты. Гномы затаив дыхание, словно перед ними вершился какой-то алхимический опыт, наблюдали за ним. В конце концов Вильям поднял голову. Глаза его светились так, будто он раскрыл страшную тайну.

– Почти треть тонны, – объявил он. – Вот сколько весят семьдесят тысяч долларов. Полагаю, хорошая лошадь способна везти такой груз и всадника, но… Витинари всегда ходил с тростью, вы же сами видели. У него ушла бы целая вечность на то, чтобы навьючить лошадь, а даже если бы ему удалось сбежать, он не смог бы ехать слишком быстро. Ваймс должен был догадаться! Он ведь говорил, что это неправильные факты, глупые факты!

Хорошагора уже занял свое привычное место у кассы со шрифтами.

– Жду указаний, шеф, – сказал он.

– Итак…

Вильям задумался. Он знал факты, но… что эти факты предполагают?

– Э… Набирай заголовок: «Кто подставил лорда Витинари?» А статья будет начинаться… будет начинаться… э… – Вильям смотрел, как порхают пальцы Хорошагоры, выхватывая из ящичков нужные буквы. – Э… «Анк-морпоркская Стража полагает, что по крайней мере еще одно лицо было участником…»

– Перипетии? – подсказал Хорошагора.

– Нет.

– Кавардака?

– «…Нападения, совершенного во дворце утром во вторник». – Вильям сделал паузу, чтобы гном успел набрать произнесенные слова. Он уже научился читать набираемое по пальцам Хорошагоры, танцующим над ящичками с буквами. – Ты пропустил букву «ц».

– О, извини. Давай дальше.

– Э… «Улики указывают на то, что лорд Витинари не нападал на своего секретаря, как считалось раньше, а стал свидетелем совершаемого преступления…» Пальцы стремительно летали над ящичками. С-ов-е-р-ш-а-е-м-о-г-о – пробел – п-р-е-с-т-у…

И вдруг они остановились.

– Ты уверен? – спросил Хорошагора.

– Нет, но эта теория ничуть не хуже остальных, – пожал плечами Вильям. – Лошадь навьючили не для того, чтобы сбежать, а для того, чтобы ее обнаружили. У кого-то был план, но он сорвался. Вот в этом я практически уверен. Так, дальше, с новой строки. «Обнаруженная в конюшне лошадь была нагружена третью тонны монет, но, учитывая состояние здоровья патриция…»

Один из гномов разжег печь. Другой снимал с машины отпечатные формы прошлого выпуска новостного листка. Помещение снова оживало.

– Итого около восьми дюймов плюс заголовок, – подытожил Хорошагора, когда Вильям закончил диктовать. – Люди будут ошеломлены. Ты хочешь еще что-нибудь добавить? Госпожа Сахарисса написала статью о приеме у леди Силачии, есть еще пара коротких заметок.

Вильям зевнул. Последнее время он совсем мало спал.

– Добавляйте, – махнул рукой он.

– Кстати, когда ты уже ушел домой, пришло сообщение из Ланкра, – вспомнил Хорошагора. – Посыльный обошелся нам в пятьдесят пенсов. Помнишь, ты днем посылал сообщение по семафору? Ну, насчет змей? – добавил он, увидев лишенное выражения лицо Вильяма.

Вильям взял в руки лист папиросной бумаги. Сообщение было аккуратно записано четким почерком клик-оператора. Вероятно, это было самое странное сообщение, когда-либо переданное при помощи передовых технологий.

Король Ланкра Веренс тоже понимал, что стоимость семафорных услуг напрямую зависит от количества слов.

ЖЕНЩИНЫ ЛАНКРА НЕ ИМЕЮТ ПВТ НЕ ИМЕЮТ ОБЫКНОВЕНИЯ ВЫНАШИВАТЬ ЗМЕЙ ТЧК РОДИВШИЕСЯ ЭТОМ МЕСЯЦЕ ВИЛЬЯМ ТКАЧ КОНСТАНЦИЯ ПРУТОПЛЕТС КАТАСТРОФА ВОЗЧИК ВСЕ ПЛЮС РУКИ НОГИ МИНУС ЧЕШУЯ КЛЫКИ.

– Ха! – воскликнул Вильям. – Попались! Дайте мне пять минут, я быстренько напишу об этом заметку. Скоро мы увидим, способен ли меч правды сразить дракона лжи.

Боддони ласково посмотрел на него.

– А разве не ты говорил, что, пока правда надевает башмаки, ложь успевает весь мир обежать?

– Но это самая что ни на есть правда!

– Неужели? А где тогда ее башмаки?

Хорошагора кивнул зевающим гномам.

– Парни, можете отправляться спать. Я сам справлюсь.

Он подождал, пока все спустятся по лестнице в подвал, а потом сел на стул и достал маленькую серебряную коробочку.

– Понюшку хочешь? – спросил он, открывая коробочку и протягивая ее Вильяму. – Лучшее, что удалось придумать людям. Ватсоновский ядреный.

Вильям покачал головой.

– Господин де Словв, ради чего ты всем этим занимаешься? – спросил Хорошагора, заправляя в каждую ноздрю по гигантской порции табака.

– Ты о чем?

– На самом деле я тебе благодарен, и даже очень, – признался Хорошагора. – Благодаря твоему листку мы хоть как-то держимся. Ведь заказов с каждым днем все меньше. Похоже, скоро в каждой граверной мастерской будет своя отпечатня. А мы этим прохвостам проложили дорогу. Впрочем, они все равно рано или поздно покончили бы с нами. Ведь за ними деньги. Кое-кто из парней уже поговаривает, мол, надо продавать дело и возвращаться на свинцовые рудники.

– Вы не можете так поступить!

– Вернее сказать, это ты не хочешь, чтобы мы так поступили, – поправил Хорошагора. – И я тебя понимаю. Но мы скопили чуток деньжат. С нами все будет в порядке. Отпечатную машину мы без труда продадим. Наверняка продадим. То есть мы сможем вернуться домой с деньгами. Мы и занимались этим только ради денег. А вот ради чего этим занимаешься ты?

– Я? Ради…

Вильям замолчал. На самом деле он никогда не задумывался о том, чем хочет заниматься, а чем не хочет. Не принимал такого решения. Одно плавно переходило в другое, а потом понадобилось кормить отпечатную машину… Она и сейчас ждала, когда ее покормят. Ты работаешь изо всех сил, кормишь ее, но буквально через час выясняется, что она снова проголодалась, а в результате все твои труды оказываются в бочке номер шесть на фабрике Гарри-Мочи. И на этом неприятности вовсе не заканчиваются, а только начинаются. У него вдруг появилась реальная работа с реальными рабочими часами, но в действительности все сделанное им было не более реальным, чем песочный замок на заливаемом волнами берегу.

– Я не знаю, – наконец признался он. – Наверное, я занимаюсь этим потому, что больше ничего не умею. А теперь и вовсе не представляю для себя другого занятия.

– Но я слышал, у твоей семьи куча денег.

– Господин Хорошагора, я абсолютно бесполезный человек. Воспитан быть таким. Согласно традиции, я должен просто шляться по улицам и ждать, пока не разразится война, чтобы совершить на ней какой-нибудь безумно храбрый поступок и быстренько погибнуть. Основное наше занятие – таких людей, как я, – сохранять верность. Главным образом неким идеалам.

– Вижу, с родственниками ты не ладишь.

– Послушай, ты хочешь поговорить по душам? А вот мне этого не хочется. Мой отец – не очень приятный человек. Нарисовать картинку? Он не любит меня, я не люблю его. Если уж на то пошло, он никого не любит. Особенно гномов и троллей.

– Нет такого закона, в котором говорится, что нужно любить гномов и троллей, – заметил Хорошагора.

– Да, но должен быть закон, который запрещал бы не любить их так, как не любит он.

– Ага. Ты действительно нарисовал картинку.

– Может, ты слышал термин «низшие виды»?

– А теперь еще и раскрасил.

– Он именно поэтому отказался жить в Анк-Морпорке. Говорит, что здесь слишком много грязи.

– А он весьма наблюдателен.

– Я имею в виду…

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – перебил его Хорошагора. – Мне приходилось встречаться с такими людьми.

– Ты сказал, что делал все это ради денег, – промолвил Вильям. – Неужели это действительно так?

Гном кивнул на аккуратно сложенные у отпечатной машины свинцовые слитки.

– Мы хотели превратить свинец в золото, – сказал он. – Свинца у нас много, а золота – мало.

Вильям вздохнул.

– Гномы только и думают, что о золоте. Так говаривал мой отец.

– В чем-то он прав, – подтвердил Хорошагора, засовывая в ноздри очередную порцию табака. – Но люди ошибаются в одном… Понимаешь ли, если человек думает только о золоте, значит, он скряга. А если гном думает только о золоте, он просто гном. Есть разница. Взять к примеру этих черных людей, из Очудноземья, как вы их там называете?

– Я знаю, как их называет мой отец, – буркнул Вильям. – Но лично я называю их «люди, живущие в Очудноземье».

– Правда? Ладно, неважно. Так вот, я слышал, там существует племя, в котором мужчине разрешают жениться только после того, как он убьет леопарда и подарит его шкуру женщине. У нас примерно то же самое. Гному, чтобы жениться, нужно золото.

– Что? В качестве приданого? Но я думал, в гномьем сообществе нет разницы между…

– Ее и нет. Поэтому когда два гнома женятся, каждый из них выкупает другого у его родителей.

– Выкупает? – недоверчиво спросил Вильям. – Как вообще можно покупать людей?

– Вот видишь! – хмыкнул Хорошагора. – Типичное культурное недопонимание. Для того чтобы вырастить гнома с младых ногтей до брачного возраста, требуется много денег. Еда, одежда, кольчуги… За много лет набегает приличная сумма. Ее следует возместить. Ведь ты забираешь нечто такое, во что очень долго вкладывали деньги. И возместить эту сумму необходимо золотом. Такова традиция. Или драгоценными камнями. Они тоже подойдут. Слыхал нашу присказку «ценится на вес золота»? Конечно, если гном работал на своих родителей, это учитывается в соседнем разделе бухгалтерской книги. Но тянуть со свадьбой не стоит, ведь твой долг все копится и копится и к зрелым годам может достичь приличной суммы… Ты как-то странно на меня смотришь.

– Просто… Мы так не поступаем… – пробормотал Вильям.

Хорошагора внимательно посмотрел на него.

– Правда? В самом деле? А что вы используете вместо денег?

– Э… Говорим спасибо, все такое, – пожал плечами Вильям.

Он хотел, чтобы этот разговор прекратился. Немедленно. Лед под ногами становился все тоньше.

– Спасибо на хлеб не намажешь.

– Ну да… но…

– И что, всё? И никаких проблем?

– Ну, иногда проблемы все ж бывают…

– Мы тоже умеем быть благодарными. Но по нашим обычаям, молодожены должны начать совместную жизнь в состоянии, которое называется г’дарака… то есть как свободные, не обремененные долгами, новые гномы. Кроме того, родители могут преподнести им очень щедрый свадебный подарок, который стоит гораздо дороже выкупа. Этот вопрос решается между гномами на основе любви и уважения, а не по результатам дебита-кредита… Очень человеческие, кстати, слова, которые совсем не подходят для описания отношений между нами. Данная традиция существует давно, уже много тысяч лет, и вполне всех устраивает.

– А вот человеку все это кажется несколько холодным и расчетливым, – ответил Вильям.

Хорошагора снова наградил его внимательным взглядом.

– Это по сравнению с теплыми и прекрасными отношениями между людьми? – уточнил он. – Можешь не отвечать. Как бы то ни было, я и Боддони хотим вместе открыть шахту, а мы очень ценные гномы. Мы знаем, как добывать свинец, и думаем, нам хватит пары лет, чтобы полностью рассчитаться.

– Вы намереваетесь пожениться?

– Хотим, – кивнул Хорошагора.

– О… Примите мои поздравления, – сказал Вильям.

Он был достаточно умен и не стал комментировать тот факт, что будущие счастливые новобрачные больше смахивают на низкорослых и длиннобородых воинов-варваров. Впрочем, именно так выглядят все традиционные гномы[12].

Хорошагора усмехнулся.

– Не стоит так волноваться об отце, юноша. Люди с возрастом меняются. Вот моя бабушка раньше считала людей безволосыми медведями. Теперь она так не считает.

– И что заставило ее изменить свое мнение?

– Я бы сказал, что могила.

Хорошагора встал и похлопал Вильяма по плечу.

– Давай закончим листок. А как ребята проснутся, начнем отпечать.

Когда Вильям вернулся, его уже ждали завтрак и госпожа Эликсир. Губы ее были решительно сжаты, поскольку в данный момент речь шла о попрании приличности.

– Я требую объяснений по поводу твоего поведения ночью, – сказала госпожа Эликсир, преграждая ему дорогу. – И предупреждаю: через неделю ты должен съехать.

Вильям был слишком измотан, чтобы врать.

– Просто мне нужно было выяснить, сколько весят семьдесят тысяч долларов, – сказал он.

Мышцы на различных участках лица хозяйки задрожали. Она знала биографию Вильяма, поскольку принадлежала к типу женщин, которые выясняют подобные сведения в первую очередь, а нервный тик объяснялся внутренней борьбой, вызванной тем, что семьдесят тысяч долларов определенно являлись приличной суммой.

– Что ж, быть может, я была чрезмерно строга, – произнесла она неуверенно. – И тебе удалось выяснить, сколько весят семьдесят тысяч долларов?

– Да, большое спасибо.

– Может, желаешь оставить весы у себя на несколько дней? Вдруг понадобится еще что-нибудь взвесить?

– Думаю, со взвешиванием покончено, госпожа Эликсир. Тем не менее спасибо за предложение.

– Завтрак уже начался, господин де Словв, но… на сей раз, полагаю, у тебя были веские оправдания.

Ему также подали второе вареное яйцо, а это было редким знаком расположения.

Последние новости уже были предметом оживленного обсуждения.

– Честно говоря, я просто поражен, – заявил господин Каретник. – Не понимаю, как им удалось это выяснить.

– Это заставляет задуматься, о чем еще нам на самом деле не говорят, – намекнул господин Крючкотвор.

Некоторое время Вильям слушал, пока у него не лопнуло терпение.

– Что-нибудь интересное в новостном листке? – осведомился он с невинным видом.

– Женщина с Пиночной улицы заявляет, что ее мужа похитили эльфы, – сказал господин Маклдафф, показывая ему номер «Инфо».

Заголовок не оставлял ни малейших сомнений в содержании статьи.

ЭЛЬФЫ ПОХИТИЛИ МОЕГО МУЖА!

– Очередные выдумки! – воскликнул Вильям.

– Не, вряд ли, – возразил Маклдафф. – Здесь приводится фамилия женщины, указан ее адрес. Думаешь, они стали бы такое отпечатывать, если б это было враньем?

Вильям прочел фамилию и адрес.

– Но я знаю эту даму! – изумился он.

– А-га!

– Примерно месяц назад она заявила, что ее мужа увезли на спустившейся с неба серебристой тарелке, – сказал Вильям, у которого была хорошая память на подобные вещи. Он едва не внес это в свое новостное письмо под заголовком «Нарочно не придумаешь», но потом все же решил не делать этого. – Господин Ничок, ты ведь сам рассказывал: мол, всем известно, этот тип просто увлекся некой дамочкой по имени Фло, которая работала официанткой в «Реберном доме» Харги…

Госпожа Эликсир смерила Вильяма взглядом, который ясно давал понять: в любой момент дело о ночной краже кухонной утвари может быть вновь открыто независимо от того, подали ему второе яйцо или нет.

– Я не потерплю за столом подобных разговоров, – произнесла она категорическим тоном.

– Ну так все очевидно, – обрадовался господин Каретник. – Он вернулся.

– С серебристой тарелки или от Фло? – уточнил Вильям.

– Господин де Словв!

– Просто спросил, – пожал плечами Вильям. – О, вижу, они назвали имя грабителя, который на днях ворвался в ювелирную лавку. Жаль только, что им, как всегда, оказался бедняга Это-Все-Я Дункан.

– Судя по всему, закоренелый преступник, – заметил господин Крючкотвор. – Удивительно, что стражники не арестовали его раньше.

– Особенно учитывая то, что он почти каждый день у них бывает.

– Зачем?

– Чтобы получить горячий ужин и ночлег, – ответил Вильям. – Это-Все-Я Дункан готов сознаться буквально во всем. В первородном грехе, убийствах, мелких кражах… А когда дела у него совсем плохи, он пытается сдаться в обмен на вознаграждение.

– В таком случае его просто обязаны как-нибудь наказать, – заявила госпожа Эликсир.

– Насколько я знаю, обычно его наказывают чашкой чая, – произнес Вильям. – А в другом листке нет ничего интересного?

– О, эти всё доказывают, что Витинари ни в чем не виноват, – хмыкнул господин Маклдафф. – И король Ланкра тоже все отрицает. Говорит, мол, в его королевстве женщины змей не рожают.

– А что еще ему остается, кроме как отрицать? – логично возразила госпожа Эликсир.

– Витинари наверняка что-то совершил, – сказал господин Крючкотвор. – Иначе с чего бы ему помогать Страже? Так невиновные не поступают, по моему скромному мнению, разумеется[13].

– Насколько я знаю, имеется много улик, подвергающих сомнению его виновность, – ответил Вильям.

– Правда? – изумился господин Крючкотвор, своим тоном предлагая всему миру сделать вывод, что мнение Вильяма еще более скромное, чем его собственное. – А вот я знаю кое-что другое. Сегодня состоится собрание глав всех Гильдий. – Он фыркнул. – Настало время перемен. Честно говоря, нам всем не помешал бы правитель, который с большей готовностью реагировал бы на мнение простых людей.

Вильям бросил взгляд на господина Долгоствола, который в данный момент мирно вырезал из тоста солдатиков. Наверное, гном ничего не заметил. А может, и замечать было нечего. Просто у Вильяма в результате многолетнего общения с лордом де Словвом развился особый слух. И слух этот говорил ему, что такие фразы, как «мнение простых людей», какими бы невинными и достойными они ни казались, обычно означают лишь одно: кого-то нужно хорошенько выпороть.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Город становится слишком… большим, – пояснил господин Крючкотвор. – В старые времена ворота держали на запоре, а не открытыми настежь для всяких там. Зато никто не знал, что такое замок на двери.

– Потому что у нас нечего было воровать, – напомнил господин Каретник.

– Верно. Сейчас в городе гораздо больше денег, – подтвердил господин Ничок.

– Но не все они здесь остаются, – парировал господин Крючкотвор.

По крайней мере, это было правдой. «Отправка денег домой» была основной экспортной операцией в Анк-Морпорке, и на передовой стояли, разумеется, гномы. Но Вильям знал, что бо́льшая часть денег все равно возвращается в город, потому что гномы предпочитали покупать товары у лучших мастеров-гномов, а лучшие мастера-гномы работали теперь в Анк-Морпорке. И они тоже отправляли деньги домой. Волны золотых монет гуляли взад-вперед, и круговорот золота в природе почти не замирал. Но это немало беспокоило Крючкотворов города.

Господин Долгоствол спокойно взял вареное яйцо и положил его в специальную чашечку.

– В городе слишком много народа, – продолжал господин Крючкотвор. – Я ничего не имею против… посторонних, боги тому свидетели, но Витинари позволил происходящему зайти слишком далеко. И все сейчас понимают: нам нужен человек, более твердый в решении этих вопросов.

Что-то звякнуло. Господин Долгоствол, не спуская глаз с яйца, опустил руку и достал из своей сумки топорик. Маленький, но очень похожий на настоящий. Внимательно глядя на яйцо, словно оно могло убежать, господин Долгоствол медленно откинулся на спинку стула, замер на мгновение, а затем резко нанес удар по дуге.

Верхняя часть яйца беззвучно взлетела на несколько футов над столом, перевернулась в воздухе и упала рядом с чашечкой.

Господин Долгоствол удовлетворенно кивнул и только потом окинул взглядом застывшие лица сидящих вокруг.

– Прошу прощения, – извинился он. – Я не следил за разговором.

На этой жизнеутверждающей ноте, как написала бы Сахарисса, собрание было объявлено закрытым.

По пути на Тусклую улицу Вильям купил номер «Инфо» и уже в который раз задумался: кто же придумывает всю эту чушь? Причем стоило признать: написано было талантливо. Сам Вильям как-то раз собрался написать парочку вполне невинных по содержанию новостных писем – в городе тогда не происходило буквально ничего заслуживающего внимания, – но быстро понял, что сделать это гораздо сложнее, чем могло показаться. Как он ни старался, здравый смысл и интеллект брали верх. Кроме того, врать было Неправильно.

Он с печалью отметил, что конкуренты не побрезговали старой байкой о говорящей собаке. А вот еще одна сплетня, на сей раз свеженькая. О странной фигуре, которую видели порхающей по ночам над крышами Незримого Университета. «ПОЛУЧЕЛОВЕК-ПОЛУМОТЫЛЕК?» Скорее полупридумка-полувыдумка.

Самое любопытное, опровергать все эти истории было бессмысленно. Это только доказывало их правдивость – судя по реакции собравшегося за завтраком жюри. Раз опровергают, значит, что-то тут есть.

Он решил сократить путь через расположенные в Канальном переулке конюшни. Подобно Тусклой улице, Канальный переулок существовал лишь для того, чтобы на него выходили своими задами какие-нибудь здания. Да и вся эта часть города существовала лишь для того, чтобы люди могли пройти по ней к чему-нибудь более интересному. В этом унылом переулке располагались только склады с высокими окнами да полуразвалившиеся сараи, и единственной местной достопримечательностью была «Прокатная конюшня Гобсона».

Конюшня была просто огромной, а особенно она разрослась, когда Гобсон узнал значение слова «стоянка».

Вилли Гобсон был еще одним анк-морпоркским бизнесменом, похожим на Короля Золотой Реки. Он нашел свою нишу, занял ее и расширил настолько, что в нее стало падать много-много денег. Лошадь в городе – животное порой очень нужное, но где ты ее будешь парковать? Для этого тебе требуется целая конюшня, конюхи, сеновал… а для того, чтобы взять лошадь напрокат у Вилли, достаточно иметь несколько долларов.

Кроме того, здесь было удобно держать своих лошадей. Люди постоянно приходили и уходили. Кривоногие, похожие на гоблинов конюхи, которые обслуживали конюшню, могли остановить вас только в одном случае: если бы вы попытались вынести за пазухой какую-нибудь лошадь.

– Эй, друг! – позвал вдруг из одного темного денника чей-то голос.

Вильям уставился в полумрак. За ним настороженно наблюдали немногочисленные лошади. Чуть подальше лошадей куда-то уводили, люди кричали что-то друг другу, то есть царила обычная для конюшен суматоха. Но голос доносился со стороны островка зловещей тишины.

– Мне еще два месяца жить на оставшиеся деньги, – сообщил Вильям темноте. – А мои столовые приборы сделаны, как мне кажется, из сплава свинца с конским навозом.

– Я не вор, друг.

– Тогда кто?

– Знаешь, что может тебе помочь?

– Э… Да. Полезный моцион, регулярное питание и хороший сон по ночам. – Вильям оглядел длинный ряд денников. – По-моему, на самом деле ты хотел спросить, знаю ли я, что может мне навредить. В общем контексте тупых предметов и острых лезвий. Верно?

– В широком смысле – да. Не двигайся, господин. Стой так, чтобы я тебя видел, и с тобой ничего не случится.

Вильям проанализировал услышанное.

– Понятно, но если я встану так, чтобы ты меня не видел, со мной ведь тоже ничего не случится?

Кто-то вздохнул.

– Послушай, давай пойдем друг другу навстречу… Нет! Стой на месте!

– Но ты сказал…

– Просто стой. Молча. И слушай, понятно?

– Понятно.

– До меня дошли слухи, что люди разыскивают одну собачку, – произнес таинственный голос.

– Да. Стража разыскивает ее. Вернее, его. Ну и?

Вильяму показалось, что он видит какой-то силуэт чуть темнее общего фона. Более того, ему показалось, что он чувствует Запах. Этот Запах перебивал даже обычную для конюшен вонь.

– Рон? – окликнул он.

– Я что, похож на Рона? – донеслось в ответ.

– Не совсем. Так с кем я разговариваю?

– Называй меня… Вгорлекость.

– Вгорлекость?

– Что-нибудь не так?

– Да нет, все нормально. Ну и чем могу помочь, господин Вгорлекость?

– Предположим, кто-то знает, где находится песик, но этот кто-то не хочет связываться со Стражей… – произнес голос Вгорлекости.

– Почему?

– Скажем так, не у всех со Стражей такие уж теплые отношения. Это первая причина.

– Понятно.

– А еще скажем, что есть определенные люди, которые предпочли бы, чтобы этот песик замолчал навсегда. Стража может… проявить недостаточно заботы. Она вообще плохо заботится о собаках, эта Стража.

– Правда?

– Да, конечно. Стража считает, что у собаки совсем нет человеческих прав. Это еще одна причина.

– А что, есть и третья?

– Да. Я прочел в новостном листке о вознаграждении.

– Неужели?

– Только в текст вкралась маленькая опечатка. Там говорилось «двадцать пять долларов», а не «сто». Понятно?

– Понятно. Но сто долларов за собаку – это слишком большие деньги, господин Вгорлекость.

– Только не за эту, если понимаешь, что я имею в виду, – хмыкнула тень. – Этому песику есть что рассказать.

– А, кажется, я догадался. Ты намекаешь на знаменитую говорящую собаку Анк-Морпорка, да?

– Собаки не умеют разговаривать, все это знают, – прорычал Вгорлекость. – Но есть те, кто понимает собачий язык.

– То есть оборотни, они же вервольфы?

– Да. Существа подобного типа.

– Но единственный оборотень, о котором я знаю, служит в Страже, – ответил Вильям. – Итак, попробуем подытожить. Я плачу тебе сто долларов, получаю в обмен Ваффлза и передаю его Страже. Все правильно?

– Старина Ваймс будет тебе по гроб обязан, – фыркнул Вгорлекость.

– Но ты сам сказал, что не больно-то доверяешь Страже, господин Вгорлекость. Знаешь, я внимательно слушаю то, что мне говорят.

Некоторое время Вгорлекость молчал.

– Ну хорошо, – наконец сказал он. – Собака и переводчик. Сто пятьдесят долларов.

– А история, которую этот песик может рассказать, имеет какое-то отношение к событиям, произошедшим несколько дней назад во дворце?

– Возможно, возможно. Вполне возможно. Очень даже возможно, что именно эти события я и имел в виду.

– Я хочу видеть, с кем разговариваю, – заявил Вильям.

– А вот это невозможно.

– О да, – покачал головой Вильям. – Очень обнадеживает. Значит, я сейчас бегу, нахожу сто пятьдесят долларов, возвращаюсь сюда и передаю их тебе. Так?

– Неплохая мысль.

– Не выйдет.

– Ты мне что, не доверяешь? – обиженно произнес Вгорлекость.

– Конечно не доверяю.

– А если я сообщу тебе часть информации бесплатно, то есть даром? Чтобы ты лизнул леденец, попробовал на вкус, а?

– Выкладывай.

– Секретаря ударил ножом вовсе не лорд Витинари, а совсем другой человек.

Вильям аккуратно записал все в блокнот и перечитал написанное.

– Отлично. И чем мне это поможет?

– Это настоящая новость. Почти никто об этом не знает.

– А что тут знать? Где описание, приметы?

– У преступника собачий укус на лодыжке, – сказал Вгорлекость.

– Здорово. Теперь мы его обязательно отыщем! И что прикажешь мне делать? Ползать по улицам и тайком задирать прохожим штанины?

– Это очень ценные новости, – обиженно буркнул Вгорлекость. – Если ты отпечатаешь об этом в листке, определенные люди забеспокоятся.

– Ну разумеется! Потому что решат, что я сошел с ума! Ты должен сообщить еще что-нибудь! Мне нужно более подробное описание!

Вгорлекость помолчал, а когда снова заговорил, голос его звучал уже не так неуверенно:

– Ты имеешь в виду… его внешность?

– Что ж еще?!

– Ну… В этом смысле у собак все несколько иначе, понимаешь? Мы… Обычные собаки смотрят снизу вверх. Я пытаюсь объяснить, что для собаки любой человек – это стена с двумя ноздрями наверху.

– Не слишком-то ты мне помог, – пожал плечами Вильям. – Извини, но сделка отменяется.

– Погоди, – торопливо произнес Вгорлекость. – А вот его запах – совсем другое дело.

– Ну хорошо, рассказывай про запах.

– Я вижу перед собой деньги? Лично мне кажется, что нет.

– Послушай, господин Вгорлекость, я даже думать не буду о том, где найти такую сумму, пока ты не докажешь мне, что хоть что-то знаешь.

– Ну ладно, – после некоторой паузы донесся голос из тени. – Ты в курсе, что существует Комитет по разызбранию патриция?

– И что это за новость? Против лорда Витинари уже много лет плетутся всякие интриги.

Снова возникла пауза.

– Наверное, – наконец сказал Вгорлекость, – будет проще, если ты дашь мне денег, а я тебе все расскажу.

– Пока ты мне ничего не рассказал. Расскажи все, а потом я дам тебе денег. Если услышу правду, разумеется.

– Ага, щас. Подвешивай бубенцы кому-нибудь другому.

– Похоже, нам так и не удастся договориться, – констатировал Вильям, убирая блокнот.

– Погоди-погоди… Мне вдруг пришла в голову одна мысль. Спроси у Ваймса, что делал Витинари непосредственно перед нападением.

– Зачем? И что именно он делал?

– Вот это ты и попробуй выяснить.

– Слишком непонятная зацепка.

Ответа не последовало, но Вильяму показалось, что он услышал какой-то шорох.

– Эй!

Он подождал еще немного, а потом осторожно сделал шаг вперед.

Лошади повернули головы, разглядывая его. Невидимый осведомитель исчез без следа.

Вильям пересек конюшни. Множество мыслей, отпихивая друг друга, пытались привлечь его внимание, но центральную часть сцены настойчиво занимала мысль, теоретически не имеющая значения. Что за выражение «подвешивай бубенцы»? Вот выражение «подвесить за бубенцы» он действительно слышал – оно появилось, когда давным-давно городом правил очень жестокий (даже по сравнению с остальными) тиран, подвергавший ритуальным пыткам всех без исключения исполнителей народных танцев. Но «подвешивай бубенцы»… какой в этом смысл?

А потом до него дошло.

Вгорлекость, вероятно, был иностранцем. Это все объясняло. Подобно Отто, он нахватался каких-то разговорных выражений, но правильно использовать их не умел.

Эту деталь следует запомнить.

Запах дыма Вильям почувствовал в тот момент, когда услышал керамический звук шагов големов. Четверо существ из глины с топотом пронеслись мимо, таща на плечах длинную лестницу. Не задумываясь, Вильям бросился следом, машинально открывая блокнот на чистой странице.

Пожары всегда вселяли ужас в жителей города, особенно тех его районов, где преобладали дерево и солома. Именно поэтому горожане так единодушно выступали против создания общегородской пожарной команды, буквально намертво стояли, ведь, согласно безупречной анк-морпоркской логике, люди, которым платят за тушение пожаров, естественно, позаботятся о том, чтобы работы было побольше.

А вот големы – совсем другое дело. Они были терпеливыми, трудолюбивыми, чрезвычайно последовательными, практически несокрушимыми, и они добровольно взялись за тушение пожаров. А кроме того, всем известно: голем не может причинить вред человеку.

Но откуда и как появилась пожарная команда големов, никто не знал. Поговаривали, что к этому приложила руку Стража, однако куда большей популярностью пользовалась другая теория: будто бы големы просто не могут допустить гибели людей и уничтожения имущества. И непонятно, как големы узнавали о случившемся бедствии, как поддерживали друг с другом связь, но со сверхъестественной дисциплинированностью они сходились в точке пожара, спасали попавших в огненную ловушку людей, выносили на улицу и аккуратно складывали вещи, которые можно было вынести, выстраивались в цепочку, по которой с безумной скоростью передавали друг другу ведра с водой, затаптывали огонь до последнего уголька… после чего расходились в стороны, возвращаясь к своим делам.

На сей раз пожар случился на улице Паточной Шахты. Языки пламени вырывались из окон пятого этажа.

– Ты из новостного листка? – спросил человек из толпы.

– Да, – ответил Вильям.

– Я думаю, это очередной случай таинственного самовозгорания. Ну, вы вчера про это писали. – Мужчина вытянул шею, проверяя, фиксируются ли его слова.

Вильям застонал. Сахарисса действительно написала статью о пожаре на Кассовой улице, во время которого один несчастный погиб, но не привела никаких подробностей. А «Инфо», напротив, расписало все в красках, озаглавив свой материал «Таинственный пожар».

– Лично мне тот пожар не показался таинственным, – ответил Вильям. – Господин Безрассуд решил закурить сигару, забыв, что сделал скипидарную ванну для ног. Очевидно, кто-то сказал ему, что это верное средство от грибковых заболеваний. И в определенной степени оказался прав.

– О да, слухи всякие ходят, – подтвердил мужчина, таинственно постучав себя пальцем по носу. – Но о скольком нам не говорят…

– Это верно, – подтвердил Вильям. – Несколько дней назад я услышал, что каждую неделю неподалеку от города падают гигантские камни несколько сотен миль в поперечнике, а патриций скрывает это.

– Вот видишь, – обрадовался его собеседник. – Нас считают полными дураками!

– Интересно, почему?

– Проход, освобождайт проход, битте!

Отто пробивался сквозь толпу зевак, сгибаясь под тяжестью прибора, который и формой, и размерами напоминал аккордеон. Растолкав локтями стоящих в первом ряду, он установил приспособление на треногу и навел его на голема, который в данный момент вылезал из дымящегося окна с маленьким ребенком на руках.

– Гут, парни, йа делайт замечательный снимок! – воскликнул он, поднимая клетку с саламандрой. – Айн, цвай, драй… Ааргхааргхааргхааргх…

Вампир превратился в облачко медленно оседающей пыли. На мгновение что-то зависло в воздухе. Маленькая склянка на шнурке.

А в следующее мгновение склянка упала на землю и разбилась.

Возникло грибовидное облако пыли, которое быстро приобрело более отчетливую форму… И появился Отто, который, часто моргая, принялся ощупывать себя, проверяя, все ли на месте. Вдруг он заметил Вильяма и широко, как умеют только вампиры, улыбнулся ему.

– Герр Вильям! Все получайтся! И это был твой идея!

– Э… Какая именно? – уточнил Вильям.

Из-под крышки огромного иконографа появилась тонкая струйка желтоватого дыма.

– Ты говорийт, йа носийт у себя аварийный запас слова на букву «к», – пояснил Отто. – И йа подумайт: а что, если йа вешайт шея маленькая бутылка-банка? Тогда, если йа обращайтся прах, баночка разбивайтся, и, крибле-крабле, вот он йа опять!

Отто поднял крышку иконографа и помахал ладонью, разгоняя дым. Из ящика донесся едва слышный кашель.

– Если йа не делайт ошибка, мы обладайт успешно травленная картинка! Что лишний раз доказывайт, какие успехи имейт способность добиваться разум, который не есть отягощен всякими помышлениями про открытые окна и голые шеи! О йа, в эти дни подобные помышления даже не приходийт моя голова, ибо йа полностью и абсолютно залечен!

Изменилась даже одежда Отто. Исчез фрак, который предпочитали носить представители его вида, зато появился жилет, причем такого количества карманов Вильяму не доводилось видеть ни на одном предмете одежды. Кармашки эти были доверху забиты всякими пакетиками с едой для бесенят, тюбиками с краской, инструментами загадочного назначения и прочими предметами, являвшимися неотъемлемой частью ремесла иконографиста.

Впрочем, из уважения к традициям жилет был черным с красной шелковой подкладкой. А еще Отто пришил к нему фалды, как у фрака.

Вежливо расспросив семью, с несчастным видом смотревшую на то, как валивший из окон дым сменяется паром, Вильям выяснил, что пожар был таинственно вызван таинственным самовозгоранием сковороды, доверху заполненной таинственным кипящим маслом.

Затем Вильям отошел в сторонку, предоставив семье возможность ковыряться в обугленных останках домашней утвари.

– Обычная история, – подытожил он, убирая блокнот. – Но я почему-то чувствую себя немного вампиром… О, извини.

– Все ист нормально, – успокоил его Отто. – Йа понимаю. И йа ист благодарен тебе за эта работа. Она означайт для меня очень многое. Особенно когда йа наблюдайт твое нервничанье. Которое, конечно, понимаемо.

– И вовсе я не нервничаю! Я хорошо отношусь к другим видам и отлично с ними лажу! – горячо воскликнул Вильям.

Выражение лица Отто было вполне миролюбивым, но улыбка была какой-то… пронзающей, какой может быть только улыбка вампира.

– О, йа замечайт, как ты со всеми силами пытайся дружевабельно относиться к гномам. И ко мне ты относиться по доброте. Йа понимайт, это требовайт зер большие усилия, что весьма похваляемо…

Вильям открыл было рот, чтобы возразить, но передумал.

– Ну хорошо, хорошо, – согласился он. – Но меня так воспитали, понятно? Мой отец всегда ратовал за человечность, ну, я не совсем правильно выразился, не за человечность как способ отношения к окружающему миру… он скорее был против…

– Йа, йа. Это понимаемо.

– В таком случае давай закончим этот разговор. Человек сам решает свою судьбу!

– Йа, йа, конечно. Но если ты хотейт совет о женщинах, всегда обращевайся.

– А почему я должен спрашивать у тебя совета насчет… женщин?

– О, никакого долженствования, никакого, – откликнулся Отто с невинным видом.

– Ты же вампир. Какой совет может дать вампир по поводу женщин?

– О боги, просыпайся и нюхай чеснок! Какие истории йа мог бы порассказывайт… – Отто вдруг замолчал. – Но не буду, ведь йа меняйся, после того как понимайт прекрасность дневного света. – Он подтолкнул локтем красного от смущения Вильяма. – Могу только говорийт, они не всегда кричайт.

– Несколько бестактное замечание, тебе не кажется?

– О, все это бывайт старые дурные времена, – поспешил добавить Отто. – А теперь нет ничего хороше`е кружки какао и задушевной дружной песни под фисгармонию. Йа уверяйт. Ничего хороше`е. Имей мое слово.

Вернуться в контору, чтобы написать статью, оказалось не так-то просто. Ведь сначала надо было попасть на Тусклую улицу, а это было весьма затруднительно.

Отто остановился рядом с замершим в изумлении Вильямом.

– Полагайт, сами мы просийт, – констатировал он. – Двадцать пять долларов ист большие деньги.

– Что?! – крикнул Вильям.

– ЙА ГОВОРИТ, ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ДОЛЛАРОВ ИСТ БОЛЬШИЕ ДЕНЬГИ!

– ЧТО?!

Мимо них постоянно шли люди. С собаками. Каждый пришедший на Тусклую улицу нес собаку, вел собаку на поводке, или собака тащила его, или его злобно грызла собака, принадлежавшая кому-нибудь другому. Лай перестал быть просто звуком, он превратился в ощутимую силу, которая била по ушам ураганом, пролетевшим над свалкой металлолома.

Вильям затащил вампира в дверную нишу, где шум снизился до пределов обычной невыносимости.

– Ты можешь что-нибудь сделать? – заорал он Отто прямо в ухо. – Иначе нам туда не пробиться.

– Сделайт? Йа?

– Ну, о детях ночи всякое говорят…

– А, ты про это, – мрачно произнес Отто. – На самом деле таково чересчур шаблонное представление, понимайт? Почему ты не просийт меня превращайтся в летучую мышь, если на то ходийт? Йа же говорийт, что подобные вещи больше не практиковайт!

– А у тебя есть идея получше?

В нескольких футах от них ротвейлер пытался сожрать спаниеля.

– Ну ладно, – сдался Отто и небрежно взмахнул руками.

Лай мгновенно стих. А потом каждая собака села и завыла.

– Не слишком большое улучшение, – констатировал Вильям, шагая по улице быстрым шагом. – Но по крайней мере, они перестали драться.

– Йа просийт прощенья, – сказал Отто. – Можешь вбивайт в меня кол. Хотя мне представайт несколько весьма неприятные минут, когда йа объясняйт все это на следующей встрече… Да, мы не сравнивайт это с… неполагающимся насыщением, но и про видимая сторона проблемы тоже не следовайт забывать…

Они перелезли через полусгнивший забор и вошли в сарай через заднюю дверь.

Тем временем через другую дверь в сарай пытались проникнуть собаковладельцы, и сдерживала их только баррикада из письменных столов. А сразу за баррикадой держала оборону Сахарисса, на лице которой было написано отчаяние. Море человеческих лиц и собачьих морд грозило вот-вот захлестнуть отпечатню. Сквозь дикий шум Вильям едва мог расслышать ее голос.

– …Нет, это пудель. Он совсем не похож на собаку, которую мы разыскиваем…

– …Нет, это не то, что мы ищем. Откуда я знаю? Потому что это – кошка. Тогда почему она умывается? Нет, простите, собаки так не поступают…

– …Нет, мадам, это бульдог…

– …Нет, это совсем не то. Да, господин, совершенно уверена, потому что это попугай, вот почему. Ты научил его лаять и написал «ПеС» на боку, но это по-прежнему попугай…

Сахарисса убрала прядь волос с глаз и наконец заметила Вильяма.

– Ну, и кто до этого додумался? Я бы хотела поблагодарить этого умника.

– Кт д этг ддумлся? – повторил ПеС.

– На улице еще много народа?

– Боюсь, что полгорода, – ответил Вильям.

– Я только что провела самые неприятные полчаса в своей… …Это курица! Курица, глупая ты женщина, она только что снесла яйцо!.. …В своей жизни. Большое тебе спасибо. Неужели ты не понимал, что будет? Нет, это пудельшнауцер! Знаешь что, Вильям?

– Что?

– Какой-то полный идиот пообещал вознаграждение! Это в Анк-Морпорке! Представляешь? Когда я пришла на работу, тут уже стояла очередь в три ряда! И какой кретин мог додуматься до такого? Один человек приперся с коровой! С коровой! Мне пришлось долго спорить с ним о физиологии животных, пока Рокки не треснул его по башке! Бедный тролль до сих пор пытается навести на улице порядок! Даже дурностаев приносят!

– Послушай, мне очень жаль…

– Мы чем-то можем вам помочь?

Они обернулись.

Говоривший был священнослужителем, одетым в простую черную рясу омниан. На голове у него была плоская широкополая шляпа, а на груди висел символ омнианства в виде черепахи. Лицо священнослужителя выражало крайнюю благожелательность.

– Гм… Я брат Втыкаемый-Ангелами Кноп, – представился священник и отошел в сторону, чтобы все получше разглядели высившуюся позади него гору в черном. – А это сестра Йеннифер. Она дала обет молчания.

Все уставились на ужасное видение в лице сестры Йеннифер, а брат Кноп тем временем продолжил:

– Это значит, что она, гм, не разговаривает. Совсем. Ни при каких обстоятельствах.

– О боги, – слабым голосом произнесла Сахарисса.

Лицо сестры Йеннифер было похоже на кирпичную кладку, а один из ее глаз бешено вращался.

– Мы были посланы в Анк-Морпорк епископом Рогом как члены его Миссии В Защиту Животных и вдруг узнали, что вы разыскиваете попавшую в беду маленькую собачку, – пояснил брат Кноп. – Насколько я вижу, вы… немного завалены работой. Поэтому мы и решили предложить вам нашу помощь. Ведь таков наш долг.

– Мы разыскиваем маленького терьера, – сказала Сахарисса. – Но люди приносят такое…

– Ой-ей-ей, – посочувствовал брат Кноп. – Впрочем, сестра Йеннифер всегда хорошо справлялась с подобной работой…

Сестра Йеннифер размашистым шагом подошла к письменному столу. Мужчина с надеждой во взгляде протянул ей животное, которое определенно было барсуком.

– Он немного захворал…

Сестра Йеннифер опустила кулак на череп мужчины.

Вильям поморщился.

– Орден сестры Йеннифер проповедует жестокую любовь, – покачал головой брат Кноп. – Примененное в нужное время наказание способно вернуть заблудшую душу на путь истинный.

– И какой орден принадлежайт данная сестра? – уточнил Отто, наблюдая, как заблудшая душа с барсуком пытается попасть в дверь, а каждая ее нога тем временем выбирает свой собственный истинный путь.

Брат Кноп кисло улыбнулся.

– К ордену Цветочков Извечного Раздражения, – ответил он.

– Правда? Не слыхайт о таком. Весьма… обхватывающее название. Ладно, йа долженствую проверить, как бесы делайт свой труд…

Увидев надвигающуюся сестру Йеннифер, толпа быстро поредела. Те, что с мурлыкающими и поедающими семечки собаками, бежали первыми. Остальные также начали проявлять признаки беспокойства.

Вильям почувствовал себя как-то неуютно, хотя и не понимал почему. Определенная часть омнианского духовенства до сих пор свято верила в главную истину: прежде чем душа попадет на небеса, тело должно побывать в аду. И ни в коем случае не следовало порицать сестру Йеннифер за ее внешний вид или даже за размер ладоней. Пусть они покрыты густыми волосами, такое ведь иногда встречается в глухих сельских районах…

– А чем именно сейчас занимается сестра? – спросил он.

Из очереди доносились вопли и визг. Собак бесцеремонно выхватывали из рук владельцев, награждали свирепым взглядом и швыряли обратно.

– Как я уже говорил, мы пытаемся найти собачку, – пояснил брат Кноп. – Возможно, она нуждается в нашей помощи.

– Но… вон тот жесткошерстный терьер очень похож на изображенного на картинке, – сказала Сахарисса, – а сестра едва взглянула на него.

– Сестра Йеннифер отлично разбирается в собаках, – успокоил ее брат Кноп.

– Ну да ладно, – спохватилась Сахарисса, поворачиваясь к своему столу. – Нужно возвращаться к работе. Сам собой следующий листок не напишется.

– Полагаю, поиски будут более успешными, когда мы отпечатаем изображение собаки в цвете, – сказал Вильям, оставшись с братом Кнопом наедине.

– Вероятно, – согласился преподобный брат. – У нее был специальный окрас. Такой серо-буроватый.

И тут Вильям понял, что ему суждено умереть. Когда – лишь вопрос времени.

– Так вы знаете масть собаки… – тихо промолвил он.

– Ты иди пока копайся в своих словах, писака, – сказал брат Кноп так, чтобы его слова услышал только Вильям, и на мгновение распахнул рясу, демонстрируя полный набор режуще-колющих инструментов. – Все остальное тебя не касается, понял? А будешь кричать – кто-нибудь погибнет. Попытаешься стать героем – кто-нибудь погибнет. Сделаешь резкое движение – кто-нибудь погибнет. Честно говоря, мы все равно можем кого-нибудь убить, чтобы, так сказать, время сэкономить. Говорят, будто бы перо сильнее клинка. Слышал такое?

– Да, – прохрипел Вильям.

– Хочешь сам убедиться, правда это или нет?

– Не хочу.

Вильям заметил, что Хорошагора не спускает с него глаз.

– Чем занимается этот гном? – спросил брат Кноп.

– Набирает шрифт, сэр, – ответил Вильям. Колюще-режущие предметы – такая штука… Вежливость никогда не помешает.

– Прикажи ему делать свое дело и не отвлекаться, – велел Кноп.

– Э… Пожалуйста, господин Хорошагора, продолжай! – крикнул Вильям так, чтобы гном услышал его сквозь вопли и лай. – Все в порядке!

Кивнув, Хорошагора повернулся к нему спиной. Театральным жестом он вскинул руку высоко над головой и приступил к набору.

Вильям наблюдал за ним. Читать порхающие над кассой пальцы было проще, чем клики семафора.

«Он [пробел] дулик?»

Так, рядом с «д» находится «ж»…

– Да, несомненно, – громко произнес Вильям. Кноп воззрился на него с подозрением.

– Что несомненно?

– Я… Просто нервы, – сказал Вильям. – При виде ножа я всегда немного нервничаю.

Кноп посмотрел на гномов. Все они стояли к нему спинами.

Рука Хорошагоры снова запорхала над кассой, выбирая нужные буквы.

«Вооружен? [пробел] Кашляй [пробел] 4 [пробел] Да».

– Что, в горле першит? – осведомился Кноп, когда Вильям закашлялся.

– Снова нервы… сэр.

«ОК [пробел] зову [пробел] Отто».

– О нет, – пробормотал Вильям.

– Куда это тот гном направился? – забеспокоился Кноп, запуская руку под полу.

– В подвал, сэр. За… краской.

– Зачем? Мне кажется, у вас здесь достаточно краски.

– Э… За белой краской, сэр. Для пробелов и серединок «о». – Вильям наклонился к господину Кнопу и вздрогнул, увидев, что рука того снова нырнула под рясу. – Послушайте, все гномы вооружены. Топорами. И они очень легко возбуждаются. Из всех находящихся рядом с вами оружия нет только у меня. Пожалуйста? Я не хочу умирать. Просто делайте то, ради чего пришли, и уходите.

«А из меня получается неплохой трус, – подумал он. – Я как будто создан для этой роли».

Брат Кноп отвернулся.

– Эй, сестра Йеннифер, как там у нас дела? – крикнул он.

Сестра Йеннифер подошла с мешком, в котором что-то копошилось.

– Всех терьеров, ять, собрал, – пробасила сестра. Брат Кноп резко помотал головой.

– Всех терьеров, ять, собрал! – пропищала сестра Йеннифер тонким голоском. – А еще на улице стражники, ять, появились!

Краем глаза Вильям заметил, что Сахарисса, сидевшая за своим столом, резко выпрямилась. Похоже, Смерть все-таки навестит их сегодня.

Отто с нарочито беспечным видом поднимался по лестнице из подвала. На плече у него висел иконограф.

Вампир кивнул Вильяму, а за его спиной Сахарисса уже вставала, отодвигая стул.

«Закрой [пробел] глаза», – лихорадочно набрал Хорошагора.

Господин Кноп повернулся к Вильяму.

– Какая еще белая краска для пробелов?

Сахарисса выглядела рассерженной и решительной. Сейчас она очень походила на госпожу Эликсир, услышавшую неуместное замечание.

Отто поднял свой ящик.

Вильям успел заметить набитый убервальдскими сухопутными угрями лоток.

Господин Кноп откинул полу рясы.

Вильям прыгнул на подходящую девушку со скоростью плывущей в патоке лягушки.

Гномы с топорами в руках начали перелезать через низенький барьер, отделяющий отпечатную машину. И тут…

– У! – выдохнул Отто.

Время остановилось. Вильям почувствовал, как вселенная сворачивается. Стены и потолок стали облезать с окружавшего их купола, как кожура с апельсина, и в помещение ворвалась наполненная ледяными иголками тьма. Раздавались прерывистые голоса, в воздухе носились отдельные слоги, случайно вырванные из слов, и у Вильяма снова возникло чувство, что тело его стало тонким и нереальным, как тень.

А потом он упал на Сахариссу, крепко обнял ее, и они покатились за баррикаду из письменных столов, так кстати оказавшуюся поблизости.

Собаки завыли. Послышались людские крики. Затем завопили гномы. Раздался треск ломающейся мебели. Вильям лежал неподвижно, пока гром не стих.

Пока шум не сменился стонами и руганью.

Ругань была обнадеживающим показателем. Ругались явно гномы, а это значило, что они не только живы, но и очень рассержены.

Вильям осторожно поднял голову. Никакой очереди, никаких собак. Только топот ног и быстро удаляющийся сердитый лай.

Задняя дверь болталась на петлях.

Вильям вдруг ощутил пневматическое тепло Сахариссы в своих объятиях. Вся его прошлая жизнь была посвящена расположению слов в радующем слух порядке, и о подобных ощущениях он даже никогда и не мечтал. «Неправильно, – поправил его внутренний редактор. – Лучше использовать “никогда не мечтал испытать”».

– Я страшно сожалею, – сказал он.

«А вот это, – мгновенно согласился внутренний редактор, – вполне невинная ложь». Как «спасибо», сказанное тете за такой милый носовой платочек. Все хорошо. Все хорошо…

Вильям осторожно выпустил Сахариссу из своих объятий и попытался подняться на непослушные ноги. Гномы тоже пытались принять вертикальное положение. Некоторых громко рвало.

Тело Отто лежало на полу. Брат Кноп, убегая, успел-таки нанести один точный удар, перерезавший вампиру шею.

– О боги… – пробормотал Вильям. – Какая ужасная потеря…

– В смысле головы? – спросил Боддони, всегда недолюбливавший вампира. – Да, полагаю, можно и так выразиться.

– Мы… должны что-то для него сделать…

– Правда?

– Да! Если бы он не додумался использовать угрей, меня бы непременно убили!

– Извиняйт? Покорнейше извиняйт?

Монотонный голос доносился из-под верстака отпечатников. Хорошагора опустился на колени.

– О нет… – пробормотал он.

– Что там такое? – спросил Вильям.

– Там… э… Отто.

– Извиняйт еще раз, но не помогайт вы мне выбираться отсюда?

Хорошагора, поморщившись, запустил руку в темноту, из которой продолжал доноситься голос Отто:

– О майн готт, здесь мертвая крыса лежайт, кто-то, должно быть, роняйт недоедаемый обед, какая противность… Найн, найн, только не за ухо, не за ухо! За волосы, битте…

Рука гнома появилась из-под верстака, вытащив на свет (за волосы, как и было попрошено) голову Отто с бешено вращающимися глазами.

– Все цел-неповредим? – спросил вампир. – Мы вставайт на волосок от погибели.

– Отто, с тобой… все в порядке? – осторожно спросил Вильям, про себя осознавая, что этот вопрос мог бы завоевать первый приз на конкурсе «Сморозь Глупость».

– Что? О, йа. Похоже, что йа. Не на что пожалова́ться. Йа полный порядок. Просто слегка теряйт голову, что ист небольшой недостаток…

– Это не Отто, – сказала Сахарисса. Ее слегка потряхивало.

– А кто ж еще? – возразил Вильям. – Ну, в смысле, кто еще мог…

– Отто был выше, – ответила Сахарисса и рассмеялась.

Гномы тоже рассмеялись. В такой момент они готовы были смеяться по причине или без. Однако Отто, похоже, было не до смеха.

– Йа, хо-хо-хо, – сказал он. – Знаменитое анк-морпоркское ощущение юмора. Каковая смешная шутка. Хохотайте на здоровье, не позволяйте мне помешать.

Сахарисса уже задыхалась. Вильям осторожно обнял ее за плечи, потому что от такого смеха и умереть было недолго. И вдруг она разрыдалась, громко всхлипывая между приступами смеха.

– Я чуть не умерла… – прорыдала она.

– А по-моему, это чуть не происходийт со мной, – отозвался Отто. – Герр Хорошагора, битте, поднеси меня мое тело. Оно должно лежайт где-то в окрестностях.

– Ты… мы… Может, тебя как-нибудь пришить? – попытался сформулировать вопрос Хорошагора.

– Найн, на нас быстро все заживайт, – ответил Отто. – А, вот оно. Битте, покладайт меня возле меня. И повернитесь прочь. Йа немного неловко ощущайт себя. Словно ходить по воду. Вы меня понимайт?

Гномы, все еще не пришедшие в себя от побочных эффектов темного света, подчинились.

И буквально через мгновение услышали:

– Можно обращаться взад.

Собравшийся воедино Отто уже принял сидячее положение и сейчас вытирал шею носовым платком.

– Этого маловато, – пояснил он, увидев удивленные лица. – Нужно еще кол сердце вонзайт. А теперь рассказывайт, что это бывайт? Гном говорийт, йа просто отвлекайт внимание…

– Мы же не знали, что ты воспользуешься темным светом! – рявкнул Хорошагора.

– Прошевайт прощения? Йа наготове имейт только сухопутные угри, а вы кричайт: шнелль-шнелль! По-вашему, что мне поделывайт? Йа ведь повязал!

– Этот свет приносит несчастье! – воскликнул гном по имени Дрема.

– Йа? Вы так думайт? Однако воротник у рубашка йа буду стирайт! – резко произнес Отто.

Вильям, как мог, попытался успокоить Сахариссу, которая все еще дрожала.

– Кто это были? – спросила она.

– Я не знаю точно, но им определенно была нужна собака Витинари.

– Зато я знаю точно: эта «сестра» – не настоящая монахиня, понятно?!

– Сестра Йеннифер выглядела очень странно, – уклончиво согласился Вильям, не желая вдаваться в подробности.

– Правда, у меня в школе учителя были еще хуже, – фыркнула Сахарисса. – От сестры Жертвенницы доски коробились… В смысле, от ее языка. И я уверена, что «ять» – это плохая буква. По крайней мере, та «сестра» использовала эту букву именно в таком значении. То есть чтобы все поняли: эта буква – плохая. А тот священнослужитель? У него был нож!

Тем временем Отто грозили большие неприятности.

– И при помощи этих угрей ты делал картинки? – спросил Хорошагора.

– Йа, а что?

Гномы принялись хлопать себя по ляжкам, отворачиваться в сторону, то есть разыгрывать обычное немое представление, которое призвано дать понять: не, ну есть же на свете такие идиоты, просто даже не верится!

– Ты же знал, что это опасно! – воскликнул Хорошагора.

– Обычные суеверования! – парировал Отто. – Все происходийт очень просто. Морфическая характеристика объекта выстраивайт резоны или предметные частицы в фазовом пространстве согласно Теории временной релевантности и порождайт эффект множественности ненаправленных окон, которые пересекайтся с иллюзией настоящего и создавайт метафорические образы в соответствии с предписаниями квазиисторической экстраполяции. Понимайт? В этом не ист что-то загадочное!

– Зато этот свет определенно спугнул тех злодеев, – вмешался Вильям.

– Их спугнул не свет, а наши топоры, – убежденно заявил Хорошагора.

– Скорее ощущение, что верхняя часть твоей головы открылась и прямо тебе в мозг вонзаются сосульки, – возразил Вильям.

Хорошагора заморгал.

– Ну хорошо, и это тоже, – согласился он, вытирая пот со лба. – Ты здорово умеешь обращаться со словами.

В дверях появилась чья-то тень. Хорошагора схватился за топор.

Вильям застонал. Тень принадлежала командору Ваймсу. А хуже всего было то, что главнокомандующий Стражей улыбался – лишенной веселья, хищной улыбкой.

– А, господин де Словв, – сказал Ваймс, переступая через порог. – В данный момент по городу в панике носятся несколько тысяч собак. Интересный факт, не правда ли?

Прислонившись к стене, он достал сигару.

– Я сказал «собак», – произнес он, чиркая спичкой о шлем Хорошагоры. – Хотя следовало сказать «в основном собак». Есть еще кошки – на самом деле кошек становится все больше, потому что, ха, нет ничего лучше приливной волны из дерущихся, кусающихся и воющих собак, чтобы вызвать в городе, выразимся так, оживление. В нашей нижней области, потому что – кажется, я забыл об этом упомянуть – собаки очень нервничают. А о скоте я тоже не упоминал? – продолжал Ваймс небрежным тоном. – Знаешь, сегодня ведь базарный день, люди пригоняют в город коров, лошадей и все такое прочее, и вдруг, о боги, на них из-за угла накатывается волна отчаянно воющих собак… Плюс овцы. И домашняя птица. Хотя, полагаю, к нынешнему моменту в городе уже не осталось домашней птицы…

Он пристально посмотрел на Вильяма.

– Ты ничего не хочешь мне рассказать?

– Гм… У нас возникла небольшая проблема…

– Да неужели? Правда? Умоляю, поделись!

– Собаки испугались, когда господин Шрик попытался сделать один снимок, – признался Вильям.

Это было чистой правдой. Темный свет вызывал ужас, даже если ты знал, что происходит.

Командор бросил испепеляющий взгляд на скромно потупившего взор Отто.

– Ну хорошо, – хмыкнул Ваймс. – Зато я могу рассказать тебе кое-что интересное. Сегодня состоятся выборы патриция…

– И кто будет выбран? – спросил Вильям.

– Я понятия не имею, – пожал плечами Ваймс.

– Выберут господина Скряба из Гильдии Башмачников и Кожемяк, – громко высморкавшись, сообщила Сахарисса.

Ваймс с подозрением посмотрел на Вильяма.

– И как вы об этом узнали?

– Это все знают, – фыркнула Сахарисса. – А лично мне об этом рассказал один молодой человек. Сегодня утром в пекарне.

– О, где бы мы были, если б не слухи? – воскликнул Ваймс. – Так или иначе, господин де Словв, сегодня не совсем удачный день… для неприятностей. Мои люди сейчас беседуют с некоторыми из твоих собачников. Должен признаться, не со многими. Большинство горожан отказываются разговаривать со Стражей, представить себе не могу почему. Мы так хорошо умеем слушать. Значит, ты ничего не хочешь мне сказать? – Ваймс окинул взглядом помещение. – По-моему, все как-то странно смотрят на тебя.

– «Правда» не нуждается в помощи Стражи, – ответил Вильям.

– Я имел в виду не помощь, – пояснил Ваймс.

– Мы не сделали ничего плохого.

– А вот это решать мне.

– Правда? Весьма интересная точка зрения. – Вильям достал из кармана свой блокнот.

– О, – сказал Ваймс. – Понятно.

Он опустил руку и снял с ремня темную палку с закругленными концами.

– Ты знаешь, что это такое?

– Дубинка стражника, – ответил Вильям. – Большая.

– Последнее, так сказать, средство, – ровным голосом констатировал Ваймс. – Палисандровая, инкрустированная лламедосским серебром, настоящее произведение искусства. И вот тут, на этой маленькой табличке, говорится, что я должен поддерживать порядок. А ты, господин де Словв, в данный момент мешаешь мне этим заниматься.

Они сцепились взглядами.

– Какой странный поступок совершил Витинари непосредственно перед… происшествием? – спросил Вильям так тихо, чтобы его услышал только Ваймс.

Ваймс даже глазом не моргнул. Но через мгновение он положил на стол дубинку со стуком, который в полной тишине прозвучал неестественно громко.

– А теперь ты положи на стол свой блокнот, – спокойно предложил он. – Только ты и я. Обойдемся без… столкновений символов.

На сей раз Вильям понял, где проходит путь мудрости. Он положил на стол блокнот.

– Вот и хорошо, – кивнул Ваймс. – А сейчас мы с тобой отойдем в уголок, чтобы не мешать твоим друзьям наводить порядок. Поразительно, какая-то обычная картинка, а столько мебели переломано!

Он отошел в сторону и сел на перевернутое корыто. Вильяму пришлось довольствоваться конем-качалкой.

– Ну хорошо, господин де Словв, пусть будет по-твоему, – сказал Ваймс.

– Ах значит, «по-моему» все-таки существует?

– Ну, ты ведь не собираешься делиться со мной тем, что знаешь.

– Я не совсем уверен в том, что знаю, – пожал плечами Вильям. – Но мне… кажется, что незадолго до преступления лорд Витинари совершил некий странный поступок.

Ваймс достал из кармана свой блокнот и полистал его.

– Патриций вошел во дворец через конюшню около семи часов утра и отпустил стражу, – сообщил он.

– Значит, его не было во дворце всю ночь?

Ваймс пожал плечами.

– Его сиятельство приходит и уходит, когда ему заблагорассудится. Стражники не спрашивают, куда он уходит и зачем. Они что, разговаривали с тобой?

Вильям был готов к этому вопросу. Вот только у него не было ответа. Он пару раз встречался с представителями Дворцовой Стражи и знал, что туда отбирают людей не по умственным способностям, а по преданности, граничащей с сумасшествием. Значит, никто из них Вгорлекостью быть не мог.

– Я так не думаю, – наконец сказал он.

– Не думаешь?

Минуточку… Вгорлекость заявил, что знает Ваффлза, а песик непременно заметил бы странное поведение хозяина. Собакам нравится, когда все происходит по расписанию…

– Мне кажется несколько необычным, что его сиятельство оказался вне дворца в такое время, – осторожно произнес Вильям. – Это выпадает из его… расписания.

– А как насчет попытки прирезать собственного секретаря и сбежать с очень тяжелым мешком денег? Это, по-твоему, не выпадает? – съязвил Ваймс. – Да, мы тоже обратили на это внимание. Мы совсем не дураки. Просто выглядим такими. А еще стражник сказал, что от патриция пахло алкоголем.

– Лорд Витинари что, пьет?

– Нет. Во всяком случае, не на людях.

– У него в кабинете стоит шкафчик со спиртными напитками.

Ваймс улыбнулся.

– А, ты заметил? Патрицию нравится, когда пьют другие.

– Но, может, он пытался набраться храбрости, перед тем как… – начал было Вильям и замолчал. – Нет, только не Витинари. Он человек другого склада.

– Вот именно, – согласился Ваймс и прислонился спиной к стене. – Может, ты… еще подумаешь, а, господин де Словв? Или… найдешь кого-нибудь, кто поможет тебе подумать?

Новые нотки, прозвучавшие в голосе командора, подсказали Вильяму, что неофициальная часть разговора закончилась.

– Что вам известно о господине Скрябе? – спросил Вильям.

– О Татле Скрябе? Сын старого Таскина Скряба. В течение последних семи лет является главой Гильдии Башмачников и Кожемяк, – начал перечислять Ваймс. – Отличный семьянин. Владеет лавкой в Фитильном переулке.

– И это все?

– Господин де Словв, это все, что известно Страже о господине Скрябе. Ты меня понимаешь? Есть люди, о которых мы знаем куда больше. И поверь мне, тебе об этих людях знать совсем не хочется.

– А. – Вильям наморщил лоб. – Но в Фитильном переулке нет обувной лавки.

– А я что-то говорил про обувь?

– В действительности единственная тамошняя лавка, хоть как-то связанная с кожей, это…

– Ее-то я и имел в виду.

– Но там продаются…

– Это вполне можно назвать изделиями из кожи, – перебил Ваймс и взял со стола дубинку.

– Да. А еще там продаются кое-какие изделия из резины, а также изделия из… перьев… плетки… и всякие… всякие этакие штучки. – Вильям покраснел. – Но…

– Лично я никогда там не бывал, – пожал плечами Ваймс, – но, насколько мне известно, у капрала Шноббса имеется полный каталог тамошних товаров. Не думаю, что в городе существует Гильдия Производителей Всяких Этаких Штучек, хотя мысль, конечно, забавная. Как бы там ни было, с точки зрения закона господин Скряб чист. Старое дело, старая семья. Соответствующая атмосфера, в результате которой приобретение того-сего… всяких этаких штучек, иначе говоря… становится столь же естественным, как и покупка полуфунта окорока. А еще, по слухам, господин Скряб, став патрицием, в первую очередь помилует лорда Витинари.

– Что? Без суда?

– Ну разве не мило? – с кошмарной жизнерадостностью воскликнул Ваймс. – Неплохое начало для вступления в должность! Так сказать, чистый лист, свежий старт, зачем ворошить старое белье? Бедняга. Переработал. Бывает. Рано или поздно просто обязан был сломаться. Слишком редко бывал на свежем воздухе. И так далее. Затем лорда Витинари можно будет поместить в какое-нибудь тихое укромное местечко, и все мы скоро позабудем об этом отвратительном инциденте. Всем от этого только лучше будет, правда?

– Но вы же знаете, он не…

– Знаю? Я? – удивленно спросил Ваймс. – Это, господин де Словв, официальная дубинка Стражи, положенная мне по должности. А вот если бы это была дубина с гвоздем на конце, мы жили бы совсем в другом городе. Ну, мне пора. А ты поразмышляй на досуге. Хорошо поразмышляй.

Вильям проводил его взглядом.

Сахарисса уже взяла себя в руки – возможно, потому, что никто и не пытался ее успокоить.

– Ну, что будем делать? – спросила она.

– Не знаю. Выпускать листок. Это наша работа.

– А что, если эти люди вернутся?

– Вряд ли они вернутся. Теперь это место под наблюдением.

Сахарисса принялась собирать с пола бумаги.

– Наверное, мне сейчас лучше занять себя чем-нибудь…

– Вот это называется сила духа.

– Если бы ты дал мне пару-другую абзацев про тот пожар…

– Отто удалось сделать вполне приличный снимок, – вспомнил Вильям. – Верно, Отто?

– Да, выходийт неплохо. Но…

Вампир смотрел на свой разбитый иконограф.

– О. Сочувствую. Правда, – сказал Вильям.

– Йа имейт и другие, – пожал плечами Отто. – По честности говоря, йа думайт, в большом городе все бывайт проще. Более цивилизированно. Мне говорийт, в большой город толпа не гоняйт тебя вилами, как бывайт в Гутталлинне. То есть йа прикладывайт старания. Три месяца, четыре дня и семь часов полного повязывания. Йа всему отказывайт! Вы не представляйт, как тяжело не обращайт внимания на бледных дам в бархатных жилеточках, таких вызывательных кружевных черных платьях и крохотных туфельках на высокий каблук. О, каковое искусание! И йа неустыженно признаваю это… – Он в отчаянии покачал головой и уставился на свою окровавленную рубашку. – И вдруг аппаратуру разбивайт, мой лучший рубашка покрывайт… кровью… красной-красной кровью… густой темной кровью… кровью… кровью… кровью…

– Быстрее! – крикнула Сахарисса, отталкивая Вильяма. – Господин Хорошагора, держи его за руки! – Она махнула рукой гномам. – Я была готова! Двое, хватайте за ноги! Дрема, у меня в столе кусок кровяной колбасы!

– …Солнечный круг, Небо вокруг… – взвыл Отто.

– О боги! У него глаза светятся красным! – воскликнул Вильям. – Что нам делать?

– Можно еще раз отрубить ему голову, – предложил Боддони.

– Очень неуместная шутка, Боддони, – резко оборвала его Сахарисса.

– Шутка? Разве я улыбаюсь?

Отто встал. Гномы, отчаянно ругаясь, свисали с его худых плеч.

– …Милый мой друг, Добрый мой друг, Людям так хочется мира…

– Да он силен как бык! – завопил Хорошагора.

– Держитесь, мы сейчас поможем! – крикнула Сахарисса. Покопавшись в сумочке, она вытащила тонкую брошюру в синей обложке. – Вот, взяла сегодня утром в миссии в Скотобойном переулке. Это их песенник! – Она снова начала всхлипывать. – Такая грустная песенка… Называется «Пусть всегда будет солнце». Она про маленького мальчика, которого… ну…

– Ты хочешь, чтобы мы ее спели? – перебил Хорошагора, которым размахивал отчаянно сопротивляющийся Отто.

– Чтобы оказать ему моральную поддержку! – Сахарисса вытерла глаза носовым платком. – Вы же видите, он пытается бороться! Ради вас сегодня он положил свою жизнь!

– Как положил, так и поднял.

Вильям наклонился. Его внимание привлекло нечто валявшееся среди обломков иконографа. Бес, разумеется, сбежал, но нарисованная им картинка осталась. Быть может, на ней…

На картинке, не совсем удачно, правда, был изображен человек, который называл себя братом Кнопом. Невидимый для человеческого глаза свет превратил его лицо в белое пятно. Но тени за его спиной…

Вильям присмотрелся.

– О боги…

Тени за его спиной были живыми.

Шел снег с дождем. Брат Кноп и сестра Тюльпан пытались бежать по покрытой ледяной коркой земле, сквозь пелену ледяных капель и крупы. Пронзительные свистки позади становились все громче.

– Быстрее! – крикнул Кноп.

– Эти, ять, мешки такие тяжелые!

Теперь свистки доносились и с другой стороны. Господин Кноп не привык к подобному. Стражники не должны вести себя так организованно и увлеченно. Ему и раньше приходилось уходить от погони, когда тот или иной план вдруг срывался. Так вот, стражники, запыхавшись, должны были прекратить преследование уже на втором повороте. Он даже немного рассердился по этому поводу. Местные стражники вели себя неправильно.

Неожиданно господин Кноп почувствовал некое свободное пространство по правую руку от себя, которое занимали только влажные, кружащиеся в воздухе хлопья снега. Далеко внизу что-то тяжело хлюпало и бурчало, как в животе при несварении желудка.

– Это мост! Бросай мешок в реку! – приказал он.

– Но мы же, ять, хотели…

– Неважно! Избавимся от всех разом! Бросай! И нет проблем!

Сестра Тюльпан что-то пробурчал в ответ и, затормозив подошвами, остановился у парапета. Два скулящих и лающих мешка полетели вниз.

– Это, ять, всплеск, что ли? – недоуменно вопросил сестра Тюльпан, всматриваясь в темноту.

– Какая разница? Бежим!

Снова набирая скорость, господин Кноп неуютно поежился. Он не понимал, что с ним сделали в том сарае, но ощущение было такое, словно он прошел по собственной могиле.

А еще он чувствовал, что за ним гонятся не только стражники, и поэтому побежал еще быстрее.

Несколько неохотно, но поразительно стройно и гармонично, потому что никто не умеет петь более гармонично, чем хор гномов, даже если песня совсем не о золоте, а о том, как хочется напиться чистой водицы[14], гномы начали вторить словам. И их пение, казалось, немного успокоило Отто.

Кроме того, прибыл аварийный запас ужасной кровяной колбасы. Для вампира эта колбаса была все равно что картонная сигарета для заядлого курильщика, но, по крайней мере, он мог хоть во что-то вонзить зубы. И когда Вильям наконец смог оторвать свой взгляд от ужасных теней, Сахарисса уже вытирала лоб Отто носовым платком.

– О, йа опять так устыжен, куда теперь девайт моя голова…

Вильям показал ему снимок.

– Отто, что это такое?

У теней были огромные кричащие пасти. У теней были выпученные глаза. Они не двигались, пока ты смотрел на них, но, если ты бросал на картинку второй взгляд, создавалось отчетливое впечатление, что тени каким-то образом переместились.

Отто поежился.

– Йа пользовайт всех угрей, что имейт.

– И?

– Какой ужас… – пробормотала Сахарисса, отворачиваясь от извивающихся в адских муках теней.

– Йа ощущайт себя ни на что не годным, – признался Отто. – Очевидно, они проявляйт очень сильную силу…

– Расскажи нам, Отто!

– Йа, йа, хорошо… Ты ведь знавайт, что иконографии не умейт лгать?

– Конечно.

– Йа? Так вот… Когда сильный темный свет, изображение натюрлих не лжет. Темный свет открывайт истина для темных глаз сознания… – Он замолчал и вздохнул. – И где зловещевательный раскат грома? Снова найн. Какая пустяшная трата. Но вы можете глядейт на тени. Изучайт их.

Все повернулись и поглядели на тени, скопившиеся в углу комнаты и под крышей. Это были самые обычные тени, в которых не было ничего, кроме пыли и пауков.

– Но там только пыль и… – начала было Сахарисса.

Отто вскинул руку.

– Уважаемая мадам, йа ведь только что объясняйт. С философской точки зрения истина ист то, что метафорически здесь помещается…

Вильям снова уставился на картинку.

– Йа пытайт надёжу, что со вспоможением фильтров йа избавляйся от нежелательный эффект, – продолжал Отто, – Но, увы…

– Это куда хуже, чем презабавные овощи, – констатировала Сахарисса.

Хорошагора покачал головой.

– Это нечестивость, – сказал он. – Не смей больше этим заниматься, понял?

– Вот уж не думал, что гномы настолько религиозны, – заметил Вильям.

– Мы совсем не религиозны, – возразил Хорошагора. – Но понимаем, что такое нечестивость, и, уверяю тебя, именно это мы сейчас перед собой видим. Я больше не желаю смотреть на эти… темные картинки.

Вильям поморщился. «На них изображена правда, – подумал он. – Но способны ли мы узнать правду, увидев ее? Эфебские философы, к примеру, считают, что кролик не способен перегнать черепаху, и даже могут это доказать. Значит, это и есть правда? А еще я слышал, как один волшебник рассказывал, что все вокруг состоит из маленьких цифр, которые перемещаются быстро-быстро и оттого становятся осязаемыми. Это правда или нет? Многие события, произошедшие за последние несколько дней, были совсем не тем, чем казались на первый взгляд, и я думаю, что они не правдивы, хотя и не могу объяснить, почему я так считаю…»

– Да, Отто, завязывай с этим, – сказал он.

– Вот именно, – поддержал Хорошагора.

– Давайте наконец вернемся к нормальной жизни. Нам еще листок нужно выпустить. Хорошо?

– Ты считаешь нормальным, когда чокнутые жрецы начинают собирать собак, а вампиры – валять дурака со всякими зловещими тенями? – уточнил Гауди.

– Под «нормальной» я подразумеваю жизнь до этих событий, – ответил Вильям.

– О, понятно. Как в старые добрые времена, – кивнул Гауди.

Впрочем, через пару минут в отпечатне установилась тишина, нарушаемая лишь редкими всхлипами со стороны стоящего напротив Вильяма стола.

Вильям написал статью о пожаре. С этим никаких проблем не возникло. А затем он попытался связно изложить на бумаге события последних дней, но вдруг обнаружил, что дальше самого первого слова ему никак не продвинуться. Слово было «Итак…» Хорошее, надежное слово. Не вызывающее ни малейших сомнений. Зато немало сомнений вызывали события, которые он пытался описать. В этом-то и проблема.

Он хотел… ну и что он хотел? Проинформировать людей? Да. Вызвать у них беспокойство? По крайней мере, у некоторых. Чего он не ожидал, так это того, что его слова окажутся несущественными. Новостной листок выходит, и… ничего. Всем просто плевать.

Такое впечатление, люди готовы что угодно принять за чистую монету. Так есть ли смысл писать очередную статью о деле Витинари? С другой стороны, в этом деле изрядно прибавилось собак, а люди любят читать про всяких там животных.

– А ты на что надеялся? – спросила Сахарисса, словно прочитав его мысли. – На то, что толпы хлынут на улицы? Насколько мне известно, Витинари был не самым приятным человеком. Может, он и в самом деле заслуживает того, что с ним случилось. Во всяком случае, так поговаривают.

– То есть, по-твоему, правда людей совсем не интересует?

– Слушай, для большинства людей правда – это деньги, которые они должны найти до конца недели, чтобы заплатить за жилье. Посмотри на господина Рона и его друзей. Что для них правда? Они вообще под мостом живут!

Она показала ему лист бумаги в линейку, исписанный от края до края мелким почерком со старательно выдержанным наклоном. Так обычно пишет человек, для которого письмо – очень непривычное занятие.

– Это отчет о ежегодном собрании анк-морпоркского Общества Любителей Клеточных Птиц. Они вполне обычные люди, которые ради своего развлечения разводят канареек и других пташек. А председатель общества живет по соседству, поэтому он и передал отчет мне. И все это для него крайне важно! Но, боги тому свидетели, как это скучно! Речь только о лучших экземплярах да об изменении правил участия в выставках для попугаев, споры о которых продолжались аж целых два часа. Споры об изменениях, разумеется, – с попугаями все и так ясно. Но спорили об этом люди, которые большую часть времени проводят за тем, что делают фарш из мяса или пилят древесину, то есть живут обычной, неприметной жизнью, которой управляют другие люди, понимаешь? Они никак не могут повлиять на то, кто будет править городом, но могут сделать так, чтобы какаду не путали с обычными попугаями. И ведь они не виноваты. Просто таков порядок вещей. Почему ты сидишь с открытым ртом?

Вильям закрыл рот.

– Да, конечно, я понимаю…

– А вот мне так не кажется, – резко оборвала его Сахарисса. – Я нашла тебя в «Книге Пэров Твурпа». Твоя семья могла позволить себе никогда не думать о всяких мелочах. Члены твоей семьи всегда принадлежали к людям, которые управляли жизнями других людей. Этот новостной листок для тебя – просто развлечение. Разумеется, ты в него веришь, в этом я ничуточки не сомневаюсь, но, если ситуация станет особо койхренной, ты… твои деньги ведь никуда не денутся. А вот у меня этих денег нет. Поэтому я хочу сохранить свою работу. И если ради этого придется наполнять листок тем, что ты так презрительно называешь «старостями», я буду это делать.

– Но у меня тоже нет денег! Я сам зарабатываю себе на жизнь!

– Да, но у тебя был выбор! Кроме того, аристократы не допустят, чтобы какой-нибудь барчук умер с голоду. Всегда подыщут для него глупую работу за серьезную зарплату…

Сахарисса замолчала, переводя дыхание, и убрала прядь волос с глаз. После чего посмотрела на Вильяма так, как смотрит человек, уже запаливший фитиль и только потом задумавшийся, а не слишком ли сильный заряд заложен на противоположном конце.

Вильям открыл рот, попытался подобрать нужное слово, но так и не смог ничего сказать. Он сделал еще одну попытку. Наконец несколько хрипло он произнес:

– Ты, конечно, более или менее права…

– Следующим словом будет «но», я просто уверена в этом, – перебила его Сахарисса.

Вильям почувствовал на себе взгляды всех отпечатников.

– Да, но…

– Ага!

– Но это очень большое «но»! Понимаешь? Очень важное «но»! Кто-то должен заботиться о правде. В чем никак нельзя обвинить Витинари, так это в том, что он каким-то образом вредил городу. У нас были совершенно безумные и исключительно кровожадные правители. Причем не так давно. Витинари, возможно, «не самый приятный человек», но сегодня мне пришлось завтракать с человеком, который был бы, мягко говоря, куда более неприятным, встань он у власти. И таких людей много. То, что происходит сейчас, неправильно. А что касается твоих любителей попугаев, если их не интересует ничего, кроме кудахчущих в клетках тварей, то настанет время, когда правителем станет человек, который забьет их попугайчиков им же в глотки! Ты хочешь, чтобы так случилось? Если мы не приложим никаких усилий, людей будут пичкать всякими глупыми… историями о говорящих собаках и о том, как «эльфы сожрали моего хомячка». Поэтому не надо читать мне лекции о том, что важно, а что – нет, понятно?

Они долго-долго смотрели друг на друга.

– Не смей со мной так разговаривать.

– Не смей со мной так разговаривать.

– У нас слишком мало рекламы, – заявила Сахарисса. – «Инфо» отпечатывают огромные рекламные объявления для крупных Гильдий. Вот что позволит нам остаться на плаву, а не какие-то дурацкие рассказки о том, сколько весит золото.

– И что я, по-твоему, должен сделать?

– Найти способ получать больше объявлений!

– Это не моя работа! – закричал Вильям.

– Это один из способов сохранить твою работу! Мы получаем лишь короткие объявления по пенсу за строку от людей, которые торгуют бандажами и лекарствами от боли в пояснице!

– Ну и что? Пенни доллар бережет.

– Значит, ты хочешь, чтобы мы приобрели известность как новостной листок «В-Который-Ты-Можешь-Завернуть-Свою-Грыжу»?

– Э… Прошу прощения, – вмешался в их спор Хорошагора. – Мы будем делать листок или нет? Не то чтобы мы не наслаждались зрелищем, но на цветную отпечать потребуется больше времени.

Вильям и Сахарисса оглянулись. Они были центром внимания.

– Слушай, я понимаю, как много все это для тебя значит, – произнесла Сахарисса гораздо тише, – но всякой политической чепухой должна заниматься Стража, а не мы. Вот и все, что я хочу сказать.

– Стража зашла в тупик. Причем это слова самого Ваймса.

Сахарисса долго смотрела на его застывшее лицо. А потом, к немалому удивлению Вильяма, наклонилась и похлопала его по руке.

– Похоже, тебе все таки удалось добиться результата.

– Ха!

– Ну, если они и решат помиловать Витинари, то, возможно, лишь потому, что ты заставил их волноваться.

– Ха! Кстати, «они» – это кто?

– Ну… понимаешь… они. Люди, которые всем управляют. Они все замечают. Вероятно, даже читают наш листок.

Вильям вымученно улыбнулся.

– Завтра придумаем, как добиться того, чтобы нам несли побольше объявлений, – пообещал он. – Нам так или иначе нужны дополнительные работники. Э… Я пройдусь немного, – добавил он. – Кстати, принесу тебе ключ.

– Ключ?

– Тебе ведь нужно платье? Чтобы пойти на бал?

– А, да. Спасибо.

– И вряд ли эти люди вернутся, – сказал Вильям. – У меня почему-то возникло ощущение, что на данный момент этот сарай – самый охраняемый сарай в городе.

«Потому что Ваймсу очень интересно, кто еще может попытаться нас убить», – подумал Вильям, но решил не говорить об этом вслух.

– И чем ты собираешься заняться? – спросила Сахарисса.

– Ну, первым делом зайду в ближайшую аптеку, – ответил Вильям. – Потом загляну домой за ключом. А потом… отправлюсь на встречу с человеком, который расскажет мне кое-что об одной собаке.

Новая Контора ворвалась в пустой особняк и заперла за собой дверь.

Господин Тюльпан сорвал с себя костюм невинной девы и бросил его на пол.

– Я ж, ять, говорил, самые умные планы никогда не срабатывают! – воскликнул он.

– Вампир… – покачал головой господин Кноп. – Этот город неизлечимо болен, господин Тюльпан.

– А что, ять, он с нами сделал?

– Сыконографировал. Но как-то странно, – ответил господин Кноп и закрыл глаза.

У него ужасно болела голова.

– Ну и ять с ним. Я был хорошо замаскирован, – похвастался господин Тюльпан.

Господин Кноп только пожал плечами. Не узнать господина Тюльпана было невозможно. Даже с ведром на голове, которое, впрочем, уже через несколько минут насквозь проржавеет.

– Сомневаюсь, что твоя маскировка поможет, – сказал он.

– Ненавижу, ять, эти картинки, – прорычал господин Тюльпан. – Моглдавию, ять, помнишь? Все эти плакаты? Это, ять, очень вредно для здоровья, когда твоя физиономия красуется на каждой стене с надписью «Живым или мертвым». Не, ять, я до сих пор не понимаю, так «живым» или «мертвым»? Они, ять, что, никак решить не могли?

Господин Тюльпан достал из кармана маленький пакетик, в котором, согласно уверениям торговца, находилась первоклассная «муть», тогда как на самом деле там была сахарная пудра вперемешку с толченым голубиным пометом.

– Ладно, в конце концов, мы избавились от этой, ять, псины, – буркнул он.

– Откуда такая уверенность? – спросил господин Кноп и снова поморщился.

Головная боль усиливалась.

– Слушай, ять, мы сделали эту работу, – возразил господин Тюльпан. – Хотя не помню, чтобы кто-то предупреждал нас о каких-то там, ять, вервольфах или вампирах. Дальше – их, ять, проблемы. Давай наконец свернем шею этому паскуднику, заберем наши деньги и уедем в Псевдополис или еще куда!

– То есть ты предлагаешь… уклониться от выполнения контракта?

– Именно это, ять, и предлагаю. Не хрен, ять, мелким шрифтом печатать!

– Кто-нибудь обязательно опознает Чарли. Похоже, в этом городе мертвые не умеют лежать спокойно.

– Вот уж это, ять, я обеспечу, – пообещал господин Тюльпан.

Господин Кноп задумчиво пожевал губу. Он гораздо лучше господина Тюльпана понимал, что им, выбравшим подобный способ зарабатывать себе на жизнь, нужна определенная… репутация. Нигде ничего не фиксировалось, но слухи распространялись очень быстро. Порой Новая Контора имела дело с очень серьезными игроками, которые ни один слух не пропускали мимо ушей…

Но в словах господина Тюльпана был смысл. Этот город начинал доставать господина Кнопа. Оскорблял его тонкую натуру. Вампиры и вервольфы… Грузить подобными вещами приличного человека – это не по правилам. Это называется «позволять вольности». Ну а…

…Репутацию можно поддерживать всякими способами.

– Я думаю, нам следует объяснить ситуацию нашему другу-законнику, – медленно произнес он.

– Прально! – мгновенно согласился господин Тюльпан. – А потом, ять, я оторву ему башку.

– Зомби этим не убьешь.

– Вот и отлично. Значит, у него будет возможность увидеть, куда я ее ему засуну.

– А потом… Потом мы еще раз посетим тот листок. Когда стемнеет.

«Чтобы забрать снимок», – добавил он про себя. Хорошая причина. О такой причине не стыдно было рассказать миру. Но на самом деле имелось кое-что еще. Эта вспышка… темноты испугала господина Кнопа до самой глубины его низменной души. Не совсем приятные воспоминания стремительным потоком хлынули в сознание.

За всю свою жизнь господин Кноп приобрел немало врагов, но это ничуть не беспокоило его, потому что все его враги были мертвы. Однако этот темный свет как будто выжег определенные части его разума, и теперь ему стало казаться, что враги не исчезли из вселенной, а просто… отдалились и сейчас издалека наблюдают за ним. Причем далекими они стали только с его точки зрения, но с точки зрения врагов они были настолько близко, что могли протянуть руку и дотронуться до него.

И лишь об одном господин Кноп не хотел говорить вслух. Даже господину Тюльпану. На самом деле им понадобятся все деньги, полученные за эту работу, потому что в темноте он увидел, что пора уходить на покой.

Богословие не принадлежало к наукам, в которых господин Кноп мог похвастать обширными знаниями, даже несмотря на то, что ему не раз приходилось сопровождать господина Тюльпана в некоторые видные храмы и часовни. Однажды, к примеру, затем, чтобы свернуть шею верховному жрецу, посмевшему обмануть самого Честни «Психа» Шнаббса. Но даже те немногие знания, которые господин Кноп все же успел впитать, говорили ему сейчас: настало время проявить к этой области более пристальный интерес. Может, стоит вернуть храмам деньги или, по крайней мере, некоторые вещи, которые он оттуда унес. Проклятье, а может, следует перестать есть говядину по вторникам или дать еще какой обет. Возможно, после этого исчезнет ощущение, как будто тебе только что открутили затылок.

Хотя… Все это дело далекого будущего. А сейчас, согласно неписаному кодексу, у них было два выхода: они могут в точности выполнить инструкции господина Кривса, что лишь подтвердит их репутацию как настоящих профессионалов, или могут придушить господина Кривса (а с ним, если что, и нескольких свидетелей), после чего смотаться из города, устроив перед отъездом небольшой пожар. Подобные новости распространяются не менее быстро. Нужные люди поймут намек. Поймут, насколько была расстроена контрактом Новая Контора.

– Но сначала мы… – Господин Кноп вдруг замолчал, а потом сдавленным голосом спросил: – У меня за спиной никого нет?

– Нет, – ответил господин Тюльпан.

– Мне показалось, я слышу чьи-то… шаги.

– Здесь, ять, кроме нас, никого нет.

– Хорошо, хорошо.

Господин Кноп вздрогнул, потом одернул пиджак и оглядел господина Тюльпана с головы до ног.

– И приведи одежду в подарок, хорошо? Послушай, из тебя уже дуст сыплется.

– Ничего страшного, – успокоил господин Тюльпан. – Зато уши всегда торчком. И хвост дубинкой.

Кноп вздохнул. Господин Тюльпан искренне верил в содержимое каждого пакетика, что бы там ни находилось, а находился там, как правило, разбавленный перхотью кошачий порошок от блох.

– Силой мы от господина Кривса ничего не добьемся, – сказал он.

Господин Тюльпан хрустнул суставами пальцев.

– Силой, ять, можно добиться всего. И от кого угодно, – хмыкнул он.

– Нет. У такого, как он, всегда за спиной маячат какие-нибудь мускулы, – возразил господин Кноп и похлопал себя по карману. – Что ж, пора господину Кривсу познакомиться с моим маленьким приятелем.

Доска тяжело упала на покрытую коркой поверхность реки Анк. Осторожно перемещая вес и крепко сжимая в зубах веревку, Арнольд Косой перелез на доску. Она немного погрузилась в жижу, но осталась, за неимением более подходящего слова, на плаву.

В нескольких футах от него углубление, образовавшееся после падения первого мешка, уже заполнялось, за неимением более подходящего слова, водой.

Арнольд добрался до конца доски, осторожно повернулся и ловко набросил петлю на второй мешок. В мешке что-то шевелилось.

– Он его поймал! – заорал Человек-Утка, наблюдавший за всем происходящим из-под моста. – А ну, навались!

Мешок, странно хлюпнув, появился из грязи, а когда его подтащили к берегу, на него прыгнул Арнольд.

– Молодец, – похвалил Арнольда Человек-Утка, помогая перебраться с мокрого мешка на привычную тележку. – Вот уж не думал, что поверхность выдержит твой вес. При таком-то приливе!

– Везучий я. Много лет назад ноги мне телега отрезала, – ухмыльнулся Арнольд Косой. – Иначе б я точно утонул!

Генри-Гроб разрезал ножом мешок, выпустив на волю очередную партию маленьких терьеров, которые тут же принялись кашлять и чихать.

– Похоже, пара малышей таки погибла, – сообщил он. – Может, сделать им искусственное дыхание? Изо рта в пасть?

– Конечно нет, Генри, – возразил Человек-Утка. – Ты что, про гигиену не слышал?

– Про какую еще гиену?

– К собакам нельзя прикасаться губами! – воскликнул Человек-Утка. – Они могут подхватить какую-нибудь заразу!

Нищие рассматривали жавшихся к костру песиков. Им не хотелось даже думать о том, как животные могли оказаться в реке. В этой реке могло оказаться что угодно. Впрочем, так и происходило. Практически постоянно. Обитатели подмостовья внимательно следили за тем, что валялось на поверхности Анка. Но даже они не могли не удивиться, увидев так много собак сразу.

– Может, прошел дождь из собак? – спросил Все-Вместе Эндрюс, которым в данный момент управляла личность, известная как Кучерявый. С Кучерявым было легко ладить. – Я слышал, такое иногда случается.

– А знаете что? – вдруг сказал Арнольд Косой. – Нам нужно сделать следующее. Собрать всякий хлам типа досок и сделать лодку. Мы сможем выловить гораздо больше всего из реки, когда у нас будет лодка.

– Да, конечно, – согласился Человек-Утка. – Когда я был маленьким, мы частенько возились во всяких лодках.

– А теперь мы будем лодочничать во всякой возне, – ответил Арнольд. – Одно и то же.

– Не совсем, – ответил Человек-Утка и посмотрел на дрожащих, отчаянно чихающих песиков. – Жаль, Гаспода нет с нами, – сказал он. – Уж он бы придумал, что придумать.

– В склянке? – осторожно переспросил аптекарь.

– Запечатанной воском, – повторил Вильям.

– И тебе нужно по унции…

– Анисового, рапунцевого и скаллатинового масла, – сказал Вильям.

– С двумя первыми пунктами никаких проблем, – заявил аптекарь, просматривая список. – Но во всем городе нет целой унции скаллатинового масла, понимаешь? Пятнадцать долларов стоит капля с булавочную головку. У нас этого масла хватит, чтобы заполнить ложку для перчицы, и мы вынуждены хранить его под водой в запаянной свинцовой коробке.

– Значит, я возьму каплю с булавочную головку.

– Но тебе никогда не удастся смыть его с рук! Это вещество не для обычного…

– В склянке, – терпеливо произнес Вильям. – Запечатанной воском.

– Ты даже не почувствуешь запах других масел! Зачем все это тебе понадобилось?

– Для страховки, – загадочно произнес Вильям. – Да, и, запечатав бутылочку воском, протри ее эфиром, после чего смой эфир.

– Все это будет использоваться в незаконных целях? – осведомился аптекарь, но заметил выражение лица Вильяма. – Просто спросил, – добавил он быстро.

Пока аптекарь выполнял все требования, Вильям заглянул в другую лавку и купил себе пару толстых перчаток.

Когда он вернулся, аптекарь как раз выставлял на прилавок готовый заказ. Он продемонстрировал небольшой стеклянный флакон, заполненный жидкостью, в которой плавал еще один флакон, уже поменьше.

– Большой флакон наполнен водой, – пояснил он, вынимая из носа затычки. – Бери очень осторожно. Если уронишь, мы оба навсегда распрощаемся с обонянием.

– А какой именно у него запах? – поинтересовался Вильям.

– Сказать, что капусты, – значит ничего не сказать, – ответил аптекарь.

Потом Вильям направился домой. Госпожа Эликсир очень неодобрительно относилась к постояльцам, которые возвращались в свои комнаты среди бела дня, но в данный момент Вильям, очевидно, находился вне системы ее координат, поэтому, поднимаясь по лестнице, он удостоился лишь холодного кивка.

Ключи лежали в старом сундуке, стоящем рядом с кроватью. С этим сундуком его отправили из дома в Угарвард, а после Вильям не расставался с ним хотя бы ради того, чтобы иметь возможность изредка давать ему пинка.

Чековая книжка тоже лежала в сундуке. Ее он положил себе в карман.

Меч звякнул, когда Вильям случайно коснулся его рукой.

В школе он любил заниматься фехтованием. Занятия проходили в сухом помещении, тебе позволялось надевать защитную одежду, и никто не пытался окунуть тебя лицом в грязь. На самом деле он даже стал чемпионом. Но не потому, что в совершенстве овладел искусством фехтования. Просто остальные фехтовали еще хуже. Мальчики относились к фехтованию как ко всем прочим видам спорта и бросались в атаку с оглушительным криком, размахивая мечом на манер дубинки. А это означало, что, если Вильяму удавалось увернуться от первого удара, он автоматически становился победителем.

Меч он оставил в сундуке.

Подумав немного, Вильям достал старые носки и надел один из них на приобретенную в аптеке бутылочку. В его планы не входило порезать кого-либо битым стеклом.

Мята! Неплохая идея, если не знать, что есть и другие субстанции…

Госпожа Эликсир была ярой сторонницей тюлевых занавесок на окнах, которые позволяли ей смотреть на улицу, оставаясь невидимой для прохожих. Вильям спрятался за одной из таких занавесок и долго-долго разглядывал крышу противоположного дома, пока не убедился, что неясный силуэт на ней – это и в самом деле горгулья.

Улица, на которой он жил, не относилась к естественной среде обитания горгулий. Как, впрочем, и Тусклая улица.

Уже спускаясь вниз по лестнице, Вильям припомнил пару интересных фактов про горгулий. Они отличались от других существ тем, что им никогда не становилось скучно. А еще они могли по нескольку дней кряду сидеть на месте, уставившись в одну точку. И могли двигаться быстрее, чем казалось людям, но определенно не могли двигаться быстрее людей.

Вильям пробежал через кухню с такой скоростью, что едва успел услышать удивленный вскрик госпожи Эликсир, вылетел через заднюю дверь на улицу и, перепрыгнув через низкую стенку, оказался в соседнем переулке.

Кто-то там орудовал лопатой. На мгновение Вильяму показалось, что это замаскированный стражник или даже замаскированная сестра Йеннифер, но он быстро осознал, что вряд ли кто по доброй воле выберет для маскировки костюм гнолля. Для начала пришлось бы привязать к спине компостную кучу. Гнолли могли питаться практически чем угодно. А все то, чем питаться не могли, они одержимо собирали. Никто никогда не изучал этих существ, чтобы выяснить причины их поведения. Возможно, правильно подобранная коллекция капустных кочерыжек была символом высокого положения в обществе гноллей.

– Д’бр д’н, гн Сл’вв, – прохрипело создание, опершись на лопату.

– Э… Привет… Э…

– Хр вгл.

– А? Да. Спасибо. Всего доброго.

Вильям пробежал по переулку, пересек улицу и оказался еще в одном переулке. Он не знал, сколько именно горгулий следило за ним, но они не могли так быстро перелезать с крыши на крышу…

Интересно, откуда гнолль знал его имя? Они явно не встречались – ни на вечеринке, ни где-либо еще. Правда, все гнолли работали на… Гарри Короля.

Понятно. Не зря говорят, что Король Золотой Реки никогда не забывает о своем должнике…

Вильям миновал несколько кварталов, активно используя всевозможные проулки, проходные дворы и шумные площади. Нормальный человек никак не смог бы за ним проследить, в этом он был уверен, но он был бы очень удивлен, если бы за ним следил обычный человек. Господин Ваймс предпочитал говорить о себе как о простом стражнике, а Гарри Король любил называть себя алмазом неограненным. Вильям подозревал, что мир усеян останками людей, которые приняли их слова за чистую монету.

Он замедлил бег, залез по какой-то наружной лестнице на крышу одного из домов и стал ждать.

«Ты полный дурак, – твердил ему внутренний редактор. – Некие типы пытались тебя убить. Ты скрываешь информацию от Стражи. Связался со странными людьми. А теперь собираешься сделать такое, от чего волосы на голове господина Ваймса поднимут не то что шляпу, но сам шлем. Ну и зачем тебе это?»

«А затем, что от этого кровь кипит в моих жилах, – подумал он. – А еще затем, что я не позволю себя использовать. Никому».

Снизу до него донесся странный звук, настолько тихий, что услышать его было практически невозможно. Кто-то принюхивался.

Вильям посмотрел вниз и увидел, как некое четвероногое существо бежит по переулку, прижав нос к земле.

Вильям тщательно отмерил расстояние. Независимость – это одно, а нападение на офицера городской Стражи – совсем другое.

Он швырнул бутылочку так, чтобы она упала перед вервольфом, футах в двадцати. Потом прыгнул с крыши на лестницу, оттуда – на крышу уличного сортира, и как раз в этот момент бутылочка внутри носка, глухо звякнув, разбилась.

Раздался визг, а затем – быстро удаляющий стук когтистых лап.

Вильям перепрыгнул с крыши сортира на соседнюю стену, осторожно прошел по ней и спрыгнул в следующий переулок.

Пять минут потребовалось на то, чтобы он, пригибаясь, прячась за углами и быстро перебегая через открытые участки, добрался до извозчичьего двора. В обычной суете никто не обратил на него внимания. Он был обычным человеком, пришедшим за своей лошадью.

В деннике, в котором мог находиться, а мог и не находиться Вгорлекость, стояла лошадь. Она посмотрела на Вильяма поверх длинной морды.

– Не оборачивайся, господин Бумажный Человек, – раздался голос за его спиной.

Вильям попытался вспомнить, что находится у него за спиной. Ах да… Подъемник для сена. И огромные мешки с овсом. Вполне удобное место, чтобы спрятаться.

– Хорошо, – сказал он.

– «Тяв-тяв», залаяли собачки, – сказал Вгорлекость. – Нет, ты все-таки полный псих.

– Но я иду по верному следу, – возразил Вильям. – Мне кажется, я…

– Ты уверен, что за тобой не было хвоста?

– Капрал Шноббс следил за мной, – ответил Вильям. – Но мне удалось уйти.

– Ха! От Шнобби Шноббса можно уйти, просто завернув за угол!

– О нет, он не отставал. Я знал, что Ваймс установит за мной слежку, – с гордостью заявил Вильям.

– Пошлет Шноббса?

– Да, а кого ж еще… Самого что ни на есть оборотня. Вервольфа.

Ну вот… Он сказал это. Но сегодня был день теней и тайн.

– Вервольфа, значит… – монотонно повторил Вгорлекость.

– Да, только не рассказывай никому. Я буду тебе очень признателен.

– Капрала Шноббса, значит… – все так же монотонно произнес Вгорлекость.

– Его самого. Слушай, Ваймс просил никому…

– Стало быть, это Ваймс сказал тебе, что Шнобби Шноббс – оборотень?

– Ну, не совсем сказал. Я сам догадался, а Ваймс просил никому не говорить…

– О том, что капрал Шноббс – оборотень…

– Да.

– Капрал Шноббс никакой не вервольф, господин. В любом смысле, форме или облике. Человек ли он, это уже другой вопрос, но чем он точно не страдает, так это ликр… линко… ликантро… В общем, не умеет он превращаться в волка, и точка!

– Тогда перед чьим носом я взорвал бомбу-вонючку? – с триумфальным видом вопросил Вильям.

Некоторое время ответом ему была тишина, а потом зажурчала тонкая струйка воды.

– Господин Вгорлекость?

– Какую такую бомбу-вонючку? – раздался голос, который показался Вильяму слегка напряженным.

– Ну, самым активным ингредиентом было скаллатиновое масло.

– Прямо перед носом у вервольфа?

– Да. Более или менее.

– Господин Ваймс просто сорвется с резьбы, – пообещал Вгорлекость. – Он такую библиотеку нам всем устроит. Изобретет новый способ разозлиться, только чтобы испробовать его лично на твоей шкуре…

– Тогда мне же будет лучше, если песик Витинари окажется у меня как можно быстрее, – сказал Вильям. – Я дам тебе чек на пятьдесят долларов. Больше у меня нет.

– А что такое чек?

– Это как легальная долговая расписка.

– Великолепно, – хмыкнул Вгорлекость. – И что мне с твоей расписки, когда тебя упрячут за решетку?

– Прямо сейчас, господин Вгорлекость, двое очень скверных людей отлавливают по городу терьеров. Всех подряд. И, судя по всему…

– Терьеров? – переспросил Вгорлекость. – Всех подряд?

– Да, пока ты, как я полагаю…

– Типа… всех подряд породистых терьеров или всех подряд людей, которые случайно похожи на терьеров?

– По-моему, родословные они не проверяют. Кстати, что ты имеешь в виду под «людьми, случайно похожими на терьеров»?

Вгорлекость снова замолчал.

– Пятьдесят долларов, господин Вгорлекость.

– Ну хорошо, – наконец донеслось со стороны мешков с сеном. – Сегодня вечером на мосту Призрения. Только ты. Один. Э… Меня там не будет, но будет гонец от меня.

– На чье имя выписать чек?

Ответа не последовало. Вильям немного подождал и осторожно переместился так, чтобы можно было заглянуть за мешки. Послышался какой-то шорох.

«Крысы, наверное, – подумал он. – Ни в один из этих мешков человек не поместится».

Вгорлекость оказался парень не промах.

Через некоторое время после того, как Вильям ушел, предварительно заглянув во все углы, появился конюх с тележкой и принялся грузить на нее мешки с сеном.

– Положи меня на пол, господин, – сказал один из мешков.

Конюх выронил мешок, а потом осторожно приоткрыл горловину.

Маленький, похожий на терьера песик выбрался из мешка и принялся отряхиваться от прилипших к шерсти соломинок.

Господин Гобсон не поощрял независимость мышления и пытливость ума. И разумеется, за пятьдесят пенсов в день плюс весь овес, который ты сможешь украсть, он не получал ни того ни другого. Конюх тупо уставился на песика.

– Это ты сказал? – спросил он.

– Конечно, нет, – ответил песик. – Собаки не умеют разговаривать. Ты что, совсем тупой? Кто-то решил над тобой подшутить. Уылка ива, уылка ива, вот ведь олух…

– А, это типа передача голоса на расстояние? Да, я как-то видел такой фокус.

– Надо ж, какой смышленый, догадался. Вот и думай так дальше.

Конюх огляделся.

– Том, это ты решил надо мной подшутить?

– Конечно, я, – подтвердил песик. – Вычитал этот фокус в книжке. И передал свой голос безобидному песику, который совсем не умеет разговаривать.

– Что? Ты не говорил мне, что научился читать!

– Там картинки были, – торопливо произнес песик. – Языки, зубы, все такое прочее. Очень просто понять. А теперь маленькому песику пора уходить…

Кабысдох принялся бочком пробираться к двери. Конюху показалось, что он услышал слова:

– Вот ведь тупицы, отрастили пару пальцев на руках и уже считают себя венцом творения, вашу мать…

Песик бросился наутек.

– И как это будет работать? – спросила Сахарисса, пытаясь выглядеть умной.

Было гораздо приятнее сосредоточиться на данной теме, чем думать о том, что странные люди могут вот-вот снова захватить словопечатню.

– Медленно, – недовольно пробурчал Хорошагора, ковыряясь в отпечатной машине. – Потребуется куда больше времени, чтобы отпечатать каждый листок.

– Вы хотейт цвет, йа давайт цвет, – обиженно произнес Отто. – Вы ничего не упоминайт про скорость.

Сахарисса посмотрела на экспериментальный иконограф. Уже довольно давно все иконографии рисовались в цвете. Только самые дешевые бесенята еще малевали черно-белые картинки, хотя Отто настаивал, что монохромное изображение «ист отдельный вид искусствования». Но цветная отпечать…

Четыре бесенка сидели на краю иконографа, курили, передавая друг другу крохотную самокрутку, и с интересом наблюдали за копошившимися вокруг отпечатной машины гномами. На троих бесенятах были нацеплены очки из цветного стекла – красного, синего и желтого.

– Но не зеленого… – заметила Сахарисса. – Значит… если нужно нарисовать что-то зеленое, Гатри видит то, что в этом зеленом есть синего, и рисует это синей краской на форме…

Один из бесенят помахал ей лапкой.

– А Антон видит желтое и рисует этот цвет. И когда вы пропускаете все это через машину…

– …Очень, очень медленно пропускаем, – пробормотал Хорошагора. – Быстрее будет обойти дома и сообщить всем новости.

Сахарисса посмотрела на пробные оттиски, на которых был изображен недавний пожар. Пожар определенно был похож на пожар – с красными, оранжевыми и желтыми языками пламени. И големы получились неплохо, такие красновато-коричневые, а вот телесные тона… правда, в Анк-Морпорке понятие телесного тона было несколько размыто, поскольку тело могло оказаться любого цвета, за исключением, пожалуй, светло-голубого… так вот, телесные тона, судя по лицам зевак, намекали на то, что в городе началась эпидемия некой очень заразной болезни. Какой-нибудь Разноцветной Чумоватости.

– Это только начинание, – попытался успокоить всех Отто. – Потом йа улучшайт.

– Улучшить-то можно, а вот убыстрить – вряд ли, – снова вмешался Хорошагора. – Возможно, у нас получится отпечатывать в час по двести экземпляров. В лучшем случае двести пятьдесят, но клянусь, еще до конца дня кто-нибудь расстанется с пальцами. Извините, но на большее мы не способны. Если б у нас был хоть один день, чтобы немного изменить конструкцию…

– Тогда отпечатывайте несколько сотен цветными, а остальные – черно-белыми, – предложила Сахарисса и вздохнула. – По крайней мере, привлечем внимание людей.

– «Инфо» сразу понимайт, как мы это проворачивайт. Один только взгляд бросайт на листок, – сказал Отто.

– Что ж, погибнем с развевающимися знаменами, – пожала плечами Сахарисса и помотала головой, стряхивая сыплющуюся с потолка пыль.

– Слышите? – спросил Боддони. – Чувствуете, как трясется пол? Они снова запустили большую машину.

– Опять под нас копают, – поморщилась Сахарисса. – А мы ведь так стараемся. Это нечестно.

– Я вообще удивлен, как только пол выдерживает, – ответил Хорошагора. – Мы ж не на земле стоим.

– Под нас копают, значит? – переспросил Боддони.

Услышав его слова, один или двое гномов мгновенно вскинули головы. Боддони сказал что-то по-гномьи, Хорошагора резко ответил. Потом к спору присоединились другие гномы.

– Прошу прощения! – раздраженно окликнула Сахарисса.

– Парни говорят… мол, неплохо бы сходить туда, посмотреть, что да как, – неохотно произнес Хорошагора.

– Я тут на днях пыталась к ним попасть, но тролль у дверей повел себя так невежливо, – поделилась Сахарисса.

– К решению подобных проблем гномы подходят… по-своему, – ухмыльнулся Хорошагора.

Сахарисса заметила, что Боддони достал из-под верстака топор. Это был обычный гномий топор. С одной стороны он представлял собой кирку для извлечения из грунта всяких интересных минералов, а с другой – боевое лезвие, поскольку люди, владевшие землей, где содержались всякие интересные минералы, имели привычку вести себя крайне неразумно.

– Вы что, собрались на кого-то напасть? – с удивлением спросила Сахарисса.

– Чтобы нарыть хорошую историю, ты должен копать, копать и еще раз копать. Один умный человек сказал, – ответил Боддони. – Мы просто хотим немного прогуляться.

– По подвалу? – уточнила Сахарисса, когда гномы направились к лестнице.

– Ну да, – подтвердил Боддони. – Как говорится, в темноте, да не в обиде.

Хорошагора вздохнул.

– Значит, так, все остальные! Продолжаем отпечать, понятно? – крикнул он.

Через минуту или две из подвала донеслись звуки ударов топора, потом кто-то выругался – по-гномьи, очень громко.

– Пойду посмотрю, чем они там занимаются, – не смогла сдержать любопытство Сахарисса и поспешила за гномами.

Когда она спустилась в подвал, кирпичи, которыми был заложен старый дверной проем, уже валялись на полу. В связи с тем, что камни использовались в Анк-Морпорке многократно и самыми разными поколениями, никто и никогда не видел смысла в использовании прочного раствора, особенно для закладывания дверных проемов. Считалось, что нужного результата вполне можно добиться при помощи раствора из песка, грязи, воды и соплей. Во всяком случае, до сей поры этот подход срабатывал.

Гномы всматривались в темноту. У каждого на шлеме горела свеча.

– Кажется, твой мужчина говорил, что раньше старые улицы засыпали, – сказал Боддони.

– Он не мой мужчина, – спокойным голосом поправила его Сахарисса. – Что там видно?

Один из гномов с лампой в руке скрылся в проеме.

– Похоже на… тоннели, – объявил он.

– Старые тротуары, – догадалась Сахарисса. – Думаю, таких много в этом районе. После сильных наводнений вдоль обочин делали заборчики из досок, после чего дороги насыпали песком. Но тротуары оставались на прежнем уровне, потому что не все дома успевали надстроить и люди жаловались.

– Что? – не понял Боддони. – То есть дороги были выше тротуаров?

– Да, – подтвердила Сахарисса, ныряя вслед за ним в проем.

– А что, если лошадь нас… если лошадь вдруг помочилась прям на улице? Что с этим делали?

– Ну, такие подробности мне неизвестны, – фыркнула Сахарисса.

– А как люди переходили через улицу?

– По лестницам.

– Да ладно тебе, госпожа!

– Нет, правда, они использовали лестницы. И делали пару-другую тоннелей. Это ж были временные меры. А затем старые тротуары просто закрывали сверху толстыми плитами. Так и получались эти забытые пустоты.

– Тут крысы, – сообщил из темноты прошедший чуть дальше Дрема.

– Проклятье! – воскликнул Боддони. – Никто не догадался прихватить нож и вилку? Шучу, госпожа. Эй, а здесь у нас что такое?..

Он взмахнул топором, и полусгнившие доски рассыпались чуть ли не с первого удара.

– Видимо, кто-то очень не хотел пользоваться лестницей, – сказал он, заглядывая в образовавшийся тоннель.

– Он проходит прямо под улицей? – спросила Сахарисса.

– Похоже на то. Скорее всего, у кого-то была аллергия на лошадей.

– А ты… знаешь… куда нам идти?

– Я – гном. Мы под землей. Гном. Под землей. Повтори-ка свой вопрос.

– Вы что, собираетесь прорубиться в подвал «Инфо»? – изумилась Сахарисса.

– Кто? Мы?

– Так собираетесь или нет?

– Мы бы никогда так не поступили.

– Но поступите.

– Это все равно что вломиться в чужой дом.

– Да, но именно это вы и задумали.

Боддони усмехнулся.

– Честно говоря… что-то вроде. Только чтоб краешком глаза глянуть, понимаешь?

– Ну хорошо.

– Что? Ты не против?

– Вы же не собираетесь никого убивать.

– Госпожа, подобными вещами мы не занимаемся!

Сахарисса выглядела несколько разочарованной. Она слишком долго была приличной девушкой. Для определенной категории людей это означало, что с трудом сдерживаемая неприличность так и ждала подходящего момента, чтобы вырваться наружу.

– Ну… а если огорчить их? Немного? Совсем чуть-чуть?

– Думаю, у нас это получится.

Гномы уже пробирались по тротуару с другой стороны похороненной улицы. В свете факелов Сахарисса видела старые фасады, заложенные кирпичом дверные проемы, заваленные щебнем окна.

– Кажется, пришли, – объявил Боддони, ткнув пальцем в прямоугольник низкосортного кирпича.

– Вы что, вот так возьмете и пробьете в стене дыру? – удивилась Сахарисса.

– Если что, скажем, заблудились, мол, – объяснил Боддони.

– Заблудились под землей? Гномы?

– Хорошо, скажем, что пьяные. В это люди поверят. Давайте, парни, приступайте…

Рыхлые кирпичи быстро развались. В тоннель из дыры пролился свет. Человек, сидевший за письменным столом, поднял голову и открыл от удивления рот.

Сахарисса, прищурившись, смотрела на него сквозь клубы пыли.

– Ты?

– А, это ты, госпожа, – сказал Себя-Режу-Без-Ножа Достабль. – Привет, ребята, рад вас видеть…

Братия нищих уже собиралась уходить, когда галопом примчался Гаспод. Бросив взгляд на расположившихся вокруг костра песиков, он нырнул под волочащееся по земле жуткое пальто Рона и что-то заскулил.

Потребовалось некоторое время, чтобы все члены братии поняли, что, собственно, происходит. В конце концов, это были люди, способные спорить, обмениваться мнениями и неправильно истолковывать три часа кряду, после того как кто-то просто сказал: «С добрым утром».

Первым о смысле происходящего догадался Человек-Утка.

– Эти люди охотятся за терьерами? – изумился он.

– Вот именно! Это было отпечатано в клятом новостном листке! Этим клятым писакам ни на грош нельзя верить!

– И они бросили этих собачек в реку?

– Вот именно! – выкрикнул Гаспод. – Все пошло наперекосяк!

– Чего ты так боишься? Мы и тебя защитим.

– Да, но я постоянно должен быть на виду! Я в этом городе заметная фигура! Я не могу залечь на дно! Мне нужно замаскироваться! Послушайте, у нас есть шанс сорвать пятьдесят монет, но для этого вам нужен я!

Братию весьма поразила названная сумма. В ее безденежном хозяйстве пятьдесят долларов были несметным богатством.

– Промотать-перемать! – выразился Старикашка Рон.

– Собака есть собака, – глубокомысленно сообщил Арнольд Косой. – Поскольку и называется со-ба-кой.

– Гаарк! – воскликнул Гарри-Гроб.

– Вот именно, – согласился Человек-Утка. – Фальшивая борода здесь не поможет.

– Придумайте своими якобы большими мозгами хоть что-нибудь, – взвыл Гаспод. – Иначе я даже с места не сдвинусь. Я видел этих типов. Впечатление не очень приятное.

Все-Вместе Эндрюс заворчал. Некоторое время его лицо дрожало, пока различные личности перетасовывали друг друга, и наконец остановилось на восковых скулах леди Гермионы.

– И все-таки мы могли бы его замаскировать, – сказала она.

– Но в кого можно замаскировать собаку? – спросил Человек-Утка. – В кошку?

– Не все собаки просто собаки, – заявила леди Гермиона. – Есть у меня одна идея…

Вернувшись в отпечатню, Вильям увидел, что гномы толпятся вокруг чего-то кружком. Эпицентром толпы оказался господин Достабль, который выглядел так, как выглядел бы любой другой человек, которому устроили хорошую выволочку. Но Вильям никогда не видел столь явной иллюстрации так называемой «публичной головомойки». Хотя такой иллюстрацией стал бы любой человек, подвергнутый жаркой двадцатиминутной речи Сахариссы Резник.

– Какие-то проблемы? – осведомился он. – Привет, господин Достабль…

– Вот скажи, Вильям, – обратилась к нему Сахарисса. – Если бы истории были пищей, на какое блюдо была бы похожа история о том, как золотые рыбки съели кота?

– Что? – Вильям уставился на Достабля, и тут до него стало доходить. – Ну, я думаю, на такое длинное, тонкое блюдо…

– Заполненное чепухой сомнительного происхождения?

– Послушай, не понимаю, чем оправдан подобный тон… – начал было Достабль, но быстро сник под свирепым взглядом Сахариссы.

– Да, но в некотором смысле привлекательной чепухой. Которую продолжаешь есть, хотя делать этого совсем не хочется, – подтвердил Вильям. – Что здесь происходит?

– Господа, я ведь не хотел… – попытался протестовать Достабль.

– Не хотел что? – спросил Вильям.

– Именно господин Достабль писал все эти байки для «Инфо», – пояснила Сахарисса.

– Я хочу сказать, все равно ведь никто не верит в то, что написано в новостных листках! – воскликнул Достабль.

Вильям придвинул стул, сел на него верхом и положил руки на спинку.

– Итак, господин Достабль, выкладывай все. Когда именно ты начал гадить в фонтан правды?

– Вильям! – одернула его Сахарисса.

– Слушай, времена выдались трудные, – принялся оправдываться Достабль. – И я подумал, этот бизнес на новостях… Людям нравится узнавать то, что произошло где-то далеко. Ну, типа как в «Ещегоднике» пишут…

– Про нашествие гигантских дурностаев на Гершебу? – уточнил Вильям.

– Ну да, все в таком духе. Я подумал… какая разница, будут ли эти истории настоящей правдой… Ну, то есть… – Застывшая на губах Вильяма улыбка начала его беспокоить. – То есть… это ведь была почти правда. Такое вполне может случиться, а поэтому…

– Но ко мне ты почему-то не пришел, – заметил Вильям.

– Конечно, не пришел. Тебе немного… немного не хватает воображения. Это все говорят.

– Ты имеешь в виду, что я всегда пытаюсь выяснить, произошло ли событие в действительности?

– Вот именно. Господин Карней говорит, что люди все равно ничего не заметят. Сказать по чести, господин де Словв, он тебя сильно недолюбливает.

– Этот человек – любитель распускать руки, – заявила Сахарисса. – Разве можно ему доверять?

Вильям придвинул к себе последний номер «Инфо» и наугад прочел заголовок:

– «Человек похищен демонами». Это ты написал про Ронни «Почесноку» Умоляя, который, как всем известно, задолжал троллю Хризопразу больше двух тысяч долларов и которого в последний раз видели покупавшим очень быструю лошадь?

– Ну и что?

– При чем здесь демоны?

– Его вполне могли похитить демоны, – логично возразил Достабль. – Такое с каждым может случиться.

– Значит, ты хочешь сказать, никаких доказательств, что его не похитили демоны, нет?

– Я предоставляю людям право самим делать выводы, – заявил Достабль. – Так говорит господин Карней. Люди должны иметь право выбирать. Да, именно так.

– То есть люди сами должны решать, что правда, а что – нет?

– А еще у него пахнет изо рта, – встряла Сахарисса. – Я, конечно, не причисляю себя к людям, которые приравнивают чистоплотность к благочестию, но есть же пределы[15].

Достабль печально покачал головой.

– Я уже ничего не понимаю, – промолвил он. – Представить только, я работаю на кого-то. Должно быть, я сошел с ума. Скорее всего, холода всему виной. И даже зарплата… – Он содрогнулся, произнеся это слово. – Даже зарплата показалась мне привлекательной! Вы можете себе представить, – добавил он с ужасом, – он говорил мне, что делать! В следующий раз надо будет просто лечь полежать, пока это не пройдет.

– Ты безнравственный оппортунист, господин Достабль, – заявил Вильям.

– Ну, пока это помогало.

– А ты можешь продавать для нас рекламу? – спросила Сахарисса.

– Я больше не собираюсь ни на кого работать…

– За комиссионные, – перебила его Сахарисса.

– Что? Ты хочешь нанять его? – уточнил Вильям.

– А почему бы и нет? В рекламе можно врать сколько угодно. Это разрешается, – сказала Сахарисса. – Ну пожалуйста! Нам очень нужны деньги!

– За комиссионные, значит? – задумчиво произнес Достабль, потирая небритый подбородок. – Типа… бо́льшую часть вам и процентов пятьдесят мне?

– Это мы еще обсудим, – вмешался Хорошагора, похлопав его по плечу.

Достабль поморщился. Гномы славились своей в буквальном смысле слова алмазной неуступчивостью.

– А у меня есть выбор? – пробормотал он.

Хорошагора наклонился к нему. Борода гнома ощетинилась. Перед глазами Достабля замаячил большущий топор, хотя руки Хорошагоры были абсолютно пусты.

– Никакого.

– О, – вздохнул Достабль. – Ну и… что мне предстоит продавать?

– Пустое место, – сказала Сахарисса.

Достабль снова просиял.

– Просто пустое место? То есть пустоту? О, это я умею. Вы мне деньги, а я вам – ничего, это по-моему! – Он снова печально покачал головой. – А вот когда я пытаюсь продавать что-нибудь существенное, все сразу начинает идти наперекосяк.

– Кстати, господин Достабль, как ты здесь оказался? – спросил Вильям.

Ответ ему совсем не понравился.

– Вы своими действиями позволили сопернику поступить с нами точно так же! – воскликнул он. – Нельзя всякий раз, когда тебе вздумается, подкапываться под собственность других людей! – Он смерил гномов свирепым взглядом. – Господин Боддони, вели немедленно заложить эту дыру! Прямо сейчас, понятно?

– Но мы же…

– Да, знаю, вы хотели как лучше. А сейчас я хочу, чтобы эту дыру опять заложили кирпичом. Как будто так оно и было! Я не хочу, чтобы из моего подвала вдруг вылез тот, кто в него не спускался. Немедленно, прошу тебя!

Гномы, недовольно ворча, удалились.

– По-моему, мне удалось найти настоящий материал, – сообщил Вильям Сахариссе. – И похоже, мне удастся встретиться с Ваффлзом. У меня…

Когда он доставал из кармана блокнот, что-то со звоном упало на пол.

– Ах да… А еще я принес ключ от нашего городского дома, – вспомнил он. – Тебе ведь нужно было платье…

– Уже несколько поздновато, – ответила Сахарисса. – Честно говоря, я и забыла совсем…

– Почему бы тебе все-таки не сходить туда? Тебе все равно пока нечем заняться. Просто посмотришь, может, что-то глянется… Прихвати с собой Рокки – для безопасности, так сказать. Впрочем, в доме никого нет. Отец, приезжая в город по делам, останавливается в своем клубе. Не стесняйся. Жизнь не должна состоять из сплошной правки текстов.

Сахарисса неуверенно посмотрела на ключ в своей руке.

– У моей сестры очень много платьев, – добавил Вильям. – Тебе ведь хочется пойти на бал, а?

– Что ж, наверное, госпожа Рассадница успеет подогнать платье, если я занесу его завтра утром… – пробормотала Сахарисса, голосом выражая нежелание с примесью обиды, но телом буквально умоляя о том, чтобы ее уговорили.

– Даже не сомневаюсь, – подтвердил Вильям. – Как не сомневаюсь в том, что ты наверняка найдешь кого-нибудь, кто сделает тебе прическу.

Сахарисса прищурилась.

– Знаешь, а ты на удивление точно умеешь подбирать нужные слова, – хмыкнула она. – Ну а чем займешься ты?

– Я собираюсь, – сказал Вильям, – встретиться с собакой, которая расскажет мне кое-что об одном человеке.

Сержант Ангва смотрела на Ваймса сквозь клубы пара, поднимавшегося из стоящей перед ней миски.

– Сэр, мне правда очень жаль, что так случилось, – сказала она.

– Да я на всю жизнь упрячу его за решетку! – прорычал Ваймс.

– Вы не можете его арестовать, сэр, – вмешался капитан Моркоу, меняя полотенце на лбу Ангвы.

– Правда? Не могу арестовать за нападение на офицера?

– Видите ли, сэр, ситуация несколько щекотливая, – пояснила Ангва.

– Ты офицер Стражи, сержант, в каком бы облике ты ни находилась!

– Да, но… сэр, нас больше устроило бы, если бы все эти слухи о вервольфе и дальше оставались таковыми, – ответил Моркоу. – Вы так не считаете? Господин де Словв все записывает. Мы с Ангвой предпочли бы избежать лишних осложнений. Пусть знают только те, кому нужно это знать.

– Значит, я запрещу ему записывать!

– Каким образом, сэр?

Его вопрос несколько поумерил пыл Ваймса.

– Хочешь сказать, я, главнокомандующий Стражей, не могу запретить какому-то му… идиоту записывать все, что ему заблагорассудится?

– О, конечно, можете, сэр. Но я не уверен, что вы можете запретить ему записать то, что вы запретили ему записывать, – сказал Моркоу.

– Я просто поражен! До глубины души! Она ведь твоя… твоя…

– Подруга, – закончила Ангва, вдыхая пар носом. – Но Моркоу прав, господин Ваймс. Я не хочу, чтобы этому делу давали ход. Я сама виновата в том, что недооценила парня. Сама попала в ловушку. Еще пара часов, и я буду в полном порядке.

– Я видел, в каком состоянии ты заявилась, – сказал Ваймс. – На тебя было страшно смотреть.

– Обычный шок. Нос как будто закрылся. Я словно выбежала из-за угла и наткнулась на Старикашку Рона.

– О боги! Что, настолько плохо?

– Ну, может, не настолько. Оставьте все как есть, сэр. Прошу вас.

– А наш господин де Словв оказался способным парнишкой, – буркнул Ваймс, располагаясь за своим столом. – Сначала у него была ручка, потом появилась отпечатная машина… и тут все почему-то решили, что он теперь важная шишка. Ладно, придется ему кое-чему еще научиться. Он не хочет, чтобы мы за ним следили? Отлично. Больше не будем. Пусть некоторое время пожинает то, что сам посеял. Боги свидетели, у нас и без него достаточно хлопот.

– Но официально он…

– Видишь эту табличку на моем столе, капитан? А ты видишь, сержант? На ней написано: «Командор Ваймс». Это означает: я в ответе за все. И вы только что получили приказ, понятно? Ну, какие еще новости?

Моркоу кивнул.

– Хороших новостей нет, сэр. Песика пока никто не нашел. Гильдии чувствуют себя хозяевами города. У господина Скряба было много посетителей. А первосвященник Чудакулли выступил с заявлением, что, по его мнению, лорд Витинари сошел с ума, поскольку буквально за день до происшествия рассказывал Чудакулли о том, как научить лангустов летать.

– Лангустов? Летать? – переспросил Ваймс монотонным голосом.

– А еще о том, что очень скоро корабли будут передаваться по семафору, сэр.

– Ну и ну. А что говорит господин Скряб?

– Он предвкушает наступление новой эры в нашей истории и надеется вернуть Анк-Морпорк на путь ответственности перед гражданами, сэр.

– Это все равно что научить лангустов летать?

– Не совсем, сэр. Тут замешана политика. Очевидно, он намеревается вернуться к ценностям и традициям, которые сделали наш город великим, сэр.

– А он вообще знает, какими были эти ценности и традиции? – в ужасе спросил Ваймс.

– Полагаю, что да, сэр, – с каменным лицом ответил Моркоу.

– О боги! Я бы уж лучше рискнул с лангустами.

С темнеющего неба снова посыпался снег с дождем. На мосту Призрения было более или менее пусто. Вильям, надвинув на глаза шляпу, прятался в тени.

Наконец он услышал голос из ниоткуда:

– Итак… ты принес свой клочок бумаги?

– Вгорлекость? – спросил Вильям, выныривая из своих мыслей.

– Я посылаю… проводника, за которым ты должен следовать, – промолвил невидимый осведомитель. – Его зовут… его зовут… Душка. Просто иди за ним, и все будет в шоколаде. Готов?

– Да.

«Вгорлекость наблюдает за мной, – подумал Вильям. – Он совсем рядом».

Из темноты выбежал Душка.

Это был пудель. Более или менее.

Сотрудники салона «Собачья красота» сделали все, что могли. Мастера выкладывались на полную, лишь бы Старикашка Рон побыстрее убрался из салона. Они стригли, взбивали, завивали, наряжали, красили, заплетали, мыли шампунем, и только маникюрша заперлась в туалете, наотрез отказавшись выходить.

Результат был… розовым. Розовость была лишь одним аспектом… но она была настолько розовой, что доминировала над всем остальным, даже над фигурно подстриженной пушистой кисточкой на конце хвоста. Передняя часть пса выглядела так, словно бы им выстрелили через большой розовый шар, но только до половины. А еще бросался в глаза широкий сверкающий ошейник. Он просто слепил глаза – порой стекляшки сверкают куда ярче бриллиантов, ведь им как-то надо доказывать свое право на существование.

В целом пес производил впечатление не пуделя, а некой кошмарной пудлеватости. То есть все в этом псе буквально кричало о том, что перед вами пудель, кроме общего впечатления, которое кричало что-то нецензурное.

– Тяв! – сказал пес, и это тоже прозвучало как-то странно.

Такие песики именно что тявкают, но данный представитель собачьей породы не тявкнул, а сказал «Тяв!».

– Какой милый… песик? – неуверенно произнес Вильям.

– Тяв, тяв-тяв, м-мать тяв, – сказала собачка и затрусила прочь.

Вильям на секунду задумался об этом «м-мать», но потом решил, что собачка просто чихнула.

Протрусив по грязи, собачка быстро скрылась в темном переулке.

Уже в следующее мгновение из-за угла снова появилась ее морда.

– Тяв? У-у-у?

– Да, конечно, – смутился Вильям. – Извини.

Душка повел его по скользким ступенькам вдоль берега реки. Мостовая была засыпана всяким мусором, а то, что оставалось валяться на анк-морпоркских улицах, действительно было мусором. Солнце редко заглядывало сюда даже в погожий день. Теням удавалось выглядеть ледяными и сочащимися водой одновременно.

Тем не менее между темными балками моста горел костер. Когда ноздри автоматически закрылись, Вильям наконец понял, куда попал – в гости к Нищей Братии.

Старая дорожка вдоль берега была безлюдной, и оставалась она такой лишь благодаря присутствию Старикашки Рона и его друзей. У них нечего было воровать. У них нечего было даже хранить. Периодически Гильдия Нищих предпринимала попытки выгнать обитателей подмостовья из города, но без особого энтузиазма. Даже нищим хочется смотреть на кого-то сверху вниз, а братия обитала так далеко внизу, что при определенном освещении могло создаться впечатление, что она находится на самой вершине. Кроме того, Гильдия не могла не признавать мастерство обитателей подмостовья. Никто не умел так убедительно плеваться и сморкаться, как Генри-Гроб, никто не был таким безногим, как Арнольд Косой, и ничто в мире не могло вонять так противно, как Старикашка Рон. Он мог использовать скаллатиновое масло в качестве дезодоранта.

Вдруг, споткнувшись о некую мыслишку, Вильям понял, где прячется Ваффлз.

Нелепый хвост Душки скрылся в груде старых ящиков и коробок, которые члены братии называли «Чо?», «Клятье!», «Ха-арк!» или Домом.

У Вильяма начали слезиться глаза. Здесь почти не было ветра. Но он храбро шагнул в освещенный костром круг.

– О… Добрый вечер, господа, – вымолвил он, кивнув фигурам, которые сидели вокруг отливающего зеленью пламени.

– Что ж, давай-ка посмотрим, какого цвета твой клочок бумаги, – раздался из темноты повелительный голос Вгорлекости.

– Э… Не сказал бы, что совсем белого, – отозвался Вильям, разворачивая чек.

Он передал его Человеку-Утке, который внимательно рассмотрел бумажку, сделав ее еще более небелой.

– Кажется, все в порядке. Написано «пятьдесят долларов» и подпись, – сообщил Человек-Утка. – Я объяснил своим товарищам общую концепцию. Уверяю, господин де Словв, сделать это было совсем не просто.

– Да! И если мы не получим денежки, то заявимся к тебе домой! – воскликнул Генри-Гроб.

– Э… И что?

– И будем стоять у него! И стоять, и стоять! – пообещал Арнольд Косой.

– И провожать людей странными взглядами, – пригрозил Человек-Утка.

– Плевать на их башмаки! – добавил Генри-Гроб. Вильям постарался не думать о госпоже Эликсир.

– Хорошо, – согласился он. – А теперь я могу увидеть собаку?

Тяжелое пальто Рона распахнулось, и Вильям узрел прищурившегося от яркого света Ваффлза.

– Так ты его с собой носил? – изумился Вильям. – Вот так запросто?

– Клятье!

– Кому придет в голову обыскивать Старикашку Рона? – фыркнул Вгорлекость.

– Верно подмечено, – согласился Вильям. – Очень верно. Или вынюхивать его.

– Только не забывай, он очень стар, – сказал Вгорлекость. – Да и в молодости его вряд ли можно было назвать воплощением мозговой косточки. Это я тебе как пес…симист говорю. В общем, на философские рассуждения можешь даже не рассчитывать.

Ваффлз, заметив, что Вильям смотрит на него, поднял дрожащую старческую лапку.

– А как он у вас оказался? – спросил Вильям, когда Ваффлз принялся обнюхивать его руку.

– Он выбежал из дворца и спрятался под пальто у Рона, – объяснил Вгорлекость.

– То есть искали его повсюду, а заглянуть туда так и не догадались, – сказал Вильям.

– Знаешь, туда лучше не заглядывать. Уж можешь мне поверить.

– Даже вервольф не смог бы его там найти. – Вильям достал свой блокнот, открыл на чистой странице и написал: «Ваффлз». – Сколько ему лет?

Ваффлз залаял.

– Шестнадцать, – перевел Вгорлекость. – А это имеет значение?

– Это нужно для новостного листка, – пояснил Вильям и написал: «Ваффлз (16 л.), ранее проживавший: дворец, Анк-Морпорк».

«Я беру интервью у пса, – подумал он. – Человек Берет Интервью у Собаки! Отличный заголовок».

– Итак… э… Ваффлз, что произошло непосредственно перед тем, как ты сбежал из дворца?

Вгорлекость завыл и зарычал из своего укрытия. Ваффлз навострил уши, а потом прорычал что-то в ответ.

– Проснувшись, он неожиданно испытал ужасную философскую неопределенность, – сказал Вгорлекость.

– Ты, кажется, говорил…

– Я просто перевожу, понятно? И эта его «неопределенность» объяснялась тем, что в комнате находились сразу два Бога. То есть два лорда Витинари. Ваффлз придерживается старых традиций и считает хозяина Богом. Но он понял, что один из них – не Бог, потому что от него пахло иначе. А также в кабинете было еще двое. А потом…

Вильям едва успевал записывать.

Секунд через двадцать Ваффлз больно цапнул его за ногу.

Секретарь господина Кривса, сидевший за высоким письменным столом, посмотрел на вошедших сверху вниз, презрительно фыркнул и снова склонился над своими очень важными записями. У него не было ни времени, ни желания обслуживать каких-то там посетителей. Закон не следует торопить…

Но уже мгновение спустя он ткнулся лицом в столешницу. Некая огромная тяжесть давила на его затылок.

Затем в его весьма ограниченном поле зрения появилось лицо господина Кнопа.

– Я сказал, – повторил господин Кноп, – что господин Кривс хочет нас видеть…

– Снгх, – ответил секретарь.

Господин Кноп кивнул, и давление на затылок немного ослабло.

– Прости? Что-что ты сказал? – спросил господин Кноп, краем глаза следя за тем, как рука секретаря крадется вдоль кромки стола.

– Он… никого… не… принима-а-а-а!..

Фраза закончилась приглушенным воплем.

Господин Кноп наклонился чуть ниже.

– Извини, что пальцы тебе придавили, – сказал он. – Но мы же не могли допустить, чтобы эти маленькие проказники добрались вон до того аккуратненького рычажка. Кто знает, что могло бы случиться, если бы ты случайно дернул за него? Итак… где находится кабинет господина Кривса?

– Вторая… дверь… налево, – простонал секретарь.

– Вот видишь? Вежливость сильно упрощает нам жизнь. Через неделю, максимум две, ты снова сможешь держать ручку.

Господин Кноп кивнул господину Тюльпану. Господин Тюльпан отпустил секретаря, и тот мгновенно осел на пол.

– Может, ять, шею ему свернуть?

– Оставь его, – махнул рукой господин Кноп. – Сегодня мне хочется поступать с людьми ласково.

Следует отдать должное господину Кривсу: когда Новая Контора вошла в кабинет, ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Господа? – склонил он голову.

– Только, ять, пальцем шевельни! – предупредил господин Тюльпан.

– Нам показалось, ты захочешь это услышать, – сказал господин Кноп, доставая из кармана какую-то коробочку.

– Что именно? – спросил господин Кривс. Господин Кноп щелкнул маленьким замочком.

– Давай-ка послушаем, допустим, вчерашний день, – произнес он.

Бесенок часто-часто заморгал.

– …Ньип… ньяпньипп… ньяпдит… ньип… – произнес он.

– Отматывает немного назад, – объяснил господин Кноп.

– Что это такое? – нахмурился законник.

– …Ньяпньип… сипньяп… нип… …стоит очень дорого, господин Кноп, поэтому я не буду тратить его попусту. Что вы сделали с собакой? – Палец господина Кнопа коснулся другого рычажка. – …Уидлуидл… уии… У моих… клиентов хорошая память и глубокие карманы. Можно ведь и других убийц нанять. Вы меня понимаете?

Бесенок едва слышно ойкнул, когда рычажок, отключающий бес-органайзер, ударил его по голове.

Господин Кривс встал из-за стола и подошел к старинному буфету.

– Что-нибудь выпить, господин Кноп? Боюсь, правда, что могу предложить лишь бальзамирующий состав…

– Спасибо, не стоит, господин Кривс…

– …Но, кажется, где-то тут завалялся банан…

Раздался громкий шлепок – это господин Кноп перехватил кулак господина Тюльпана.

– Не, я ж говорил, я, ять, убью его на…

– Как это ни печально, ты немного опоздал, – сказал законник, возвращаясь за стол. На губах его играла блаженная улыбочка. – Итак, господин Кноп… Вы ведь пришли за деньгами?

– Мы хотим забрать долг. Плюс пятьдесят тысяч.

– Однако пса вы так и не нашли.

– Как и Стража. А у них есть вервольф. Все кому не лень ищут эту псину. Она как сквозь землю провалилась. Но это и неважно. Эта моя коробочка – вот что важно.

– Честно говоря, так себе улика…

– Да неужели? Твой приказ нам найти пса? И дальше, где ты рассуждаешь про наемных убийц? Вряд ли этот ваш любимый Ваймс оставит подобное без внимания. Судя по всему, он привык доводить дело до конца. – Господин Кноп невесело улыбнулся. – Да, у тебя имеется на нас кое-какой материал, и, чисто между нами, – он наклонился чуть ниже, – многие совершенные нами поступки действительно могут считаться преступлениями…

– Ну там, ять, убийства всякие… – согласно кивая, добавил господин Тюльпан.

– …Но все это можно назвать типичным поведением, ведь мы преступники. В то время как ты – уважаемый гражданин. А уважаемые граждане не должны быть замешаны в делах подобного рода. Это очень плохо выглядит. Ай-ай-ай, что скажут люди?

– Чтобы избежать… всяческих недоразумений, – предложил господин Кривс, – я составлю проект согла…

– Всю сумму камнями, – перебил его господин Кноп.

– Драгоценными камнями, – ухмыльнулся господин Тюльпан. – Мы просто, ять, без ума от драгоценных камней.

– А есть еще копии? – спросил Кривс, кивая на бес-органайзер.

– Может, да, а может, нет, – уклончиво ответил господин Кноп, который никаких копий не сделал и даже не знал, как их сделать.

Но он принимал во внимание, что господин Кривс загнан в угол, а значит, не может не осторожничать. И похоже, законник считал точно так же.

– Интересно, могу ли я вам доверять? – произнес господин Кривс, словно бы задавая вопрос самому себе.

– Видишь ли, общая ситуация такова, – сказал господин Кноп, едва не теряя терпение. У него страшно болела голова. – Если распространится информация о том, что мы кинули клиента, ничего хорошего из этого не выйдет. Ведь нам перестанут доверять. Люди, они вообще такие недоверчивые… Но если распространится слух, что мы свернули шею клиенту, который с нами не расплатился, люди скажут себе: «О, это настоящие бизнесмены. Знают, как поступать по-деловому. С ними можно иметь дело…»

Он вдруг замолчал и уставился в темный угол комнаты.

– И что дальше? – спросил наконец господин Кривс.

– А дальше… дальше… Да пошло оно все, – буркнул господин Кноп, прищуриваясь и тряся головой. – Давай сюда камни, господин Кривс, иначе вопросы будет задавать господин Тюльпан, понятно? Затем мы уберемся отсюда, а вы оставайтесь тут со своими гномами, вампирами, троллями и ходячими мертвецами. Меня уже колотит от этого города! Гони бриллианты! Немедленно!

– Хорошо, хорошо, – кивнул господин Кривс. – А как насчет бесенка?

– Он поедет с нами. Нас поймают – его поймают. А если мы вдруг погибнем при загадочных обстоятельствах, нужные люди сразу все узнают. Но как только мы будем в безопасности… Ты сейчас не в том положении, чтобы диктовать нам условия, Кривс. – Господин Кноп вздрогнул. – Ну и денек сегодня!

Господин Кривс открыл ящик письменного стола и бросил на кожаную столешницу три маленьких бархатных мешочка. Господин Кноп вытер лоб носовым платком.

– Господин Тюльпан, проверь.

Господин Кривс и господин Кноп молча наблюдали за тем, как господин Тюльпан высыпает драгоценные камни на огромную ладонь, внимательно рассматривает в лупу, нюхает их. Парочку бриллиантов он даже лизнул.

Потом он выбрал из кучки четыре камня и швырнул их законнику.

– Ты, ять, за дурака меня держишь?

– С ним лучше не спорить, – посоветовал господин Кноп.

– Наверное, ювелиры ошиблись, – предположил господин Кривс.

– Правда? – сказал господин Кноп.

Его рука нырнула под полу и на сей раз вернулась с оружием.

На господина Кривса смотрело дуло пружинного ружия. Формально и юридически оно могло сойти за арбалет, поскольку пружина в нем взводилась при помощи человеческой силы, но на самом деле представляло собой трубку с ручкой и курком. В Анк-Морпорке это достижение передовых технологий не прижилось. Как поговаривали, человек, пойманный с такой вот трубкой Гильдией Наемных Убийц, на собственном опыте убеждался, что человеческое тело – поистине неиссякаемый источник укромных местечек, где можно спрятать подобный предмет. А если такого затейника ловила Городская Стража, она отпускала его на все четыре стороны – после соответствующего четвертования, разумеется.

Вероятно, на столе господина Кривса тоже была установлена какая-то кнопка, потому что дверь в кабинет вдруг распахнулась и туда ворвались двое мужчин, один из которых был вооружен двумя длинными ножами, а другой – арбалетом, но уже настоящим.

Это было ужасно. В смысле то, что сделал с ними господин Тюльпан.

Это было своего рода искусством. Когда в комнату врываются вооруженные люди, знающие, что в ней происходит что-то неладное, им тем не менее требуется доля секунды, чтобы оценить обстановку, принять решение, рассчитать свои действия, подумать, наконец. Но господину Тюльпану не требовалось и доли секунды. Он никогда не думал. Его руки двигались автоматически.

Даже очень наблюдательный господин Кривс так и не понял, что произошло. Даже при повторном замедленном воспроизведении нельзя было бы разглядеть, как господин Тюльпан схватил стоящий рядом стул и нанес удар. Просто имело место некое мельтешение, в результате которого оба охранника оказались валяющимися на полу без чувств, причем у одного из них была неестественно вывернута рука. В потолке еще дрожал один из ножей.

Господин Кноп и глазом не моргнул. Он по-прежнему держал оружие направленным на зомби. Но потом он достал из кармана маленькую зажигалку в виде дракончика, а потом господин Кривс… господин Кривс, который потрескивал при каждом шаге и от которого ощутимо пахло пылью… этот самый господин Кривс увидел, что маленькая стрелка весьма зловещего вида, торчащая из дула ружия, обернута тряпочкой.

Не спуская глаз с законника, господин Кноп поднес зажигалку к трубке. Тряпочка вспыхнула. Сухость господина Кривса вошла в поговорки.

– Я собираюсь совершить очень скверный поступок, – сказал господин Кноп. Глаза его остекленели, как будто он находился под гипнозом. – Но я уже столько таких поступков совершил, что одним больше, одним меньше – не имеет значения. Труднее всего первое убийство. Зато следующее дается тебе раза в два легче. Ну и так далее. Понимаешь? А после двадцатого убийства ты и вовсе ничего не чувствуешь. Но… сегодня чудесный день, птички поют, всякие там… котята… яркое солнышко отражается от белого снега, обещая скорое наступление весны с душистыми цветами, свежей травкой и опять же котятами… а затем и лето придет, о, нежные поцелуи дождя, все такое чистое, умытое, но ты никогда всего этого не увидишь, если не отдашь нам то, что лежит у тебя в ящике, потому что вспыхнешь как факел, ты, хитрый, изворотливый, беспринципный, вяленый сукин сын!

Господин Кривс пошарил в ящике и достал еще один бархатный мешочек. Господин Тюльпан, с беспокойством взглянув на партнера, который если раньше и поминал котят, то лишь применительно к бочке с водой, взял мешочек и заглянул внутрь.

– Рубины, – сообщил он. – Причем чистые.

– А теперь убирайтесь, – прохрипел господин Кривс. – Немедленно. И никогда не возвращайтесь. Я никогда о вас не слышал и никогда вас не видел!

Он не спускал глаз с потрескивающего огня.

За последние несколько сотен лет господину Кривсу приходилось побывать в самых разных ситуациях, в том числе и самых опасных, но опаснее господина Кнопа с ним еще никогда никого не случалось. А также более психически неуравновешенного. Господин Кноп покачивался из стороны в сторону, а его взгляд постоянно блуждал по темным углам кабинета.

Господин Тюльпан потряс партнера за плечо.

– Ну что, ять, сворачиваем ему шею и отваливаем? – предложил он.

Кноп часто заморгал.

– Да, конечно, – сказал он, словно приходя в себя. – Хорошо. – Он посмотрел на зомби. – Думаю, сегодня я оставлю тебя в живых, – промолвил он, задувая пламя. – А завтра… кто знает?

Вроде и слова были подобраны правильно, но его угрозе почему-то не хватало убедительности.

А потом Новая Контора удалилась.

Господин Кривс сидел за столом и смотрел на закрытую дверь. Ему было совершенно ясно (а в подобных вопросах на мертвеца можно положиться), что оба его вооруженных секретаря, ветераны многих судебных боев, ни в какой помощи уже не нуждаются. Господин Тюльпан был настоящим профессионалом.

Достав из ящика стола лист писчей бумаги, господин Кривс написал печатными буквами несколько слов, вложил лист в конверт, запечатал его и вызвал еще одного помощника.

– Распорядись, чтобы тут убрали, – велел он секретарю, изумленно уставившемуся на своих павших товарищей. – А потом отнеси это де Словву.

– Которому, сэр?

Господин Кривс поморщился. Ну да, конечно.

– Лорду де Словву, – сказал он. – Не другому же.

Вильям де Словв перевернул страницу блокнота, едва успевая записывать. Братия таращилась на него, как на какое-то уличное представление.

– Поистине великим даром ты обладаешь, сэр, – заметил Арнольд Косой. – На сердце так легко и покойно становится, когда смотришь, как скользит по бумаге твой карандаш. Жаль, я так не умею. Но с этой, с механикой у меня всегда было не очень.

– Может, чашку чая? – предложил Человек-Утка.

– А вы здесь пьете чай?

– Конечно. Почему бы и нет? За кого ты нас принимаешь? – Человек-Утка с располагающей улыбкой поднял закопченный чайник и ржавую кружку.

Вильям решил проявить вежливость. Это было бы весьма уместно. Кроме того, вода ведь… кипяченая?

– Без молока, пожалуйста, – поспешно произнес он, весьма ярко представив себе местные заменители молока.

– А, я всем говорил, что ты настоящий жентльмен, – сказал Человек-Утка, наливая в кружку маслянистую коричневую жидкость. – Молоко в чае – что может быть отвратительнее? – Элегантным жестом он взял в руки тарелку и щипчики. – Ломтик лимона?

– Лимона? У вас есть лимон?

– О, даже господин Рон скорее согласится вымыть подмышки, чем пить чай без лимона, – заявил Человек-Утка, опуская ломтик в кружку Вильяма.

– И четыре кусочка сахара, – сказал Арнольд Косой.

Вильям сделал глоток чая. Он был густым и переваренным, но сладким и горячим. И слегка лимонным. Что ж, могло быть куда хуже, решил Вильям.

– Да, – продолжал Человек-Утка, разливая чай по кружкам, – с лимонами у нас тут хорошо. По два-три ломтика в день вылавливаем. И это минимум!

Вильям уставился на реку.

«Выплюнуть или проглотить? – подумал он. – О эта вечная дилемма».

– Господин де Словв, с тобой все в порядке?

– Гм-м.

– Сахара не многовато?

– Гм-м.

– Чай слишком горячий?

Вильям с облегчением выплюнул чай в сторону реки.

– Ага! – воскликнул он. – Да! Слишком горячий! Именно! Слишком горячий! Чудесный чай, но слишком горячий! Я пока поставлю его в сторонку, чтоб немного остыл, хорошо?

Он схватил блокнот и карандаш.

– Итак… э… Ваффлз, кого именно ты укусил?

Ваффлз залаял.

– Он их всех покусал, – перевел Вгорлекость. – Коль уж начал кусаться, чего останавливаться-то?

– А ты узнаешь тех, кого покусал?

– Он говорит, что узнает. Говорит, что у того здоровяка был привкус… ну, как же это называется?.. – Вгорлекость помолчал. – Как это там… такая большая миска с горячей водой и мылом?..

– Ванна?

Ваффлз зарычал.

– Да… Именно, – подтвердил Вгорлекость. – А от другого пахло дешевым маслом для волос. А от того, что был похож на Бо… на лорда Витинари, пахло вином.

– Вином?

– Да. А еще Ваффлз хочет извиниться за то, что укусил тебя. Слегка увлекся – воспоминания там, все такое. У нас… в смысле у собак очень физическая память. Понимаешь?

Вильям кивнул, потирая лодыжку. Описание вторжения в Продолговатый кабинет состояло сплошь из визга, лая и рычания. Ваффлз носился кругами в погоне за собственным хвостом, пока не наткнулся на ногу Вильяма.

– И Рон все это время носил его под пальто?

– Старикашку Рона никто не смеет даже пальцем тронуть, – провозгласил Вгорлекость.

– В это я вполне верю, – ответил Вильям и кивнул на Ваффлза. – Я хочу сделать его иконографию, – сказал он. – Все, что он сообщил… это поразительно! Но нам понадобится картинка, чтобы я смог доказать, что действительно разговаривал с Ваффлзом. Ну… через переводчика, конечно. Не хочу уподобляться «Инфо», которые отпечатывают всякие глупые бредни насчет говорящих собак.

Члены братии принялись шепотом спорить. Просьба Вильяма была воспринята без особого энтузиазма.

– Видишь ли, у нас тут место для избранных, – наконец пояснил Человек-Утка. – Не всем разрешается появляться здесь.

– Но прямо под мостом проходит дорожка! – воскликнул Вильям. – Сюда любой может забрести!

– Конешшно, – прошипел Генри-Гроб. – Первый раз забрести может любой. – Он закашлялся и ловко сплюнул мокроту в костер. – Но второй раз – никогда.

– Клятье! – закричал Старикашка Рон. – Колюшку в пасть? Да иди ты! А я им говорил! Десница тысячелетия и моллюск!

– Тогда вы можете сходить со мной в контору, – предложил Вильям. – В конце концов, вы ведь таскали его с собой, когда продавали листки, верно?

– Слишком опасно, – возразил Вгорлекость.

– А еще пятьдесят долларов не помогут сделать данный поход чуть менее опасным? – спросил Вильям.

– Еще пятьдесят долларов? – спросил Арнольд Косой. – Это ж целых… пятнадцать долларов?!

– Сто, – устало произнес Вильям. – Все это в интересах общества. Надеюсь, вы меня понимаете?

Братия вытянула шеи и закрутила головами.

– Не вижу, чтобы кто-нибудь нами интересовался, – наконец заявил Генри-Гроб.

Вильям шагнул вперед и совершенно случайно опрокинул кружку с чаем.

– Тогда пошли, – сказал он.

Господин Тюльпан начинал беспокоиться. Это было необычное для него ощущение. Что касается всяческих беспокойств, тут он предпочитал быть причиной, а не объектом. Но господин Кноп вел себя странно, и поскольку именно он осуществлял мыслительный процесс, это не могло не вызывать беспокойства. Господин Тюльпан умел думать лишь долями секунды, ну, или веками, когда дело касалось произведений искусства, тогда как на средних дистанциях он чувствовал себя весьма неуютно. Для этого ему и нужен был господин Кноп.

А теперь господин Кноп постоянно разговаривал сам с собой или молчал, уставившись в темноту.

– Пора, ять, отваливать? – спросил господин Тюльпан в надежде придать мыслям компаньона верное направление. – Деньги, ять, мы получили, даже, ять, с премиальными, какой смысл и дальше тут околачиваться?

Его беспокоило и то, как господин Кноп повел себя с этим, ять, законником. Навести оружие и не выстрелить – на господина Кнопа это было непохоже. Пустыми угрозами Новая Контора не раскидывалась. Она сама по себе была угрозой. А еще эти, ять, его слова: «Сегодня я оставлю тебя в живых…» Дилетантство, ять, какое-то.

– Я сказал, может, пора…

– Тюльпан, как ты думаешь, что происходит с людьми, после того как они умирают?

Господин Тюльпан был ошеломлен.

– Ну и вопросики, ять, у тебя! Ты ведь и сам знаешь, что с ними происходит!

– Знаю ли?

– Конечно, ять. Помнишь, нам одного парня пришлось оставить, ять, в амбаре, и закопать его мы смогли только через неделю? Помнишь, ять, во что он…

– Я имел в виду не тело!

– А, типа, религию и все такое?

– Да!

– Никогда, ять, не интересовался всей этой фигней.

– Никогда?

– Даже не думал, ять, ни разу. У меня есть картофелина, и это, ять, главное.

Лишь через некоторое время господин Тюльпан понял, что идет один, потому что господин Кноп остановился как вкопанный.

– Картофелина?

– Ну да. Вот, ношу на веревочке на шее. – Господин Тюльпан похлопал себя по широченной груди.

– А это как-то относится к религии?

– Конечно, ять! Главное – чтоб, когда ты умер, на тебе была картофелина. Тогда все будет тип-топ.

– И какая же религия об этом говорит?

– Фиг его знает. Ничего подобного не слышал, кроме как в нашей, ять, деревне. Я тогда совсем мальчишкой был. Мне все казались богами. Взрослые говорят детям: «Это, ять, бог», и ты веришь, а потом становишься взрослым и вдруг узнаешь, что этих богов – миллионы. То же самое с религией.

– Значит, главное – картофелина? И тогда все будет зашибись?

– Ага. Тебе будет разрешено вернуться и прожить, ять, еще одну жизнь.

– Даже если… – Господин Кноп проглотил комок в горле. Он оказался на территории, которой в его внутреннем атласе не существовало. – Даже если ты совершал всякие скверные поступки? Ну, те, которые считаются скверными?

– Типа, ять, головы отрубал? Или, ять, людей в пропасть сталкивал?

– Ага, типа того…

Господин Тюльпан фыркнул, на мгновение полыхнув носом.

– Ну-у… Главное, ять, чтоб ты действительно раскаялся. По правде раскаялся. Тогда все будет пучочком.

Господин Кноп был потрясен до глубины души, хотя некие смутные подозрения еще оставались. Но он не мог не чувствовать, что прошлое нагоняет его. Странные лица появлялись из темноты, странные голоса… на самом пределе слышимости. Он даже перестал оглядываться, потому что боялся увидеть кого-нибудь за своей спиной.

Мешок картошки стоит всего доллар.

– И это точно работает? – уточнил он.

– Спрашиваешь, ять. У нас дома, ять, все картошку носят, уж сотни лет как. Стали бы они таскать на шее картофелины, если б это, ять, не работало!

– Кстати, а где твой дом? Твоя родная деревня? Господину Тюльпану пришлось задуматься над ответом, потому что слишком толстой коростой была покрыта его память.

– Помню… лес, – наконец сказал он. – И… яркие свечи. И… тайны, – добавил он, глядя в пустоту.

– И картофелины?

Господин Тюльпан, вздрогнув, вернулся в настоящее.

– Ага, ять, их тоже помню. Картофелин до фига было. Но если у тебя есть картофелина, все будет в порядке.

– Но я… думал, нужно постоянно молиться гденибудь в пустыне, каждый день ходить в храм, петь песни, раздавать что-нибудь бедным?..

– Да, этим тоже можно заниматься, а как же? – подтвердил господин Тюльпан. – Но самое главное, ять, чтоб у тебя была картофелина.

– И тогда ты возвращаешься живым? – упорствовал господин Кноп, выискивая мелкий шрифт.

– Разумеется. А какой, ять, смысл возвращаться мертвым? Кому от этого легче?

Господин Кноп открыл рот, чтобы сказать еще что-то, как вдруг лицо его изменилось.

– Кто-то положил руку мне на плечо! – прошипел он.

– Господин Кноп, ты в порядке?

– Ты никого не видишь?

– Нет.

Господин Кноп, сжав кулаки, оглянулся. На улице было полно народу, но никто даже не смотрел в его сторону.

Он попытался восстановить перемешанные кусочки головоломки, из которых теперь состоял его мозг.

– Ладно, неважно, – пробормотал он. – Сейчас мы сделаем вот что… Вернемся в дом… Заберем остальные бриллианты, потом свернем Чарли шею, и… и… найдем овощную лавку… Картофелина должна быть какой-нибудь особой?

– Нет.

– Отлично… Но сначала…

Господин Кноп резко прервался, и буквально миг спустя тихие шаги за его спиной тоже замерли. Этот проклятый вампир что-то с ним сделал. Темнота была похожа на тоннель, в котором…

Господин Кноп верил в угрозы, верил в насилие, а еще в такие вот минуты он верил в месть. Внутренний голос, который в последнее время заменял благоразумие, пытался протестовать, но был быстро подавлен более глубинными и животными инстинктами.

– Это вампир во всем виноват, – заявил господин Кноп. – А убить вампира… эй… это ж практически доброе деяние, верно? – Он заметно повеселел. Благочестивые деяния обещали спасение души. – Всем известно, что вампиры представляют собой темные оккультные силы. Может, это даже будет засчитано в мою пользу, а?

– Ага. Вот только… нам ли не по фигу?

– Мне – нет.

– Ну, ять, как скажешь.

Даже господин Тюльпан не посмел возразить словам, произнесенным таким голосом. Когда нужно было доставить кому-нибудь неприятности, изобретательность господина Кнопа не знала границ. И неписаный кодекс чести гласил: оскорбление нельзя оставлять без ответа. Известная истина. А кроме того, общая нервозность начинала просачиваться даже в его мозг, источенный ароматическими солями для ванн и глистогонными средствами. Господина Тюльпана всегда восхищало умение господина Кнопа не бояться трудностей. К примеру, длинных предложений.

– И чем мы его, ять? – спросил он. – Колом?

– Нет, – покачал головой господин Кноп. – На сей раз я хочу действовать наверняка.

Слегка трясущейся рукой он прикурил самокрутку, после чего чуть наклонил спичку, позволив ей ярко вспыхнуть.

– А. Понял, ять, – кивнул господин Тюльпан.

– Тогда за дело, – сказал господин Кноп.

Рокки посмотрел на печати, приколоченные вокруг двери в городской дом де Словвов, и нахмурился.

– А енто шо? – спросил он.

– Это значит, что данный дом находится под охраной Городских Гильдий, – объяснила Сахарисса, пытаясь открыть замок. – Типа как проклятие. Только куда эффективнее.

– А енто ведь знак Гильдии Убийц? – уточнил тролль, показывая на грубый герб с изображением плаща, кинжала и двойного креста.

– Да. И он говорит, что на любого посмевшего проникнуть в этот дом автоматически заключается контракт.

– Не хотелось бы, чтобы енти типы меня за-контрак-чи-ли. Хорошо, что у тебя есть ключ…

Замок щелкнул, дверь распахнулась.

Сахариссе доводилось бывать в нескольких богатых анк-морпоркских домах, владельцы которых, проводя ту или иную благотворительную акцию, выставляли часть своего жилища на всеобщее обозрение. Но она даже не представляла себе, как разительно меняется дом, когда его бросают жильцы. Холл выглядел угрожающим и немыслимо большим. Дверные проемы были слишком широкими, потолки – слишком высокими. Затхлая пустота наваливалась как головная боль.

Рокки за ее спиной зажег две лампы, но даже после этого тени не отступили.

К счастью, найти главную лестницу оказалось достаточно просто, и, следуя торопливо надиктованным Вильямом указаниям, Сахарисса прошла в анфиладу комнат, в которой легко уместился бы весь ее дом. Оттуда она попала в небольшую залу, увешанную плечиками с нарядами. Это и был гардероб.

Что-то поблескивало в полумраке. От платьев сильно пахло нафталином.

– Интересно… – сказал подошедший сзади Рокки.

– Ты про запах? Это чтобы отпугнуть моль, – пояснила Сахарисса.

– Да не, я про все енти следы, – ответил тролль. – Они и в коридоре были.

Сахарисса с трудом оторвала взгляд от нарядов и посмотрела на пол. Тонкий слой пыли был определенно нарушен.

– Э… Может, уборщица? – неуверенно предположила она. – Должен же хоть кто-то приходить сюда. Чтобы проверить, все ли в порядке.

– Пыль подметают, а не пытаются затоптать до смерти.

– Ну… есть еще сторожа… все такое… – неуверенно произнесла Сахарисса.

Синее платье словно кричало: «Надень меня, я тебе подойду. Посмотри, как я искрюсь и переливаюсь».

Рокки тронул перевернутую кем-то коробку. Выкатившиеся из нее нафталиновые шарики оставили в пыли четкие дорожки.

– Похоже, моли енти шарики понравились, – сказал он.

– Слушай, это платье не кажется тебе слишком… открытым? – спросила Сахарисса, прикладывая к себе платье.

Рокки явно забеспокоился. Его наняли на работу вовсе не потому, что он обладал тонким эстетическим вкусом или в совершенстве владел разговорным языком среднего класса.

– Тебя, госпожа, особо-то и не закроешь, – наконец высказал он свое мнение.

– Я имела в виду, не буду ли я выглядеть в нем как легкодоступная женщина!

– А, понял, – сообразив, обрадовался Рокки. – Нет. Определенно нет.

– Правда?

– Конечно. Через все енти юбки попробуй проберись.

Сахарисса сдалась.

– Что ж, полагаю, госпожа Рассадница сможет сделать его немного шире… – задумчиво произнесла она.

Ей страшно хотелось остаться – платьев было так много! – но она чувствовала себя тут посторонней и была почти уверена в том, что женщина, у которой сотни платьев, скорее заметит пропажу одного из них, чем та, у которой и дюжины не наберется. Как бы то ни было, этот пустой и темный дом начинал действовать ей на нервы. Тут было слишком много призраков.

– Ладно, пора возвращаться.

Когда они добрались до середины холла, кто-то вдруг запел. Слова песни были неразборчивы, а мелодией явно управляло большое количество алкоголя, но тем не менее это была песня, и доносилась она откуда-то снизу.

Сахарисса глянула на Рокки, однако тролль лишь пожал плечами.

– Верно, моль си-бе-молит, обожравшись ентих своих шариков, – сказал он.

– Скорее всего, местный сторож. Тут ведь должен быть какой-нибудь сторож? Может, нужно сообщить ему, что мы заходили? – нерешительно предложила Сахарисса. – Мне кажется невежливым просто взять что-то и убежать…

Она подошла к зеленой двери под лестницей и распахнула ее. Песня стала громче, но сразу прекратилась, стоило Сахариссе крикнуть в темноту:

– Прошу прощения?

– Привет! – после некоторого молчания отозвался кто-то. – Как поживаете? Я просто-таки замечательно!

– Это всего лишь, э-э… я? Мне Вильям разрешил? – Данное утверждение Сахарисса произнесла скорее как вопрос, причем таким тоном, словно извинялась перед взломщиком за то, что застала его на месте преступления.

– Господин Нафталиновый Нос? Ой! – донесся из темноты под лестницей голос.

– Э… у тебя там все в порядке?

– Никак не могу… ха-ха-ха… Клятые цепи… хаха-ха…

– Может, ты… болен?

– Нет, совсем нет, просто чуток тогось…

– Чуток чегось? – переспросила Сахарисса, чистая и непорочная девушка.

– Ну, тогось… чегось в бочки наливают…

– Так ты просто пьян?

– Прально! Прямо в точку! Пьян… как… как это… вонючее такое животное… ха-ха-ха…

Снизу донесся звон стекла.

Слабый огонь лампы осветил нечто похожее на винный погреб, мужчину, сидящего на приставленной к стене скамейке, и цепь, которая тянулась от лодыжки мужчины к вмурованному в пол кольцу.

– Ты что, узник? – изумилась Сахарисса.

– Аха-ха…

– И давно ты тут сидишь? – Она стала осторожно спускаться по лестнице.

– Много… лет…

– Лет?

– Ну, я тут, это, многолетничаю… – Мужчина взял в руку бутылку и уставился на этикетку. – Вот… год Непорочного Верблюда… хороший был год… а это… год Преображенной Крысы… еще один удачный год… Хорошие времена были… все… Хотя от закуси не отказался бы.

Познания Сахариссы в данной области не распространялись дальше того, что «Шато Мезон» – это весьма популярное вино. Но людей не сажают на цепи для того, чтобы они пили вино – пусть даже эфебское, от которого бокал намертво приклеивается к столу.

Она подошла чуть ближе, и свет упал на лицо узника. На этом лице застыла глупая улыбка серьезно пьяного человека, и тем не менее оно было весьма узнаваемым. Это самое лицо Сахарисса видела каждый день на монетах.

– Э… Рокки, – сказала она. – Э… не мог бы ты спуститься сюда на минутку?

Дверь с треском распахнулась, и тролль кубарем скатился по лестнице. В буквальном смысле кубарем и в буквальном смысле скатился.

– А вот и господин Чих! – воскликнул Чарли, приветственно поднимая бутылку. – Вся банда в сборе! Ура!

Рокки с трудом поднялся на ноги. Господин Тюльпан спустился по лестнице следом, по пути оторвав косяк. Тролль вскинул было кулаки, принимая классическую стойку боксера, но господин Тюльпан был менее щепетилен в данных вопросах – он просто треснул тролля по башке крепкой, как железо, древней доской. Рокки рухнул, словно подрубленное дерево.

И только потом взгляд бешено вращающихся глаз великана попытался сосредоточиться на Сахариссе.

– А ты, ять, что за цаца?

– Следи за своим языком! – рявкнула она в ответ. – Как ты смеешь сквернословить в присутствии дамы?!

Ее заявление привело господина Тюльпана в некоторое замешательство.

– Когда это, ять, я сквернословил?

– Я уже видела тебя где-то… Ага, так я и знала: ты не настоящая монахиня! – триумфально заявила Сахарисса.

Раздался щелчок арбалета. Иногда даже совсем тихий звук разносится очень далеко и обладает невероятной убедительностью.

– Порой в голову приходят мысли настолько кошмарные, что их даже не хочется думать, – сказал тощий мужчина, стоявший на верхних ступенях и смотревший на нее вдоль ствола миниатюрного арбалета. – Что ты здесь делаешь, госпожа?

– А ты брат Кноп! Но у вас нет права находиться здесь! А вот у меня есть, потому что у меня ключ!

Некоторые части мозга Сахариссы, которые отвечали за такие вещи, как ужас и предчувствие близящегося Смерти, попытались быть услышанными, но были проигнорированы, поскольку, являясь частью Сахариссы, привлекали к себе внимание чересчур тактично.

– Ключ? – переспросил господин Кноп, спускаясь по лестнице. Арбалет был по-прежнему направлен на Сахариссу. Даже пребывая в крайне нестабильном состоянии, господин Кноп оставался весьма целенаправленным человеком. – И кто тебе его дал?

– Не подходи! Не смей приближаться ко мне! Если ты подойдешь ко мне, я… я… я напишу об этом!

– Правда? Слово, конечно, может ранить, но это не смертельно, – пожал плечами господин Кноп. – Я слышал много…

Он остановился и поморщился. Казалось, он вот-вот упадет на колени, но потом господин Кноп словно бы взял себя в руки. Он снова посмотрел на Сахариссу.

– Ты пойдешь с нами, – приказал он. – Только не надо угрожать, мол, кричать будешь и так далее, ведь здесь, кроме нас, никого нет, а я… за свою жизнь… слышал… немало… криков…

И снова он как будто лишился всех сил, но тут же опять пришел в себя. Сахарисса с ужасом смотрела на дрожащий в его руках арбалет. Части ее мозга, которые голосовали за молчание как главное средство выживания, наконец были услышаны.

– А что, ять, с этими двумя? – спросил господин Тюльпан. – Прям щас придушим?

– Закуй тролля в кандалы, и пусть сидят.

– Но, ять…

– Пусть сидят!

– Ты уверен, что чувствуешь себя нормально? – спросил господин Тюльпан.

– Нет! Не уверен! Но не трогай их, понял? У нас нет времени!

– У нас, ять, куча…

– Но не у меня! – перебил господин Кноп и подошел к Сахариссе. – Кто дал тебе ключ?

– Я не собираюсь…

– Хочешь, чтобы господин Тюльпан сделал ручкой нашим бессознательным друзьям?

У господина Кнопа гудела голова, поэтому его разум, несколько утративший способность к пониманию морального порядка вещей, сделал вывод, что все нормально, ничего страшного. Ведь их тени будут преследовать господина Тюльпана, а не его…

– Этот дом принадлежит лорду де Словву, и ключ мне дал его сын! – с ликующим видом заявила Сахарисса. – Вот так! Ты видел Вильяма! В конторе новостного листка! Теперь-то ты понимаешь, во что вы впутались?

Господин Кноп молча смотрел на нее. А потом произнес:

– Очень скоро мы это выясним. Не пытайся бежать. Самое главное, не кричи. Иди нормальным шагом, и все будет… – Он помолчал. – Я собирался сказать, что все будет в порядке. Глупость какая, не правда ли?

Нищая Братия и Вильям продвигались по улицам города. Именно продвигались, а не шли, поскольку назвать этот процесс ходьбой было бы неправильно. Окружающий мир обитатели подмостовья воспринимали как вечный театр, картинную галерею, мюзик-холл, ресторан и плевательницу. А кроме того, ни одному из членов братства и в голову не могло прийти, что кратчайший путь между двумя точками – это прямая.

Пудель Душка также присоединился к процессии, стараясь держаться как можно ближе к центру группы. А вот Вгорлекости нигде не было видно. Вильям предложил нести Ваффлза, поскольку чувствовал, что это его долг. Долг размером не меньше ста долларов. Таких денег у Вильяма не было, но он рассчитывал на то, что завтрашний выпуск листка окупит все расходы. Кроме того, люди, которые также охотились за песиком, вряд ли посмеют предпринять что либо сейчас, на улице, среди бела дня, который, впрочем, трудно было назвать белым. Облака старыми одеялами затянули небо, опускающийся сверху туман встретился с поднимающимися от реки испарениями, и свет практически исчез.

По пути Вильям пытался придумать заголовок. Пока это удавалось с большим трудом. Сказать нужно было так много, а у него никогда не получалось уместить всю запутанность мира в каких-то трех-четырех словах. Вот Сахарисса в этом была настоящим спецом, поскольку относилась к словам как к набору букв, которые можно сколачивать вместе, как тебе заблагорассудится. Самый лучший заголовок, очень красиво уложившийся в одну колонку, она придумала к статье о какой-то нудной межгильдиевой сваре:

ГИЛЬДИИ

ДЕРУТСЯ,

ТОЛЬКО

ТЕШАТСЯ

Вильям так и не привык оценивать слова по их длине, а Сахарисса приобрела эту привычку всего за два дня. Ему уже пришлось просить ее перестать называть лорда Витинари «НАШ БОСС». Формально это звание было правильным, и слово «босс» действительно можно было найти в некоторых передовых словарях, и эти два слова очень красиво помещались друг под другом… но один их вид заставлял Вильяма чувствовать себя каким-то незащищенным.

Поглощенный этими раздумьями, Вильям в сопровождении братии наконец добрел до словопечатни. И не обнаружил там ничего странного, пока не увидел лица гномов.

– А вот и наш писака, – радостно объявил господин Кноп, делая шаг вперед. – Господин Тюльпан, прикрой, пожалуйста, дверь.

Одной рукой господин Тюльпан захлопнул дверь. Вторая его рука закрывала рот Сахариссе. При виде Вильяма девушка выпучила глаза.

– А, ты принес нам нашего песика, – продолжил господин Кноп.

Ваффлз зарычал, а Вильям сделал шаг назад.

– Стража будет здесь с минуты на минуту, – предупредил он.

Ваффлз продолжал рычать, постепенно усиливая напор.

– Честно говоря, мне это все равно, – отмахнулся господин Кноп. – После всего того, что я пережил. После того, кого я пережил. Где этот ваш клятый вампир?

– Понятия не имею! – огрызнулся Вильям. – Что я ему, нянька?

– Правда? В таком случае позволь мне ответить столь же резко! – рявкнул господин Кноп, поднимая свой арбалет к лицу Вильяма. – Если он не появится здесь через две минуты, я…

Ваффлз вырвался из объятий Вильяма. Его лай был пронзительным и захлебывающимся, как у любой обезумевшей от ярости маленькой собачки. Кноп попятился, вскидывая одну руку, чтобы защитить лицо. Арбалет выстрелил. Стрела попала в лампу над отпечатной машиной. Лампа взорвалась.

Горящее масло хлынуло вниз. Его брызги, разлетаясь во все стороны, падали на чушки отпечатного сплава, старых коней-качалок и гномов.

Господин Тюльпан, бросившись на помощь партнеру, выпустил Сахариссу, и, крутанувшись в медленном танце стремительно развивающихся событий, девушка сильно ударила его коленкой в то самое место, форма которого способна придать любому корнеплоду массу забавности.

Вильям ловко перехватил ее, доволок до двери и вытолкнул на свежий, морозный воздух. Нищие, инстинктивно реагировавшие на огонь примерно так же, как на воду и мыло, обратились в бегство. Прорвавшись сквозь их паническую волну обратно в печатню, Вильям увидел, что зал уже вовсю полыхает. Гномы тщетно пытались потушить горящий мусор. Несколько из них с угрожающим видом надвигались на стоящего на коленях и отчаянно блюющего господина Тюльпана. Господин Кноп кружился на месте, размахивая взбешенным Ваффлзом, который умудрялся рычать даже сквозь прокушенную до кости руку врага.

Вильям поднял сложенные ладони к губам.

– Уходите все немедленно! – закричал он. – Банки!

Некоторые гномы услышали его и посмотрели на полки со старыми банками – как раз в тот самый момент, когда в воздух взлетела первая крышка.

Банки были совсем древними, еще много лет назад они превратились в ржавчину, развалиться которой не давала лишь прочно застывшая химическая грязь. Вслед за первой задымились и другие банки.

Господин Кноп плясал по полу, но никак не мог стряхнуть с руки обезумевшего от злости песика.

– Отцепи же от меня эту тварь! – крикнул он своему партнеру.

– Какое, ять, отцепи! Не видишь, ять, я горю! – проорал в ответ господин Тюльпан, хлопая ладонью по рукаву.

Из облака пламени и дыма вылетела банка, в которой некогда очень давно хранилась эмаль. Кувыркаясь и издавая зловещее шипение, банка пересекла словопечатню и взорвалась об отпечатную машину.

Вильям схватил Хорошагору за руку.

– Уходим, говорю!

– Моя машина! Она горит!

– Лучше она, чем мы! Бежим!

Считается, что гномы любят железо и золото куда сильнее, чем, допустим, людей. Впрочем, это логично объясняется: запасы железа и золота весьма ограничены, тогда как людей, куда ни плюнь, с каждым днем становится все больше. Хотя, кстати, так считают вовсе не гномы, а люди, подобные господину Крючкотвору.

Но что для гномов действительно важнее всего на свете, так это имущество. Без имущества представитель любого разумного вида не более чем смышленое животное.

Отпечатники толпились у сарая с топорами наготове. Из дверей валил удушливый коричневый дым. Языки пламени вырывались между стропил. Несколько секций оловянной крыши выгнулись и обрушились.

Вдруг из дверей словопечатни вылетел какой-то тлеющий шар, и трое гномов, разом взмахнув топорами, едва не искалечили друг друга.

Это был Ваффлз. Шкура его дымилась, но глаза ярко сверкали, он все еще рычал и лаял.

Наконец песик позволил Вильяму взять себя на руки. Вид у Ваффлза был триумфальный. Навострив уши, песик продолжал смотреть на дверь.

– Все кончено, – подвела итог Сахарисса.

– Должно быть, им удалось улизнуть через черный ход, – сказал Хорошагора. – Боддони, пошли кого-нибудь проверить.

– Какой отважный песик, – похвалил Вильям.

– «Смелый» лучше, – рассеянно произнесла Сахарисса. – Всего шесть букв. Красивее выглядит в один столбец в боковой колонке. Впрочем, «отважный» тоже сойдет, потому что мы получим:

ОТВАЖНЫЙ

ПЕС УМЫЛ

НЕГОДЯЕВ

Хотя он их, конечно, не умывал.

– Жаль, я не умею мыслить заголовками, – поеживаясь, сказал Вильям.

В подвале было холодно и сыро.

Господин Кноп заполз в угол и наконец потушил тлеющую одежду.

– Ну, мы, ять, попали, – простонал господин Тюльпан.

– Ничего подобного, – откликнулся господин Кноп. – Тут сплошной камень! Потолок, стены, пол. А камень не горит, понятно? Просто пересидим здесь, пока все не закончится.

Господин Тюльпан прислушался к шуму бушевавшего наверху пожара. Красные и желтые отсветы плясали на полу под люком.

– Мне это, ять, совсем не нравится, – сказал он.

– Бывало и хуже.

– А мне это, ять, совсем не нравится!

– Главное – не суетится. Мы выберемся. Я не для того был рожден, чтобы зажариться!

Пламя ревело вокруг отпечатной машины. Последние банки краски летали по воздуху, осыпая все вокруг горящими каплями.

В самом сердце пожара пламя было желто-белым и уже подбиралось к железным формам с шрифтом.

Серебристые капли проступили вокруг заляпанных краской свинцовых букв. Литеры смещались, оседали, сплавлялись вместе. Некоторое время на поверхности жидкого металла плавали целые слова и фразы, такие как «правда», «сделает вас свободным», а потом и они исчезли. Из раскалившейся докрасна отпечатной машины, из дымящихся деревянных ящиков, из многочисленных шрифтовых касс потекли тонкие ручейки. Они встречались друг с другом, становились шире и текли дальше. Скоро пол превратился в живое пульсирующее зеркало, в котором отражались перевернутые оранжево-желтые язычки пламени.

Отдыхавшие на верстаке Отто саламандры почувствовали тепло. Им нравилось тепло. Их предки зародились в жерлах вулканов. Саламандры проснулись и довольно заурчали.

Господин Тюльпан, загнанным зверем метавшийся по подвалу, поднял одну из клеток и уставился на саламандр.

– А это, ять, что за твари? – проворчал он и швырнул клетку обратно на верстак. Потом он заметил стоящую рядом банку темного стекла. – Глянь, какая-то надпись… «Очень осторожно, битте!!!» Что это, ять, за «битте»? Бить ее, что ли, осторожно?

Угри уже были встревожены. Они тоже чувствовали тепло, но в отличие от саламандр были обитателями глубоких пещер и ледяных подземных ручьев.

Свой протест они не преминули выразить в форме темного света.

Бо́льшая его часть прошла прямо сквозь мозг господина Тюльпана. Впрочем, тому, что осталось от этого потрепанного органа, уже никакие перипетии были не страшны. А кроме того, господин Тюльпан очень редко пользовался мозгом, поскольку ни к чему, кроме головной боли, это не приводило.

Но в мозгу возникли отрывочные воспоминания о снеге, хвойных лесах, пылающих домах и церквушке. Именно в церквушке спрятались люди… Он был совсем маленьким. Но помнил огромные красивые картины, помнил, что таких изумительных красок не видел больше нигде и никогда…

Господин Тюльпан зажмурился и выронил банку. Которая упала на пол и разбилась. Угри отреагировали на происшедшее еще одной вспышкой темного света. После чего торопливо выползли из осколков, прошуршали вдоль стены и забились в трещины меж камней.

Господин Тюльпан обернулся на раздавшийся за спиной странный звук. Его партнер стоял на коленях и раскачивался, схватившись руками за голову.

– Ты, ять, как?

– Они у меня за спиной! – прошептал Кноп.

– Старина, здесь, ять, никого нет. Только ты и я.

Господин Тюльпан похлопал Кнопа по плечу. Он не знал, как реагировать на происходящее, и от напряженных размышлений вены у него на лбу стали напоминать багровые шланги. Воспоминания уже улетучились. Господин Тюльпан еще в юношеском возрасте научился их редактировать. Кстати, о воспоминаниях… Что господину Кнопу сейчас точно не помешает, так это пара-другая приятных воспоминаний.

– Слышь, а помнишь, ять, как Герхард-Башмак со своими ребятами запер нас в том щеботанском подвале? – спросил господин Тюльпан. – И помнишь, ять, что мы с ним потом сделали?

– Да, – ответил господин Кноп, уставившись на пустую стену. – Помню.

– А того, ять, старика из Орлеи, который случайно оказался дома? Старика, ять, помнишь? Мы тогда заколотили дверь и…

– Заткнись! Заткнись!

– Вот, ять, спасибо. Просто пытался тебя подбодрить…

– Мы не должны были убивать всех этих людей… – прошептал господин Кноп.

– Это, ять, почему? – удивился господин Тюльпан.

Нервозность Кнопа оказалась заразной. Господин Тюльпан вытащил из-под рубашки кожаный шнурок и с облегчением нащупал висевший на груди клубень. Во времена страшных испытаний что может быть лучше старой доброй картофелины?

Стук капель за спиной заставил его обернуться, и господин Тюльпан мгновенно повеселел.

– А вот и дождик, ять!

Из люка на пол подвала падали серебристые капли.

– Это не вода! – заорал Кноп, вскакивая на ноги.

Капли начали падать чаще, потом превратились в непрерывный поток. Серебристый ручеек с глухим шумом падал на пол, создавая горку прямо под люком, но странной жидкости становилось все больше, и она начала растекаться по подвалу.

Кноп и Тюльпан прижались к дальней стенке.

– Это расплавленный свинец, – сообщил Кноп. – Гномы отпечатывают им свой листок!

– И много его будет?

– Здесь, внизу? Не больше двух дюймов, когда растечется по всему полу!

Лужа расплавленного металла подползла к противоположной стене, и стоявший там верстак Отто задымился.

– Нужно на что-то встать! – воскликнул Кноп. – Пока свинец не остынет! На улице сейчас холодно, так что остынет он быстро!

– Куда, ять, встать?! Друг другу на головы?!

Господин Кноп закрыл глаза ладонью и набрал полную грудь нагретого серебристым дождем воздуха.

Затем убрал руку и открыл глаза. Господин Тюльпан смотрел на него, как послушный щенок. Из них двоих думал только господин Кноп.

– У меня есть… план, – сказал он.

– Правда, ять? Выкладывай.

– Я ведь умею придумывать планы, а?

– Конечно, ять. У тебя не башка, а чудо, ять, природы. Помню, как ты придумал свернуть…

– И я всегда думаю о благе Конторы, верно?

– Ну да.

– Поэтому… мой нынешний план… вряд ли можно назвать идеальным, но… сойдет и такой. Дай-ка мне сюда свою картофелину!

– Что?

Господин Кноп резко выбросил руку, и арбалет оказался всего в нескольких дюймах от горла господина Тюльпана.

– Нет времени спорить! Давай картофелину, и побыстрее. Сейчас нельзя думать!

Господин Кноп умел находить выход из самых безнадежных ситуаций, поэтому господин Тюльпан несколько неуверенно, но все же снял шнурок с картофелиной с шеи и передал его напарнику.

– Отлично, – кивнул господин Кноп. Одна его щека задергалась. – А теперь давай прикинем…

– Быстрее, ять, прикидывай! – воскликнул господин Тюльпан. – Эта фигня совсем близко!

– …Давай прикинем. Я, господин Тюльпан, совсем маленький. Ты не сможешь на меня встать. Значит, я не гожусь. А ты, господин Тюльпан, большой. И я не хочу, чтобы ты мучился.

И он нажал на курок. Выстрел был точным.

– Прости, – сказал господин Кноп под аккомпанемент свинцовых капель. – Прости меня. Я не хотел. Прости. Но я не для того был рожден, чтобы зажариться…

Господин Тюльпан открыл глаза.

Вокруг было темно, но что-то говорило о том, что на пасмурном небе, за тучами, скрываются звезды. Ветра не было, однако слышался слабый звук, похожий на шелест сухой листвы.

Он немного выждал – вдруг что-то произойдет? – а потом крикнул:

– Здесь, ять, есть кто-нибудь?

– ТОЛЬКО Я, ГОСПОДИН ТЮЛЬПАН.

Часть темноты открыла похожие на синие угольки глаза и посмотрела на него.

– Прикинь, ять, этот подонок украл мою картофелину. А ты, ять, Смерть?

– ПРОСТО СМЕРТЬ, ЕСЛИ НЕ ВОЗРАЖАЕШЬ. А ТЫ КОГО ЖДАЛ?

– Ждал? Зачем?

– ЧТОБЫ ПРИЗНАТЬ ТЕБЯ СВОИМ.

– Честно говоря, не знаю. Никогда, ять, не думал…

– И ДАЖЕ НИКОГДА НЕ ПЫТАЛСЯ ПРЕДПОЛОЖИТЬ?

– Я одно, ять, всегда знал: должна быть картофелина, тогда все будет в порядке, – повторил господин Тюльпан некогда услышанное.

Эта фраза пришла в голову вместе с четкими воспоминаниями о мертвых, увиденных с высоты двух футов и трех лет от роду. Старики что-то бубнили, старухи плакали. Лучи света пробивались сквозь высокие святые окна. Ветер завывал под дверью, а уши пытались расслышать шаги солдат. Своих, чужих – уже неважно, когда война длится так долго…

Смерть смерил тень господина Тюльпана долгим холодным взглядом.

– ЧТО, И ВСЁ?

– Ну да.

– ПРОСТО КАРТОФЕЛИНА? А МОЖЕТ, ЧТО-ТО ЕЩЕ ДОЛЖНО БЫТЬ?

…Ветер завывал под дверью, запах масляных ламп, немного кисловатый запах свежего снега, проникающего в…

– Ну… там сожаления всякие… – пробормотал господин Тюльпан.

Он чувствовал себя потерянным в этом темном мире. И не было картофелины, за которую можно было бы ухватиться.

…Подсвечники… Они были сделаны из золота сотни лет назад… А из еды только картошка, выкопанная из-под снега, зато подсвечники из золота, а еще какая-то старуха, она сказала: «Главное – чтоб картошка была, тогда все будет хорошо…»

– А КАК НАСЧЕТ БОГА? ЕСТЬ САМЫЕ РАЗНЫЕ БОГИ. ТЕБЕ О НИХ НЕ РАССКАЗЫВАЛИ?

– Нет…

– ВОТ ПРОКЛЯТЬЕ. ПОЧЕМУ ИМЕННО Я ДОЛЖЕН С ЭТИМ РАЗБИРАТЬСЯ? – Смерть вздохнул. – ТЫ ВЕРИШЬ, НО ПРОСТО ТАК. ВЕРИШЬ ВООБЩЕ, А НЕ ВО ЧТО-ТО ИЛИ В КОГО-ТО.

Господин Тюльпан, повесив голову, встал. В голову тонкой струйкой, как кровь из-под двери, текли воспоминания. И дверная ручка уже гремела, и замок был сломан.

Смерть кивнул ему.

– ХОТЯ… У ТЕБЯ ЕСТЬ ТВОЯ КАРТОФЕЛИНА.

Рука господина Тюльпана нащупала кожаный шнурок на шее. На шнурке висело нечто сморщенное и твердое, мерцающее призрачным светом.

– А я думал, он ее, ять, забрал! – воскликнул господин Тюльпан, и лицо его озарилось надеждой.

– НУ, КАРТОФЕЛИНА – ДЕЛО НАЖИВНОЕ…

– Значит, все будет в порядке?

– А ТЫ САМ-ТО КАК СЧИТАЕШЬ?

Господин Тюльпан проглотил комок в горле. Здесь ложь долго не жила. И более свежие воспоминания уже просачивались из-под двери, кровавые и мстительные.

– Думаю, картошка тут не поможет… – пробормотал он.

– ТЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО РАСКАИВАЕШЬСЯ?

Неожиданно у господина Тюльпана заработали участки мозга, давно закрытые, более того, даже не открывавшиеся с самого рождения.

– Мне-то откуда знать? – буркнул он.

Смерть махнул рукой. Костлявые пальцы описали дугу, вдоль которой пролегла череда песочных часов.

– НАСКОЛЬКО Я ЗНАЮ, ТЫ БОЛЬШОЙ ЗНАТОК ИСКУССТВА, ГОСПОДИН ТЮЛЬПАН. Я, В НЕКОТОРОМ СМЫСЛЕ, ТОЖЕ.

Смерть выбрал одни из часов и взял их. Вокруг затанцевали образы – яркие, но нереальные, как тени.

– Что это? – спросил Тюльпан.

– ЖИЗНИ, ГОСПОДИН ТЮЛЬПАН, ПРОСТО ЖИЗНИ. КОНЕЧНО, НЕ ВСЕ ИЗ НИХ ШЕДЕВРЫ, ЧАСТЕНЬКО ОНИ НАИВНЫ В ЧУВСТВАХ И ДЕЙСТВИЯХ, НО ВСЕГДА ПОЛНЫ НЕОБЫЧНОСТЕЙ И СЮРПРИЗОВ, И КАЖДАЯ – ПО-СВОЕМУ РАБОТА ГЕНИЯ. ВПРОЧЕМ, ВСЕ БЕЗ ИСКЛЮЧЕНИЯ МОГУТ БЫТЬ ПРЕДМЕТАМИ… КОЛЛЕКЦИОНИРОВАНИЯ. – Господин Тюльпан попятился, когда Смерть поднял песочные часы. – ДА, НЕСОМНЕННО. И ЕСЛИ БЫ МНЕ ПРИШЛОСЬ ОПИСАТЬ ЭТИ ЖИЗНИ, ГОСПОДИН ТЮЛЬПАН, Я БЫ НАЗВАЛ ИХ… НЕДОЖИТЫМИ.

Смерть выбрал еще одни часы.

– А, НУГГА ВЕЛЬСКИЙ. ТЫ ЕГО, РАЗУМЕЕТСЯ, НЕ ПОМНИШЬ. ОН ПРОСТО НЕ ВОВРЕМЯ ВЕРНУЛСЯ В СВОЮ ЛАЧУГУ. ТЫ БЫЛ ВЕСЬМА ЗАНЯТЫМ ЧЕЛОВЕКОМ, ПОЭТОМУ НЕ МОЖЕШЬ ПОМНИТЬ ВСЕХ. СЛЕДУЕТ ОБРАТИТЬ ВНИМАНИЕ НА УМ ГОСПОДИНА НУГГИ, БЛЕСТЯЩИЙ УМ, КОТОРЫЙ В ДРУГИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ МОГ БЫ ИЗМЕНИТЬ МИР, НО ОБРЕЧЕН БЫЛ ПОЯВИТЬСЯ НА СВЕТ В ТО ВРЕМЯ И В ТОМ МЕСТЕ, ГДЕ ЖИЗНЬ БЫЛА НЕ БОЛЕЕ ЧЕМ ЕЖЕДНЕВНОЙ БЕЗНАДЕЖНОЙ БОРЬБОЙ ЗА ВЫЖИВАНИЕ. ТЕМ НЕ МЕНЕЕ В СВОЕЙ КРОХОТНОЙ ДЕРЕВЕНЬКЕ ОН ДЕЛАЛ ВСЕ, ЧТО МОГ, ВПЛОТЬ ДО ТОГО САМОГО ДНЯ, КОГДА ЗАСТАЛ ТЕБЯ ЗА КРАЖЕЙ СВОЕГО ПАЛЬТО…

Господин Тюльпан поднял дрожащую руку.

– Наверное, именно сейчас вся жизнь должна пробежать у меня перед глазами? – спросил он.

– ВСЕ НЕМНОГО НЕ ТАК.

– А как же?

– ТОТ ОТРЕЗОК МЕЖДУ ТВОИМ РОЖДЕНИЕМ И ТВОИМ УМИРАНИЕМ… ОН И ЕСТЬ ТВОЯ ЖИЗНЬ, ГОСПОДИН ТЮЛЬПАН, КОТОРАЯ ПРОХОДИТ ПЕРЕД ГЛАЗАМИ ДРУГИХ ЛЮДЕЙ…

К тому времени, когда подоспели големы, все было кончено. Пожар был неистовым, но кратковременным. Он прекратился, потому что больше гореть было нечему. Толпа, обычно собиравшаяся на подобные зрелища, уже разошлась, единодушно постановив, что сегодняшний пожар был так себе, ведь никто так и не погиб.

Стены сарая выстояли, хотя почти половина оловянной крыши обвалилась. Пошел снег с дождем, снежинки и капли шипели, падая на раскаленные камни, по которым, осторожно обходя кучи обугленных обломков, шел Вильям.

Отпечатную машину тускло освещали еще непогасшие язычки пламени. Вильям услышал, как стонут и звенят на поверхности металла дождевые капли.

– Можно отремонтировать? – поинтересовался он у подошедшего Хорошагоры.

– Ни единого шанса, – ответил гном. – Хотя, наверное, удастся спасти раму. Заберем все, что может пригодиться.

– Слушай, мне правда жаль…

– Мне тоже, – перебил его гном, пнув пустую банку. – А если смотреть на все совсем оптимистически, мы еще должны Гарри Королю кучу денег.

– О, только не напоминай…

– Он сам тебе напомнит. Вернее, нам.

Вильям, обернув курткой руку, откинул в сторону кусок кровли.

– Надо же, а столы уцелели!

– Огонь иногда ведет себя странно, – печально заметил Хорошагора. – Наверное, упавшая крыша преградила ему путь.

– Они, конечно, обгорели, но их вполне можно использовать!

– Ну, значит, у нас все в порядке, – буркнул гном, чей голос переключился в режим мрачной язвительности. – Как скоро желаешь отпечатать очередной номер?

– Смотри, смотри, и на наколке остались записки, которые почти не обгорели!

– Жизнь полна приятных неожиданностей, – сказал Хорошагора. – Госпожа, вряд ли тебе стоит сюда соваться.

Последние слова были обращены к Сахариссе, которая с трудом пробиралась через дымящиеся развалины.

– Я тут работаю, – парировала она. – Вы сможете отремонтировать отпечатную машину?

– Нет! С ней… покончено! Это металлолом. У нас нет ни машины, ни шрифтов, ни свинца! Вы двое что, ослепли?!

– Ну и ладно. Найдем другую отпечатную машину, – пожала плечами Сахарисса.

– Даже самая что ни на есть рухлядь обойдется нам не меньше чем в тысячу долларов! – воскликнул Хорошагора. – Послушайте, все кончено. Ничего не осталось!

– У меня есть кое-какие сбережения, – сказала Сахарисса, смахивая со стола мусор. – Может, для начала купим небольшую ручную машину, чтобы продолжить работу?

– Я весь в долгах, – признался Вильям. – Но парой сотен больше, парой сотен меньше…

– Слушай, а как думаешь, если натянуть вместо крыши брезент, мы сможем здесь работать? Или придется перебираться в другое место? – спросила Сахарисса.

– Я не хочу никуда перебираться. Несколько деньков потерпим, а дальше приведем все в порядок, – ответил Вильям.

Хорошагора приложил ладони к губам:

– Алло! Вас вызывает здравомыслие! У нас нет денег!

– Хотя, если расширяться, места здесь маловато, – заметила Сахарисса.

– Куда расширяться?

– Журналы, – пояснила она, смахивая упавшие на волосы снежинки. Тем временем гномы, рассредоточившись по пожарищу, приступили к заранее обреченной на провал спасательной операции. – Я понимаю, издавать листок – наша первостепенная задача, но отпечатная машина частенько мается без дела. А возьмем, к примеру, журнал, предназначенный специально для дам. На него наверняка найдется масса покупательниц…

– Мается? – переспросил Хорошагора. – Все уже, отмаялась, сердечная!

– Журнал для дам? – удивился Вильям, не обращая на него внимания. – И о чем там будет писаться?

– Ну… о моде, например. С картинками женщин в новых платьях. О вязании. Еще о чем-нибудь. Только не говори мне, что это слишком скучно. Покупать будут.

– Платья? Вязание?

– Люди интересуются подобными вещами.

– Я далеко не в восторге от твоей идеи, – фыркнул Вильям. – С таким же успехом можно начать отпечатывать журнал только для мужчин.

– Почему бы и нет? Но что ты туда поместишь?

– Ну, не знаю. Статьи о напитках. Картинки женщин без… Гм. Но нам потребуется масса народу, чтобы заполнить эти журналы материалом.

– Прошу прощения? – окликнул Хорошагора.

– Не проблема, – отмахнулась Сахарисса. – Писать могут многие. А уж для таких журналов – тем более. Тут особого ума не требуется, иначе у нас ничего не получилось бы.

– Это правда.

– А можно сделать еще один журнал, который абсолютно точно будет продаваться… – продолжала Сахарисса.

За ее спиной рухнул на пол обломок отпечатной машины.

– Эгей? Эгегей? Я знаю, что мой рот открывается и закрывается, – замахал руками Хорошагора. – Но хоть какие-нибудь звуки из него вылетают?

– Это журнал о кошках! – возвестила Сахарисса. – Люди обожают кошек. Картинки кошек. Рассказы о кошках. Я много думала об этом. Его можно назвать как-нибудь красиво… «Тотальная кошка»!

– И продолжить – «Тотальная женщина», «Тотальный мужчина», «Тотальное вязание», «Тотальная выпечка»…

– Лично я собиралась назвать журнал «Домашний караван», – сказала Сахарисса, – но в твоей идее тоже кое-что есть. Да… неплохо. И вот еще что: в городе так много кошек. Мы могли бы издавать журнал и для них тоже. Интересно, кстати, что в этом сезоне модно у гномов?

– Кольчуги и кожа! – рявкнул совершенно ошеломленный Хорошагора. – О чем вы вообще говорите? У нас всегда в моде кольчуги и кожа!

Сахарисса не обращала на него внимания. Хорошагора понял, что эти двое сейчас находятся совсем в ином мире, не имеющем ничего общего с реальным.

– Впрочем, все это кажется мне бессмысленной тратой, – сказал Вильям. – Слов, я имею в виду.

– Ну и что? Слов на свете много. – Сахарисса ласково потрепала его по щеке. – Неужели ты пишешь слова, которые будут жить вечно? Все совсем не так. Все эти новостные листки… всё это слова-однодневки. В лучшем случае эти слова живут неделю.

– А потом их выбрасывают, – кивнул Вильям.

– Хотя, возможно, некоторые остаются. В головах людей.

– Слова – да, но не новостные листки, – возразил Вильям. – Они заканчивают куда печальнее.

– А ты чего ожидал? Это же не книга… Новостной листок – это слова, которые приходят и уходят. Выше нос!

– Конечно. Но есть одна проблема, – сказал Вильям.

– Да?

– У нас нет денег на новую отпечатную машину. Наш сарай сгорел. Мы разорены. Все кончено. Ты это понимаешь?

Сахарисса потупила взор.

– Понимаю. Просто надеялась, что ты… думаешь иначе.

– А ведь мы были так близки, так близки к успеху. – Вильям достал свой блокнот. – Такая история! Нам хватило бы ее, чтобы поправить дела. А теперь остается только отдать ее Ваймсу…

– А где весь свинец?

Вильям посмотрел поверх руин на Боддони, который сидел у дымящейся отпечатной машины, пытаясь заглянуть под нее.

– Весь свинец исчез без следа! – воскликнул гном.

– Куда он мог исчезнуть? – проворчал Хорошагора. – Здесь где-то… Двадцать тонн свинца не могут просто взять и уйти. Знаю по личному опыту.

– Скорее всего, он расплавился, – заметил Боддони. – Мне попалось несколько шариков…

– Подвал! – вспомнил Хорошагора. – Ну-ка, пособите!

Он ухватился за покрытую сажей балку.

– Я помогу, – предложил Вильям, выходя из-за обугленного стола. – Все равно больше заняться нечем…

Он сжал в руке торчавшее из обугленного дерева кольцо, потянул…

Господин Кноп восстал из подвала как повелитель всех демонов. От него валил дым, он орал что-то нечленораздельное, зато громкое и непрерывное. Господин Кноп восставал и восставал, он сбил с ног Хорошагору круговым ударом кулака, потом его руки сжались на горле Вильяма, а инерция прыжка все толкала и толкала его вверх.

Вильям попятился. Упав на стол, он почувствовал, как какой-то острый осколок, пробив рукав, впился в руку. Но не было времени думать об этой боли. Его будущее сулило иную боль, всеобъемлющую и вечную. Лицо восставшего из подвала существа нависло над Вильямом всего в нескольких дюймах, но глаза господина Кнопа смотрели сквозь него, смотрели на нечто ужасное, в то время как руки все крепче сжимали горло Вильяма.

Вильяму и пригрезится не могло, что когда-нибудь он использует такой затасканный штамп, как «сжал будто в тисках», но, когда сознание превратилось в тоннель с кроваво-красными стенками, внутренний редактор подсказал ему: да, именно так называется чисто механическое давление, которое…

Глаза закатились, крик смолк. Господин Кноп, согнувшись, сделал неуверенный шаг в сторону.

Подняв голову, Вильям увидел отступающую Сахариссу.

А внутренний редактор продолжал что-то там корябать, наблюдая за Вильямом, который, в свою очередь, наблюдал за Сахариссой. Итак, она ударила этого человека ногой прямо по… Э-э… Ну, вы понимаете. Вероятно, сказалось тлетворное влияние всяких презабавных овощей. Иначе и быть не может.

А ему нужно срочно все записать. Иначе тоже быть не может.

Вильям встал на ноги и отчаянно замахал руками на приближавшихся с топорами гномов.

– Стойте! Не надо! Послушай… ты… э… брат Кноп…

Он поморщился от боли, бросил взгляд на руку и с ужасом заметил торчащее из рукава зловещее острие наколки.

Господин Кноп пытался сосредоточить внимание на схватившемся за руку юноше, но тени мешали. Он даже не понимал, на каком свете сейчас пребывает. Ну точно! Вот в чем дело! Видимо, он уже мертв! Весь этот дым, орущие люди, голоса, нашептывающие что-то ему на ухо… Наверное, это и есть преисподняя, но, ха-ха, у господина Кнопа имеется обратный билет…

Он с трудом выпрямился. Выудил из-под рубашки картофелину покойного господина Тюльпана и поднял ее высоко над головой.

– У’мня сть крфлина, – с гордостью заявил он. – Как вам, а?

Вильям посмотрел на испачканное сажей лицо, на котором блуждали воспаленные глаза и застыла торжествующая улыбка. Потом перевел взгляд на сморщенный клубень. В данный момент его отношения с действительностью были почти столь же шаткими, как и у господина Кнопа. Однако люди, показывавшие Вильяму картофелины, преследовали только одну цель…

– Э… Ну и что в ней забавного? – спросил он, пытаясь вытащить из руки наколку.

Ход мыслей господина Кнопа остановился, потому что кончились рельсы. Кноп выпустил из руки картофелину и уже в следующее мгновение с быстротой, которая объяснялась не разумом, а чистым инстинктом, выхватил из-под полы длинный кинжал. Фигура перед ним превратилась в одну из теней, и он, совершенно обезумев, бросился вперед.

Вильяму наконец удалось вытащить наколку, и его рука по инерции вылетела вперед…

Эта рука на мгновение заслонила господину Кнопу весь мир. Собственно говоря, стала для него всем миром…

Мокрый снег шипел на остывающих углях.

Некоторое время Вильям смотрел в удивленные глаза господина Кнопа, из которых постепенно утекала жизнь. А потом напавший на него человек медленно осел на землю, крепко сжимая в руке картофелину.

– О, – как будто издалека донесся голос Сахариссы. – Ты наколол его…

Кровь текла по рукаву Вильяма.

– Э… Кажется, мне не мешало бы перевязать руку, – выдавил он.

Лед не может быть горячим, но от шока его вены заполнились обжигающим холодом. Он потел льдом.

Сахарисса бросилась к Вильяму, на ходу отрывая рукав блузки.

– Ну ладно, ладно… Вряд ли это настолько уж опасно, – попятился Вильям. – Скорее одна из тех ран, которые незаслуженно пытаются привлечь к себе повышенное внимание.

– Что здесь происходийт?

Вильям посмотрел на кровь на своей руке, потом перевел взгляд на Отто, который стоял на горе мусора с выражением удивления на лице и парой пакетов в руках.

– Йа уходийт всего пять минут, покупайт кислота, после чего приходийт цурюк и… О, найн… Все, что мы имейт…

Хорошагора достал из кармана камертон и стукнул им себя по шлему.

– Ребята, быстро! – крикнул он, размахивая камертоном. – В миссию к нам ты приходи…

Гномы тут же присоединились, но Отто поспешно замахал руками.

– Большое данке, йа прекрасной формы, тем не менее еще раз данке за заботу. Мы все знавайт, что происходийт, йа? Это все толпа делайт? Опасней толпы никого не бывайт. Мой друг Борис так погибайт. Он им показывайт свою черную ленточку, но они только хохотайт…

– Думаю, они приходили не только за Отто, а за всеми нами, – сказал Вильям. – Жаль, мне не удалось задать ему пару-другую вопросов, но…

– Типа: «Скажите, вы впервые пытались задушить человека?» – уточнил Боддони. – Или «Господин Убийца, скажите, пожалуйста, а сколько вам лет?»

Кто-то закашлялся.

Звуки, похоже, доносились из кармана мертвеца.

Вильям окинул взглядом застывших от изумления гномов, как бы спрашивая у них, что делать дальше. Разумеется, никаких советов он не дождался. Стиснув зубы, Вильям охлопал карманы засаленного костюма и крайне осторожно достал узкую полированную коробочку.

Открыл крышку. Из щели выглянул маленький зеленый бесенок.

– М-м? – осведомился он.

– Что? Личный бес-органайзер?! – воскликнул Вильям. – Убийца с личным бес-органайзером?!

– Думаю, самым интересным там будет раздел «Планы на сегодня», – заметил Боддони.

Бес пару раз недоуменно моргнул.

– Ты хочешь, чтобы я ответил, или нет? – наконец уточнил он. – Введи-Свое-Имя потребовал полной тишины, несмотря на широчайший диапазон издаваемых мной звуков, подходящих к любому настроению и любой ситуации.

– Гм… твой предыдущий владелец стал совсем… предыдущим, – сказал Вильям, бросив взгляд на остывающего господина Кнопа.

– Ты – новый владелец?

– Возможно.

– Поздравляю! – воскликнул демон. – Гарантийные обязательства аннулируются, если данное устройство было продано, сдано в аренду, передано, подарено или украдено не в заводской упаковке и без упаковочных материалов, которые ты наверняка уже выбросил, и если Часть Два гарантийного талона, который ты, скорее всего, тоже выбросил, не была заполнена и отослана по адресу тсттв гги, тсстфихсссик с указанием справочного номера, который ты, разумеется, не записал. Ты хочешь стереть мою память? – Демон достал ватный тампон и приготовился вставить его в свое очень большое ухо. – Стереть память, Д/Н?

– Твою… память?

– Да. Стереть память, Д/Н?

– Нет! – воскликнул Вильям. – Лучше расскажи, что именно ты помнишь.

– Ты должен нажать кнопку «Воспроизведение», – нетерпеливо фыркнул демон.

– И что тогда будет?

– Маленький молоточек треснет меня по башке, и я посмотрю, какую именно клавишу ты нажал.

– А почему ты просто не можешь, ну, воспроизвести?

– Слушай, не я составлял эти правила. Ты должен нажать кнопку, так написано в инструкции…

Вильям осторожно отложил коробочку в сторону. Из кармана мертвеца он также вытащил какие-то бархатные мешочки. Их он тоже положил на стол.

Несколько гномов спустились по железной лестнице в подвал. Вскоре оттуда с задумчивым видом вынырнул Боддони.

– Там какой-то человек, – сообщил он. – Лежит… в свинце.

– Мертвый? – спросил Вильям, не спуская глаз с мешочков.

– Надеюсь. Очень надеюсь. Хотя он… хорошо сохранился. Как живой. Правда, немного поджарился. А еще у него стрела торчит из башки.

– Вильям, ты что, собрался ограбить покойника? – спросила Сахарисса.

– Вроде того, – рассеянно ответил Вильям. – Самое, знаешь ли, время.

Он перевернул один из мешочков, и на обугленный стол посыпались драгоценные камни.

Хорошагора издал какой-то сдавленный звук. Как известно, лучшие друзья гномов – это драгоценные камни. Не считая золота, разумеется.

Вильям высыпал на стол содержимое остальных мешочков.

– Как думаете, сколько это может стоить? – спросил он, когда камешки перестали кататься по столу и сверкать.

Хорошагора уже достал из внутреннего кармана лупу и внимательно изучал самые большие камни.

– Что? А… Десятки тысяч. Может, сотни. А может, и больше. Вот этот стоит не меньше полутора тысяч, а он далеко не самый большой.

– Он ведь, скорее всего, украл их! – закричала Сахарисса.

– Вряд ли, – спокойно произнес Вильям. – О столь крупной краже мы бы обязательно узнали. Это ведь наша профессия. Какой-нибудь молодой человек обязательно рассказал бы тебе об этом. Посмотри, нет ли у него бумажника.

– Да как ты смеешь предлагать мне такое?! И что…

– Проверь, нет ли у него бумажника, понятно? – повторил Вильям. – Речь идет о новостях. А я осмотрю его ноги, хотя мне этого очень не хочется. Но это – новости. Давай отложим истерики на потом. Сделай это. Пожалуйста.

На ноге трупа он увидел еще не успевший зажить укус. Вильям закатал штанину, чтобы сравнить укус со своим собственным, а тем временем Сахарисса, отведя глаза, достала из кармана куртки коричневый кожаный бумажник.

– Кто он, как зовут – есть какая-нибудь информация? – спросил Вильям, тщательно измеряя карандашом расстояние между следами от зубов.

Он чувствовал себя на диво спокойным. Мысли как будто испарились. Все казалось каким-то сном, словно бы происходящим в ином мире.

– Тут на бумажнике выжжена надпись, – сказала Сахарисса.

– Какая именно?

– «Ну Очень Плохой Тип», – прочла Сахарисса. – Интересно, что за человек мог написать подобное на своем бумажнике?

– Наверное, какой-нибудь очень плохой, – хмыкнул Вильям. – Что-нибудь еще?

– Есть еще клочок бумаги с адресом, – ответила Сахарисса. – Э… Вильям, кстати, у меня не было времени рассказать тебе…

– Какой там адрес?

– Ничегоподобная, пятьдесят. Именно там меня поймали эти люди. У них был ключ. Но ведь этот дом принадлежит твоей семье?

– И что мне делать с этими камнями? – спросил Хорошагора.

– Ну, то есть ты же сам дал мне ключ, – нервничая, затараторила Сахарисса. – А там, в подвале, сидел тот мужчина в очень-очень нетрезвом состоянии, но все равно он был очень похож на лорда Витинари, а потом появились эти двое, они поколотили Рокки и…

– Я, конечно, ничего не предлагаю, – встрял Хорошагора, – но если эти камни не краденые, я знаю множество местечек, где за них дадут хорошую цену. Даже в такое время суток…

– …Вели они себя, мягко говоря, невежливо, но я ничего не могла поделать…

– …В общем, нам не помешали бы деньги прямо сейчас, ведь обстоятельства и все такое…

Только через некоторое время до девушки и гнома дошло, что Вильям их не слушает. Судя по его ни чего не выражающему лицу, он словно бы замкнулся в пузыре тишины.

Очень медленно он придвинул бес-органайзер к себе и нажал на клавишу с надписью «Воспроизведение». Внутри кто-то глухо ойкнул.

– …Ньип-ньяп мап-ньяп ниии-уидлуидлуии…

– Что это за шум? – спросила Сахарисса.

– Так демон вспоминает, – отсутствующим голосом объяснил Вильям. – Как будто проигрывает свою жизнь назад. У меня была когда-то такая штука. Правда, старая модель.

Шум вдруг прекратился.

– И что с нею произошло? – опасливо спросил бесенок.

– Сдал обратно в лавку. Плохо работала.

– Это успокаивает, – сказал бесенок. – Ты поразишься, узнав, как скверно некоторые люди поступали с «Мк-II». Так что с твоим бес-органайзером произошло? Он сломался?

– Да. Вылетел из окна четвертого этажа, – ответил Вильям. – Потому что плохо работал.

Этот демон был гораздо смышленее других представителей своего вида. Он лихо отдал честь.

– …Уиии-уидл-уидл ньяп-ньярк… Проверка… проверка… типа нормально…

– Это ведь брат Кноп! – воскликнула Сахарисса.

– …Скажи что-нибудь, господин Тюльпан. – В ответ раздалось раздраженное ворчание сестры Йеннифер: – Чо я, ять, скажу? Разговаривать с коробкой – это, ять, неестественно… Эта коробка, господин Тюльпан, может оказаться нашим пропуском в счастливую жизнь… А как же, ять, деньги?.. И они тоже, но эта коробочка позволит нам их… Ньип-ньип…

– Немного вперед, – попросил Вильям.

– …Уии… ньип… Собака обладает личностью. А личность многое значит. Кроме того, существуют судебные прецеденты…

– Это Кривс! – закричал Боддони. – Тот законник!

– И все-таки что мне делать с этими камнями? – спросил Хорошагора.

– …Ньип-ньип… Могу добавить к вашему гонорару пять тысяч долларов драгоценными камнями… Ньип… Я хочу знать, кто именно отдает нам приказы… Ньип… И не глупите. У моих… клиентов хорошая память и глубокие карманы… – Демон от волнения начал пропускать куски разговора.

Вильям нажал на кнопку «Пауза».

– Кривс давал ему деньги, – подытожил он. – Это Кривс ему платил. И вы слышали про клиентов? Понимаете, что это значит? Этот мертвец был одним из тех, кто напал на Витинари! И у них был ключ от нашего дома?

– Но мы не можем оставить эти деньги себе! – воскликнула Сахарисса.

Вильям снова нажал на кнопку.

– …Ньип… Говорят, пока правда надевает башмаки, ложь успевает весь мир обежать…

– Мы должны… – начала было Сахарисса.

Он снова нажал на кнопку.

– Уиии-уидл-уидл… …Пока правда надевает башмаки, ложь успевает весь мир обежать…

Он еще раз нажал на кнопку.

– Уиии-уидл-уидл… …Надевает башмаки, ложь успевает весь мир обежать…

Он еще раз нажал на кнопку.

– Уиии-уидл-уидл… …Башмаки, ложь успевает весь мир обежать…

– Уиии-уидл-уидл… …Ложь успевает весь мир обежать…

– С тобой все в порядке? – спросила Сахарисса, глядя на словно бы окаменевшего Вильяма.

– Отложенный шок, – прошептал Хорошагора. – С людьми иногда так бывает.

– Господин Хорошагора, – резко произнес Вильям, по-прежнему стоя к ним спиной, – ты сказал, что можешь достать другую отпечатную машину?

– Я сказал, что такая машина стоит…

– …Горсть рубинов? Или больше?

Хорошагора разжал пальцы.

– Значит, эти камни наши?

– Да!

– Что ж… Стало быть, утром я смогу купить целую дюжину отпечатных машин, но это тебе не за сладостями сбегать…

– Я хочу начать отпечать листка через полчаса, – перебил Вильям. – Отто, мне нужны иконографии ноги брата Кнопа. И я хочу, чтобы опросили всех. Цитаты от всех и каждого, включая Старикашку Рона. А еще снимки Ваффлза, Отто. И мне нужна отпечатная машина!

– Я уже говорил, ну где мы, скажи на милость, возьмем в такое время отпечатную…

Пол задрожал. Горы мусора подпрыгнули.

Все дружно посмотрели на высокие освещенные окна «Инфо».

Сахарисса, которая глядела на Вильяма широко открытыми глазами, вдруг задышала так тяжело, что Отто застонал, отвернулся и принялся что-то тихонько напевать.

– Вот ваша отпечатная машина! – выкрикнула она. – Осталось только захватить ее!

– Да, но украсть… – неуверенно произнес гном.

– Одолжить, – поправил Вильям. – И половина камней ваши.

У Хорошагоры раздулись ноздри.

– Тогда… – заорал было он, но потом тихо уточнил: – Ты сказал «половина», я не ослышался?

– Да!

– Тогда, парни, за работу!

Один из мастеров «Инфо» вежливо постучал в дверь кабинета господина Карнея.

– А, Поводли? Достабль не появлялся? – спросил владелец «Инфо».

– Нет, господин, но тебя хочет видеть молодая дама. То есть госпожа Резник, – сказал мастер, вытирая руки ветошью.

Карней просиял.

– Что, правда?

– Да, господин. И она в несколько странном состоянии. А с ней этот парень де Словв.

Улыбка Карнея немного поблекла. Он с огромной радостью наблюдал за пожаром из окна, однако у него хватило ума не выходить на улицу. Эти гномы, как он слышал, отличались злобностью и, конечно, обвинили бы во всем его. В действительности господин Карней не имел ни малейшего представления о том, почему начался пожар, но… этого следовало ожидать, не правда ли?

– Что ж, – задумчиво пробормотал он, – настало время гордецам склонить головы…

– Что-что, господин?

– Пропусти их.

Откинувшись на спинку кресла, господин Карней обвел взглядом разложенные на столе бумаги. Проклятый Достабль! Самое странное, вся его писанина была чем-то похожа на поганые сосиски, которыми он торговал: ты знаешь, что они то самое, чем кажутся на первый взгляд, и тем не менее доедаешь до конца, а потом еще и возвращаешься за добавкой. Однако… сочинять за него всю эту чушь оказалось совсем не легко. У Достабля определенно были способности. Стоило ему придумать какую-нибудь историю о жутком чудовище, якобы замеченном кем-то в озере Гад-парка, как появлялись аж пятеро читателей, готовых поклясться, что они тоже видели чудище. Обычные люди, ничем не отличающиеся от тех, у которых ты каждый день покупал буханку хлеба… Как ему это удавалось? Стол Карнея был завален его собственными, весьма неудачными попытками сочинить нечто подобное. Видимо, нужно было обладать особым вообра…

– О, дорогая Сахарисса, – промурлыкал господин Карней, вставая из-за стола. – Прошу, присаживайся. К сожалению, стула для твоего… друга у меня нет. – Он кивнул Вильяму. – Позволь выразить искренние, глубочайшие соболезнования по поводу случившегося.

– Это ведь твой кабинет, – холодно произнес Вильям. – Выражай все, что угодно.

Внизу замаячили факелы прибывшей на пожарище Стражи. На всякий случай Вильям отошел от окна подальше.

– Вильям, не груби, – упрекнула Сахарисса. – Ронни, ты ведь понимаешь, что мы пришли к тебе именно по этому поводу…

– Неужели? – Карней улыбнулся. – Ты вела себя как глупая маленькая девочка, верно?

– Да… Э… Все наши деньги… – Сахарисса всхлипнула. – Дело в том, что… у нас ничего не осталось! Мы… так старались, так старались, а сейчас все пропало…

Она разрыдалась.

Ронни Карней наклонился над столом и похлопал ее по руке.

– Я могу чем-нибудь помочь?

– Я надеялась… я подумала… быть может… Ты не мог бы позволить нам попользоваться одной из твоих отпечатных машин? Нам нужно всего несколько часов… Только сегодня!

Карней даже отпрянул.

– Что? Да ты с ума сошла!

Сахарисса высморкалась.

– Я боялась, что именно так ты и скажешь, – с горечью произнесла она.

Немного успокоившись, Карней снова наклонился над столом и похлопал ее по руке.

– Я помню, как мы играли вместе, когда были совсем маленькими… – мечтательно произнес он.

– Ну, я бы это играми не назвала, – возразила Сахарисса, копаясь в своей сумочке. – Ты гонялся за мной, а я лупила тебя по голове деревянной коровой. А, нашла наконец…

Он бросила сумочку на пол, выпрямилась и навела миниатюрный арбалет покойного господина Кнопа прямо на редактора.

– Дай нам, ять, попользоваться твоей ятской отпечатной машиной, или я, ять, отстрелю твою башку на фиг, ять! – заорала она. – Кажется, так нужно говорить, или я ошибаюсь?

– Ты не посмеешь спустить курок! – взвыл Карней, пытаясь сжаться в комок на своем кресле.

– Корова была такая красивая, и однажды я треснула тебя по голове так сильно, что отломила ей одну ногу, – мечтательно промолвила Сахарисса.

Карней умоляюще посмотрел на Вильяма.

– Может, хоть ты ее образумишь?

– Нам нужна всего одна отпечатная машина, господин Карней. И всего на час, – сказал Вильям. Сахарисса держала арбалет направленным прямо в нос редактору, и на губах ее играла улыбка, которая могла показаться весьма странной. – А потом мы уйдем.

– Что вы собираетесь делать? – хриплым голосом спросил Карней.

– Ну, для начала мы тебя свяжем, – ответил Вильям.

– Нет! Я позову на помощь мастеров!

– Думаю, в данный момент они немного… заняты, – ухмыльнулась Сахарисса.

Карней прислушался. Внизу было необычно тихо.

Он обмяк в кресле.

Отпечатники «Инфо» плотным кольцом окружили Хорошагору.

– Значит, так, ребята, – сказал гном, – поступим следующим образом. Каждый, кто уйдет сегодня домой, потому что у него заболела голова, получит сто долларов, понятно? По старому клатчскому обычаю.

– А что будет, если мы не уйдем? – спросил один из бригадиров, поднимая с пола киянку.

– Такой случай, – раздался голос у него над ухом, – вы получайт… большую головную боль.

Сверкнула молния, и прогремел гром. Отто триумфально выбросил вверх кулак.

– О йа! – воскликнул он, когда отпечатники бегом бросились к двери. – Это работайт! Как раз когда нужноватее всего! А ну-ка пробовайт снова… За́мок! – Снова прогремел гром. Вампир радостно запрыгал, размахивая фалдами. – Вау! Дас ист фантастиш! Еще раз, но чувствовательнее! Какой огромный… за́мок!

На сей раз раскаты грома были еще громче.

Отто пустился в пляс вне себя от радости, по его серым щекам текли слезы.

– О эта Музыка, В Которой Звучайт Глас Рока! – закричал он.

В тишине, наступившей после громового раската, Вильям достал из кармана бархатный мешочек и высыпал его содержимое на лежащую на столе промокательную бумагу.

Карней выпученными глазами уставился на камни.

– Тут две тысячи долларов, – сказал Вильям. – Если не больше. Наш вступительный взнос в Гильдию. Я просто оставлю это здесь, хорошо? Квитанции не нужно. Мы тебе доверяем.

Карней ничего не ответил – по большей части из-за кляпа. А еще отпечатник для надежности был привязан к креслу.

В этот самый момент Сахарисса спустила курок. И ничего не произошло.

– Должно быть, забыла вставить стрелку, – пожаловалась она, когда Карней потерял сознание. – Вот я дура. Ять. Знаешь, когда я произношу это, мне становится гораздо лучше. Ять. Ятьятьятьятьять. Интересно, что это значит?

Хорошагора с нетерпением смотрел на Вильяма, который, раскачиваясь из стороны в сторону, пытался думать.

– Итак… – сказал Вильям, закрыв глаза и сжав пальцами переносицу. – Заголовок в три строки, как можно шире. Первая строка: «Заговор раскрыт!» Набрал? Следующая: «Лорд Витинари невиновен!»

Он подумал еще немного, но ничего менять не стал. Пусть потом спорят над справедливостью данного утверждения. А сейчас это неважно.

– Ну? – спросил Хорошагора. – А дальше? Следующая строка?

– Я ее написал, – ответил Вильям, передавая вырванную из блокнота страницу. – Заглавными, пожалуйста. Большими. Самым крупным шрифтом. Таким, каким в «Инфо» набираются заголовки об эльфах и самовзрывающихся людях.

– Вот таким? – уточнил гном, протянув руку к кассе с огромными черными буквами. – Это и есть новости?

– Теперь – да.

Вильям принялся перелистывать назад страницы блокнота.

– А ты не хочешь сначала все записать? – предложил гном.

– Нет времени. Готов? «Заговор с целью незаконного захвата власти в Анк-Морпорке был раскрыт вчера вечером в результате кропотливой оперативно-розыскной деятельности Городской Стражи». С новой строки. «Насколько стало известно “Правде”, двое наемных убийц мужского пола, впоследствии погибшие, были приглашены в наш город, дабы очернить личность лорда Витинари и свергнуть его с поста патриция». С новой строки. «Для того чтобы обманом проникнуть во дворец, они использовали невинного человека, обладающего поразительным сходством с лордом Витинари. Проникнув туда…»

– Погоди, погоди! – воскликнул Хорошагора. – Но ведь Стража так и не разобралась с этим делом! Это ты разобрался!

– Я просто сказал, что все эти дни наша Стража кропотливо трудилась. И это чистая правда. Я ведь не обязан сообщать, что стражники ничего не добились. – Гном наградил его немного странным взглядом. – Послушай, очень скоро у меня появится куда больше весьма влиятельных врагов, чем это безопасно для человеческой жизни. Я предпочитаю, чтобы Ваймс злился на меня за то, что я выставил его хорошим, а не за то, что он из-за меня выглядит дураком. Понял?

– И все равно…

– Не спорь со мной!

Хорошагора опасливо замолчал. У Вильяма было такое лицо. Эта маленькая коробочка как будто изменила его. Вильям тогда застыл, а очнулся… совсем другим человеком.

Гораздо более раздражительным и куда менее терпеливым. Вот и сейчас его словно бы лихорадило.

– Так… На чем я остановился?

– «Проникнув туда…» – подсказал гном.

– Отлично. «Проникнув туда…» Нет… Пусть будет немного иначе: «“Правда” выяснила, что лорд Витинари был…» Сахарисса, ты говорила, что человек в подвале был как две капли воды похож на Витинари?

– Да. Прической и абсолютно всем.

– Хорошо. «“Правда” выяснила, что лорд Витинари был потрясен до глубины души, увидев самого себя, входящего в кабинет…»

– А как мы это выяснили? – спросила Сахарисса.

– Очень просто. Иначе и быть не могло. Да и кто сможет возразить? Так, о чем я?.. «Однако злодейский замысел был сорван псом лорда Витинари Ваффлзом (16 л.), который отважно бросился на обоих злоумышленников». С новой строки. «Секретарь лорда Витинари Руфус Стукпостук…» Проклятье, я забыл спросить, сколько ему лет… «…Прибежал на шум, но сильнейший удар лишил его сознания». С новой строки. «Нападавшие решили использовать его вмешательство для осуществления…» Какое бы слово подобрать?.. «…Своего наиподлейшего замысла и нанесли Ступостуку удар одним из принадлежащих лорду Витинари кинжалов, имея целью убедить всех, что патриций превратился в кровожадного безумца». С новой строки. «Действуя с поразительным коварством…»

– А ты неплохо навострился, – заметила Сахарисса.

– Не перебивай его, – зашипел на нее Боддони. – Я хочу узнать, что подлецы сделали дальше!

– «…С поразительным коварством, они вынудили фальшивого лорда Витинари…»

– Отличное словечко, просто отличное, – произнес Хорошагора, с безумной скоростью набирая текст.

– Ты уверен, что «вынудили»? – уточнила Сахарисса.

– Они не те… были не из тех людей, что умеют вежливо просить, – отрубил Вильям. – Э… «…Вынудили фальшивого лорда Витинари сделать ложное признание сбежавшимся на шум слугам. Затем все трое, с бесчувственным лордом Витинари на руках и преследуемые разъяренным Ваффлзом (16 л.), спустились по лестнице в конюшню». С новой строки.

«В конюшне к тому времени уже была создана вся необходимая обстановка, говорящая о том, что лорд Витинари якобы намеревался ограбить город». Скобка открывается: «Читай расследование в…»

– «Эксклюзивное расследование в…» – поправила Сахарисса.

– Согласен. «…Эксклюзивное расследование в одном из предыдущих выпусков “Правды”». Скобка закрывается. Далее с новой строки. «Однако Ваффлзу удалось бежать, после чего на него началась настоящая охота по всему городу как со стороны Стражи, так и со стороны преступников. Однако верный пес патриция был найден группой движимых заботой об интересах общества горожан, которые…»

Литеры посыпались из рук Хорошагоры.

– Ты имеешь в виду Старикашку Рона и его банду?

– «…Движимых заботой об интересах общества горожан, – повторил Вильям, неистово кивая, – которые прятали его, в то время как…»

Чтобы набрать скорость, в распоряжении холодных зимних бурь была вся равнина Сто. К Анк-Морпорку они подлетали стремительными и буйными, полными злобы.

На сей раз они обрушились на город градом. Куски льда размером с кулак разбивали черепицу на крышах. Забивали сточные канавы и осыпали улицы шрапнелью.

Градины в бессильной злобе колотили по крыше склада на Тусклой улице. Даже разбили стекла в парочке окон.

Вильям расхаживал взад-вперед, перелистывал страницы блокнота и орал во все горло, пытаясь перекричать шум бури. Затем появился Отто и передал гномам несколько иконографических форм. Потом приковыляла и приползла Нищая Братия, чтобы разнести по городу свежий выпуск.

Вильям замолчал. Последние литеры заняли свое место в отпечатной форме.

– Ну, посмотрим, что у нас получилось, – сказал он.

Хорошагора нанес краску на шрифт, положил сверху лист бумаги и прокатал его валиком. Молча передал Сахариссе.

– Вильям, ты уверен? – спросила она.

– Да.

– Я имею в виду… Некоторые части… Ты уверен, что все это правда?

– Я уверен, что все это журналистика.

– И что это значит?

– Это значит, что в данный момент это правда.

– И тебе известны имена?

Некоторое время Вильям медлил с ответом. А потом сказал:

– Господин Хорошагора, ты можешь вставить дополнительный параграф?

– Никаких проблем.

– Хорошо. Тогда набери следующее: «“Правда” может сообщить, что убийцы были наняты группой известных в городе людей, которую возглавлял…» «“Правда” может сообщить, что…» – Он сделал глубокий вдох. – Попробуем иначе: «Заговор, как может сообщить “Правда”, возглавлял…» – Вильям покачал головой. – «Улики указывают на то, что заговор…» Гм… «Улики, как может сообщить “Правда”…» «Все улики, как может сообщить “Правда”…» «…Может сообщить…» – Он замолчал.

– Параграф будет длинным? – уточнил Хорошагора.

Вильям с несчастным видом смотрел на еще влажный пробный оттиск.

– Нет, – уныло промолвил он. – Параграфа вообще не будет. Хватит и этого. Вставь только строку, в которой говорится, что «Правда» готова дать показания Страже с целью оказания помощи в проведении расследования.

– Показания? Мы что, в чем-то виноваты? – изумился Хорошагора.

– Пожалуйста, сделай, как я прошу.

Вильям скомкал оттиск, бросил его на верстак и направился куда-то за отпечатную машину.

Через несколько минут Сахарисса нашла его. В отпечатне было много укромных мест, которыми в основном пользовались те, чья работа требовала уединения, чтобы перекурить и подумать. Вильям сидел на пачке бумаги и смотрел в пустоту.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – спросила она.

– Нет.

– Ты знаешь, кто участвовал в заговоре?

– Нет.

– Тогда, быть может, следовало написать, что у нас имеются определенные подозрения насчет участвовавших в заговоре личностей?

Он сердито посмотрел на нее.

– Пытаешься отточить на мне свое журналистское мастерство?

– Ага, значит, мне полагается оттачивать его на ком угодно, только не на тебе? – фыркнула она, присаживаясь рядом.

Вильям рассеянно нажал кнопку на бес-органайзере.

– Уии-уидл… Ложь успевает весь мир обежать…

– Ты, наверное, не больно-то ладил с о…

– Ну и как я должен поступить? – перебил ее Вильям. – Это его любимое изречение. По его словам, оно доказывает, насколько доверчивы люди. Эти двое жили в нашем доме. Он увяз по самое горло!

– Да, но, может, он просто… оказывал кому-то услугу?

– Если мой отец и участвует в чем-либо, то только на главных ролях, – решительно заявил Вильям. – Не знать этого – значит не знать де Словвов. Мы не вступаем в команды, если не можем стать их капитанами.

– Но поселить убийц в собственном доме – это немного глупо…

– Не глупо, а очень, очень нагло, – возразил Вильям. – Мы всегда были «привилегированными», понимаешь? А слово «привилегия» расшифровывается с лататинского как «частный закон». Отец всегда считал, что обычные законы к нему не относятся. Всегда считал, что они просто не могут его касаться. Считал, что достаточно громко прикрикнуть, чтобы они перестали его касаться. Такое поведение традиционно для де Словвов, и в этом мы преуспели. Кричать на людей, поступать по собственным правилам, игнорировать общепризнанные законы. Это стиль жизни де Словвов. По крайней мере, так было до того, как появился я.

Сахарисса прилагала все усилия, чтобы лицо не выдало ее.

– Чего-чего, а такого я не ожидал… – закончил Вильям, вертя коробочку в руках.

– Ты сам говорил, что хочешь докопаться до истины.

– Но не до такой же! Вероятно… я что-то не так понял. Наверняка. Даже мой отец не может быть таким… тупым. Я должен выяснить, как все происходило в действительности.

– Ты что, собираешься поговорить с ним? – ужаснулась Сахарисса.

– Собираюсь. Он уже, наверное, знает, что все кончено.

– Но тебе нельзя идти туда одному!

– Мне нельзя туда идти с кем-либо, – отрезал Вильям. – Послушай, ты еще не знаешь, какие у моего отца друзья. Они созданы для того, чтобы отдавать приказы, они абсолютно уверены в том, что все гда поступают правильно, ведь если они так поступают, это должно быть правильным по определению, а когда они чувствуют угрозу, то готовы драться голыми руками, правда не снимая перчаток. Они настоящие головорезы. Головорезы и громилы, причем наихудшего сорта, потому что не умеют трусить и, почувствовав сопротивление, лишь начинают бить сильнее. Они выросли в мире, в котором ты можешь просто… исчезнуть, если начинаешь доставлять им слишком много неприятностей. Ты считаешь Тени дурным районом? Значит, ты понятия не имеешь, что происходит в Парковом переулке! А мой отец – один из худших. Но я член семьи. Мы… дорожим своей семьей. Поэтому со мной все будет в порядке. А ты останься здесь и помоги выпустить листок, хорошо? Полуправда лучше, чем ничего, – добавил он с горечью.

– Что это с ним происходийт? – спросил подошедший Отто, глядя вслед Вильяму, который широким шагом покинул отпечатню.

– Он… Он решил навестить отца, – растерянно ответила Сахарисса. – Который, очевидно, не очень приятный человек. И Вильям очень… раздражен. И весьма огорчен.

– Прошу прощения, – раздался чей-то голос.

Девушка огляделась по сторонам, но никого не увидела.

Затем она услышала усталый вздох.

– Да нет, внизу, – произнес тот же голос.

Она опустила взгляд и увидела уродливого розового пуделя.

– Вот только давай не будем ходить вокруг да около, – предложил песик. – Да-да, собаки не умеют разговаривать. Еще раз повторили, все ясно и понятно. Значит, это у тебя вдруг открылись невиданные психические способности. Так или иначе, разобрались. Я не мог не подслушивать, потому что слушал. Пареньку грозят большие неприятности. Я их нюхом чую.

– Ты каковой-то особенный вервольф? – спросил Отто.

– Да, конечно, и раз в месяц, в полнолуние, становлюсь ужасно лохматым, – раздраженно буркнул песик. – Представляешь, как это вредит моей общественной жизни? Ладно, замяли…

– Но собаки определенно не умеют разговаривать… – сказала Сахарисса.

– Ай-ай-ай! – воскликнул Гаспод. – А я что, утверждал, будто бы умею разговаривать?

– Ну, не то чтобы утверждал…

– Вот именно. Феноменология – замечательная наука. Только что я видел, как за дверь вышли аж целых сто долларов, и я хочу, чтобы они вернулись, понятно? Лорд де Словв – самый гнусный тип из тех, что живут в этом городе.

– Ты знаком с аристократами? – спросила Сахарисса.

– Кошке ведь дозволяется смотреть на короля? Это разрешено законом.

– Ну, наверное…

– Значит, это правило распространяется и на собак. Должно распространяться, если распространяется на этих блохастых подлиз. Неважно. Я тут всех знаю. Лорд де Словв – подонок из подонков. Это он науськал своего дворецкого кормить бродячих собак отравленным мясом.

– Но… он ведь ничего не сделает Вильяму, верно?

– Я бы на это не ставил, – фыркнул Гаспод. – Но давай так договоримся: если с Вильямом что-то случается, мы все равно получаем свою сотню. Лады?

– Мы не имейт права вставайт сторона, – вмешался Отто. – Вильям мне приходийт по душам. Он получайт хорошее воспитание, но делайт все, чтобы оставайся хорошим человеком. Даже без какао и песнопеваний. Но против природы трудно спорийт. Мы обвязаны… помогайт ему.

Смерть поставил последние песочные часы обратно на воздух, и они медленно исчезли.

– НУ КАК? – спросил он. – ПРАВДА ИНТЕРЕСНО? И ЧТО ДАЛЬШЕ, ГОСПОДИН ТЮЛЬПАН? ТЫ ГОТОВ ОТПРАВИТЬСЯ В ПУТЬ?

Фигура сидела на холодном песке, уставившись в пустоту.

– ГОСПОДИН ТЮЛЬПАН? – повторил Смерть. Его балахон, развеваемый ветром, напоминал длинную, узкую полосу тьмы.

– Я должен… очень сильно жалеть, да?

– О ДА. КАКОЕ ПРОСТОЕ СЛОВО. НО ЗДЕСЬ ОНО ИМЕЕТ… ЗНАЧЕНИЕ. ЗДЕСЬ ОНО… ВЕЩЕСТВЕННО.

– Да, знаю. – Господин Тюльпан поднял голову, его глаза были красными, а лицо опухло. – Наверное, чтобы… настолько сильно раскаяться, нужно, ять, постараться.

– ДА.

– И сколько у меня времени?

Смерть поднял взгляд на странные звезды.

– ВСЕ ВРЕМЯ НА СВЕТЕ.

– Да… Может, так мне, ять, и надо. Может, к тому времени уже не станет мира, в который я смогу вернуться.

– НАСКОЛЬКО МНЕ ИЗВЕСТНО, ВСЕ ПРОИСХОДИТ НЕСКОЛЬКО ИНАЧЕ. КАК Я ПОНИМАЮ, ПЕРЕВОПЛОЩЕНИЕ МОЖЕТ СЛУЧИТЬСЯ В ЛЮБОЕ ВРЕМЯ. КТО СКАЗАЛ, ЧТО ЖИЗНИ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНЫМИ?

– То есть… я могу стать живым еще до своего рождения?

– ДА.

– Может, я сумею отыскать и убить себя, – пробормотал господин Тюльпан, уставившись на песок.

– НЕТ. ПОТОМУ ЧТО ТЫ НЕ УЗНАЕШЬ СЕБЯ. КРОМЕ ТОГО, ВОЗМОЖНО, У ТЕБЯ БУДЕТ СОВСЕМ ИНАЯ ЖИЗНЬ.

– Это хорошо…

Смерть похлопал господина Тюльпана по плечу, и тот вздрогнул от его прикосновения.

– А ТЕПЕРЬ Я ДОЛЖЕН ТЕБЯ ОСТАВИТЬ…

– Хорошая у тебя коса, – медленно, с трудом произнес господин Тюльпан. – Ни разу не видел такой изумительной работы по серебру.

– СПАСИБО, – поблагодарил Смерть. – МНЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПОРА УХОДИТЬ. НО Я ИНОГДА БУДУ ПРОХОДИТЬ МИМО. МОЯ ДВЕРЬ, – добавил он, – ВСЕГДА ОТКРЫТА.

И зашагал прочь. Одинокая сутулая фигура господина Тюльпана быстро скрылась в темноте, но буквально тут же появился еще один человек. Кто-то бежал как сумасшедший по не-совсем песку.

Бежал и размахивал картофелиной на веревочке. Увидев Смерть, вновь прибывший остановился, а потом, к немалому удивлению Смерти, обернулся и посмотрел назад. Такого еще не случалось. Как правило, люди, встретившись лицом к лицу со Смертью, сразу переставали волноваться о том, что осталось позади.

– За мной никто не гонится? Ты никого не видишь?

– Э… НЕТ. А ТЫ КОГО-ТО ЖДЕШЬ?

– Ага. Никого, значит… Это здорово! – обрадовался господин Кноп, расправляя плечи. – Ага! Ха! Глянь, у меня есть картофелина.

Смерть прищурился и достал из недр своего балахона песочные часы.

– ГОСПОДИН КНОП? ПОНЯТНО… ВОТ И ВТОРОЙ. Я ТЕБЯ ЖДАЛ.

– Да, это я, и у меня есть картофелина, вот! И я обо всем сожалею и очень раскаиваюсь!

Господин Кноп чувствовал себя совершенно спокойным. В горах безумия плато здравости – крайне редкое явление.

Смерть смотрел на расплывшееся в безумной улыбке лицо.

– СОЖАЛЕЕШЬ, ЗНАЧИТ?

– О да!

– ОБО ВСЕМ?

– Конечно!

– В ТАКОЕ ВРЕМЯ? В ТАКОМ МЕСТЕ? ТЫ ЗАЯВЛЯЕШЬ О ТОМ, ЧТО СОЖАЛЕЕШЬ?

– Вот именно. Ты сразу усек. А ты смышленый. Если бы ты еще мог подсказать мне, как вернуться…

– А ТЫ НЕ ХОЧЕШЬ ПОДУМАТЬ ЕЩЕ РАЗ?

– Никаких споров. Я готов получить по заслугам. Сполна, так сказать, – объявил господин Кноп. – У меня есть картофелина. Вот, смотри.

– Я ВИЖУ, – ответил Смерть.

Он достал из недр балахона свою миниатюрную копию. Только из-под крошечного капюшона на Кнопа воззрился крысиный череп.

Смерть усмехнулся.

– ПОЗДОРОВАЙСЯ С МОИМ МАЛЕНЬКИМ ДРУГОМ, – сказал он.

Смерть Крыс протянул костлявую лапку и вырвал из рук Кнопа шнурок с картофелиной.

– Эй…

– НЕ СТОИТ ТАК ДОВЕРЯТЬ КОРНЕПЛОДАМ. ИНОГДА ВСЕ СОВСЕМ НЕ ТАК, КАК КАЖЕТСЯ НА ПЕРВЫЙ ВЗГЛЯД, – продолжил Смерть. – ТЕМ НЕ МЕНЕЕ НИКТО НЕ ПОСМЕЕТ ОБВИНИТЬ МЕНЯ В ТОМ, ЧТО Я НЕ ЧТУ ЗАКОНЫ. – Он щелкнул пальцами. – ИДИ ЖЕ ТУДА, КУДА ТЕБЕ НАЗНАЧЕНО.

На мгновение полыхнул синеватый свет, и удивленный Кноп вдруг исчез.

Вздохнув, Смерть покачал головой.

– В ТОМ, ПЕРВОМ, БЫЛО ЧТО-ТО… ЧТО МОГЛО БЫ БЫТЬ ЛУЧШЕ, – сказал он. – НО ЭТОТ… – Он снова глубоко вздохнул. – КТО ЗНАЕТ, КАКОЕ ЗЛО ТАИТСЯ В СЕРДЦАХ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ?

Смерть Крыс перестал грызть картофелину и посмотрел на своего хозяина.

– ПИСК, – сказал он.

Смерть лишь махнул рукой.

– КОНЕЧНО, КОМУ ЖЕ, КАК НЕ МНЕ, ЭТО ЗНАТЬ… – промолвил он. – ПРОСТО Я НА МГНОВЕНИЕ ПОДУМАЛ… А ВДРУГ ЕСТЬ ЕЩЕ КТО-НИБУДЬ?

Перебегая от одной подворотни к другой, Вильям тем не менее понимал, что машинально выбирает самый длинный путь. Наверное, потому, что ему очень не хотелось прийти, как предположил бы Отто.

Буря немного стихла, но мелкие злые градины еще били по шляпе. Сточные канавы и всю мостовую усеивали их крупные товарки, выпавшие в первые минуты бешеной атаки бури. Телеги буксовали, а редкие прохожие с трудом передвигались по улицам, стараясь держаться стен.

Несмотря на бушевавшее в голове пламя, Вильям достал свой блокнот и записал: «Грдн блш мча дл глфа?» – и отметил про себя, что на всякий случай неплохо бы сравнить. Он уже начинал понимать, что его читатели могут весьма снисходительно относиться к вине политиков, но готовы с пеной у рта спорить о том, какая на самом деле была погода.

Следующую остановку Вильям сделал у Бронзового моста, спрятавшись под брюхом одного из гигантских гиппопотамов. Градины истязали поверхность реки, и воздух наполняли тысячи тонких чавкающих звуков.

Ярость постепенно ослабевала.

На протяжении большей части жизни лорд де Словв был для Вильяма некой далекой фигурой, глядящей в окно своего кабинета, стены которого были заставлены шкафами с ни разу не читанными книгами, в то время как сам Вильям, потупив взор, рассматривал хороший, но протертый до дыр ковер и выслушивал… если задуматься, в основном всякие гадости, суждения господина Крючкотвора, облаченные в более дорогие слова.

А хуже всего, пожалуй, хуже всего на свете было то, что лорд де Словв никогда не ошибался. Это абсолютно выпадало из его системы координат, не соответствовало его личной географии. Люди, придерживавшиеся противоположной точки зрения, несли опасность для общества, были безумцами или вообще не были людьми как таковыми. С лордом де Словвом нельзя было спорить. По крайней мере, в обычном понимании этого слова. Спор подразумевает разные мнения, обсуждение оных и, наконец, согласие с той или иной точкой зрения, каковая будет наиболее разумной. Лорд де Словв никогда не спорил. Он отчитывал. Устраивал выволочку. Отповедь. Нагоняй.

Ледяная вода капала со статуи прямо Вильяму за шиворот.

Лорд де Словв произносил слова таким тоном и с такой громкостью, что они превращались в кулаки, но к физическому насилию он никогда не прибегал.

Для этого у него были специальные люди.

Еще одна полурастаявшая градина прокатилась по спине Вильяма.

И все-таки… даже его отец не мог вести себя настолько глупо.

«А может, – подумал Вильям, – стоит рассказать обо всем Страже? Прямо сейчас?» Но что бы там ни говорили о Ваймсе, у него была всего лишь горстка верных людей и великое множество влиятельных врагов. Врагов, чьи семейные традиции уходили корнями в глубь тысячелетий и чье благородство было действительно исключительным, поскольку встречалось лишь в собачьих драках.

Нет. Он – де Словв. А Стража нужна другим людям, тем, кто не способен решить свои проблемы собственными силами. Да и что такого плохого может еще случиться, кроме всего того, что уже произошло?

«О да, произошло столько событий, – думал он, продолжая путь. – Столько всякого… страшного. Даже не знаю, что было хуже всего…»

Целая галактика свечей горела в центре пола. В покрытых пятнами, развешенных по стенам зеркалах они были похожи на стайку светящихся глубоководных рыб.

Вильям прошел мимо перевернутых кресел. Впрочем, одно кресло стояло сразу за границей освещенного круга.

– А… Вильям, – произнесло кресло.

А потом лорд де Словв распрямил свою тощую фигуру, поднялся из уютных кожаных объятий и вышел на свет.

– Отец, – кивнул Вильям.

– Я так и думал, что ты придешь. Твоей матери тоже всегда нравился этот дом. Конечно… в те дни все было иначе.

Вильям ничего не ответил. Все и вправду было иначе.

– Наверное, этому безумию стоит положить конец, как считаешь? – продолжил лорд де Словв.

– По-моему, ему уже положен конец.

– Сомневаюсь, что ты имеешь в виду то же, что и я, – улыбнулся лорд де Словв.

– Я не знаю, что именно ты имеешь в виду, – сказал Вильям. – Я просто пришел, чтобы услышать от тебя правду.

Лорд де Словв вздохнул.

– Правду? Я поступал в интересах города, и тебе это известно. Когда-нибудь ты поймешь меня. Лорд Витинари лишь губит наш город.

– Да… Именно так все и начинается… – промолвил Вильям, удивляясь собственной выдержке, ведь в голосе его не было и следа дрожи. – С подобных слов. «Я хотел как лучше», «цель оправдывает средства», одни и те же слова каждый раз.

– Разве ты не согласен, что пора выбрать правителя, который прислушивался бы к мнению людей?

– Возможно. Но о каких конкретно людях ты говоришь?

Выражение снисходительности исчезло с лица лорда де Словва. Оно и так продержалось там довольно долго.

– И ты собираешься написать обо всем в этом своем помойном листке?

Вильям промолчал.

– Ты не сможешь ничего доказать и прекрасно понимаешь это.

Вильям шагнул на свет, и лорд де Словв увидел в его руке блокнот.

– У меня достаточно доказательств. По крайней мере, на данный момент. Остальными доказательствами будет заниматься… Стража. Ты знаешь, что люди называют Ваймса «терьером Витинари»? Терьеры копают и копают. И никогда не сдаются.

Лорд де Словв положил руку на эфес своей шпаги.

И вдруг Вильям услышал собственные мысли: «Спасибо, спасибо тебе, ведь я не верил, до самого последнего момента не верил…»

– У тебя что, совсем нет чести? – спросил лорд де Словв прежним спокойным голосом, от которого люди, как правило, приходили в бешенство. – Хорошо, пиши, и будь проклят. Вместе со своей Стражей. Мы не приказывали…

– Конечно не приказывали, – перебил Вильям. – Полагаю, ты просто сказал: «Сделайте вот так и вот так», а о деталях предоставил заботиться людям, подобным Кнопу и Тюльпану. Эти кровавые руки ты держал подальше от себя, чтобы не испачкаться.

– На правах твоего отца я приказываю тебе прекратить…

– Обычно ты приказывал мне говорить правду.

Лорд де Словв выпрямился во весь рост.

– О, Вильям, Вильям. Не будь таким наивным.

Вильям закрыл блокнот. Слова приходили гораздо легче. Он прыгнул с крыши дома и понял, что умеет летать.

– Скажи, какую правду ты имеешь в виду сейчас? Правду, настолько ценную, что ее нужно окружить караульными лжи? Правду, которая может показаться более странной, чем вымысел? Или правду, которая все еще надевает башмаки, пока ложь обегает весь мир? – Вильям сделал шаг вперед. – Это ведь твое любимое изречение. Впрочем, неважно. Думаю, господин Кноп пытался тебя шантажировать, и знаешь, я поступлю так же, каким бы наивным я тебе ни казался. Ты уедешь из города. Немедленно. Вряд ли с этим возникнут какие-то трудности. И тебе остается лишь надеяться, что ни со мной, ни с теми, с кем я работаю, ни с моими знакомыми ничего плохого не случится.

– Ты теперь указываешь мне, что делать?

– Немедленно! – закричал Вильям так громко, что лорд де Словв отшатнулся. – Ты не только обезумел, но и оглох? Ты уедешь немедленно и никогда не вернешься, потому что, если ты вернешься, я опубликую все произнесенные тобой слова. Все до последнего! – Вильям выхватил из кармана бес-органайзер. – Все до последнего! Слышишь меня? И даже господину Кривсу не удастся подмазать всех, чтобы выручить тебя. У тебя хватило наглости, тупой наглости использовать наш дом! Да как ты посмел?! Убирайся из города! И либо вытащи шпагу из ножен, либо убери… руку… с… эфеса!

Он замолчал, чтобы перевести дух, и вытер раскрасневшееся лицо.

– Правда надела башмаки, – продолжил Вильям. – И скоро начнет лягаться. – Он прищурился. – Я сказал: убери руку с эфеса!

– Как глупо, как глупо. А я ведь считал тебя своим сыном…

– Да, конечно, я об этом чуть не забыл, – фыркнул Вильям, неудержимо влекомый вперед яростью. – Знаешь, у гномов есть один обычай… О нет, конечно не знаешь, ведь ты не считаешь их достойными твоего внимания. Но я знаком с некоторыми из них и…

Он достал из кармана бархатный мешочек и бросил его на пол отцу под ноги.

– Что это такое? – спросил лорд де Словв.

– Больше двадцати тысяч долларов или около того. Оценивали эксперты, – ответил Вильям. – У меня не было времени выяснить точнее, и я не хочу, чтобы ты считал меня нечестным, поэтому округлил в меньшую сторону. Этого должно хватить, чтобы оплатить все эти годы. Оплатить сделанное тобой для меня. Учебу, одежду и так далее. Должен признаться, ты весьма халтурно справился со своей задачей, учитывая то, что конечным результатом стал я. И теперь я выкупаю себя у тебя, понятно?

– Понятно. Эффектный жест. Но неужели ты действительно считаешь, что семейные отношения строятся только на деньгах? – уточнил лорд де Словв.

– Считаю, и вся история нашей семьи подтверждает мою точку зрения. На деньгах, земле и титулах, – сказал Вильям. – Насколько я помню, нам ни разу не удалось заключить брак с кем-либо, у кого нет по крайней мере двух вещей из трех перечисленных.

– Дешевый укор. Ты понимаешь, что я имею в виду.

– Не знаю, понимаю ли, – пожал плечами Вильям. – Но знаю, что всего несколько часов назад нашел эти деньги на трупе человека, который пытался меня убить.

– Пытался тебя убить?

В голосе лорда впервые проступили нотки неуверенности.

– Да. Ты удивлен? – улыбнулся Вильям. – Когда подбрасываешь что-нибудь вверх, всегда сначала подумай, куда оно потом упадет…

– Да, ты действительно не понимаешь, – вздохнул лорд де Словв.

Он подал едва заметный знак рукой, и Вильям увидел, как тени отделились от еще более темных теней. Он помнил, что управлять имениями де Словвов можно было только с помощью огромного числа наемных работников, и это касалось любого аспекта жизни. Работниками становились, как правило, крепкие парни в круглых шлемах, которые умели вышвыривать людей на улицу, лишать имущества, ставить ловушки на человека…

– Вижу, ты несколько переутомился, – продолжил отец, когда тени приблизились. – И думаю, тебе сейчас пойдет на пользу… ну да, конечно, небольшое морское путешествие. На острова Тумана или, возможно, на Четыре-Икса. Или на Бхангбхангдук. Насколько я знаю, молодые люди, не боящиеся замарать руки, до сих пор могут сделать там состояние. Здесь тебя определенно не ждет… ничего хорошего.

Вильям оглядел четырех мужчин. Он как-то видел их в имении. Кажется, у всех четверых были простые имена, типа Дженкс или Фикс. Люди с простыми именами, люди без прошлого.

– Господин Вильям, веди себя разумно, и все пройдет тихо и гладко, – предупредил один из слуг.

– Ты будешь регулярно получать небольшие суммы, – сообщил лорд де Словв. – На них ты сможешь вести привычный образ жизни…

С невидимого в темноте потолка, кружась, как кленовые листья, посыпались хлопья пыли.

Они опустились на пол рядом с бархатным мешочком.

Над головами тихо зазвенела закрытая чехлом люстра.

Вильям посмотрел вверх.

– О нет, – пробормотал он. – Пожалуйста, только никого не убивай!

– Что?.. – изумился лорд де Словв.

Отто Шрик спрыгнул на пол и вскинул руки на манер когтистых лап.

– Гутен абенд! – поздоровался он с ошеломленными работниками лорда де Словва. Потом посмотрел на свои руки. – О, что йа себе позволяйт! – Сжав пальцы в кулаки, он принял боксерскую стойку и затанцевал с ноги на ногу. – Поднимайт свои руки, йа вызывайт вас на традиционный анк-морпоркский кулачный бой!

– Поднять руки? – переспросил мужчина, вскидывая дубину. – А как тебе вот это?

Прямой удар в челюсть, нанесенный Отто, сбил его с ног. Слуга, перевернувшись в воздухе, упал на спину и заскользил по полированному полу. Отто развернулся так быстро, что на мгновение потерял отчетливые очертания, и сочным ударом сбил с ног еще одного слугу.

– Что вы делайт? Что делайт? Йа вызывайт вас на цивилизованный кулачный бой, а вы не хотейт драться? – спросил он, прыгая взад и вперед, как боксер-любитель. – Теперь ты, герр, показывайт, на что приспособлен…

Кулаки замелькали так быстро, что стали невидимыми, а противник Отто задрожал, как боксерская груша. Когда он упал, Отто выпрямился и как-то рассеянно нанес боковой удар в подбородок бросившегося на него четвертого слуги. Прежде чем упасть, тот эффектно перевернулся в воздухе.

На все это Отто потребовалось несколько секунд. А потом ошеломленный Вильям вдруг пришел в себя и крикнул, предупреждая Отто… Но опоздал.

Отто опустил взгляд на клинок, глубоко вонзившийся в его грудь.

– О, вы только посмотрейт! – воскликнул он. – С моей работа рубашка хватайт всего на два дня.

Он повернулся к попятившемуся лорду де Словву и громко хрустнул суставами пальцев.

– Убери это от меня! – закричал его светлость.

Вильям покачал головой.

– О, вот как? – сказал Отто, подходя все ближе. – Ты имейт меня как нечто неодушевленное? Тогда позволяйт мне действовать соответствующе.

Он схватил лорда де Словва за лацканы и поднял высоко вверх на вытянутой руке.

– Моя родина тоже имейт подобные люди, – сообщил он. – Они управляйт толпой. Йа ехайт сюда, в Анк-Морпорк, потому что меня уверяйт: здесь все иначе, но везде одно и то же. Везде присутствовайт такие, как ты! Ну и что йа вам делайт?

Второй рукой он сорвал со своего лацкана черную ленточку.

– Все равно йа ненавидейт какао!

– Отто!

Вампир обернулся.

– Йа, Вильям? Что ты хотейт?

– Это зашло слишком далеко.

Лорд де Словв побледнел. Вильям никогда не видел отца таким испуганным.

– О? Ты считайт? Думайт, йа его покусайт? Тебя покусайт, герр светлость? Думаю, найн, потому что Вильям хорошо ко мне относийтся. – Он согнул руку, и лицо лорда де Словва оказалось всего в нескольких дюймах от лица вампира. – А может, йа спросийт себя, заслуживайт ли йа такое отношение? Или, может, спросийт себя, кто ист лучше – йа или ты?

На пару секунд Отто задумался, а потом рывком притянул отца Вильяма к себе.

Крайне деликатно он поцеловал лорда де Словва в лоб. После чего опустил дрожащего лорда обратно на пол и погладил его по голове.

– По чести говорийт, какао не ист такой уж плохой, да и деву́шка на фисгармонии иногда мне подмигивайт… – усмехнулся Отто, отходя в сторону.

Лорд де Словв открыл глаза и посмотрел на Вильяма.

– Да как ты посмел…

– Заткнись, – оборвал его Вильям. – Сейчас я скажу тебе, что будет дальше. Никаких имен я называть не стану. Я так решил. Не хочу, чтобы мать узнала, что ее муж – предатель. Кроме того, я помню о Руперте и о сестрах. Да и о себе не забываю. Я защищаю наше доброе имя. Наверное, я поступаю неправильно, но тем не менее именно так я поступлю. Я собираюсь ослушаться тебя еще один раз. Просто не скажу правду. Или скажу не всю правду. Кроме того, я уверен, что люди, которые захотят разобраться, и без моей помощи все выяснят, причем достаточно быстро. И, смею тебя заверить, предпочтут решить проблему тихо, не поднимая шума. Примерно так же, как ты собирался ее решить.

– Предатель?.. – прошептал лорд де Словв.

– Так скажут люди.

Лорд де Словв кивнул. У него было лицо человека, пробудившегося от какого-то очень дурного сна.

– Я не могу взять у тебя деньги, – сказал он. – Желаю, чтобы они принесли тебе удачу, сын мой. Потому что теперь у меня не осталось никаких сомнений: ты – настоящий де Словв. Всего тебе доброго.

Он повернулся и пошел прочь. Через несколько секунд со скрипом открылась дверь, а потом тихо закрылась.

Вильям, пошатываясь, доковылял до колонны. Его трясло. Мысленно он прокрутил встречу с отцом. И где были его мозги?

– Вильям, ты порядок? – спросил Отто.

– Меня сейчас стошнит, а так… все в порядке. Свет не видывал такого тупоголового, упрямого, эгоистичного, наглого…

– О, ты имейт много-много времени исправляться, – успокоил Отто.

– Я говорил об отце.

– А.

– Всегда так уверен в своей правоте…

– Извиняйт меня, мы по-прежнему разговаривайт про твой отец?

– Ты хочешь сказать, я очень на него похож?

– О, найн. Совсем другой. Абсолютно другой. Никакого сходчества.

– Не стоит заходить так далеко, я все понял! – рявкнул он и тут же замолчал. – Кстати, я сказал тебе спасибо?

– Найн.

– Понятно…

– Но ты обращайт на это внимание, значит, все полный порядок, – успокоил Отто. – Каждый день по чуть-чуть, хоть в чем-то, мы становийтся лучше и лучше. Кстати, ты не мог бы помогайт вытаскивать эта шпага? Лишь полный идиот пытайся убить вампира шпагой. Только белье портить.

– Да, давай помогу… – Вильям крайне осторожно вытащил клинок.

– Йа имейт право включать рубашка в рабочие расходы?

– Думаю, что да.

– Гут. Что ж, все хорошо кончается, и наступайт время дарить призы и медали, – весело произнес вампир, поправляя жилетку. – Какие еще проблемы имейт место?

– О, лично у меня проблемы только начинаются, – вздохнул Вильям. – Думаю, не пройдет и часа, как я окажусь в лапах Стражи.

На самом деле уже через сорок три минуты Вильям давал Страже показания с целью Оказания Помощи в проведении того, что у стражников называлось Расследованием.

Сидевший напротив него за столом главнокомандующий Стражей Ваймс уже в который раз перечитывал «Правду». Вильям знал, что Ваймс специально тянет время, заставляя его понервничать.

– Я могу объяснить смысл самых длинных слов, если они вам непонятны, – предложил он.

– Просто здорово, – откликнулся Ваймс, не обращая внимания на его едкое замечание. – Но я хочу знать больше. Мне нужны имена. Думаю, ты знаешь имена. Где эти люди встречались? И так далее. Я хочу знать все.

– Кое-что и для меня осталось тайной, – ответил Вильям. – У вас сейчас более чем достаточно доказательств, чтобы освободить Витинари.

– Я хочу знать больше!

– Но от меня вы этого не узнаете.

– Перестань, господин де Словв. Мы на одной стороне!

– Нет. Мы на разных сторонах, которые сегодня случайно совпали.

– Господин де Словв, чуть раньше ты совершил нападение на одного из моих офицеров. Ты понимаешь, какие серьезные неприятности тебе уже грозят?

– Я думал о вас лучше, господин Ваймс, – пожал плечами Вильям. – Вы хотите сказать, что я совершил нападение на офицера в форме? На офицера, который представился мне?

– Осторожно, господин де Словв.

– Командор, меня преследовал оборотень. Я принял меры, чтобы… причинить ему неудобства, которые помешали бы преследовать меня. Вы хотите устроить публичное обсуждение этого вопроса?

«Я веду себя как наглый, лживый, высокомерный паскудник, – подумал Вильям. – И у меня это хорошо получается».

– Значит, ты не оставляешь мне выбора. Я вынужден арестовать тебя за укрывательство…

– Я требую законника! – заявил Вильям.

– Правда? И чье имя приходит тебе на ум в такое время суток?

– Господина Кривса.

– Кривса? Думаешь, он станет тебя защищать?

– Нет. Я знаю, что он будет меня защищать. Уж поверьте мне.

– Да неужели?

– Честное слово.

– Может, хватит, а? – вдруг улыбнулся Ваймс. – Ну зачем нам все это? Долг гражданина – помогать Страже, не правда ли?

– Не знаю. Знаю только, что Стража так считает. Однако я не видел, чтобы это было где-то написано, – возразил Вильям. – И я никогда, кстати, не знал, что Стража имеет право следить за ни в чем не повинными людьми.

Улыбка застыла на лице командора.

– Это было для твоего же блага, – проворчал Ваймс.

– Значит, вы по долгу своей службы имеете право определять, что идет мне на благо, а что – нет?

И все же Ваймс был не лыком шит.

– Я не позволю водить себя за нос, – сказал он. – У меня есть все основания полагать, что ты скрываешь важную информацию о совершенном в городе тяжком преступлении, а это нарушение закона.

– Господин Кривс что-нибудь придумает. Найдет прецедент, готов поспорить. Если понадобится, перевернет все архивы. Все наши патриции были щедры на прецеденты. Господин Кривс будет копать и копать. Год, два, три. Именно этим он добился положения, которое сейчас занимает.

Ваймс наклонился над столом.

– Только между нами. И без твоего блокнота, – пробормотал он. – Господин Кривс – хитрющий и подлый мертвяк. Он любой закон свернет в трубочку и засунет тебе туда, где солнце не светит.

– Ага, – кивнул Вильям. – И он мой законник. Гарантирую.

– Но с чего бы господину Кривсу выступать на твоей стороне? – спросил Ваймс, не спуская глаз с Вильяма.

Вильям тоже смотрел ему прямо в глаза. «Все верно, – сказал он про себя. – Я настоящий сын своего отца. И мне остается лишь пользоваться этим».

– А может, он просто честный человек? – предположил Вильям. – Вы собираетесь посылать за ним гонца? Если нет, вам остается только одно: отпустить меня.

Не отводя взгляда, Ваймс протянул руку к переговорной трубке, висящей на боковой стенке стола. Дунув в трубку, он прижал ее к уху. Из трубки донесся звук, похожий на писк мыши, умоляющей о пощаде на другом конце канализационной трубы.

– Йата випси пойтл свуп?

Ваймс поднес трубку к губам.

– Сержант, пришли кого-нибудь отконвоировать господина де Словва в камеру.

– Свидл юмиюмпвипвипвип?

Ваймс вздохнул и повесил трубку обратно на крючок. Потом вышел из-за стола и открыл дверь.

– Фред, пришли кого-нибудь отконвоировать господина де Словва в камеру! – заорал он. – Пока назовем это предварительным заключением с целью защиты ценного свидетеля, – добавил он, повернувшись к Вильяму.

– Защиты меня от кого?

– Ну, например, я чувствую непреодолимое желание врезать тебе по уху, – ответил Ваймс. – И очень подозреваю, что не один такой. Однако не все могут похвастать моим самообладанием.

В камере было тихо и спокойно. Койка оказалась удобной. Стены были испещрены надписями, и некоторое время Вильям потратил на исправление орфографических ошибок.

Потом дверь открылась. Констебль с каменным лицом отконвоировал Вильяма назад в кабинет Ваймса.

Там уже сидел господин Кривс. С его стороны Вильям удостоился безразличного кивка. На столе командора лежала тонкая и тем не менее производящая солидное впечатление пачка бумаг, а сам Ваймс выглядел слегка помятым.

– Я надеюсь, – сказал господин Кривс, – господин де Словв может быть свободен?

Ваймс пожал плечами.

– Я только одному удивляюсь: и как это ты не потребовал выдать ему медаль? Вкупе с богато украшенной почетной грамотой? Ладно, хорошо. Я устанавливаю залог в одну тыся…

– Что-что? – перебил господин Кривс, поднимая серый палец.

Ваймс сердито посмотрел на него.

– В одну сот…

– Что-что?

Ваймс недовольно заворчал, порылся в кармане и бросил Вильяму доллар.

– Лови, – с язвительной насмешкой произнес он. – Но если ты не предстанешь перед патрицием завтра ровно в десять утра, будешь должен мне доллар. Доволен? – обратился он к Кривсу.

– Перед каким именно патрицием? – уточнил Вильям.

– И держи свое остроумие при себе, – буркнул Ваймс. – Постарайся не опоздать.

Господин Кривс молчал, пока они не вышли на морозный ночной воздух, но потом сказал:

– Я подал исковое заявление экзео карко кум нихил претии на основании ольфасере виоларум и сини пленис писцис. Завтра я заявлю, что ты аб хамо, а если и это не поможет, я…

– На основании «нюханья фиалок»? – удивился Вильям, который уже успел перевести услышанное. – И «набитых рыбой карманов»?

– На основании дела, имевшего место шестьсот лет назад, в котором обвиняемый оправдал себя тем, что после того, как он толкнул потерпевшего в озеро, тот выбрался оттуда с набитыми рыбой карманами и получил личную выгоду, – решительно заявил господин Кривс. – Так или иначе, я приведу довод, что, если сокрытие информации от Стражи является преступлением, в нем можно обвинить каждого жителя города.

– Господин Кривс, мне очень не хотелось бы говорить, где и как я получил эту информацию, – промолвил Вильям. – Ведь в таком случае мне придется рассказать всё.

Забранный синий стеклом фонарь, висевший над входом в штаб-квартиру Стражи, придавал лицу законника крайне нездоровый цвет.

– Ты действительно считаешь, что у тех двоих были… соучастники? – спросил господин Кривс.

– Абсолютно уверен, – подтвердил Вильям. – И могу воспроизвести свои доводы.

В этот момент ему стало почти жаль законника. Но только почти.

– Возможно, интересы общества не требуют такого воспроизведения, – медленно произнес господин Кривс. – Но нужно время на… определенное урегулирование.

– Конечно. Поэтому я уверен, что ты предпримешь все необходимые меры. Ведь мои бы слова да Ваймсу в уши!

– Как ни странно, существует прецедент одна тысяча четыреста девяносто седьмого года, когда кошка успешно…

– Вот и хорошо. А еще ты переговоришь с Гильдией Граверов. Тихо, спокойно. Как только ты умеешь.

– Разумеется, сделаю все, что от меня зависит. Счет, однако…

– …Так и не будет выставлен, – закончил Вильям. И только после этого пергаментное лицо господина Кривса дало трещину.

– Что, про боно публико? – уточнил он.

– Именно. Ради блага того самого общества, – согласился Вильям. – А что хорошо обществу, хорошо и тебе. Как удачно все складывается, правда?

– С другой стороны, – промолвил господин Кривс, – возможно, ты прав. Безусловно, все мы хотим поскорее забыть об этом печальном происшествии, и я, гм, буду только счастлив безвозмездно оказать необходимые услуги.

– Большое тебе спасибо. В данный момент патрицием является Скряб?

– Да.

– И он был избран общим голосованием на собрании Гильдий?

– Разумеется.

– И оно проводилось в открытую?

– Я не обязан…

Вильям поднял палец.

– Что-что?

Господин Кривс аж передернулся.

– Нищие и Белошвейки проголосовали за отсрочку, – признался он. – Как и Прачки, а также Гильдия Обнаженных Танцовщиц.

– Значит, это были Королева Молли, госпожа Лада, госпожа Ясли и госпожа Дикси Вум. Интересная жизнь была у лорда Витинари.

– Без комментариев.

– Как по-твоему, господину Скрябу уже не терпится взяться за решение многочисленных проблем, связанных с управлением городом?

Господин Кривс серьезно обдумал вопрос.

– Думаю, возможно, так и есть.

– Не последней в числе которых является проблема полной невиновности лорда Витинари? Но надо ж, какая интересная ситуация складывается. Эта же самая проблема ставит под очень большой вопрос законность назначения господина Скряба… Так или иначе, если он все же приступит к управлению Анк-Морпорком, посоветуй ему прихватить на рабочее место пару-другую запасных подштанников. На мою последнюю реплику можешь не отвечать.

– В мои обязанности не входит принуждение собрания Гильдий отменять законно принятое решение, пусть даже оно было основано на… ошибочной информации. Также я совсем не обязан давать господину Скрябу советы в области выбора нижнего белья.

– До завтра, господин Кривс, – попрощался Вильям.

Вильям едва успел раздеться и лечь, как настало время вставать. Он умылся, насколько это было возможно, надел чистую рубашку и осторожно спустился вниз завтракать.

Пока жильцы собирались к завтраку, в столовой стояла привычная, ничем не нарушаемая тишина. Постояльцы госпожи Эликсир не утруждали себя разговорами, если им было нечего сказать. Господин Маклдафф, расположившись за столом, привычным жестом достал из кармана номер «Правды».

– Не смог купить «Инфо», – пожаловался господин Маклдафф. – Пришлось купить это.

Вильям откашлялся.

– Есть что-нибудь интересное? – спросил он.

Даже со своего места он мог прочесть набранный огромными буквами заголовок:

СОБАКА КУСАЕТ ЧЕЛОВЕКА!

Он все-таки сделал это новостью.

– О… Лорд Витинари ушел чистеньким, – сообщил господин Маклдафф.

– Иначе и быть не могло, – заметил господин Ничок. – Очень умный человек, что бы о нем ни говорили.

– И его пес в полном порядке, – продолжил господин Маклдафф.

Вильяму очень хотелось схватить его за шиворот и встряхнуть, чтобы читал быстрее.

– Приятно слышать, – отозвалась госпожа Эликсир, разливая чай.

– Что, и всё? – изумился Вильям.

– Остальное – обычная политическая чепуха, – фыркнул господин Маклдафф. – Всякие притянутые за уши россказни.

– А никаких интересных овощей там не отпечатано? – спросил господин Каретник.

Господин Маклдафф внимательно просмотрел листок.

– Нет.

– Моя фирма подумывает обратиться к этому человеку, чтобы он продал нам семена своих овощей, – признался господин Каретник. – Такой товар пользуется большим спросом. – Он поймал на себе взгляд госпожи Эликсир. – Только тех овощей, что для семейного просмотра, разумеется, – быстро добавил он.

– О да, смех – полезная штука, – мрачно заметил господин Маклдафф.

«Интересно, – несколько не к месту подумал Вильям, – а смог бы господин Винтлер вырастить горошину какой-нибудь презабавной формы? Наверное, смог бы», – тут же ответил он сам себе.

– Лично мне кажется очень важным, – произнес он, – узнать о том, что лорд Витинари невиновен.

– Да, конечно, им это очень важно знать, – откликнулся господин Маклдафф. – Но не совсем понимаю, какое это имеет отношение к нам.

– А как же… – начал было Вильям.

Госпожа Эликсир многозначительно поправила прическу.

– Я всегда считала лорда Витинари самым красивым мужчиной Анк-Морпорка, – провозгласила она и заметно разволновалась, когда все дружно уставились на нее. – Ну, то есть я всегда несколько удивлялась отсутствию леди Витинари. Так сказать. Гм.

– А знаете, говорят, что… – хмыкнул господин Крючкотвор.

Руки с быстротой молнии мелькнули над столом, схватили ошеломленного мужчину за лацканы и подняли так, что его лицо оказалось всего в нескольких дюймах от лица Вильяма.

– Я вот не знаю, что говорят, господин Крючкотвор! – заорал Вильям. – Зато ты все знаешь, господин Крючкотвор! Почему бы тебе не рассказать нам, что говорят, а, господин Крючкотвор?! Почему бы тебе не рассказать нам, кто тебе об этом сказал, господин Крючкотвор?!

– Господин де Словв! Что ты себе позволяешь?! – воскликнула госпожа Эликсир, а господин Ничок убрал подальше свой тост.

– Прошу меня извинить, госпожа Эликсир, – ответил Вильям, не выпуская отчаянно сопротивляющегося господина Крючкотвора, – но мне тоже хочется знать то, о чем все уже, судя по всему, знают. И я хочу знать, откуда все об этом знают, господин Крючкотвор!

– Говорят, у него есть любовница в Убервальде. Весьма влиятельная дама… – пробормотал господин Крючкотвор. – И я был бы весьма признателен, если бы ты отпустил меня.

– И это все? Но что в этом дурного? Это дружественная нам страна!

– Да, но говорят…

Вильям отпустил его. Крючкотвор упал обратно на свой стул, а Вильям, тяжело дыша, остался стоять.

– Так вот, это я пишу статьи в «Правду»! – резко произнес он. – И то, что в них написано, говорю я. Я. Я все сам выясняю, все проверяю, а еще люди, которые часто используют букву «ять», пытались меня убить! Я не чей-то там брат, с которым вы встретились в пивной! Я не дурацкий слух, который распространили лишь для того, чтобы посеять беду! Постарайтесь вспомнить об этом, прежде чем нести какую-нибудь чушь, уверяя, что «все это знают». А еще примерно через час я пойду во дворец, чтобы встретиться с командором Ваймсом и тем, кто сейчас является патрицием, и еще со многими людьми, чтобы наконец разобраться во всей этой чепухе! И встреча не обещает быть приятной, но я все равно пойду, потому что хочу, чтобы вы узнавали о том, что действительно важно! Прошу прощения за чайник, госпожа Эликсир. Уверен, его еще можно починить.

В гробовой тишине господин Ничок взял в руки новостной листок и спросил:

– Так это все ты пишешь?

– Да!

– А я… э-э… думал, у них для этого специальные люди…

Все смотрели на Вильяма.

– Нет никаких «их». Есть только я и одна девушка. Мы вдвоем все и пишем.

– Но… кто вам говорит, о чем писать?

Все снова перевели взгляды на Вильяма.

– Мы сами решаем.

– Э-э… А это правда, что большие серебристые блюдца похищают людей?

– Нет!

К немалому удивлению Вильяма, господин Каретник поднял руку.

– Да, господин Каретник?

– У меня есть очень важный вопрос, господин де Словв, раз это все ты и так далее…

– Да?

– Ты, случайно, не помнишь адрес того мужчины? Ну, с презабавными овощами?

Вильям и Отто подошли к дворцу без пяти минут десять и увидели у ворот небольшую толпу.

Командор Ваймс стоял во внутреннем дворе и разговаривал с Кривсом и главами некоторых Гильдий. Увидев Вильяма, он невесело улыбнулся.

– Опаздываешь, господин де Словв.

– Я пришел даже рано!

– Я имел в виду… произошли некоторые события. – Господин Кривс откашлялся. – Господин Скряб прислал записку, – сказал он. – В которой говорится, что он заболел.

Вильям достал свой блокнот.

Все городские вожди дружно уставились на него. Он было засмущался, но потом нерешительность как будто испарилась. «Я – де Словв, – подумал он. – Вы не смеете смотреть на меня сверху вниз! Я заставлю вас считаться с “Правдой”. Ладно. Итак…»

– Записку написала его мать? – уточнил Вильям.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду, – отозвался законник, но некоторые из глав Гильдий отвели глаза.

– Ну и что теперь будет? – удивился Вильям. – У нас нет правителя?

– К счастью, – продолжил господин Кривс, который, похоже, ощущал себя так, словно горел в своем маленьком личном аду, – лорд Витинари чувствует себя гораздо лучше и готов с завтрашнего дня приступить к выполнению своих обязанностей.

– Прошу прощения, а ему разрешено записывать все это? – уточнил лорд Низз, глава Гильдии Наемных Убийц.

– А кто должен отдать такое разрешение? – спросил Ваймс.

– Дать разрешение… – едва слышно поправил Вильям.

– Ну, он же не может записывать все, что вздумается, верно? – вскинул брови лорд Низз. – А вдруг он запишет то, что мы не хотим, чтобы он записывал?

Ваймс посмотрел Вильяму прямо в глаза.

– Законом это не запрещается, – сказал он.

– Лорд Низз, – промолвил Вильям, выдержав взгляд Ваймса, – означает ли это, что лорд Витинари освобожден от всех обвинений?

Сбитый с толку Низз повернулся к Кривсу.

– А он имеет право это спрашивать? Просто так задавать подобные вопросы?

– Да, милорд.

– И я обязан отвечать?

– Вполне разумный вопрос в сложившихся обстоятельствах, милорд, но отвечать вы не обязаны.

– Вы, главы Гильдий, ничего не хотите сообщить гражданам Анк-Морпорка? – вежливо поинтересовался Вильям.

– Мы что-то хотим сообщить, господин Кривс? – спросил лорд Низз.

Господин Кривс вздохнул.

– Я бы рекомендовал, милорд.

– О, тогда ладно… Никакого суда не будет. Очевидно.

– Стало быть, помилование лорда Витинари отменяется? – настаивал Вильям.

Лорд Низз повернулся к господину Кривсу, но законник лишь снова вздохнул.

– Повторяю еще раз, милорд, я бы советовал…

– Хорошо, хорошо… Конечно, отменяется, поскольку всем и так ясно, что лорд Витинари ни в чем не виновен, – раздраженно произнес Низз.

– Наверное, вы хотели бы заявить, что это стало ясно благодаря великолепной работе командора Ваймса, его преданных делу стражников и некоторой помощи со стороны «Правды»? – предположил Вильям.

Лорд Низз выглядел весьма озадаченным.

– Чтобы я захотел заявить такое?

– Думаю, что захотели бы, милорд, – подсказал еще более помрачневший Кривс.

– Тогда да. Именно это и хотел бы, – подтвердил лорд Низз. – Заявляю.

Вытянув шею, он попытался заглянуть в блокнот Вильяма. Краем глаза Вильям заметил лицо Ваймса, на котором сейчас были написаны удивление и ярость.

– А не хотели бы вы также заявить, как представитель Совета Гильдий, что собираетесь соответствующим образом поощрить командующего Ваймса?

– Слушай… – попытался вмешаться Ваймс.

– Именно это мы и собирались сделать.

– По-моему, он вполне заслужил почетную Стражническую медаль или, по крайней мере, похвальную грамоту.

– Ну я тебе…

– Вполне. Очень даже, – согласился лорд Низз, весьма потрепанный ветрами перемен.

Вильям все аккуратно записал и закрыл блокнот. Все без исключения с облегчением вздохнули.

– Большое спасибо, милорд, дамы и господа, – жизнерадостным тоном произнес Вильям. – Да, господин Ваймс, вы хотели что-то обсудить?

– В данный момент нет, – проворчал Ваймс.

– Отлично. Тогда я, с вашего разрешения, удаляюсь. Мне нужно писать статью. Еще раз большое спасибо…

– Но ты ведь покажешь нам свою статью, прежде чем помещать ее в листок? – спросил немного пришедший в себя лорд Низз.

Вильям гордо запахнул полу высокомерия.

– Гм, нет, милорд, не покажу. Видите ли, это мой листок.

– Он что, может…

– Да, милорд, может, – перебил господин Кривс. – Боюсь, что может. Свобода речи – эта древняя и славная анк-морпоркская традиция.

– О боги, неужели?

– Да, милорд.

– И как ей удалось сохраниться?

– Не могу сказать, милорд, – пожал плечами господин Кривс, – но господин де Словв, – продолжил он, не спуская глаз с Вильяма, – как мне кажется, умный человек. Он не допустит того, чтобы какие-то опрометчивые слова нарушили размеренную жизнь нашего города.

Вильям вежливо улыбнулся ему, кивнул всем остальным, пересек двор и вышел на улицу. Он постарался отойти от дворца как можно дальше и только потом позволил себе расхохотаться.

Прошла неделя. Она была примечательна тем, что ничего особенного в течение ее не произошло. Даже господин Карней и Гильдия Граверов куда-то пропали. Вильям уже начал было подумывать о том, что его аккуратно поместили в какую-нибудь папку с надписью «Оставить В Покое». Наверное, все решили, что Витинари теперь у «Правды» в долгу, а кому хочется становиться средством уплаты долга? Стража тоже не беспокоила Вильяма. Хотя в один прекрасный день на улице вдруг прибавилось дворников, но Вильям тут же отправил Гарри Королю сто долларов и послал букет цветов его жене, после чего Тусклая улица снова потускнела.

Пока старый сарай ремонтировался, отпечатня заняла помещение по соседству. С господином Сыром было легко договориться. Он просто хотел получать деньги. С такими вот простыми людьми легко иметь дело, пусть даже ты должен постоянно проверять свой кошелек.

Новую отпечатную машину доставили очень быстро – деньги и тут придали необходимую смазку. Как только машину установили, гномы мгновенно принялись ее переделывать.

Новый сарай был меньше прежнего, но Сахариссе удалось отгородить для своих редакторских нужд крохотный закуток. Она принесла цветок в горшке и поставила там вешалку для одежды, а еще она постоянно твердила о том, какая огромная комната у них будет, когда старый сарай расширят и отстроят заново, однако Вильям придерживался другого мнения: каким бы большим помещение ни было, порядка все равно не будет. Сотрудники листка всегда считали пол этаким большим плоским шкафом.

Зато у Вильяма появился новый стол. Даже не новый, а гораздо лучше – настоящий, старинный, сделанный из ореха, с затянутой кожей столешницей, двумя чернильницами, огромным количеством ящичков и настоящими древоточцами. За таким столом и пишется легче.

Чего у стола не было, так это наколки.

Вильям изучал письмо, доставленное из анк-морпоркской Лиги Приличности, когда вдруг понял, что рядом кто-то стоит. Он поднял голову.

Сахарисса привела к нему группу необычно выглядевших незнакомцев, хотя через пару секунд Вильям узнал в одном из них покойного Господина Скрюча, который был никаким не незнакомцем, а просто необычно выглядел.

– Помнишь, ты говорил, что нам нужны писатели? – спросила Сахарисса. – Господина Скрюча ты уже знаешь, а это госпожа Тилли. – Вильям посмотрел на маленькую седоволосую женщину, которая тут же сделала реверанс. – Она любит кошек и всякие жестокие убийства. А вот господин О’Бисквит. – Это был мускулистый загорелый юноша. – Он приехал с самих Четырех-Иксов и хотел бы, прежде чем возвращаться домой, заработать немного денег.

– Правда? И чем ты на Четырех-Иксах занимался, господин О’Бисквит?

– Учился в университете Пугалоу, мужик.

– Так ты волшебник?

– Да не, мужик. Меня оттуда вышибли за писанину в студенческом журнале.

– И о чем же ты там писал?

– На самом деле, мужик, обо всем.

– Понятно. Госпожа Тилли, кажется, ты прислала нам то письмо, написанное в хорошем стиле и почти без ошибок, с предложением раз в неделю пороть всех горожан младше восемнадцати лет, чтобы они меньше шумели?

– Раз в день, господин де Словв, – поправила госпожа Тилли. – Это их научит настоящей молодости!

Вильям пребывал в замешательстве, но отпечатную машину нужно было кормить, да и Сахарисса нуждалась в отдыхе. Рокки уже начал писать спортивные новости, и Вильям, хотя сам не понимал ни слова из написанного им, разрешил отпечатывать его колонку в листке, логично рассудив, что любители спорта вряд ли умеют читать, раз им интересно такое. Но требовались еще работники. Так что… стоило попробовать.

– Ну ладно, – подытожил он. – Мы возьмем вас с испытательным сроком, начиная с… О!

Вильям вскочил со стула. Все обернулись, чтобы посмотреть почему.

– Не обращай на меня внимания, – сказал стоявший у двери лорд Витинари. – Это неофициальный визит. Принимаешь на работу новых сотрудников?

Патриций пересек комнату, за ним по пятам следовал верный Стукпостук.

– Э… да, – сказал Вильям. – Как вы себя чувствуете, сэр?

– Хорошо. Но много дел, конечно. Пришлось прочесть целую стопку листков. Но я решил выкроить время, чтобы самому посмотреть на эту «свободную отпечать», о которой так подробно доложил мне командор Ваймс. – Витинари постучал тростью по раме отпечатной машины. – Гм, насколько я вижу, она весьма надежно привинчена к полу.

– Сэр, слово «свободная» характеризует то, что отпечатывается. А не то, на чем отпечатывается, – пояснил Вильям.

– Однако ты берешь за свой листок деньги?

– Конечно, ведь…

– Понятно. Хочешь сказать, истинная свобода – это когда ты можешь отпечатывать все, что пожелаешь?

Выхода не было.

– В широком смысле… да, сэр.

– Потому что все это делается… есть один очень занятный термин… в интересах общества?

Лорд Витинари взял литеру и внимательно ее рассмотрел.

– Думаю, что так, сэр.

– А все эти байки о золотых рыбках-людоедах и мужьях, похищенных серебристыми тарелками?

– Это, сэр, как раз то, что больше всего интересует общество. Но мы занимаемся совсем другим, сэр.

– Овощами презабавной формы?

– Ну, частично и этим, сэр. Сахарисса называет это очерками, предназначенными для широкой публики.

– И там вы пишете о всяких овощах и животных?

– Да, сэр. По крайней мере, мы пишем о настоящих овощах и животных.

– Итак… Что мы имеем? А мы имеем темы, интересующие людей, очерки, интересные для широкой публики, и то, что делается в интересах общества, но никого не интересует.

– Кроме самого общества, сэр, – добавил Вильям, пытаясь поддерживать разговор.

– А общество – это не то же самое, что люди и публика?

– Думаю, все куда сложнее, сэр.

– Очевидно. По-твоему, общество отличается от людей, которых ты видишь на улицах? Ты утверждаешь, что общество способно только на благородные, разумные, взвешенные мысли, а люди – лишь на глупости?

– Думаю, да, но, признаюсь, в этом следует разобраться более тщательно.

– Гм. Интересно. Я не мог не заметить, что в головы умных и образованных людей, стоит им только собраться вместе, – людям, разумеется, не головам, – частенько приходят весьма глупые мысли, – промолвил лорд Витинари. И смерил Вильяма взглядом, в котором отчетливо говорилось: «Я могу прочесть твои мысли, даже отпечатанные самым мелким шрифтом», после чего снова оглядел отпечатный цех. – Вижу, тебя ждет полное событий будущее, и я не хочу делать его более трудным, чем оно обязательно будет. Кажется, вы что-то еще строите?

– Возводим семафорную башню, – с гордостью сообщила Сахарисса. – Будем получать сообщения прямо с главной башни. А еще мы открываем конторы в Сто Лате и Псевдополисе!

Лорд Витинари удивленно поднял брови.

– Ничего себе, – поразился он. – Это ж сколько необычных овощей можно насобирать… С нетерпением жду возможности полюбоваться на них.

Вильям решил пропустить эту явную издевку мимо ушей.

– Однако что меня поражает… Все новости так ладно укладываются в свободное место, – продолжил лорд Витинари, глядя на страницу, над которой трудился Боддони. – Ни одной дырочки свободной. И каждый день случается нечто важное, заслуживающее места на первой странице. Как-то странно… Кстати, в слове «приобрести» после первой «р» идет «и»…

Боддони поднял голову. Трость лорда Витинари со свистом описала дугу и зависла над центром плотно набранной колонки. Гном наклонился ближе, кивнул и взял в руку какой-то маленький инструмент.

«Текст расположен вверх ногами и задом наперед, – подумал Вильям. – И слово находится в середине текста. А он все равно заметил».

– Все расположенное задом наперед куда проще понять, если поставить еще и с ног на голову, – объяснил лорд Витинари, рассеянно постукивая себя по подбородку серебряным набалдашником трости. – Как в жизни, так и в политике.

– А как вы поступили с Чарли? – вдруг спросил Вильям.

Лорд Витинари посмотрел на него с искренним удивлением.

– Отпустил, конечно. А как еще я должен был с ним поступить?

– И вы не заперли его в глубокой темнице? – недоверчиво спросила Сахарисса. – Не заставили все время носить железную маску? Не приставили к нему глухонемого тюремщика?

– Э… По-моему, нет, – улыбнувшись, сказал лорд Витинари. – Впрочем, очень интересная идея для какой-нибудь книжки. Но нет. Насколько мне известно, он вступил в Гильдию Актеров, хотя, и я лично в этом не сомневаюсь, некоторые люди посчитали бы глубокую темницу куда более предпочтительным вариантом. Однако, по-моему, его ждет весьма успешная карьера. Детские праздники, все такое прочее.

– И он что, будет изображать вас?

– Конечно. Будет очень забавно.

– Может, и у вас для него найдется работа? Например, когда вам придется заниматься чем-то исключительно скучным или позировать художнику? – предложил Вильям.

– Гм? – откликнулся Витинари. Вильям думал, что Ваймс лучше всех умеет делать свое лицо непроницаемым, но лицо командора было воплощением улыбчивости по сравнению с лицом его светлости. – У тебя есть еще вопросы, господин де Словв?

– Сейчас нет, но будут. И много, – набравшись храбрости, заявил Вильям. – «Правда» внимательно следит за происходящими в обществе событиями.

– Весьма похвально, – одобрил патриций. – Обращайся к Стукпостуку. Уверен, я выкрою время, чтобы дать тебе интервью.

«Верное Слово в Нужном Месте…» – подумал Вильям. Воспоминания нельзя было назвать приятными, но его предки всегда были в первых рядах в любом конфликте. В любой осаде, в любой засаде, в любой безумной атаке на укрепленные позиции какой-нибудь де Словв галопом скакал к славе или смерти, а иногда и к тому и к другому. Не было врага слишком сильного, не было раны слишком глубокой, не было меча слишком тяжелого для де Словва. И могилы слишком глубокой тоже не было. Пока инстинкты сражались с языком, Вильям чувствовал, как предки толкают его в спину, заставляя ввязаться в драку. Витинари слишком откровенно играл с ним. «Ну ладно, по крайней мере, погибну за нечто пристойное… Вперед к смерти или к славе, или к тому и другому!»

– А я уверен, милорд, что, когда бы вы ни захотели дать интервью, «Правда» предоставит вам такую возможность, – сказал Вильям. – Мы постараемся выкроить место в нашем листке.

Он не понимал, какой шум стоял в отпечатне, пока тот не стих. Стукпостук закрыл глаза. Сахарисса смотрела прямо перед собой окаменевшим взглядом. Гномы замерли, словно статуи.

Тишину нарушил сам лорд Витинари.

– «Правда»? Ты говоришь о себе и присутствующей здесь молодой даме? – уточнил он, удивленно подняв брови. – Понятно. То есть… Общество. Ну хорошо, а если я чем-то могу помочь «Правде»…

– И нас невозможно подкупить, – перебил Вильям.

Он понимал, что скачет галопом сквозь лес острых пик, но не мог позволить, чтобы к нему относились покровительственно.

– Подкупить? – переспросил Витинари. – Глубокоуважаемый сэр, я не решился бы дать тебе даже пенни, особенно после того, как узнал, что́ ты способен сделать бесплатно. Нет, мне нечего тебе предложить, кроме благодарности, которая, к сожалению, весьма эфемерна. А, вот еще что… В субботу я устраиваю небольшой официальный обед. Будут главы некоторых Гильдий, несколько послов… Достаточно скучно, но если ты и эта очень смелая молодая дама… прошу прощения, я, конечно, имел в виду «Правду»… посчитаете возможным к нам присоединиться…

– Я не… – успел произнести Вильям, но вдруг замолчал.

Удар каблуком в лодыжку и не такие чудеса творит.

– «Правда» с восторгом принимает ваше приглашение, – с лучезарной улыбкой отозвалась Сахарисса.

– Грандиозно. В таком случае…

– Честно говоря, я хотел вас просить об одном одолжении, – встрял Вильям.

Витинари улыбнулся.

– Конечно. Ради «Правды» я готов на все…

– Вы будете на свадьбе дочери Гарри Короля в субботу?

Он про себя порадовался, увидев взгляд Витинари. Этот взгляд был совершенно пустым, потому что Витинари нечем было его заполнить. Но Стукпостук быстро подскочил и что-то прошептал ему на ухо.

– А? – отозвался патриций. – Гарри Король… Да, припоминаю. Воплощение людей, сделавших наш город таким, каким он стал. Разве я не повторял это постоянно, Стукпостук?

– Несомненно, сэр.

– Обязательно буду. И полагаю, моему примеру последуют многие видные граждане нашего города?

Вопрос был деликатно оставлен подвешенным в воздухе.

– Не сомневаюсь, их будет много, – ответил Вильям.

– Красивые экипажи, тиары, великолепные наряды? – произнес лорд Витинари в набалдашник своей трости.

– Естественно.

– Да, на этой свадьбе будут все, – усмехнулся Витинари.

И Вильям понял, что Гарри Король проведет свою дочь вдоль строя аристократов, которых даже не сможет сосчитать, а считать он умел хорошо, пусть и не совсем ладил с буквами. Ну а госпожа Король… Остается только надеяться, что приступы снобизма не влекут за собой летального исхода.

– В свою очередь, – промолвил патриций, – я прошу тебя не раздражать лишний раз командора Ваймса. – Он откашлялся. – Без особой необходимости.

– Уверен, сэр, мы с ним договоримся.

Лорд Витинари уже в который раз удивленно поднял брови.

– Надеюсь, что нет. Действительно надеюсь. Всякого рода договоры – первый шаг к деспотизму и тирании. А свободные люди должны тянуть в разные стороны. – Он улыбнулся. – Только это обеспечивает прогресс. Ну и разумеется, надо идти в ногу со временем. Всего доброго.

Он кивнул всем и покинул отпечатню.

– А вы что здесь делаете? – спросил Вильям, когда чары рассеялись.

– Э… А где нам еще быть? – удивленно ответила госпожа Тилли.

– Вы должны искать то, о чем людям будет интересно прочитать в листке, – сказала Сахарисса.

– И то, о чем людям будет не интересно прочитать в листке, – добавил Вильям.

– И все такое интересное, – согласилась Сахарисса.

– Как тот дождь из собак, что случился несколько месяцев назад? – спросил господин О’Бисквит.

– Да не было никакого дождя из собак! – отрезал Вильям.

– Но ведь…

– Один щенок – это не дождь. И щенок просто выпал из окна. Послушай, нас не интересуют выпадение осадков из домашних животных, самочеловековозгорание или случаи похищения людей странными предметами…

– Если, конечно, это не произошло на самом деле, – пояснила Сахарисса.

– Естественно, нас это интересует, если только произошло на самом деле, – согласился Вильям. – И не интересует, если не произошло. Все ясно? Новости – это необычные происшествия…

– И обычные происшествия, – сказала Сахарисса, комкая в руке отчет о заседании анк-морпоркского Общества Любителей Презабавных Овощей.

– И обычные тоже, – кивнул Вильям. – Но новости… В основном это то, что кому-то где-то очень не хочется увидеть в новостном листке…

– Но иногда не только это, – поддакнула Сахарисса.

– Новости – это… – сказал Вильям и замолчал.

Все молча смотрели, как он стоит, подняв палец.

– Новости, – повторил он, – зависят от обстоятельств. Новости узнаются с первого взгляда. Понятно? Отлично. А теперь ступайте и постарайтесь их найти.

– Этот приезд патриция… – промолвила Сахарисса, когда все разошлись. – Как-то оно все неожиданно.

– Да. Я тоже подумал, – согласился Вильям. – Все как в старые смешные времена… То одно, то другое…

– …Сначала нашествие собак, потом какие-то люди пытались тебя убить, а затем тебя бросили в тюрьму. И пожар, и твои ответы лорду Витинари…

– Да, а поэтому… думаю, ничего особого не случится, если ты и я, ну, понимаешь… ты и я… устроим себе выходной. В конце концов, – с каким-то бесшабашным отчаянием добавил он, – нигде ведь не сказано, что мы обязаны выпускать листок каждый день, верно?

– Только на самом листке. Сверху, на первой странице, – улыбнулась Сахарисса.

– Да, но нельзя же верить всему, что написано в листках.

– Ну… хорошо. Я только закончу отчет…

– Письма для тебя, господин Вильям! – крикнул один из гномов, бросив ему на стол пачку бумаг.

Вильям, недовольно заворчав, принялся перебирать корреспонденцию. С самого верха лежали несколько пробных семафорных сообщений из Ланкра и Сто Лата. Похоже, очень скоро придется ехать туда, чтобы найти настоящих новостников (или новостейщиков? а, вот хорошее чужеземное словечко – репортер!), потому что у этих честных посланий от местных бакалейщиков и трактирщиков, которым платили по пенсу за строку, было весьма ограниченное будущее. Далее шла парочка сообщений, доставленных голубиной почтой, – еще не все сотрудники листка овладели новой техникой.

– О боги, – едва слышно прошептал Вильям. – В мэра Щеботана попал метеорит. Опять.

– А такое возможно? – удивилась Сахарисса.

– Очевидно. Письмо пришло от господина Спуна. Вполне разумный юноша, работает там в консульстве, полное отсутствие какого-либо воображения. Он сообщает, что на сей раз метеорит поджидал мэра в темном переулке.

– Правда? А у женщины, которая стирает нам белье, сын читает в Университете лекции по карающей астрономии.

– Он сможет дать нам интервью?

– Он всегда мне улыбается, когда мы встречаемся в лавке, – твердо заявила Сахарисса. – Конечно, даст.

– Отлично. Если ты…

– Добрый день всем!

В дверях с картонной коробкой в руках стоял господин Винтлер.

– О, только не это… – пробормотал Вильям.

– А я вам кое-что принес! – воскликнул господин Винтлер, который не понимал намеков, даже если ими была обернута свинцовая труба.

– Думаю, у нас уже достаточно презабавных овощей… – ответил Вильям.

И замолчал.

Румяный мужчина доставал из коробки огромную картофелину. Она была шишковатой. Вильяму и раньше приходилось видеть подобные экземпляры, некоторые вполне могли напоминать человеческие лица, если, конечно, рассматривать картофель было вашим любимым развлечением. Но чтобы разглядеть что-то в этой картофелине, не нужно было обладать воображением. Она действительно представляла собой лицо. Составленное из ямок, шишек и глазков и очень похожее на лицо того самого безумца, который совсем недавно смотрел Вильяму прямо в глаза и пытался его убить. Этого человека Вильям не мог забыть, потому что почти каждую ночь, просыпаясь где-то часа в три, видел его перед собой.

– По-моему… это… совсем… не… смешно, – отчетливо произнесла Сахарисса, бросив взгляд на Вильяма.

– Поразительно, да? – ухмыльнулся господин Винтлер. – Я бы не принес ее, но твой листок всегда проявлял такой интерес…

– День без раздвоенного пастернака – это как день, прожитый без солнца, господин Винтлер, – очень милым голосом произнесла Сахарисса. – Вильям?

– А? – Вильям с трудом оторвал взгляд от картофелины. – Мне кажется или лицо действительно выглядит удивленным?

– Довольно-таки удивленным, – согласилась Сахарисса.

– Ты только что ее выкопал? – спросил Вильям.

– Нет. Уже несколько месяцев валялась в одном из мешков, – ответил господин Винтлер.

…Что несколько замедлило ход оккультного поезда, уже разгонявшегося в голове Вильяма. Впрочем, вселенная иногда бывает не менее забавной, чем овощи. Причина и следствие, следствие и причина… Нет, он лучше отрежет себе правую руку, чем напишет об этом.

– И что ты собираешься с ней сделать? – спросил он. – Сваришь?

– Да ну, как можно. Этот сорт слишком мучнистый. Я сделаю из нее чипсы.

– Чипсы, значит? – уточнил Вильям.

Почему-то ему показалось, что именно так и следовало поступить.

– Да. Да, хорошая мысль. Пусть поджарится, господин Винтлер. Пусть поджарится.

Время неумолимо шло вперед.

Вернулся один из новых репортеров, чтобы сообщить о том, что взорвалась Гильдия Алхимиков, и спросить, можно ли это считать новостью. Отто был вызван из своего склепа и послан сделать снимки. Вильям дописал статью о вчерашних событиях и передал ее гномам. Потом появился какой-то добрый горожанин и рассказал, что на Саторской площади собралась настоящая толпа, чтобы поглазеть на университетского казначея (71 г.), который сидит на крыше семиэтажного дома и выглядит весьма изумленным. Сахарисса, метко действуя пером, вычеркивала все прилагательные из отчета собрания анк-морпоркского Общества Любителей Букетов и в результате сократила его объем почти вдвое.

Вильям вышел на улицу, чтобы выяснить, как обстоят дела с казначеем (71 г.), и написать об этом несколько строк. Волшебники, совершающие странные поступки, – это не новости. Волшебники, совершающие странные поступки, – это волшебники.

Потом он бросил статью в корзинку для исходящих бумаг и посмотрел на отпечатную машину.

Она была огромной, черной и сложной. Без глаз, без лица, без жизни… она смотрела на него.

«Зачем какие-то там древние камни для жертвоприношений? – подумал он. – В этом лорд Витинари был не прав». Он коснулся рукой лба. Шишка давно исчезла.

«Ты поставила на мне свое клеймо. Я тебя раскусил!»

– Пошли, – сказал он.

Сахарисса, занятая своими мыслями, подняла голову.

– Что?

– Пошли отсюда. Немедленно. Погулять, попить чаю, за покупками, – ответил Вильям. – Просто уйдем отсюда. И пожалуйста, не спорь. Одевайся. Немедленно. Пока она не поняла. Пока не придумала, как нас остановить.

– О чем ты вообще говоришь?

Он сорвал с вешалки ее пальто и схватил Сахариссу за руку.

– Нет времени объяснять!

Она позволила ему вытащить себя на улицу. Там Вильям немного успокоился и вдохнул полную грудь воздуха.

– А теперь потрудись объяснить, что ты себе позволяешь? – потребовала Сахарисса. – У меня еще целая куча работы.

– Знаю. Пошли. Надо уйти подальше. На улице Вязов открылась харчевня, где подают весьма неплохую лапшу. Так, во всяком случае, рассказывают. Что скажешь?

– Но у нас столько дел!

– Ну и что? Дела никуда не денутся.

Сахарисса немного поразмыслила.

– Ну хорошо. Час или два все равно ничего не изменят.

– Вот и отлично. Идем.

Они были пойманы на пересечении улиц Паточной Шахты и Вязов.

Сначала до них донеслись крики. Вильям повернул голову и увидел, как по улице несется груженная пивом телега, запряженная четверкой лошадей. Увидел разбегающихся людей. Увидел, как из-под лошадиных копыт размером с суповую тарелку летит грязь вперемешку со льдом. Увидел блестящую бронзовую упряжь, валивший от коней пар…

Затем голова повернулась в другую сторону, и он увидел старушку на костылях, переходящую улицу и даже не подозревающую о несущейся на нее верной погибели. Увидел шаль, седые волосы…

Что-то мелькнуло рядом. Какой-то мужчина перевернулся в воздухе, приземлился на плечо прямо посреди улицы, перекатился, схватил старушку в объятия и прыгнул…

Обезумевшие лошади пронеслись мимо в туче пара и грязных брызг. Упряжка попыталась повернуть на перекрестке. Телега воспротивилась. Клубок из копыт, лошадей, колес, грязи и отчаянных воплей прокатился чуть дальше, выбил несколько витрин, но потом телега, наткнувшись на каменный столб, остановилась.

Однако в соответствии с законами физики и правилами повествования о подобных событиях груз даже не думал останавливаться. Бочки, порвав связывавшие их веревки, посыпались на мостовую и раскатились в стороны. Некоторые развалились, залив пенным напитком водостоки. Остальные, подпрыгивая и сталкиваясь, помчались прочь по улице, что, разумеется, не ускользнуло от внимания законопослушных горожан – еще бы, добрая сотня галлонов пива, вдруг перестав кому-либо принадлежать, решила обрести свободу.

Вильям и Сахарисса переглянулись.

– Так, я пишу статью, а ты зовешь Отто!

Они произнесли эту фразу одновременно и вызывающе уставились друг на друга.

– Ну ладно, ладно, – наконец сдался Вильям. – Найди какого-нибудь пацана и заплати ему, чтобы он сбегал за Отто. Далее. Я говорю с этим Отважным Стражником, который спас старушку от Неминуемой Гибели, а ты освещаешь Большой Тарарам. По рукам?

– Я найду пацана, – согласилась Сахарисса, доставая свой блокнот, – но ты описываешь аварию и Пивную Халяву, а я разговариваю с Седой Бабушкой. Для широкой публики, понятно?

– Понятно! – уступил Вильям. – Кстати, нашим спасителем был капитан Моркоу. Пусть Отто обязательно сделает снимок, а ты не забудь узнать его возраст!

– Конечно!

Вильям направился к толпе, собравшейся вокруг разбитой телеги. Часть зевак бросилась преследовать бочки, и периодические вопли сообщали о том, что мучимые жаждой люди зачастую не осознают, насколько трудно остановить сто галлонов пива, да еще если они пребывают в катящейся дубовой бочке.

Первым делом Вильям старательно переписал с борта телеги название компании. Двое мужчин помогали лошадям подняться, но, судя по всему, к развозке пива они не имели никакого отношения. Скорее всего, они были самыми обычными людьми, которые пытались помочь испуганным лошадкам, отвести их в конюшню и позаботиться о них. И даже если лошади в процессе окажутся случайно перекрашенными… что ж, всякое случается, а-вообще-клянусь-всемибогами-этих-лошадей-я-купил-уже-два-года как.

Вильям подошел к одному из зевак, который, похоже, не совершал никаких преступных деяний. По крайней мере, в данный момент.

– Изви… – успел только произнести он, как вдруг заметил устремленный на блокнот взгляд.

– Я все видел, – сказал горожанин.

– Правда?

– Это было у-жас-но-е зре-ли-ще, – принялся надиктовывать мужчина. – Но страж-ник, пре-небре-гая смер-тель-ной о-пас-но-стью, бро-сил-ся вперед и спас ста-руш-ку. Он за-слу-жи-ва-ет ме-да-ли.

– В самом деле? – откликнулся Вильям, торопливо царапая в блокноте. – А ты?..

– Сэмюель Арбластер (43 г.), каменщик, Поносная, одиннадцать «б».

– Я тоже все видела, – вмешалась стоявшая рядом дама. – Госпожа Флорри Перри, мать-блондинка троих сыновей, из «Сестер Долли». Это был просто кош-мар…

Вильям украдкой посмотрел на свой карандаш, который периодически служил ему волшебной палочкой.

– А где иконографист? – осведомилась госпожа Перри, с надеждой оглядываясь по сторонам.

– Э… Пока не подошел, – сказал Вильям.

– О. – Госпожа Перри явно была разочарована. – Кстати, та женщина и змея… Какая страшная судьба, правда? Готова поспорить, сейчас он делает ее снимки.

– Надеюсь, что нет, – покачал головой Вильям. Денек выдался хлопотный. Одна бочка закатилась в парикмахерскую и там взорвалась. Затем появились люди из пивоварни, и завязалась драка между ними и новыми владельцами бочек, которые яро отстаивали свое право на пиво, поскольку, формально говоря, нашли эти бочки валяющимися на городском берегу после телегокрушения. Самый предприимчивый горожанин отгородил одну бочку лентой и устроил на тротуаре временную пивную. Потом появился Отто. Он сделал иконографию спасателей бочек. Сделал иконографию драки. Сделал иконографию стражников, которые явились арестовать тех, кто еще мог стоять на ногах. Сделал иконографию седой старушки, гордого капитана Моркоу и – в суматохе – своего большого пальца.

В целом материал получился хороший. Сидя в конторе «Правды», Вильям уже написал добрую половину статьи, как вдруг вспомнил.

Он увидел несущуюся телегу. И потянулся за блокнотом. Эта мысль очень обеспокоила его, и он поделился своими размышлениями с Сахариссой.

– Ну и что? – откликнулась она со своей стороны стола. – Кстати, сколько «л» в слове «галантный»?

– Одна, – ответил Вильям. – Я хочу сказать, что ничего не попытался предпринять. Просто подумал, что это хорошая история, надо бы все записать.

– Ага, – кивнула Сахарисса, продолжая что-то строчить. – Но у нас есть оправдание. Мы ходим под прессом.

– Но это…

– Взгляни на происходящее с другой стороны, – посоветовала Сахарисса, открывая в своем блокноте чистую страницу. – Некоторые люди – герои. А некоторые только пишут о героях.

– Да, и все же…

Сахарисса подняла голову и улыбнулась ему.

– Но иногда это один и тот же человек.

На этот раз голову опустил Вильям. Из скромности.

– И ты считаешь, что это действительно так? Что это правда?

Она пожала плечами.

– Правда ли это? Кто знает? Но мы работаем в новостном листке. А значит, до завтрашнего дня это – правда.

Вильям почувствовал легкий жар. У Сахариссы была очень привлекательная улыбка.

– Ты… уверена?

– Да, конечно. И пусть наша правда живет только один день, меня это вполне устраивает.

А за ее спиной огромная черная отпечатная машина-вампир ждала, когда ее покормят, после чего в ночной темноте она оживет во имя утреннего света. Эта машина разрубала сложности мира на маленькие истории и всегда была голодна.

Кстати, о голоде, вспомнил Вильям. Как раз сейчас ей срочно требовалась статья в две колонки на вторую полосу.

А всего в двух дюймах под его ладонью довольный древоточец вгрызался в древнюю древесину. Перевоплощение любит шутить шутки ничуть не меньше любой другой философской теории. Древоточец точил дерево и думал: «Офигительное, ять, дерево!»

Ибо ничто не обязано быть правдивым вечно. Лишь столько, сколько необходимо, если говорить правду.

Пехотная баллада

Полли отрезала волосы, стоя перед зеркалом, и почувствовала себя слегка виноватой из-за того, что ничуть этого не устыдилась. Волосы были ее главной гордостью, все говорили, что они чудесны, но за работой Полли обычно собирала их под сеточку. Она твердила себе, что природа зря старалась, но все-таки позаботилась, чтобы длинные золотые пряди до единой упали на расстеленный платок.

Если какие-то сильные чувства и владели ею в эту минуту, то исключительно разочарование при мысли о том, что Полли не понадобилось ничего, кроме стрижки, чтобы сойти за юношу. Не пришлось даже бинтовать грудь (Полли слышала, что так делают всегда). Природа позаботилась, чтобы здесь у нее трудностей не возникло.

Результат возни с ножницами получился… слегка странным, но не хуже, чем бывают иные мужские прически. Сойдет. По обнаженной шее прошел холодок, но не только потому, что Полли рассталась с длинными волосами. Она чувствовала Взгляд.

Герцогиня смотрела на Полли со стены над кроватью.

Это была скверная гравюра, раскрашенная вручную, преимущественно в два цвета – синий и красный. Она изображала пожилую женщину; отвисший подбородок и слегка выпученные глаза могли навести иного циника на мысль, что кто-то сунул ей в вырез платья рыбу, но в этом странном, безжизненном выражении лица художник сумел передать нечто большее. Глаза на некоторых портретах следят за тобой. Взгляд Герцогини пронизывал насквозь. Ее лицо было в каждом доме. Жители Борогравии росли с мыслью о том, что Герцогиня смотрит на них.

Полли знала, что такой же рисунок висит в комнате родителей. Когда мать была жива, каждый вечер она делала перед ним книксен. Полли протянула руку и перевернула гравюру лицом к стене. Внутренний голос сказал «нет». Но Полли одержала верх. Она уже решилась.

Потом она натянула братнину одежду, упаковала содержимое платка в мешочек, сунула его на дно сумки вместе с чистой рубашкой, положила записку на кровать, забрала вещи и вылезла в окно. По крайней мере, в окно вылезла Полли, но земли коснулись ноги Оливера.

Рассвет только-только превращал темный мир в монохромный, когда Полли проскользнула через двор харчевни. Герцогиня наблюдала за ней и с вывески. Отец всегда был верноподданным, по крайней мере, пока не умерла мать. Вывеску в этом году не подновляли, ее засидели птицы, и казалось, что Герцогиня косит.

Полли удостоверилась, что тележка вербовщика по-прежнему стоит перед трактиром. Яркие флаги повисли, отяжелев от ночного дождя. Толстяк сержант вряд ли собирался отправиться в путь раньше чем через несколько часов. У нее было много времени. Этот тип скорее всего принадлежал к тем, кто завтракает не торопясь.

Она вышла через калитку в задней стене и зашагала по холму. Добравшись до вершины, Полли обернулась и посмотрела на просыпающийся городок. Из нескольких труб поднимался дымок, но в харчевне еще никто не встал, поскольку Полли всегда поднималась первой и будила заспавшихся служанок. Она знала, что вдова Кламберс осталась ночевать (отец сказал: «Дождь слишком сильный, чтоб отпускать ее домой»), и, честно говоря, надеялась, что так будет и впредь – ради отца. В городе хватало вдов, а Ева Кламберс была добродушной особой, которая вдобавок превосходно пекла пироги. Долгая болезнь жены и отсутствие Поля измучили отца. Полли радовалась, что он вновь обретает силы. Старухи, которые проводят целые дни, сердито глазея из окошек, непременно будут все разнюхивать, злиться и ворчать, но так всегда было. Никто их уже не слушает.

Она подняла глаза. В прачечной Работной школы для девочек уже топили печи. Школа грозно нависала над окраиной городка – большая, серая, с высокими узкими окнами. Там всегда царила тишина. Когда Полли была маленькой, ей сказали, что туда отправляются Плохие Девочки. Но взрослые не объяснили, кто они такие, и к пяти годам у Полли сложилось смутное впечатление, что быть плохим значит не ложиться спать, когда велено. В восемь лет она поняла, что в Школу можно запросто угодить, если купить брату краски.

Она повернулась и зашагала между деревьев, исполненных птичьего пения.

Забудь, что ты Полли. Думай как мальчик. Вот что главное. Громко пускай газы и гордись этим, двигайся как марионетка, у которой наугад обрезали пару ниточек, никого не обнимай, а если встретишь приятеля – отвесь ему тумака. Работая за стойкой, Полли получила много материала для наблюдений. Зато ей не приходилось думать о том, чтобы не качать на ходу бедрами. Природа и здесь ее обделила.

Нужно научиться ходить по-мужски. По крайней мере, женщины качают только бедрами. У молодых людей шевелится буквально все, что ниже плеч. А еще надо занимать как можно больше места, подумала Полли. Тогда ты сам кажешься больше, совсем как кот, распушивший хвост. Она не раз видела это в харчевне, когда одни большие парни выставлялись перед другими большими парнями. Я злой, я плохой, я крутой, гони пинту имбирного пива, а то мама велит мне быть дома к девяти…

Ну-ка попробуем. Руки подальше от тела, будто несешь пару мешков с мукой… так. Плечи вперед-назад, словно проталкиваешься через толпу… так. Руки полусогнуты и ходят по кругу, будто вращаешь две рукоятки, прикрепленные к поясу… так. Ноги расслаблены, переступают по-обезьяньи… так…

Она благополучно прошла несколько ярдов, а потом что-то сбилось, мышцы не поняли, что нужно делать, и отправили Полли кувырком в куст остролиста. После этого она сдалась.

Тем временем послышался гром; порой гроза висела над горами целые дни. Но, по крайней мере, дорога не превратилась в реку грязи, а на деревьях еще оставалось достаточно листьев, чтобы укрыться от дождя. Некогда было ждать хорошей погоды, Полли предстоял долгий путь. Вербовщик наверняка переправился на пароме, но Полли знали в лицо все паромщики, и сторож потребовал бы пропуск, которого, разумеется, у Оливера Перкса не было. Значит, предстояло сделать крюк и добраться до тролльего моста в Тюбце. Для тролля все люди одинаковы, и любой клочок бумажки сойдет за пропуск, поскольку читать тролли не умеют. Потом она дойдет сосняком до Плюна. Вербовщик непременно остановится там на ночь. Плюн – одна из тех захолустных деревень, которые существуют лишь потому, что обширные пустые пространства на карте действуют на нервы. Никто там не знал Полли. Никто туда не ездил. Плюн – просто дыра.

Такое-то место ей и нужно. Вербовщик остановится там, и она запишется. Полли не сомневалась, что толстый сержант и грязный маленький капрал не обратили внимания на девушку, которая подавала им еду накануне вечером. Она, как говорится, красотой не блистала. Капрал, впрочем, попытался ущипнуть ее за ягодицу, но скорее всего исключительно по привычке, как попытался бы прихлопнуть муху, да и какой это был щипок.

Полли остановилась на холме над переправой и позавтракала холодной картошкой и сосиской, наблюдая за паромом. Никого, кроме сержанта с капралом, в тележке не было. Парни из Мунца не спешили вступать в армию. Они предпочитали держаться подальше. В последние годы слишком много молодых людей ушли воевать и далеко не все вернулись. Да и вернулись порой не с полным комплектом конечностей. Капрал мог сколько угодно бить в большой барабан. Количество сыновей в Мунце сокращалось столь же быстро, как росло количество вдов.

День был жаркий и душный, и желтая славка следовала за Полли, перелетая с куста на куст. Над вчерашней грязью поднимался пар, когда Полли подошла к тролльему мосту, висевшему над рекой в узком ущелье. Он был тонким и изящным – поговаривали, что его выстроили без известки. Поговаривали также, что благодаря своему весу мост еще прочнее держится за камни по обе стороны. А еще говорили, что мост – настоящее чудо света; впрочем, немногие местные жители верили в чудеса, не говоря уже о том, чтобы повидать свет. За проход брали один пенни (или сто золотых, если к пешеходу прилагался козел)[16]. На полпути Полли глянула через перила и увидела тележку вербовщика далеко-далеко внизу – она катила по узкой дороге над самой рекой.

Дальше тропа все время шла вниз, через темный сосняк в ущелье. Полли не спешила. Еще до заката она увидела постоялый двор. Вербовщики уже приехали, но, судя по всему, сержант даже не старался произвести впечатление. Никто не бил в барабан, как накануне, и не кричал: «Подходи записываться, молокососы! В “Тудой-сюдой” хорошо живется!»

Война была всегда. Чаще всего происходили стычки на границе – нечто вроде соседской ссоры из-за того, что чья-то изгородь непомерно разрослась, только в национальном масштабе. Порой дела обстояли еще хуже. Миролюбивую Борогравию окружали вероломные, злобные, воинственные враги. Ведь если бы они не были вероломными, злобными и воинственными, мы бы с ними не сражались, не так ли? Война была всегда.

Отец Полли служил в армии, прежде чем получить в наследство от Поллиного дедушки «Герцогиню». О войне он почти не рассказывал. Он принес с собой саблю, но вместо того, чтобы повесить ее над очагом, ворошил ею огонь, словно кочергой. Иногда заходили старые друзья; закрыв ставни на ночь, они усаживались вокруг камелька, пили и пели. Маленькая Полли под разными предлогами оставалась и слушала песни, но развлечению пришел конец, когда она ввернула одно из самых интересных словечек в присутствии матери. Потом она подросла и стала подавать пиво; видимо, старшие решили, что она уже знает все интересные словечки – ну или скоро выяснит, что они значат. Кроме того, ее мать отправилась туда, где сквернословие не оскорбляет ничьих ушей и теоретически вообще не существует.

Солдатские песни были частью ее детства. Полли наизусть знала «Весь мир перевернулся», «Дьявол – мой сержант», «Джонни ушел на войну» и «Девушку я оставил». А когда было выпито уже достаточно, старики затягивали «Полковника Свинского» и «Зачем я ее поцеловал?».

Ну и конечно, «Душку Полли Оливера». Отец пел ее, когда маленькая Полли капризничала или грустила, и она смеялась, просто потому, что в песне упоминалось ее имя. Она запомнила слова, еще прежде чем узнала, что значит большинство из них. А теперь…

…Полли распахнула дверь. Сержант-вербовщик и капрал сидели за грязным столом. Они подняли глаза, задержав пивные кружки на полпути к губам. Полли сделала глубокий вдох, подошла и попыталась отсалютовать.

– Чего тебе, парень? – прорычал капрал.

– Хочу записаться, сэр!

Сержант уставил взгляд на Полли и осклабился, так что шрамы у него на лице странно задвигались, а подбородки задрожали. Его нельзя было назвать толстым – первым на язык проталкивалось слово «внушительный». Сержант принадлежал к тем людям, у которых вместо талии экватор. Воплощенная сила тяжести. Случись ему упасть – в любую сторону, – и он бы закачался, как яйцо. От солнца и спиртного его лицо побагровело, маленькие темные глазки мерцали на красном фоне, словно искры на лезвии ножа. На столе рядом с ним лежали две старомодные сабли – оружие скорее сродни мясницкому ножу, чем мечу.

– И все? – уточнил он.

– Да, сэр!

– Правда?

– Да, сэр!

– Ты не хочешь, чтобы сначала мы напоили тебя до соплей? Такова традиция, знаешь ли.

– Нет, сэр!

– Если не ошибаюсь, я еще не рассказал тебе о замечательных возможностях сделать карьеру и подзаработать.

– Нет, сэр!

– Я упомянул, что в шикарном красном мундире у тебя отбою от девчонок не будет?

– Кажется, нет, сэр.

– А харчи? Если ты в наших рядах, каждый ужин – это пир! – сержант похлопал себя по животу, вызвав некоторое волнение в прилегающих областях. – Я тому живое доказательство!

– Да, сэр. Нет, сэр. Я просто хочу записаться и сражаться за мою страну во славу Герцогини, сэр.

– Правда? – недоверчиво спросил капрал, но сержант его как будто не слышал. Он оглядел Полли с головы до ног, и у нее возникло отчетливое ощущение, что этот тип не настолько пьян и глуп, как кажется.

– Похоже, капрал Страппи, нам достался настоящий патриот старой закалки, – сказал он, не сводя глаз с лица Полли. – Ну что ж, ты обратился к кому надо, мальчик. – Он с шуршанием извлек стопку бумаг. – Знаешь, кто мы такие?

– Десятый пехотный, сэр, известный также как «Тудой-сюдой», сэр, – сказала Полли с облегчением. Она явно прошла испытание.

– Правильно, парень. Старые добрые Сырцееды. Самый лучший полк, какой только есть, в самой лучшей армии на свете. Хочешь вступить, э?

– Чертовски хочу, сэр, – ответила Полли, чувствуя подозрительный взгляд капрала.

– Молодец, парень!

Сержант открыл чернильницу, обмакнул металлическое перо и занес его над листом.

– Как звать?

– Оливер, сэр. Оливер Перкс.

– Возраст?

– В воскресенье исполнилось семнадцать, сэр.

– Ага, конечно, – сказал сержант. – Если тебе семнадцать, то я – Великая Герцогиня Аннаговия. Пустился в бега, э? Сделал какую-нибудь дочку матерью?

– Да ему в одиночку не справиться, – с ухмылкой заметил капрал. – Он же пищит, как сосунок.

Полли поняла, что начинает краснеть. Но ведь и юный Оливер покраснел бы, не так ли? Нетрудно вогнать парня в краску. Полли проделывала это одним взглядом.

– Неважно, – отрезал сержант. – Поставь тут крестик, поцелуй Герцогиню – и ты мой со всеми потрохами, ясно? Меня звать сержант Джекрам. Я теперь тебе вместо отца и матери, а капрал Страппи – вместо старшего брата. Каждый день будешь лопать бифштексы и ветчину, а если кто захочет тебя забрать, ему придется тащить и меня заодно, потому что я буду держать тебя за шиворот. Можете не сомневаться, мистер Перкс, никому это не под силу. – Толстый палец уткнулся в бумагу. – Вот здесь.

Полли взяла перо и расписалась.

– Это что? – спросил капрал.

– Моя подпись, – ответила Полли.

Она услышала, как у нее за спиной открылась дверь, и обернулась. Несколько парней – точнее, еще несколько парней, мысленно оговорилась Полли, – с шумом ввалились в трактир и подозрительно огляделись.

– Грамотный? – спросил сержант, посмотрев на новоприбывших и снова переведя взгляд на Полли. – Вижу, вижу. Красивый почерк, да. Такие, как ты, и выходят в офицеры. Дай ему шиллинг, капрал. И картинку не забудь.

– Слушаюсь, сержант, – капрал Страппи достал картинку в рамке с рукояткой, похожей на зеркало. – Чмокай сюда, рядовой Пукс.

– Перкс, сэр, – поправила Полли.

– Ну, Перкс. Целуй Герцогиню.

Это была дешевая копия знаменитой картины. Рисунок выцвел, и за потрескавшимся стеклом вырос мох. Задержав дыхание, Полли слегка коснулась Герцогини губами.

– На, – сказал Страппи и сунул ей что-то в руку.

– Что это? – спросила Полли, разглядывая бумажный квадратик.

– Считай, долговая расписка. Шиллингов у нас нехватка, – сказал сержант, а Страппи ухмыльнулся. – Но хозяин поставит тебе пинту эля за счет ее светлости.

Он повернулся и взглянул на новоприбывших.

– Однако вы прямо косяками идете. Хотите записаться, парни? А ведь мы даже в барабан не били. Наверное, все дело в удивительной харизме капрала Страппи. Подходи ближе, не стесняйся. Кто у нас следующий?

Полли взглянула на очередного новобранца с ужасом, который по мере сил постаралась скрыть. В сумерках она не разглядела его, потому что он был одет в черное. Не стильное, а пыльное черное, в таких костюмах обычно хоронят. Судя по виду, парень и впрямь не так давно прибыл с того света. Он изрядно зарос паутиной, а на лбу у него были швы.

– Как звать? – спросил Джекрам.

– Игорь, шэр.

Джекрам сосчитал швы.

– Так я, знаешь ли, и подумал, – сказал он. – Как вижу, тебе восемнадцать?

– Пробудитесь!

– Боги, боги… – командор Сэмюель Ваймс прикрыл глаза руками.

– Прошу прощения, ваша светлость, – сказал анк-морпоркский консул в Злобении. – Вам нехорошо, ваша светлость?

– Как бишь тебя зовут, молодой человек? – переспросил Ваймс. – Прости, но я две недели в дороге, мало спал и весь день знакомился с людьми, у которых очень сложные имена. Это вредно для мозгов.

– Кларенс, ваша светлость. Кларенс Трепло.

– Трепло? – переспросил Ваймс, и на его лице Кларенс прочитал все.

– Боюсь, что так, сэр, – ответил он.

– В школе хорошо дрался?

– Нет, ваша светлость, зато никто не мог меня обогнать на дистанции в сто ярдов.

Ваймс засмеялся.

– Знаешь, Кларенс, любой национальный гимн, который начинается со слова «пробудитесь», рано или поздно приведет к неприятностям. Разве в кабинете патриция тебе этого не объяснили?

– Э… нет, ваша светлость.

– Значит, сам поймешь. Продолжай.

– Да, сэр. – Трепло откашлялся. – Национальный гимн Борогравии! – объявил он во второй раз.

Пробудитесь, прошу прощения, ваша светлость,

сыны Отчизны,

Довольно пить вино из кислых яблок.

Дровосеки, беритесь за топоры,

Фермеры, разите врага орудиями, которыми вы

прежде копали свеклу.

Расстроим бесчисленные козни наших недругов.

Мы с песнями шагаем во тьму,

Готовые сражаться против целого мира.

Видите золотой свет над вершинами гор?

Грядет новый день, и будет рыба!

– Э… – сказал Ваймс. – Последние слова…

– Это буквальный перевод, ваша светлость, – нервно объяснил Кларенс. – Значит, что-то вроде «отличная возможность» или «первый приз», ваша светлость.

– Когда мы не на людях, Кларенс, говори просто «сэр». «Ваша светлость» предназначена исключительно для того, чтобы впечатлить местных.

Ваймс откинулся на спинку неудобного кресла, подперев подбородок ладонью, и поморщился.

– Две тысячи триста миль, – сказал он, поерзав. – Чертовски холодно, когда путешествуешь на метле, даже если лететь невысоко. Потом лодка, потом карета… – он снова поморщился. – Я читал твой отчет. Как по-твоему, целая нация может сойти с ума?

Кларенс вздохнул. Он знал, что его собеседник – второй по влиятельности человек в Анк-Морпорке, но Ваймс вел себя так, как будто совершенно не подозревал о своем могуществе. Он сидел в холодной комнате в башне, за шатким столом, который до вчерашнего дня принадлежал коменданту кнекского гарнизона. На исцарапанной поверхности грудами лежали бумаги; они же громоздились и за креслом Ваймса.

Кларенс решил, что Ваймс вовсе не похож на герцога. Больше всего он походил на стражника, каковым, в общем, и являлся. Кларенса Трепло это оскорбляло. Те, кто стоит на вершине власти, должны выглядеть соответственно.

– Это… интересный вопрос, сэр, – сказал он. – Вы хотите сказать, что люди здесь…

– Не люди, а нация, – поправил Ваймс. – Борогравия, по-моему, спятила – судя по тому, что я прочел. Люди по мере сил выполняют свой долг и воспитывают детей – должен признать, что лично я сейчас предпочел бы заняться именно этим. Ты ведь понимаешь, о чем я. Вот люди, которые вроде бы ничем не отличаются от нас с тобой… но если собрать их в кучу, получается один огромный маньяк с государственными границами и национальным гимном.

– Отлично сказано, сэр, – дипломатично отозвался Кларенс.

Ваймс обвел взглядом комнату. Голые каменные стены. Узкие окна. Здесь чертовски холодно даже в солнечный день. Скверная пища, тряска, ночевки на дрянных кроватях… путешествие в темноте, на гномьих лодках, по секретным протокам под горами. Одним лишь богам известно, какую тонкую дипломатию пришлось пустить в ход Ветинари, чтобы это устроить, хотя Король-под-горой и впрямь был кое-чем обязан Ваймсу…

…и все это – ради холодного замка над холодной рекой, на границе между двумя дурацкими странами, ведущими дурацкую войну. Ваймс хорошо знал, чего ему хочется. Будь это уличные буяны, он бы не растерялся. Он бы стукнул их лбами и скорее всего сунул до утра в камеру. Но невозможно стукнуть лбами две страны.

Ваймс взял лист бумаги, покрутил и бросил обратно.

– К черту, – сказал он. – Что творится в крепости?

– Мне известно, что в некоторых труднодоступных частях еще остались очаги сопротивления, но противник уже практически подавлен. С тактической точки зрения, цитадель в наших руках. Это был отличный ход, ваша све… сэр.

Ваймс вздохнул.

– Нет, Кларенс, это была глупая старая уловка. Только идиот пропустит в крепость вражеских солдат, переодетых прачками. Да у троих из них были усы!

– Борогравцы в таких вопросах… довольно старомодны, сэр. Кстати говоря, в нижних подвалах мы, кажется, наткнулись на зомби. Жуткие твари. Судя по всему, здесь веками хоронили представителей высших военных чинов Борогравии.

– Правда? И что они там делают?

Кларенс поднял брови.

– Бродят, сэр. Я так думаю. Стонут. Как и положено зомби. Что-то их встревожило.

– Наверное, мы, – сказал Ваймс. Он встал, пересек комнату, открыл большую тяжелую дверь и крикнул: – Редж!

Через несколько секунд появился стражник и отсалютовал. Лицо у него было серое, и Кларенс не мог не заметить, что пальцы Реджа крепятся к ладони нитками.

– Ты уже видел констебля Башмака, Кларенс? – бодро спросил Ваймс. – Один из моих подчиненных. Мертв уже больше тридцати лет и наслаждается каждой минутой нежизни. Да, Редж?

– Так точно, мистер Ваймс, – ответил Редж, обнажая в ухмылке множество коричневых зубов.

– Здесь, в подвале, собрались твои соотечественники.

– Ну надо же. Бродят и стонут?

– Боюсь, что так, Редж.

– Тогда я пойду и перекинусь с ними словечком, – сказал Редж. Он снова отдал честь и вышел, слегка прихрамывая.

– Он… э… отсюда родом? – спросил побледневший Трепло.

– Нет-нет. Ну, сам знаешь – страна, откуда еще никто не возвращался и всё такое, – сказал Ваймс. – Он мертв, но, отдам Реджу должное, смерть его не остановила. А ты не знал, что в Страже служит зомби, Кларенс?

– Э… нет, сэр. Я пять лет не был в городе, – он сглотнул. – Судя по всему, многое изменилось.

Притом катастрофически, с точки зрения Кларенса Трепло. Служить консулом в Злобении было несложно – оставалось много свободного времени, чтобы заниматься своими делами. А потом в долине появились большие семафорные башни, и внезапно Анк-Морпорк оказался в часе пути. Раньше письмо из Анк-Морпорка шло больше двух недель, поэтому никто не волновался, если консул пару дней размышлял над ответом. Теперь ответа ожидали немедленно. Кларенс обрадовался, когда борогравцы разрушили несколько треклятых башен. Но в результате разверзся ад.

– У нас в Страже кого только нет, – сказал Ваймс. – И мы, ей-богу, в них нуждаемся, Кларенс, особенно теперь, когда злобенцы и борогравцы дерутся на улицах из-за какой-то дурацкой ссоры, которая началась тысячу лет назад. Это хуже, чем гномы и тролли! И все потому, что чья-то светлейшая прапрапра– и так далее бабушка дала пощечину какому-то прапрапра– и так далее дедушке. Борогравия и Злобения даже не условились насчет границы. Они назвали границей речку, которая меняет русло каждую весну! Иногда семафорные башни оказываются на борогравской земле, точнее, грязи, и тогда какие-то идиоты сжигают их по религиозным соображениям.

– Э… дело не только в этом, сэр, – сказал Трепло.

– Я знаю. Я читал историю. Ежегодная война со Злобенией – своего рода местное развлечение. Борогравия дерется со всеми. Но почему?

– Национальная гордость, сэр.

– Чем они гордятся? Здесь ничего нет, кроме нескольких жировых шахт. Борогравцы неплохие фермеры, но у них нет ни памятников архитектуры, ни больших библиотек, ни знаменитых композиторов, ни высоких гор, ни потрясающих пейзажей. О Борогравии можно сказать только одно: она расположена именно здесь, а не где-то еще. Что в ней такого особенного?

– Думаю, для борогравцев она особенная, потому что они тут живут, сэр. Ну и конечно, Нугган. Их бог. Я принес вам «Книгу Нуггана», сэр.

– Я читал ее в Анк-Морпорке, Трепло, – ответил Ваймс. – По-моему, просто чепу…

– Вы читали не самое последнее издание, сэр. Сомневаюсь, что там, в городе, следят… за обновлениями. Вот этот экземпляр, сэр, содержит все поправки, – сказал Трепло, кладя небольшую, но увесистую книжку на стол.

– Поправки? Как это? – Ваймс озадаченно взглянул на него. – Священное Писание, оно… уже написано. Делай то, не делай этого, не желай вола ближнего твоего.

– Э… Нугган на этом не остановился, сэр. Он… э… вносит дополнения. Преимущественно в раздел Мерзостей, если быть точным.

Ваймс взял свежий выпуск. Он был заметно толще, чем привезенный из Анк-Морпорка.

– Эту книгу называют Живым Заветом, – объяснил Трепло. – Она… ну, можно сказать, умирает, если вывезти ее из Борогравии. Завет перестает… пополняться. Новейшие Мерзости в конце, сэр, – добавил он.

– То есть это священная книга с приложениями?

– Именно так, сэр.

– На скоросшивателе?!

– Да, сэр. Люди вкладывают пустые страницы, и записи… появляются сами собой.

– Чудесным образом?

– Я бы сказал, божественным, сэр.

Ваймс открыл книгу наугад.

– Шоколад? Нугган не любит шоколад?

– Да, сэр. Это Мерзость пред Нугганом.

– Чеснок? Положим, я тоже его не люблю, так что пускай… Кошки?

– О да. Он очень не любит кошек, сэр.

– Гномы?! Здесь сказано: «Народ гномов, что поклоняется Золоту, сие есть Мерзость пред Нугганом». Да он с ума сошел. И что случилось, когда об этом узнали?

– Гномы закрыли свои шахты и исчезли, ваша светлость.

– Да уж неудивительно. Они беду сразу чуют, – сказал Ваймс. На сей раз он простил Кларенсу «вашу светлость»: молодой человек явно испытывал удовольствие, разговаривая с герцогом.

Он полистал книгу и вдруг замер.

– Синий цвет?..

– Так точно, сэр.

– Что мерзостного в синем цвете? Это просто цвет! Небо тоже синее.

– Да, сэр. Ревностные нугганиты стараются на него не смотреть. Э… – Трепло, будучи профессиональным дипломатом, не любил все называть своими именами. – Нугган, сэр, э… довольно нервический бог, – наконец произнес он.

– Нервический? – переспросил Ваймс. – Нервический бог? Что, он жалуется, если дети шумят? Требует выключать громкую музыку после девяти?

– Э… мы здесь наконец стали получать «Анк-Морпоркскую правду», сэр… и я заметил, что Нугган… эээ… очень похож на тех, кто пишет жалобы в редакцию. Ну, вы понимаете, сэр. «Понаехали тут!» и прочее в том же духе.

– То есть он действительно спятил, – сказал Ваймс.

– Я ничего такого не хотел сказать, – поспешно возразил Трепло.

– И как с этим управляются священники?

– В общем… никак… сэр. Насколько я понимаю, они втайне смотрят сквозь пальцы на самые, э, радикальные Мерзости.

– Значит, нелюбовь Нуггана к гномам, кошкам и синему цвету – это не предел? Есть еще более безумные заповеди?

Трепло дипломатично кашлянул.

– Ну ладно, – проворчал Ваймс. – Более радикальные заповеди.

– Устрицы, сэр. Они ему не нравятся. Но это не беда, потому что никто здесь никогда и не видел устриц. А еще – дети. Они тоже Мерзость.

– И все-таки люди по-прежнему их заводят?

– Да, ваша све… простите, сэр. И чувствуют себя виноватыми. Лающие собаки – тоже Мерзость. И рубашки с шестью пуговицами. И сыр. Э… люди просто… избегают самых сложных требований. Даже священники, кажется, уже не пытаются их объяснить.

– И я, кажется, понимаю почему. Итак, мы в стране, пытающейся жить по законам бога, который, судя по всему, надевает подштанники на голову. Кстати, Нугган еще не объявил подштанники Мерзостью?

– Нет, сэр, – Трепло вздохнул. – Но, вероятно, это лишь вопрос времени.

– И как же люди терпят?

– В наши дни они по преимуществу молятся Герцогине Аннаговии. Ее изображения висят в каждом доме. Ее называют «Матушка».

– Ах да, Герцогиня. Я ее увижу?

– Нет-нет, к ней никого не пускают, сэр. Никто, кроме слуг, не видел Герцогиню вот уже более тридцати лет. Честно говоря, сэр, она, возможно, уже умерла.

– Возможно?

– Никто не знает наверняка. Официальная версия гласит, что она скорбит по мужу. Печальная история, сэр. Молодой герцог скончался спустя неделю после свадьбы. Его растерзал дикий кабан на охоте. Чтобы оплакать его, Герцогиня затворилась в старом замке КнязьМармадьюкПётрАльбертГансЙозефБернгардВильгельмсберг и с тех пор не появлялась на публике. Официальный портрет написали, когда ей было около сорока.

– У нее нет детей?

– Нет. Когда она умрет, род прервется.

– И люди ей молятся? Как богу?

Трепло вздохнул.

– Я упоминал об этом в своих докладах, сэр. Представители правящего дома Борогравии всегда имели полубожественный статус. Они возглавляют церковь, и крестьяне молятся им, надеясь, что герцоги замолвят за них словечко перед Нугганом. Они некоторым образом… местночтимые святые. Посредники между небом и землей. Честно говоря, в здешних краях это главное правило. Если хочешь сделать дело, знай, к кому обратиться. Наверное, проще молиться человеку на портрете, чем богу, которого не видишь.

Ваймс некоторое время сидел, глядя на консула. Когда он заговорил, Кларенс перепугался до полусмерти.

– Кто ей наследует? – спросил Ваймс.

– Сэр?..

– Я следую монархической логике, мистер Трепло. Если Герцогиня покинет трон, кто займет ее место?

– Э… это очень сложно, сэр, в силу кровнородственных браков и различных юридических систем, как-то…

– На кого ставить деньги, мистер Трепло?

– Э… на князя Генриха Злобенского.

К удивлению Трепло, Ваймс рассмеялся.

– И он, наверное, сейчас гадает, как там тетушка. Если не ошибаюсь, я видел его утром. Не могу сказать, что он мне понравился.

– Но он друг Анк-Морпорка, – с упреком заметил Трепло. – Я об этом тоже писал. Он человек образованный. Его очень интересуют клик-башни. У князя огромные планы в отношении этой страны. Прежде Злобения тоже поклонялась Нуггану, но он запретил старую религию, и, надо сказать, никто особенно не возражал. Князь хочет, чтобы Злобения шла вперед. Он восхищается Анк-Морпорком.

– Да, знаю. По-моему, он такой же ненормальный, как и Нугган, – сказал Ваймс. – Насколько я понимаю, здесь плетется замысловатая интрига, цель которой – вывести Генриха из игры. Как управляют Борогравией?

– Ничего особо сложного. Собирают налоги – и, в общем, всё. Высшие придворные чины ведут себя так, как будто Герцогиня жива. Единственное, что по-настоящему функционирует в Борогравии, так это армия.

– А Стража? Любой стране нужны стражники. По крайней мере, они-то твердо стоят на земле.

– Неформальные гражданские комитеты следят за исполнением заветов Нуггана, сэр.

– О боги. Иными словами, они всюду суют нос, отдергивают занавески и всячески бдят, – сказал Ваймс.

Он встал и посмотрел через узкое окно на далекую равнину. Стояла ночь. Костры вражеского лагеря складывались в темноте в зловещие созвездия.

– Кларенс, тебе объяснили, зачем меня прислали сюда? – спросил он.

– Нет, сэр. Мне сообщили, что вы… э… будете наблюдать за происходящим. Князь Генрих не в восторге, сэр.

– Что ж, интересы Анк-Морпорка – это интересы всех людей, которые любят деньг… то есть, прошу прощения, свободу. Нельзя иметь под боком страну, которая заворачивает наши почтовые кареты и исправно уничтожает клик-башни. Это слишком дорого обходится. Борогравия делит континент пополам, точно перемычка в песочных часах. И я должен добиться «удовлетворительного» исхода. Честно говоря, Кларенс, мне интересно, стоит ли вообще нападать на Борогравию. Дешевле будет просто сесть и подождать, пока она не взорвется сама. Хотя лично я полагаю… где же этот отчет?.. ах да. Что раньше она вымрет от голода.

– К сожалению, так, сэр.

Игорь молча стоял перед столом вербовщика.

– В последнее время вы, ребята, мне редко попадались, – сказал Джекрам.

– Должно быть, закончились свежие мозги, – ехидно заметил капрал.

– Придержи язык, капрал, – Джекрам откинулся на спинку скрипучего кресла. – В Борогравии полно парней, которые не расхаживали бы теперь на двух ногах, если бы рядом не оказалось дружелюбного Игоря. Так, Игорь?

– Да? Ну а я слышал, люди порой просыпались и понимали, что какой-нибудь дружелюбный Игорь посреди ночи вытащил у них мозги и слинял, чтобы их продать! – заявил капрал, злобно глядя на Игоря.

– Клянушь, ваши можги в шовершенной безопашность, капрал, – сказал Игорь. Полли рассмеялась, но замолчала, как только поняла, что никто не последовал ее примеру.

– Да-да, а один сержант рассказывал, как Игорь пришил солдату ноги задом наперед! – продолжал капрал Страппи. – Немного от этого проку, сэр!

– Он шможет одновременно наштупайт и отштупайт, – бесстрастно ответил Игорь. – Шержант, я знайт ваши иштории, и вше это злоштный клевета. Я вшего лишь хочу шлужить моей штране. Неприятношти мне не нужны.

– Вот именно, – сказал сержант. – Нам тоже. Ставь крестик и пообещай, что не будешь мудрить с мозгами капрала Страппи. Как, еще одна подпись? Ей-богу, сегодня завербовался целый университет! Дай ему картонный шиллинг, капрал.

– Шпашибо, – отозвался Игорь. – И, ешли вы пожволяйт, я протру картинку.

Он достал платок.

– Протрешь? – переспросил Страппи. – Сержант, это дозволяется?

– Зачем тебе ее вытирать, мистер? – поинтересовался Джекрам.

– Чтобы штирайт невидимых демонов, – ответил Игорь.

– Я не вижу никаких невиди… – начал Страппи и запнулся.

– Оставь его в покое, – велел Джекрам. – Это их, Игоревы, штучки.

– Неправильно это, – проворчал Страппи. – Сегодня Герцогиню он протрет, а завтра родину…

– Нет ничего такого в том, чтобы умыть старушку, – отрезал сержант. – Следующий. Э…

Игорь, осторожно вытерев грязное стекло, слегка коснулся его губами и встал рядом с Полли, робко улыбаясь. Но она во все глаза смотрела на следующего рекрута.

Он был невысок, довольно строен – ничего удивительного, ведь в Борогравии редко удавалось раздобыть достаточно еды, чтобы потолстеть, – и тоже в черном, но как настоящий аристократ; у него даже была шпага. Сержант недаром встревожился. Ничего не стоит влезть в неприятности, если неправильно выбрать слова в разговоре с юнцом, у которого, возможно, есть влиятельные друзья.

– Вы уверены, что не ошиблись адресом, сэр? – спросил он.

– Да, сержант. Я хочу записаться.

Сержант Джекрам неуютно заерзал.

– Да, сэр, но я сомневаюсь, что благородный юноша вроде вас…

– Вы запишете меня или нет, сержант?

– Не так уж часто благородные господа записываются рядовыми, сэр, – пробормотал сержант.

– Вы хотите знать, сержант, не охотятся ли за мной? Не обещана ли плата за мою голову? Нет.

– А как насчет толпы с вилами? – спросил капрал Страппи. – Он же треклятый вампир, сержант! Это любому ясно! У него черная ленточка! И значок!

– На котором написано «Ни капли», – спокойно заметил молодой человек. – Ни капли человеческой крови, сержант. Я принес клятву почти два года назад, вступив в Лигу воздержания. Разумеется, если у вас есть личные претензии, сержант, изложите мне их в письменной форме.

Умно сказано, подумала Полли. Эта одежда стоит немалых денег. Большинство вампирских семей невероятно богаты. Никогда не угадаешь, кто с кем связан. И хлопот от этих «с кем» бывает гораздо больше, чем от обычных «кто». Сержант мысленно обозрел скользкий путь и решил на него не ступать.

– Надо идти в ногу со временем, капрал. И солдаты нам нужны.

– Да, но вдруг он захочет высосать всю мою кровь посреди ночи? – спросил Страппи.

– Тогда ему придется подождать, пока рядовой Игорь закончит искать твои мозги! – рявкнул сержант. – Подпишитесь здесь, мистер.

Перо зацарапало по бумаге. Через несколько минут вампир перевернул листок и продолжил на другой стороне. У вампиров длинные имена.

– Но вы можете звать меня Маладикт, – сказал он, втыкая перо в чернильницу.

– И спасибо вам большое, сэр… то есть рядовой. Дай ему шиллинг, капрал. Хорошо, что он не серебряный, э? Ха-ха!

– Да, – ответил Маладикт. – Хорошо.

– Следующий! – крикнул сержант.

Полли увидела, как юный крестьянин в штанах, подвязанных бечевкой, подошел к столу и уставился на металлическое перо – обиженно и озадаченно, как человек, впервые столкнувшийся с новейшими технологиями.

Полли подошла к стойке. Трактирщик взглянул на нее так, как всегда смотрят никудышные хозяева. Отец говорил: если ты держишь трактир, то либо любишь людей, либо сошел с ума. Как ни странно, некоторые безумцы лучше всех варили пиво. Но, судя по здешнему запаху, трактирщик из Плюна не принадлежал к их числу.

Полли облокотилась на стойку.

– Пинту пива, пожалуйста, – сказала она.

Трактирщик нахмурился и отправился к бочонкам. Полли не сомневалась, что на ночь под текущий кран он подставляет помойное ведро, которое потом опорожняет в бочку, что забывает воткнуть обратно затычку, что пиво тут кислое и… да, что его подадут в кожаной кружке, которую никогда не моют.

Двое новых рекрутов, впрочем, уже допивали свои порции с очевидным наслаждением. Но, в конце концов, это Плюн. Здесь сойдет любое пойло, лишь бы ты забыл, где находишься.

Один из парней сказал:

– Отличное пиво, а?

Сосед рыгнул и ответил:

– Лучше и не пробовал.

Полли понюхала содержимое. Отбросы, которые так воняют, она и свиньям не рискнула бы скармливать. Она отхлебнула и тут же передумала. Именно свиньям она бы это и вылила. Полли сказала себе, что эти парни наверняка никогда раньше не пробовали пива. В точности как говорил отец. В Борогравии уйма юнцов, готовых записаться в армию ради пары штанов, на которые больше никто не претендует. Они выпьют любую дрянь и притворятся, что им хорошо, они же настоящие мужчины, эй, парни, ну и надрались мы вчера, правда? А потом…

О боги… и тут она вспомнила. Интересно, какой здесь туалет. Мужская уборная на заднем дворе «Герцогини» была довольно жуткой. Полли по утрам выливала туда два больших ведра воды, стараясь не дышать. На каменном полу рос какой-то странный зеленый мох. При этом «Герцогиня» считалась приличным трактиром. Тамошние постояльцы снимали сапоги, прежде чем лечь спать.

Она прищурилась. Этот стоявший перед ней идиот, обладатель одной длинной брови на ставке двух, подавал какие-то помои и вонючий уксус людям, которые собирались на войну…

– Это пиво, – заметил справа Игорь, – на вкуш как лошадиная моча.

Полли отшатнулась. Разговор был убийственный даже для такого трактира.

– А ты пробовал, что ли? – спросил трактирщик, нависая над Игорем. – Ты, что ли, лошадиную мочу пил?

– Да, – ответил Игорь.

Трактирщик поднес к его лицу кулак.

– А теперь послушай меня, ты, шепелявый маленький…

Тонкая рука в черном рукаве мелькнула с удивительной скоростью, бледные пальцы схватили грубияна за запястье, и единственная бровь искривилась от боли.

– Это ты послушай, – спокойно сказал Маладикт. – Мы солдаты Герцогини, тебе понятно? Просто скажи «ой-ой-ой».

Должно быть, он слегка нажал. Трактирщик застонал.

– Благодарю. Под видом пива ты подаешь нам пойло, которое в лучшем случае можно назвать вонючей водой, – продолжал Маладикт тем же спокойным и даже добродушным тоном. – Я, конечно, не пью… лошадиную мочу, но у меня высокоразвитое обоняние. Честно говоря, я предпочел бы не перечислять вслух те вещи, которые я чую в этом месиве, поэтому назовем их для краткости «крысиный помет» и закончим разговор, согласен? Можешь заскулить. Вот и молодчина.

На дальнем конце стойки кого-то из новобранцев вырвало. Пальцы у трактирщика побелели. Маладикт удовлетворенно кивнул.

– Вывести из строя солдата ее светлости в военное время – это приравнивается к измене, – сказал он и слегка подался вперед. – И карается, конечно же, смертью. – Маладикт произнес это слово с несомненным удовольствием. – Тем не менее, если вдруг здесь найдется бочонок пива… хорошего пива, которое ты приберегаешь для друзей, если они у тебя есть, тогда, несомненно, мы позабудем этот маленький инцидент. Сейчас я тебя отпущу. Судя по твоей брови, ты о чем-то думаешь. Если ты думаешь о том, чтобы вернуться сюда с большой палкой, то подумай лучше вот об этой черной ленточке, которую я ношу. Ты знаешь, что она означает?

Трактирщик поморщился и выдавил:

– Лига воздер…

– Вот именно! Совершенно верно! – воскликнул Маладикт. – И подумай еще вот о чем, если в твоей голове осталось свободное место. Я принес обет всего-навсего не пить человеческой крови. Ничто не помешает мне пнуть тебя между ног с такой силой, что ты оглохнешь.

Он разжал пальцы. Трактирщик медленно выпрямился. Полли не сомневалась, что под стойкой у него лежит короткая деревянная дубинка. Такая была в каждом трактире. Даже в «Герцогине». Отец говорил, что во дни тревог и сомнений дубинка одна поддержка и опора. Полли увидела, что пальцы левой руки подергиваются…

– Не надо, – предупредила она. – Он серьезно.

Трактирщик обмяк.

– Мы чуток друг друга не поняли, господа, – пробормотал он. – Я перепутал бочонки. Сейчас все будет.

Он заковылял прочь. Помятая рука у него заметно дрожала.

– Я прошто шказал, что это лошадиная моча, – заметил Игорь.

– Неприятностей не бойся, – сказала Полли Маладикту. – Отныне и навсегда он твой друг. Он понял, что не сможет тебя избить, – а значит, станет твоим лучшим товарищем.

Маладикт задумчиво взглянул на нее.

– Я-то в курсе, – ответил он. – А ты откуда знаешь?

– Я работал в трактире, – сказала Полли и почувствовала, что сердце у нее забилось быстрее. Как всегда, когда ложь громоздилась на ложь. – Там научишься разбираться в людях.

– И что ты делал?

– Подавал пиво.

– Что, в этой дыре есть второй трактир?

– Нет, нет. Я не из этих мест.

Полли застонала при звуке собственного голоса. Она ждала вопроса: «Так зачем было ехать сюда, чтобы записаться?» – но ничего не последовало. Маладикт просто пожал плечами и сказал:

– По-моему, тут вообще нет местных.

В трактире появились еще несколько новобранцев. Все они выглядели одинаково – смущенные и слегка нахальные, в одежде не по росту. Бровастый трактирщик появился с небольшим бочонком, почтительно поставил его на стойку и аккуратно открыл. Из-под стойки он извлек настоящую оловянную кружку, наполнил ее и робко протянул Маладикту.

– Игорь? – сказал вампир, жестом отказываясь от пива.

– Я предпочту лошадиную мочу, ешли вы не вожражаете, – ответит тот и огляделся, потому что вокруг разом воцарилась тишина. – Шлушайте, я же не говорил, што мне не понравилошь. – Он подтолкнул кружку по липкой стойке. – Налей того же шамого.

Полли взяла чистую кружку, понюхала, потом отпила.

– Неплохо, – сказала она. – По крайней мере, на вкус как…

Дверь распахнулась, и в трактир ворвался вой ветра. В комнату просунулись две трети тролля, а следом кое-как и все остальное.

Полли не возражала против троллей. Иногда она встречала их в лесу – они сидели под деревом или целенаправленно брели по своим тролльим делам. Они не стремились к дружбе – они просто… смирились. Мир населен людьми, ничего не поделаешь. Люди не стоят несварения желудка. Всех их не убьешь. Значит, уступи дорогу. А если предпочитаешь не уступать, а наступать на них – жди неприятностей.

Время от времени фермеры нанимали троллей на какую-нибудь тяжелую работу. Иногда тролль приходил, иногда нет. Порой он являлся, лениво брел по полю, выдергивая по пути пни, как морковки, и уходил, не дожидаясь платы. Многое из того, что делали люди, озадачивало троллей, и наоборот. Как правило, люди и тролли избегали друг друга.

Но Полли редко видела таких… стопроцентных троллей, как этот. Он походил на валун, который пролежал сотни лет в сыром сосняке. Его покрывали лишайники, серый мох прядями свисал с головы и подбородка, в одном ухе торчало птичье гнездо, в руке была настоящая троллья дубина из молодого деревца корнями вверх. Это был почти анекдотический тролль, только никто не засмеялся.

Тролль, постукивая корнями дубины по полу, подошел к столу под взглядами новобранцев и перепуганного капрала Страппи.

– Хочу, ета, записаться, – сказал он. – Хочу, ета, исполнить долг. Гоните шиллинг.

– Ты же тролль! – не выдержал Страппи.

– Ну, ну, капрал, – вмешался сержант Джекрам. – Ни о чем не спрашивай, ничего не говори.

– Не спрашивать? Не спрашивать?! Сержант, да это же тролль! Самый что ни на есть утесистый тролль! У него под ногтями трава растет! Это тролль!

– Точно так, – сказал Джекрам. – Запиши его.

– Ты хочешь с нами сражаться? – пискнул Страппи.

У троллей нет чувства личного пространства, и тонна, строго говоря, дикого камня нависла прямо над столом.

Тролль проанализировал вопрос. Рекруты стояли молча, забыв донести кружки до рта.

– Нет, – наконец ответил тролль. – Хочу, ета, сражаться с врагом. Боги храни енту… – он задумался, глядя в потолок. Не найдя там искомого, тролль посмотрел на свои ноги, поросшие травой, затем на свободную руку и подвигал пальцами, как будто что-то считал. – …Герцогиню, – закончил он. Ждать пришлось долго. Стол скрипнул, когда он положил на него руку ладонью вверх. – Гоните шиллинг.

– У нас только бумаж… – начал Страппи. Сержант Джекрам двинул его локтем в ребра.

– Ты спятил, черт возьми? – прошипел он. – Если мы запишем тролля, нам дадут премию как за десятерых рекрутов! – Он полез в карман, вытащил настоящий серебряный шиллинг и осторожно опустил на огромную ладонь. – Добро пожаловать в новую жизнь, дружище. Сейчас запишу твое имя. Как тебя звать?

Тролль посмотрел на потолок, на ноги, на сержанта, на стенку и на стол. Полли видела, как у него двигаются губы.

– Карборунд? – неуверенно спросил он.

– Да, наверное, – сказал сержант. – Э… не мог бы ты побрить… срезать воло… в смысле, мох? У нас на этот счет… э… некоторые правила.

Стенка, пол, потолок, стол, пальцы, сержант.

– Нет, – ответил Карборунд.

– Ладно. Ладно. Ладно, – поспешно сказал сержант. – Не то чтобы это строгое правило… скорее рекомендация. По-моему, глупая. Я всегда так думал. Рад, что ты с нами, – энергично добавил он.

Тролль лизнул монетку, которая сверкала в его руке, как бриллиант. У него действительно растет трава под ногтями, заметила Полли. Карборунд подошел к стойке. Толпа немедленно расступилась: троллям не приходится стоять в заднем ряду и размахивать деньгами в тщетной попытке привлечь внимание трактирщика.

Он разломил шиллинг пополам и бросил обе половинки на стойку. Бровастый сглотнул. На лице у него было написано «Ты уверен?», хотя с таким вопросом не обращаются к посетителям весом больше тонны. Карборунд ненадолго задумался и сказал:

– Гони, ета, выпить.

Бровастый кивнул, ненадолго исчез в задней комнате и выскочил с двуручной кружкой. Маладикт чихнул, у Полли заслезились глаза. Запах ударял не только в нос, но и в зубы. В этом трактире, разумеется, варили дрянное пиво, но это был самый едкий уксус.

Трактирщик бросил в него половинку монеты, потом достал из ящика с мелочью медный пенни и подержал над дымящейся кружкой. Тролль кивнул. С безыскусной торжественностью, как официант, втыкающий маленький зонтик в коктейль «Двойное грандеву», Бровастый разжал пальцы.

Со дна поднялись пузырьки. Игорь наблюдал с интересом. Карборунд взял кружку двумя пальцами каждой руки, похожей на лопату, и одним глотком опорожнил. Секунду он постоял неподвижно, а потом осторожно поставил кружку на стойку.

– Вы, парни, лучше немного отойдите, – шепнул Бровастый.

– А что сейчас будет? – спросила Полли.

– Действует на кого как, – протянул трактирщик. – Похоже, что этот… а, нет, уже.

Карборунд классическим образом рухнул. Никаких согнутых коленок, никаких боязливых попыток смягчить падение. Он упал, как стоял, и несколько раз качнулся с боку на бок. Его вытянутая вперед рука теперь торчала в потолок.

– Силенок не хватает, – объяснил Бровастый. – Обычное дело для молодых. Разыгрывают из себя крутых троллей, приходят сюда, заказывают «Электрический мозголом» и не справляются.

– Он придет в себя? – спросил Маладикт.

– Не. Сдается мне, вырубился до рассвета, – сказал Бровастый. – У них просто мозги перестают работать.

– Ну, ему это вряд ли грозит, – сказал капрал Страппи. – Эй вы, кучка оборванцев! Спать будете в сарае на заднем дворе, ясно? Сарай практически водонепроницаемый, почти без крыс. Выступаем на рассвете. Теперь вы в армии!

Полли лежала в темноте, на подстилке из затхлой соломы. Никто даже и не подумал раздеться перед сном. Дождь барабанил по крыше, ветер задувал в щель под дверью, хотя Игорь и постарался заткнуть ее соломой. Новобранцы вели довольно бессвязную беседу, из которой Полли поняла, что в одном сарае с ней находятся Кувалда Холтер, Зыркий Маникль, Уолти Гум и Дылда Тьют. У Маладикта и Игоря прозвищ не оказалось. Полли, с общего одобрения, стала Оззи.

К некоторому удивлению Полли, парень, отныне известный как Уолти, достал из сумки маленький портретик Герцогини и с волнением повесил его на старый гвоздь. Никто ничего не сказал, пока он молился. Ведь именно это и положено делать.

Поговаривают, что Герцогиня умерла…

Полли мыла посуду однажды поздно вечером, когда услышала мужской разговор. Плоха та женщина, которая не умеет подслушивать и одновременно шуметь.

Умерла. Но в КнязьМармадьюкПётрАльбертГансЙозефБернгардВильгельмсберге этого не признают. У Герцогини нет детей, а знать вся переженилась на своих кузинах и бабушках, поэтому герцогский трон должен отойти князю Генриху Злобенскому. Ничего себе! Представляете? Вот почему ее никто никогда не видел. И за столько лет не написали ни одного нового портрета. Невольно задумаешься, да? Конечно, утверждают, что она оплакивает молодого герцога, но ведь он умер семьдесят лет назад. Говорят, ее похоронили тайно и…

…и тут отец велел болтуну замолчать. Бывают разговоры, после которых меньше всего хочется, чтобы тебя запомнили как свидетеля.

Мертвая или живая, Герцогиня смотрит на тебя.

Новобранцы пытались спать.

Время от времени кто-нибудь рыгал или громко пускал ветры, и Полли старательно отвечала тем же. Это как будто побуждало остальных удвоить усилия, так что погромыхивала крыша и осыпалась пыль; потом все успокаивались. Пару раз Полли слышала, как кто-то, пошатываясь, выходил во двор, на холод и в темноту, теоретически – в сортир, но скорее всего, учитывая мужское нетерпение в подобных делах, куда поближе. Однажды, когда она в очередной раз вынырнула из беспокойного сна, ей показалось, что кто-то всхлипывает.

Стараясь не шуметь, Полли вытащила последнее письмо от брата – сложенное до маленького квадратика, зачитанное до дыр, испещренное пятнами до черноты – и перечитала его при свете одинокой оплывшей свечи. Оно было вскрыто, изувечено военной цензурой и отмечено печатью Герцогини. Письмо гласило:

Дорогие все, мы в ххх, который в ххх, и ххх это такая большая штука с набалдашником. В ххх мы будем ххх, и это неплохо, потому что ххх. У меня все хорошо, нас кормят ххх. ххх мы ххх в ххх но мой приятель ххх говорит, что беспокоиться не надо, все закончится ххх и нам дадут медали.

Не унывайте!

Поль.

Письмо было написано аккуратным, чрезмерно опрятным, старательным почерком человека, вынужденного задумываться над каждой буквой. Полли медленно сложила его. Поль мечтал о медалях, потому что они блестят. Он ушел почти год назад, когда каждый вербовщик, проезжавший мимо, увозил с собой полбатальона, и новобранцев провожали с флагами и музыкой. Теперь они понемногу возвращались. Те, кому по-настоящему повезло, потеряли только одну руку или ногу.

И никаких флагов.

Полли развернула второй листок. Это было воззвание, озаглавленное «От матерей Борогравии!!». «Матерям Борогравии» не терпелось отправить сыновей в Бой со Злобенским Агрессором!! – и они выражали свое желание при помощи множества восклицательных знаков. Полли это казалось очень странным: в Мунце женщины не особенно радовались тому, что их сыновья могут пойти на войну, и всячески старались их удержать. Несколько экземпляров воззвания, впрочем, все равно лежали в каждом доме, ведь оно было очень патриотичным – то есть утверждало, что иностранцев надо убивать.

Полли научили читать и писать, следуя обычаю, так как трактир был большой и приходилось вести дела – например, считать и записывать. Мать научила Полли читать, потому что Нугган этого не запрещал, а отец проследил, чтобы она научилась писать вопреки всем запретам. Отец Юпк утверждал, что женщина, умеющая писать, сие есть Мерзость пред Нугганом: все, что она напишет, по определению будет ложью.

Но Полли все равно научилась, потому что Поль так и не одолел грамоту – по крайней мере, настолько, чтобы управлять таким бойким трактиром, как «Герцогиня». Он читал, медленно водя пальцем по строчкам, и писал со скоростью ползущей улитки, старательно выводя буквы и тяжело дыша, будто корпел над ювелирным украшением. Поль был большой, добрый, медлительный, он поднимал бочонки с пивом как игрушечные, но бумажная работа приводила его в замешательство. Отец намекал Полли – деликатно, но часто, – что ей придется помогать брату, когда он станет хозяином «Герцогини». Если предоставить Поля самому себе и не подсказывать, что делать дальше, он будет просто стоять столбом и смотреть на птичек.

По настоянию Поля она целиком прочла ему «От матерей Борогравии!!», в том числе про героев и про то, что нет лучше доли, чем умереть за свою страну. Теперь Полли об этом жалела. Поль всегда поступал именно так, как ему велели. К сожалению, он и верил в то, что ему велят.

Полли убрала бумаги и снова задремала, пока мочевой пузырь не дал о себе знать. По крайней мере, можно было не бояться, что в такую пору ей помешают. Она кое-что достала из сумки и как можно тише вышла под дождь.

В основном он капал с деревьев, гудевших от ветра. Луна скрылась за облаками, но света было достаточно, чтобы рассмотреть строения во дворе. Серые очертания намекали, что скоро рассвет – ну или то, что считалось рассветом в Плюне. Полли нашла мужскую уборную, которая, как она и предполагала, просто-таки воняла неопрятностью.

Поход в туалет требовал немалой хитрости и тренировки. Полли благополучно управлялась благодаря покрою бриджей – старомодных, с обилием пуговиц на ширинке – и экспериментам, которые проделывала дома рано утром, когда прибиралась. Она обнаружила, что женщина вполне может справлять малую нужду стоя. Главное – осторожность и внимание к мелочам. У нее вполне получалось дома, в уборной, которую планировали и строили с учетом того, что посетители скорее всего будут промахиваться.

Ветхое строение задрожало от ветра. Стоя в темноте, Полли вспомнила тетушку Хетти, которая слегка повредилась в уме, перейдя на седьмой десяток, и упорно обвиняла всех молодых людей в том, что они заглядывают ей под юбку. После стакана вина она окончательно теряла рассудок и каждый раз повторяла одну и ту же шутку: «Что мужчина делает стоя, женщина сидя, а собака – задрав лапу?» Убедившись, что присутствующие слишком смущены, чтобы ответить, она торжествующе взвизгивала: «Здороваются!» – и падала под стол. Тетушка Хетти была воплощенной Мерзостью пред Нугганом.

Полли застегнула бриджи с чувством приятного волнения. Она поняла, что пересекла черту, и эта мысль подкреплялась тем, что ей удалось не замочить ноги.

Кто-то позвал:

– Эй!

Хорошо, что она уже успела закончить. От страха немедленно напряглись все мышцы. Где он прячется? Старый гнилой сарай разделялся на несколько каморок, но одного запаха было достаточно, чтобы клиент предпочел ближний лесок. Даже глухой ночью. Даже с волками в придачу.

– Что? – дрожащим голосом спросила Полли, а потом откашлялась и повторила грубее: – Чего?

– Возьми, тебе понадобится, – шепотом ответили ей. В зловонной мгле что-то показалось над перегородкой. Полли нервно протянула руку и ощутила нечто мягкое. Моток шерсти. Она пощупала его…

– Носки?..

– Да, – хрипло ответил загадочный голос. – Носи их.

– Спасибо, но у меня есть несколько пар, – сказала Полли.

Невидимка вздохнул.

– Нет. Носить их надо не на ногах. Засунь в перед штанов.

– Зачем?

– Послушай, – терпеливо прошептали ей, – у тебя плоско там, где должно быть плоско. Это хорошо. Но у тебя плоско и там, где не должно быть плоско. Понимаешь? Ну… внизу.

– О! Э… но я… я думала, никто не заметит, – сказала Полли, багровея от смущения. Ее разоблачили! Но никто не спешил бить тревогу или яростно цитировать «Книгу Нуггана». Ей пытались помочь. Кто-то видел ее и…

– Как ни странно, – ответил голос, – люди лучше замечают то, чего нет, чем то, что есть. Одной пары достаточно, учти. Не зарывайся.

Полли помедлила.

– Э… это так очевидно? – спросила она.

– Нет. Потому-то без носков и не обойдешься.

– Я имела в виду… что я не… что я…

– Нет, не особенно, – ответил голос в темноте. – У тебя хорошо получается. Перепуганный парнишка, который пытается казаться большим и смелым. Чаще ковыряй в носу. Это тебе совет на будущее. Мало что так интересует молодых людей, как содержимое собственного носа. А теперь я тоже попрошу об услуге.

Я ни о чем не просила, подумала Полли, раздосадованная тем, что, оказывается, выглядит перепуганным парнишкой. Сама она была уверена, что из нее получился хладнокровный и невозмутимый юноша. Она негромко спросила:

– Что тебе нужно?

– Бумажка найдется?

Полли без единого слова вытащила из кармана «Матерей Борогравии!!» и передала через перегородку. Она услышала чирканье спички и почувствовала запах серы, отчего вокруг отнюдь не стало хуже пахнуть.

– Ого, уж не герб ли ее светлости Герцогини я вижу передо мною? – шепнул невидимка. – Ну, сейчас он спереди отправится взад. Давай, вали отсюда… парень.

Полли поспешно выскочила в темноту – испуганная, потрясенная, смущенная, почти бездыханная. Она едва успела войти в сарай и еще моргала, стоя во мраке, когда дверь снова распахнулась, впустив дождь, ветер и капрала Страппи.

– Подъем, подъем! Выймай руку из штанов – хотя чего вы там найдете, – влазь ногами в сапоги! Живей, живей, хоп-хоп-хоп!

Новобранцы подскакивали и скатывались с постелей. Голосу капрала повиновались исключительно мышцы, потому что ничей мозг не в состоянии так быстро заработать. Капрал Страппи, следуя обычаю всех унтер-офицеров, старательно увеличивал общее смятение.

– Ой, боги мои, да кучка старых баб и то справилась бы живее! – радостно орал он, пока новобранцы метались по сараю в поисках курток и башмаков. – Живей! Бриться! Каждый солдат должен быть чисто выбрит, таков порядок! Одевайсь! Уолти, я за тобой приглядываю! Шевелись, шевелись! Завтрак через пять минут! Кто придет последним, останется без сосиски! Чтоб ему провалиться, ну и поливает!

Четыре младших всадника Абокралипсиса – Паника, Замешательство, Невежество и Ругань – галопировали по сараю, к непристойной радости капрала Страппи. Полли выскочила за дверь, вытащила из сумки маленькую жестяную кружку, зачерпнула воды из бочки, поставила на старую колоду позади трактира и начала бриться. Она научилась и этому. Секрет был в старой бритве, которую она тщательно затупила. В конце концов, главное – кисточка и мыло. Нанеси побольше пены, сними побольше пены – и ты выбрит, не так ли? Готово, сэр, гляньте, какая у меня гладкая кожа.

Она уже почти закончила, когда над ухом у нее раздался пронзительный вопль:

– Ты что это делаешь, рядовой Пукс?

Слава богу, бритва была тупая.

– Перкс, сэр, – поправила Полли, вытирая пену с носа. – Я бреюсь, сэр. Меня зовут Перкс, сэр.

– Сэр? Сэр?! Я тебе не сэр, Пукс, я, черт возьми, господин капрал. Вот как меня надо звать, Пукс. И вода у тебя в солдатской кружке, Пукс, которую тебе еще не выдавали, если не ошибаюсь. Ты дезертир, Пукс?

– Нет, сэ… господин капрал!

– Значит, вор?

– Нет, господин капрал!

– Тогда откуда у тебя такая-разэтакая кружка, Пукс?

– Снял с мертвеца, сэр… господин капрал!

В голосе Страппи, который при каждом удобном случае поднимался до визга, зазвучала неподдельная ярость.

– Ты мародер?!

– Нет, господин капрал! Этот человек…

…умер у нее на руках, на полу трактира.

Их было шестеро – шесть героев, вернувшихся с войны. Они, должно быть, уже не первый день тащились с предсмертным серолицым терпением в свои маленькие горные деревушки. На всех Полли насчитала девять рук, десять ног и десять глаз.

Впрочем, самое жуткое зрелище представляли те, кто вернулся относительно целым. Они сидели в застегнутых доверху грязных мундирах, которые вместо бинтов стягивали чудовищное месиво, крывшееся под одеждой. От этих людей пахло смертью. Завсегдатаи «Герцогини» раздвинулись, чтобы дать им место, и заговорили тише, как в церкви. Отец Полли, обычно не склонный к сантиментам, тихонько подлил бренди в каждую кружку эля и отказался от платы. Калеки несли письма от солдат, оставшихся в строю, и один из них передал весточку от Поля. Он бросил письмо через стол Полли, когда она подала тушеное мясо, а потом тихо умер.

Вечером остальные кое-как двинулись дальше, забрав с собой для передачи родным оловянную медаль, которую нашли в кармане покойного, и официальную благодарность, которая к ней прилагалась. Полли взглянула на нее. Это был печатный листок с подписью Герцогини и пропуском для имени – его пришлось втискивать в строчку, потому что оно оказалось длиннее обычного. Последние несколько букв слепились вместе.

Такие мелочи всегда остаются в памяти, когда бесцельная ярость, раскаленная добела, заполняет сознание. Не считая письма и медали, все, что осталось от солдата, – это жестяная кружка и пятно на полу трактира, которое так и не удалось отскрести.

Капрал Страппи нетерпеливо выслушал слегка измененную версию. Полли видела, что он глубоко задумался. Раньше кружка принадлежала одному солдату, теперь она принадлежит другому. Таковы были факты, и капрал ничего не мог поделать. Тогда он решил, избегая скользкой почвы, обойтись обычными оскорблениями.

– Думаешь, ты тут самый умный, Пукс? – поинтересовался он.

– Нет, господин капрал.

– Значит, ты дурак, да?

– Ну, я же записался в армию, господин капрал, – кротко ответила Полли. Кто-то за спиной Страппи хихикнул.

– Я за тобой приглядываю, Пукс, – прорычал Страппи, временно побежденный. – Шаг влево, шаг вправо – и все.

Он отошел.

– Э… – сказал кто-то позади Полли. Она обернулась и увидела парня в поношенной одежде, с тревогой на лице, которая, впрочем, не скрывала закипающий гнев. Он был рослый и рыжий, стриженный так коротко, что вместо волос голову покрывал пушок.

– Ты, кажется, Кувалда? – уточнила Полли.

– Да. Э… можно у тебя одолжить бритву и остальное?

Полли посмотрела на его подбородок, гладкий как бильярдный шар. Парень покраснел.

– Надо же когда-нибудь начинать, – решительно сказал он.

– Бритву нужно наточить, – предупредила Полли.

– Ничего, управлюсь, – сказал Кувалда.

Полли молча дала ему кружку и бритву, а сама улучила возможность нырнуть в уборную, пока остальные занимались своими делами. Сунуть носки в штаны было мгновенным делом. Закрепить их на месте оказалось труднее, но Полли догадалась заправить верх одного носка за пояс. Ощущение было странное, маленький сверток шерсти как будто весил слишком много. Неловко переставляя ноги, Полли пошла в дом, гадая, какие ужасы сулит завтрак.

Он сулил лошадиный хлеб, сосиску и кружку разбавленного пива. Полли взяла сосиску и кусок хлеба и села.

Нужно сосредоточиться, чтобы съесть лошадиный хлеб. В последнее время только он и попадался – хлеб, испеченный из муки пополам с сухим горохом, фасолью и овощными очистками. Раньше им кормили только лошадей, чтобы они окрепли. Теперь на столе редко бывало что-то другое, и даже лошадиного хлеба становилось все меньше и меньше. Чтобы прожевать его, требовались крепкие зубы и уйма свободного времени, а чтобы съесть борогравскую сосиску – полное отсутствие воображения. Полли села и попыталась сосредоточиться исключительно на жевании.

Невозмутимое спокойствие излучал только рядовой Маладикт, который пил кофе с таким видом, как будто сидел в уличном кафе. Судя по выражению лица, он до мелочей обдумал свою жизнь. Маладикт кивнул Полли.

Она задумалась: может быть, именно он разговаривал с ней в уборной?

Я вернулась в ту самую минуту, когда Страппи начал орать, и все забегали и засуетились. Это мог быть кто угодно. Ходят ли вампиры в туалет? Кто рискнет спросить?

– Хорошо спал? – спросил Маладикт.

– Да. А ты?

– Я понял, что не выдержу ночевки в этом сарае, и господин трактирщик любезно позволил мне занять погреб, – сказал Маладикт. – От старых привычек трудно избавиться, знаешь ли. По крайней мере, – добавил он, – от приемлемых привычек. Я всегда предпочитал спать, вися вниз головой.

– Ты пьешь кофе?

– У меня свой запас, – сказал Маладикт, указывая на изящную серебристо-золотую кофеварку, стоявшую на столе рядом с чашкой. – А господин Бровастый любезно вскипятил для меня воды. – Он ухмыльнулся, обнажив два длинных клика. – Просто удивительно, какие чудеса творит улыбка, Оливер.

Полли кивнула.

– Э… а Игорь твой друг? – спросила она. За соседним столом Игорь пристально рассматривал сырую сосиску, видимо взятую на кухне. От сосиски отходили две проволочки, опущенные в кружку с ужасным пивом. Пиво побулькивало.

– В жизни его не видел, – сказал вампир. – Но если ты знаешь хотя бы одного Игоря, то некоторым образом знаешь всех. У нас дома был Игорь. Они чудесные слуги. Надежные. Достойные доверия. И, конечно, шить они умеют как никто, если ты меня понимаешь.

– Швы у него на лбу выглядят не очень профессионально, – заметила Полли, которую начала раздражать аура непринужденного превосходства, не покидавшая Маладикта.

– А, это. Игоревы штучки, – сказал вампир. – Это Знак. Вроде… клановой метки, понимаешь? Игори любят выставлять их напоказ. Ха, у нас был слуга, у которого швы шли вокруг шеи, и он ими очень гордился.

– Правда? – слабо спросила Полли.

– Да, и самое интересное, это была даже не его голова…

Игорь удовлетворенно наблюдал за сосиской, держа в руке шприц. На мгновение Полли показалось, что сосиска дернулась…

– Живей, живей, шевелитесь, неудачники! – гаркнул капрал Страппи, вбегая в трактир. – Стройся! Это значит – все в ряд, слабаки! Тебя это тоже касается, Пукс! И вас, сударь мой Упырь. Не угодно ли присоединиться к нашей небольшой утренней разминке? А ну, встали! Где треклятый Игорь?

– Здешь, шэр, – отозвался Игорь, стоя в трех дюймах позади капрала. Тот резко развернулся.

– Ты как сюда попал? – рявкнул он.

– У меня такая шпошобность, шэр, – ответил Игорь.

– Не смей больше заходить ко мне за спину! Иди к остальным! А теперь… смирно! – Страппи драматически вздохнул. – Это значит – «встать прямо». Усекли? Еще раз то же самое и от всей души! Смирно! Так, я понял, в чем дело. Виноваты ваши штаны, они сами собой становятся «вольно». Этак я напишу Герцогине и намекну, чтоб она потребовала деньги обратно. Чего вы ухмыляетесь, сударь мой Упырь, сэр? – Страппи остановился напротив Маладикта, который безупречно стоял по стойке «смирно».

– Счастлив служить в вашем отряде, господин капрал!

– Э… да, – буркнул Страппи. – И все-таки не…

– Все в порядке, капрал? – спросил сержант Джекрам, появляясь в дверях.

– На лучшее надеяться не приходится, сержант, – капрал вздохнул. – Нужно их прогнать в шею, честное слово. Никакого толку, никакого…

– Ладно, парни. Вольно, – сказал Джекрам, глядя на капрала отнюдь не самым дружелюбным образом. – Сегодня мы выступаем в Плотц, где соединимся с другими вербовочными отрядами. Там вы получите оружие и обмундирование, счастливчики. Кто-нибудь из вас когда-нибудь держал в руках саблю? Ты, Перкс?

Полли опустила поднятую руку.

– Да, сержант. Брат меня немного поучил, когда приходил на побывку. И старики в трактире, где я работал, тоже… кое-что показали.

О да. Очень смешно смотреть, как девочка размахивает саблей. Когда старики не смеялись, то обращались с ней довольно ласково. Полли быстро училась, но старалась казаться неуклюжей, даже когда кое-что освоила, потому что владеть оружием – Мужское Дело. Женщина, которая берется за оружие, сие есть Мерзость пред Нугганом. Старые солдаты, как правило, предпочитали смотреть на Мерзости сквозь пальцы. Полли смешила их, пока оставалась безвредной, и была в безопасности, пока оставалась смешной.

– Опытный боец, э? – Страппи злобно усмехнулся. – Фехтовальный гений, да?

– Никак нет, господин капрал, – кротко ответила Полли.

– Ну ладно, – сказал Джекрам. – Еще кто-нибудь…

– Погоди, сержант. Я думаю, нам всем не помешает урок мастерства от господина Пукса, – прервал Страппи. – Так, парни? – Послышалось общее бормотание – новобранцы с первого взгляда распознали в капрале мелкого тирана, но в глубине души радовались, что он избрал жертвой кого-то другого.

Страппи вытащил саблю.

– Дай ему оружие, сержант, – сказал он. – Позабавимся немного.

Джекрам помедлил и взглянул на Полли.

– Что скажешь, парень? Ты не обязан драться, – добавил он.

Рано или поздно придется, подумала Полли. Мир полон Страппи. Если ты пятишься, они продолжают наступать. Их нужно осаживать сразу же. Она вздохнула.

– Ладно, сержант.

Джекрам вытащил саблю из ножен и протянул Полли. Сабля оказалась на удивление острой.

– Он тебя не поранит, Перкс, – сказал Джекрам, глядя на ухмыляющегося Страппи.

– Я тоже постараюсь его не поранить, сэр, – ответила Полли и тут же выбранила себя за неуместную браваду. Наверное, носки давали о себе знать.

– Поехали, – сказал Страппи, отступая на шаг. – Сейчас поглядим, из чего ты сделан, Пукс.

Из плоти и крови, подумала Полли. То и другое легко режется. Ну ладно…

Страппи взмахнул саблей низко над землей, точь-в-точь как старики в трактире, на тот случай если противник думает, что главное – ударить по чужому клинку. Полли не поддалась – она смотрела ему в глаза, хотя в этом было мало приятного.

Он не ранит ее, по крайней мере – смертельно, пока Джекрам наблюдает за поединком. Он постарается ударить побольнее, выставить ее на посмешище. Именно так поступают все Страппи. В каждом трактире найдется парочка таких, как он.

Капрал сделал несколько более решительных выпадов, и дважды благодаря чистому везению Полли удалось парировать. Впрочем, удача не могла длиться вечно; Страппи живо поставит точку, как только поймет, что противник намерен сопротивляться всерьез. И тогда Полли вспомнила совет, который дал ей, хихикая, Беззубый Аббенс, отставной сержант, которого вражеский палаш оставил без левой руки, а пристрастие к сидру – без зубов. «Хороший боец, детка, терпеть не может драться с зеленым новичком! Потому как он не знает, чего ждать от этого сукина сына!»

Она яростно взмахнула саблей, Страппи пришлось отбить, и на мгновение клинки сомкнулись.

– Это все, на что ты способен, Пукс? – капрал оскалился.

Полли схватила его за грудки.

– Никак нет, господин капрал, – сказала она. – Не все.

Она что есть сил дернула Страппи на себя и ударила головой.

Столкновение оказалось больнее, чем она думала. Полли услышала треск – но не своих костей. Она поспешно отступила, чувствуя легкую дурноту, но держа саблю наготове.

Страппи рухнул на колено, из носа у него хлынула кровь. Когда он встал, Полли поняла: сейчас кто-то умрет…

Тяжело дыша, она метнула умоляющий взгляд на сержанта Джекрама. Сложив руки на груди, тот невинно смотрел в потолок.

– Уж этому ты точно научился не от брата, Перкс, – заметил он.

– Нет, сержант. От Беззубого Аббенса, сэр.

Джекрам вдруг с улыбкой взглянул на нее.

– Что? От старика Аббенса?

– Да, сержант.

– Вот это я называю «зов прошлого»! Что, он не помер еще? Как поживает старый пьяница?

– Э… он хорошо сохранился, сэр, – сказала Полли, все еще пытаясь отдышаться.

Джекрам расхохотался.

– Да уж не удивлюсь. Лучше всего он дрался по кабакам. И держу пари, он тебя не только этому фокусу научил.

– Да, сэр.

Другие старики ругали Аббенса за это, а он все хихикал, сидя за кружкой сидра. В любом случае Полли далеко не сразу поняла, что такое «фамильные драгоценности».

– Слыхал, Страппи? – крикнул сержант, обращаясь к капралу. Тот ругался и вытирал кровь, капавшую наземь. – Похоже, тебе повезло. Вам не выдадут наград за честный бой во время рукопашной, парни, и вы это сами поймете. Ну ладно, веселью конец. Иди и умойся холодной водой, капрал. Разбитый нос всегда выглядит хуже, чем есть на самом деле. И учтите вы оба, на этом все, таков мой приказ. Намек поняли?

– Да, сержант, – послушно ответила Полли. Страппи что-то буркнул.

Джекрам оглядел остальных.

– Так. Кто-нибудь из остальных когда-нибудь держал в руках саблю? Вижу, придется начать медленно и постепенно…

Страппи снова что-то забурчал. Полли невольно восхитилась. Стоя на коленях и зажимая рукой разбитый нос, капрал тем не менее не упустил возможности хотя бы немного испортить кому-то жизнь.

– У рядобобо Кровофофа есть фабля, фержабт, – обвинительным тоном проговорил он.

– Умеешь с ней обращаться? – спросил Джекрам у Маладикта.

– В общем, нет, сэр, – ответил вампир. – Никогда не учился. Я ношу ее в целях безопасности, сэр.

– Как же ты можешь быть в безопасности, если не умеешь драться?

– Не для своей безопасности, сэр. Если люди увидят у меня меч, они не станут нападать, – терпеливо объяснил Маладикт.

– Да, но если они все-таки нападут, парень, тебе не будет от него проку.

– Нет, сэр. Скорее всего я просто оторву им головы, сэр. Я имел в виду их безопасность, а не свою, сэр. Мне зададут чесу в Лиге, если я оторву кому-нибудь голову, сэр.

Сержант некоторое время просто смотрел на него.

– Ловко придумано, – наконец выговорил он.

Позади послышался гулкий удар, и стол перевернулся. Тролль Карборунд сел, застонал и снова рухнул. Со второй попытки он удержался прямо и схватился обеими руками за голову.

Капрал Страппи, который наконец поднялся на ноги, от ярости, должно быть, утратил страх. Он рысью подбежал к троллю и остановился прямо перед ним, дрожа от гнева. Из носа у него липкими струйками сочилась кровь.

– Ах ты треклятый… карлик! – заорал он. – Ах ты…

Карборунд вытянул руку, взял капрала за голову и поднял – осторожно и без всяких видимых усилий. Он поднес Страппи к запекшемуся глазу и повернул туда-сюда.

– Я што, вступил в армию? – прорычал он. – Ой, копролиит…

– Это бападебие ба офицера! – сдавленно завопил капрал.

– Поставь, пожалуйста, капрала Страппи на место, – сказал сержант Джекрам. Тролль недовольно заворчал и вернул капрала на землю.

– Звиняй, – сказал он. – Я думал, ты, ета, гном.

– Я бастаиваю, фтобы его арефтовали за… – начал Страппи.

– Нет, капрал, ты ни на чем не настаиваешь, – сказал сержант. – Сейчас не время. Поднимайся, Карборунд, и вставай в строй. Вот тебе мое честное слово, еще разок попробуешь проделать такое – и у тебя будут неприятности, понял?

– Да, сержант, – и тролль, опираясь руками оземь, поднялся.

– Слушайте сюда, – сержант отступил на шаг. – Теперь, везунчики мои, вы поучитесь одной штуке, которая называется «маршировка»…

Они покинули Плюн под ветром и дождем. Примерно через час после того, как они скрылись за поворотом долины, сарай, в котором ночевал отряд, загадочным образом сгорел дотла.

Конечно, мир видал маршировку и получше. Например, в исполнении пингвинов. Сержант Джекрам, сидя в повозке, замыкал шествие и выкрикивал команды, но новобранцы двигались так, как будто прежде им никогда не доводилось перемещаться с места на место. Своими окриками сержант наконец добился того, что они перестали цеплять на ходу ногу за ногу, после чего остановил повозку и устроил для избранных импровизированный урок с объяснением концепции «право и лево». И так, шаг за шагом, они покинули горы.

Полли вспоминала эти первые дни со смешанным чувством. Они только и делали, что шагали, но она привыкла ходить подолгу, и башмаки у нее были крепкие, а штаны перестали натирать. Тусклое солнце наконец удосужилось выглянуть. Погода стояла довольно теплая. Все бы неплохо, если бы не капрал.

Полли гадала, каким образом Страппи, нос у которого приобрел цвет спелой сливы, собирается уладить недоразумение. Оказалось, что он намерен делать вид, будто ничего не произошло, и как можно меньше обращать внимания на Полли.

Остальных он не щадил, хотя и избирательно. Маладикта оставили в покое, как и Карборунда; Страппи мог быть кем угодно, но только не самоубийцей. Игорь озадачивал капрала. Какое бы дурацкое поручение ни изобрел Страппи, Игорь выполнял его быстро, умело и явно радуясь работе, чем приводил начальство в полное замешательство.

На остальных капрал набрасывался без всякой видимой причины, досаждал им, пока они не совершали какой-нибудь мелкий промах, и тогда обрушивался на новобранцев с руганью. Его излюбленной мишенью был рядовой Гум, он же Уолти, – худой как палка, с огромными глазами, дерганый. Перед едой он вслух читал молитву. Вечером первого дня Страппи наорал на него так, что парня вырвало. Капрал хохотал.

Страппи не то чтобы по-настоящему смеялся. Он издавал горлом хриплое клокотание, что-то вроде «грххх».

Его присутствие омрачало все вокруг, но Джекрам редко вмешивался. Впрочем, он частенько наблюдал за Страппи и однажды, когда Полли поймала взгляд сержанта, подмигнул.

Вечером, под ругань Страппи, новобранцы вытащили навес из повозки и, опять-таки под ругань Страппи, поставили его, а после ужина, состоявшего из черствого хлеба и сосисок, уселись перед грифельной доской, и угадайте, что служило аккомпанементом. На доске Страппи написал «ЗА ЧТО МЫ СРАЖАЕМСЯ» и поставил цифры – 1, 2, 3.

– Всем смотреть сюда! – сказал он, постукивая по доске палочкой. – Начальство думает, что вы, парни, должны знать, за что мы воюем, ясно? Поехали. Пункт первый. Помните город Липц? Год назад на него вероломно напали злобенские войска! Они…

– Простите, но я думал, что это мы напали на Липц, господин капрал. В прошлом году говорили… – начал Зыркий.

– Ты чего умничаешь, рядовой Маникль? – поинтересовался Страппи, выбирая самый тяжкий грех из своего персонального списка.

– Просто хотел спросить, господин капрал, – сказал Зыркий. Он был коренастый и пухленький – из тех людей, которые вечно суетятся и смутно досаждают окружающим, берясь за мелкие дела, которые всякий охотно сделает и сам. В нем ощущалось что-то странное – может быть, потому, что сейчас он сидел рядом с Уолти, который был, безусловно, странным – и, возможно, заразным…

…и Страппи это заметил. Травить Зыркого было неинтересно – зато Уолти Гум… Уолти Гум всегда стоил того, чтобы на него наорать.

– Ты слушаешь, рядовой Гум? – завопил Страппи.

Уолти, который сидел с закрытыми глазами, обратив лицо кверху, вздрогнул и очнулся.

– Господин капрал?.. – дрожа, выговорил он, когда Страппи приблизился.

– Я сказал: ты слушаешь, Гум?

– Так точно, господин капрал!

– Правда? Ну и что ты слышал, позволь спросить?

В голосе Страппи смешались патока и яд.

– Ничего, господин капрал. Он молчит.

Страппи с наслаждением втянул воздух полной грудью.

– Ах ты треклятый пустоголовый идиот…

И тут послышался звук. Негромкий и неопределенный, из тех, что раздаются каждый день. Звук, который честно выполняет свой долг, но тем не менее его никогда не насвистывают и не вставляют в сонаты. Всего-навсего скрежет металла по камню.

По ту сторону костра сидел Джекрам, держа в одной руке саблю, а в другой точильный камень. Он взглянул на остальных.

– Что? А. Просто правлю лезвие, – как ни в чем не бывало сказал он. – Прости, если сбил тебя с мысли, капрал. Продолжай.

На помощь Страппи пришел обыкновенный инстинкт самосохранения. Он оставил в покое трясущегося Уолти и снова повернулся к Зыркому.

– Да, да, мы тоже напали на Липц…

– До того как это сделали злобенцы? – уточнил Маладикт.

– Может, дослушаешь?! Мы смело атаковали Липц, чтобы вернуть борогравскую территорию! А потом эти вероломные брюквоеды украли ее у нас обратно…

Раз уж ей не суждено было увидеть, как капралу Страппи сносят голову, Полли отвлеклась и задумалась. Она знала про Липц. Среди старых солдат, которые приходили к ее отцу выпить, половина когда-то брала этот город. Никто не ожидал, что солдаты проявят такое рвение. Кто-то просто заорал: «На штурм!»

Проблема заключалась в реке Кнек. Похожая на оброненную ленту, она неторопливо текла по широкой, плодородной, илистой равнине, но порою наводнение или просто упавшее дерево вынуждали реку изгибаться, как ремень кнута, и петлять вокруг клочков суши, расположенных за много миль от ее изначального русла. Тем не менее река была государственной границей.

Прервав свои размышления, Полли услышала:

– …но на сей раз все помогают этим сволочам! Знаете почему? Из-за Анк-Морпорка. Потому что мы останавливали почтовые кареты, которые ехали через нашу страну, и уничтожали ихние клик-башни – Мерзость пред Нугганом! Анк-Морпорк – безбожный город…

– А я слышал, там более трехсот различных святилищ, – заметил Маладикт.

Страппи смотрел на вампира с беспомощной яростью, пока не нащупал почву под ногами.

– Анк-Морпорк – сплошное богохульство! – наконец выговорил он. – Он отравлен, точь-в-точь как его река. Почти не пригоден для жизни. В Анк-Морпорке принимают кого попало – зомби, вервольфов, гномов, вампиров, троллей… – Страппи окинул взглядом слушателей, запнулся и поправился: – Хотя, конечно, иногда это неплохо. Но в остальном Анк-Морпорк мерзок, непристоен, беззаконен и перенаселен. Вот почему он так нравится князю Генриху! Анк-Морпорк очаровал его, купил задешево – такая у него политика, парни. Анк-Морпорк тебя покупает, чтоб ты не лез в его дела. Эй, какой толк в моих разъяснениях, если вы продолжаете задавать вопросы?

– Я просто хотел узнать, почему Анк-Морпорк перенаселен, господин капрал, если там так плохо, – сказал Кувалда.

– Потому что у них упадок и вырождение, рядовой. Они прислали сюда отряд, чтобы помочь Генриху захватить нашу любимую родину. Генрих свернул с пути Нуггана и пошел по безбожному… то есть по богохульному пути Арк-Морпорка. – Страппи, довольный тем, что не оговорился, продолжал: – Пункт второй. Не считая солдат, Анк-Морпорк отправил к нам Мясника Ваймса, самого ужасного человека в этом ужасном городе. Они думают только о том, чтобы уничтожить Борогравию!

– Я слышал, в Анк-Морпорке просто недовольны тем, что мы снесли клик-башни, – сказала Полли.

– Они стояли на нашей суверенной территории!

– Но это была территория Злобении, до того как… – начала Полли.

Страппи гневно замахал пальцем.

– Слушай меня, Пукс! Нельзя быть великой страной вроде Борогравии и не нажить врагов. Поэтому третий пункт, Пукс, и нечего тут сидеть и думать, что ты самый умный. Все вы такие, вижу. Ну-ка подумайте лучше вот о чем. Вам, может быть, не все здесь нравится, а? Возможно, Борогравия – не идеальная страна, но это наше отечество. Возможно, у нас не идеальные законы, но это наши законы. Возможно, борогравские горы не самые высокие и не самые красивые, но это наши горы. Мы деремся за то, что принадлежит нам, парни! – Страппи стукнул себя в грудь.

Пробудитесь, сыны Отчизны,

Довольно пить вино из кислых яблок…

Они присоединились, более или менее заунывно. А как же иначе. Даже если ты просто открываешь и закрываешь рот. Даже если поешь «ла-ла-ла». Полли, которая в таких случаях всегда оглядывалась на окружающих, заметила, что Зыркий отчетливо произносит все слова, что у Страппи неподдельные слезы на глазах и что Уолти вообще не поет. Рядовой Гум молился. Ловкий трюк, сказал вероломный внутренний голос в глубине души Полли.

К общему удивлению, Страппи продолжал петь – и в одиночестве исполнил второй куплет, который вообще никто не помнил. Капрал самодовольно улыбнулся, как бы намекая, что таких патриотов, как он, еще поискать.

А потом они попытались устроиться на ночлег поудобнее, насколько это возможно при помощи двух одеял. Некоторое время все лежали молча. Джекрам и Страппи ночевали в своих палатках, но инстинкт подсказал новобранцам, что по крайней мере капрал подкрадется послушать.

Примерно через час, когда по парусине барабанил дождь, Карборунд сказал:

– Ета, я, кажись, понял. Даже если мы грууфарно глупые, мы будем драться, потому что енто наша глупость… И, ета, так и должно быть.

Несколько человек сели и удивленно уставились в темноту.

– Я понимаю, что должен знать такие вещи, но все-таки – что значит «грууфарно»? – спросил Маладикт в сырой мгле.

– А… енто когда мама тролль и папа тролль сильно любят друг друга…

– Я, кажется, понял, спасибо, – перебил Маладикт. – То, что о чем идет речь у нас, друг мой, называется патриотизм. Это мое отечество, право оно или нет.

– Нужно любить свою страну, – сказал Зыркий.

– Что именно любить? – послышался из дальнего угла голос Кувалды. – Утренний свет на вершинах гор? Ужасную еду? Дурацкие Мерзости? Всю страну целиком, за исключением того клочка земли, на котором стоит Страппи?

– Но мы на войне!

– Да, вот тут ты прав, – Полли вздохнула.

– Ну а я не куплюсь на ихнее вранье. Сначала тебя топчут, а потом, когда они ссорятся с соседней страной, изволь за них драться. Борогравия становится «твоей», только когда кому-то нужно послать тебя на убой! – заявил Кувалда.

– Все, что есть хорошего в нашей стране, сейчас находится в этой палатке, – прозвучал голос Гума.

Воцарилось смущенное молчание.

Дождь усиливался. Вскоре крыша начала протекать. Наконец Зыркий спросил:

– А что будет, если… э… ты сначала пойдешь в армию, а потом решишь, что тебе неохота сражаться?

– Тогда, если не ошибаюсь, тебя будут судить за дезертирство и отрубят голову, – ответил Маладикт. – Лично я назвал бы это мелким, хотя и досадным происшествием, но твоему общественному бытию, дорогой Зыркий, пожалуй, будет положен конец.

– А я не целовал ихнюю проклятую картинку, – сказал Кувалда. – Я перевернул ее, когда Страппи не смотрел, и поцеловал сзади.

– И все равно скажут, что ты целовал Герцогиню, – возразил Маладикт.

– Т-ты п-п-поцеловал Г-Герцогиню в… в зад? – в ужасе уточнил Уолти.

– Это была всего лишь задняя сторона картинки! – отрезал Кувалда. – Будь это зад Герцогини, стал бы я его целовать, ха.

Из углов послышалось неопределенное хихиканье и даже чей-то смешок.

– Ты п-п-поступил д-д-дурно! – прошептал Уолти. – Нугган на небесах в-в-видел т-тебя!

– Это просто картинка, – повторил Кувалда. – И потом, какая разница? Смотри на нее хоть спереди, хоть сзади, но мы сидим тут, и пока что я не вижу бифштексов и ветчины.

Над головами послышался негромкий гул.

– Я, ета, вступил, потому что хочу увидеть, ета, иностранные гусударства и всякую еротику, – сказал Карборунд.

На мгновение все задумались.

– Ты имеешь в виду экзотику? – уточнил Игорь.

– Ну да, ета, все такое, – подтвердил тролль.

– Но ведь нам врут, – прозвучал чей-то голос, и Полли осознала, что он принадлежит ей. – Нам всегда и обо всем врут.

– Аминь, – произнес Кувалда. – Будем драться за вранье.

– Может, это и вранье, – прорычала Полли, весьма убедительно подражая капралу Страппи, – но это наше вранье!

– Ну ладно, детишки, – сказал Маладикт. – Попробуем заснуть. Дядюшка Маладикт желает вам спокойной ночи. Пусть вам приснится, как мы пойдем в бой. Ведь нас поведет капрал Страппи. По-моему, это очень приятно.

Через некоторое время Кувалда уточнил:

– Так что, он пойдет впереди?

– Да. Ты, кажется, правильно меня понял, Кувалда. Страппи будет шагать прямо перед нами. На шумном и людном поле битвы, где, к сожалению, многое может случиться…

– И нам дадут оружие? – с надеждой спросил Зыркий.

– Конечно, вы же солдаты. И враг будет так близко, как раз перед вами…

– Это хороший сон, Мэл.

– Пусть он тебе приснится, малыш.

Полли отвернулась и попыталась устроиться поудобнее. Нам врут, сонно подумала она. Иногда ложь бывает приятной, а иногда нет. Люди видят то, что хотят видеть. Я сама – воплощенная ложь. И это сходит мне с рук.

Теплый осенний ветер сдувал листья с рябин. Рекруты шли вдоль холмов. Это было утром нового дня, когда горы остались позади. Полли по привычке развлекалась, определяя птиц, сидевших на кустах. Почти всех она знала.

Она не собиралась становиться орнитологом. Но птицы радовали Поля. В их присутствии его, мягко выражаясь, медлительный разум обретал быстроту молнии. Он внезапно вспоминал их названия, привычки и маршруты, мог насвистеть птичьи песенки, а однажды, когда Полли скопила денег и купила у одного из постояльцев коробку с красками, нарисовал королька – совсем как живого. Казалось, птичка пела…

Мать тогда была еще жива. Попреки не стихали несколько дней. Изображения живых существ считались Мерзостью пред Нугганом. Полли спросила, почему тогда повсюду портреты Герцогини, и получила трепку. Рисунок сожгли, а краски выбросили.

Полли так и не сумела забыть об этом. Мать была незлой – по крайней мере, насколько возможно для человека, который ревностно старается выполнять все прихоти Нуггана. Она медленно умирала среди портретов Герцогини. Среди эха молитв, на которые никто не отзывался. Но каждый раз в памяти Полли предательски оживало воспоминание: гнев, брань и маленькая птичка, трепещущая в пламени очага.

В полях женщины и старики жали прибитую вчерашним дождем пшеницу, надеясь спасти хоть что-то. Молодых мужчин видно не было. Полли заметила, что и другие новобранцы украдкой бросают взгляды на жнецов. Возможно, все они думали об одном и том же.

Шагая среди низких холмов, они до самого вечера никого не встречали. Солнце отчасти рассеяло облака, и, по крайней мере, ненадолго вернулось лето – влажное, душное, неприятное, как гость, который никак не желает уходить домой.

Красное пятно в отдалении выросло и превратилось в нестройную вереницу людей. Полли догадалась, что это такое, как только увидела. Остальные, судя по реакции, нет. Несколько минут новобранцы сталкивались и натыкались друг на друга, а потом наконец остановились и принялись смотреть.

Раненым понадобилось некоторое время, чтобы поравняться с рекрутами и пройти мимо. Двое относительно целых солдат (насколько Полли могла судить) тащили тележку, на которой лежал третий. У остальных были костыли, руки на перевязи и пустые рукава красных мундиров. Но больше всего Полли ужаснули те, кто походил на того человека в трактире, – серолицые, с неподвижным взглядом, застегнутые доверху, несмотря на жару.

Двое-трое раненых поглядели на рекрутов, ковыляя мимо. Их лица не выражали ничего, кроме пугающей целеустремленности.

Джекрам натянул вожжи.

– Привал двадцать минут, – сказал он.

Игорь повернулся, кивком указал на раненых, мрачно тащившихся дальше, и спросил:

– Разрешите пошмотреть, не шмогу ли я им помочь, шэр?

– Скоро насмотришься, парень, – ответил сержант.

– Шэр? – укоризненно повторил Игорь.

– Ладно, ладно. Если по-другому никак. Дать тебе еще пару рук в помощь?

Капрал Страппи гнусно захихикал.

– Да, от помощи я бы не отказалшя, шэр, – с достоинством произнес Игорь.

Сержант окинул взглядом отряд.

– Рядовой Холтер, шаг вперед. В лекарском деле разбираешься?

Рыжий Кувалда немедленно шагнул вперед.

– Я резал свиней у мамы на ферме, сэр, – сказал он.

– Прекрасно. Все лучше, чем армейский хирург, помяни мое слово. Ступайте. И учтите – двадцать минут!

– Пригляди там, чтобы Игорь не прихватил с собой сувениров! – добавил Страппи и снова разразился своим скрипучим смехом.

Остальные уселись на траву на обочине. Кое-кто отошел в кусты. Полли отправилась туда же, но забрела подальше и воспользовалась уединением, чтобы поправить носки. Они сползали, если она о них забывала.

Услышав шорох за спиной, Полли застыла, но тут же расслабилась. Она вела себя так осторожно, никто не должен был ничего заметить. Что такого, если кто-то еще пошел отлить? Она выйдет обратно на дорогу и не станет обращать внимания…

Дылда Тьют вскочил, когда Полли показалась из кустов, – в спущенных бриджах, красный как свекла.

Полли ничего не смогла поделать. Может быть, из-за носков. А может быть, из-за умоляющего выражения лица Дылды. Когда на чьем-нибудь лице написано «Не смотри!», глаза начинают жить собственной жизнью и устремляются куда не надо.

Дылда вскочила, натягивая штаны.

– Послушай, не бойся… – начала Полли, но было слишком поздно.

Девушка скрылась.

Полли уставилась вслед и подумала: черт возьми, нас уже двое. Но что бы я ей сказала? «Не бойся, я тоже девушка, ты можешь мне доверять, давай подружимся, и, кстати, тебе понадобится пара носков»?

Игорь и Кувалда вернулись, не говоря ни слова. Сержант Джекрам тоже промолчал. Отряд двинулся дальше.

Полли шагала в хвосте, рядом с Карборундом. Таким образом она могла бдительно наблюдать за Дылдой, кем бы та ни была. Впервые Полли действительно смотрела на нее. Мало кто обращал внимание на Дылду, потому что она держалась в тени Кувалды. Она была низенькая; теперь, когда Полли узнала, что Дылда девушка, приличнее было бы назвать ее миниатюрной – смуглая, темноволосая, постоянно погруженная в собственные мысли. Она всегда шла рядом с Кувалдой. Более того, она и спала рядом с ним.

Ах вот оно что. Дылда пошла на войну вместе со своим кавалером, подумала Полли. Как романтично – и очень, очень глупо. Теперь, когда одежда и прическа больше не вводили ее в заблуждение, Полли и по другим признакам замечала, что Дылда – девушка, и притом девушка, которая не слишком умело маскируется. Она заметила, что Дылда что-то шепчет Кувалде. Тот обернулся и устремил на Полли взгляд, исполненный ненависти и угрозы.

Я не могу ей открыться, подумала она. Дылда проболтается. Нельзя, чтобы остальные узнали. Я вложила в это столько сил. Я не просто отрезала волосы и надела штаны. Я готовилась…

Да, готовилась.

Все началось со внезапной странной фантазии, а закончилось планом. Сначала Полли пристально наблюдала за парнями. Некоторые пытались отвечать взаимностью, к своему большому разочарованию. Полли запоминала, как они двигаются, прислушивалась, улавливая ритм разговора – ну или того, что сходило у них за разговор, – и отмечала, как они тузят друг друга в знак приветствия. Она открыла для себя новый мир.

У нее были достаточно крепкие для девушки мышцы, потому что заправлять большим трактиром значит таскать тяжести. Полли выполняла непростые обязанности по дому, и руки ее изрядно загрубели. Она носила под длинной юбкой старые штаны брата, чтобы привыкнуть к ощущению.

За такое могли выпороть. Мужчины должны одеваться по-мужски, а женщины по-женски. Переодевание – богохульство и Мерзость пред Нугганом, как утверждал отец Юпк.

И до сих пор это ее спасало, подумала Полли, шлепая по луже. Никто не додумается искать переодетую женщину. Чтобы поверить, что перед ним мужчина, для стороннего наблюдателя достаточно мужской одежды, короткой прически и разболтанной походки. Ну и пары носков, конечно.

Но Полли тревожилась. Кто-то знал про нее – точно так же, как она знала про Дылду. Однако этот кто-то не выдал Полли. Сначала она подумала, что в уборной с ней разговаривал Бровастый, но тут же сообразила, что он разболтал бы сержанту – с трактирщика сталось бы наябедничать. Теперь Полли подозревала, что ее разоблачил Маладикт, но, возможно, лишь потому, что вампир казался всеведущим…

Карбо… нет-нет, он вырубился на всю ночь, и потом… нет, только не тролль. Игорь шепелявит. Кувалда? В конце концов, он знает про Дылду, поэтому, может быть… впрочем, с какой стати ему помогать Полли? Нет, признаваться Дылде слишком опасно. Лучшее, что можно сделать, – это постараться, чтобы она не выдала их обеих.

До Полли донесся шепот Кувалды:

– …один раненый недавно умер, и Игорь отрезал ему ноги и руку и пришил тому солдату, который в них нуждался, вот как я заштопал бы носок! Это надо было видеть! Пальцы у него так и летали! И всякие мази, которые…

Шепот затих. Страппи снова обрушился на Уолти.

– От ентого Страппи по мне трещины идут, – пожаловался Карборунд. – Хочешь, я, ета, оторву ему голову? И сделаю так, чтоб было, ета, похоже на несчастный случай.

– Лучше не надо, – попросила Полли, хотя на мгновение эта мысль и впрямь ее увлекла.

Они дошли до развилки, где дорога, идущая со стороны гор, вливалась в большой тракт. Он был переполнен. Повозки и телеги, стада коров, старухи, тащившие на спине весь свой скарб, крайнее волнение детей и поросят…

Люди двигались в одну сторону. Противоположную той, куда шел отряд. Люди и скот обтекали рекрутов, как поток обтекает неуместно торчащий камень. Новобранцы сгрудились тесной кучкой, чтобы между ними не вклинились коровы.

Сержант Джекрам поднялся во весь рост на повозке.

– Рядовой Карборунд!

– Да, сэр? – прогремел тролль.

– В первый ряд!

И это помогло. Поток продолжал течь, но по крайней мере теперь люди расступались, не доходя Карборунда и оставляли широкий проход. Никто не хотел столкнуться с медленно шагающим троллем.

Торопившиеся мимо крестьяне смотрели на новобранцев. Пожилая женщина, подбежав, сунула в руки Кувалде краюху черствого хлеба и сказала: «Ах вы бедняжки», прежде чем толпа увлекла ее за собой.

– Что здесь творится, сержант? – спросил Маладикт. – Похоже на беженцев.

– Такие разговоры сеют Панику и Упадок Духа! – заорал капрал.

– То есть все эти люди просто собрались на выходные за город и встали с утра пораньше, чтобы избежать давки? – уточнил Маладикт. – Простите, я не догадался. Наверное, меня смутила вон та женщина с копной сена на спине.

– Знаешь, что бывает за насмешки над вышестоящим офицером? – взвизгнул Страппи.

– Никак нет! Что-то пострашнее, чем то, от чего они бегут?

– Вы вступили в армию, господин Кровосос! Вы обязаны повиноваться приказам!

– Да, но я не припомню, чтобы мне приказывали не думать.

– Хватит! – рявкнул Джекрам. – Меньше ора! Шевелитесь! Карборунд, расталкивай толпу, если тебе не уступают дорогу, понял?

Они двигались дальше. Через некоторое время толпа слегка поредела, и поток превратился в струйку. Время от времени навстречу попадалась семья или одиноко бегущая женщина, навьюченная узлами. Какой-то старик упорно толкал тачку, груженную репой. Они даже вывозят с полей урожай, подумала Полли. Все двигались полубегом, будто стремясь догнать ушедшую вперед толпу. Ну или поскорее миновать солдат.

Они посторонились, пропуская старуху, согнувшуюся под тяжестью черно-белой свиньи. А потом осталась только дорога, изрытая колеями и грязная. Над полями по обе стороны поднимался вечерний туман, тихий и холодно-липкий. После шума толпы тишина равнин внезапно показалась гнетущей. Единственным звуком было хлюпанье под ногами.

– Разрешите обратиться, сержант, – сказала Полли.

– Что, рядовой? – ответил Джекрам.

– До Плотца далеко?

– Им ни к чему знать, сержант, – заметил Страппи.

– Миль пять, – сказал Джекрам. – Там на складе вы получите обмундирование и оружие.

– Это военная тайна, сержант! – жалобно заскулил Страппи.

– Мы закроем глаза и не будем смотреть, что на нас надето, господин капрал, – предложил Маладикт.

– Замолкни, рядовой, – приказал Джекрам. – Шагай вперед и придержи язык.

И они зашагали дальше. Дорога становилась все грязнее. Поднялся ветерок, но не разогнал туман, а растянул его над сырыми полями, придав ему странные, изогнутые, неприятные очертания. Солнце превратилось в оранжевый шар.

Полли увидела нечто большое и белое – оно летело над полем, гонимое ветром. Сначала ей показалось, что это молодая цапля, которая запоздала с отлетом, но цапель обычно не носит ветром. Несколько раз хлопнув «крыльями» в воздухе, «цапля» перелетела через дорогу, подхваченная очередным порывом, и облепила лицо капрала Страппи.

Тот заорал. Дылда схватил – то есть схватила – нечто трепещущее и сырое, и это нечто разорвалось в ее руках. Отчаянно извивающийся капрал освободился.

– Это всего лишь лист бумаги, – заметила Тьют.

Страппи отмахнулся.

– Я сразу понял, – сказал он. – Тебя не спросили!

Полли подобрала один из обрывков. Бумага была тонкая, заляпанная грязью, и все-таки она разобрала слово «Анк-Морпорк». Богохульный город. Талант Страппи заключался в том, что все, против чего он боролся, немедленно становилось притягательным.

– «Анк-Морпоркская правда»… – прочитала Полли вслух, прежде чем капрал выхватил у нее газету.

– Нельзя читать все, что попадается на глаза, Пукс! – гаркнул он. – Ты же не знаешь, кто это писал.

Страппи бросил сырую бумагу в грязь и принялся топтать, а потом приказал:

– Вперед!

И они пошли дальше. Когда отряд зашагал более или менее в ногу, рассматривая собственные башмаки или вглядываясь в туман впереди, Полли подняла правую руку на уровень груди и осторожно повернула ладонью вверх. Там притаился прилипший клочок, который остался у нее, когда Страппи отобрал газету.

«МЫ НЕ СДАДИМСЯ», —

ЗАЯВЛЯЕТ КОАЛИЦИИ ГЕРЦОГИНЯ (97 ЛЕТ)

Вильям де Словв, долина Кнек, 7 сектобря

Борогравские войска, при поддержке лорда В

Легкая пехота захватила Кнекскую крепость в

после яростной рукопашной сх

Должен сказать, что вооружение, которое

брошено на прои

Его Светлость командор сэр С

заявил «Правде»:

капитуляция была

вражеские военачальн

упрямые идиоты, но не см

чатать это в своей газетке».

Известно, что

безнадежная ситу

ий голод

по всей

нет выбор

вторже

Но ведь Борогравия побеждает? Так почему же «не сдадимся»? И что такое Коалиция?

А еще Полли не давал покоя капрал Страппи. Она понимала, что он действует на нервы и Джекраму. Капрал задавался – с точки зрения Полли, носки явно не давали ему покоя, – и вел себя так, будто это он командовал отрядом. Возможно, причиной была общая мерзопакостность Страппи, но…

– Господин капрал, – окликнула она.

– Чего тебе, Пукс? – отозвался Страппи. Нос у него по-прежнему был очень красный.

– Мы побеждаем, правда? – спросила Полли. Ей уже надоело его поправлять.

Внезапно все остальные обратились в слух.

– Не лезь не в свое дело, Пукс! – огрызнулся Страппи. – Мы деремся, вот и все.

– Так точно, господин капрал. Значит… я буду драться на той стороне, которая побеждает?

– Сержант, тут кое-кто задает слишком много вопросов, – пожаловался капрал.

– Не задавай вопросов, Перкс, – рассеянно сказал Джекрам.

– Значит, мы проигрываем? – уточнил Кувалда.

Страппи обернулся к нему.

– Ты сеешь Панику и Упадок Духа, вот что! – заорал он. – Это – пособничество врагу!

– Замолкни, рядовой Холтер, – велел Джекрам. – Слышал? А теперь…

– Холтер, ты под арестом до…

– Капрал Страппи, пару слов в твое отвислое ухо, если не возражаешь! А вы, парни, стойте тут! – зарычал сержант, слезая с повозки.

Джекрам отошел шагов на пятьдесят по дороге. Одарив отряд яростным взглядом, капрал побежал за ним.

– У нас неприятности? – спросил Кувалда.

– Догадайся, – сказал Маладикт.

– И гадать нечего, – сказал Зыркий. – Страппи может придраться за что угодно.

– Они спорят, – заметил Маладикт. – Это странно, вам так не кажется? В принципе сержант должен командовать капралом.

– Так мы побеждаем или нет? – спросил Зыркий. – То есть я знаю, что идет война, и… нам ведь дадут оружие? И мы… ну, нас должны сначала чему-нибудь научить? Может быть, к тому времени война уже закончится? Все говорят, что мы побеждаем.

– Сегодня я попрошу Герцогиню о победе, когда буду молиться, – сказал Уолти.

Остальные переглянулись с одинаковым выражением лица.

– Ну да, Гум, – добродушно сказал Кувалда. – Ты помолись.

Солнце быстро садилось, полускрытое туманом. На грязной дороге посреди сырых полей вдруг стало очень холодно.

– Никто не говорит, что мы побеждаем. Разве что Страппи, – сказала Полли. – Просто все говорят… что все говорят, что мы побеждаем.

– Только не те солдаты, которых… чинил Игорь, – заметил Кувалда. – Они говорили: «Бедные вы дурни, делайте ноги, если хоть что-то соображаете».

– Спасибо, что поделился, – сказал Маладикт.

– Похоже, нас жалеют, – произнесла Полли.

– Я тоже, а ведь я – один иж наш, – сказал Игорь. – Некоторые шолдаты…

– Эй, эй, хватит чесать языки, молокососы! – заорал Страппи, торопясь обратно.

– Капрал, – негромко окликнул сержант, забираясь на повозку. Страппи замолчал, а потом голосом, полным сладости и сарказма, продолжил:

– Прошу прощения. Мы с господином сержантом были бы весьма вам прызнательны, если бы вы, наши будущие отважные герои, соизволили продолжить вместе с нами эту приятную прогулку! Вот так! Финтифлюшки оставим на потом. Правое плечо вперед, девочки!

Полли услышала, как Кувалда ахнул. Страппи со зловещим предвкушением взглянул на него.

– Что, кому-то не нравится? Помяни мое слово, рядовой Холтер, тебе еще учиться и учиться. Ты, черт возьми, будешь сопливой девчонкой, пока мы не сделаем из тебя мужчину, ясно? И мне страшно подумать, сколько времени на это уйдет! Шагом арщ!

Я знаю, сколько времени на это нужно, подумала Полли, когда они двинулись дальше. Десять секунд и два носка. Ну или один, если речь о Страппи.

Плотц был похож на Плюн, но еще хуже, потому что больше. Дождь зарядил опять, когда новобранцы вышли на вымощенную булыжником площадь. Полли подумала, что, наверное, здесь всегда непогода. Серые дома были в грязи понизу, из переполненных желобов на крышах вода текла на булыжники, забрызгивая идущих мимо. И никого вокруг. Открытые двери хлопали на ветру, мусор носило по улицам. Она вспомнила толпу беженцев на дороге. В городе не осталось ни души.

Сержант Джекрам слез с повозки, а Страппи выстроил отряд. Сержант шагнул вперед, предоставив капралу злобно посматривать с фланга.

– Вот он, прекрасный Плотц! – сказал он. – Запомните его на случай, если вас убьют, – тогда и ад не слишком удивит! Жить будете в казарме, вон там, это армейская собственность! – Он махнул рукой, указывая на полуразвалившееся каменное здание, которое больше всего походило на обыкновенный сарай. – Вы получите обмундирование и оружие. Завтра нам предстоит прелестный долгий переход до Кротца. Вы придете туда мальчишками, а уйдете мужчинами, я сказал что-то смешное, Перкс? Мне тоже кажется, что нет. Смирно! Это значит – стоять прямо!

– Прямо! – заорал Страппи.

Через площадь на усталом, тощем кауром коне ехал молодой человек, такой же усталый и тощий. Худобу подчеркивало то, что на нем был мундир двумя размерами больше, чем нужно. То же самое относилось и к шлему. Надо было набить его тряпьем, подумала Полли. Иначе один чих – и шлем съедет на глаза.

Офицер приблизился, и сержант Джекрам отсалютовал.

– Джекрам, сэр. Вы лейтенант Блуз, сэр?

– Да, сержант.

– Это новобранцы из верховий, сэр. Отличные парни, сэр.

Всадник окинул рекрутов взглядом, подавшись вперед, через голову лошади. Со шлема потекла вода.

– И это все, сержант?

– Да, сэр.

– Почти все они, кажется, чересчур юны, – сказал лейтенант, который и сам отнюдь не выглядел стариком.

– Да, сэр.

– И среди них тролль?

– Да, сэр. Верно подмечено, сэр.

– А этот, со швами на лбу…

– Игорь, сэр. Вроде как особое горное племя, сэр.

– Они умеют драться?

– Насколько я знаю, сэр, Игори способны перебрать ребра кому угодно, – сказал Джекрам с каменным лицом.

Юный лейтенант вздохнул.

– Не сомневаюсь, они славные ребята, – сказал он. – Ну, солдаты…

– Стоять смирно и слушать, что говорит лейтенант! – заорал Страппи.

Блуза передернуло.

– Спасибо, капрал, – сказал он. – Солдаты, у меня хорошие новости, – добавил он, хотя его голос намекал на обратное. – Вы, наверное, думали, что придется провести неделю-другую в тренировочном лагере в Кротце? Я рад сообщить вам, что… что события развиваются так… так успешно, что вы немедленно отправитесь на передовую.

Кто-то ахнул, капрал Страппи захихикал.

– Все отправляются на передовую, – повторил лейтенант. – В том числе и вы, капрал. Пора вам наконец показать себя.

Хихиканье прекратилось.

– Простите, сэр? – переспросил Страппи. – На передовую? Но вы же знаете, что я… у меня особые обязанности…

– Приказ касается всех здоровых мужчин, капрал, – заметил Блуз. – Небось у такого… э… молодца, как вы, руки чешутся подраться, после стольких-то лет?

Страппи промолчал.

– Кстати, – продолжал лейтенант, что-то ища под промокшим плащом, – у меня для вас пакет, сержант Джекрам. Насколько я знаю, очень важный.

Джекрам осторожно взял послание.

– Спасибо, сэр, потом посмотрю… – начал он.

– Наоборот, сержант, – возразил Блуз. – Новобранцы должны это видеть, потому что вы, сержант, одновременно солдат и отец солдатам! Пусть видят, как бравый воин получает награду… почетную отставку! – Блуз едва не причмокнул от удовольствия.

Не считая дождя, единственным звуком был шорох бумаги. Джекрам пухлым пальцем вскрыл конверт.

– О, – удивленно сказал он. – Отлично. Портрет Герцогини. У меня их уже восемнадцать. Ну надо же, и бумажка, в которой сказано, что это медаль. Похоже, у нас закончилось даже олово. О-о, а вот и приказ о моей отставке, и на нем оттиснута собственноручная подпись Герцогини… – Сержант перевернул и потряс конверт. – Жалованья за три месяца, впрочем, нет.

– Гип-гип ура сержанту Джекраму! – воскликнул лейтенант, обращаясь к дождю и ветру. – Гип-гип…

– Но я думал, нам дорог каждый солдат, сэр, – заметил Джекрам.

– Судя по пометкам, конверт следовал за вами не один год, сержант, – сказал Блуз. – Вы сами знаете военные порядки. Боюсь, это ваша официальная отставка, и я не могу ее отменить. Мне очень жаль. Но, во всяком случае, вам теперь нечего делать. Больше мы не будем посылать вербовщиков.

– Что? Но солдаты нужны всегда, сэр, – запротестовал Джекрам. – Я здоров и крепок, силен как конь…

– Вы – единственный, кто привел новобранцев, сержант. Вот как обстоят дела.

Сержант помедлил, а потом отсалютовал.

– Да, сэр. Очень хорошо, сэр. Я только посмотрю, как парни устроятся, сэр. Рад был служить, сэр.

– Можно спросить? – сказал Маладикт.

– К офицеру не обращаются напрямую, рядовой, – прикрикнул Джекрам.

– Ничего, пусть спрашивает, – сказал лейтенант. – В конце концов, время сейчас… необычное. Да, солдат?

– Я правильно понял, что мы отправимся в бой необученными, сэр?

– Ну… большинству из вас почти наверняка дадут пики, ха-ха, – нервно ответил сержант. – Чему здесь учиться? Просто нужно знать, за какой конец держать, ха-ха…

Судя по выражению лица, Блузу больше всего хотелось умереть на месте.

– Пики? – недоверчиво уточнил Маладикт.

– Ты слышал лейтенанта, рядовой Маладикт, – рыкнул сержант.

– Да, сэр. Спасибо, сэр, – вампир вернулся в строй.

– Еще вопросы есть? – спросил Блуз, окидывая отряд взглядом. – Прекрасно. Мы отправляемся последней лодкой, в полночь. Займитесь новобранцами, сержант… пока что. И что-то еще… ах да. Мне нужен «летун».

– Добровольцы в «летуны» к лейтенанту, шаг вперед! Не ты, рядовой Маладикт! – крикнул сержант.

Никто не двинулся с места.

– Ну же, – сказал лейтенант.

Полли медленно подняла руку.

– А что такое «летун», сэр?

Сержант невесело улыбнулся.

– Правильный вопрос. «Летун» – это, скажем так, слуга, который заботится об офицере. Подает еду, смотрит, чтоб он был одет как следует, ну и так далее. Таким образом, у офицера остается больше времени для исправного выполнения своих обязанностей.

Игорь выступил вперед.

– Вше Игори привыкли пришлуживать, – сказал он.

Внезапно оглохнув и ослепнув – это умеют даже самые неопытные офицеры, – лейтенант не обратил на него никакого внимания. Он пристально посмотрел на Полли.

– Может быть, ты? – спросил он.

– Рядовой Перкс раньше служил в трактире, сэр, – подсказал сержант.

– Прекрасно. Приходи на постоялый двор в шесть, рядовой Перкс, я поселился там. Продолжайте, сержант.

Когда костлявая лошадь зарысила прочь, сержант Джекрам окинул отряд сердитым взглядом, но без особого огня. Он, казалось, действовал автоматически, тогда как его мысли где-то витали.

– Нечего тут торговать рожей! Обмундирование и оружие – на складе, идите и берите все, что нужно. Если хотите жрать, готовьте сами. Р-р-разойдись!

Отряд бросился в казарму, подгоняемый исключительно мощностью звука. Но Полли помедлила. Капрал Страппи не двигался с тех самых пор, как оборвался его смешок. Он тупо смотрел в землю.

– Все в порядке, господин капрал? – спросила Полли.

– Уйди, Пукс, – ответил капрал тихим голосом, и это было намного хуже, чем обычный недовольный ор. – Иди отсюда, слышишь?

Полли пожала плечами и зашагала вслед за остальными. Она успела заметить влажное пятно под ногами капрала.

Внутри царил хаос. Казарма представляла собой одну большую комнату, которая служила столовой, сборным залом и кухней, а в дальнем ее конце тянулись ряды коек. Здание пустовало и уже начинало разваливаться. Крыша протекала, вместо окон зияли дыры, на полу валялись сухие листья пополам с мышиным пометом. Ни караульных, ни дневальных не было. На покрытом сажей очаге кипел большой котел, и лишь его шипение и бульканье оживляли казарму. Некогда здесь устроили нечто вроде интендантского склада, но теперь почти все полки были пусты. Полли ожидала увидеть очередь и некое подобие порядка. Ну и, возможно, человека, который раздавал бы стопки обмундирования.

Происходящее больше всего напоминало дешевую распродажу: все лежавшее на столе не блистало новизной, и весьма немногое казалось достойным обладания. Новобранцы ворошили вещи, которые можно было бы назвать товаром, если бы имелась хоть какая-то возможность найти на них покупателя.

– Это что? Один размер, и никому не подходит?

– На этом мундире кровь! Кровь!

– Да, от крови оштаются упрямые пятна, их никак не вывешти беж…

– А есть нормальные кольчуги?

– А, черт, в ней дыра от стрелы…

– Ета, здесь ничего не налазит на тролля!

Морщинистый старичок, стоявший за столом, содрогнулся от гневного взгляда Маладикта. На нем была красная форменная куртка скверного покроя, с вылинявшими и грязными капральскими нашивками на рукаве. Левую половину груди сплошь покрывали медали.

Одна рука заканчивалась крюком. Один глаз закрывала черная повязка.

– Лейтенант сказал, что мы будем пикинерами, – заметил вампир. – Это значит – меч и копье каждому, не так ли? И щит, если вдруг нас накроет ливнем стрел. И тяжелый шлем. Я не ошибаюсь?

– Ошибаешься! Какое право ты имеешь на меня орать? – поинтересовался старик. – Видишь медали? Я…

Карборунд протянул руку, поднял старого капрала над столом, поднес к лицу и кивнул.

– Ага, вижу, мистер. И?..

Воцарилась тишина.

– Поставь его на место, Карборунд, – сказала Полли. – Только аккуратно.

– Ета почему?

– У него нет ног.

Тролль присмотрелся. А потом, с преувеличенным тщанием, поставил старого солдата наземь. Послышался легкий стук, когда две деревяшки коснулись пола.

– Звиняй, – сказал Карборунд.

Старик обрел равновесие и подхватил костыли под мышки.

– Ладно, – ворчливо сказал он. – Без обид. Но в другой раз – смотри у меня!

– Чушь какая-то… – Маладикт обернулся к Полли и широким жестом указал на груду лохмотьев и гнутого железа. – Этого барахла не хватит и на троих! Здесь даже нет приличных сапог!

Полли окинула взглядом стол.

– Считается, что мы хорошо экипированы, – сказала она одноглазому старику. – Что у нас лучшая армия на свете. Так все говорят. Разве Борогравия не побеждает?

Старик взглянул на нее, и Полли удивилась самой себе. Она вовсе не собиралась произносить подобных речей.

– Так говорят, – невыразительно ответил старик.

– А в-вы что скажете? – спросил Уолти, вытаскивая один из немногочисленных мечей – покрытый пятнами и зазубренный.

Капрал взглянул на Карборунда, потом на Маладикта.

– Я не д-дурак, – продолжал Уолти, краснея и дрожа. – Это все – в-вещи с м-мертвецов!

– Зачем же пропадать хорошим сапогам… – начал капрал.

– Мы – п-п-последние, да? – спросил Уолти. – Последние рекруты?

Безногий капрал посмотрел на дверь и убедился, что никто не спешит ему на помощь.

– Нам предстоит провести здесь всю ночь, – намекнул Маладикт. – Ночь! – повторил он, и старый капрал затрясся на своих костылях. – Кто знает, какая нечисть выйдет из мрака, неся смерть на бесшумных крыльях, в поисках беспомощной жертвы…

– Хватит, хватит, я видел твою ленточку, – перебил капрал. – Слушайте, парни, я закрою лавочку, как только вы уйдете. Я просто сижу на складе и, честное слово, больше ни о чем понятия не имею. Я получаю десятую часть жалованья, потому что у меня ноги, и все такое. И неприятности мне не нужны!

– И больше у вас ничего нет? – сказал Маладикт. – Чего-нибудь… припрятанного?

– Ты хочешь сказать, что я ворую? – с жаром спросил капрал.

– Скажем так – я готов предположить, что вы, вполне возможно, этого не делаете, – ответил вампир. – Ну же, капрал, вы сами сказали, что мы последние. Что вы там припрятали?

Капрал вздохнул, с удивительной скоростью направился к дверце и отпер замок.

– Зайдите и посмотрите, – сказал он. – Но здесь ничего хорошего…

И даже хуже того. Они нашли разбитый щит и несколько нагрудников, но один был расколот пополам, а другой представлял собой сплошную вмятину. В кладовке лежали гнутые мечи и пробитые шлемы, грязные кивера и рваные рубахи.

– Я сделал все, что мог, – капрал вздохнул. – Выпрямил вмятины и выстирал одежду, но угля для кузни не привозили давным-давно. Как починишь оружие без кузнеца? Новых вещей нет уже несколько месяцев, и вот что я вам скажу: с тех пор как гномы перестали поставлять нам сталь, мы получали только старый хлам… – Он вытер нос. – Конечно, вы думаете, что все интенданты – воры, и я не стану утверждать, будто мы не слизываем пенку, когда дела идут хорошо… но этот мусор? Здесь и таракану нечем поживиться, – он снова шмыгнул носом. – Мне самому не платили жалованья три месяца. Наверное, десятая часть – лучше, чем ничего, но философ из меня плохой.

Он вдруг просветлел.

– По крайней мере, жратвы полно. Если, конечно, вы любите конину. Лично я предпочитаю крыс, но о вкусах не спорят.

– Я не стану есть конину! – сказал Зыркий.

– Предпочтешь крысу? – спросил капрал, выходя из кладовки.

– Нет!

– Привыкнешь. Все вы привыкнете, – сказала одна десятая капрала с недоброй улыбкой. – Лопали когда-нибудь баланду? Нет? Нет ничего лучше миски баланды, когда живот подводит. В баланду можно положить что угодно. Свинину, говядину, баранину, кролика, цыпленка, утку… Даже крысу, если поймаешь. Баланда – лучшая кормежка для солдата на походе. Я только что поставил котелок на огонь. Присоединяйтесь, ежели хотите.

Новобранцы слегка оживились.

– Звучит неплохо, – сказал Игорь. – Что там?

– Кипяток, – ответил капрал. – Так сказать, «голая баланда». Но, если только у вас не найдется чего-нибудь получше, через минуту туда добавится старая кляча. Сойдет и она, если подсыпать приправ. Кстати, кто из вас обхаживает руперта?

Они переглянулись.

Капрал вздохнул.

– Офицера, – объяснил он. – Их всех зовут Руперт, Родни, Тристрам или как-нибудь этак. Харч у них получше, чем у нас. «Летун» может слямзить что-нибудь на постоялом дворе.

– Слямзить? – переспросила Полли.

Старик закатил глаза.

– Слямзить, свистнуть, стянуть, позаимствовать, украсть, спереть, реквизировать, притырить. Ты и этому научишься, если хочешь пережить войну. Конечно, все говорят, что мы побеждаем. Не забывай, – он рассеянно плюнул в огонь, по чистой случайности не попав в котелок. – Те парни, которые возвращались по этой дороге под ручку со Смертью… наверное, они слегка хватили через край, когда праздновали победу, э? Ничего не стоит остаться без руки, если неправильно открываешь бутылку шумпанского. Ого, да тут Игорь. Это вам повезло, чертенята. Жаль, что в нашем отряде не было какого-нибудь Игоря, когда я пошел в бой. Теперь древоточцы не мешали бы мне спать.

– Нам придется воровать еду? – уточнил Маладикт.

– Если угодно, можешь помереть с голоду, – сказал капрал. – Со мной такое сколько раз бывало. Бесперспективное занятие, скажу я тебе, – помирать с голоду. Когда нас занесло снегом под Ибблештарном, я съел ногу нашего сержанта. Все по-честному, до этого он съел мою… – он взглянул на лица новобранцев. – Ну не собственную же было есть!

– Вы обменялись ногами? – в ужасе спросила Полли.

– Ну да, мы с сержантом Хаузгердой. Это он додумался, разумный был мужик. Мы продержались целую неделю, а потом нас спасли. Уж как мы радовались… Ох, черт возьми, совсем забыл о хороших манерах. Как поживаете, парни, меня звать капрал Шкаллот, по прозвищу Три Куска, – он показал свой крюк.

– Но это же людоедство, – сказал Кувалда, попятившись.

– А вот и нет, по крайней мере, если ты не съел человека целиком, – спокойно возразил Шкаллот Три Куска. – Военное время, все такое.

Взгляды обратились на большой котелок, который булькал на огне.

– Конина, – заверил Шкаллот. – И ничего, кроме конины. Я же сказал. С какой стати мне вам врать, парни? А теперь кипируйтесь лучшим, что сумеете найти. Как тебя звать, монумент?

– Карборунд, – ответил тролль.

– Тут где-то был довольно приличный антрацит тебе на закуску. И ведерко красной краски, потому как я до сих пор не встречал тролля, который хочет носить мундир. А остальные слушайте, что я скажу: набивайте жратвой пузо. Набивайте жратвой сумку. Набивайте жратвой кивера. Наливайте суп в сапоги. А если кто-нибудь случайно встретит горшочек горчицы, тащите его сюда. Просто удивительно, чего только не проглотишь с горчицей. Заботьтесь о товарищах и держитесь подальше от офицеров, это народ небезопасный. Вот о чем надо помнить на войне. Враги не особо жаждут с вами драться, потому что они, в общем, такие же парни, как и вы, а значит, хотят разойтись по домам целыми и невредимыми. Но офицеры уж позаботятся, чтобы вас прикончили… – Шкаллот огляделся. – Ну вот, я выговорился. А если среди вас есть политический, пусть идет и доносит, и черт с ним.

На несколько секунд воцарилось смущенное молчание, а потом Полли спросила:

– Политический?

– Шпион, только среди своих, – ответил Маладикт.

– Точно, – сказал Шкаллот. – В наши дни такого держат в каждом батальоне. Он шпионит за своими товарищами. Зарабатывает повышение. Поняли? Нам не нужен раскол в наших стройных рядах, правда? И всякие там разговорчики, что мы, мол, проигрываем. Так вот, это все чушь собачья, пехтура всегда ворчит. Найдите мне такого солдата, который ни на что не жалуется… – капрал вздохнул. – Вон там койки. Я регулярно перетряхиваю шкрябки, так что, надеюсь, блох не слишком много, – он снова взглянул на вытянувшиеся лица. – Соломенные тюфяки, парни. Давайте, располагайтесь, берите что хотите. В любом случае, когда вы уйдете, я закрою лавочку. Мы уж точно побеждаем, если в армию стали брать таких молодцов, а?..

Когда Полли вышла из казармы, облака расступились, и ущербная луна залила все вокруг холодным серебряным светом. Стоявший напротив постоялый двор оказался очередным дрянным трактиром, где солдатам продавали скверное пиво. Не успела Полли войти, как изнутри пахнуло старыми помоями. Вывеска облупилась до неузнаваемости, но она все-таки разобрала название – «Мир вверх тормашками». Она толкнула дверь, и запах еще усилился. Трактир пустовал, Страппи и Джекрама тоже не было видно, зато Полли увидела слугу, который методично размазывал грязь по полу ровным слоем.

– Изви… – начала она, потом вспомнила про носки, повысила голос и попыталась говорить сердито: – Эй, где тут лейтенант?

Слуга взглянул на нее и ткнул пальцем в сторону лестницы. Там горела одна-единственная свечка. Полли постучала в ближайшую дверь.

– Войдите.

Она вошла. Лейтенант Блуз стоял в середине комнаты, в бриджах и рубашке, с саблей в руках. Полли слабо разбиралась в военном искусстве, но тем не менее догадалась, что именно эту щегольскую, вычурную позу склонны принимать начинающие фехтовальщики, прежде чем получить смертельный удар в сердце от опытного бойца.

– Перкс, если не ошибаюсь? – лейтенант опустил саблю. – Э… я просто разминаюсь.

– Да, сэр.

– Я сложил грязные вещи в сумку. Надеюсь, кто-нибудь здесь их выстирает. Что на ужин?

– Сейчас узнаю, сэр.

– А что едят солдаты?

– Баланду, сэр, – сказала Полли. – Возможно, из кони…

– Тогда принеси и мне. Мы, в конце концов, на войне, и я должен подавать пример подчиненным, – сказал Блуз, с третьей попытки загоняя саблю в ножны. – Это поднимает боевой дух.

Полли взглянула на стол. Там поверх стопки других лежала открытая книга. Судя по рисункам, учебник фехтования. Он был открыт на пятой странице. Рядом Полли заметила очки с толстыми стеклами.

– Ты умеешь читать, Перкс? – спросил Блуз, захлопывая книгу.

Полли помедлила. Но, в конце концов, чего бояться Оззи Перксу?

– Немного, сэр, – ответила она.

– Большую часть вещей, видимо, придется оставить здесь, – сказал Блуз. – Можешь взять что-нибудь себе, если хочешь.

Он указал на книги. Полли прочла заглавия. «Искусство воевать». «Основные принципы ведения боя». «Стратегия сражений». «Тактическая оборона».

– Это для меня тяжеловато, сэр, – сказала она. – Но все равно спасибо.

– Скажи, Перкс, – произнес Блуз, – боевой дух новобранцев… э… высок?

Он посмотрел на нее с искренней тревогой. Полли заметила, что у Блуза совершенно нет подбородка. Лицо переходило в шею, не встречая по пути никаких препятствий, зато кадык был просто фантастический. Он скользил по шее туда-сюда, как мячик на бечевке.

Полли стала солдатом всего два дня назад, но уже обзавелась инстинктом, который гласил: ври начальству.

– Да, сэр, – сказала она.

– Они получили все, что нужно?

Пресловутый инстинкт прикинул, велики ли шансы получить что-нибудь еще, если она скажет «нет».

Полли ответила:

– Да, сэр.

– Конечно, мы не вправе оспаривать приказы, – заметил Блуз.

– Я и не собирался, сэр, – ответила Полли, моментально смешавшись.

– Пусть даже иногда нам кажется… – начал лейтенант и снова замолчал. – Война – штука очень непостоянная, и ситуация может измениться в любой момент.

– Да, сэр, – сказала Полли, не сводя с него глаз. На переносице у лейтенанта виднелось пятнышко, натертое очками.

Казалось, Блуз тоже задумался.

– Зачем ты вступил в армию, Перкс? – спросил он, ощупывая стол и с третьей попытки находя очки. На нем были шерстяные митенки.

– Патриотический долг, сэр! – немедленно ответила Полли.

– Ты соврал насчет возраста?

– Нет, сэр!

– Только патриотический долг, Перкс?

Бывает ложь – и ложь. Полли неловко переступила с ноги на ногу.

– Я хотел узнать, что случилось с моим братом Полем, сэр, – сказала она.

– А-а…

На лице Блуза, и раньше не сиявшем радостью, появилось затравленное выражение.

– Поль Перкс, сэр, – подсказала она.

– Э… я вряд ли смогу тебе помочь, Перкс, – сказал Блуз. – Я служил… э… я занимался… э… у меня было особое назначение в штабе армии… э… я, разумеется, не знаю по именам всех солдат, Перкс. Он был старше… то есть он старше?

– Да, сэр. Записался в «Тудой-сюдой» в прошлом году, сэр.

– У тебя есть младшие братья?

– Нет, сэр.

– Честно говоря, это хорошо, – неожиданно сказал Блуз. Полли недоуменно наморщила лоб.

– Сэр? – уточнила она.

И вдруг ощутила какое-то неприятное движение. Что-то медленно ползло у нее по бедру, с внутренней стороны.

– В чем дело, Перкс? – поинтересовался лейтенант, заметив выражение ее лица.

– Ни в чем, сэр! Просто судорога, сэр. От ходьбы, сэр! – Полли ухватилась обеими руками за колено и попятилась к двери. – Я сейчас пойду… и принесу вам ужин, сэр!

– Да, да, – Блуз не сводил взгляда с ее ноги. – Да, пожалуйста…

Полли задержалась за дверью, чтобы подтянуть носки и заправить один из них за пояс, а потом заспешила на трактирную кухню. Достаточно было оглядеться, чтобы понять все. Представление о гигиене здесь сводилось к тому, что повар по мере сил старался не плевать в кастрюлю.

– Мне нужны лук, соль, перец… – начала она.

Служанка, что-то мешавшая в закопченном горшке на закопченной плите, подняла голову, увидела, что к ней обращается мужчина, и поспешно отбросила мокрые волосы с лица.

– Есть рагу, сэр, – заявила она.

– Не надо. Мне нужны только продукты, – сказала Полли и добавила: – Для офицера.

Служанка ткнула черным пальцем в ближайшую дверь и одарила Полли тем, что, вероятно, считала кокетливой улыбкой.

– Берите все, чего вам надо, сэр, – сказала она.

Полли осмотрела три полки, удостоенные названия кладовки, и схватила две большие луковицы, по одной в каждую руку.

– Можно? – спросила она.

– Ой, сэр! – служанка захихикала. – Я прямо надеюсь, что вы не из тех грубых солдат, которые делают чего хотят с беспомощной служанкой…

– Нет, – ответила Полли. – Я не из таких.

Кажется, это был неправильный ответ. Служанка склонила голову набок.

– Вы часто имели дело с девушками, сэр? – поинтересовалась она.

– Э… да. Часто, – сказала Полли. – Очень часто.

– Правда? – служанка придвинулась ближе. От нее пахло потом и немного сажей. Полли выставила вперед луковицы, словно щит.

– А я думаю, ты бы не отказался кое-чему научиться… – проворковала служанка.

– А я думаю, ты бы предпочла кое-чего не знать, – сказала Полли и сбежала.

Выскочив на холод, в темноту, она услышала позади жалобный зов:

– Я буду свободна в восемь!

Капрал Шкаллот был в восторге. Полли подозревала, что такое случалось нечасто. Зыркий пристроил у очага старый нагрудник, отбил до мягкости несколько кусков конины, обвалял в муке и принялся жарить. Рядом шипел лук.

– А я их обычно просто варю, – сказал Шкаллот, с интересом глядя на Маникля.

– Тогда весь вкус уйдет, – возразил тот.

– Ну, парень, мне доводилось есть такое, что ты и в рот бы не взял.

– Сначала надо все пожарить, особенно лук, – продолжал Маникль. – Получится вкуснее. А уж если варишь – вари на медленном огне. Так говорит моя мама. Жарь быстро, вари медленно. Понял? Конина попалась не такая уж скверная, жаль ее просто варить.

– Чудно, – сказал Шкаллот. – В Ибблештарне мы бы с тобой не пропали. Сержант Хаузгерда был отличный парень, но, знаешь ли, жестковат.

– И маринад бы не помешал, – рассеянно произнес Зыркий, переворачивая кусок мяса сломанным мечом. Он повернулся к Полли. – В кладовке больше ничего не было, Оззи? Я сделаю запас на завтра, если…

– Я больше не пойду на кухню! – заявила Полли.

– А, ты встретил Молли Пятки-Кверху? – Капрал Шкаллот поднял голову и ухмыльнулся. – Да уж, она порадовала многих парней…

Он сунул черпак в котелок с баландой. Там, прикрытое несколькими дюймами кипящей воды, плавало распавшееся на лохмотья серое мясо.

– Сойдет для руперта, – сказал он и взял грязную миску.

– Он хочет есть то же, что и мы, – заметила Полли.

– А, он из таких, – немилосердно отозвался Шкаллот. – Да, иные руперты, что помоложе, требуют наше варево, если начитаются дурацких книжек. Хотят с нами подружиться, сукины дети… – Он ловко сплюнул в промежуток между котелками. – Погоди, вот пусть он попробует то, что мы едим.

– Но если мы едим жаркое с луком…

– Нет, не едим. Именно из-за таких, как он, – отрезал капрал, наливая серую жижу в миску. – Злобенские солдаты получают самое малое фунт говядины и фунт муки в день, а еще жирную свинину, масло и полфунта гороха. А порой даже фунт патоки. А мы едим черствый хлеб и то, что наворуем. Руперт будет жрать баланду и радоваться.

– Ни свежих овощей, ни фруктов, – пожаловался Зыркий. – Суровая диета, капрал.

– Ну, когда начнется бой, меньше всего ты будешь думать о несварении желудка, – сказал Шкаллот. Он убрал с полки какое-то тряпье и достал пыльную бутылку.

– Руперт и этого не получит, – заметил он. – Я ее выудил из вещей офицера, который проезжал здесь последним. Но с вами я поделюсь, потому что вы славные парни. – Он с легкостью отбил горлышко бутылки о край очага. – Всего-навсего херес, но надраться можно.

– Спасибо, капрал, – сказал Зыркий и щедро полил жаркое.

– Эй, не трать попусту хорошую выпивку! – потребовал капрал, хватаясь за бутылку.

– Наоборот, мясо будет еще вкуснее! – возразил Зыркий, пытаясь отобрать херес. – Ну… елочки!

Половина спиртного выплеснулась в огонь, пока две руки перетягивали бутылку. Но вовсе не из-за этого у Полли возникло такое ощущение, что в голову ей воткнули железный штырь. Она оглянулась на остальных – никто, кажется, не заметил…

Маладикт подмигнул, едва заметным кивком указал на дальний угол и отошел первым. Полли последовала за ним.

Маладикт всегда находил, к чему прислониться. Расслабленно устроившись в тени и посмотрев на стропила, вампир сказал:

– Должен заметить, что мужчина, который умеет готовить, не становится от этого менее мужественным. Но мужчина, который вместо брани говорит «елочки»? Ты когда-нибудь слышала, чтобы парни так выражались? Нет. Ручаюсь.

Значит, это ты дал мне носки, подумала Полли. Не сомневаюсь, что ты знаешь мою тайну. А как насчет Дылды? Может быть, Зыркий слишком хорошо воспитан… но одного взгляда на всезнающую улыбку Маладикта было достаточно, чтобы Полли удержала язык за зубами. И потом, если внимательно посмотреть на Зыркого с мыслью о том, что, возможно, это девушка, становилось ясно, что так оно и есть. Мужчина ни за что не скажет «елочки!» Значит, в отряде три девушки…

– И насчет Дылды я тоже почти уверен, – сказал Маладикт.

– И что ты намерен делать? – спросила Полли.

– Делать? А зачем мне что-то делать? – поинтересовался тот. – Между прочим, я – вампир, который официально притворяется не вампиром. Я уж точно не вправе утверждать, что всякий обязан играть теми картами, которые ему сдали. Поэтому удачи… рядовому Маниклю. Но ты, пожалуй, при случае отведи его в сторонку и кое-что объясни. Э… по-мужски.

Полли кивнула, попытавшись изобразить понимание.

– Я лучше пойду и отнесу лейтенанту баланду, – сказала она. – И… черт возьми, я забыл про стирку.

– Я бы об этом не беспокоился, старик, – ответил Маладикт с улыбкой. – Если дела так пойдут и дальше, окажется, что Игорь – переодетая прачка.

В конце концов Полли сама взялась за стирку. Она сомневалась, что сумеет второй раз улизнуть от Молли, да и белья было не так уж много. Она развесила стиранное перед ярко пылающим огнем.

Конина оказалась на удивление сносной – но еще удивительнее была реакция Блуза. Во-первых, он надел парадную форму. Полли и не подозревала, что можно надеть особый костюм лишь для того, чтобы сесть и поужинать в одиночестве. Блуз проглотил баланду и отправил денщика за новой порцией. Мясо уварилось добела, сверху плавала пена. Новобранцы гадали, как жилось бедняге раньше, если солдатская баланда пришлась ему по вкусу.

– Я о нем мало что знаю, – признал Шкаллот, когда на него посыпались вопросы. – Он здесь уже две недели. Так и рвется на войну. Привез с собой целую тележку книг. По-моему, типичный руперт. Все они только и ждали своей очереди, когда Борогравия ругалась с соседями. Сержант, который тут проезжал, сказал, что Блуз вообще никакой не солдат – просто штабной хиляк, который ловко умеет считать.

– Прекрасно, – сказал Маладикт, который варил кофе, сидя у огня. Маленькая кофеварка булькала и шипела.

– По-моему, он плохо видит без очков, – заметила Полли. – Зато очень вежливый.

– Значит, недавно в офицерах, – заявил Шкаллот. – Настоящие офицеры, они такие: «Эй, ты! Лопни твои глаза!» Кстати, вашего сержанта, старика Джекрама, я знаю. Он везде побывал. Кто не знает старого Джекрама? Он был с нами, когда нас замело под Ибблештарном.

– И скольких он съел? – под общий смех поинтересовался Маладикт. Ужин удался на славу, и вина осталось по стакану на каждого.

– Скажем так, вернулся он оттуда не тоньше, чем был, – ответил капрал.

– А Страппи? – спросила Полли.

– Я его тоже раньше не видел, – сказал Шкаллот. – Злобный мелкий сукин сын. Небось политический. Куда он делся, почему бросил вас тут? Нашел уютный уголок в трактире?

– Надеюсь, он не б-будет нашим командиром, – сказал Уолти Гум.

– Он? А с какой стати?

Полли пересказала события вечера. К ее удивлению, Шкаллот рассмеялся.

– Они снова пытаются избавиться от старика Джекрама! Вот умора. Помяни мое слово, десятка гавейнов и рупертов не хватит, чтобы выдворить Джекрама из родной армии. Его дважды судили военным судом, и оба раза он вышел сухим из воды. Вы знаете, что он спас жизнь генералу Фракку? Он везде побывал, все про всех знает, и связей у него больше, чем у меня, – а у меня неплохие знакомства, парни. Если Джекрам завтра решит отправиться с вами, он так и сделает, и никакой хилый руперт ему не помеха.

– А почему же такой человек ездит вербовщиком? – быстро спросил Маладикт.

– В Злобении ему разрубили ногу, рана загноилась, и Джекрам, старый хрен, укусил костоправа, который хотел на нее взглянуть, – ответил Шкаллот. – Он сам ее очистил с помощью меда и личинок, потом выпил пинту бренди, зашил рану и неделю провалялся в горячке. Говорят, генерал Фракк разыскал его и приехал, когда Джекрам был еще слишком слаб, чтобы спорить. Генерал велел ему год ездить вербовщиком и не стал слушать возражений. Даже сам Фракк не рискнул бы вручить Джекраму отставку, ведь однажды сержант протащил его на спине четырнадцать миль по вражеской территории…

Дверь распахнулась, и вошел сержант Джекрам, сунув обе руки за пояс.

– Не вставайте, парни, – сказал он, когда новобранцы виновато оглянулись. – Привет, Три Куска. Приятно видеть тебя почти целым и здоровым, ловкий ты плут. А где капрал Страппи?

– Я его весь вечер не видел, сержант, – ответил Маладикт.

– Он не заходил сюда с вами?

– Нет, сержант. Мы думали, он у вас.

На лице Джекрама не дрогнул ни один мускул.

– Понятно, – сказал он. – Слышали, что сказал лейтенант? Лодка отходит в полночь. В среду на рассвете нам нужно быть в низовьях Кнека. Постарайтесь поспать. Завтра будет долгий день, если повезет.

Он развернулся и вышел. Вой ветра прервался, когда дверь закрылась. «Нам нужно быть в низовьях Кнека», – мысленно повторила Полли. Один-ноль в пользу Шкаллота.

– Недосчитались капрала? – спросил Три Куска. – Теперь вот оно как, значит. Обычно ноги делают рекруты. Ладно, парни, вы слышали сержанта. Умывайтесь и ложитесь.

В казарме были умывальник и уборная, сооруженные кое-как, на скорую руку. Полли улучила минутку, когда они с Маникль оказались наедине. Она задумалась, как бы получше выразиться, но оказалось, что достаточно одного взгляда.

– Ты догадался, когда я вызвалась готовить ужин? – промямлила Маникль, пристально глядя на мох, выросший в раковине.

– Да, это наводило на мысль, – согласилась Полли.

– Многие мужчины умеют готовить! – горячо возразила Маникль.

– Да, но не солдаты и не с таким энтузиазмом. И без маринада.

– Ты кому-нибудь сказал? – спросила Маникль, краснея.

– Нет, – ответила Полли – в общем, не покривив душой. – Слушай, у тебя хорошо получалось, мне бы ничего и в голову не пришло, пока ты не сказала «елочки».

– Да, да, знаю, – шепнула Маникль. – Я научилась рыгать, ходить по-дурацки и даже ковырять в носу, но меня не так воспитывали, чтобы я сквернословила, как вы, парни!

Мы, парни, подумала Полли.

– Мы грубые распущенные солдафоны, – заметила она. – Либо ругайся – либо уходи. Э… а зачем ты вообще пошла на войну?

Маникль рассматривала сырую каменную раковину, как будто странная зеленая слизь и в самом деле очень ее интересовала. Она что-то пробормотала.

– Что-что? – переспросила Полли.

– Я ищу своего мужа, – чуть громче повторила Маникль.

– О боги. И давно вы женаты? – без задней мысли спросила Полли.

– Мы не успели… – пискнула Маникль.

Полли посмотрела на ее пухлую фигурку. О боги, боги. Главное – не терять головы.

– А ты не думаешь, что…

– Только не говори, что я должна вернуться домой! – сказала Маникль, резко оборачиваясь. – Там меня не ждет ничего, кроме позора! Я не вернусь! Я пойду на войну и найду его! И никто мне не помешает, Оззи! Никто! Так уже бывало, и все закончилось хорошо! Об этом даже в песне поется!

– О да, – сказала Полли. – Да. Помню.

Менестрелей нужно убивать.

– Кстати говоря, вот это тебе наверняка пригодится…

Она достала из сумки скатанные в трубочку шерстяные носки и молча протянула Маникль. Полли понимала, что рискует, но чувствовала некоторую ответственность за человека, который подчинился внезапной прихоти, не озаботившись планом.

По пути к своей койке она заметила Уолти Гума, который вешал маленький портрет Герцогини на крючок в облупленной стене, прямо над изголовьем. Он воровато огляделся, не заметив Полли в потемках, и быстро сделал перед портретом книксен. Вместо поклона.

Полли нахмурилась. Четыре. Впрочем, она почти не удивилась. Но у нее осталась только одна пара чистых носков. Скоро всему отряду придется надевать сапоги на босу ногу.

Полли умела определять время, глядя на огонь. Рано или поздно учишься угадывать, давно ли он горит. Поленья в очаге покрылись серым пеплом, но под ними рдели угли. Полли сообразила, что время подходит к полуночи.

Судя по звукам, никто не спал. Полли два часа пролежала на хрустящем соломенном тюфяке, глядя в темноту и прислушиваясь к движениям под своей спиной. Она бы вообще не стала вставать, но какое-то существо, скрытое в соломе, попыталось отодвинуть ее ногу в сторону. И вдобавок пришлось обойтись без одеяла. В казарме были одеяла, но Три Куска предупредил, что лучше их не брать, если не хочешь заразиться чесоткой.

Капрал оставил зажженную свечу. Полли перечитала письмо брата и еще разок взглянула на клочок газеты, подобранный на дороге. Слова обрывались, и Полли сомневалась, что все поняла правильно, но ей не нравилось само звучание. «Вторже» было особенно неприятно.

Она сохранила и еще один клочок бумаги. Полли была не виновата, это произошло по чистой случайности, когда она стирала белье Блуза, – разумеется, предварительно вывернув карманы. Всякий, кто однажды пытался расправить разбухшую и полинявшую бумажную сосиску, которая некогда была банкнотой, не захочет проделать это вторично. В кармане лейтенанта Полли нашла сложенный листок. Разумеется, не обязательно было его разворачивать, а если уж развернула – то не обязательно читать. Но некоторые вещи случаются сами собой.

Видимо, Блуз сунул письмо в карман рубашки и забыл, когда переодевался. Не было никакой необходимости перечитывать его теперь, но Полли, при свете свечи, все-таки это сделала.

Дорогая Эммелина, меня ждут Слава и Удача. Прослужив в чине младшего лейтенанта всего восемь лет, я получил повышение, и мне дали отряд. Теперь в Департаменте постельного белья и фуража не останется офицеров, но я разъяснил капралу Дреббу суть новой системы делопроизводства. Не сомневаюсь, он справится.

Конечно, я не могу входить в подробности, но, по-моему, у меня появилась отличная перспектива. Мне не терпится «ринуться на врага». Я достаточно смел – и надеюсь, что имя Блузов войдет в анналы военной истории. Пока что я освежаю в памяти «приемчики» и убеждаюсь, что все помню. Более того, после повышения мое жалованье увеличилось на целый шиллинг в день плюс три пенса на фураж. В связи с этим я приобрел «скакуна» у мистера Честного Джека Слэкера, очень забавного джентльмена, хотя, боюсь, он несколько преувеличил, описывая «стати» моего коня. Тем не менее я «продвигаюсь», и, если Судьба улыбнется мне, скоро наступит день, когда

К счастью, на этом послание обрывалось. После некоторых размышлений Полли осторожно смочила листок водой, быстро высушила у потухающего огня и сунула в карман выстиранной рубашки. Она сомневалась, что Блуз выругает ее, даже если заметит, что денщик не вынул письмо перед стиркой.

Итак, счетовод и изобретатель новой системы делопроизводства. Восемь лет в чине лейтенанта, и это в военное время, когда повышают быстро. Человек, который заключает в кавычки любое слово, которое кажется ему хоть немного «просторечным». Новичок-фехтовальщик. Такой близорукий, что он купил лошадь у Джека Слэкера, подбиравшего свой товар на ярмарочных свалках и продававшего наскипидаренных старых одров, у которых отваливались ноги, прежде чем покупатель успевал добраться до дома.

И это наш командир.

Борогравия терпела поражение. Все это знали, но никто не говорил. Как будто людям казалось, что ничего не случится, если не произносить страшное слово вслух. Борогравия проигрывала войну, и их отряд, необученный и необстрелянный, обутый в сапоги, снятые с мертвецов, мог лишь приблизить финал. Половина новобранцев – девушки! Из-за какой-то идиотской песенки Маникль отправилась на войну искать отца своего будущего ребенка – даже в мирное время это рискованная затея. Дылда потащилась вслед за возлюбленным – да, очень романтично, но только до начала боя. А она…

…ну да, Полли тоже знала ту старую песню. И что? Поль был ее братом. Она всегда за ним присматривала, даже в раннем детстве. Мама работала не разгибаясь – как и все в «Герцогине», – поэтому Полли стала старшей сестрой для брата, который родился полутора годами раньше. Она учила его сморкаться и выводить буквы; когда мальчишки, склонные к жестоким развлечениям, завели Поля в лес, она отправилась его искать и нашла. Всюду бегать за братом было ее обязанностью – а потом вошло в привычку.

Ну… и не только поэтому. После смерти отца «Герцогиня» перейдет к другой ветви семейства, если в роду Полли не будет мужчины, способного унаследовать трактир. Так гласил закон, коротко и ясно. Нугган утверждал, что мужчины должны наследовать «мужское добро», то есть постройки, деньги и домашний скот, кроме кошек. Женщинам дозволяется наследовать «женское добро» – в основном мелкие ювелирные украшения и прялки, которые передавались от матерей к дочерям. Женщина уж точно не может стать владелицей большого процветающего трактира.

«Герцогиня» перейдет к Полю, если он жив; в противном случае трактир достался бы мужу Полли, будь она замужем. Поскольку замужество на повестке дня не стояло, Полли обязана была найти брата. Поль до конца жизни радостно таскал бы бочонки с пивом, а она бы заправляла «Герцогиней». Но если она останется одна, без мужчины, то трактиром завладеет пьяница-кузен Влопо, и лучшее, что ей светит, – зыбкая возможность жить в «Герцогине» из милости.

Но все это были не главные причины. Хотя, несомненно, причины. Главная заключалась в самом Поле. Она всегда находила брата и приводила домой.

Полли посмотрела на кивер, который держала в руках. В кладовой были шлемы, но, поскольку на них зияли дыры от стрел или огромные прорубы, новобранцы молча предпочли кивера. Если нам так и так суждено умереть, по крайней мере, зачем наживать головную боль. На кивере красовался полковой знак – пылающий сыр. Может быть, когда-нибудь она узнает, в чем смысл эмблемы. Полли надела кивер, взяла ранец и стираное белье и вышла в темноту. Луна скрылась, снова появились облака. Перебегая площадь, Полли вымокла до костей: дождь шел горизонтально.

Она толкнула дверь и при свете одинокой оплывшей свечи увидела… хаос. На каменных плитах пола валялась одежда, шкафы стояли открытыми. С лестницы, держа в одной руке саблю, а в другой фонарь, спускался Джекрам.

– А, это ты, Перкс, – сказал он. – Эти сукины дети собрали пожитки и удрали. Даже Молли. Я слышал, как они уходили. Судя по звуку, толкали тележку. А ты что тут делаешь?

– Я денщик, сэр, – сказала Полли, стряхивая воду с кивера.

– Да. Точно. Ну так иди и разбуди лейтенанта. Он храпит как сто чертей. Надеюсь, проклятая лодка еще здесь.

– Почему эти су… эти люди удрали, сержант? – спросила Полли и подумала: елочки! Я тоже не могу ругаться, если на то пошло! Но сержант, кажется, не заметил.

Он обратил на нее взгляд человека, который «повидал жизнь». Судя по этому взгляду, сержант Джекрам был лично знаком с динозаврами.

– Скорее всего они о чем-то прослышали, – ответил он. – Хотя, конечно, мы продолжаем побеждать.

– А. Да. И не ожидаем никакого вторжения, я так понимаю, – сказала Полли, с тем же преувеличенным тщанием выбирая слова.

– Вот именно. Ненавижу вероломных предателей, которые внушают нам, что с минуты на минуту в нашу страну может вторгнуться чужеземная армия, – подхватил Джекрам.

– Э… вы не видели капрала Страппи, сержант?

– Нет, но я еще не под всеми камушками поискал… Шшш!

Полли застыла и обратилась в слух. Послышался стук копыт – он становился все громче и громче, из глухих ударов превращаясь в звон подков по мостовой.

– Кавалерийский патруль, – шепнул Джекрам, ставя фонарь на стойку. – Шестеро или семеро…

– Это наши?

– Сомневаюсь, черт возьми.

Стук копыт стал медленнее, и наконец лошади остановились.

– Заговори им зубы, – велел Джекрам, протянул руку и задвинул щеколду, а потом развернулся и спешно зашагал в дальнюю комнату.

– О чем мне с ними говорить, сержант? – шепотом спросила Полли.

Но Джекрам исчез. Полли услышала бормотание снаружи; в дверь громко постучали.

Она сбросила мундир, скинула с головы кивер и засунула его под стойку. Теперь, по крайней мере, она перестала быть солдатом. Когда дверь затряслась под ударами, Полли увидела на полу среди разбросанных вещей нечто белое. Какое искушение!..

Дверь распахнулась со второго удара, но солдаты не спешили заходить. Лежа под стойкой и натягивая юбку поверх закатанных штанов, Полли по звукам угадывала, что происходит. Судя по шороху и стуку, всякий, кто встал бы за дверью и попытался устроить засаду, горько пожалел бы об этом. Она попыталась сосчитать пришельцев. Их было, самое малое, трое.

Полли испугалась, когда напряженную тишину прервал голос, заговоривший обыденным тоном:

– Мы слышали, как вы задвинули щеколду. Значит, здесь кто-то есть. Не усложняйте себе жизнь. Нам неохота искать вас по углам.

Мне тоже не хочется, чтоб вы меня искали, подумала Полли. Я не солдат. Убирайтесь отсюда. Но тут же она спохватилась: что значит «я не солдат»? Ты взяла шиллинг и поцеловала Герцогиню!

Внезапно за стойку нырнула рука и схватила ее за шиворот. По крайней мере, Полли ничего не пришлось делать самой.

– Не надо, сэр, пожалуйста! Не бейте меня! Я просто испугалась! Пожалуйста!

Но носки немедленно дали о себе знать. Они пристыдили Полли и внушили желание сопротивляться.

– Ты кто такая? – спросил кавалерист, ставя ее на ноги и разглядывая, как экспонат на выставке.

– Полли, сэр. Служанка, сэр. Все сбежали и бросили меня!

– Не ори, девчонка!

Полли кивнула. Меньше всего ей хотелось, чтобы Блуз примчался сюда с саблей в одной руке и «Фехтованием для начинающих» в другой.

– Хорошо, сэр, – пискнула она.

– Служанка, говоришь? Налей-ка три пинты вашего так называемого самого лучшего.

По крайней мере, здесь Полли могла действовать машинально. Она видела кружки под стойкой, а бочонки стояли за спиной. Жидкое пиво было едким на вкус, но вряд ли способным растворить пенни.

Кавалерист пристально наблюдал за ней, пока она наполняла кружки.

– Куда подевались твои волосы? – спросил он.

Полли была к этому готова.

– Их отрезали, сэр, за то, что я улыбнулась злобенскому солдату, сэр.

– Здесь?

– Нет, сэр, в Дроке, – это был пограничный город. – Матушка сказала, что я опозорила семью, и меня отослали сюда, сэр.

Руки у нее дрожали, когда она ставила кружки на стойку. Полли даже не понадобилось притворяться. Но самую капельку она все-таки притворялась.

Ты ведешь себя как девчонка, подумала она. Так держать.

Теперь она рассмотрела чужаков. Один стоял у разбитого окна, двое наблюдали за ней. Темно-синяя форма, высокие сапоги и тяжелые кавалерийские шлемы. У злобенца, который смотрел на нее с глубочайшим подозрением, были сержантские нашивки. Тот, кто вытащил Полли из-за стойки, был в чине капитана.

– Мерзкое пиво, девочка, – заметил он, нюхая кружку.

– Да, сэр, знаю, сэр, – выпалила Полли. – Они не слушали, сэр, когда я говорила, что не надо закрывать бочонки сырой простыней в такую погоду, а Молли никогда не моет затычку…

– Ты знаешь, что в городе пусто?

– Жители разбежались, сэр, – немедленно отозвалась Полли. – Все говорили, что будет вторжение. Люди вас боятся, сэр.

– А ты, гляжу, не боишься? – спросил сержант.

– Как тебя зовут, девушка, которая улыбается злобенским солдатам? – поинтересовался капитан.

– Полли, сэр, – ответила Полли. Ее рука наконец нащупала то, что искала. Друг трактирщика. Есть под каждой стойкой.

– Так ты боишься меня, Полли? – спросил капитан. Стоявший у окна солдат захихикал.

У капитана были красивые нафабренные усы с заостренными кончиками, рост не меньше шести футов, как прикинула Полли, и любезная улыбка, которую отчего-то совершенно не портил шрам на лице. Один глаз закрывало круглое стеклышко.

Пальцы Полли сомкнулись вокруг спрятанной дубинки.

– Нет, сэр, – сказала она, глядя в глаза капитану – точнее, в глаз. – Э… а зачем это стеклышко, сэр?

– Оно называется «монокль», – ответил он. – Благодаря ему я могу хорошенько тебя разглядеть, что очень приятно. Я всегда говорил, что, будь их два, я бы каждый раз зарабатывал дополнительное очко…

Сержант почтительно засмеялся. Полли бессмысленно взглянула на капитана.

– Ты скажешь, где ваши рекруты? – спросил он.

Она заставила себя сохранять прежнее выражение лица.

– Нет.

Капитан улыбнулся. Зубы у него были красивые, зато глаза утратили всякую теплоту.

– У тебя не то положение, чтобы отговариваться незнанием, – заметил он. – Уверяю, мы не причиним им вреда…

Вдалеке послышался вопль.

– Большого вреда, – уточнил сержант с нескрываемым удовольствием. Раздался еще один крик. Капитан кивнул стоявшему у двери солдату, и тот вышел. Полли вытащила из-под стойки кивер и надела его.

– Кто-то из них подарил тебе свою шапку? – сержант усмехнулся, обнажив далеко не такие красивые зубы, как у капитана. – Знаешь, а мне нравятся девушки, которые улыбаются солдатам…

Удар старой терновой дубинки пришелся ему поперек темени, и он свалился как подкошенный. Капитан попятился, когда Полли выбралась из-за стойки, держа дубинку наготове. Но он не спешил вытаскивать меч. Он расхохотался!

– Слушай, девочка…

Когда Полли размахнулась, он ухватил ее за руку, притянул к себе, крепко обнял, продолжая смеяться, – и беззвучно сложился пополам, когда она врезала ему коленом… по носкам. Спасибо, Беззубый Аббенс. Капитан осел на пол. Полли отступила и с размаху хватила злобенца дубинкой по голове, так что шлем зазвенел.

Она дрожала. Ее мутило, в животе как будто лежал кусок докрасна раскаленного железа. А что еще оставалось делать? Подумать: «Мы встретили врага, и он такой милый»? В любом случае капитан был не милым, а наглым.

Полли вытащила саблю из ножен и прокралась в темноту. Дождь продолжал идти, с реки наплывал туман глубиной по пояс. На улице стояли полдесятка лошадей, но они не были привязаны, и их караулил солдат. Сквозь шум дождя до Полли донеся его голос – караульный успокаивал лошадей. Полли пожалела, что услышала.

Что ж, она ведь взяла шиллинг. Полли поудобнее перехватила дубинку и шагнула вперед, но тут же туман между нею и вражеским солдатом медленно поднялся, и из него что-то возникло. Лошади испуганно прянули, солдат обернулся, тень сделала быстрое движение, и человек упал…

– Ой, – шепотом сказала Полли.

Тень обернулась.

– Оззи? Это я, Маладикт. Сержант велел проверить, не нужна ли тебе помощь.

– Проклятый Джекрам бросил меня среди вооруженных врагов! – зашипела Полли.

– И?..

– Ну… я вырубил двоих, – сказала она, подозревая, что теперь вряд ли удастся сойти за жертву. – А один пошел куда-то туда…

– Видимо, он нам и достался, – произнес Маладикт. – Точнее, это ему досталось. Кувалда его чуть не выпотрошила. Я бы сказал, что у этой девушки… нет сдерживающих факторов. Ну-ка посчитаем… семь лошадей, семеро солдат. Да.

– Кувалда?.. – переспросила Полли.

– Да. Неужели ты до сих пор не замечала? Она как будто с цепи сорвалась, когда солдат набросился на Дылду. Давай-ка посмотрим на твою добычу, – Маладикт двинулся к двери трактира.

– Но Дылда и Кувалда… – начала Полли, догоняя вампира бегом. – Они ведут себя, как будто… Я думала, Дылда его девушка… я думала, Кувалда… то есть я знаю, что Дылда деву…

Даже в темноте зубы Маладикта сверкнули в улыбке.

– Мир раскрывает для тебя свои тайны, Оззи? Каждый день что-то новенькое. Я так понимаю, теперь ты освоил искусство переодевания.

– Что?!

– На тебе юбка, Оззи, – заметил Маладикт, заходя в трактир. Полли виновато взглянула на себя и принялась стягивать юбку, а потом подумала: погоди-ка…

Сержант пытался подняться, держась за стойку, возле которой лежал. Капитан стонал на полу.

– Добрый вечер, господа, – сказал вампир. – Пожалуйста, минуту внимания. Я – вампир-трезвенник. Иными словами, я – комок подавленных инстинктов, которые удается держать под контролем лишь с помощью силы воли и чашки кофе. Вы ошибаетесь, если думаете, что мне придется принудить себя, чтобы совершить жестокое убийство. Сейчас мне приходится принуждать себя, чтобы не перекусить вам глотки. Пожалуйста, не усугубляйте ситуацию.

Сержант оттолкнулся от стойки и с трудом замахнулся. Маладикт почти машинально уклонился от удара и двинул сержанта наотмашь так, что тот отлетел.

– Капитану, похоже, и впрямь скверно, – заметил он. – Что он попытался сделать с бедным маленьким тобой?

– Оказать мне покровительство, – ответила Полли, сердито глядя на Маладикта.

– А.

Маладикт негромко постучал в дверь казармы. Она приоткрылась – сначала слегка, потом полностью. Карборунд опустил дубину. Полли и Маладикт молча втащили внутрь двух кавалеристов. Сержант Джекрам сидел на табурете у огня и пил пиво.

– Отлично сработано, парни, – сказал он. – Бросьте их к остальным.

Он махнул кружкой в сторону дальней стены, где под грозным взглядом Холтер угрюмо сидели четверо солдат, связанных вместе. Еще один лежал на столе, и Игорь возился над ним с ниткой и иголкой.

– Как дела, рядовой? – спросил Джекрам.

– Он выживет, шержант, – ответил Игорь. – Вше не так штрашно, как выглядит, чештное шлово. И хорошо, потому что запашных чаштей у меня не будет, пока мы не окажемша на передовой.

– У тебя, часом, не найдется пары ног для старика-капрала?

– Ну нет, сержант, – спокойно отозвался Шкаллот, сидевший напротив. – Лучше оставьте мне лошадей и седла. А вражеские сабли пригодятся твоим парням.

– Они искали нас, сержант, – сказала Полли. – Мы – всего лишь кучка необученных новобранцев, но они нас искали. Меня могли убить, сержант!

– Ну нет, я распознаю талант с первого взгляда, – заметил Джекрам. – Ты сделал все как надо, парень. Уж извини, мне пришлось слинять. Толстяка во вражеском мундире трудно не заметить. И потом, вам, ребята, надо было встряхнуться. Это армейский образ мыслей, вот что это такое.

– Но если бы я не… – Полли помедлила. – Если бы я их не обманул, они бы убили лейтенанта!

– Вот видишь, так и так хорошо получилось бы, – сказал Шкаллот.

Сержант встал, вытер рот ладонью и подтянул пояс. Он подошел к капитану и поднял его, держа за ворот.

– Зачем вы искали моих парней, сэр? – спросил он.

Капитан приоткрыл один глаз и взглянул на толстяка.

– Я офицер и джентльмен, сержант, – пробубнил он. – Соблюдайте правила.

– Здесь не так уж много джентльменов, сэр, – заметил сержант.

– Что правда, то правда, – шепнул Маладикт. Полли, опьянев от радости и от возможности расслабиться, прикрыла рот ладонью, чтобы подавить смешок.

– Ах да. Правила. Военнопленные и все такое, – продолжал Джекрам. – Вам придется есть то же, что и нам, бедолаги. Значит, вы отказываетесь со мной разговаривать?

– Я капитан Горенц из Первого драгунского полка, и я больше ничего не скажу.

Полли вздрогнула, словно кто-то заехал ей локтем по мозгам.

Он врет.

Джекрам несколько секунд тупо смотрел на капитана, а потом сказал:

– Так… похоже, у нас тут возникла небольшая сложность, дети мои Сырцееды, которую я бы назвал препятствием на пути прогресса. И я намерен ее устранить!

Он выпустил капитана, и тот плюхнулся обратно.

Сержант Джекрам снял кивер. Потом куртку, оставшись в грязной рубашке и ярко-красных подтяжках. Он по-прежнему был почти сферичен – от шеи и до экватора складки жира наплывали друг на друга. Полли подумала: ремень, наверное, нужен сержанту лишь затем, чтобы не нарушать устав.

Джекрам снял с шеи бечевку, на которой болталась потускневшая монетка.

– Капрал Шкаллот!

– Да, сержант? – откликнулся тот и отсалютовал.

– Засвидетельствуй, что я снял с себя все знаки различия и передаю тебе свой официальный шиллинг. Поскольку в последний раз я заключал контракт на двенадцать лет, а было это шестнадцать лет назад, я теперь, черт возьми, гражданское лицо, самым законным образом!

– Да, мистер Джекрам, – бодро ответил Шкаллот. Пленники вскинули головы, заслышав это имя.

– Учитывая все вышесказанное, капитан, и поскольку вы напали на нашу страну ночью, под покровом темноты, а я – смиренное гражданское лицо, я так полагаю, что никакие правила не помешают мне спустить с вас семь шкур, если вы не скажете, зачем пришли и когда прибудет подкрепление. И на это понадобится некоторое время, сэр, потому что до сих пор мне приходилось доходить только до пятой шкуры… – он закатал рукава, поднял капитана и занес кулак…

– Мы всего лишь должны были захватить новобранцев! – крикнул сержант. – Мы не собирались причинять им вред! Отпусти его, Джекрам, черт возьми! Он же не в себе.

Полли посмотрела на остальных. Пусть даже за пленными присматривали Карборунд и Маладикт, пусть над ними гневно нависала Кувалда, создавалось такое впечатление, что первый же удар, полученный капитаном, послужит сигналом к бунту. Полли подумала: они его защищают…

До Джекрама, должно быть, тоже дошло.

– А, вот мы и запели, – сказал он, осторожно ставя Горенца наземь, но по-прежнему держа его за грудки. – Твои люди неплохо за тебя заступаются, капитан.

– Потому что мы не рабы, чертов свеклоед, – буркнул кто-то.

– Рабы? Все мои парни вступили в армию по доброй воле, ты, репоголовый.

– Может, они и вправду так думали, – сказал сержант. – А ты им наврал. Ты врал им все эти годы. И их убьют из-за твоего дурацкого вранья и вашей поганой лгуньи, старой шлюхи Герцогини!

– Рядовой Гум, стоять! Это приказ! Стоять, я сказал! Рядовой Маладикт, забери у рядового Гума меч! И это приказ! Сержант, прикажи своим людям сдать назад! Назад! Медленно! Сию секунду! Честное слово, я не склонен к жестокости, но, клянусь богом, я переломаю ребра любому, кто не подчинится!

Джекрам проорал это без единой паузы и не сводя глаз с капитана.

Отклик, порядок и мертвая тишина – всего за несколько секунд. Полли, медленно расслабляя мышцы, смотрела на немую сцену.

Злобенские солдаты попятились. Карборунд плавно опустил поднятую дубину. Маладикт удерживал на весу маленькую Уолти, вывернув у нее из кулака меч. Только вампир мог опередить Гум, когда она бросилась на пленных.

– Захватить, – негромко сказал Джекрам. – Забавное слово. Посмотрите на моих парней. Безусые юнцы, все до одного, не считая тролля, но лишайники не в счет. У них молоко на губах не обсохло. Какой вред могут причинить безобидные крестьянские мальчишки грозному кавалерийскому отряду?

– Пожалуйшта, кто-нибудь, подите шюда и прижмите пальшем этот ужелок, – попросил Игорь, склонившийся над самодельным операционным столом. – Я уже почти жакончил.

– Безобидные? – переспросил сержант, глядя на извивающуюся Гум. – Да они просто чокнутые!

– Я хочу поговорить с вашим командиром, черт возьми, – потребовал капитан, который, кажется, слегка пришел в себя. – У вас ведь есть старший офицер?

– Ну да, где-то был, насколько я помню, – ответил Джекрам. – Перкс, сходи за рупертом. Но лучше сначала сними юбку. С рупертами никогда не знаешь, чего ждать.

Он осторожно усадил капитана на скамью и выпрямился.

– Карборунд и Маладикт, отрубите что-нибудь любому пленнику, который двинется, и любому из наших, кто попытается на них напасть! Теперь… ах да. Шкаллот Три Куска, я хочу вступить в нашу замечательную армию, потому что в ней столько отличных возможностей для молодого человека, который ищет себе дела.

– Уже доводилось служить? – Шкаллот ухмыльнулся.

– Сорок лет дрался со всяким сукиным сыном, какого только видел на ста милях борогравской земли, капрал!

– Особые навыки?

– Остаюсь жив в любой передряге, капрал!

– Тогда позволь вручить тебе шиллинг и немедленно повысить до сержанта, – сказал Шкаллот, возвращая Джекраму мундир и монету. – Хочешь лобызнуть старушку?

– Ни в жизни, – ответил тот, натягивая куртку. – Ну вот. Все чисто, все правильно, все законно. Ступай, Перкс, ты слышал приказ.

Блуз храпел. Свеча догорела до основания. На одеяле лежала открытая книга. Полли осторожно вытянула ее из-под руки лейтенанта. На захватанной обложке не без труда можно было прочитать: «Тактикус. Военные кампании».

– Сэр, – шепнула она.

Блуз открыл глаза, увидел ее, перевернулся и лихорадочно принялся что-то искать вокруг себя.

– Вот они, сэр, – Полли протянула ему очки.

– Спасибо, Перкс, – сказал лейтенант, садясь. – Полночь?

– Уже минула, сэр.

– Ох боги, тогда нужно торопиться. Живей подай брюки. Вы выспались?

– На нас напали злобенские солдаты… Первый драгунский полк, сэр. Мы взяли их в плен, сэр. Потерь нет, сэр…

…потому что они не ожидали, что мы будем драться. Они хотели взять нас живьем – и повстречали Карборунда, Маладикта… и меня.

Было трудно, очень трудно заставить себя размахнуться. Но, как только Полли это сделала, дальше стало проще. А потом она смутилась из-за того, что ее застали в юбке, хотя внизу у нее были штаны. Она превратилась из парня в девушку, просто подумав об этом. То есть с удивительной легкостью. Полли решила хорошенько поразмыслить на досуге. Ей о многом хотелось подумать, но она подозревала, что досуга теперь будет недоставать.

Блуз сидел на постели в полунадетых штанах и смотрел на нее.

– Пожалуйста, повтори еще раз, Перкс, – сказал он. – Ты захватил в плен вражеских солдат?

– Не я один, сэр. Я захватил только двоих, – сказала Полли. – Мы… навалились вместе, сэр.

– Вы взяли в плен драгун?

– Да, сэр.

– Это же личная гвардия князя Генриха! Они вторглись на нашу территорию?

– Думаю, это была разведка, сэр. Семь человек.

– И никто из вас не пострадал?

– Нет, сэр.

– Дай рубашку. Ах ты…

Лишь теперь Полли заметила повязку на правой руке Блуза. Бинт покраснел от крови. Лейтенант перехватил взгляд Полли.

– Я случайно поранился, Перкс, – нервно сказал он. – Вспоминал кое-какие приемчики после ужина. Немного утратил хватку, знаешь ли. Теперь не могу застегнуть пуговицы. Будь так любезен…

Полли помогла лейтенанту натянуть остальную одежду и бросила его немногочисленные пожитки в ранец. Нужен особый талант, чтобы поранить собственным мечом именно ту руку, в которой его держишь.

– Надо заплатить по счету, – сказал лейтенант, когда они поспешно спускались по темной лестнице.

– Исключено, сэр. Все сбежали.

– Может быть, оставить записку, как ты думаешь? Не хочу, чтобы они решили, что я просто «сделал ноги»…

– Все ушли, сэр! – повторила Полли, подталкивая его к двери. Она остановилась у входа в казарму, поправила на лейтенанте мундир, заглянула в лицо…

– Вы вчера умывались, сэр?

– Здесь нигде нет… – начал Блуз.

Полли отреагировала машинально. Она слишком долго нянчилась с Полем, хотя и была на пятнадцать месяцев младше.

– Платок! – потребовала она. Поскольку некоторые вещи запечатлеваются в мозгу с самого раннего возраста, Блуз послушно протянул платок.

– Плюньте! – приказала Полли, стерла пятнышко грязи с лица Блуза и в процессе поняла, что она, собственно, делает. Но отступать было поздно. Единственное, что оставалось, – идти вперед.

– Так, – быстро сказала она. – Ничего не забыли?

– Нет, Перкс.

– Сходили в туалет? – слова вылетели сами собой, и мозг живо представил себе все ужасы военного трибунала. У меня шок, подумала Полли, и у Блуза тоже. В таком состоянии цепляются за привычное и знакомое, и остановиться не получается…

– Нет, Перкс, – сказал лейтенант.

– Тогда обязательно сходите, прежде чем мы сядем в лодку, ясно?

– Да, Перкс.

– Идите прямо сейчас и будьте хорошим лейтенантом.

Полли прислонилась к стене и несколько раз хватанула ртом воздух, чтобы отдышаться. Когда Блуз вошел в казарму, она проскользнула следом.

– Смирно! – рявкнул Джекрам. Отряд, уже выстроившийся в шеренгу, по мере сил вытянулся по стойке «смирно». Сержант отсалютовал так лихо, что Блуз попятился.

– Мы задержали вражескую разведку, сэр! Опасное дело, сэр! Поскольку у нас тут случился непредвиденный случай, сэр, и поскольку у вас больше нет унтер-офицера, потому что капрал Страппи слинял, а также в связи с тем, что я – старый солдат в отличной форме, вы имеете полное право принять меня в качестве вспомогательного офицера, согласно Уставу Герцогини, статья 796, раздел 3-а, параграф II, сэр, спасибо, сэр!

– Что? – переспросил Блуз, туманно оглядываясь и внезапно осознавая, что в этом бешено вращающемся мире есть большой человек в красном мундире, который, кажется, знает, что делать. – А. Да. Конечно. Статья 796, вы сказали? Совершенно верно. Вы молодец, сержант. Продолжайте.

– Вы тут главный? – крикнул Горенц, вставая.

– Да, капитан, – ответил Блуз.

Горенц оглядел его с головы до ног.

– Вы? – повторил он с невероятным презрением.

– Да, сэр, – сказал Блуз, прищуриваясь.

– Ладно, обойдемся тем, что есть. Этот жирный ублюдок, – Горенц грозно ткнул в сторону Джекрама, – грозил применить ко мне физическое насилие! К пленному! В оковах! А этот… мальчишка, – добавил капитан, с ненавистью указывая на Полли, – пнул меня между ног и чуть не забил дубинкой насмерть! Я требую, чтобы нас отпустили!

Блуз обернулся к Полли.

– Ты действительно пнул капитана Горенца между ног, рядовой?

– Э… да, сэр. Точнее, ударил коленом.

– В какой именно момент?

– Э… когда он пытался меня обнять, сэр, – Полли увидела, что у Блуза глаза на лоб полезли, и поспешно добавила: – Я временно переоделся девушкой, сэр, чтобы отвести подозрения.

– И потом ты… ударил его дубинкой?

– Да, сэр. Один раз, сэр.

– Так что же, скажи на милость, помешало тебе продолжить? – поинтересовался Блуз.

– Сэр?.. – спросила Полли. Горенц разинул рот. Лейтенант, с ангельским блаженством на лице, взглянул на него.

– А вы, сержант, – продолжал он, – действительно применили силу к капитану?

Джекрам шагнул вперед и размашисто отсалютовал.

– Не совсем так, сэр. По сути, нет, сэр, – сказал он, старательно разглядывая какую-то точку на дальней стене, в двенадцати футах над полом. – Я просто подумал, сэр, что, раз уж он вторгся в нашу страну, чтобы взять в плен наших парней, сэр, ему полезно будет испытать немножко страха и трепета. Честное слово, сэр, я не склонен к жестокости.

– Конечно, нет, сержант, – сказал Блуз. Теперь в его улыбке проглядывала злобная радость.

– Ради всего святого, неужели вы, идиот, верите этим невежественным мужланам, подонкам… – начал Горенц.

– Конечно, верю. Разумеется, верю, – с вызовом ответил Блуз, весь дрожа от волнения. – И я поверю их слову против вашего, сэр, даже если они скажут, что небо зеленое. Эти необученные юнцы благодаря уму и смелости взяли верх над лучшими злобенскими солдатами. Не сомневаюсь, они еще не раз сумеют нас удивить…

– Особенно если у кого-нибудь свалятся штаны, – шепнул Маладикт.

– Заткнись! – прошипела Полли и засунула в рот кулак, чтобы не рассмеяться.

– Я знаю вас, капитан Горенц, – сказал Блуз, и на мгновение на лице капитана мелькнула тревога. – То есть я знаю вашу породу. Мне всю жизнь приходилось терпеть таких, как вы, – жизнерадостных задиристых здоровяков, у которых мозги ниже пояса. Вы посмели вторгнуться в нашу страну – и думаете, что мы вас испугаемся? Вы смеете обращаться ко мне через головы моих людей? Вы чего-то требуете? Стоя на моей земле?

– Капитан… – шепнул злобенский сержант, пока Горенц с открытым ртом смотрел на Блуза. – Они скоро будут здесь.

– А, – неуверенно отозвался Горенц, а потом некоторым усилием воли вернул себе присутствие духа. – К нам подходит подкрепление, – резко сказал он. – Немедленно освободи нас, идиот, и я, так и быть, спишу этот инцидент на вашу природную глупость. Иначе я уж позабочусь, чтобы тебе и твоим… ха!.. солдатам пришлось очень, очень скверно.

– Значит, семерых кавалеристов недостаточно, чтобы справиться с деревенскими мальчишками? – поинтересовался Блуз. – Вы вспотели, капитан. Вы нас боитесь. И вдобавок к вам подходит подкрепление?

– Разрешите обратиться, сэр! – рявкнул Джекрам и немедленно перешел к делу: – Сырцееды! К оружию, да поживей! Маладикт, отдай рядовому Гуму меч и пожелай ему удачи! Карборунд, ухвати в пучок пики подлиннее! Остальные…

– Вот это тоже пригодится, сержант, – заметил Маладикт. – Их там много. Висели на седлах у наших друзей…

Он держал в руках два арбалета – стальных, больших, блестящих.

– Ого! – воскликнул Джекрам совсем как ребенок, который разворачивает подарок на Страшдество. – Вот что получаешь, если ведешь честную и трезвую жизнь, дети мои. Отличные смертоносные штучки. Берите каждый по две.

– Я не хочу неоправданной жестокости, сержант, – предупредил Блуз.

– Так точно, сэр, – сказал Джекрам. – Карборунд! Пригвозди к стене первого, кто войдет в эту дверь… – он перехватил взгляд лейтенанта и добавил: – …но не слишком сильно.

…И тут кто-то постучал.

Маладикт прицелился из двух арбалетов. Карборунд размахнулся обеими руками, сжимая в каждой по две пики. Полли подняла дубинку – по крайней мере, этим оружием она умела владеть. Остальные похватали то, что выдал им Три Куска. Настала тишина.

Полли огляделась.

– Войдите… – нерешительно сказала она.

– Да уж, сойдет за приглашение, – Джекрам многозначительно закатил глаза.

Дверь распахнулась, и в казарму осторожно шагнул щеголевато одетый человечек. Фигурой, лицом и прической он очень напоминал Мала…

– Вампир? – негромко спросила Полли.

– Черт возьми, – сказал Маладикт.

Пришелец был одет необычно – в старомодный фрак без рукавов, сплошь покрытый карманами. На шее у него висела большая черная коробка. Вопреки здравому смыслу он улыбнулся, увидев дюжину разнообразных предметов вооружения, направленных на него и в равной мере способных причинить мучительную смерть.

– Какой красота! – воскликнул он, хватая коробку и устанавливая ее на треножник. – Пожалюста, пусть тролль встанет чуть левее!

– Э? – сказал Карборунд. Остальные переглянулись.

– Пожалюста, сержант, будьте так любезны и встаньте ближе к центр… а остальные пусть поднимут мечи повыше… – продолжал вампир. – А вы, сэр, не могли бы сказать «гррр»?

– Гррр? – повторил Блуз.

– Ошень хорошо! Ошень свирепо!

Мелькнула ослепительная вспышка, за которой последовали короткий возглас «Чтоб тебя!» и звон разбившегося стекла.

Там, где стоял вампир, лежала маленькая горка пыли. Проморгавшись, Полли увидела, как пыль взвилась фонтанчиком в воздух, обрела человеческие очертания и вновь превратилась в вампира.

– Надо же, а я думаль, что новый фильтр устранит проблему, – пожаловался он. – Как это говорится… век живи, век учись.

Он бодро улыбнулся и добавил:

– Пожалюста… кто из вас капитан Горенц?

Через полчаса Полли все еще продолжала удивляться. Она не вполне понимала, что происходит, потому что для этого нужно было понять множество других вещей. Например, что такое «газета».

Блуз поочередно то пыжился, то тревожился, но неизменно нервничал. Полли внимательно наблюдала за ним, не в последнюю очередь потому, что он разговаривал с человеком, который пришел вместе с вампиром. На нем были бриджи и просторный кожаный плащ, и он почти непрерывно что-то записывал в блокнот, время от времени бросая удивленные взгляды на новобранцев. Наконец Маладикт, у которого был хороший слух, перестал подпирать стенку и небрежно подошел к остальным.

– Так, – сказал он, понизив голос. – Дело немного запутанное, но… Кто-нибудь из вас знает, что такое газета?

– Да, мой родич Игорь, который живет в Анк-Морпорке, мне рашшкажывал, – сказал Игорь. – Гажета – это вроде правительштвенного шообщения.

– Э… ну да. С той разницей, что газету выпускает не правительство. Ее делают обычные люди, которые… записывают то, что видят, – объяснил Маладикт.

– Как в дневник? – спросила Кувалда.

– Э… нет…

Маладикт попытался объяснить. Отряд попытался понять. Но тщетно. Газеты представлялись Полли чем-то вроде ярмарочного балагана. С какой стати верить в то, что написано? Она уж точно не верила воззванию «матерей Борогравии» – а ведь его написало правительство! Если нельзя верить правительству, то кому же можно?..

Если подумать… да почти всем остальным.

– Мистер де Словв работает в анк-морпоркской газете, – сказал Маладикт. – Он говорит, мы проигрываем войну. Потери растут, солдаты дезертируют, мирные жители бегут в горы.

– П-п-почему мы должны ему верить? – спросила Уолти.

– Мы видели много раненых и беженцев. И капрал Страппи исчез, как только узнал, что его отправляют на передовую, – ответил Маладикт. – Простите, но это правда. Мы тому свидетели.

– Да, но все-таки мистер де Словв – иностранец. Г-г-герцогиня не станет нам лгать. Зачем ей посылать подданных на смерть? – продолжала Уолти. – Она присм-м-матривает за нами!

– Все говорят, что мы побеждаем, – с сомнением сказала Кувалда, когда миновало секундное замешательство. По лицу Уолти текли слезы.

– Нет, не говорят, – сказала Полли. – Кстати, я тоже так не думаю.

– Хоть кто-нибудь думает, что мы побеждаем? – спросил Маладикт.

Полли посмотрела на лица остальных.

– Но это… измена Герцогине, – сказала Уолти. – Вы сеете Панику и Упадок Духа.

– Быть может, нам уже пора запаниковать? – предположил Маладикт. – Знаете, как этот человек сюда попал? Он повсюду разъезжает и пишет для газеты статьи о ходе военных действий. Он повстречал злобенских кавалеристов на дороге. В нашей стране! И они сказали, что, по их сведениям, последние борогравские рекруты где-то поблизости, и это, прошу прощения, просто «кучка сопливых молокососов». Они сказали, что возьмут нас в плен ради нашего же блага и разрешат ему сделать картинку для газеты. Тогда все увидят, как ужасно положение вещей, раз уж в Борогравии больше некого вербовать.

– Да, но мы победили, и газетчик промахнулся, – заметила Холтер, злобно улыбаясь. – То есть писать ему не о чем.

– Э… не совсем так. Он говорит, что получилось даже лучше.

– Лучше? На чьей же он стороне?

– Не знаю, честно говоря. Он из Анк-Морпорка, но при этом ни на чьей стороне. Э… Отто Шрик, который делает картинки для газеты…

– Вампир? Он рассыпался прахом, когда вспыхнул свет, – сказала Полли. – А потом… ожил.

– Я в это время стоял за спиной Карборунда. Но прием я знаю. Судя по всему, у Отто был с собой тонкий стеклянный фиал с кр… кр… нет, погодите, я могу произнести это слово… с кровью, – он вздохнул. – Вот. Никаких проблем. Стеклянный фиал с… этим самым… который разбился оземь, и Отто восстал из праха. Отличная идея, – Маладикт слабо улыбнулся. – Ему действительно небезразлично то, что он делает. Он сказал, де Словв просто пытается докопаться до истины. Тогда он ее запишет и продаст любому, кто захочет.

– И ему позволяют? – спросила Полли.

– Как мы видим, да. Отто уверяет, что де Словв как минимум раз в неделю доводит командора Ваймса до белого каления, но при этом до сих пор жив…

– Ваймса? Мясника? – уточнила Полли.

– Отто говорит, он герцог. Но не как наш. Отто говорит, Ваймс еще никого не изрубил в фарш. Отто тоже член Лиги. Он не станет врать собрату. Он клянется, что картинка, которую он сделал, сегодня же вечером отправится с ближайшей клик-башни в Анк-Морпорк. Она появится в городской газете завтра! И здесь ее тоже напечатают!

– Как можно послать картинку через клик-башню? – спросила Полли. – У меня есть знакомые, которые бывали внутри. Там ничего нет, кроме ящиков, которые постоянно щелкают.

– Отто мне и это объяснил. Отличная выдумка.

– Ну и как оно работает?

– Я не понял, что он сказал, но там все дело в… цифрах. По-моему, действительно умно придумано. В любом случае де Словв сказал лейте… руперту, что весть о кучке мальчишек, которые побили опытных солдат, уж точно заставит кое-кого сесть и задуматься!

Новобранцы робко посмотрели друг на друга.

– Это была счастливая случайность. И потом, с нами Карборунд, – сказала Холтер.

– А я прибег к хитрости, – подхватила Полли. – То есть… во второй раз такое не пройдет.

– И что? – спросил Маладикт. – Мы ведь справились. Мы победили. В следующий раз придумаем что-нибудь другое.

– Да! – воскликнула Кувалда, и на мгновение всех охватила радость. Казалось, они способны на что угодно. Но радостное возбуждение длилось мгновение.

– Ничего не получится, – сказала Маникль. – Нам просто повезло. Ты сам знаешь, что ничего не получится, Маладикт. И мы все знаем.

– А я и не предлагаю, например, напасть на целую роту, – ответил Маладикт. – И наш лейте… руперт, конечно, слабоват. Но все-таки мы могли бы хоть как-то повлиять на ход войны. Старина Джекрам знает, что делает…

– Мы поговорили со злобенцами по-мужски! – усмехнулась Кувалда, и в ответ послышалось… ну да, хихиканье. Полли не назвала бы это иначе.

– Сомневаюсь, – спокойно сказала Маникль. – Потому что все мы девушки.

Настала мертвая тишина.

– Ну ладно. Все, кроме Карборунда и Оззи, – продолжала Маникль, как будто общее молчание заставляло ее говорить против воли. – И я не уверена насчет Маладикта и Игоря. Но я знаю, что остальные – девушки. У меня есть глаза, уши… и мозги. Я права?

В тишине послышался медленный рык, которым Карборунд всегда предварял любую фразу.

– Если что, – сказал тролль, и в его голосе послышался не столько рокот обвала, сколько шуршание песка, – меня, ета, зовут Яшма.

Полли почувствовала, что вопрошающие взгляды устремились на нее. Разумеется, она смутилась. Но по другой причине. Есть одно маленькое правило, которое жизнь иногда запечатлевает в мозгу насильно: ты – не единственная, кто наблюдает за окружающими. Остальные тоже люди. Ты смотришь на них, они смотрят на тебя. Ты думаешь о них, они думают о тебе. Мир состоит не только из тебя.

Вывернуться не было никакой возможности. Но отчего-то Полли испытала облегчение.

– Меня зовут Полли, – сказала она почти шепотом.

И вопросительно взглянула на Маладикта, который уклончиво улыбнулся.

– Думаете, сейчас самое время? – спросил он.

– Так, парни, и чего стоим? – крикнул Джекрам, появляясь в шаге от него. Никто не видел, как сержант подошел; он двигался с типично унтер-офицерской ловкостью, которая порой приводит в замешательство даже Игорей.

Улыбка Маладикта не дрогнула.

– Мы ожидаем ваших приказов, сержант, – сказал он, оборачиваясь.

– Думаешь, ты тут самый умный, Маладикт?

– Думаю, что не самый глупый, сержант, – ответил вампир.

Джекрам улыбнулся, хоть и не сказать что добродушно.

– Рад это слышать. Еще одного дурака-капрала нам не надо. Да, да, я знаю, ты еще даже не настоящий рядовой, но, черт возьми, теперь ты капрал, потому что он мне нужен и потому что вид у тебя самый приличный. Три Куска даст тебе нашивки. Остальные… здесь, черт возьми, не клуб многодетных матерей, мы отправляемся через пять минут! Шевелись!

– Но пленные, сержант… – начала Полли, все еще пытаясь осмыслить услышанное.

– Дотащим их до трактира, разденем догола и свяжем, – сказал Джекрам. – Наш руперт просто порох, если его разозлить, а? Сапоги и лошадей отдадим Шкаллоту. Без штанов эти ребята бегом не побегут.

– А этот, из газеты, их не выпустит? – спросила Холтер.

– Не беспокойся, даже если он перережет веревки, ключ от кандалов я брошу в сортир – пускай выуживают.

– На чьей он все-таки стороне? – поинтересовалась Полли.

– Понятия не имею. Я ему не доверяю. Просто не обращайте внимания. Не говорите с ним. Никогда не разговаривайте с людьми, которые все записывают! Армейское правило. Так, парни, если не ошибаюсь, я вам отдал приказ и еще слышу эхо! Живей! Мы отправляемся!

– Повышение – это дорога в ад, парень, – сказал Шкаллот Маладикту, протягивая на конце крюка две нашивки, и ухмыльнулся. – Теперь тебе положено три пенса прибавки, только ты ни хрена не получишь, потому что нам не платят. Зато есть свои плюсы. Тебе не задержат жалованье – а они это умеют. Я так думаю: солдат стоит, а служба идет.

Дождь прекратился. Большинство новобранцев расхаживали перед казармой, где стоял маленький крытый фургон, принадлежавший газетчику. С шеста свисал огромный флаг, который Полли не удавалось разглядеть при лунном свете. Возле фургона Маладикт оживленно беседовал с Отто.

Центром внимания, впрочем, были лошади. Одну из них предложили Блузу, но он встревоженно отмахнулся, пробормотав, что хочет «остаться верен своему скакуну», который, с точки зрения Полли, больше всего напоминал самодвижущуюся стиральную доску с дурным нравом. Но, наверное, лейтенант принял правильное решение, потому что злобенские лошади были огромными, могучими, закаленными в боях, огнеглазыми животными. Если бы Блуз попытался сесть на одну из них, то, вероятно, порвал бы штаны, а если бы вздумал потянуть за узду, то скорее всего вывихнул бы руку из плеча. Теперь с каждого седла свисала пара сапог, а на прекрасного коня, стоявшего первым в веренице, с некоторым сомнением взгромоздился капрал Шкаллот.

– Я не лошадник, сам знаешь, Три Куска, – сказал Джекрам, закончив привязывать к седлу костыли, – но тебе, черт возьми, достался отличный скакун.

– Ты прав, сержант. Его хватит на неделю целому взводу.

– Уверен, что не хочешь с нами? – спросил сержант, отходя. – Черти-злобенцы тебя еще не дочиста обрубили.

– Спасибо за щедрое предложение, сержант, – ответил Три Куска. – Но быстрые лошади скоро станут настоящим сокровищем, и уж я своего не упущу. Эти коняги окупят жалованье за три года!

Он повернулся в седле и кивнул остальным.

– Удачи, парни, – бодро сказал он. – Вы идете под ручку со Смертью, но я ее видел, и, говорят, иногда она подмигивает. И не забывайте наливать суп в сапоги!

Кавалькада тронулась с места. Три Куска со своими трофеями исчез во тьме.

Джекрам проводил его взглядом, покачал головой и обернулся к рекрутам.

– Ладно, девочки… что тут смешного, рядовой Холтер?

– Э… ничего, сержант… я просто кое о чем подумал, – сказала Кувалда, задыхаясь от смеха.

– Тебе платят не за то, чтоб ты думал. Тебе платят за то, чтоб ты шагал. Вот этим и займись.

И отряд зашагал прочь. Дождь прекратился, но ветер слегка набрал силу – он погромыхивал ставнями, задувал в обезлюдевшие дома, открывал и закрывал двери, будто искал вещь, которую «честное слово, положил вот здесь минуту назад», но искал тщетно. В Плотце не двигалось ничего, кроме ветра и огонька одной-единственной свечи, которую оставили на полу в задней комнате пустой казармы.

Свеча стояла под наклоном, опираясь на нитку, привязанную между ножками стула. Погорев еще некоторое время, она должна была пережечь нитку и упасть на пол – точнее, на выложенную из соломы дорожку, которая вела к груде тюфяков. На них лежали две старые канистры с ламповым маслом.

Сырой ночью на это понадобился почти час. А потом от взрыва в казарме вылетели все окна.

В Борогравию пришел рассвет, и была рыба.

Над лесом взлетел голубь. Он лег на крыло и полетел в направлении долины Кнека. Черная каменная глыба цитадели, вздымавшаяся над морем деревьев, была видна издалека. Стояло раннее свежее утро. Голубь, воплощенная целеустремленность, набрал скорость…

…и пискнул, когда с неба пала мгла и схватила его стальными когтями. Канюк и голубь некоторое время падали вместе, потом хищник слегка набрал высоту и полетел дальше.

Голубь подумал: «ОООООООО!» Если бы он умел связно мыслить и был чуть лучше осведомлен о том, как хищные птицы ловят голубей[17], то, возможно, задумался, отчего канюк держит его так… осторожно. Канюк не стискивал когти. И все-таки голубь подумал только: «ОООООО!».

Канюк достиг долины и низко закружил над крепостью. Тем временем на спине птицы показалась крошечная фигурка; отстегнув пару ремешков, она с величайшей осторожностью спустилась по ноге канюка. Добравшись до пленного голубя, человечек встал на колени и обхватил его руками за шею. Канюк скользнул над каменным балконом, снова набрал высоту и выпустил добычу. Голубь и крошечный человечек вместе покатились по каменным плитам в вихре перьев и замерли.

Голос откуда-то из-под голубя произнес:

– Блин…

По камням зазвучали торопливые шаги. Голубя подняли, и капрал Сварли Свирс обрел свободу. В нем, как и положено лепрекону, было всего шесть дюймов роста. С другой стороны, будучи главой и единственным служащим воздушного подразделения анк-морпоркской Городской Стражи, большую часть времени Сварли проводил так высоко в воздухе, что ему все казались маленькими.

– Ты цел, Сварли? – спросил командор Ваймс.

– Бывало и хуже, сэр, – сказал Сварли, выплевывая голубиное перо. – Жесткая посадка, черт возьми. В следующий раз будет лучше. К сожалению, голуби слишком глупы, чтобы ими рулить…

– Что ты мне привез?

– Газетчики выпустили голубя со своей повозки, сэр. Я всю дорогу за ним следил.

– Молодчина, Сварли.

Послышался шум крыльев, и канюк приземлился на парапет.

– Как его зовут? – спросил Ваймс. Канюк, как и положено птице, устремил на него безумный ледяной взгляд.

– Ее зовут Мораг, сэр. Ее обучили пиктсы. Чудесная птица.

– Это за нее мы заплатили ящик виски?

– Да, сэр, и она стоит каждой капли.

Голубь затрепыхался в руках Ваймса.

– Подожди здесь, Сварли. Я пришлю Реджа с освежеванным кроликом, – сказал Ваймс и зашагал в башню.

Сержант Ангва, сидя за столом, читала «Живой Завет Нуггана».

– Почтовый голубь, сэр? – поинтересовалась она, когда Ваймс сел.

– Нет, – ответил тот. – Погоди минутку, ладно? Я хочу посмотреть, что тут у него…

– Все-таки он похож на почтового голубя, – сказала Ангва, откладывая книгу.

– Да, но сообщения, пересылаемые по воздуху, – Мерзость пред Нугганом, – заметил Ваймс. – Наверное, потому, что они сталкиваются с молитвами верующих. Нет-нет, я нашел заблудившуюся домашнюю птичку и заглядываю в трубочку у нее на лапе в надежде узнать имя и адрес хозяина, потому что я добрая душа.

– То есть вы не перехватываете фронтовые корреспонденции «Правды», сэр? – Ангва ухмыльнулась.

– Ничего подобного. Я просто нетерпеливый читатель и хочу знать завтрашние новости сегодня. У мистера де Словва, кажется, талант по части вынюхивания. Ангва, я хочу сделать так, чтобы эти идиоты перестали драться, и тогда мы все поедем домой. Если ради этого голубь должен нагадить на мой стол, так тому и быть.

– Простите, сэр, я не заметила. Надеюсь, стол вытрут.

– Найди Реджа. Пусть отнесет канюку крольчатины.

Когда Ангва ушла, Ваймс осторожно раскрутил трубочку и вытащил тонкую бумажку. Он развернул ее, разгладил и с улыбкой прочел текст, написанный бисерным почерком. Потом перевернул листок и посмотрел на картинку.

Он все еще разглядывал ее, когда Ангва вернулась вместе с Реджем и ведерком рубленой крольчатины.

– Что-нибудь интересное, сэр? – невинно спросила она.

– О да. Планы изменились, ставки сделаны. Ха. Мистер де Словв, ну вы и дурак…

Он передал Ангве листок. Она внимательно прочитала статью.

– Ребята молодцы, сэр, – сказала она. – Почти все они выглядят лет на пятнадцать. По сравнению с драгунами… да, тут есть от чего впечатлиться.

– Да, да, ты права, совершенно права… – Глаза у Ваймса сверкнули, как у человека, который собирается рассказать занятный анекдот. – Скажи-ка, брал ли де Словв интервью у каких-нибудь злобенских шишек, когда приехал?

– Нет, сэр. Насколько мне известно, его прогнали в шею. Местные не знают, что такое репортер, поэтому адъютант его выставил и велел впредь не докучать.

– Вот бедолага, – по-прежнему ухмыляясь, сказал Ваймс. – Ангва, ты ведь видела князя Генриха. Опиши его.

Ангва кашлянула.

– Ну… зеленые тона с синим оттенком, немного грррл и чуть-чуть…

– Я имел в виду – опиши его с учетом того, что я не вервольф, который видит носом, – перебил Ваймс.

– Простите, сэр. Рост шесть футов два дюйма, вес сто восемьдесят фунтов, светлые волосы, зелено-синие глаза, сабельный шрам на левой щеке, в правом глазу монокль, нафабренные усы…

– Ты наблюдательна. А теперь, пожалуйста, посмотри на капитана Горенца на этой картинке.

Ангва посмотрела на рисунок и тихо сказала:

– О боги. Они не знали?..

– А он не собирался выдавать себя. Они могли где-нибудь видеть его портрет?

Ангва пожала плечами.

– Сомневаюсь, сэр. Где?.. Здесь не было никаких газет, пока на прошлой неделе не приехали репортеры из «Правды».

– Может быть, гравюра?

– Нет. Они считаются Мерзостью, если только не изображают Герцогиню.

– Значит, парни действительно не знали. И де Словв тоже не видел князя, – сказал Ваймс. – Но ты-то познакомилась с ним, когда мы сюда приехали. Что скажешь? Между нами, разумеется.

– Тот еще сукин сын, и поверьте, сэр, я знаю, что говорю. Чертовски самонадеян. Такие мужчины не гадают, чего хочет женщина. Они не сомневаются, что женщины хотят именно их. Обычно они очень, очень любезны – пока не услышат отказ.

– Князь глуп?

– Пожалуй, нет. Но не так умен, как ему кажется.

– Все-таки он не назвал репортеру свое настоящее имя. Ты прочитала до конца? «Перри, капитан Горенц ругался и угрожал мне, когда новобранцы ушли. К сожалению, нам было некогда выуживать ключ из уборной. Пожалуйста, как можно скорее дайте князю знать об их местонахождении. В. де С.».

– Похоже, Вильям тоже от него не в восторге, – заметила Ангва. – Интересно, зачем князь отправился с разведкой?

– Ты же сказала, что он самонадеянный сукин сын. Может быть, князь решил наведаться в гости и проверить, дышит ли еще его тетушка… – голос Ваймса оборвался.

Ангва взглянула ему в глаза. Ваймс смотрел сквозь нее. Ангва хорошо знала своего командира. Он считал, что война – такое же преступление, как и обыкновенное убийство. Он недолюбливал титулы и думал, что «герцог» – это должность, а не привилегия. У Ваймса было странное чувство юмора. И он обладал свойством, что Ангва назвала бы развитым предчувствием: Ваймс замечал летящие по ветру соломинки, предвещающие приближение бури.

– Стало быть, драгун пустили голышом… – он хихикнул. – С тем же успехом им могли перерезать глотки. Но почему-то не перерезали. Ребята разули злобенцев и предоставили добираться до дома в чем мать родила.

Кажется, новобранцы только что приобрели нового друга.

Ангва ждала.

– Мне жаль борогравцев, – сказал Ваймс.

– Мне тоже, сэр.

– Да? И почему?

– Религия им не на пользу, сэр. Вы читали новейшие Мерзости? Нугган запретил запах свеклы и рыжие волосы. И все это – едва разборчивым почерком. Корнеплоды в Борогравии – основной продукт. Три года назад Нугган запретил выращивать их на полях, где росли злаки и горох.

Ваймс непонимающе взглянул на нее, и Ангва вспомнила, что он вырос в городе.

– Никакого севооборота, сэр, – пояснила она. – Почва истощается, начинаются болезни. Вы были правы, когда сказали, что борогравцы сходят с ума. Любому фермеру понятно, что эти… предписания просто безумны. Наверное, люди управляются как могут, но рано или поздно им приходится либо нарушать правила и чувствовать себя виноватыми, либо соблюдать их и мучиться. Без всякой причины, сэр. Я успела оглядеться. Здешние жители очень религиозны, но Нугган не оправдывает их надежд. Неудивительно, что они преимущественно молятся правящей семье.

Ваймс некоторое время смотрел на письмо. Потом он спросил:

– Отсюда далеко до Плотца?

– Пятьдесят миль, – ответила Ангва и добавила: – Волчьим ходом – часов шесть.

– Хорошо. Сварли за тобой присмотрит. Тем временем юный Генри доберется до дома или встретит злобенский патруль или борогравский патруль… неважно. Но как только люди увидят картинку… навоз разлетится во все стороны. Готов поклясться, что де Словв освободил бы Генриха, будь он вежлив и любезен. Отныне князь будет почтительнее с представителями свободной и справедливой прессы, ха-ха. – Ваймс выпрямился и потер руки с видом человека, намеренного взяться за дело. – Давай выпустим голубя, пока его не хватились. Пусть Редж сходит к газетчикам и скажет, что их голубь влетел не в то окно. Опять.

Скучать не приходилось.

Они не пошли к причалу, потому что лодки там не было. Новобранцы не явились вовремя, и лодочник уплыл, не дождавшись. Тогда отряд перешел через мост и углубился в лес. Маладикт шел первым, Блуз, на своем древнем одре, возглавлял остальных, а Яшма замыкала. Ночью можно обойтись без света, если отряд ведет вампир, ну а тролль у любого отобьет охоту виснуть на хвосте.

Никто даже не упоминал про лодку. Все молчали. Дело в том, подумала Полли, что теперь они шагали не по одиночке. Их объединял общий Секрет. В этом было огромное облегчение, и сейчас они не испытывали нужды ничего обсуждать. Тем не менее они по-прежнему рыгали, пускали ветры, ковыряли в носу и чесали между ног – просто на всякий случай.

Полли не знала, стоит ли гордиться, что ее приняли за парня. Она подумала: «Конечно, я очень старалась сойти за мужчину. Я научилась правильно ходить и бриться понарошку. Ни один из них об этом даже не подумал. Точнее, ни одна. Ха. Я несколько дней не чистила ногти и лучше всех умею рыгать. Во всяком случае, я подготовилась». Полли почувствовала досаду, убедившись, что добилась такого внушительного успеха.

Через несколько часов, когда по-настоящему рассвело, они почуяли запах дыма. Меж деревьев повисла тонкая белесая пелена. Лейтенант Блуз поднял руку, приказывая остановиться, и о чем-то зашептался с Джекрамом.

Полли шагнула вперед.

– Разрешите обратиться, сержант? По-моему, я знаю, что это такое.

Джекрам и Блуз уставились на нее. Сержант сказал:

– Ладно, Перкс. Иди и проверь.

Полли этого не ожидала, но ведь она сама подставилась. Джекрам смилостивился, увидев выражение ее лица. Он кивнул Маладикту и сказал:

– Сходи с ним, капрал.

Они отделились от отряда и осторожно двинулись вперед, ступая по грудам опавших листьев. Дым был тяжелым и пахучим, а главное – навевал воспоминания. Полли направилась туда, где густой подлесок совершенно заслонял свет, пробившийся сквозь тучи, и пролезла через частокол орешника. Густой дым здесь висел почти неподвижно.

Заросли закончились. В нескольких ярдах от Полли, на широкой поляне, похожая на маленький вулкан горка земли извергала в воздух дым и пламя.

– Угольная яма, – шепнула Полли. – Ореховые вязанки, обмазанные глиной. Они несколько дней лежат и тлеют. Должно быть, ветер вчера ночью раздул огонь. Теперь хорошего угля не получится, горит слишком сильно.

Они обошли яму, держась поближе к кустам. На поляне были и другие кучки, над которыми поднимались легкие завитки дыма. Полли заметила две недоделанные угольные ямы – их отмечали вязанки орешниковых палок и запас свежей глины. Неподалеку стояла хижина. Не считая потрескивания вырвавшегося на волю огня, ничто не нарушало тишину.

– Углежог, наверное, умер… или умирает, – сказала Полли.

– Он умер, – ответил Маладикт. – Здесь пахнет смертью.

– Ты это чуешь, несмотря на дым?

– Конечно, – сказал вампир. – Некоторые вещи мы чувствуем очень хорошо. Но ты-то откуда знаешь?

– Углежоги следят за своими ямами, как ястребы за добычей, – сказала Полли, разглядывая хижину. – Он ни за что не позволил бы огню разгореться, если бы был жив. Он в хижине?

– Они в хижине, – спокойно поправил Маладикт и зашагал по затянутой дымом поляне.

Полли побежала следом.

– Мужчина и женщина? – спросила она. – Жены часто живут вместе с ними…

– Пока не могу понять. Должно быть, оба стары.

Хижина представляла собой времянку без окон, сделанную из переплетенных ореховых прутьев, с куском парусины вместо крыши. Углежоги перебираются с места на место, из рощи в рощу. Рваная тряпка заменяла дверь. Внутри царила темнота.

Веди себя по-мужски, подумала Полли.

На постели в хижине лежала женщина, на полу – мужчина. Глаз заметил и другие подробности, о которых не пожелал задумываться мозг.

Там было много крови.

Оба действительно были стары. И старше уже не станут.

Выйдя из хижины, Полли лихорадочно задышала.

– Думаешь, это сделали злобенские кавалеристы? – наконец спросила она и поняла, что Маладикт весь дрожит. – А… ты увидел кровь…

– Я справлюсь! Ничего страшного! Просто нужно собраться с мыслями. Все в порядке, – тяжело дыша, вампир прислонился к стене хижины. – Так. Все нормально. Я не чую здесь лошадей. Посмотри сама. После дождя повсюду мягкая грязь – но никаких отпечатков подков нет, хотя человеческих следов полно. Это сделали мы.

– Не говори глупостей, мы были…

Вампир наклонился, вытащил из-под опавших листьев тонкий латунный кругляш и большим пальцем стер с него грязь. Полли увидела кокарду «Тудой-сюдой» с изображением пылающего сыра.

– Но… я думала, мы – хорошие парни, – слабо сказала Полли. – То есть будь мы парнями…

– Мне нужен кофе, – ответил вампир.

– Дезертиры, – произнес сержант Джекрам. – Бывает…

Он швырнул кокарду в огонь.

– Но они воевали на нашей стороне! – заметила Маникль.

– И что? Не все тут такие благородные сэры, как ты, рядовой Маникль, – сказал сержант. – Некоторым через несколько лет надоедает увертываться от стрел и лопать крысиную баланду. Когда мы отступали от Хруска, у меня три дня не было ни капли во рту, а потом я упал мордой в лужу лошадиной мочи и отнюдь не стал лучше относиться ни к собратьям по оружию, ни к их коням. В чем дело, капрал?

Маладикт, стоя на коленях, рассеянно рылся в ранце.

– У меня пропал кофе, сержант.

– Наверное, ты его не взял, – без особого сочувствия сказал Джекрам.

– Взял, сэр! Я вымыл кофеварку и положил ее в ранец вместе с кофе вчера после ужина. Я знаю, что положил. Я очень серьезно отношусь к кофе!

– Если к твоему кофе несерьезно отнесся кто-то другой, он пожалеет, что я родился на свет, – прорычал Джекрам. – Больше никто ничего не потерял?

– Э… я не хотел говорить, сэр, потому что не был уверен, – начала Маникль, – но сейчас я открыл ранец… похоже, в моих вещах кто-то рылся.

– Та-ак… – протянул Джекрам. – Так, так, так. Слушайте сюда, парни. Воровать у товарищей – это преступление, за которое вешают, ясно? Быстрее всего боевой дух падает, когда какой-нибудь мелкий сукин сын начинает копаться в чужих вещах. И если я кого на этом застукаю, то шкуру с него спущу! – он яростно взглянул на новобранцев. – Я не требую, чтобы вы все, как преступники, вытряхнули барахло из ранцев, – сказал Джекрам, – но лучше проверьте и убедитесь, что ничего больше не пропало. Вдруг кто-нибудь случайно сунул к себе чужие вещи. Бывает. Собирались в спешке, впотьмах, проще простого ошибиться. Разбирайтесь сами, поняли? А я пойду побреюсь. Лейтенант Блуз блюет за хижиной, бедняга. Он посмотрел на трупы.

Полли принялась лихорадочно рыться в ранце. При сборах она побросала вещи как попало, но то, что она теперь отчаянно искала…

…действительно исчезло. Несмотря на жар от углей, она задрожала.

Пропал сверток со срезанными волосами.

Полли попыталась припомнить все события вчерашнего вечера. Они скинули ранцы, как только пришли в казарму, – так? И Маладикт действительно варил себе кофе к ужину. Он вымыл и вытер кофеварку…

Послышался тоненький жалобный скулеж. Уолти Гум, сидя посреди своих жалких разбросанных пожитков, держала в руках кофеварку, сплющенную почти в блин.

– Б-б-б… – начала она.

Мысли Полли понеслись быстрее, чем мельничное колесо во время наводнения.

…Потом они отнесли вещи в заднюю комнату, где стояли койки. Ранцы оставались там, пока отряд дрался с драгунами…

– О боги, – проговорила Маникль.

Значит, кто-то прокрался через заднюю дверь. В городе не было никого, кроме них и вражеских кавалеристов. Должно быть, этот кто-то хотел понаблюдать за происходящим и заодно немного навредить…

– Страппи! – воскликнула Полли вслух. – Ну конечно, Страппи! Этот хорек налетел по дороге на вражеский разъезд, а потом вернулся украдкой, чтобы посмотреть. Он, черт возьми, рылся в наших вещах, которые лежали в задней комнате! Послушайте, – продолжала она, когда все взгляды устремились на нее, – разве можно представить, чтобы Гум воровала? И потом, она не успела бы…

– А почему злобенцы не взяли Страппи в плен? – спросила Кувалда Холтер, глядя на сломанную кофеварку в трясущихся руках Гум.

– Если он снял кивер и мундир, то мог сойти за обыкновенного перепуганного мирного жителя. Ну или сказал, что он дезертир. Или придумал что-нибудь еще, – ответила Полли. – Вы же знаете, как он шпынял Гум. Он порылся и в моем ранце. И… кое-что украл.

– Что? – спросила Маникль.

– Ну… одну штуку, неважно. Он просто хотел всем насолить.

Остальные задумались.

Маладикт кивнул.

– Звучит убедительно. Вот сволочь. Ладно, Гум, давай сюда кофе, и я постараюсь…

– Зд-д-десь нет…

Маладикт накрыл глаза рукой.

– Кофе нет? – уточнил он. – Ни у кого не лежит мой кофе? Пожалуйста, посмотрите…

Все стали рыться в вещах – но тщетно.

– Нет кофе… – простонал Маладикт. – Он выбросил мой кофе…

– Так, парни, надо ставить караул, – сказал, возвращаясь, Джекрам. – Вы разобрались, нет?

– Да, сержант. Оззи говорит… – начала Маникль.

– Мы укладывались впопыхах, сэр, – быстро сказала Полли, стараясь отвести разговор от всего связанного с пропавшими волосами. – Не о чем беспокоиться, мы все уладили, сержант. Никаких проблем, полный порядок. Честное слово, сержант.

Джекрам перевел взгляд с испуганных новобранцев на Полли, потом обратно и еще раз. Она почувствовала, как его глаза буквально впиваются в нее, и немедленно придала лицу напряженное выражение безумной честности.

– Та-ак, – медленно проговорил Джекрам. – Понял. Все уладили, да? Молодец, Перкс. Отряд, смирно!

– Да-да, сержант, спасибо, но я думаю, можно обойтись без лишних формальностей, – сказал Блуз, довольно бледный. – Я скажу вам пару слов, когда вы закончите. И надо похоронить… э… тела.

Джекрам отсалютовал.

– Так точно, сэр. Двое добровольцев копать могилы для этих бедолаг! Гум и Тьют… что он делает?

Дылда Тьют сидела над пылающей угольной ямой. В футе от лица она держала горящую ветку и поворачивала ее туда-сюда, глядя на огонь.

– Я пойду рыть, сержант, – сказала Холтер, становясь рядом с Гум.

– Вы с ним муж и жена, что ли?! Ты станешь в дозор, Холтер. Те, кто тут побывал, вряд ли вернутся – но если таки вернутся, дашь знать, ясно? Вы с Игорем сейчас пойдете со мной, и я покажу, где встать.

– У меня больше нет кофе… – простонал Маладикт.

– Кофе – вонючая гадость, – отрезал Джекрам на ходу. – Горячий сладкий чай – вот друг солдата.

Полли схватила котелок, в котором Блуз кипятил воду для бритья, и заспешила прочь. Вот чему еще она научилась в армии: кажись занятым. Если ты создаешь видимость бурной деятельности, никто даже не поинтересуется, чем именно ты занят.

Проклятый Страппи! Он украл ее волосы и попытается использовать их как улику, это уж точно, вполне в его духе. Интересно, чем он сейчас занят? Конечно, капрал будет держаться подальше от Джекрама, в этом сомневаться не приходится. Он подождет. Значит, она тоже.

Отряд разбил лагерь с наветренной стороны. Они надеялись отдохнуть, потому что вчера ночью никто почти не спал, но Джекрам, раздавая наряды, напомнил: «Есть старая армейская поговорка – ни пуха ни пера».

Никто даже не заикнулся о том, чтобы переночевать в хижине углежога. Новобранцы нашли на поляне несколько обтянутых парусиной деревянных рам, укрывавших приготовленные дрова от дождя. Те, кому нечем было заняться, улеглись на груды веток, которые приблизительно повторяли очертания тела, не воняли и были в любом случае лучше, чем густонаселенные шкрябки в казарме.

Блуз, на правах офицера, получил персональный шалаш. Полли сложила из вязанок хвороста кресло, которое, по крайней мере, пружинило. Она выложила бритвенные принадлежности и уже развернулась, собираясь уходить…

– Ты не мог бы побрить меня, Перкс? – попросил лейтенант.

К счастью, Полли стояла спиной, и он не видел ее лица.

– Рука, к сожалению, распухла, – продолжал Блуз. – В обычной ситуации я бы не стал просить, но…

– Да, сэр, конечно, – ответила Полли, потому что выбора не оставалось. Так-так… она, конечно, наловчилась скрести тупой бритвой по собственному безволосому лицу, а еще брила забитых свиней на трактирной кухне, потому что клиентам обычно не нравится волосатая ветчина. Но это ведь не считается. Полли охватила паника – и страх усилился, когда она увидела Джекрама. Ей предстояло перерезать горло старшему офицеру в присутствии сержанта.

Когда не знаешь, что делать, – побольше суетись. Так гласит солдатская мудрость. И надейся, что внезапно налетят враги.

– Вы не слишком строги с вашими людьми, сержант? – спросил Блуз, когда Полли завязала ему вокруг шеи полотенце.

– Нет, сэр. Главное – чтоб они были заняты, вот в чем фокус. Иначе парни захандрят, – уверенно ответил Джекрам.

– Да, но они только что увидели два изувеченных трупа, – напомнил Блуз и содрогнулся.

– Пусть привыкают, сэр. Увидят и еще.

Полли стояла над бритвенными принадлежностями, разложенными на чистом полотенце. Так… острая бритва, мама дорогая. Серый камень для грубой заточки, красный – для тонкой. Мыло, кисточка, чашка… что ж, по крайней мере, она умела взбивать пену.

– Дезертиры, сержант. Скверное дело, – продолжал Блуз.

– Они есть всегда, сэр. Вот почему жалованье задерживают. Любой дважды подумает, прежде чем сбежать, оставив плату за три месяца.

– Мистер де Словв сказал, что дезертиров очень много, сержант. Странно, что столько солдат бегут из победоносной армии.

Полли принялась энергично взбивать пену. Джекрам, впервые с тех пор как к отряду присоединился Маладикт, казался смущенным.

– Но на чьей стороне мистер де Словв, сэр? – поинтересовался он.

– Сержант, я не сомневаюсь, что вы не глупы, – ответил лейтенант. Пена вылезла за края чашки и упала на пол. – Солдаты бегут толпами. Наши границы, судя по всему, настолько проницаемы, что вражеская кавалерия забралась на сорок миль в глубь нашей дорогой родины. А верховное командование, видимо, совершенно отчаялось – да, отчаялось, сержант, – если отправляет на фронт полдюжины необученных и, давайте признаем, совсем юных солдат.

Пена жила собственной жизнью. Полли помедлила.

– Сначала горячее полотенце, Перкс, – подсказал Блуз.

– Да, сэр. Простите, сэр. Забыл, сэр, – сказала Полли, ощутив прилив паники. У нее сохранилось смутное воспоминание о цирюльне в Мунце. Горячее полотенце. Да. Она схватила маленькое полотенце, плеснула на него кипятком, выжала и положила на лицо Блуза. Нужно отдать ему должное, он почти не вскрикнул.

– А-а-аргх… меня еще кое-что беспокоит, сержант.

– Да, сэр?

– Я думаю, вражеские кавалеристы встретили капрала Страппи. Иначе каким образом они могли про нас узнать?

– Логично, сэр, – сказал Джекрам, наблюдая за Полли, которая залепила пеной рот и нос Блуза.

– Я очень надеюсь, что они… пф-ф… не пытали беднягу, – сказал лейтенант. Джекрам многозначительно промолчал. Полли взмолилась, чтобы он перестал на нее смотреть.

– Но зачем дезертиру… пф-п… идти в сторону фронта… пф-ф? – продолжал Блуз.

– Для старого солдата, сэр, в этом есть определенный смысл. Особенно для политического.

– Правда?

– Вот уж поверьте, сэр, – сказал Джекрам. Стоя за спиной Блуза, Полли принялась водить бритвой туда-сюда по точильному камню. Лезвие уже блестело, как льдинка.

– Но наших парней, сержант, не назовешь старыми солдатами. Нужны две недели… пф-ф… чтобы новобранец превратился в вояку, – заметил лейтенант.

– Многообещающие ребята, сэр. Думаю, что обойдусь парой дней, – ответил сержант. – Перкс?..

Полли чуть не отхватила себе палец.

– Да, сержант? – дрожа, спросила она.

– Как по-твоему, ты мог бы сегодня убить человека?

Полли взглянула на бритву. Лезвие светилось.

– Боюсь, что смог бы, сэр.

– Вот вам, – обратился Джекрам к лейтенанту с кривой ухмылкой. – В этих парнях есть запал, сэр. Они быстро учатся…

Он подошел к Полли, молча забрал бритву и сказал:

– Нам нужно обсудить кое-какие вопросы, сэр. Частного свойства. А Перксу лучше отдохнуть.

– Конечно, сержант. Pas devant les soldats jeunes.

– И это тоже, сэр, – отозвался Джекрам. – Можешь идти, Перкс.

Полли зашагала прочь, по-прежнему чувствуя дрожь в правой руке. Она услышала, как Блуз вздохнул и сказал:

– Тяжелые времена, сержант. Командовать еще никогда не было так тягостно. Великий генерал Тактикус говорит, что в минуту опасности командир должен видеть картину целиком, как орел, но в то же время подмечать все мелочи, как ястреб.

– Да, сэр, – Джекрам провел лезвием бритвы по щеке Блуза. – А если он окажется полным дятлом, сэр, то должен будет биться головой о сосну.

– Э… хорошо сказано, сержант.

Угольщика и жену похоронили в сопровождении коротенькой молитвы, которую, разумеется, прочла Гум. Она попросила Герцогиню вступиться за покойных перед Нугганом, чтобы тот даровал им вечный покой и так далее. Полли неоднократно слышала эту молитву и всякий раз гадала, как происходит такое общение.

Сама она не молилась – с того самого дня, когда сгорела нарисованная птичка. Не молилась, даже когда умирала мать. Бог, который сжигает нарисованных птичек, не спасет ничью жизнь. Такой бог не стоит молитвы.

Но Гум молилась за всех. Молилась, как ребенок, плотно зажмурившись и сжав руки так, что костяшки белели. Ее тоненький голосок дрожал, и в нем звучала такая вера, что Полли смущалась и чувствовала себя пристыженной, а когда слышалось последнее «аминь», удивлялась тому, что мир ничуть не изменился. В течение двух минут он казался лучше и чище…

В хижине была кошка. Она спряталась под самодельной кроватью и шипела на всех, кто подходил.

– Дезертиры забрали всю еду, но в маленьком огороде под холмом есть немного моркови и репы, – сказала Маникль, когда похороны закончились.

– Н-н-не надо к-к-красть у мертвецов, – возразила Гум.

– Если они против, то пусть крепче держатся за свою морковку, – ответила Маникль. – Они ведь теперь тоже под землей.

Почему-то остальные решили, что это очень смешно. Они теперь смеялись чему угодно.

В лагере остались Яшма, Тьют, Маникль и Полли. Остальные караулили.

Они сидели у костра, на котором кипел маленький котелок. Тьют подкладывала дрова. Полли заметила, что она всегда оживлялась рядом с огнем.

– Я приготовлю лошадиную баланду для руперта, – сказала Маникль, охотно ввертывая жаргонные словечки, которые выучила меньше суток назад. – Он сам попросил. Три Куска оставил нам уйму вяленой конины, но Кувалда пообещала подшибить пару фазанов, пока будет стоять в дозоре.

– Надеюсь, она не забудет, что караулить тоже надо, – сказала Полли.

– Она будет осторожна, – ответила Тьют, вороша огонь палкой.

– Если нас раскроют, то выпорют и отошлют обратно, – сказала Маникль.

– Кто нас раскроет? – спросила Полли – так быстро, что сама удивилась. – Кто станет проверять здесь и сейчас? Кому до этого есть дело?

– Ну… носить мужскую одежду – Мерзость пред Нугганом…

– Почему?

– Нипочему, – твердо ответила Маникль. – Но…

– …но ты ее носишь, – закончила Полли.

– Это был единственный способ, – возразила Маникль. – Я надела ее… и не нашла в ней ничего особенно мерзкого.

– Ты заметила, что мужчины говорят с тобой по-другому? – застенчиво спросила Тьют.

– Говорят? – переспросила Полли. – Да они даже слушают по-другому!

– Они не смотрят на тебя все время, – сказала Маникль. – Ну, вы понимаете. Ты… просто человек, такой же, как остальные. Но если девушка выйдет на улицу с мечом, любой мужчина постарается его отнять.

– У нас, троллей, девушкам, ета, не разрешают носить дубины, – пожаловалась Яшма. – Только камни. И лишайники, ета, тоже нельзя. Мужчины говорят, что, ета, непокрытая голова сымволизирует скромность. Мне пришлось натирать голову птичьим… ентим самым, чтоб вырос лишайник.

Для тролля это была довольно длинная речь.

– А я и не знала, – сказала Полли. – Э… для человека все тролли примерно одинаковы.

– Я от природы угловатая, – заметила Яшма. – И не понимаю, зачем мне шлифоваться.

– То-то и оно, – сказала Маникль. – Наверное, все дело в носках. Они как будто тащат тебя вперед. Весь мир вращается вокруг твоих носков.

Она вздохнула и посмотрела на конину, разварившуюся почти добела.

– Баланда готова. Отнеси ее руперту, Полли… то есть Оззи. Я объяснила сержанту, что могу приготовить что-нибудь получше, но он сказал, что в прошлый раз лейтенанту очень понравилось…

Небольшая дикая индейка, несколько фазанов и два кролика, связанных за лапки, приземлились прямо перед Маникль.

– Неплохо мы покараулили, а? – спросила Холтер, ухмыляясь и крутя на пальце пращу. – Один камень – один ужин. Маладикт стоит в дозоре. Говорит, что учует любого врага, прежде чем тот его увидит. И потом, он слишком нервничает, чтобы есть. Что можно приготовить из дичи?

– Мясо в горшочке, – уверенно ответила Маникль. – Овощи у нас есть, а у меня осталось пол-луковицы[18]. Вместо духовки сгодится одна из…

– Встать! Смирно! – рявкнул незаметно подошедший Джекрам. Он стоял, слегка улыбаясь. – Рядовой Холтер, у меня, должно быть, чертовски острое зрение, – заметил он, когда они приблизительно встали по стойке «смирно».

– Да, сержант, – ответила Холтер, глядя прямо перед собой.

– Знаешь почему, рядовой Холтер?

– Нет, сержант.

– Потому что я уверен, что ты в дозоре, Холтер, но при этом явственно вижу, что ты стоишь тут передо мной, Холтер! Так, Холтер?

– Да, сержант!

– Но я не сомневаюсь, что ты в дозоре, Холтер, потому что за уход с поста в военное время полагается смертная казнь, Холтер!

– Я только…

– Никаких «только»! Слышать не желаю ваши «только»! Не думай, что я попусту ору, Холтер. Попусту орал капрал Страппи, но он, черт возьми, был политический. Клянусь, я не стану на вас орать, но если ты не вернешься на пост через тридцать секунд, я тебе язык вырву!!!

Холтер исчезла. Джекрам кашлянул и продолжал уже тише:

– Так, дети мои. Вот что такое настоящая вступительная лэкция, а вовсе не те политические штучки, которыми пичкал вас капрал Страппи. – Он прочистил горло и продолжал: – И цель моей лэкции, парни, – разъяснить, где мы находимся. А именно: мы находимся в глубокой заднице. Хуже и быть не может, даже если бы с небес сыпалось дерьмо. Есть вопросы?

Поскольку ошеломленные новобранцы ни о чем не спрашивали, он продолжал, медленно расхаживая вокруг шеренги:

– Мы знаем, что в округе вражеские солдаты. На данный момент – без сапог. Но придут и другие, и сапог у них будет в избытке. Еще в округе есть дезертиры. Неприятная публика. Бывают очень невежливы. Поэтому лейтенант Блуз приказал двигаться лесом и только ночью. Да, мы столкнулись с врагом и победили. Нам повезло. Враг не ожидал, что встретит такого сильного и смелого противника. Вы тоже не ожидали. Поэтому не задирайте нос… – Он наклонился, так что его лицо оказалось в нескольких дюймах от лица Полли. – Ты не будешь задирать нос, рядовой Перкс?

– Нет, сержант!

– Хорошо. Хорошо, – Джекрам отступил на шаг. – Мы идем на фронт, парни. На войну. А где всякий солдат мечтает находиться, когда идет война? Не считая луны, конечно. Ну, кто ответит?

Яшма медленно подняла руку.

– Валяй, – приказал Джекрам.

– В армии, сержант, – ответила троллиха. – Потому что, ета… – Она начала загибать пальцы: – Раз. В армии тебе дают оружие и все такое. Два. В армии вокруг тебя – другие люди с оружием. Э… Много. Тебе платят деньги и кормят лучше, чем штатских. Э… Очень много. Если ты, ета, сдаешься, тебя берут в плен и соблюдают всякие правила, типа, не бить пленных по голове, потому что, ета, если ты будешь бить пленных по голове, на той стороне тоже будут бить пленных по голове, поэтому, ета, ты вроде как бьешь по голове самого себя. Это еще не все, но у меня цифры закончились… – Яшма улыбнулась в тридцать два алмаза. – Тролли, мож, медленно соображают, но они не глупые, – добавила она.

– Я потрясен, рядовой, – сказал Джекрам. – И – да, ты совершенно прав. Единственная проблема в том, что вы еще не солдаты. Но уж об этом я позабочусь. Стать солдатом нетрудно, иначе бы солдат не было вообще. Нужно запомнить всего три вещи, а именно: первое – выполнять приказы, второе – всыпать врагу как следует, третье – не умирать. Ясно? Вот так. Вы уже почти научились. Молодцы! Я предлагаю вам свою помощь, чтоб вы добились того, другого и третьего. Вы – мои ребятки, и я за вами пригляжу. А пока что займитесь делом. Маникль, готовь ужин. Рядовой Перкс, ступай к руперту. А потом поучись брить. А я пока проведаю тех, кто стоит в дозоре, и возвещу им слово истины. Разойтись!

Они стояли по стойке «смирно», пока Джекрам не оказался за пределами слышимости, а потом расслабились.

– Почему он всегда так орет? – спросила Маникль. – Ему ведь достаточно только попросить…

Полли вытрясла кошмарную баланду в миску и почти бегом отправилась к лейтенанту. Тот оторвался от карты и улыбнулся, как будто его пригласили на роскошный пир.

– А, баланда, – сказал он.

– У нас есть и другая еда, сэр, – сказала Полли. – Не сомневаюсь, ее хватит на всех…

– Нет-нет, я уже давным-давно не ел ничего подобного, – возразил Блуз, хватая ложку. – Конечно, в школе мы не ценили баланду…

– Вас этим кормили в школе, сэр? – спросила Полли.

– Да. Почти каждый день, – радостно ответил Блуз.

У Полли это не укладывалось в голове. Блуз – хоть и небольшая, но шишка. Шишки едят соответствующую еду, не так ли?

– Э… вы сделали что-то очень плохое, сэр?

– Не понимаю тебя, Перкс, – сказал лейтенант, прихлебывая ужасное жидкое варево. – Солдаты отдыхают?

– Да, сэр. Мертвецы нас немного напугали…

– Да. Неприятная ситуация, – Блуз вздохнул. – Увы, такова война. Очень жаль, что вам приходится учиться так быстро. Просто возмутительная трата сил. Не сомневаюсь, все наладится, как только мы доберемся до Кнека. Никакой генерал не станет требовать, чтобы юноши вроде вас немедленно превратились в настоящих солдат. Я непременно сделаю заявление…

Его остренькие черты обрели необычайную решимость, точь-в-точь как если бы хомячок вдруг нашел дырку в колесе.

– Будут еще приказания, сэр? – спросила Полли.

– Э… солдаты обо мне говорят, Перкс?

– Нет, сэр.

Лейтенант, казалось, был разочарован.

– О. Ну ладно. Спасибо, Перкс.

Полли гадала, спит ли Джекрам хоть когда-нибудь. Она стояла в дозоре, а он вдруг вышагнул у нее из-за спины и сказал:

– Угадай, кто, Перкс. Ты в карауле. Следовательно, ты должен увидеть опасного врага, прежде чем он увидит тебя. Знаешь, что такое четыре «эс»?

– Свет, силуэт, сияние и сумерки, – отчеканила Полли, вытягиваясь во фрунт. Она ждала этого вопроса.

Джекрам слегка растерялся.

– Ты ведь знал, да?

– Нет, сэр. Одна маленькая птичка начирикала, когда сменялась, сэр. Предупредила, что вы об этом спросите, сэр.

– А, так мои парни сговорились против доброго старого сержанта?

– Нет, сэр. Мы делимся друг с другом сведениями, крайне необходимыми для выживания, сэр.

– У тебя хорошо подвешен язык, Перкс, вот что.

– Спасибо, сержант.

– Тогда почему ты, черт возьми, стоишь против света, почему твой силуэт, черт возьми, прекрасно виден, почему ты, черт возьми, даже не думаешь укрыться в сумерках и почему твоя, черт возьми, сабля сияет, как бриллиант в ухе у трубочиста? Объясни!

– Из-за одного «цэ», сержант, – ответила Полли, по-прежнему глядя прямо перед собой.

– И что это значит?

– Цвет, сержант. На мне, черт возьми, красно-белый мундир, который, черт возьми, хорошо видно в сером лесу, сэр.

Она искоса взглянула на Джекрама. Поросячьи глазки сержанта сверкнули. Так бывало всегда, когда ему что-то нравилось.

– Ты стыдишься своего чертовски прекрасного мундира, Перкс? – поинтересовался он.

– Не хочу, чтоб меня в нем убили, сержант.

– Х-ха. Ты прав, Перкс.

Полли улыбнулась, продолжая смотреть в никуда.

Потом она сменилась и получила миску тушеной дичи. В это время Джекрам учил Тьют и Холтер основам фехтования, вооружив их ореховыми палками вместо мечей. Когда Полли доела, сержант уже принялся учить Гум профессиональной стрельбе из новенького арбалета – в частности, внушал, что не следует оборачиваться со стрелой на тетиве и спрашивать: «А в-в-вот этот крючок зачем, сержант?» Гум держала оружие, как домохозяйка дохлую мышь – на расстоянии вытянутой руки и стараясь не смотреть. Но у нее все-таки получалось лучше, чем у Игоря, которого явно выводила из равновесия сама идея столь хаотически применяемой хирургии.

Яшма дремала. Маладикт висел вниз головой в сарае, держась коленями за балку и скрестив руки на груди. Он не кривил душой, когда намекал, что от некоторых вампирских привычек трудно отказаться.

Игорь и Маладикт…

Полли по-прежнему сомневалась насчет Маладикта, но Игорь уж точно был мужчиной. Швы на лбу и внешность из разряда «сойдет для сельской местности»[19]. Он был тихим и опрятным, но, может быть, так ведут себя все Игори.

Полли проснулась от того, что Маникль встряхнула ее.

– Мы снимаемся. Сходи к руперту.

– Что? А? Ах, да.

Вокруг кипела бурная деятельность. Полли кое-как поднялась и заспешила в сарай. Лейтенант Блуз стоял перед своей злополучной лошадью и растерянно крутил в руках уздечку.

– А, Перкс, – сказал он. – Я не уверен, что…

– Так точно, сэр. Вот эта штуковина у вас перекрутилась, а вон та фиговина перевернута вниз головой, – сказала Полли, которая часто помогала возчикам во дворе «Герцогини».

– Наверное, вот почему вчера он так упрямился, – заметил Блуз. – Конечно, лейтенант обязан знать такие вещи, но дома у нас был слуга…

– Давайте я, сэр, – попросила Полли. Несколькими аккуратными движениями она придала уздечке нужный вид. – Как звать вашего коня, сэр?

– Талацефал, – смущенно ответил Блуз. – В честь легендарного жеребца генерала Тактикуса.

– Я и не знал, сэр, – Полли наклонилась и глянула между задними ногами лошади. Ого. Нужно быть очень близоруким, чтобы…

Кобыла посмотрела на Полли не столько глазами, маленькими и злобными, сколько желтыми зубами, которых у нее было невероятное количество. Казалось, она вот-вот захихикает.

– Я подержу его, а вы сядете, сэр.

– Спасибо. Он всегда немного пританцовывает, когда я сажусь.

– Неудивительно, сэр, – ответила Полли. Она повидала упрямых лошадей, а у этой были налицо все признаки настоящей чертовки – из тех, что отказываются признавать очевидное превосходство человеческой расы.

Блуз полез в седло. Кобыла обратила на Полли глаза (и зубы), но та предусмотрительно встала подальше от шестов, поддерживавших крышу. Талацефал была не из тех, кто бьет задом и лягается. Полли не сомневалась, что кобыла предпочитает штучки поподлее – например, наступить на ногу…

Она убрала ногу за секунду до того, как на нее опустилось тяжелое копыто. Но Талацефал, разозлившись, что ее перехитрили, извернулась, нагнула голову и что есть сил укусила Полли за свернутые носки.

– Плохой конь! – строго сказал Блуз. – Прости, Перкс. По-моему, ему не терпится в бой. Ох, силы небесные, – добавил он, опуская взгляд. – Ты в порядке, Перкс?

– Он меня тянет, сэр, – пожаловалась Полли. Талацефал мотала ее туда-сюда.

Блуз побелел.

– Но он укусил… он держит тебя… прямо за…

До Полли дошло. Она живо вспомнила все то, что слышала в трактире в ходе многочисленных боев без правил.

– О… ай-ай-ай! Черт подери! Прямо в яблочко! Ааргх! – запричитала она, а потом, решив, что уже пора, с силой стукнула кобылу обеими кулаками по храпу.

Лейтенант упал в обморок.

Понадобилось некоторое время, чтобы привести Блуза в чувство, но Полли по крайней мере успела собраться с мыслями.

Он открыл глаза и мутно взглянул на нее.

– Э… вы упали с лошади, сэр, – сказала Полли.

– Перкс, ты цел? Бедняга, он укусил тебя за…

– Несколько стежков – и все будет в порядке, сэр, – бодро ответила Полли.

– Тебя придется оперировать?!

– Нет, всего лишь зашить штаны, – сказала Полли. – Они слегка великоваты, сэр.

– Великоваты, да?.. Обошлось, да?.. Еще полдюйма, да?.. Однако нельзя же лежать тут целый день…

Отряд помог лейтенанту взобраться на кобылу, которая по-прежнему гнусно хихикала. К слову о стежках, Полли решила привести в порядок мундир Блуза на следующем же привале. Сама она шила не слишком хорошо, но подумала, что если Игорь не сможет придать лейтенантскому мундиру пристойный вид – значит, он не тот, за кого себя выдает. Честно говоря, Полли и так сомневалась.

Джекрам выстроил новобранцев в шеренгу. Теперь им это удавалось лучше. Аккуратнее, по крайней мере.

– Слушай сюда, Сырцееды! Сегодня мы…

Огромные желтые зубы стянули с него кивер.

– Прошу прощения, сержант, – сказал Блуз, пытаясь отъехать назад.

– Ничего страшного, сэр, бывает, – отозвался Джекрам, яростно дергая кивер.

– Я бы хотел обратиться к солдатам, сержант.

– Да? Э… хорошо, сэр, – Джекрам явно встревожился. – Конечно, сэр. «Тудой-сюдой»! Смиррррна!

Блуз кашлянул.

– Э… бойцы, – сказал он. – Как вы знаете, нам нужно незамедлительно следовать в долину Кнека, где нас ждут. Если мы будем передвигаться ночью, то избежим… вероятных затруднений. Э… я… – Он смотрел на новобранцев, и его лицо искажала мучительная внутренняя борьба. – Э… вынужден признать, что мы… все указывает на то, что… э… я сомневаюсь, что… э… я должен вам сказать… э…

– Разрешите обратиться, сэр, – сказала Полли. – Вы здоровы?

– Мы будем надеяться, что те, кто облечен высокими полномочиями, примут верное решение, – промямлил Блуз. – Но я верю в вас и не сомневаюсь, что вы также приложите все усилия. Боги, храните Герцогиню! Командуйте, сержант Джекрам.

– Сырцееды, стройсь! Шагом марш!

И они двинулись в темноту – на войну.

Отряд шел прежним порядком, с Маладиктом во главе. Облака удерживали тепло и были достаточно тонкими, чтобы там и сям пропускать слабый лунный свет. Ночной лес не пугал Полли – и в любом случае это была не настоящая чаща. Впрочем, и они не то чтобы по-настоящему маршировали. Скорее быстро крались, по одному и по двое.

Полли достались два арбалета, которые она неловко засунула между ремнями ранца. Идеальные орудия убийства, снабженные шестеренками, нечто среднее между луком и будильником. Не более шести дюймов в длину – но если при зарядке навалиться всем весом, маленькая и очень острая металлическая стрела обретала такую силу удара, что насквозь пробивала дюймовую доску. Арбалеты отливали синевой. Блестящие жестокие игрушки. Но есть старое армейское реченье: лучше я выстрелю из этой штуки в тебя, чем ты в меня, сукин сын.

Полли заспешила вперед, пока не поравнялась с Игорем. Он кивнул ей в темноте и вновь сосредоточился на ходьбе. Игорь двигался с сугубой осторожностью, потому что ранец у него был вдвое больше, чем у остальных. Никто не испытывал желания спрашивать, что там внутри, но иногда было слышно, как в ранце что-то плещется.

Игори иногда наведывались в Мунц, хотя чисто теоретически считались Мерзостью пред Нугганом. Полли казалось: нет ничего дурного в том, чтобы при помощи частей тела какого-нибудь покойника сохранить жизнь трем-четырем людям, но, по словам отца Юпка, Нугган не хотел, чтобы люди просто жили, – он хотел, чтобы они жили праведно. Паства одобрительно мычала, но Полли знала наверняка, что среди прихожан были обладатели рук и ног, слегка не совпадающих по цвету или степени волосатости. Горы изобиловали лесопилками. Там бывали несчастные случаи. Быстрые и внезапные. А поскольку для однорукого лесоруба вряд ли найдется работа, пострадавшие находили Игоря, который делал то, что не могли сделать молитвы.

Девиз Игорей гласил: «Жизнь есть круговорот». Игори требовали уплаты не на месте, а, так сказать, в перспективе – и, честно говоря, это тревожило. Когда человек умирал, возле него загадочным образом появлялся Игорь и просил разрешения забрать те части тела, которые срочно требовались другим пациентам «в шпишке». Игори никогда не отказывались подождать, пока священник не закончит, и, по слухам, работали очень аккуратно. Тем не менее нередко бывало, что при появлении Игоря потенциальный донор пугался и делался ревностным адептом Нуггана, который предпочитал видеть свою паству целиком. В таком случае Игорь тихо и вежливо уходил – и не возвращался. Он больше не показывался в этой деревне или на этой лесопилке. Как и остальные Игори. Все в мире движется – или останавливается.

Насколько понимала Полли, Игори считали, что тело – всего-навсего одежда, только более сложного покроя. Как ни странно, так же думали и нугганиты.

– Ты рад, что вступил в армию, Игорь? – спросила Полли, шагая рядом.

– Да, Оззи.

– На следующем привале, пожалуйста, посмотри руку руперта. Он сильно поранился.

– Да, Оззи.

– Можно тебя кое о чем спросить, Игорь?

– Да, Оззи.

– Как зовут ваших девушек?

Игорь запнулся, но тут же пошел дальше. С минуту он молчал, а потом спросил:

– Что я сделала не так?

– Иногда ты забываешь шепелявить, – сказала Полли. – Но в основном… просто ощущение. Может быть, дело в том, как ты двигаешься.

– Нас зовут Игоринами, – ответила Игорина. – И шепелявим мы меньше, чем парни.

Они некоторое время шли молча, пока Полли не спросила:

– Я-то думала, что срезать волосы – и то нелегко…

– Ты про швы? – сказала Игорина. – Я могу их убрать за пять минут. Они просто для вида.

Полли помедлила. Но, в конце концов, Игорям можно доверять, не так ли?

– Ты не срезала волосы?..

– Просто удалила, – ответила Игорина.

– Я положила свои в ранец, – продолжала Полли, стараясь не смотреть на швы на лбу Игорины.

– Я тоже. В банке. Они продолжают рашти.

Полли сглотнула. Чтобы обсуждать с Игорями личные вопросы, нужно полное отсутствие зрительного воображения.

– Мои волосы украли в казарме. Я уверена, что это сделал Страппи, – сказала она.

– Ох, черт.

– Меня жуть берет, как подумаю, что они у него!

– Зачем ты вообще взяла их с собой?

Вот в чем вопрос. Полли готовилась заранее, притом неплохо. Она одурачила остальных. Она действовала разумно и спокойно, и ее почти не мучила совесть, когда она отрезала волосы…

…и все-таки она взяла их с собой. Зачем? Почему не выбросила? В волосах нет никакого волшебства, это просто… волосы. Ничего не стоило выкинуть их, и все. Запросто. Но… но… а вдруг бы на них наткнулись служанки? Ну, конечно. Нужно было вынести срезанные волосы из дому побыстрее. Да. А потом закопать где-нибудь подальше. Да.

Но она этого не сделала.

Потому что было некогда.

Да, отозвался предательский внутренний голос. Было некогда, потому что она старательно обманывала всех, но обмануть саму себя не удалось, не так ли?

– Зачем твои волосы Страппи? – спросила Игорина. – Джекрам его убьет, как только увидит. Страппи – дезертир и вор!

– Да, но он может кому-нибудь проболтаться.

– Тогда скажи, что это память о любимой девушке, которая осталась дома. Многие солдаты хранят медальоны с прядями. Ну, знаешь, как в песне поется: «Ах, эти кошы золотые…»

– Прядь?! Это были все мои волосы! Они бы не поместились в кивере!

– Скажи, что ты очень любил ту девушку.

Почти против воли Полли рассмеялась и никак не могла остановиться. Прикусив рукав, она зашагала дальше, хотя плечи у нее тряслись.

Нечто похожее на древесный сук потыкало ее в спину.

– Вы двое, ета, потише, – проговорила Яшма.

– Прости. Прости, – шепнула Полли.

Игорина начала тихонько напевать. Полли знала эту песню.

Когда поднялся я на холм

И зашагал долиной…

Она подумала: о нет. Одной песни вполне достаточно. Хотела бы я оставить девушку дома, но, похоже, она здесь, со мной… И тут они вышли из-за деревьев и увидели алое зарево.

Остальные уже стояли на прогалине и смотрели. Зарево охватывало почти весь горизонт, оно то разгоралось ярче, то тускнело.

– Это ад? – спросила Гум.

– Нет. Боюсь, тут постарались люди, – сказал лейтенант. – Это долина Кнека.

– Там пожар, сэр? – спросила Полли.

– Да брось, это всего лишь огонь походных кухонь, который отражается от облаков, – заявил сержант Джекрам. – Поле боя ночью всегда выглядит жутко. Но бояться нечего, парни!

– Они там что, слонов жарят? – поинтересовался Маладикт.

– А это что? – спросила Полли, указывая на ближайший холм, который темнел на фоне ночного неба. На нем быстро мигал маленький огонек.

Послышался легкий скрежет, а потом металлический стук: Блуз вытащил небольшой телескоп.

– Это световой передатчик, черт возьми, – ответил он.

– А вон, ета, еще один, – прогрохотала Яшма, указывая на холм поодаль. – Ишь, мигает.

Полли перевела взгляд с алого неба на холодный маленький огонек, который то появлялся, то исчезал. Такой безвредный на фоне пылающих небес…

– Они передают шифрованное сообщение, – объяснил Блуз. – Готов поклясться, здесь засели шпионы.

– Световой передатчик? – спросила Холтер. – Что за штука?

– Мерзость пред Нугганом, – ответил лейтенант. – И это очень жаль. Если б мы могли ими пользоваться, они бы нам пригодились. Так, сержант?

– Да, сэр, – машинально отозвался Джекрам.

– В воздух должны возноситься только молитвы верующих. Молитесь Нуггану, восхваляйте Герцогиню, и так далее, и тому подобное, – Блуз вздохнул. – Жаль, очень жаль. Как по-вашему, далеко до этого холма, сержант?

– Две мили, сэр. Думаете, стоит туда подползти?

– Они, конечно, понимают, что кто-нибудь наверняка их заметит и пойдет посмотреть, а потому вряд ли собираются торчать тут долго, – размышлял Блуз. – И потом, их свет направлен в строго определенную сторону. Мы потеряем его из виду, как только спустимся в долину…

– Разрешите обратиться, сэр? – сказала Полли.

– Конечно, рядовой.

– Почему свет такой яркий, сэр? Совсем белый.

– Что-то вроде фейерверка, наверное. А что?

– Они передают сообщения с помощью света?

– Да, Перкс. А что…

– Люди, которые получают сообщение, точно таким же образом отправляют ответ? – продолжала Полли.

– Да, Перкс, в том-то и дело.

– Тогда… может быть, нам вообще не нужно туда идти, сэр? Ведь свет направлен сюда, сэр.

Все обернулись. Холм, который они обогнули, нависал прямо у них над головами.

– Молодчина, Перкс, – шепнул Блуз. – Вперед, сержант.

Он соскочил с кобылы, которая машинально сделала шаг вбок, чтобы он гарантированно упал.

– Так точно, сэр, – ответил Джекрам, помогая лейтенанту подняться. – Маладикт, возьми Гума и Холтера. Обойдите холм слева. Остальные пойдут справа. Только не ты, Карборунд, извини, здесь нужно действовать тихо. Ты останешься тут. Перкс, за мной.

– И я, сержант, – сказал Блуз. Одна лишь Полли увидела, что Джекрам поморщился.

– Прекрасно, сэр, – ответил он. – Вы пойдете… то есть мы с Перксом пойдем с вами. Всем ясно? Тихонько ползите наверх – и чтоб никто, никто не двигался, пока не услышит мой сигнал…

– Мой сигнал, – решительно поправил Блуз.

– Я так и хотел сказать, сэр. Вперед, тихо и быстро. Бейте их не жалея, но оставьте в живых хотя бы одного. Пошли!

Отряд разделился, и обе группы исчезли. Сержант выждал пару минут и двинулся вперед с удивительной для его толщины скоростью, так что Полли и лейтенант на секунду оказались в одиночестве. Отвергнутая Яшма наблюдала за их уходом.

Деревья на склоне росли реже, но кустов все-таки было недостаточно, чтобы ухватиться. Полли поняла, что легче ползти вверх на четвереньках, цепляясь за корни и молоденькие деревца. Через некоторое время она почувствовала острый химический запах дыма. Она уже не сомневалась, что слышит и тихое щелканье.

Дерево вытянуло руку и втащило Полли в тень.

– Ни слова, – прошипел Джекрам. – Где руперт?

– Не знаю, сержант.

– Ч-черт. Нельзя вот так бросать руперта. Понятия не имею, что взбредет ему в черепушку, особенно теперь, когда он решил, что он тут главный! Ты за ним присматриваешь – ну так иди и найди его.

Полли спустилась по склону и увидела Блуза, который цеплялся за дерево и тяжело дышал.

– А, Перкс… – пропыхтел он. – У меня… кажется… приступ астмы…

– Я помогу, сэр, – сказала Полли, хватая лейтенанта за руку и волоча вперед. – Вы не могли бы хрипеть чуть потише, сэр?

Мало-помалу, толкая и подтаскивая, она доставила Блуза туда, где ждал сержант.

– Рад, что вы к нам присоединились, сэр, – прошептал сержант, придавая лицу выражение идиотской почтительности. – Если вы будете так любезны и подождете здесь, мы с Перксом пойдем наверх и…

– Я иду с вами, сержант, – перебил Блуз.

Джекрам помедлил.

– Да, сэр, – наконец ответил он. – Но при всем к вам уважении, сэр, я-то привык к стычкам…

– Идемте, сержант, – сказал Блуз, распластываясь на склоне и хватаясь за кусты.

– Да, сэр, – мрачно буркнул Джекрам.

Полли тоже двинулась вперед. Трава здесь была короткой, исщипанной кроликами, там и сям торчали низенькие кусты. Изо всех сил стараясь не шуметь, она ползла туда, где слышалось щелканье. Висевший в воздухе химический запах стал сильнее. Подобравшись ближе, Полли увидела вспышки света и подняла голову.

В нескольких шагах от нее стояли трое, отчетливо выделяясь на фоне ночного неба. Один держал какую-то трубу, примерно пяти футов длиной, взвалив один конец на плечо, а второй установив на треножник. Труба была нацелена на дальний холм. За спиной у человека с трубой стоял большой квадратный ящик. Сквозь щели пробивался свет, из маленького отверстия на крышке валил густой дым.

– Перкс, на счет три, – сказал Джекрам, справа от Полли. – Раз…

– Отставить, сержант, – тихо произнес Блуз слева от Полли.

Она увидела, как на круглой румяной физиономии Джекрама появилось удивление.

– Сэр?..

– Всем оставаться на местах, – сказал Блуз.

Ящик продолжал щелкать.

Военная тайна, подумала Полли. Шпионы. Враги. А мы лежим и наблюдаем. Все равно что смотреть, как из артерии вытекает кровь.

– Сэр! – прошипел Джекрам, буквально дымясь от негодования.

– Не двигаться, сержант. Я приказываю, – спокойно сказал Блуз.

Джекрам подчинился, но это было обманчивое спокойствие вулкана, готового извергнуть лаву. Неумолимое щелканье продолжалось. Оно длилось целую вечность. Джекрам, лежа рядом с Полли, кипел от гнева и ворчал, как цепной пес.

Воцарилась тишина. Полли услышала негромкие голоса.

– Сержант Джекрам, – шепнул Блуз, – а теперь как можно скорее берем их.

Джекрам вылетел из травы, как перепелка.

– Вперед, парни! Хватай их!

Когда Полли вскочила и побежала, ей вдруг показалось, что расстояние увеличилось само собой.

Все трое обернулись, услышав крик Джекрама. Тот, что держал трубу, бросил ее и схватился за меч, но сержант обрушился на него, как лавина. Шпион совершил ошибку, отказавшись спасаться бегством. Несколько раз лязгнули мечи, потом началась рукопашная – а в рукопашной Джекрам сам по себе был смертоносным орудием.

Второй шпион пробежал совсем рядом с Полли, но она бросилась к третьему. Он попятился, зажимая рот рукой, развернулся и оказался лицом к лицу с Маладиктом.

– Не дай ему проглотить! – заорала Полли.

Маладикт выбросил руку вперед и поднял извивающегося человека над землей, держа за горло.

Операция прошла бы безупречно, если бы не подоспели остальные. Они вложили все силы в разбег, ничего не оставив для того, чтобы затормозить. Начались столкновения.

Пленник ударил Маладикта ногой в грудь, и тот упал. Шпион попытался отползти, но врезался в Холтер. Полли перескочила через Игорину, чуть не споткнулась об упавшую Гум и торопливо поползла следом, уже на карачках. Шпион выхватил кинжал и принялся отчаянно размахивать им у нее перед носом, кашляя и хватаясь за горло свободной рукой. Полли выбила нож, забежала сзади и изо всех сил хватила мужчину по спине. Он упал. Прежде чем Полли успела в него вцепиться, чья-то рука подхватила шпиона, и голос Джекрама проревел:

– Нельзя, чтоб бедняга задохнулся, Перкс!

Левой рукой он двинул пленника в живот. Послышался такой звук, какой бывает, когда мясник бросает тушу на колоду. У шпиона глаза полезли на лоб, что-то большое и белое вылетело изо рта и упало за спиной у Джекрама.

Сержант бросил свою добычу и повернулся к лейтенанту.

– Я протестую, сэр! – заявил он, трепеща от ярости. – Мы лежали здесь и смотрели, как эти черти посылают свои проклятые сообщения, сэр. Они шпионы, сэр! Мы могли их взять сразу же, сэр!

– А потом, сержант? – сказал Блуз.

– Что потом?

– Вам не кажется, что люди, которым они посылали сообщения, встревожились бы, если бы связь вдруг оборвалась? – спросил лейтенант.

– Даже если так, сэр…

– Теперь у нас в руках сигнальный аппарат, сержант, а их начальство об этом не знает.

– Допустим, но вы сами сказали, что они шифруются, сэр…

– Кажется, шифровальная книга тоже у нас, сержант, – сказал Маладикт, держа в руках нечто белое. – Этот человек пытался ее съесть. Она напечатана на рисовой бумаге. То еще лакомство, надо сказать.

– А вы извлекли книгу, сержант, и, с вероятностью, спасли ему жизнь. Отличная работа! – воскликнул Блуз.

– Но один все-таки ушел, сэр, – сказал Джекрам. – Скоро он доберется до…

– Сержант?..

Из зарослей появилась Яшма. Когда она подошла ближе, все увидели, что троллиха тащит за ногу человека. Несомненно, мертвого. У живых бывает голова.

– Я сижу, вдруг слышу крик, и тут он, ета, выскакивает прямо на меня. Я встаю, и он раз в меня головой, – пожаловалась Яшма. – Я его даже стукнуть не успел…

– Что ж, рядовой, по крайней мере, мы можем с уверенностью сказать, что ты его остановил, – заметил Блуз.

– Шэр, он умирает, – сказала Игорина, стоя на коленях над шпионом, которого сержант столь успешно спас от удушья. – Он отравлен.

– Что? Кем? – крикнул Блуз. – Ты уверен?

– На эту мышль наводит шеленая пена, шэр, которая идет у него ишо рта.

– Что тут смешного, рядовой Маладикт? – поинтересовался Блуз.

Вампир хихикнул.

– Простите, сэр. Если не ошибаюсь, шпионам говорят: «Если попадетесь – съешьте документы». Яд – хороший способ сделать так, чтобы пленные наверняка не выдали секретов…

– Но ты держишь эту… жеваную книжку в руках, капрал!

– Вампира так легко не отравишь, сэр, – спокойно возразил Маладикт.

– Вожможно, яд шмертелен только при попадании в рот, шэр, – сказала Игорина. – Опасная штука. Э… опашная. Он умер, шэр. Я ничего не могу шделать.

– Бедняга. Ну что ж, по крайней мере, у нас есть шифр, – произнес Блуз. – Вы не зря старались, солдаты.

– И пленник, сэр, пленник, – напомнил Джекрам.

Единственный выживший шпион – тот, что держал трубу, – застонал и шевельнулся.

– Слегка помят, – констатировал Джекрам с явным удовлетворением. – Когда я на кого-нибудь падаю, сэр, он обычно остается лежать.

– Вы двое, тащите его, – приказал Блуз. – Сержант, до рассвета еще несколько часов, и я хочу убраться подальше. Остальных двоих нужно похоронить где-нибудь в лесу и…

– Просто скажите «командуй, сержант», – попросил Джекрам почти жалобно. – Вы, сэр, говорите, что делать, а я отдаю приказ рядовым.

– Времена меняются, сержант, – ответил Блуз.

Послания, летящие в небе. Мерзость пред Нугганом.

Эта логика казалась Полли непогрешимой, когда они вместе с Уолти Гум копали две могилы. Молитвы верующих летят к Нуггану – то есть поднимаются в небо. Множество незримых вещей – святость, милость и список новейших Мерзостей – спускаются сверху, от Нуггана к верующим. Передавать по воздуху сообщения от одного человека к другому воспрещается, потому что они сталкиваются на лету с молитвами. Конечно, если ты веришь в Нуггана. И в силу молитвы.

За рытьем Уолти Гум сказала, что на самом деле ее зовут Алисой. Это имя совершенно не подходило маленькому, худенькому, скверно стриженному существу, которое плохо умело обращаться с лопатой. У Гум была привычка стоять вплотную к собеседнику и смотреть чуть влево от его лица. Она верила в силу молитвы. Верила во все. Поэтому разговаривать с ней было немного… затруднительно, особенно если собеседник отличался неверием. Но Полли все-таки решила попытаться.

– Сколько тебе лет, Гум? – спросила она, ковыряя лопатой глину.

– Д-д-девятнадцать, Полли.

– Почему ты пошла в армию?

– Мне велела Герцогиня.

Вот почему с Гум мало кто общался.

– Гум, ты ведь знаешь, что надевать мужскую одежду – Мерзость?

– Спасибо, что напомнила, Полли, – ответила та без тени иронии. – Но Герцогиня сказала: что бы мне ни пришлось сделать, пока я буду выполнять свою миссию, это не сочтут Мерзостью.

– Миссию, – повторила Полли, стараясь говорить добродушно. – И что это миссия?

– Я должна возглавить армию, – ответила Гум.

У Полли волосы встали дыбом.

– Что? – переспросила она.

– Герцогиня сошла с портрета, когда я спала, и велела немедленно отправляться в Кнек, – сказала Гум. – Матушка обратилась ко мне, Оззи. Она руководила мной. Направляла мои шаги. Она вывела меня из постыдного рабства. Разве это может быть Мерзостью?

У нее меч, подумала Полли. И лопата. Нужно быть осторожнее.

– Как интересно… – выговорила она.

– Э… должна тебе сказать… я… никогда не знала такой любви и духа товарищества, – искренне продолжала Гум. – Это самые счастливые дни моей жизни. Вы все так тепло, так заботливо ко мне относитесь… Матушка ведет меня. Она ведет нас всех, Оззи. Ты тоже в это веришь, правда?

В лунном свете виднелись дорожки слез на грязных щеках Гум.

– Э… – сказала Полли, изо всех сил пытаясь избегнуть лжи. Наконец она нашла способ увильнуть. – Ты ведь знаешь, что я ищу брата?

– Да, и Герцогиня считает, что это делает тебе честь, – немедленно ответила Гум.

– Ладно, ладно, я пошла на войну в том числе и ради «Герцогини», – сказала Полли, чувствуя отвращение к себе. – Я все время о ней думаю.

Что было правдой – если не уточнять.

– Я так рада это слышать, Оззи! Ведь я думала, что ты утратила веру! – воскликнула Гум. – Но ты говоришь так твердо. Давай преклоним колени и…

– Гум, ты стоишь в чужой могиле, – напомнила Полли. – Всему свое время и место. Лучше пойдем к остальным.

Самые счастливые дни в своей жизни эта девочка провела, пробираясь по лесу, копая могилы и стараясь не попадаться на глаза солдатам с обеих сторон? Полли, к сожалению, задавала вопросы, даже когда совершенно не желала слышать ответы.

– И… Герцогиня до сих пор с тобой говорит? – уточнила она, пока они шли в потемках.

– Да. Она явилась мне, когда мы ночевали в казарме в Плотце, – ответила Гум. – Она сказала, что все идет по плану.

Не спрашивай, не спрашивай, твердил внутренний голос, но Полли, следуя нездоровому любопытству, заставила его замолчать. Гум была славной девушкой… по-своему славной, хоть и жутковатой… но говорить с ней было все равно что сдирать корочку с ранки. Прекрасно знаешь, что там под ней, но все равно ковыряешь.

– А… что ты делала раньше? – спросила Полли.

Гум загнанно улыбнулась.

– Точнее, что делали со мной. В основном били.

В лощинке неподалеку от дороги кипел чай. Половина отряда стояла в дозоре. Всех пугала мысль о людях в черном, шныряющих вокруг лагеря.

– Хочешь пойла? – спросила Маникль, протягивая кружку. Несколько дней назад она бы сказала «сладкий чай с молоком». Пускай они не сумели сыграть свою роль безупречно, но тем не менее были полны решимости говорить «по-свойски».

– Как дела? – спросила Полли.

– Понятия не имею. Сержант и руперт пошли вон туда с пленным, а нам не оставили никаких распоряжений.

– Вообще ни звука, – сказала Гум, беря кружку.

– Я им все-таки налила по кружке. Посмотри, как там дела, ладно?

Полли торопливо допила чай, взяла кружки и поспешила в заросли.

На краю лощины, прислонившись к дереву, маячил Маладикт. У вампиров есть характерная черточка: они никогда не бывают неухожены, они бывают… как это называется… в дезабилье. То есть выглядят неаккуратно, но чертовски стильно. Маладикт стоял в расстегнутом мундире, заткнув за ленту кивера пачку сигарет. Он отсалютовал Полли арбалетом, когда она прошла мимо.

– Оззи, – окликнул он.

– Что, капрал?

– У кого-нибудь из них нашелся кофе?

– Прости, капрал, только чай.

– Чтоб его… – Маладикт пнул дерево. – Слушай, ты погналась именно за тем парнем, который проглотил шифровальную книгу. Именно за ним. Почему?

– Просто повезло, – ответила Полли.

– Ну да, конечно. Скажи кому другому. У меня хорошее ночное зрение.

– Ну хорошо. Тип слева кинулся наутек, тот, что стоял в середине, бросил трубу и схватился за меч, а тот, что справа, решил, что сунуть в рот какую-то штуковину важнее, чем драться или удирать. Доволен?

– Ты все это сообразила за две секунды? Неплохо.

– Да, да. И, пожалуйста, забудь об этом, договорились? Не хочу, чтоб меня разоблачили. Я вообще не особо хочу здесь находиться. Я всего лишь ищу брата. Ясно?

– Ладно. Я просто подумал – надо сказать, что кто-то тебя видел. Ладно, отнеси им чай, пока они друг друга не угробили.

По крайней мере, я следила за врагом, гневно подумала Полли, отходя. За врагом, а не за товарищем по оружию. Кем возомнил себя этот вампир? Или… возомнила?

Пробираясь через заросли, Полли услышала громкие голоса.

– Нельзя пытать безоружного! – воскликнул Блуз.

– Я не стану ждать, пока он вооружится, сэр! Он кое-что знает! Он шпион!

– Даже не вздумайте еще раз ударить его под ребра! Это приказ, сержант!

– Он не заговорит, если попросить вежливо! «Ах, сю-сю, пожалуйста» – это не то чтобы признанный метод допроса! Вам тут вообще нечего делать, сэр! Вы должны сказать: «Сержант, вытяни у пленного все, что можно», а потом куда-нибудь отойти и подождать, пока я не доложу, сэр!

– Вы снова это сделали!

– Что? Что?

– Ударили его!

– А вот и нет.

– Сержант, я ведь приказал!

– И что?..

– Чай готов, – бодро сказала Полли.

Блуз и Джекрам обернулись. Выражение лиц у них изменилось. Будь они псами, у обоих опустилась бы шерсть на загривке.

– А, Перкс, – сказал Блуз. – Молодец.

– Э… спасибо, парень, – произнес сержант.

Присутствие Полли, казалось, понизило температуру. Блуз и Джекрам выпили чай и подозрительно взглянули друг на друга.

– Вы, наверное, заметили, сержант, что шпионы одеты в темно-зеленую форму Первого батальона Пятьдесят девятой роты злобенских лучников. То есть это стрелковый батальон, – произнес Блуз с холодной вежливостью. – Разведка одевается по-другому, сержант.

– Да? А чего они так запачкались, сэр? Позабыли начистить пуговицы и все такое, сэр.

– Патрулирование в тылу врага – не шпионаж, сержант. Вы сами наверняка занимались этим в свое время.

– Столько раз, что можно сбиться со счету, сэр, – ответил Джекрам. – И я прекрасно знал, что если меня сцапают, то хорошенько надают по шарам. Но стрелки – это штука похуже, сэр. Ты думаешь, что никто тебя не достанет, а в следующую секунду какой-то сукин сын, который засел в кустах на холме, делает поправку на ветер и расстояние и всаживает стрелу в череп твоему приятелю. – Сержант поднял с земли странного вида лук. – Видели, какие у них штуковины? «Коренной-и-Рукисила, номер пять, с обратным изгибом», сделано в треклятом Анк-Морпорке. Настоящее орудие убийства. Мы дадим этому парню шанс, сэр. Он расскажет все, что знает, и отделается легко. Или будет молчать и получит по полной программе.

– Нет, сержант. Это – вражеский офицер, взятый в плен в бою. Он имеет право на гуманное обращение.

– Вот и нет, сэр. Он сержант, а сержанты не заслуживают уважения, сэр. Уж я-то знаю. Они хитрые ловкачи. Я бы не возражал, будь он офицером, сэр. Но сержанты – народ умный.

Связанный пленник хрюкнул.

– Вытащи кляп, Перкс, – приказал Блуз. Инстинктивно, хотя инстинкту было всего два дня от роду, Полли посмотрела на Джекрама. Тот пожал плечами, и она вытащила кляп.

– Я буду говорить, – сказал пленник, выплевывая нитки. – Но только не с этим жиртрестом! Держите его подальше от меня! Я буду говорить с офицером.

– Ты не в том положении, чтоб ставить условия, парень, – рыкнул Джекрам.

– Сержант, – заметил Блуз, – я не сомневаюсь, что у вас есть какие-нибудь дела. Пожалуйста, займитесь ими. И пришлите сюда двух человек. Пленный не справится с четверыми.

– Но…

– И это тоже был приказ, сержант, – сказал Блуз. Джекрам затопал прочь, а лейтенант повернулся к пленному: – Как вас зовут?

– Сержант Тауэринг, лейтенант. И если вы разумный человек, то освободите меня и сдадитесь.

– Сдаться? – переспросил Блуз. В эту минуту на поляну выскочили Игорина и Гум, вооруженные и озадаченные.

– Да. Я замолвлю за вас словечко, когда вы попадетесь. Честное слово, лучше вам не знать, сколько народу за вами гоняется. Можно мне попить?

– Что? Ах, да. Конечно, – сказал Блуз, как будто его уличили в нехватке хороших манер. – Перкс, принеси чаю для сержанта. Скажите, пожалуйста, а почему нас разыскивают?

Тауэринг криво ухмыльнулся.

– А вы не знаете?

– Нет, – холодно ответил Блауз.

– Правда не знаете? – Тауэринг захохотал. Он что-то слишком расслабился для пленника, а Блуз вел себя как очень вежливый, но встревоженный человек, который пытается казаться твердым и решительным. Смотреть на него было все равно что наблюдать, как ребенок блефует в покер против игрока по прозвищу Док.

– Я не настроен гадать, друг мой. Отвечайте, – сказал Блуз.

– Все про вас знают, лейтенант. Вы ведь – Чудовищный взвод. Не обижайтесь. Говорят, с вами тролль, вампир, Игорь и вервольф. Говорят, вы… – он хихикнул, – …вы победили князя Генриха и его охрану, сняли с них сапоги и заставили пробежаться по лесу в чем мать родила!

В кустах неподалеку запел соловей. И некоторое время никто ему не мешал. Потом Блуз сказал:

– Э… вы ошибаетесь. Этого человека звали капитан Горенц…

– Ну да, конечно, он не собирался говорить, кто он на самом деле такой, пока вы стояли, направив на него мечи, – заметил Тауэринг. – Я слышал от одного приятеля, что ваш солдат пнул его по интересному месту. Но рисунка я пока не видел.

– Кто-то нарисовал, как его пнули? – пискнула Полли, внезапно ощутив ужас.

– Нет-нет. Но повсюду уже разослали изображение князя в цепях. Говорят, через клик-башни рисунок отправили даже в Анк-Морпорк.

– Князь… сердится? – робко спросила Полли, проклиная Отто Шрика и его рисунки.

– Как бы выразиться… – саркастически ответил Тауэринг. – Сердится? Нет, я бы не сказал, что он сердится. Он в ярости. Ну, или в бешенстве. О да, «в бешенстве» – это подходящее описание. Вас теперь многие ищут, парни. Вы отлично постарались.

Даже Блуз заметил, что Полли не по себе.

– Э… Перкс, – сказал он. – Это ведь не ты…

Одна-единственная мысль – «обогияпнулакнязяпоинтересномуместу» – кругами носилась в голове Полли, как хомяк в беговом колесе. А потом вдруг все остановилось.

– Да, сэр, – быстро ответила она. – Он пытался изнасиловать молодую женщину, сэр. Если помните.

Блуз перестал хмуриться и по-детски улыбнулся.

– Ах, да. Действительно. Он некоторым образом настаивал, если не ошибаюсь?

– И отнюдь не наливку на ягодках, сэр, – немедленно отозвалась Полли.

Тауэринг взглянул на Гум, мрачно сжимавшую арбалет, который пугал ее саму, и на Игорину, которая явно предпочла бы держать хирургический нож вместо сабли. Судя по виду, ей было дурно. Полли заметила, что сержант улыбнулся…

– Вот так, Тауэринг, – сказал лейтенант, поворачиваясь к пленнику. – Конечно, всякий знает, что на войне случаются жестокости, но отнюдь не такого поведения мы ожидаем от особы королевской крови[20]. Если нас преследуют из-за того, что храбрый молодой солдат не позволил событиям принять еще более отталкивающий оборот, значит, так тому и быть.

– Честное слово, я впечатлен, – сказал Тауэринг. – Да он настоящий странствующий рыцарь. Это делает вам честь, лейтенант. Можно мне, наконец, чаю?

Впалая грудь Блуза зримо выпятилась, когда он услышал комплимент.

– Да, Перкс, принеси чаю, если тебе не трудно.

Оставить вас троих наедине с этим типом, который, несомненно, намерен смыться?..

– Пусть лучше Гум пойдет и… – начала она.

– На пару слов, рядовой, – огрызнулся Блуз и притянул ее к себе. Полли не сводила глаз с сержанта Тауэринга. Он, конечно, был связан по рукам и ногам, но она не рискнула бы доверять человеку, который так скалится, даже будь он прибит к потолку.

– Перкс, ты оказал нам огромную услугу, но я не потерплю, чтобы мои приказы постоянно оспаривались, – сказал Блуз. – Ты, в конце концов, мой денщик. Нас, конечно, вывезла кривая, но я требую повиновения. Пожалуйста.

Чувство было такое, словно на тебя напала бешеная золотая рыбка, но Полли вынужденно признала, что лейтенант прав.

– Простите, сэр, – сказала она, пятясь как можно дальше, чтобы, по возможности, не пропустить развязку. А потом развернулась и побежала.

Джекрам сидел у огня, положив на огромные колени лук Тауэринга, и резал большим складным ножом нечто похожее на кровяную колбасу. Он что-то жевал.

– Где остальные, сэр? – спросила Полли, хватая кружку.

– Я их отправил в разведку вокруг лагеря, Перкс. Осторожность не бывает лишней. Особенно если у этого парня поблизости дружки.

…очень разумно. Иными словами, половина отряда отослана подальше…

– Сержант, помните того капитана в Плотце? Это был…

– У меня хороший слух, Перкс. Ты его пнул прямо по «королевским привилегиям», если не ошибаюсь. Ха! Тем интереснее, правда?

– Будет хуже, сержант, я просто чую, – сказала Полли, снимая с огня котелок. Она долила чайник, расплескав половину.

– Ты жуешь, Перкс? – спросил Джекрам.

– Что? – рассеянно переспросила Полли.

Сержант показал ей кусочек чего-то черного и липкого.

– Табак. Ты жуешь табак? По-моему, «Черное сердце» лучше «Веселого моряка», потому как он со вкусом рома, хотя говорят…

– Сержант, Тауэринг хочет удрать! Сержант! Я точно знаю. Лейтенант там не главный. Этот тип им вертит как хочет. Он очень дружелюбный и все такое, но я по глазам вижу, сержант!

– Не сомневаюсь, лейтенант Блуз знает, что делает, Перкс, – сдержанно ответил Джекрам. – Ты ведь не хочешь сказать, что связанный пленник способен справиться с вами четверыми?

– Елочки! – сказала Полли.

– По-моему, сосны, – заметил Джекрам, оглядываясь. Полли насыпала сахару в самый скверный чай, когда-либо приготовленный денщиком, и побежала обратно на поляну.

Как ни странно, пленный все еще сидел у дерева, по-прежнему связанный по рукам и ногам. Сырцееды удрученно наблюдали за ним. Полли расслабилась – но не слишком.

– …а теперь вы послушайте, лейтенант, – говорил Тауэринг. – Не вижу ничего позорного в том, чтобы поставить точку. Князь скоро вас выследит, потому что теперь это дело чести. Но если вы пойдете со мной, я прослежу, чтобы с вами обошлись помягче. Поверьте, ничего хорошего не будет, если вас поймают драгуны. Им недостает чувства юмора…

– Чай готов, – сказала Полли.

– Спасибо, Перкс, – сказал Блуз. – Думаю, мы можем, по крайней мере, развязать сержанту Тауэрингу руки.

– Да, сэр, – ответила Полли. Это значило «нет, сэр».

Пленный подставил связанные запястья, и Полли неловко потянулась к ним ножом, держа кружку перед собой, как оружие.

– Толковый у вас парень, лейтенант, – заметил Тауэринг. – Он думает, я сейчас выхвачу у него нож. Славный мальчик.

Полли разрезала веревку, быстро отдернула руку с ножом и осторожно протянула кружку.

– А чай он принес чуть теплый, чтобы не обжечься, когда я плесну из кружки ему в лицо, – продолжал Тауэринг. Он устремил на Полли пристальный и честный взгляд прирожденного мерзавца.

Полли достойно выдержала его.

– Ах, да. У тех ребят из Анк-Морпорка в повозке есть маленький печатный станок. Они сейчас на той стороне реки, – сказал Тауэринг, продолжая смотреть на Полли. – Газетопечатание, мол, повышает боевой дух. Они послали картинку в город через клик-башню. Не спрашивайте как. Отличная картинка. «Отважные «мальцы» всыпали злобенским «старикам» – вот что они написали. Забавно: похоже, они не поняли, что имели дело с князем. Но мы-то знаем!

Его голос зазвучал еще дружелюбнее.

– Слушайте, парни. Я такой же пехотинец, как и вы. Я тоже не прочь посмеяться, когда кто-нибудь выставляет драгуна дураком. Поэтому идемте со мной, и я уж позабочусь, чтобы завтра, по крайней мере, вам не пришлось спать в кандалах. Это лучшее, что я могу предложить, – он отхлебнул чаю и продолжал: – Во всяком случае, поверьте, остальному Десятому полку повезло гораздо меньше. Говорят, его просто стерли с лица земли.

Выражение лица у Полли не изменилось, но в глубине души она сжалась в комочек. Гляди в глаза, гляди в глаза.

Врешь. Врешь.

– Стерли с лица земли? – переспросил Блуз.

Тауэринг отшвырнул кружку. Левой рукой он выбил арбалет у Гум, правой вырвал у Игорины саблю и с размаху полоснул изогнутым лезвием по веревке, стягивавшей ноги. Все произошло быстро; прежде чем кто-нибудь успел сообразить, что случилось, Тауэринг вскочил, ударил Блуза по лицу и обхватил за шею.

– Ты был прав, малыш, – сказал он Полли через плечо лейтенанта. – Как жаль, что ты не офицер, правда?

Остатки разлитого чая впитывались в землю. Полли медленно потянулась за арбалетом.

– Стоять! Один шаг, одно движение – и я перережу ему глотку, – предупредил Тауэринг. – Поверьте, это будет не первый офицер, которого я убью…

– Но мне в отличие от мальчишек наплевать.

Пять голов повернулись.

Среди зарослей стоял Джекрам, озаренный пламенем далекого костра. Он держал в руках лук Тауэринга, натянув тетиву до предела, и целился прямо в злобенца, как будто не замечая, что на пути находится голова Блуза. Лейтенант закрыл глаза.

– Ты выстрелишь в собственного командира? – уточнил Тауэринг.

– О да. Поверь, это тоже будет не первый офицер, которого я убью, – сказал Джекрам. – Ты никуда не пойдешь, дружок. Не пойдешь, а сядешь. Своей волей или нет – мне все равно.

Лук скрипнул.

– Ты блефуешь.

– Клянусь, я не из тех, кто грозит попусту! Кажется, нас забыли представить? Меня зовут Джекрам.

У Тауэринга изменилось выражение не только лица, но и тела. Он уменьшился ростом, как будто каждая клеточка тихонько сказала своей соседке: «О черт…» Сержант слегка обмяк и чуть-чуть ослабил хватку…

– А можно…

– Поздно, – сказал Джекрам.

Полли не суждено было забыть звук, с которым стрела попала в цель.

Наступила тишина. Потом послышался глухой удар: тело Тауэринга наконец потеряло равновесие и рухнуло наземь.

Джекрам осторожно отложил лук.

– По крайней мере, он успел узнать, кого пытался провести, – сказал он, как будто ничего не произошло. – Жаль, черт возьми. А казался приличным человеком. Осталось еще пойло, Перкс?

Лейтенант Блуз очень медленно поднес руку к уху, которое пробила стрела по пути к мишени, и отстраненно взглянул на кровь.

– Простите, сэр, – весело сказал Джекрам. – Шанс был всего один, ну, я и подумал – в мякоть, быстро заживет. Проденете золотую сережку, сэр, и будет писк моды. Ну… большую золотую сережку. Не верьте всей этой брехне про «Тудой-сюдой», – продолжал он. – Лично я люблю, когда становится жарко. Теперь мы… кто-нибудь скажет, что нам теперь делать?

– Э… похоронить убитого? – предположила Игорина.

– Да, но сначала стяни с него сапоги. Ноги у него маленькие, а злобенские сапоги намного лучше наших.

– Красть сапоги у мертвеца, сержант? – уточнила Гум, все еще не оправившаяся от ужаса.

– Все проще, чем стаскивать их с живого! – Джекрам слегка смягчился, взглянув на их лица. – Парни, это война. Он был солдат, они солдаты, вы солдаты… более или менее. Ни один солдат, если он увидит жратву или хорошие сапоги, не станет хлопать ушами. Заройте покойников как следует, прочитайте молитвы, какие помните, и будем надеяться, что они отправятся туда, где нет войны.

Он повысил голос до привычного рыка.

– Перкс, кругом! Шагом марш к остальным! Игорь, туши костер. И приведи все в такой вид, как будто нас тут не было. Выступаем ровно через десять минут! До рассвета мы еще пройдем несколько миль. Так, лейтенант?

Блуз все еще смотрел в никуда как зачарованный. Наконец он очнулся.

– Что? А. Да. Совершенно правильно. Командуйте, сержант.

Торжествующее лицо Джекрама засияло. Маленькие темные глазки на алом фоне напоминали черные дыры в космосе, ухмыляющийся рот смахивал на врата в ад, а огромная туша была под стать чудовищу из бездны.

«Он позволил беде случиться, – подумала Полли. – Джекрам подчинялся приказам, он вроде бы сделал все правильно. Но он мог отправить к нам в помощь Маладикта и Яшму вместо Уолти и Игорины, которые не умеют владеть оружием. Сержант отослал остальных прочь. Он держал лук наготове. Он двигал нас как пешки – и выиграл…»

«Старик солдат, – пел с друзьями ее отец, когда оконные рамы покрывались инеем, – старик солдат, я столько раз в крови по брюхо плавал, когда я снова в бой пойду, командуй мною, дьявол…»

В свете костра улыбка сержанта Джекрама казалась кровавой, а мундир обрел цвет неба над полем битвы.

– Вы мои ребятки, – пророкотал он, – и я за вами пригляжу.

Они прошагали больше пяти миль, прежде чем Джекрам скомандовал привал. Ландшафт успел измениться – стало больше камней и меньше деревьев. Долина Кнека была богатой и плодородной, но все богатство отсюда вымывало водой. Сплошные ущелья и густой кустарник. Жители немногочисленных деревушек с трудом добывали пропитание, ковыряя обедневшую почву. И кто-то недавно здесь прятался. Отряд остановился в балке, прорезанной потоком, – впрочем, в конце лета поток превратился в ручеек между камнями. Джекрам, должно быть, нашел укрытие по запаху: его невозможно было высмотреть с дороги.

Пепел костра еще не успел остыть. Сержант пощупал угли и неуклюже поднялся.

– Ночью тут побывал кто-то вроде наших вчерашних приятелей, – сказал он.

– Может быть, просто охотник, сержант? – предположил Маладикт.

– Мог быть, и охотник, капрал, но все-таки это был не он. Я привел вас сюда, потому что балка не просматривается и потому что здесь есть вода и удобные места для наблюдения – там и вон там, – он ткнул пальцем. – А еще – свес скалы, чтобы укрыться от непогоды. И никто не сумеет подкрасться незамеченным. Военная хитрость, проще говоря. Вчера вечером кто-то подумал точно так же. Пока нас ищут, мы спрячемся и переждем там, где они уже поискали. Двое, ступайте в дозор.

Полли выпало караулить первой – на верху небольшого утеса, на краю балки. Место и впрямь было хорошее. В балке мог спрятаться целый полк. Никому не удалось бы застать их врасплох. Полли выполняла свои обязанности наравне с остальными в отряде. «Если повезет, – подумала она, – Блуз найдет для бритья кого-нибудь другого, прежде чем я успею смениться с поста». Через просвет в верхушках деревьев Полли видела нечто вроде дороги, бегущей сквозь заросли. Она не сводила с нее глаз.

Потом ее сменила Холтер с миской супа. В дальнем конце балки вместо Гум показалась Тьют.

– Откуда ты, Оззи? – спросила Холтер, пока Полли с наслаждением ела суп.

Что страшного, если она ответит?

– Из Мунца, – сказала Полли.

– Правда? Говорят, ты работала в трактире. В каком?

А вот здесь что-то крылось. Но теперь Полли вряд ли смогла бы солгать.

– В «Герцогине».

– Такой большой и шикарный? С тобой там хорошо обращались?

– Что? Э… да. Неплохо.

– Не били?

– Что?! Нет. Никогда, – ответила Полли, с тревогой гадая, к чему клонится разговор.

– Работы было много?

Полли задумалась. Честно говоря, она работала больше обеих служанок вместе взятых. И им, по крайней мере, раз в неделю полагался свободный вечер.

– Обычно я первой вставала и последней ложилась, если ты об этом, – сказала она и, чтобы поскорее сменить тему, спросила: – А ты бывала в Мунце?

– Мы обе там жили. Я и Тильда… то есть Тьют, – ответила Холтер.

– Правда? Где?

– В Работной школе для девочек, – сказала Холтер и отвела взгляд.

Вот в какую ловушку может завести обмен любезностями.

– Неприятное место, насколько я знаю, – произнесла Полли и смутилась.

– Да уж, неприятное. Просто отвратительное, – сказала Холтер. – Кажется, Уолти тоже там была. То есть мы думаем, что это была она. Ее всегда посылали куда-нибудь батрачить…

Полли кивнула. Некогда в «Герцогине» работала девочка из Работной школы. Ее приводили каждое утро, в чистом фартучке, отмытую и оттертую дочиста, в шеренге совершенно одинаковых девочек, во главе которых шагал учитель, а по бокам – два верзилы с длинными палками. Девочка была худенькая, вела себя вежливо, по-заученному, работала что есть сил и никогда ни с кем не разговаривала. Через три месяца ее забрали насовсем – Полли так и не узнала почему.

Холтер пристально посмотрела ей в глаза и, едва ли не издеваясь над ее неведением, сказала:

– В школе Уолти частенько запирали в специальной комнате. При такой жизни ты или огрубеешь, или тронешься умом.

– Наверное, ты рада, что ушла оттуда, – больше Полли ничего не сумела придумать.

– Подвальное окно оказалось не заперто. Но я пообещала Тильде, что мы непременно вернемся летом.

– Значит, там все-таки было не так плохо? – с некоторым облегчением спросила Полли.

– Летом будет лучше гореть, – ответила Холтер. – Ты никогда не встречала человека по имени отец Юпк?

– Встречала, – сказала Полли и, почувствовав, что от нее ждут продолжения, добавила: – Он часто приходил на ужин, когда мама… короче, он приходил на ужин. Он был такой важный, хотя, кажется, совсем неплохой.

– О да, – отозвалась Холтер. – Казаться он умел.

И снова в разговоре зазияла черная бездна, через которую даже тролль не смог бы навести мост, и оставалось лишь отойти от края.

– Я лучше пойду и посмотрю, как там лейте… руперт, – Полли встала. – Спасибо за суп.

Она пробиралась по осыпи, через березняк, пока не вышла к ручейку, бежавшему по балке. На берегу, похожий на страшное речное божество, сидел сержант Джекрам.

Красный мундир, который мог бы послужить палаткой человеку меньших размеров, был осторожно наброшен на куст. Джекрам сидел на валуне, без рубахи, спустив длиннющие подтяжки, и мир был избавлен от созерцания его обнаженного торса лишь благодаря пожелтевшему шерстяному жилету. Почему-то, впрочем, Джекрам не снял с головы кивер. На соседнем камне лежали бритвенные принадлежности – бритва размером с небольшой мачете и кисточка, которой можно было белить стены.

Джекрам сидел, опустив ноги в ручей. Он поднял глаза, когда Полли подошла, и дружелюбно кивнул.

– Утро, Перкс, – сказал он. – Не спеши. Нечего суетиться ради руперта. Присядь на минутку и разуйся, пусть ноги подышат. В походе заботься о ногах – а они уж позаботятся о тебе. – Он вытащил большой складной нож и пачку жевательного табаку. – Точно не хочешь?

– Нет, спасибо, сержант, – Полли устроилась на камне на другом берегу ручья, который достигал всего нескольких футов в ширину, и принялась стягивать сапоги. Она почти не сомневалась, что получила приказ, но ей и самой очень хотелось остудить ноги в чистой, обжигающе холодной воде.

– Вот и умница. Жевать – дурная привычка. Еще хуже, чем курить, – сказал Джекрам, отрезая кусок табака. – Я пристрастился, когда был совсем юнцом. Тому, кто жует, не надо чиркать спичкой ночью, понял? Зачем себя выдавать? Конечно, надо то и дело сплевывать, но когда плюешь в темноте, тебя не видно.

Полли поболтала ногами. Ледяная вода действительно освежала и оживляла. На деревьях пели птицы.

– Валяй, говори, Перкс, – помолчав, сказал Джекрам.

– Что говорить, сержант?

– Черт возьми, Перкс, день такой славный, не надо пудрить мне мозги. Я же вижу, как ты на меня смотришь.

– Ну ладно, сержант. Вы вчера намеренно убили Тауэринга.

– Правда? Докажи, – спокойно ответил Джекрам.

– Не могу. Но вы все подстроили. Вы специально послали Игоря и Гума охранять его. Они плохо дерутся.

– Ну и что? Вас было четверо против одного связанного пленника! – заметил Джекрам. – Ну, нет. Тауэринг умер в ту самую минуту, когда его сцапали, и он это знал. Только, черт возьми, гений вроде вашего руперта мог внушить Тауэрингу, что у него есть шанс. Мы в лесу, парень. Что Блуз собирался делать с пленным? Кому его передать? Что нам оставалось? Таскать Тауэринга с собой? Или привязать к дереву, и пусть отгоняет волков, пока не устанет? Нет уж, настоящий джентльмен угостил бы его сигареткой и быстренько прихлопнул. Этого Тауэринг ожидал – и именно это я ему устроил.

Джекрам сунул кусок табака в рот.

– Знаешь, зачем солдат обучают, Перкс? – продолжал он. – И с какой стати на тебя должны орать всякие мелкие сукины дети вроде Страппи? Чтобы сделать из тебя человека, готового по приказу пырнуть мечом какого-нибудь бедолагу, который, так уж получилось, одет во вражескую форму. Он такой же, как ты, а ты такой же, как он. Он не особо хочет убивать тебя, а ты не особо хочешь убивать его. Но если ты не убьешь его первым, он уложит тебя. В этом начало и конец военной науки. Без подготовки легко не дается. А рупертов никто этому не учит, потому что они – джентльмены. Клянусь, я не джентльмен. Я буду убивать, если придется. Я сказал, что пригляжу за вами, и никакой, черт побери, руперт мне не помеха. Он вручил мне почетную отставку! – Джекрам светился негодованием. – Мне! Он думал, я его поблагодарю! У других рупертов хватало ума написать «Адресат выбыл» или «Находится в дальней разведке» и сунуть конверт обратно в сумку… но только не у Блуза!

– Что такое вы сказали капралу Страппи, отчего он удрал? – поинтересовалась Полли, прежде чем успела прикусить язык.

Джекрам некоторое время смотрел на нее без всякого выражения на лице. А потом странно хихикнул.

– А с чего это ты, паренек, задаешь всякие занятные вопросы? – спросил он.

– Потому что он взял и исчез, и вдруг сразу всплыло какое-то старое правило, которое позволило вам вернуться в строй, сержант, – сказала Полли. – Вот почему я задаю занятные вопросы.

– Ха! Нет никакого правила. Во всяком случае, такого точно нет, – ответил Джекрам, болтая ногами в воде. – Но руперты никогда не читают устав, если только не ищут повода тебя вздернуть. Поэтому ничто мне не грозило. А Страппи напугался до чертиков, ты же видел.

– Да, но он мог бы удрать и попозже, – сказала Полли. – Страппи не дурак. Сбежать посреди ночи? Наверное, ему было чего бояться.

– А у тебя мозги что надо, Перкс, – весело заметил Джекрам. У Полли снова возникло отчетливое ощущение, что сержант забавляется. Она вспомнила, каким довольным он казался, когда они заспорили насчет мундира. Джекрам никого не изводил, как Страппи, и был почти по-отечески заботлив с Игориной и Гум, но, общаясь с Полли, Маладиктом и Холтер, постоянно «давил», как будто ожидая сдачи.

– Да, они работают, – согласилась Полли.

– У меня с ним был небольшой тут-а-тет. Очень тихо. Я объяснил капралу, что бывают разные неприятности, когда сталкиваешься с тяготами войны, так сказать, вызави.

– Например, можно проснуться с перерезанным горлом?

– Бывало и такое, – невинно ответил Джекрам. – Знаешь, парень, однажды из тебя получится чертовски славный сержант. Смотреть и слышать умеет каждый дурак, но ты еще и работаешь головой, чтобы во всем разобраться.

– Я не хочу быть сержантом! Я всего лишь хочу сделать дело и вернуться домой! – яростно возразила Полли.

– Да-да, когда-то я тоже так говорил, – Джекрам ухмыльнулся. – Перкс, мне не нужны никакие клик-клак-башни. Не нужны разные там газеты. Сержант Джекрам и так знает, что творится. Он разговаривает с теми, кто приходит с войны. С теми, кто не станет говорить больше ни с кем. Я знаю побольше руперта, хоть ему и приходят письма из штаба, которые так его тревожат. Никто не откажется побалакать с сержантом Джекрамом. И он в своем здоровом котелке все это переваривает. Да, сержант Джекрам знает, что творится.

– И что же, сержант? – лукаво спросила Полли.

Джекрам ответил не сразу. Он с ворчанием наклонился и почесал ступню. Ржавый шиллинг на шнурке, до сих пор висевший поверх жилета, качнулся вперед. Но Полли увидела и кое-что еще. На мгновение из-за ворота выскользнуло нечто золотое, овальное, на цепочке, и блеснуло в солнечном свете. Джекрам выпрямился, и мимолетное видение исчезло.

– Это чертовски странная война, парень, – сказал он. – Правду говорят, что с нами дерутся не только злобенцы. Говорят, в округе появились такие мундиры, каких раньше и не видели. Мы за эти годы напинали немало чужих задниц. Наверное, соседи наконец сплотились, и настала наша очередь. Но сейчас, как я понимаю, они завязли. Они взяли цитадель. Ну, допустим. Теперь им придется ее удерживать. Меж тем приближается зима. Вся эта публика из Анк-Морпорка и еще черт-те откуда застряла далеко от дома. У нас еще есть шанс. Особенно сейчас, когда князь твердо вознамерился найти парнишку, который вдарил ему по фамильным ценностям. Он зол. Значит, он будет делать ошибки.

– Сержант, я думаю…

– Рад за тебя, рядовой Перкс, – сказал Джекрам, вновь становясь сержантом. – А я думаю, что сначала ты обиходишь руперта и вздремнешь, а потом мы с тобой поучим парней обращаться с оружием. Рано или поздно юному Гуму придется пустить в ход меч, который пока что болтается у него на поясе. Ступай.

Лейтенант Блуз сидел, прислонившись спиной к скале, и ел баланду. Игорина складывала инструменты. Ухо у Блуза было перевязано.

– Все в порядке, сэр? – спросила Полли. – Простите, что я…

– Я все понимаю, Перкс, ты должен стоять в дозоре, как и остальные «ребята», – сказал Блуз, и Полли отчетливо услышала кавычки. – Я поспал и набрался сил. Кровотечение остановилось… и, признаюсь, меня перестало трясти. Тем не менее мне все-таки нужно побриться.

– Вы хотите, чтоб я вас побрил? – уточнила Полли, и у нее сжалось сердце.

– Я должен подавать пример, Перкс. Вынужден отметить, вы, «ребята», стараетесь так, что мне просто стыдно. Лица у вас гладкие, как «детская попка».

– Да, сэр. – Полли вытащила бритвенные принадлежности и зашагала к костру, на котором кипел чайник. Почти все дремали – только Маладикт сидел, скрестив ноги, у огня и что-то делал со своим кивером.

– Я слышал, что случилось вчера с пленным, – сказал он, не глядя на Полли. – По-моему, наш ЛТ не продержится долго. А ты как думаешь?

– Кто-кто?

– Лейтенант. Боюсь, с Блузом произойдет какой-нибудь несчастный случай. Джекрам считает, что он опасен.

– Блуз учится. Как и мы.

– Да, но ЛТ должен знать, что делать. Как по-твоему, он знает?

– Джекрам тоже застрял, – заметила Полли, доливая чайник холодной водой. – Думаю, нам просто нужно продолжать в том же духе.

– Если еще осталось, к чему стремиться, – заметил Маладикт, рассматривая кивер. – Что скажешь?

Сбоку, рядом с пачкой сигарет, мелком было написано: «Рожден, чтобы умереть».

– Очень… индивидуально, – сказала Полли. – А зачем ты куришь? Это… как-то не очень по-вампирски.

– А я и не должен быть очень вампиром, – напомнил Маладикт, дрожащей рукой зажигая спичку. – Мне нужно что-то втягивать. Я на грани. Без кофе меня трясет. И в лесу становится еще хуже.

– Но ты же вамп…

– Да, да, будь это склеп – никаких проблем. Но в лесу кажется, что я окружен сотнями заостренных колов. Мне больно. Это все равно что раз за разом превращаться в летучую мышь! Я слышу голоса и покрываюсь потом…

Маникль застонала во сне.

– Ш-ш, – сказала Полли. – Так не бывает, – продолжала она шепотом. – Ты же сказал, что держался два года.

– В смысле, не пил кр… кр… кровь? – спросил Маладикт. – А при чем тут кровь? Я говорю про кофе, черт возьми.

– У нас полно чая… – начала Полли.

– Ты не понимаешь! Дело в… желании. Нельзя перестать желать. Ты просто переключаешься на что-нибудь другое. На то, что не вызывает у людей охоту превратить тебя в кебаб. Мне необходим кофе!

«Почему я? – подумала Полли. – У меня что, на лбу написано «Поведайте мне свои печали?»

– Я попробую что-нибудь придумать, – сказала она и поспешно наполнила кружку.

Полли заторопилась обратно, усадила Блуза на камень, взбила пену и принялась точить бритву, намереваясь тянуть время как можно дольше. Когда лейтенант нетерпеливо кашлянул, она заняла позицию, занесла бритву и помолилась…

…но не Нуггану. Она перестала молиться Нуггану, когда умерла мать…

А потом через поляну промчалась Тьют, выкрикивая шепотом:

– На дороге люди!

Блуз чуть не лишился второго уха.

Из ниоткуда появился Джекрам, обутый, но все еще с болтающимися подтяжками. Он схватил Тьют за плечо и развернул к себе.

– Где? – спросил он.

– Внизу, на дороге! Солдаты! Повозки! Что делать, сержант?

– Для начала не шуметь, – буркнул Джекрам. – Они идут сюда?

– Нет, просто проходят мимо, сержант.

Джекрам обернулся и удовлетворенно посмотрел на остальных.

– Та-ак. Капрал, возьми Карборунда и Перкса и ступай посмотри. Остальные, берите оружие и постарайтесь не трусить. Э… лейтенант?

Блуз ошеломленно стер пену с лица.

– Что? А. Да. Займитесь этим, сержант.

Через двадцать секунд Полли уже бежала вниз по склону вслед за Маладиктом. Там и сям сквозь заросли было видно дно ущелья. Полли заметила, как на солнце блеснул металл. Земля под ногами была покрыта толстым слоем хвои, и вопреки распространенному мнению в большинстве случаев леса вовсе не завалены сучками, которые громко хрустят под ногами. Разведчики достигли края леса, где кусты боролись друг с другом за солнечный свет, и нашли место, откуда открывался хороший обзор.

На дороге было всего четверо солдат в незнакомой форме. Они попарно ехали позади и впереди повозки – маленькой, с брезентовым навесом.

– Что такое в этой повозке, если ее охраняют четверо? – спросил Маладикт. – Наверное, что-то ценное.

Полли указала на огромный флаг, свисающий с шеста.

– По-моему, это газетчик, – сказала она. – Та же повозка. И тот же флаг.

– Хорошо, что они проезжают мимо, – шепнул Маладикт. – Давай просто подождем, пока они не скроются, и ускользнем тихо, как мышки…

Солдаты ехали со скоростью повозки – но тут двое, ехавшие впереди, остановились и повернулись в седлах, поджидая задних. Потом один из них показал в ту сторону, где залегли наблюдатели, и что-то крикнул, но было слишком далеко, чтобы расслышать. Задние солдаты подскакали к повозке и приблизились к своим товарищам. Все четверо задрали головы. После короткого спора двое зарысили обратно, вниз по дороге.

– О черт, – сказала Полли. – Что они там увидели?

Всадники проскакали мимо того места, где они прятались, и вскоре въехали в лес.

– Мож, побежим за ними и нападем? – спросила Яшма.

– Пусть этим занимается Джекрам, – ответил Маладикт.

– Но если он их атакует и они не вернутся на дорогу…

– Когда он их атакует, – поправил Маладикт.

– …тогда эти двое заподозрят неладное. Один, возможно, останется здесь, а другой поедет за помощью.

– Значит, мы подберемся поближе и подождем, – сказал вампир. – Гляди, они спешились. И повозка подъехала к ним. Если мы поймем, что они боятся, мы их окружим…

– И что?

– Пригрозим пристрелить, – твердо ответил Маладикт.

– А если они не поверят?

– Значит, пригрозим погромче! – сказал Маладикт. – Довольна? И я, черт возьми, надеюсь, что у них есть кофе!

Есть три вещи, которые хочется сделать всякому солдату во время короткого привала. Закурить, развести костер… ну а третья вещь не предполагает огня, зато требуется дерево[21].

Двое солдат развели костер и поставили котелок. С повозки спрыгнул молодой человек, потянулся, зевнул и не спеша зашагал в лес. Он нашел подходящее дерево и через мгновение принялся внимательно изучать кору на уровне глаз.

Стальной наконечник арбалетной стрелы прижался к его шее, и чей-то голос произнес:

– Подними руки и медленно обернись.

– Что, прямо сейчас?

– Э… нет. Сначала можешь закончить.

– Честно говоря, сомневаюсь… Погодите-ка… сейчас. Так, – молодой человек поднял руки. – Вы понимаете, что мне достаточно закричать?

– И что? – сказала Полли. – А мне достаточно нажать на крючок. Проверим, кто быстрее?

Мужчина обернулся.

– Я же говорила, – Полли отступила на шаг. – Это снова он. Де Словв. Газетчик.

– О! Так это вы, – сказал де Словв.

– Кто? – уточнила Яшма.

– О боги… – сказал Маладикт.

– Послушайте, я бы отдал что угодно, чтобы с вами поговорить! – воскликнул де Словв. – Ну пожалуйста…

– Ты на стороне врага! – прошипела Полли.

– Что? А, вон те парни? Нет. Это солдаты из отряда лорда Ржава. Из Анк-Морпорка. Их послали в целях безопасности.

– Они должны защищать вас здесь, в Борогравии? – уточнил Маладикт. – И от кого же?

– Э… теоретически – от вас.

Яшма подалась вперед.

– Ета… Какие ефективные охранники.

– Я обязан поговорить с вами! – горячо повторил де Словв. – Невероятная история! Вас все ищут. Это вы убили старика углежога и его жену?

Пели птицы. Вдалеке послышался крик самки синеголового дятла.

– Патруль нашел свежие могилы, – сказал газетчик.

В вышине цапля, зимняя гостья со стороны Пупа, прилетевшая на озера, издала мерзкий звук.

– Я так понимаю, что это не вы, – сказал де Словв.

– Мы похоронили мертвых, – холодно отозвался Маладикт. – Мы не знаем, кто их убил.

– Мы взяли немного овощей, – добавила Полли и вспомнила, как они шутили на этот счет. А что им оставалось? Либо смеяться, либо плакать. Но все равно…

– Вы питаетесь подножным кормом?

Де Словв вытащил из кармана записную книжку и принялся что-то торопливо писать карандашом.

– Мы не обязаны с вами говорить, – заметил вампир.

– Нет-нет, не отказывайтесь! Вам столько нужно узнать! Вы ведь служите в этом… «Вверх-вниз»?

– «Тудой-сюдой», – поправила Полли.

– И вы… – начал де Словв.

– Хватит, – сказал Маладикт и вышел из-за дерева. Солдаты, сидевшие у огня, на мгновение замерли, потом один потянулся за мечом…

Маладикт перевел арбалет с одного на другого. Острие стрелы гипнотизировало их, словно качающийся маятник.

– У меня всего один выстрел, а вас тут двое, – сказал вампир. – Кого я убью? Вам решать. Слушайте внимательно: где кофе? У вас ведь есть кофе? Ну же! Кофе есть у всех. Кофе на бочку!

Солдаты уставились на арбалет и медленно покачали головами.

– А ты, газетчик? – рыкнул Маладикт. – Где ты прячешь кофе?

– У нас есть только какао, – ответил де Словв, быстро поднимая руки, как только вампир повернулся к нему. – Можете взять…

Маладикт уронил арбалет, который разрядился в воздух[22], и сел, закрыл лицо руками.

– Мы все умрем, – заключил он. Солдаты поерзали, явно собираясь встать, но Яшма занесла дубину.

– Ета, даже не думайте, – сказала она.

Полли повернулась к газетчику.

– Вы хотите, чтобы мы поговорили с вами, сэр? Тогда начните сами. Дело в… в… князе Генрихе и его… носках?

Маладикт поднялся одним стремительным движением.

– Мы их поджарим и отправимся по домам, – сказал он, ни к кому не обращаясь. – Раз, два, три, за что мы сражаемся?!

– Носки? – переспросил газетчик, нервно поглядывая на вампира. – При чем тут носки?

– Я только что отдал тебе приказ, Полли! – сказал Маладикт.

– Чего, по-вашему, мы не знаем? – продолжала Полли, сердито глядя на де Словва.

– Во-первых, вы – это все, что осталось от «Тудой-сюдой»…

– Неправда!

– Есть, конечно, пленные и раненые. С какой стати мне врать? Кстати, почему он назвал тебя Полли?

– Это прозвище. По-нашему оно означает… «птичка». Я хорошо разбираюсь в птицах, – сказала Полли, мысленно выругавшись. – А откуда вы знаете, что сталось с нашим полком?

– Потому что знать – моя работа, – ответил газетчик. – Кстати, а что это за птица кружит над нами?

Полли подняла голову.

– У меня нет времени играть в дурацкие игры, – сказала она. – Это…

Она запнулась. Что-то и впрямь описывало над ними круги. В запретном синем небе.

– Ты не знаешь? – спросил де Словв.

– Знаю, конечно, – раздраженно ответила Полли. – Это белогрудый канюк. Но я думал, они не залетают так далеко в горы. Я видел канюка только раз, в книжке…

Она снова вскинула арбалет и попыталась вернуть себе контроль над ситуацией.

– Я прав, мистер Всезнайка?

Де Словв снова поднял руки и слабо улыбнулся.

– Наверное… Я вырос в городе и могу разве что отличить воробья от скворца. Все остальные птицы для меня – утки.

Полли одарила его яростным взглядом.

– Пожалуйста, – сказал де Словв. – Послушайте. Вы должны узнать правду. Пока еще не поздно.

Полли опустила арбалет.

– Если хотите поговорить с нами, подождите здесь, – сказала она. – Капрал, пойдем. Карборунд, забери пленных.

– Погоди, – возразил Маладикт. – Кто тут командует?

– Ты, – ответила Полли. – Но ты пускаешь слюни, шатаешься и странно смотришь на меня. Так что ты хотел сказать?

Маладикт задумался. В глубине души Полли усталость и испуг переплавились в гнев. Лицо у нее было такое, какое никому не хочется видеть по ту сторону арбалета. Стрелой вампира не убьешь. Но все-таки будет больно.

– Ладно, – сказал Маладикт. – Карборунд, забирай пленных. Мы уходим.

Когда они приблизились к укрытию, послышался птичий свист. Птичка, с точки зрения Полли, называлась «очень неумелый подражатель». Она решила на досуге поучить девочек свистеть по-птичьи, хотя бы в некотором приближении к реальности. Это гораздо труднее, чем думает большинство людей.

Новобранцы ждали в балке, вооруженные и по крайней мере на вид опасные. Они заметно расслабились, когда увидели Яшму, волокущую двух связанных солдат. Двое других горестно сидели, прислонясь к скале, со скрученными позади руками.

Маладикт бодро подошел к Блузу и отсалютовал.

– Двое пленных, шеф. Перкс думает, вам нужно кое с кем поговорить… – он подался вперед. – Газетчик, сэр.

– Тогда мы лучше будем держаться от него подальше, – сказал Блуз. – Э… сержант?..

– Правильно, сэр, – ответил Джекрам. – От него одни только неприятности.

Полли быстро отсалютовала.

– Пожалуйста, сэр, разрешите обратиться!

– Говори, Перкс.

Полли знала, что есть лишь один шанс. Всего один. Она должна была узнать судьбу Поля. Ее ум работал так же быстро, как и вчера на холме, когда она бросилась к человеку с шифровальной книгой.

– Сэр, я не знаю, стоит ли с ним говорить, но, может быть, сэр, его стоит послушать. Даже если вы думаете, что он соврет. Потому что иногда, сэр, когда люди врут… если они врут много… то вроде как становится видна правда, хотя бы чуть-чуть. А нам не обязательно говорить ему правду, сэр. Мы тоже можем соврать.

– Я по натуре правдивый человек, Перкс, – холодно отозвался Блуз.

– Рад это слышать, сэр. Мы побеждаем, сэр?

– Прекрати сию секунду, Перкс! – гаркнул Джекрам.

– Я всего лишь спросил, – с упреком заметила Полли.

Новобранцы стояли вокруг и ждали, ловя каждый звук. Все знали ответ. Но каждому хотелось, чтобы его произнесли вслух.

– Перкс, такие разговоры сеют панику… – начал Блуз, но таким тоном, как будто и сам не верил и плевать хотел, что думают остальные.

– Нет, сэр. Нет. Это лучше, чем слушать вранье, – сказала Полли. Она заговорила так, как говорила с ней мать, когда сердилась. – Лгать – плохо. Никто не любит лжецов. Пожалуйста, скажите нам правду.

Что-то в ее голосе, должно быть, затронуло давние струнки в душе Блуза. Как только Джекрам открыл рот, чтобы заорать, лейтенант вскинул руку.

– Мы не побеждаем, Перкс. Но еще не проиграли.

– Мы, наверное, все так и думали, сэр, но приятно слышать это от вас, – сказала Полли, одобрительно улыбаясь.

Кажется, это сработало.

– Полагаю, не будет никакого вреда, если мы по крайней мере проявим вежливость к этому подлому созданию, – сказал Блуз, словно размышляя вслух. – Если его ловко расспросить, он, может быть, выдаст какую-нибудь ценную информацию.

Полли взглянула на сержанта Джекрама, который смотрел в небо, словно на молитве.

– Прошу разрешения допросить этого джентльмена, сэр, – сказал он.

– Просьба отклонена, сержант, – ответил Блуз. – Я хочу, чтоб он остался жив, и не намерен лишаться второго уха. Вы можете вместе с Перксом сходить к повозке и пригнать ее сюда.

Джекрам безупречно отсалютовал. Полли уже научилась читать его жесты. Это значило, что у сержанта свои планы.

– Так точно, сэр, – сказал он. – Пошли, Перкс.

Джекрам молчал, пока они шли к дороге по усыпанному хвоей склону. Потом он спросил:

– Знаешь, как солдаты нашли нашу захоронку, Перкс?

– Нет, сержант.

– Лейтенант приказал Маниклю немедленно потушить костер, хотя дыма от него, в общем, не было. Маникль пошел и вылил чайник на огонь.

Полли ненадолго задумалась.

– Пар?..

– Вот именно. Здоровенное, черт его дери, облако. Маникль не виноват. Солдаты, впрочем, – не самая большая наша проблема. Они достаточно умны, чтобы не лезть на полдесятка арбалетов. Для кавалериста и это достижение.

– Верно подмечено, сержант.

– Не говори со мной как с рупертом, парень, – отозвался Джекрам.

– Простите, сержант.

– Я вижу, ты учишься вертеть офицерами. Делаешь так, чтобы они отдавали тебе нужные приказы. Из тебя получится отличный сержант, Перкс.

– Я к этому не стремлюсь.

– Ну да, конечно.

Эта реплика могла означать все, что угодно.

Пару минут понаблюдав за дорогой, они вышли и зашагали к повозке. Де Словв сидел на табурете и что-то писал в блокнот. Он поспешно встал, заметив солдат.

– Лучше бы нам сойти с дороги, – сказал он, как только они подошли. – Наверное, здесь полно патрулей.

– Злобенских, сэр? – уточнил Джекрам.

– Да. Теоретически эта штука, – он указал на флаг, болтающийся на шесте, – гарантирует нам безопасность, но сейчас все слегка на нервах. Вы, если не ошибаюсь, сержант Джек Ром?

– Джекрам, сэр. И я скажу вам спасибо, если вы не станете записывать мое имя в книжечку, сэр.

– Простите, сержант, но это моя работа, – бодро ответил де Словв. – Я должен все записывать.

– Ну а моя работа – служить в армии, – сказал Джекрам, забираясь на повозку и потряхивая вожжами. – И заметьте, я вас пока даже не убил. Поехали, что ли.

Полли взобралась на задок повозки, и они тронулись. Повозка была битком набита ящиками и оборудованием, которое, возможно, некогда было аккуратно уложено, но теперь о каком бы то ни было порядке осталось лишь далекое воспоминание. Явный признак того, что повозка принадлежала мужчине. Рядом с Полли, на насесте в проволочной клетке, дремали полдесятка огромных голубей. Полли задумалась: это что, походная кладовая? Один голубь приоткрыл глаз и лениво спросил: «Бурбурбурбур?», что в переводе с голубиного означает: «Чё?»

Почти на всех коробках виднелись ярлычки, и Полли наклонилась, чтобы рассмотреть поближе. «Патентованные походные бисквиты капитана Горация Инсинуатора» и «Сухое рагу». Она подумала, что Маникль, наверное, не отказалась бы от парочки таких коробок. В эту минуту одежда, свисавшая с потолка качающейся повозки, раздвинулась, и показалось лицо. Вниз головой.

– Доброе утро, – сказало оно.

Вильям де Словв оглянулся.

– Это всего лишь Отто, рядовой, – сказал он. – Не бойся.

– Да. Я не кусайт, – бодро сказал Отто и улыбнулся. Лицо вампира, перевернутое вверх тормашками, отнюдь не становится приятнее, и улыбка в подобных обстоятельствах его тем более не украшает. – Гарантирую.

Полли опустила арбалет. Джекрам порадовался бы, увидев, как быстро она прицелилась. Полли и сама удивилась – и смутилась. Носки снова подумали вместо нее.

Отто элегантно спустился вниз.

– А куда мы ехайт? – поинтересовался он, удерживая равновесие, когда повозка ухнула в выбоину.

– В одно местечко, – ответил Джекрам. – Очень тихое и приятное.

– Корошо. Нужно давайт моцион бесам. Они становятся беспокойн, если долго тержайт их взаперти.

Отто отодвинул стопку бумаги, вытащил большой ящик, с помощью которого делал рисунки, и приоткрыл крышечку.

– Подъем, ребята, – сказал он. Изнутри послышались пронзительные голоса.

– Я хочу предупредить вас насчет Тигра, мистер де Словв, – заметил Джекрам, пока повозка катилась по старой дороге, проложенной лесорубами.

– Тигр? Кто такой Тигр?

– О-о… – протянул Джекрам. – Простите, сэр, мы так зовем нашего лейтенанта, потому что он жутко смелый. Я вам ничего не говорил, ясно?

– Смелый? – переспросил де Словв.

– И умный, сэр. Смотрите, чтоб он вас не обвел вокруг пальца, сэр. Один из величайших военных талантов своего поколения, сэр.

У Полли отвисла челюсть. Она, конечно, предполагала, что они наврут газетчику… но так?

– Правда? – спросил де Словв. – Тогда почему же он всего лишь лейтенант?

– А, вижу, вас не проведешь, сэр, – сказал Джекрам, воплощенное всеведение. – Честно говоря, мы сами гадаем, сэр, почему он называет себя лейтенантом. Наверное, у него есть на то причины, э? Генрих ведь тоже назвался капитаном, если не ошибаюсь… – он многозначительно постучал пальцем по переносице. – Я все вижу, сэр… и молчу.

– Я только смог выяснить, что он занимался какой-то бумажной работой в штабе, сержант, – сказал де Словв.

Полли увидела, как он медленно и осторожно вытаскивает записную книжку.

– Да, да, я не сомневаюсь, что именно это вы и выяснили, сэр, – ответил Джекрам, заговорщицки подмигивая. – Теперь, когда дела обернулись к худшему, ему дали ход, сэр. Его, так сказать, бросили в бой. Но я что?.. Я ничего не знаю, сэр.

– И что теперь, он взорвется? – спросил де Словв.

– Ха-ха, отличная шутка, сэр. Нет, сэр. Наш лейтенант, сэр, оценивает ситуацию, сэр. Я сам не очень соображаю, сэр, меня мыслителем не назовешь, но чтоб поверить, что перед тобой пудинг, надо его съесть, не правда ли, сэр? Вчера вечером на нас внезапно напали восемь… двадцать злобенских солдат, сэр, но лейтенант живо оценил ситуацию и нанизал на меч сразу пятерых. Точь-в-точь кебаб, сэр. На вид он кроткий как ягненок, но если его разозлить, это прямо смертоносный ураган. Учтите, я вам ничего не говорил, сэр.

– И такой человек командует кучкой новобранцев? – уточнил де Словв. – Что-то не верится…

– Новобранцев, которые взяли в плен опытных драгун, – обиженно напомнил Джекрам. – Вот что значит дельный командир. Всякому овощу свое время, сэр. Я простой старый солдат, сэр, много их пришло и ушло у меня на глазах. Вот вам честное слово, я врать не стану – но на лейтенанта Блуза я гляжу в искреннем изумлении.

– Лично мне показалось, что он какой-то растерянный, – сказал де Словв, но в его голосе послышалась нотка сомнения.

– Это последствия контузии, сэр. Его так хватили по макушке, что всякий другой бы тут же рухнул, но лейтенант даже не пошатнулся. Удивительное дело, сэр!

– Хм… – сказал де Словв, записывая.

Повозка с плеском миновала мелкую речушку и, качаясь, въехала в балку. Лейтенант Блуз сидел на камне. Он старался выглядеть пристойно, но мундир у него был в грязи, сапоги облеплены глиной, рука распухла, а ухо, несмотря на старания Игорины, воспалилось. На коленях у него лежал меч. Джекрам осторожно остановил повозку в березняке. Все четверо вражеских солдат, связанные, сидели под скалой. Не считая их, лагерь казался безлюдным.

– Где остальные, сержант? – шепнул де Словв, выбираясь из повозки.

– Повсюду, сэр, – ответил Джекрам. – Наблюдают за вами. Пожалуй, не стоит делать резких движений, сэр.

Никого не было видно… и вдруг появился Маладикт.

Полли знала: люди никогда не всматриваются в то, что вокруг. Они лишь скользят взглядом. То, что до сих пор казалось кустарником, стало капралом Маладиктом. Полли уставилась на него. Вампир прорезал дырку в старом одеяле; пятна грязи и травы на серо-зеленоватом фоне делали его совершенно неразличимым среди зарослей, пока он не отсалютовал. В кивер он вдобавок натыкал веточек.

Сержант Джекрам вытаращил глаза. Полли никогда прежде не видела, чтобы человек так таращился, – Джекрам поистине был достоин чемпионского титула. Она почувствовала, как он набирает воздуху, одновременно подыскивая подходящие слова, чтобы разразиться первоклассной бранью… а потом Джекрам вспомнил, что играет роль толстого добряка-сержанта и сейчас неподходящее время, чтобы доходить до белого каления.

– Ну и парни, – хихикнул он, обернувшись к де Словву. – Что они в следующий раз придумают?

Тот нервно кивнул, вытащил из-под сиденья пачку газет и приблизился к лейтенанту.

– Мистер де Словв, если не ошибаюсь? – спросил Блуз, вставая. – Перкс, нельзя ли чашечку… э… «пойла» для мистера де Словва? Большое спасибо. Садитесь, сэр. Вот удобный камушек.

– Очень рад увидеться с вами, сэр, – сказал де Словв. – Похоже, война вам не в новинку.

– Ну… как сказать, – озадаченно ответил Блуз.

– Я имел в виду, что вы, кажется, ранены, сэр.

– Ах, это. Ничего страшного, сэр. Признаюсь, эту рану я нанес себе сам. Э… когда упражнялся.

– Значит, вы левша, сэр?

– Нет.

Полли, споласкивая кружку, услышала, как Джекрам шепнул:

– Вы бы видели его противников, сэр!

– Вы знаете, как дела на фронте, лейтенант? – спросил де Словв.

– Слушаю вас, сэр, – сказал Блуз.

– Вся ваша армия сидит, как в мешке, в долине Кнека. Главным образом в окопах, вне досягаемости замковых орудий. Остальные ваши укрепления вдоль границы взяты. Гарнизоны в Дрерпе, Глитце и Арблатте разбиты. Насколько я знаю, лейтенант, ваш взвод – это все, что осталось от борогравской армии. По крайней мере, вы единственные, кто продолжает сражаться.

– А мой полк? – тихо спросил Блуз.

– Несколько дней назад остатки Десятого полка предприняли отважную, но, честно говоря, самоубийственную попытку отбить Кнекскую крепость, сэр. Выжившие попали в плен. Должен сказать, что почти все ваше верховное командование в плену. Генштаб находился в крепости, когда она была взята. Там большие темницы, сэр, и сейчас они доверху полны.

– С какой стати я должен вам верить?

А я верю, подумала Полли. Значит, Поль убит, ранен или взят в плен. И ей ничуть не стало легче при мысли о том, что у нее есть два шанса из трех.

Де Словв бросил газеты к ногам лейтенанта.

– Здесь все сказано, сэр. Я ничего не выдумал. Это правда. И останется правдой, верите вы тому или нет. Против вас объединились шесть стран, в том числе Орлея, Моглдавия и Анк-Морпорк. На вашей стороне нет никого. Вы в одиночестве. Вас еще не победили только потому, что вы никак это не признаете. Я видел ваших генералов, сэр. Отличные командиры. Ваши солдаты дерутся как черти, но они не сдаются!

– Борогравия не знает, что такое «сдаться», мистер де Словв, – сказал лейтенант.

– Одолжить вам словарь, сэр? – огрызнулся де Словв, багровея. – Это приблизительно значит «заключить некоторое подобие мира, пока еще есть шанс», сэр! «Спастись, пока вам не снесли голову с плеч», сэр! Честное слово, неужели вы не понимаете? Ваша армия сидит в Кнекской долине по одной причине: союзники покуда не решили, что с ней сделать! Им надоела эта бойня!

– А! Так, значит, мы продолжаем сопротивляться, – сказал Блуз.

Де Словв вздохнул.

– Вы не понимаете, сэр. Союзникам надоело убивать вас. Цитадель у них в руках. Там полно боевых машин. Честное слово, сэр, некоторые предпочли бы стереть с лица земли остатки вашей армии. Это не сложнее, чем перестрелять крыс в бочонке. Вы зависите от их милости – и все-таки продолжаете атаковать. Вы штурмуете крепость, хотя она стоит на голой скале и у нее стены в сотню футов высотой. Вы делаете вылазки через реку. Вы в мешке, вам некуда деваться, союзники могут перебить вас в любую минуту – а вы ведете себя так, как будто это лишь временная неудача. Вот какова правда, сержант. Ваш отряд – всего-навсего последняя маленькая помеха.

– Выбирайте выражения, пожалуйста, – предупредил Блуз.

– Простите, сэр, но хорошо ли вы учили новейшую историю? В последние тридцать лет Борогравия как минимум по разу объявляла войну каждому из своих соседей. Все страны воюют, но Борогравия скандалит! А год назад вы снова вторглись в Злобению!

– Это они вторглись к нам, мистер де Словв.

– Вас ввели в заблуждение, лейтенант. Вы захватили Кнекскую провинцию.

– Более ста лет назад она была признана борогравской территорией по условиям Линтского договора!

– Этот договор был подписан на острие меча, сэр. И теперь в любом случае никому нет до него дела. Речь уже не только о дурацких распрях мелких властителей. Борогравцы снесли клик-башни. И перерыли тракт, по которому ездят почтовые кареты. Анк-Морпорк счел это разбойными действиями.

– Выбирайте выражения, я сказал! – воскликнул Блуз. – Я вижу, что на вашей повозке с несомненной гордостью вывешен анк-морпоркский флаг.

– Civis Morporkias sum, сэр. Я – гражданин Анк-Морпорка. Анк-Морпорк, так сказать, осеняет меня своим огромным и довольно-таки грязным крылом, хотя, пожалуй, метафора нуждается в доработке.

– Впрочем, анк-морпоркские солдаты не сумеют вас защитить.

– Вы правы, сэр. Вы можете убить меня сию секунду, – запросто ответил де Словв. – Вы это знаете, и я знаю. Но вы меня не убьете по трем причинам. Во-первых, борогравские офицеры придерживаются кодекса чести. Это общеизвестно. Поэтому они и не сдаются. Во-вторых, если прольется моя кровь, у вас будут неприятности. И, наконец, вам это не нужно, потому что всех интересует ваша судьба. Все изменилось, сэр.

– Все заинтересовались нами?

– Некоторым образом, сэр, вы нам очень помогли. В Анк-Морпорке очень удивились, когда… вы слышали о так называемой «широкой публике»?

– Нет.

Де Словв попытался объяснить. Блуз слушал с открытым ртом, а потом спросил:

– Я правильно понял? Столько людей было убито и ранено в этой проклятой войне, но до сих пор она не представляла интереса для ваших читателей? А теперь все обратили внимание на Борогравию, и только из-за нас? Из-за маленькой стычки в городке, о котором они никогда не слышали? Мы вдруг стали «маленькой отважной страной», и ваши читатели говорят, что великий Анк-Морпорк теперь должен перейти на нашу сторону?

– Да, лейтенант. Вчера вечером мы напечатали еще один выпуск. Когда я выяснил, что капитан Горенц на самом деле князь Генрих. Вы это знали, сэр?

– Конечно, нет! – огрызнулся Блуз.

– А ты, рядовой Перкс, если бы знал… ты бы пнул его… ну, сам знаешь куда?

Полли испуганно уронила кружку и взглянула на Блуза.

– Конечно, отвечай, Перкс, – подбодрил лейтенант.

– Э… да, сэр. Я бы все равно его пнул. Наверное, даже сильнее. Я защищался, сэр, – сказала Полли, тщательно избегая подробностей. Никогда не знаешь, как обойдется с ними человек вроде де Словва.

– Ну ладно, – сказал газетчик. – Тогда, думаю, тебе понравится. Наш художник Физз нарисовал это для специального выпуска. Рисунок поместили на первой странице, и мы распродали рекордное количество экземпляров.

Он протянул Полли тонкий лист бумаги, который, судя по количеству складок, прежде свернули во много раз.

Полли увидела черно-белый тщательно затушеванный рисунок. На нем была изображена гигантская фигура с огромным мечом, чудовищным моноклем и усами, похожими на вешалку. Великан грозил маленькому человечку, вооруженному сельскохозяйственным орудием, которым копают свеклу (и на острие действительно была надета свекла). По крайней мере, таково было положение действующих лиц до той минуты, пока маленький человечек, почти в точной копии кивера «Тудой-сюдой» и слегка похожий лицом на Полли, не пнул великана прямо в пах. Изо рта Полли вылетало нечто вроде воздушного шарика, на котором было написано: «Вот тебе королевские привилегии, мерзавец!» Изо рта великана – разумеется, князя Генриха – тоже вылетал шарик со словами: «О, мои наследники! Такой мелкий, а как больно!» На заднем плане какая-то толстуха в мятом бальном платье и огромном старинном шлеме прижимала обе руки к гигантской груди и устремляла на противников взгляд, полный тревоги и восхищения. Надпись на шарике гласила: «О мой кавалер! Боюсь, наша связь расторгнута!»

Поскольку все молча разглядывали картинку, де Словв встревоженно объяснил:

– Физз, э… несколько прямолинеен, но страшно популярен. Хм… Самое интересное – хотя Анк-Морпорк самый большой задира, мы тем не менее всегда питаем некоторую слабость к тем, кто дает отпор забиякам. Особенно забиякам королевской крови. Мы склонны поддерживать смельчаков, если только нам это не слишком дорого обходится.

Блуз кашлянул.

– Ты получился довольно похоже, Перкс, – хрипло сказал он.

– Я бил коленом! – возразила Полли. – И никакой толстухи там не было!

– Это Морпоркия, – сказал де Словв. – Она вроде как символизирует наш город. Правда, она не покрыта грязью и сажей.

– А я, со своей стороны, должен добавить, – сказал Блуз самым официальным голосом, – что Борогравия на самом деле больше Злобении, хотя три четверти территории и занимают бесплодные горы…

– В общем, это неважно, – ответил де Словв.

– Правда?

– Да, сэр. Здесь изображен факт. Никаких политических пристрастий. В политике, сэр, такие картинки играют большую роль. Лейтенант, о вас говорят даже командиры союзных войск, а злобенцы злы и озадачены. Если вы, герои дня, обратитесь с призывом проявить немного здравого смысла…

Лейтенант сделал глубокий вдох.

– Это нелепая война, мистер де Словв. Но я солдат. Я, как у нас говорится, «поцеловал Герцогиню». Я принес клятву верности. И не предлагайте мне ее нарушить. Я должен драться за свою страну. Мы прогоним всех захватчиков. Если в округе есть дезертиры, мы их найдем и возглавим. Мы знаем местность. Пока мы свободны, свободна и Борогравия. Вы высказались, мистер де Словв. Спасибо. Где чай, Перкс?

– Что? А. Почти готов, сэр, – Полли повернулась к костру.

Внезапная странная фантазия, глупый план. Здесь и сейчас Полли хорошо сознавала его недостатки. Как вернуть Поля домой? А вдруг он не захочет? Справится ли она? Даже если брат еще жив, как вызволить его из тюрьмы?

– Значит, вы собираетесь вести партизанскую войну? – спросил де Словв у нее за спиной. – Да вы с ума сошли.

– Нет, – ответил Блуз. – Мы поцеловали Герцогиню. Мы – солдаты.

– Ну да, – сказал де Словв. – По крайней мере, я восхищаюсь вашим боевым духом. А, Отто…

Вампир с иконографом неторопливо подошел и смущенно улыбнулся.

– Не бойтесь. У меня черная ленточка, как у вашего капрала, – сказал он. – Теперь я предпочитайт свет.

– Правда? Э… прекрасно, – ответил Блуз.

– Сделай картинки, Отто, – приказал де Словв. – Джентльменам некогда, их ждет война.

– Исключительно ради интереса, мистер де Словв, – перебил лейтенант, – но как вы отсылаете картинки в город так быстро? Магия?

– Что? – де Словв, казалось, на мгновение утратил почву под ногами. – Нет-нет, сэр. Услуги волшебников слишком дороги, и потом, командор Ваймс сказал, что в этой войне никто первым не пустит в ход магию. Мы посылаем сообщения с почтовыми голубями в нашу контору в Кнекской крепости, а оттуда их с ближайшей клик-башни отправляют в город.

– Неужели? – переспросил Блуз, выказывая гораздо больше энтузиазма, чем до сих пор. – Вы, я так понимаю, используете цифры, чтобы обозначить нужный оттенок серого?

– Майн готтс! – воскликнул Отто.

– Да… честно говоря, именно так и есть, – сказал де Словв. – Признаться, я удивлен, что вы…

– Я видел клик-башни на дальнем берегу Кнека, – объяснил Блуз, и глаза у него вспыхнули. – Отличная идея – использовать большие ящики с заслонками вместо старомодного семафора. Не ошибусь ли я, если предположу, что верхний ящик, заслонки в котором открываются раз в секунду, – это своего рода часы, которые задают темп всем остальным башням? Надо же. Я так и думал. Раз в секунду – видимо, предел скорости, поэтому, несомненно, ваши усилия теперь направлены на то, чтобы максимизировать количество информации в одном «клике»? Да, должно быть, так оно и есть. А что касается передачи изображений, то все вокруг – это так или иначе цифры, правда? Конечно, вы могли бы использовать два набора из четырех ящиков, чтобы обозначать оттенок серого, но это очень медленно. Вы не задумывались над созданием алгоритма сжатия?

Де Словв и Шрик переглянулись.

– Вы точно ни с кем об этом не говорили, сэр? – спросил газетчик.

– Но это же элементарно, – с радостной улыбкой сказал Блуз. – Я задумался над этой проблемой в связи с военными картами, которые в основном представляют собой белое пространство. Я подумал: нельзя ли обозначить требуемый оттенок в одной колонке, а в другой указать, как далеко он тянется. Что самое приятное – если карта целиком черно-белая, то вы…

– Вы никогда не были внутри клик-башни? – уточнил де Словв.

– К сожалению, нет. Я просто «рассуждаю вслух», основываясь на существовании вашей картинки де-факто. Я вижу и множество других математических… эгм… приемов, чтобы еще ускорить передачу информации, но, несомненно, вы и так уже до них додумались. Конечно, незначительная модификация могла бы, теоретически, немедленно удвоить количество информации, передаваемой с помощью кликов. И это не говоря об использовании цветных фильтров в ночное время – я уверен, что, даже если учесть дополнительную нагрузку на механизм, они серьезно увеличат пропускную способность… простите, я сказал что-то не то?

Де Словв и Отто смотрели на него остановившимся взглядом. Наконец газетчик пришел в себя.

– Э… нет-нет. Все в порядке, – сказал он. – Вы, как я вижу, быстро… улавливаете суть.

– О, все стало ясно как день, едва я задумался, – ответил Блуз. – То же самое было, когда мне пришлось реформировать делопроизводство в нашем департаменте. Люди что-нибудь придумывают, потом обстоятельства меняются, и нужно постоянно латать систему, чтобы она продолжала работать. Никто как будто не понимает, что проще создать нечто новое с нуля, чтобы примениться к обстоятельствам. Но для стороннего наблюдателя это очевидно.

– Политика тоже похожа на систему делопроизводства и клик-башни, вы так не считаете? – спросил де Словв.

Блуз нахмурился.

– Простите, я, кажется, не понимаю…

– Иногда система управления страной настолько устаревает, что только сторонний наблюдатель способен осознать необходимость коренных перемен. Согласны? – спросил де Словв и улыбнулся. А лейтенант – нет.

– Просто пища для размышлений, – сказал де Словв. – Раз уж вы намерены заявить миру о своем упорстве, вы не против, если мой коллега сделает рисунок?

Блуз пожал плечами.

– Если вам это доставит удовольствие… Конечно, рисунки – Мерзость пред Нугганом, но в наши дни трудно найти то, что не было бы Мерзостью. Скажите миру, мистер де Словв, что Борогравия не сдается. Мы не склоним голову. Мы будем драться. Так и запишите, пожалуйста, в свой блокнот. Мы будем отбиваться, покуда стоим на ногах!

– Да, но, опять-таки, могу ли я попросить…

– Мистер де Словв, вы, несомненно, слышали, что перо сильнее меча?

Де Словв выпятил грудь.

– Конечно. И я…

– Хотите проверить? Рисуйте картинку, сэр, и мои люди проводят вас обратно на дорогу.

Отто Шрик встал, поклонился Блузу и установил свой аппарат.

– Одна минутка, сэр, – сказал он.

Разумеется, не одна. Полли со страхом и волнением наблюдала, как Отто делал изображения лейтенанта в разных позах, которые Блуз считал героическими. Неприятно смотреть, как человек пытается выпятить подбородок, которого у него, по сути, нет.

– Очень впечатляюще, – сказал де Словв. – Надеюсь, вы уцелеете и увидите рисунок в газете, сэр.

– Буду ждать с крайним нетерпением, – ответил Блуз. – А теперь, Перкс, пожалуйста, отправляйся вместе с сержантом и выведи этих джентльменов на дорогу.

Отто бочком подошел к Полли, пока они шагали к повозке.

– Я должен сказайт кое-что насчет фашего фампира.

– Да?

– Ты его друг? – спросил Отто.

– Да, – ответила Полли. – А в чем дело?

– Есть один проблем…

– Он нервничает, потому что у него закончился кофе?

– Увы, если бы только поэтому… – Отто явно тревожился. – Пойми, когда фампир воздерживайт себя от кр… ну, этого самого… происходит процесс, который мы называйт «переносом». Мы заставляйт себя желать чего-нибудь другого. У меня это было не так болезненно. Я развил в себе любовь к свету и тени. Картинки – моя жизнь! Но ваш друг предпочитайт… кофе. И теперь…

– Я понимаю.

– Сомневаюсь. Наверное, он решил, что это благоразумно… и очень по-челофечески. Никто не испугается, если сказать: «Я до смерти хочу кофе» или «Я убью за чашку кофе». Но без кофе он, я боюсь… вернется к прежнему. Вы понимаете, мне трудно об этом гофорить… – Отто замолчал.

– Что вы имеете в виду – «он вернется к прежнему»?

– Сначала начнутся легкий галлюцинации. Психическая восприимчивость к самым разным воздействиям непонятно откуда. Фампиры галлюцинируют так сильно, что это бывайт заразно. Я так понимаю, именно это уже и происходит. Он может стать… эксцентричным. И так продолжайт… несколько дней. Потом барьер рухнет, и он снова станет настоящим фампиром. Вместо безфредного любителя кофе.

– Что-нибудь можно сделать?

Отто осторожно уложил ящик в заднюю часть повозки и повернулся к Полли.

– Добудь кофе… или держи под рукой дерефянный кол и большой нож. Поферь, ты окажешь ему большой услугу.

– Я не могу!

Отто пожал плечами.

– Найди того, кто сможет.

– Это потрясающе! – воскликнул де Словв, когда повозка вновь, качаясь, покатила между деревьями. – Я знаю, что клик-башни запрещены вашей религией, но лейтенанту, кажется, известно о них все.

– Я же вам сказал, сэр, он оценивает ситуацию, – сияя, заметил Джекрам. – Ум как бритва, сэр.

– Он рассуждал об алгоритмах, которые только-только начали разрабатывать наши компании, – продолжал де Словв. – Кстати, департамент, о котором он упомянул…

– Я вижу, от вас ничего не ускользнет, сэр, – сказал Джекрам. – Но тс-с. Не имею права говорить.

– Честно говоря, сержант, я всегда предполагал, что Борогравия… э… отсталая страна.

Сержант лучезарно улыбнулся.

– Пускай кажется, что мы тащимся далеко позади, сэр. Это чтобы получше разогнаться.

– Знаете, сержант, очень жаль, что такой ум пропадает даром, – продолжал де Словв, когда повозка накренилась, попав в выбоину. – Время героев, легендарных последних боев и неувядаемой славы прошло. Окажите лейтенанту услугу и попытайтесь объяснить это, хорошо?

– Даже не посмею и мечтать, сэр, – ответил Джекрам. – Вот дорога, сэр. Куда вы теперь?

– В долину Кнека, сержант. Я собрал материал для хорошей статьи. Спасибо. Разрешите пожать вам руку.

– Приятно слышать, сэр, – Джекрам протянул руку. До Полли донеслось слабое позвякивание монет, перешедших из ладони в ладонь. Де Словв взял вожжи.

– Должен предупредить, сержант, что мы скорее всего пошлем материалы голубем, где-то через час, – сказал он. – Нам придется сообщить, что у вас пленные.

– Не беспокойтесь, сэр, – ответил Джекрам. – Когда их дружки явятся на помощь, мы уже будем на полпути в горы. Наши горы.

Они расстались. Джекрам смотрел вслед, пока повозка не скрылась из виду, а потом повернулся к Полли.

– Ох уж эти хорошие манеры, – сказал он. – Ты видел? Он меня оскорбил – дал мне на чай! – сержант взглянул на монеты. – Хм… пять морпоркских долларов? По крайней мере, этот хмырь умеет оскорблять красиво, – добавил он, и деньги с необыкновенной скоростью исчезли в недрах мундира.

– По-моему, он хотел помочь нам, сержант, – заметила Полли.

Джекрам промолчал.

– Ненавижу проклятый Анк-Морпорк, – сказал он. – Кто они такие, чтобы нас учить? Какая нам разница, что они думают?

– Вы думаете, мы действительно сможем объединить дезертиров, сержант?

– Нет. Если они сбежали один раз, кто помешает им повторить? Они наплевали на Герцогиню, когда удрали. Вторым поцелуем здесь дела не поправишь. Поцеловать Герцогиню можно только раз.

– Но лейтенант Блуз…

– Пускай занимается своими циферками. Он считает себя солдатом, хотя в жизни не бывал на поле боя. Вся эта чушь, которую он наговорил твоему газетчику про славу или смерть… вот что я скажу, Перкс. Смерть я видел столько раз, что сбился со счету, а Слава мне на глаза еще не попадалась. Так что пускай эти олухи поищут там, где нас нет.

– Он никакой не «мой газетчик», – ответила Полли.

– Ну да, ну да, но ты-то ловко пишешь и читаешь, – проворчал Джекрам. – Нельзя доверять людям, которые все записывают. Газетчики творят черт-те что: пишут обо всем, что творится в мире, и вдруг оказывается, что ты на самом деле ничего не знаешь.

Они вернулись в балку. Новобранцы выбрались из разнообразных укрытий. Большинство сгрудились вокруг газеты. Полли впервые увидела Рисунок.

Они действительно получились неплохо, особенно Маникль и Уолти. Сама Полли оказалась почти полностью скрыта массивной тушей Джекрама. Но на заднем плане виднелись мрачные кавалеристы, и их лица были очень красноречивы.

– Холтер нарисовали красиво, – сказала Игорина, которая почти не шепелявила, когда поблизости не было начальства.

– Как вы думаете, если я сохраню картинку, это будет Мерзость пред Нугганом? – нервно спросила Маникль.

– Может быть… – рассеянно ответила Полли. – Почти все на свете – Мерзость.

Она увидела под рисунком текст. Он пестрел выражениями вроде «отважные крестьянские парни», «унизительное поражение лучших злобенских бойцов» и «заноза в».

Неудивительно, что поднялся такой шум.

Полли полистала газету, обнаружив странные истории о местах, о которых она никогда не слышала, и изображения людей, которых она не знала. Но одну страницу полностью занимал серый текст с заголовком крупными буквами, который гласил:

ПОЧЕМУ ЭТО БЕЗУМНОЕ ГОСУДАРСТВО НУЖНО ОСТАНОВИТЬ

В изумлении она мгновенно выхватила несколько фраз из моря букв. «Бесчестные вторжения в соседние страны», «обезумевшие поклонники сумасшедшего бога», «заносчивые забияки», «попрание законов», «плевок в лицо общественному мнению»…

– Парни, не читайте эту чушь, вы же не знаете, откуда она взялась, – бодро сказал Джекрам, возникая за спиной. – Это наверняка сплошное вранье. Мы отправляемся… Капрал Маладикт!

Маладикт, появившийся из зарослей, лениво отсалютовал. На нем по-прежнему было одеяло.

– Во что ты превратил свою форму?!

– Она на мне по-прежнему, сержант. Мы ведь не хотим, чтобы нас увидели? А так мы станем частью джунглей.

– Это не джунгли, а лес, капрал! Если все снимут форму, то как же, черт возьми, отличить врагов от друзей?

Маладикт закурил, прежде чем ответить.

– Я так понимаю, сержант, – сказал он, – что враги – все, кроме нас.

– Минутку, сержант, – сказал Блуз, оторвавшись от газеты и с интересом глядя на необычное явление. – В древние времена действительно были прецеденты. Генерал Сон-Цзе-Си-Яй совершил марш-бросок, замаскировав свою армию под поле подсолнухов, а генерал Тактикус однажды велел батальону переодеться елками.

– Подсолнухи? – переспросил Джекрам с нескрываемым презрением.

– И в обоих случаях они одержали победу, сержант.

– Ни мундиров, ни кокард, ни нашивок, сэр?

– Наверное, сержант, вы бы могли стать самым большим цветком, – ответил Блуз без тени улыбки на лице. – Не сомневаюсь, вам приходилось вести военные действия ночью, когда не видно знаков различия.

– Да, сэр, однако ночь есть ночь… а подсолнухи есть подсолнухи, сэр! Я ношу этот мундир почти пятьде… почти всю свою жизнь, сэр! Расхаживать без формы – прямое бесчестие, сэр! Это – удел шпиона, сэр! – Лицо Джекрама из красного сделалось багровым, и Полли с удивлением увидела слезы у него на глазах.

– Разве можно быть шпионами в собственной стране, сержант? – спокойно спросил Блуз.

– ЛТ прав, – заметил Маладикт.

Джекрам развернулся, как бык, увидевший красную тряпку, но, к удивлению Полли, тут же расслабился. Впрочем, удивление продлилось недолго. Она раскусила сержанта. Сама не понимая почему, Полли читала Джекрама как открытую книгу. Дело было в глазах. Джекрам мог врать с ангельски честными и спокойными глазами. А если казалось, что он уступает, то, несомненно, чтобы наверстать впоследствии.

– Ладно, ладно, – сказал Джекрам. – Ей-богу, я не из тех, кто оспаривает приказы.

И его глаза сверкнули.

– Вот и хорошо, сержант, – ответил Блуз.

Джекрам подобрался.

– Но я не хочу переодеваться подсолнухом!

– Слава богу, в этих краях растут только елки, сержант.

– Верно подмечено, сэр, – Джекрам повернулся к ошарашенным новобранцам. – Вы слышали офицера! Пора наряжать елку, дети мои!

Прошел час. Насколько понимала Полли, они сначала направились к горам, потом описали широкий полукруг и в конце концов вновь оказались лицом в ту сторону, куда шли, но несколькими милями дальше. Кто их вел? Блуз? Или он предоставил это Джекраму? Впрочем, никто не жаловался.

Лейтенант объявил привал в березняке, густота которого немедленно увеличилась вдвое. Поскольку ярко-красный и белый отчетливо выделяются на серо-зеленом фоне, маскировка явно оказалась успешной. Все прочее язык бессилен описать.

Яшма соскребла с себя краску и оказалась серо-зеленой сама по себе. Игорина напоминала шагающую метелку. Уолти Гум дрожала как осиновый лист, и ее веточки непрерывно шелестели. Остальные замаскировались более или менее успешно. Полли гордилась собственным результатом. Что касается Джекрама… с тем же успехом можно было маскировать огромный красный мяч. Полли подозревала, что он тайком начистил пуговицы. У каждого дерева на ветке или в руке была кружка с чаем. В конце концов, они остановились на пять минут.

– Солдаты, – сказал Блуз, как будто только что пришел к такому выводу. – Вы, должно быть, решили, что мы направляемся в горы, чтобы возглавить армию дезертиров. На самом деле я прибег к уловке, чтобы сбить с толку мистера де Словва. – Он помолчал, словно ожидая реакции. Все уставились на него, и лейтенант продолжал: – На самом деле мы продолжаем путь в долину Кнека. Меньше всего враг ожидает от нас этого.

Полли посмотрела на сержанта. Джекрам ухмылялся.

– Хорошо известно, что небольшой легковооруженный отряд может проникнуть туда, куда не пробраться батальону, – сказал Блуз. – И мы будем именно таким отрядом! Я прав, сержант Джекрам?

– Да, сэр!

– Мы обрушимся на малочисленные отряды противника, как молния!

– Да, сэр!

– А если завидим превосходящие силы, то тихонько растворимся в лесу…

– Да, сэр!

– Мы проскользнем мимо вражеских часовых…

– Так точно, сэр, – ответил Джекрам.

– …и выхватим Кнекскую крепость у них из-под носа!

Джекрам расплескал чай по всей поляне.

– Враги чувствуют себя неуязвимыми только потому, что в их распоряжении укрепленный форт, который стоит на скалистом утесе и окружен стенами в сто футов высотой и двадцать толщиной, – продолжал Блуз, как будто не замечая, что с окрестных деревьев капает чай. – Но противника ждет сюрприз!

– Все в порядке, сержант? – шепнула Полли. Джекрам издавал горлом какие-то странные звуки.

– У кого-нибудь есть вопросы? – спросил Блуз.

Игорина подняла ветку.

– А как же мы попадем внутрь, сэр?

– Хороший вопрос, – ответил лейтенант. – В должное время вы узнаете.

– Воздушная кавалерия, – произнес Маладикт.

– Прошу прощения, капрал?

– Летательные аппараты, сэр, – сказал Маладикт. – Враг не знает, откуда нас ждать. Сядем на удобной площадке, замочим их и смоемся.

Блуз слегка наморщил лоб.

– Летательные аппараты?.. – переспросил он.

– Я видел такую картинку в книге некоего Леонарда Щеботанского. Что-то вроде… летающей мельницы. Похоже на большой штопор в небе.

– Сомневаюсь, что они нам понадобятся. Хотя… спасибо за совет, – сказал Блуз.

– Сэр, нам самим того и гляди вставят штопор! – вмешался Джекрам. – Это просто кучка новобранцев! Про честь и свободу вы толкали для газетчика, ведь так, сэр? Отличная идея. Все правильно, пошли в Кнекскую долину. Проберемся туда незаметно и присоединимся к остальным. Именно там наше место, сэр. Неужели вы всерьез надеетесь захватить крепость? Да я бы и с тысячей солдат не рискнул.

– Я рискну с полудюжиной, сержант.

У Джекрама глаза полезли на лоб.

– Правда, сэр? И что, например, сделает рядовой Гум? Подрожит на них? А юный Игорь зашьет? А рядовой Холтер напугает взглядом? Они, конечно, многообещающие ребята… но не мужчины!

– Генерал Тактикус сказал, что исход боя порой зависит от поступков одного-единственного человека в нужное время и в нужном месте, сержант, – спокойно ответил Блуз.

– Да, но еще хорошо бы, чтоб солдат у тебя было больше, чем у противника, – возразил Джекрам. – Сэр, мы должны присоединиться к остаткам нашей армии. Может быть, она в ловушке, а может быть, и нет. Враги якобы расхотели нас убивать? Чушь какая. Война идет до победы, сэр. Если враг перестал атаковать, так это потому, что он боится. Мы должны быть в Кнекской долине. Там самое место для молодых солдат. Там они кое-чему научатся. Враг их ищет, сэр!

– Если генерал Фракк среди пленных, его держат в крепости, – сказал Блуз. – Кажется, когда-то вы служили под его командованием, сержант?

Джекрам помедлил.

– Да, сэр, – наконец ответил он. – И это был самый тупой лейтенант на моей памяти за одним только исключением.

– Я уверен, что в крепости есть потайной ход, сержант.

Полли вздрогнула. Если Поль жив, он в крепости. Она поймала взгляд Маникль. Та кивнула. Она думала о том же самом. Маникль не распространялась о своем… женихе, и Полли гадала, насколько официальной была помолвка.

– Разрешите обратиться, сержант? – сказала она.

– Слушаю, Перкс.

– Я бы попробовал пробраться в крепость, сержант.

– Перкс, ты добровольно вызываешься штурмовать самую большую и укрепленную цитадель в пределах пятисот миль? В одиночку?

– Я тоже пойду, – сказала Маникль.

– Ах, уже двое? Да, теперь победа обеспечена.

– И я, – сказала Уолти Гум. – Так велела Герцогиня.

Джекрам окинул взглядом худенькое личико Уолти и ее бесцветные глаза, вздохнул и повернулся к Блузу.

– Давайте двигать отсюда, сэр. Обсудим потом. По крайней мере, мы так или иначе идем в долину, это первая остановка на пути в ад. Перкс и Игорь, вперед. Маладикт?

– Йо!

– Э… разведай, что там дальше.

– Усёк!

– Вот и хорошо.

Вампир прошел мимо Полли, и мир на секунду изменился. Лес стал зеленее, небо серее, над головой послышался шум, нечто вроде «хоп-хоп-хоп-хоп-хоп»… а потом все пропало.

Вампирьи галлюцинации бывают заразными, вспомнила Полли. Что творилось в голове Маладикта? Полли поспешила вперед, к Игорине, и они снова зашагали через лес.

Пели птицы. Человеку, который не разбирался в птичьем пении, оно могло показаться совершенно мирным, но Полли различала вблизи сигналы тревоги, вдали – посягательства на чужую территорию и повсюду – признаки любовного помешательства. Все это в значительной мере портило удовольствие[23].

– Полли… – позвала Игорина.

– Да?

– Ты могла бы убить человека, если бы пришлось?

Полли очнулась.

– Да что это за вопрос?..

– Именно тот, который задают шолдату, – ответила Игорина.

– Не знаю… Наверное, да, если бы на меня напали. Во всяком случае, я бы постаралась ударить посильнее, чтобы противник не встал. А ты?

– Мы высоко ценим чужую жизнь, Полли, – торжественно сказала Игорина. – Так легко кого-нибудь убить – и почти невозможно оживить.

– Почти?

– Ну, если у тебя нет хорошего молниеотвода. А если есть, то все равно человек не будет прежним. К нему начинают прилипать столовые приборы.

– Игорина, что ты вообще здесь делаешь?

– Наш клан… не одобряет, если девушки чересчур интересуются Великим Деланием, – Игорина опустила глаза. – Как говорит моя мама, «сиди и шей». Конечно, иголки – это замечательно, но я-то знаю, что хорошо умею резать! Особенно если нужна деликатность. И, по-моему, женщина на операционном столе почувствует себя намного спокойнее, если будет знать, что, пересадку… э… запчастей проводит женская рука. Вот я и решила, что работа в полевых условиях окончательно убедит моего отца. Солдаты не очень-то привередливы, когда дело касается спасения жизни.

– По-моему, все мужчины на свете одинаковы, – сказала Полли.

– Изнутри – несомненно.

– Э… и ты действительно можешь прирастить волосы обратно?

Полли видела их в склянке, на привале. Они курчавились, лежа в какой-то зеленой жидкости, и походили на диковинные водоросли.

– Конечно. Пересадка скальпа – несложная штука. Пару минут пощиплет, и все.

Среди деревьев что-то мелькнуло и превратилось в Маладикта. Подойдя ближе, он поднес палец к губам и с серьезным видом шепнул:

– Узкоглазые идут за нами!

Полли и Игорина переглянулись.

– Какие еще узкоглазые?

Маладикт уставился на них и рассеянно потер лоб.

– Э… простите. Я… ребята, за нами следят. Я это знаю.

Солнце садилось. Полли выглянула из-за выступа и посмотрела в ту сторону, откуда они пришли. Она увидела дорогу, золотисто-алую в вечернем свете, на которой не было ни души. Отряд выбрался на каменистую площадку близ вершины очередного круглого холма: на одном из его склонов оказалось потайное местечко, со всех сторон окруженное зарослями. Удобный наблюдательный пункт для того, кто хочет смотреть по сторонам, оставаясь незамеченным. Судя по старому кострищу, совсем недавно кто-то именно так и подумал.

Маладикт сидел, обхватив голову руками, а по бокам – Джекрам и Блуз. Они пытались понять, но безуспешно.

– Значит, ты ничего не слышал? – спросил Блуз.

– Нет.

– И не видел, и не чуял? – подхватил Джекрам.

– Нет! Я же сказал! Но кто-то за нами идет! И наблюдает!

– Но если ты не… – начал лейтенант.

– Я вампир! – огрызнулся Маладикт. – Вам придется поверить!

– Я верю, шержант, – сказала Игорина, стоя за спиной у Джекрама. – Мы, Игори, часто пришлуживаем вампирам. В штрешшовой шитуации их личное проштранство шпошобно рашширяться на дешять миль!

Как всегда, наступило молчание. Чтобы понять речь Игоря, нужно задуматься.

– Штрешшовой?.. – переспросил Блуз.

– Знаете, какое ощущение, когда на тебя кто-нибудь смотрит? – с трудом выговорил Маладикт. – Так вот, сейчас то же самое, только в тысячу раз сильнее. И это не просто ощущение. Я точно знаю!

– Нас многие ищут, капрал, – сказал Блуз, ласково похлопывая его по плечу. – Но вовсе не факт, что найдут.

Полли, глядя на залитую золотым светом долину, открыла рот, чтобы заговорить. Но он пересох, и она не смогла произнести ни слова.

Маладикт стряхнул руку Блуза.

– Это… существо нас не ищет! Оно точно знает, где мы!

Полли набрала слюны, и наконец ей удалось крикнуть:

– Я что-то вижу!

Оно мелькнуло и исчезло. Полли могла поклясться, что существо сливалось с вечерним сумерками и оказалось заметно лишь благодаря легким, едва уловимым колебаниям света и тени.

– Э… или нет, – промямлила она.

– Мы все не выспались и слегка «умотались», – сказал Блуз. – Давайте немного расслабимся.

– Мне нужен кофе! – застонал Маладикт, качаясь туда-сюда.

Полли, прищурившись, посмотрела вдаль. Ветерок качал деревья, с веток невесомо слетали красно-золотые листы. Пусть на мгновение, но ей показалось… Полли встала. Если слишком долго рассматривать тени и колыхание веток, увидишь что угодно. Это все равно как глядеть на картинки в пламени.

– Так, – сказала Маникль, хлопоча над костром. – Думаю, сойдет. Во всяком случае, пахнет как кофе. Ну… почти. Почти как кофе, если бы его делали из желудей.

Она поджарила желуди. В лесу в это время года их было полно, и все знали, что поджаренные молотые желуди могут заменить кофе. Полли согласилась, что попытка не пытка, но на ее памяти никто еще, будь у него выбор, не говорил: «Нет, я больше в жизни не притронусь к этому ужасному кофе, дайте мне, пожалуйста, заменитель из жареных желудей с плавающими хрустящими кусочками!»

Она взяла кружку у Маникль и отнесла вампиру. Как только она наклонилась над Маладиктом, мир изменился…

…хоп-хоп-хоп-хоп…

Небо затянуло пыльной пеленой, и солнце превратилось в кроваво-красный диск. На секунду Полли увидела их – огромные летающие штопоры, которые парили в воздухе и медленно спускались прямо к ней…

– Он видит чужими глазами, – прошептала Игорина.

– Что?

– Ну… это чьи-то воспоминания. Мы про них ничего не знаем, они могут взяться откуда угодно. Вампиры в таком состоянии подвержены самым разным воздействиям. Дай ему кофе, пожалуйста!

Маладикт схватил кружку и проглотил содержимое так быстро, что оно потекло по подбородку. Полли и Игорина смотрели, как он пьет.

– На вкус как грязь, – сказал он, отставляя кружку.

– Да… но тебе лучше?

Маладикт поднял глаза и моргнул.

– Ох боги, какое жуткое варево.

– Мы в лесу или в джунглях? Ты видишь летающие штопоры? – спросила Игорина. – Сколько пальцев я показываю?

– Игорь не должен задавать такой вопрос, – поморщившись, заметил Маладикт. – Но… ощущения уже не такие сильные. Я втянусь. Меня уже не плющит.

Полли посмотрела на Игорину. Та пожала плечами и сказала: «Вот и хорошо», – а потом жестом отозвала Полли в сторонку.

– Он… или она… уже на пределе, – шепнула Игорина.

– Как и все мы, – ответила Полли. – Мы почти не спим.

– Ты ведь понимаешь, что я имею в виду. Э… я взяла на себя смелость и… приготовилась.

Игорина распахнула мундир лишь на долю секунды, но Полли увидела нож, деревянный кол и молоток – в аккуратно пришитых кармашках.

– Но ведь до этого не дойдет, правда?

– Надеюсь, – сказала Игорина. – Но если дойдет… я – единственная, кто наверняка попадет в сердце. Люди думают, что оно гораздо левее…

– До этого не дойдет, – твердо заявила Полли.

Небо алело. Война была в дне пути.

Полли прокралась вдоль гребня с заварочным чайником. Именно чай помогал им держаться на ногах и не терять голову. Ну… до некоторой степени. Взять, к примеру, Холтер и Тьют. Неважно, кто из них стоял в дозоре – вторая всегда была рядом. И теперь они сидели бок о бок на упавшем дереве и смотрели вниз с холма, держась за руки. Холтер и Тьют всегда держались за руки, когда думали, что никто их не видит. Но Полли казалось, что они держатся за руки не как друзья. Так человек, упавший в пропасть, цепляется за своего спасителя, потому что отпустить – значит свалиться.

– Чай готов, – дрожащим голосом произнесла она.

Девушки обернулись, и Полли зачерпнула кружкой дымящийся чай.

– Знаете, – тихонько сказала она, – никто вас не возненавидит, если вы сегодня сбежите.

– Что ты имеешь в виду, Оззи? – спросила Тьют.

– Ну… зачем вам в Кнекскую долину? Вы же вырвались из школы и теперь вольны идти куда угодно. Ей-богу, вы можете тихонько ускользнуть…

– Мы остаемся, – мрачно сказала Холтер. – Мы уже решили. Куда нам идти? Особенно теперь, когда за нами кто-то следит.

– Может, это зверь какой, – предположила Полли и сама себе не поверила.

– Звери так себя не ведут, – возразила Холтер. – И Маладикт бы не стал волноваться. Наверное, опять шпионы. Ну, так мы их встретим.

– Никто не вернет нас обратно в школу, – добавила Тьют.

– Э… ну ладно, – сказала Полли, отходя. – Тогда я пойду. Никто не захочет пить холодный чай.

Она заспешила по холму. Когда Тьют и Холтер сидели вдвоем, Полли чувствовала себя нарушителем границы.

Уолти караулила в маленькой лощинке и с привычным, странно напряженным выражением лица рассматривала заросли. Полли подошла, и Гум обернулась.

– А, Полли. У меня хорошие новости.

– Здорово, – устало отозвалась та. – Я люблю хорошие новости.

– Герцогиня разрешает нам не носить канифасовые платки.

– Что? Ах, да. Очень хорошо.

– Но только потому, что мы служим Высшей Цели, – продолжала Уолти. Блуз умел говорить с кавычками, а она умела говорить заглавными буквами.

– Хорошо, – повторила Полли.

– Знаешь, Полли, – сказала Уолти, – я думаю, мир стал бы намного лучше, если бы им правили женщины. Тогда не было бы войн. Конечно, Завет скажет, что это – Неимоверная Мерзость пред Нугганом. Но, наверное, он ошибается. Я спрошу у Герцогини. Благослови кружку, из которой я буду пить, – добавила она.

– Э… да.

Полли задумалась, чего нужно бояться больше – Маладикта, который вот-вот превратится в голодное чудовище, или Уолти, чей незримый путь близится к концу. Судомойка подвергала Книгу Нуггана критическому анализу и разговаривала с иконой. От такого бывают некоторые… трения. Люди, ищущие истину, гораздо приятнее тех, кто считает, что уже нашел ее.

И потом, подумала Полли, глядя на Уолти, – только тот, кто плохо знает женщин, способен сказать, что мир станет лучше, если женщины будут им править. По крайней мере, тот, кто плохо знает женщин определенного возраста. Взять хоть канифасовые платки. Женщины обязаны покрывать голову по пятницам, хотя об этом ничего не говорится в Книге, такой неверо… нет, прямо-таки чертовски суровой по многим другим вопросам. Просто таков обычай. Так делают, потому что так делали всегда. А если девушка забывает или не желает повязывать платок, старухи принимаются за нее. Глаза у них ястребиные, они буквально видят сквозь стены. И мужчины слушаются старых ведьм, потому что не хотят их злить, ведь тогда старухи примутся следить за ними. Значит, придется побить виновную, хоть и неохотно. Всякий раз, когда идет публичное наказание, особенно порка, в первом ряду непременно стоят старухи, посасывая мятные леденцы.

Полли оставила платок дома. В «Герцогине» она послушно носила его по пятницам, но лишь потому, что следовать обычаю было проще, чем отказаться. Она поклялась, что никогда больше не станет этого делать, если вернется.

– Э… Уолти, – сказала она.

– Да, Полли?

– Ты вроде как на прямой связи с Герцогиней?

– Мы разговариваем, да, – задумчиво ответила Уолти.

– А ты бы не могла попросить у нее кофе? – жалобно сказала Полли.

– Герцогиня двигает только маленькие, очень маленькие предметы.

– Хотя бы несколько зерен! Уолти, нам очень нужен кофе. Сомневаюсь, что желуди его заменят.

– Я помолюсь, – пообещала Уолти.

– Спасибо. Помолись, – сказала Полли и, как ни странно, ощутила проблеск надежды. Маладикт страдал от галлюцинаций, а Уолти обладала уверенностью, способной гнуть железо. А это прямо противоположно галлюцинациям. Уолти словно видела то, что было скрыто от всех остальных.

– Полли, – окликнула Уолти.

– Что?

– Ты не веришь в Герцогиню? В настоящую Герцогиню, а не в ваш трактир.

Полли взглянула в худенькое, острое, напряженное личико.

– Ну… говорят, что она умерла… и я молилась ей, когда была маленькая, но, раз уж ты спросила… э… я не очень верю, что…

– Она стоит прямо у тебя за спиной. За правым плечом.

Воцарилась тишина. Полли обернулась.

– Никого не вижу, – сказала она.

– Я рада за тебя, – Уолти протянула ей пустую кружку.

– Но я никого не увидела!

– И все-таки ты обернулась.

Полли никогда не расспрашивала о Работной школе. По определению, она была Хорошей Девочкой. Ее отец пользовался влиянием в городке, а она прилежно работала, почти не зналась с парнями, а главное, отличалась умом. В достаточной мере, чтобы каждый день делать все то, что и остальные люди, выросшие в атмосфере монотонного, нерассуждающего безумия, то есть в Мунце. Полли знала, что замечать, а чего не замечать, когда повиноваться, а когда притворяться, когда говорить, а когда держать язык за зубами. Она постигла науку выживания. Как большинство девушек. Но если девушка бунтовала, или отличалась опасной честностью, или болела чем-то необычным, или была нежеланным ребенком, или обращала на молодых людей больше внимания, чем считали допустимым старухи, или, самое страшное, плохо умела считать… тогда она отправлялась в Школу.

Полли не знала, что там творилось, но воображение услужливо заполняло брешь. Она задумалась, как меняет человека эта проклятая мясорубка. Крепких, как Холтер, Школа закаляла и снабжала прочной броней. Что касается Тьют… трудно сказать. Она была тихой и застенчивой, пока в ее глазах не отражался свет пламени, а иногда он вспыхивал, даже если поблизости не было никакого огня. Но такие, как Уолти… Когда с тобой плохо обращаются, сажают под замок, морят голодом, бьют и унижают Нугган знает как (да, подумала Полли, Нугган скорее всего знает как), когда вынуждают глубже и глубже уходить в себя… что ты там найдешь?

И тогда ты смотришь из этой глубины на единственную улыбку, которую видела в жизни.

Последним в дозоре стоял Джекрам, потому что Маникль готовила. Он сидел на обомшелом валуне, с арбалетом на коленях, и что-то рассматривал. Он резко обернулся, когда Полли подошла, и она успела заметить золотой блеск, прежде чем непонятный предмет скользнул за ворот.

Сержант опустил арбалет.

– Топаешь как слон, Перкс, – сказал он.

– Простите, сержант, – ответила Полли, хотя и знала, что шла тихо. Джекрам взял кружку и указал на склон холма.

– Видишь вон тот куст, Перкс? Справа от бревна.

Полли прищурилась.

– Вижу, сержант.

– Ничего не замечаешь?

Полли вновь напрягла зрение. Что-то явно было не так, иначе Джекрам не стал бы спрашивать. Она сосредоточилась.

– У куста странная тень, – наконец сказала она.

– Молодчина. Потому что за ним сидит наш незваный гость. Он наблюдает за мной, а я за ним. И больше ничего. Он удерет, как только кто-нибудь двинется. И он слишком далеко, чтобы всадить в него стрелу.

– Это враг?

– Вряд ли.

– Друг?

– В любом случае нахальный стервец. Ему плевать, что я его засек. Ступай в лагерь, парень, и принеси-ка тот большой лук… Вон он!

Тень исчезла. Полли вглядывалась в лес, но вечерний свет уже слабел, и между деревьев ползли сумерки.

– Это волк, – сказал Джекрам.

– Вервольф? – уточнила Полли.

– С чего ты взял?

– Сержант Тауэринг сказал, что в отряде вервольф. А я уверен, что нет. Мы бы это уже выяснили. Наверное, вервольфа видел Тауэринг и его люди.

– В любом случае тут ничего не поделаешь, – сказал Джекрам. – Серебряная стрела не помешала бы, но где ж ее возьмешь.

– А ваш шиллинг, сержант?

– Думаешь, можно убить оборотня кусочком олова?

– У вас есть настоящий шиллинг, сержант. Вы его носите на шее вместе с золотым медальоном.

Если уверенность Уолти гнула железо, то взгляд Джекрама его плавил.

– Не твое дело, Перкс, что я ношу на шее. И если кто-нибудь попытается забрать у меня шиллинг, я буду пострашнее вервольфа. Понял?

Он смягчился, увидев испуганное лицо Полли.

– Когда поедим, пойдем дальше и найдем для отдыха местечко получше. Там, где проще обороняться.

– Все устали, сержант.

– Поэтому я и хочу, чтобы вы были на ногах и при оружии, если наш гость вернется с друзьями, – сказал Джекрам.

Он проследил взгляд Полли. Золотой медальон вновь выскользнул из-за ворота и виновато покачивался на цепочке. Сержант поспешно сунул его обратно.

– На память… об одной девушке, – сказал он. – Не спрашивай. Это было очень давно.

– Я ни о чем и не спрашивал, сержант, – отступив на шаг, произнесла Полли.

Джекрам опустил плечи.

– Верно, парень. Не спрашивал. И я тоже тебя ни о чем не спрашиваю. Хорошо бы нам раздобыть для капрала кофе.

– Согласен, сержант.

– А наш руперт мечтает о лавровом венке, Перкс. Такой-разэтакий герой, навязался на нашу голову. Ничего не соображает, драться не умеет… никакого прока, черт возьми. Он только и думает о героической последней схватке и о медали, какую пошлют его старушке матери. Я пережил несколько героических последних схваток, парень, и вот что тебе скажу: это просто бойня. Блуз ведет вас на смерть, помяни мое слово. Что вы тогда будете делать? Да, нам пришлось разок-другой подраться, но это еще не война. Думаете, у вас хватит силенок выстоять, когда встретятся сталь и плоть?

– Вы ведь выстояли, сержант, – ответила Полли. – Вы сказали, что пережили несколько героических последних схваток.

– Да, парень, но сталь была в руках у меня.

Полли шагала обратно по склону. А мы ведь еще даже не добрались до Кнека, думала она. Сержант вспоминает девушку, которую когда-то оставил… ну, это нормально. Холтер и Тьют думают только друг о друге… ничего удивительного, после Работной-то школы… а что касается Уолти…

Полли задумалась, выжила бы в Школе она сама. Огрубела бы, как Холтер, или наглухо замкнулась изнутри, как те безымянные служанки, которые приходили, уходили и работали что есть сил? Или, может быть, она превратилась бы в подобие Уолти и нашла потайную дверь в собственной голове? «Пускай я ничтожна, но я говорю с богами».

…Уолти сказала, что не имеет в виду трактир. А разве Полли говорила ей про «Герцогиню»? Нет. Впрочем, она рассказала Холтер. Вот и объяснение. Все понятно. Холтер, должно быть, обмолвилась при Уолти. Ничего странного… не считая того, что с Уолти почти никто не разговаривал, потому что это было очень трудно. Она держалась слишком напряженно и скованно. Но это – единственное объяснение. Ну да. Иных просто не должно быть.

Полли вздрогнула и вдруг поняла, что кто-то идет рядом. Она подняла глаза и застонала.

– Ты ведь моя галлюцинация?

– ДА. ВЫ ВСЕ В СОСТОЯНИИ ОБОСТРЕННОЙ ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТИ, ВЫЗВАННОЙ ОБЩИМ ПСИХИЧЕСКИМ СОСТОЯНИЕМ И НЕДОСТАТКОМ СНА.

– Если ты – галлюцинация, откуда ты это знаешь?

– Я ЗНАЮ, ПОТОМУ ЧТО ТЫ ЗНАЕШЬ. Я ПРОСТО МОГУ ЛУЧШЕ СФОРМУЛИРОВАТЬ.

– Я ведь не умру, правда? В смысле, не прямо сейчас?

– НЕТ. НО ТЕБЯ ВЕДЬ ПРЕДУПРЕДИЛИ, ЧТО ТЫ КАЖДЫЙ ДЕНЬ БУДЕШЬ ИДТИ БОК О БОК СО СМЕРТЬЮ.

– Э… да. Так сказал капрал Шкаллот.

– МЫ С НИМ СТАРЫЕ ДРУЗЬЯ. ОН, ТАК СКАЗАТЬ, ПОСТУПАЕТ КО МНЕ В РАССРОЧКУ.

– А ты не мог бы стать… менее видимым?

– КОНЕЧНО. ВОТ ТАК ЛУЧШЕ?

– И чуть тише, если можно.

Воцарилось молчание. Видимо, оно и было ответом.

– И почистись, – сказала Полли в пустоту. – А мантию не помешало бы выстирать.

Никто не ответил, но ей стало немного легче.

Маникль приготовила говяжье рагу с клецками и травами. Невероятно вкусное. И вдобавок загадочное.

– Не припомню, чтобы нам встречалась корова, рядовой, – сказал Блуз, протягивая тарелку за второй порцией.

– Э… так точно, сэр.

– Тем не менее ты раздобыл говядину?

– Э… да, сэр. Когда приехал тот газетчик… ну, пока вы разговаривали… я подобрался к его тележке и заглянул…

– У человека, который занимается такими вещами, есть название, рядовой, – строго заметил Блуз.

– Да, он называется «интендант», Маникль, – сказал Джекрам. – А если газетчик проголодается, пусть закусит своим блокнотом, правда, лейтенант?

– Э… да, – осторожно ответил Блуз. – Да, конечно. Хвалю за инициативу, рядовой.

– Я это не сам придумал, сэр, – бодро откликнулся Маникль. – Мне сержант сказал.

Полли застыла, не донеся ложку до рта, и перевела взгляд с Джекрама на Блуза.

– Вы учите солдат мародерству, сержант? – уточнил Блуз.

Отряд дружно ахнул. Будь это трактир, завсегдатаи уже спешили бы к выходу, а Полли помогала бы отцу снимать бутылки с полок.

– Не мародерству, сэр. О нет, – ответил Джекрам, спокойно облизывая ложку. – Согласно Уставу Герцогини, статья 661, раздел 1-с, параграф I, сэр, это называется «военная добыча», поскольку помянутая тележка является собственностью Анк-Морпорка, каковой поддерживает и подстрекает врага. Захватывать военную добычу разрешено, сэр.

На мгновение они сомкнулись взглядами, и Блуз полез в ранец. Полли увидела, как он вытащил небольшую толстую книжку.

– Статья 661, – пробормотал он, взглянув на сержанта, и принялся листать плотные блестящие страницы. – 661. Грабеж, мародерство и военная добыча. Так-так… Вы правы. Кстати говоря… вы остались в строю, сержант Джекрам, сославшись на статью 796, если не ошибаюсь…

Стояла тишина, нарушаемая только шелестом страниц. Полли вспомнила, что никакой статьи 796 не существует. Неужели из-за этого они погрызутся?

– 796, 796… – негромко произнес Блуз. – А.

Он уставился на страницу, а Джекрам на него.

Лейтенант закрыл книгу с мягким хлопком.

– Совершенно верно, сержант, – бодро сказал он. – Я потрясен вашими энциклопедическими познаниями по части устава.

Джекрам стоял как громом пораженный.

– Что?..

– Вы процитировали почти слово в слово, сержант, – сказал Блуз, и глаза у него сверкнули. Полли вспомнила, как он смотрел на пленного капитана Горенца. Теперь у лейтенанта был точно такой же взгляд, и он гласил: «Последнее слово осталось за мной».

Подбородки Джекрама задрожали.

– Вы что-то хотите добавить, сержант? – спросил Блуз.

– Э… нет, сэр, – ответил Джекрам, хотя на лице у него было недвусмысленно написано объявление войны.

– Мы снимемся, когда выйдет луна, – сказал Блуз. – До тех пор нужно немного отдохнуть. А потом… надеюсь, нас ждет победа.

Он кивнул отряду и пошел туда, где Полли расстелила ему одеяло под защитой кустов. Через несколько секунд послышался легкий храп, которому она отказывалась верить. Джекрам уж точно не поверил. Он встал и вышел из круга света. Полли быстро последовала за ним.

– Ты слышал? – прорычал сержант, глядя на темные холмы. – Маленький стервец! Да какое у него право рыться в книжке?

– Но вы ведь назвали главу и стих, сержант, – напомнила Полли.

– Ну и?.. Офицеры должны верить тому, что им говорят. Он еще и улыбнулся, ты видел? Поймал меня и улыбнулся! Он думает, раз он меня поймал, так, значит, победил!

– Но все-таки вы соврали, сержант.

– А вот и нет, Перкс! Когда ты врешь офицеру… это не вранье. Ты показываешь им вещи такими, какими они должны быть, по их мнению. Нельзя, чтобы они сами начали до всего докапываться! А то у них… заводятся идеи! Я ведь предупреждал, что он нас погубит. Захватить проклятую крепость? Да он не в своем уме!

– Сержант, – сказала Полли.

– Чего?

– Нам подают сигнал.

На далеком холме мерцал белый свет, похожий на вечернюю звезду.

Блуз опустил телескоп.

– Они повторяют буквы «Щ-М-В-С», – сказал он. – А долгие паузы, наверное, из-за того, что трубу направляют в разные стороны. Они ищут своих шпионов. «ЩМВС». «Ищем вас». Рядовой Игорь?

– Да, шэр?

– Ты ведь знаешь, как работает эта штука?

– Да, шэр. Зажигаешь свет в коробке, а потом прошто наводишь трубу и щелкаешь.

– Вы ведь не собираетесь отвечать на сигнал, сэр? – в ужасе спросил Джекрам.

– Именно что собираюсь, – немедленно ответил лейтенант. – Рядовой Карборунд, пожалуйста, собери трубу. Маникль, пожалуйста, подержи фонарь. Я буду читать по шифровальной книге.

– Но мы выдадим свое местоположение! – заявил Джекрам.

– Нет, сержант, потому что мы прибегнем к так называемой «лжи», хотя, судя по всему, вам это понятие незнакомо, – сказал Блуз. – Игорь, у тебя наверняка есть ножницы.

– Ешть, шэр, – ответила Игорина.

– Отлично, – Блуз огляделся. – Уже почти совсем стемнело. Идеальные условия. Возьми мое одеяло и вырежи кружок диаметром примерно в три дюйма, а потом набрось одеяло на передний конец трубы.

– Луч швета будет гораждо уже, шэр!

– Вот именно. На этом и основан мой план, – с гордостью отозвался Блуз.

– Сэр, но они увидят свет и поймут, что мы тут, – сказал Джекрам, как будто втолковывая ребенку.

– Я же объяснил, сержант. Я солгу.

– Как можно солгать, если…

– Спасибо за подсказку, сержант, пока достаточно, – перебил Блуз. – Мы готовы, Игорь?

– Почти, шэр, – ответила Игорина, привязывая одеяло к концу трубы. – Готово, шэр. Я зажгу швет, когда шкажете.

Блуз открыл книжку.

– Готов, рядовой? – спросил он.

– Да, – сказала Яшма.

– Когда я скажу «долгий», досчитай до двух, а потом отпусти задвижку. Когда я скажу «короткий», досчитай до одного, а потом отпусти. Понятно?

– Да, сэр. Ета, если хотите, могу досчитать до «много», – сказала Яшма. – Раз, два, много, очень много. Я хорошо умею считать. До скольки хотите, сэр. Только прикажите.

– До двух вполне достаточно, – ответил Блуз. – А ты, рядовой Гум, возьмешь мой телескоп и будешь следить за длинными и короткими вспышками на том холме, ясно?

Полли увидела лицо Уолти и поспешно сказала:

– Давайте я, сэр.

Маленькая бледная ручка коснулась ее плеча. В тусклом свете фонаря глаза Уолти горели нешуточной решимостью.

– Герцогиня направляет наши шаги, – сказала она и взяла у лейтенанта телескоп. – Она помогает нам, сэр.

– Да? Э… ну да, – ответил Блуз.

– Она благословит этот инструмент для дальнего видения, чтобы я могла им воспользоваться, – продолжала Уолти.

– Правда? – нервно переспросил Блуз. – Ну хорошо. Теперь все готовы? Внимание, начали. Долгий… долгий… короткий…

Задвижка щелкала и полязгивала, пока сообщение летело по ночному небу. Потом Яшма опустила трубу, и на полминуты воцарился мрак.

– Короткий… долгий… – заговорила Уолти.

Блуз поднес шифровальную книгу к лицу. Шевеля губами, он читал при вспышках света, вырывавшегося из недр ящика.

– Г… Д… В… Н… В… Д… М…

– Это никакое не сообщение, – сказал Джекрам.

– Наоборот. Они хотят знать, где мы, потому что плохо видят наш свет, – ответил Блуз. – Внимание, мы отвечаем. Короткий…

– Я протестую, сэр!

Блуз опустил книгу.

– Сержант, я собираюсь сказать врагу, что мы в семи милях отсюда. Понятно? И я не сомневаюсь, что они поверят, потому что я искусственно сократил поток света, исходящий от нашего ящика. Понятно? Я скажу им, что их разведка встретила большой отряд новобранцев и дезертиров, который двигался в сторону гор, и пустилась в погоню. Понятно? Я сделаю нас невидимыми. Понятно? Вам все понятно, сержант Джекрам?

Отряд затаил дыхание.

Джекрам неохотно вытянулся по стойке «смирно».

– Понятно, сэр! – сказал он.

– Вот и хорошо.

Пока лейтенант отправлял сообщение, Джекрам продолжал стоять навытяжку, как непослушный школьник, которого в наказание поставили к учительскому столу.

Сообщения летели по ночному небу с холма на холм. Свет мерцал, задвижки щелкали. Уолти выкликала долгие и короткие, Блуз записывал.

– «С… Т… В… М… С…», – сказал он вслух. – Ха. Нам приказывают оставаться на месте.

– Снова мерцает, сэр, – сказала Уолти.

– «Г… Т… В… К… З… П… М…»… «Готовьтесь оказать помощь», – прочел Блуз, продолжая записывать. – «В… Т… О… Р… Ж…»… Это…

– Это уже не шифр, сэр, – сказала Полли.

– Рядовой, передавай, – хрипло произнес Блуз. – Долгий… долгий…

Сообщение улетело.

Они стояли на холме. Тем временем выпала роса, звезды над головами померкли, и никто уже не пытался читать по мерцающим огонькам.

Щелканье затихло.

– А теперь уходим как можно скорее, – сказал Блуз и кашлянул. – Если не ошибаюсь, в таких случаях говорят «Давайте уносить ноги».

– Примерно так, сэр, – ответила Полли. – Именно так.

Это была старая, очень старая борогравская песня, с таким количеством «з» и «ж», которое не под силу жителям долин. Она называлась «Плогвиеже!», что значило «Солнце встало, пора воевать!» Лишь народ с особой историей способен выразить все это одним словом.

Сэм Ваймс вздохнул. Маленькие государства сражались из-за реки, из-за дурацких договоров, из-за королевских распрей, но по большей части просто потому, что так было всегда. Строго говоря, они воевали, потому что взошло солнце.

Война завязалась в узел.

По течению реки долина сужалась, превращаясь в ущелье, а через четверть мили Кнек вырывался из теснины водопадом. Всякий, кто попытался бы пробраться среди утесов и скал, оказался в путанице ущелий, горных хребтов, похожих на лезвие ножа, неизбежных снегов и столь же неизбежной смерти. Всякий, кто теперь попытался бы перейти Кнек и попасть на злобенскую территорию, был бы убит на берегу. Единственным способом выбраться из долины было пройти вдоль Кнека – то есть оказаться в пределах досягаемости со стен крепости. Ничего страшного, если бы крепость находилась в руках борогравцев. Но ее захватили злобенцы, и борогравская армия рисковала попасть под обстрел собственных орудий.

…И каких орудий! Ваймс видел катапульты, способные швырнуть каменное ядро на три мили; упав, оно разлеталось на острые, как иглы, осколки. Видел он и машину, которая посылала в воздух шестифутовые стальные диски. Они отскакивали от земли чертовски непредсказуемо, что вселяло еще больший ужас. Ваймсу сказали, что диск с заостренными краями способен пролететь несколько сотен ярдов, и неважно, сколько людей или лошадей ему попадется по пути. И это лишь новейшие изобретения. Кроме них, в крепости имелось множество повседневного оружия – если так можно назвать гигантские арбалеты, катапульты и баллисты, стрелявшие эфебским огнем, который горел, прилипая к телу.

Отсюда, с высокой башни, Ваймс видел костры окопавшейся армии на равнине. Борогравцы не отступали, а союзники (если можно так назвать эту вздорную компанию) не смели двинуться на равнину и далее, в сердце страны, оставив вражескую армию у себя за спиной. У них не хватало людей, чтобы одновременно удерживать крепость и окружить противника.

Через две-три недели пойдет снег. Горные проходы будут перекрыты, в долину не проскользнет и мышь. Каждый день тысячам людей и лошадей нужна еда. Разумеется, солдаты могут съесть лошадей, тем самым убив двух зайцев. А потом начнется старый добрый круговорот конечностей в природе. По словам одного дружелюбного злобенца, здесь это было традицией, если война затягивалась на зиму. Поскольку злобенца звали капитан «Прыгпрыг» Шплатцер, Ваймс ему поверил.

А потом пойдут дожди. Когда снег растает, проклятая река превратится в бурный поток. Но до тех пор союзники окончательно переругаются и разойдутся по домам. Борогравцам всего только и нужно, что оставаться на месте.

Ваймс вполголоса выругался. Князь Генрих унаследовал трон в стране, которая производит на экспорт разве что раскрашенные вручную деревянные башмаки. При этом он поклялся, что через десять лет его столица Ригор станет «горным Анк-Морпорком». Почему-то князь решил, что Анк-Морпорк будет этому рад.

Князь сказал, что намерен научиться жить по-анк-морпоркски. Знакомые невинные амбиции, которые способны привести честолюбивого правителя… ну да, к осознанию анк-морпоркского образа жизни. В местных краях Генрих славился своей хитростью, но Анк-Морпорк отказался от хитрости тысячу лет назад, спешно миновал этап «пронырливости», оставил позади «коварство» и наконец замкнул круг, прибыв на станцию «Прямота».

Ваймс просмотрел бумаги на столе и поднял голову, услышав резкий, пронзительный крик. Канюк, описав длинную дугу, скользнул в открытое окно и приземлился на самодельный насест в дальнем конце комнаты. Ваймс поспешно подошел. Маленькая фигурка, сидевшая на спине птицы, сняла защитные очки.

– Как дела, Сварли? – спросил Ваймс.

– Они начинают подозревать, мистер Ваймс. Сержант Ангва говорит, что теперь, когда они так близко, следить рискованно.

– Тогда вели ей возвращаться.

– Ладно, сэр. Но им по-прежнему нужен кофе.

– Черт! Они его нигде не нашли?

– Нет, сэр, и у вампира начинаются проблемы.

– Если они уже сейчас что-то подозревают, будет еще хуже, если подкинуть им фляжку!

– Сержант Ангва говорит, что в данном случае им скорее всего будет все равно. Она не объяснила почему… – Лепрекон выжидающе взглянул на Ваймса. Канюк тоже. – Они проделали долгий путь, сэр. Неплохо для кучки девчонок. Ну… в основном девчонок.

Ваймс рассеянно потянулся погладить птицу.

– Не трожьте, сэр, она вам палец откусит! – крикнул Сварли.

В дверь постучали, и вошел Редж с миской сырого мяса.

– Я увидел Сварли в небе и поскорее пошел на кухню, сэр.

– Молодец, Редж. На кухне не спрашивают, зачем тебе нужно сырое мясо?

– Спрашивают, сэр. Я сказал, что вы его едите.

Ваймс помедлил, прежде чем ответить. В конце концов, Редж не желал зла.

– Вряд ли это повредит моей репутации, – наконец сказал он. – Кстати, как там дела в склепе?

– Я бы не назвал их настоящими зомби, сэр, – сказал Редж, отделяя кусок мяса и болтая им перед клювом Мораг. – Скорее ходячие мертвецы.

– Э?..

– Они ни о чем не думают, – продолжал зомби, беря очередной кусок сырой крольчатины. – Отказываются от возможностей, которые предоставляет жизнь после смерти, сэр. Они просто… бродячие воспоминания. Вот из-за таких, мистер Ваймс, у зомби плохая слава. Меня это бесит!

Мораг попыталась выхватить кусок окровавленного кроличьего меха у Реджа, который, на минуту забывшись, задумчиво им покачивал.

– Э… Редж, – сказал Ваймс.

– Неужели так трудно, сэр, двигаться в ногу со временем? Взять хоть меня, к примеру. Однажды я проснулся мертвым. Разве я…

– Редж! – предупредил Ваймс, заметив, что Мораг прицеливается.

– …на этом успокоился? Нет! И я не…

– Редж, осторожнее! Она только что отхватила тебе два пальца!

– Что? А.

Редж поднял изувеченную руку и уставился на нее.

– Ну надо же, – он посмотрел на пол, но надежда быстро улетучилась. – Черт возьми. Можно сделать так, чтобы ее стошнило?

– Только если сунуть ей остальные пальцы в глотку, Редж. Прости. Сварли, займись, пожалуйста. А ты, Редж, пока ступай вниз и узнай, нет ли у них кофе.

– Ох боги… – прошептала Маникль.

– Какая большая, – сказала Холтер.

Блуз промолчал.

– Первый раз видите, сэр? – бодро спросил Джекрам.

Они разглядывали крепость, лежа в кустах в полумиле от нее.

Если мерить замки по сказочной шкале, на самом верху которой – белые дворцы со шпилями и синими остроконечными крышами, то Кнекская цитадель располагалась где-то в самом низу: черные стены лепились к скале, как грозовое облако. Крепость окружала река; широкая дорога, ведущая к крепости и лишенная всякого прикрытия, представляла идеальный маршрут для человека, которому надоело жить. Блуз задумался.

– Да, сержант, – сказал он. – Конечно, я видел рисунки, но… они далеки от истины.

– В ваших книжках сказано, что делать, сэр? – спросил Джекрам.

Они лежали в кустах в полумиле от крепости.

– Возможно, сержант. В «Искусстве воевать» Сон-Цзе-Си-Яй говорит: «Величайшая победа – это победа без боя». Враг ожидает, что мы атакуем там, где он сильней всего. Следовательно, мы должны его разочаровать. Случай обязательно представится, сержант.

– Лично мне он до сих пор не представлялся, хотя я тут бывал сто раз, – сказал Джекрам, все еще ухмыляясь. – Даже крысе придется переодеться прачкой, чтобы попасть в крепость! Если вас не прикончат на дороге, дальше будут узкие входы, дыры в потолке, через которые льется кипящее масло, ворота, которые не снесет даже тролль, лабиринты и уйма возможностей вас подстрелить. Идеальное место для атаки, сэр.

– Интересно, как союзники попали внутрь? – спросил Блуз.

– Должно быть, измена, сэр. Мир полон предателей. Или они нашли тайный ход, сэр. Тот самый, сэр, который, по-вашему, должен тут быть. Или вы уже забыли? Такие вещи, наверное, сами вылетают из головы, сэр, если человек слишком занят.

– Мы проведем разведку, сержант, – холодно ответил Блуз, выползая из кустов и смахивая листики с мундира. Талацефал – или, как ее называл лейтенант, «мой верный скакун» – обрела свободу несколькими милями раньше. Верхом нельзя красться. И потом, заметил Джекрам, эта тварь слишком тощая, чтобы съесть, и слишком подлая, чтобы сесть.

– Да, сэр, конечно, сэр, мы охотно ее проведем, – сказал Джекрам – воплощенная готовность взяться за дело. – Где прикажете разведывать, сэр?

– Тайный ход должен быть, сержант. У таких крепостей не бывает лишь одна дверь. Согласны?

– Да, сэр. Только, я так думаю, тайный ход держат в тайне, сэр. Ничего личного, сэр.

Они обернулись, услышав молитвенный шепот. Уолти стояла на коленях, стиснув руки. Остальные тихонько отошли подальше. Удивительное дело набожность.

– Что он делает, сержант? – спросил Блуз.

– Молится, сэр.

– Я уже заметил, что он часто молится. Это не запрещено уставом? – шепотом поинтересовался лейтенант.

– Трудный вопрос, сэр, – ответил Джекрам. – Я и сам частенько молился на поле боя, сэр. Я не раз читал солдатскую молитву и другим не запрещу.

– Э… что-то я не припоминаю… – начал Блуз.

– Слова, сэр, сами приходят на ум, как только враг на тебя попрет. Обычный текст гласит: «Господи, помоги мне убить этого сукина сына, пока он не убил меня», – Джекрам ухмыльнулся, увидев лицо Блуза. – Официальная версия, сэр.

– Да, сержант, но где бы мы были, если бы все время молились? – спросил лейтенант.

– В раю, сэр, одесную Нуггана, – немедленно ответил Джекрам. – Мне так говорили в детстве, сэр. Конечно, народу там собралось бы многонько. Так что, наверное, ничего страшного, если мы туда не попадем.

Уолти перестала молиться и встала, отряхивая коленки. Она одарила отряд своей яркой, слегка пугающей улыбкой.

– Герцогиня направит наши стопы, – сказала она.

– Прекрасно, – слабо отозвался Блуз.

– Она укажет нам путь.

– Чудесно. Э… а не могла бы она показать на карте?..

– Она даст нам глаза, чтобы мы видели.

– Что? А. Хорошо. Просто замечательно, – сказал лейтенант. – Теперь, когда я это знаю, мне намного легче. А вам, сержант?

– Да, сэр, – сказал Джекрам. – И как мы раньше без этого жили.

Они разведывали дорогу по трое, пока остальные лежали в низине среди зарослей. Вокруг ходили вражеские патрули, но не так уж трудно избежать встречи с десятком солдат, которые придерживаются дороги и не стараются двигаться тихо. Солдаты были злобенские – и держались так, как будто все вокруг принадлежало им.

Полли оказалась в дозоре с Маладиктом и Уолти – точнее сказать, с вампиром на грани срыва и девушкой, для которой, судя по всему, уже давно не осталось никаких границ. С каждым днем Уолти менялась, в этом не приходилось сомневаться. Когда они все только вступили в армию – как будто целую жизнь назад, – она была дрожащей маленькой бродяжкой и пугалась теней. А теперь Уолти казалась выше, ее переполняла нездешняя уверенность, и тени разбегались перед ней. Ну, образно выражаясь. В любом случае Уолти вела себя так, как будто они должны были разбегаться.

А потом случилось Чудо с Индейкой. И как его объяснить?

Они втроем двигались вдоль скал и по пути миновали несколько караульных злобенских постов, вовремя учуяв запах походной кухни… но, к сожалению, кофе нигде не пахло. Маладикт, в общем, вполне владел собой, не считая склонности бормотать под нос какие-то буквы и цифры. Он замолк, когда Полли пригрозила стукнуть его палкой.

Они дошли до скалистого выступа, с которого было видно крепость. Полли снова взяла телескоп и осмотрела неприступные стены и беспорядочные нагромождения камней, ища потайной ход.

– Посмотри на реку, – сказала Уолти.

Картинка расплылась, когда Полли переместила телескоп пониже. Присмотревшись, она увидела сплошную белизну. Пришлось опустить телескоп, чтобы понять, что это такое.

– О боги, – сказала она.

– Все понятно, – заметил Маладикт. – Вон тропинка вдоль реки, видишь? И на ней тоже женщины.

– Крошечная калитка, – сказала Полли. – Где очень просто обыскивать входящих.

– Значит, солдаты внутрь не пройдут, – заключил вампир.

– А мы могли бы, – сказала Полли. – Хотя мы и солдаты. Разве нет?

Наступила тишина. Потом Маладикт сказал:

– Солдатам нужно оружие. Но стража заметит мечи и арбалеты.

– Оружие есть внутри, – произнесла Уолти. – Так сказала Герцогиня. Крепость полна оружия.

– А она не сказала, как сделать так, чтобы враг перестал за него хвататься?

– Ладно, ладно, – поспешно вмешалась Полли. – Надо как можно скорее сообщить руперту. Пошли обратно.

– Погоди. Я тут капрал, – сказал Маладикт.

– Да. И?

– Э… пошли обратно?

– Отличная мысль.

Впоследствии Полли упрекала себя, что не прислушалась к птичьему пению. Пронзительные трели вдалеке сказали бы ей многое, если бы только она успокоилась и послушала…

Она не прошла и тридцати шагов, когда увидела солдата.

Кто-то в злобенской армии отличался редким умом и сообразил, что лучший способ обнаружить чужака – это не шагать по проторенной тропе, а тихонько красться между деревьев.

У солдата был арбалет. Им повезло… наверное, просто повезло… что он смотрел в другую сторону, когда Полли вышла из-за куста остролиста. Она метнулась за дерево и бешено зажестикулировала Маладикту, который шагал по тропе следом. У вампира хватило здравого смысла спрятаться.

Полли вытащила меч и подняла его на уровень груди, крепко держа обеими руками. Она слышала шаги. Солдат еще не подошел вплотную, но он приближался. Может быть, удобный выступ, на который они выбрались, входил в излюбленный маршрут патрульных. В конце концов, с горечью подумала Полли, именно это и должно было случиться с необученными идиотами. Противник вообще мог застать их врасплох…

Полли закрыла глаза и попыталась дышать ровно. Вот оно, вот оно, вот оно. И тут до нее дошло…

…Помни, помни, помни… когда встретятся сталь и плоть… будь тем, кто держит сталь.

Она ощутила стальной привкус во рту.

Солдат пройдет мимо нее. Он, конечно, настороже – но не настолько. Лучше не пырять, а полоснуть. Размашистого удара на уровне головы будет достаточно, чтобы убить…

…чьего-то сына, брата… парня, который завербовался в армию за шиллинг и первую в жизни новую одежду. Если бы Полли успели обучить, если бы она провела несколько недель, тыкая мечом в соломенные чучела, и поверила, что все люди сделаны из соломы…

Она застыла. За поворотом тропинки, по-прежнему обвязанная веточками, склонив голову, стояла Уолти. Дозорный увидит ее, миновав дерево, за которым пряталась Полли…

Полли поняла, что должна решиться немедленно. Может быть, именно поэтому солдаты убивают. Не для того, чтобы спасти Герцогиню. Или страну.

Ты убиваешь врага, чтобы он не убил твоих друзей, которые, в свою очередь, однажды спасут тебя…

Полли услышала осторожные шаги рядом с деревом. Она подняла саблю и увидела отблеск света на лезвии…

Из зарослей на противоположной стороне тропинки вылетела дикая индейка – вихрь перьев и масса шума. Полулетом-полубегом она бросилась в лес. Послышался глухой удар тетивы и последний писк.

– Отличный выстрел, Дятел, – сказал голос поблизости. – А здоровая!

– Ты видел? – спросил второй. – Еще шаг – и я бы на нее наступил!

Полли, стоя за деревом, выдохнула.

Третий голос позвал издалека:

– Пошли назад, капрал! Тигр уже небось пробежал милю!

– Ей-богу, мне жутко, – сказал первый голос. – Тигр за каждым деревом, и все такое.

– Ну и все, двинули обратно. Моя жена нам кое-что состряпает из этой птички…

Постепенно голоса затихли среди деревьев. Полли опустила меч. Маладикт высунулся из куста и посмотрел на нее. Полли поднесла палец к губам, и вампир кивнул. Она подождала, пока птицы не успокоились, и вышла из зарослей. Уолти как будто была погружена в собственные мысли, и Полли очень осторожно взяла ее за руку. Тихонько, от дерева к дереву, они вернулись в низину. Полли и Маладикт не сказали друг другу ни слова, но пару раз обменялись взглядами.

Конечно, индейка могла затаиться и выскочить, когда охотник чуть не наступил на нее. Конечно, она лежала там все время, и у бедняжки сдали нервы, когда солдат приблизился. Да, это была необыкновенно большая индейка, перед которой не устоит голодный солдат, но…

Предатель-мозг не перестает думать, как бы тебе того ни хотелось. И Полли подумала: Уолти сказала, что Герцогиня может управлять мелочами. Насколько мал разум индейки?

В ложбинке ждали только Яшма и Игорина. Остальные нашли удобное местечко милей дальше.

– Мы видели потайной ход, – тихо произнесла Полли, когда они зашагали прочь.

– Мы сможем туда попасть? – спросила Игорина.

– Это вход для прачек, – сказал Маладикт. – Он прямо у воды. К нему ведет тропинка.

– Прачки? – переспросила Игорина. – Но сейчас же война!

– Я так думаю, одежда все равно пачкается, – сказала Полли.

– И даже сильнее, – договорил Маладикт.

– Но… наши женщины? Обстирывают врага? – Игорина, казалось, была в ужасе.

– Или это – или голодать, – сказала Полли. – Я видела, как оттуда вышла женщина с корзиной хлеба. Говорят, в крепости полно зерна. И потом, ты сама заштопала вражеского офицера.

– Это другое дело, – возразила Игорина. – Долг обязывает нас спасать жизнь любого… существа. Но о нижнем белье речи не идет!

– Мы сможем попасть в крепость, – сказала Полли, – если переоденемся прачками.

Ответом ей было молчание.

– Переодеться? – уточнила Игорина.

– Ты меня слышала!

– Прачками?! Да у меня руки хирурга!

– Правда? И где ты их раздобыла? – спросил Маладикт. Игорина показала ему язык.

– Я же не предлагаю на самом деле заняться стиркой, – сказала Полли.

– А что же ты предлагаешь? – спросила Игорина.

Полли помедлила.

– Я хочу вытащить брата из темницы, если он там. И если мы сумеем остановить нашествие… ну, тоже будет неплохо.

– В крепость, как говорится, без мыла не влезешь. В буквальном смысле, – заметил Маладикт. – Извини, не хочу портить тебе настроение, но идея и вправду никудышная. Руперт ни за что не согласится на такое безумие.

– Не согласится, – подтвердила Полли. – Он сам предложит.

– Хм… – сказал Блуз. – Прачки? Это действительно так, сержант Джекрам?

– Да, сэр. Наверное, женщины из окрестных деревень. Они точно так же туда ходили, когда крепость была в наших руках.

– То есть они помогают врагу? Почему?

– Всё лучше, чем голодать, сэр. Это факт. И стиркой дело не всегда ограничивается.

– Сержант, нас слушают молодые люди, – прервал Блуз, краснея.

– Однажды им придется узнать, что такое глажка и штопка, сэр, – с улыбкой ответил Джекрам.

Блуз открыл рот. Блуз закрыл рот.

– Чай готов, сэр, – сказала Полли. Удивительная штука – чай. Он дает повод вмешаться в разговор.

Они сидели в полуразваленном деревенском доме. Судя по всему, сюда не заходили даже патрули: здесь не было ни старых кострищ, ни признаков хотя бы временного пребывания. В доме пахло гнилью и недоставало половины крыши.

– Женщины просто приходят и уходят, Перкс? – спросил лейтенант.

– Да, сэр, – сказала Полли. – И тут мне кое-что пришло в голову, сэр. Разрешите обратиться, сэр?

Она увидела, как Джекрам поднял бровь. Полли признала, что перегибает палку, но время не ждало.

– Пожалуйста, Перкс, – ответил Блуз. – Иначе, боюсь, ты лопнешь.

– Они могли бы пошпионить для нас, сэр! Или давайте уговорим их открыть ворота!

– Молодчина, рядовой, – сказал Блуз. – Мне нравится, когда солдаты умеют думать.

– Да, да, – проворчал Джекрам. – Если он еще немножко подумает, у него, ей-богу, голова треснет. Сэр, это прачки, черт возьми. Пусть юный Перкс не обижается, он, конечно, толковый парень, но всякий стражник непременно заметит, если старая тетушка Райли примется отпирать ворота. И ворота в любом случае не одни. Их там шесть. А между ними – маленькие дворики, и стражнику достаточно только на тебя взглянуть, чтобы понять, кто ты такой. А еще – подъемные мосты и шипастые потолки, которые падают тебе на голову, если ты кому-то не понравишься. Попробуй-ка открыть все это мыльными руками!

– Боюсь, сержант прав, Перкс, – грустно сказал Блуз.

– Ну, если женщины вырубят двух-трех стражников, сэр, они смогут впустить нас через эту маленькую дверку, – продолжала Полли. – Мы захватим в плен коменданта крепости, сэр! Наверняка внутри полно женщин. На кухне и так далее. Они… откроют для нас все двери!

– Перестань, Перкс… – начал Джекрам.

– Нет, сержант, подождите, – перебил Блуз. – Как ни удивительно, Перкс, в своем мальчишеском задоре ты, хотя и невольно, подсказал мне очень интересную идею…

– Правда, сэр? – спросила Полли, которая в своем мальчишеском задоре приложила все усилия, чтобы запечатлеть эту идею в голове Блуза. Такой умный человек, но какой же тупой!

– О да, Перкс, – сказал Блуз. – Строго говоря, достаточно лишь одной «прачки», чтобы впустить нас в крепость, не так ли?

Кавычки прозвучали многообещающе.

– Да, сэр, – ответила Полли.

– И если «расширить рамки», эта «прачка» не обязательно должна быть женщиной!

Блуз сиял. Полли изобразила искреннее недоумение.

– Да, сэр? – уточнила она. – Не понимаю, сэр. Я прямо-таки в замешательстве, сэр.

– «Она» может быть мужчиной, Перкс, – сказал Блуз, чуть не лопаясь от радости. – Один из нас, Перкс! Переодетый прачкой!

Полли облегченно выдохнула. Сержант Джекрам захохотал.

– О боги, сэр, прачками переодеваются, чтобы выбраться из крепости! Это военное правило!

– Если один из нас проберется внутрь, он сможет обезвредить стражников у ворот, изучить ситуацию с военной точки зрения и впустить солдат! – сказал Блуз. – Если все это проделать ночью, к утру мы займем ключевые позиции! Мужчина, переодетый прачкой…

– Но наши новобранцы – не мужчины, сэр, – сказал Джекрам.

Полли обернулась. Сержант смотрел прямо на нее, сквозь нее. Мама дорогая, точнее, черт возьми, он все знает…

– Прошу прощения?

– Они… мои ребятки, – Джекрам подмигнул Полли. – Ребятки что надо, полные задора, но вряд ли годятся для того, чтобы перерезать глотки и протыкать сердца. Они завербовались, чтобы служить копейщиками, бок о бок с другими, в настоящей армии, сэр. «Вы мои ребятки, – сказал я им, когда они записывались, – и я за вами пригляжу». Я не стану стоять и смотреть, как вы ведете их на верную смерть!

– Право выбора остается за мной, сержант, – напомнил Блуз. – Наступил «поворотный момент». Кто в трудную минуту не готов погибнуть за свою страну?

– В настоящей схватке, сэр, – пожалуйста. Но я не хочу, чтобы кто-нибудь со зла разбил им головы за то, что они шляются вокруг форта. Сами знаете, я никогда не любил шпионить и менять цвет, сэр. Никогда.

– Сержант, у нас нет выбора. Мы должны попытаться, пока «не схлынула волна».

– Не говорите мне о волнах, сэр. После них на песке обычно остаются дохнуть мелкие рыбешки, – сержант стоял, стиснув кулаки.

– Ваша забота делает вам честь, сержант, но мы должны…

– Пойти в последний и решительный бой, сэр? – спросил Джекрам и ловко плюнул в огонь, горевший в полузаваленном очаге. – Ну его к черту, сэр. Это всего лишь способ красиво умереть.

– Сержант, вы нарушаете субординацию…

– Я пойду, – тихо сказала Полли.

Оба замолчали, обернулись и уставились на нее.

– Я пойду, – повторила она громче. – Кто-то ведь должен.

– Не глупи, Перкс! – рыкнул Джекрам. – Ты не знаешь, что там. Ты не знаешь, сколько стражников ждет за воротами. Ты не знаешь…

– Ну, так я выясню, сержант, – ответила Полли с отчаянной улыбкой. – Я постараюсь пробраться в такое место, откуда можно будет послать сигнал…

– По крайней мере, по этому поводу мы с сержантом согласны, Перкс, – перебил Блуз. – Боюсь, ничего не получится, рядовой. Ты, конечно, смелый юноша, но с чего ты взял, что у тебя есть шансы сойти за женщину?

– Потому что, сэр… что?!

– Твой энтузиазм не останется без награды, Перкс, – улыбаясь, сказал лейтенант. – Но, знаешь, всякий хороший офицер наблюдает за своими солдатами… я вынужден сказать, что заметил у тебя… у всех вас… некоторые привычки… совершенно нормальные, ничего странного… например, увлеченное исследование содержимого ноздрей, или привычка ухмыляться после отрыжки, или естественная юношеская склонность прилюдно чесать, э… некоторые части тела… ну и все такое. Все эти мелочи немедленно тебя выдадут. Любой поймет, что ты – мужчина в женской одежде. Уж поверь мне.

– Я уверен, что смогу избавиться от этих привычек, сэр, – слабо сказала Полли. Она чувствовала, что Джекрам не сводит с нее глаз.

Ты, елочки побери, все знаешь, ведь так? И давно ли?

Блуз покачал головой:

– Нет-нет, тебя сразу же разоблачат. Вы отличные парни, но здесь только одному человеку подобный фокус может сойти с рук. Маникль?

– Да, сэр? – коченея от страха, отозвалась та.

– Ты бы не мог раздобыть мне платье?

Маладикт первым нарушил молчание.

– Сэр, вы хотите сказать… что попытаетесь пробраться в крепость, переодевшись женщиной?

– Ну, я тут явно единственный, у которого была какая-то практика, – Блуз потер руки. – В школе мы частенько надевали платья… – Он огляделся и увидел непонимающие лица. – Театральные костюмы, – бодро пояснил он. – Потому что, разумеется, в нашей школе не было девочек. Но нас это не остановило. Мою леди Живли из «Комедии рогоносцев» вспоминают до сих пор, а мою Юм-Юм… Сержант Джекрам, с вами все в порядке?

Сержант сложился пополам, лицом к коленям, но из такого положения все-таки сумел выговорить:

– Старая рана, сэр. Внезапно прихватило…

– Пожалуйста, помоги ему, рядовой Игорь. На чем я… ах, да. Вижу, вы удивлены, но, поверьте, в этом нет ничего странного. Старая добрая традиция, когда юноши переодеваются девушками. В шестом классе мы постоянно так развлекались… – Блуз помедлил и задумчиво добавил: – Особенно Ригглсуорт, не знаю почему… – Он покачал головой, как будто избавляясь от какой-то мысли, и продолжал: – Иными словами, у меня есть некоторый опыт, сами видите.

– И что вы сделаете, если… то есть когда попадете внутрь, сэр? – спросила Полли. – Вам придется одурачить не только стражников. Там будут и другие женщины.

– Никаких проблем, Перкс. Я буду вести себя по-женски, а еще прибегну к одному сценическому приему… я умею говорить тоненьким голоском, вот так… – От его фальцета вполне могли полопаться стекла. – Видите? Нет уж, если вам нужна женщина… положитесь на меня.

– Потрясающе, сэр, – сказал Маладикт. – Я был готов поклясться, что в комнате женщина.

– И я, конечно, разведаю, нет ли в крепости плохо охраняемых дверей, – продолжал Блуз. – Кто знает… может быть, я даже выманю ключ у стражника, прибегнув к женским хитростям. В любом случае, если все получится, я подам знак. Например, вывешу из окна полотенце. Иными словами, сделаю что-нибудь совершенно неожиданное.

Воцарилась мертвая тишина. Некоторые уставились в потолок.

– Да-а, – сказала Полли. – Вижу, вы это хорошо продумали, сэр.

Блуз вздохнул.

– Если бы только Ригглсуорт был здесь…

– Зачем, сэр?

– Он отлично соображал, когда дело касалось платьев, – ответил лейтенант.

Полли перехватила взгляд Маладикта. Вампир пожал плечами.

– Э… – начала Маникль.

– Что, рядовой?

– У меня есть с собой юбка, сэр.

– Господи, зачем она тебе?

Маникль покраснела. Ответ она придумать не успела.

– Бинты, шэр, – невозмутимо подсказала Игорина.

– Да! Да! Конечно! – выпалила Маникль. – Я… нашел ее в трактире, в Плюне…

– Я попрошил ребят принешти все подходящее белье, прошто на вшякий шлучай, – сказала Игорина.

– Очень разумно, рядовой, – похвалил Блуз. – У кого-нибудь еще что-нибудь есть?

– Не удивлюшь, шэр, – Игорина обвела комнату взглядом.

Новобранцы переглянулись.

Они открыли ранцы. У всех, кроме Полли и Маладикта, что-нибудь нашлось – и каждый извлекал это, опустив глаза. Сорочка, юбка… а в большинстве случаев – канифасовый платок, взятый в поход по какой-то странной, необъяснимой причине.

– Вы, должно быть, решили, что нас ждут серьезные потери, – сказал Блуз.

– Ошторожность лишней не бывает, шэр, – заметила Игорина и улыбнулась Полли.

– Конечно, у меня сейчас довольно короткие волосы… – продолжал лейтенант.

Полли вспомнила свои украденные локоны, которые теперь, возможно, лапал Страппи. Отчаяние придало ей сил.

– В любом случае те прачки в основном немолоды, – быстро сказала она. – Они в платках и чепцах. Наверняка Игори… наверняка Игорь сумеет что-нибудь придумать, сэр.

– Мы, Игори, очень ижобретательны, – согласилась Игорина и вытащила из кармана черный кожаный чехол. – Дешять минут и иголка, шэр, больше мне ничего не нужно.

– О, я прекрасно сыграю старуху, – сказал Блуз.

С удивительной скоростью, так что Тьют подпрыгнула, он вдруг выбросил вперед обе руки, скрючив пальцы, придал лицу выражение крайней степени слабоумия и завизжал:

– Ох, мои ножки, мои бедные ножки! Охти мне, нынче не то, что давеча!

Сержант Джекрам незаметно уронил голову на руки.

– Превосходно, сэр, – сказал Маладикт. – Я в жизни ничего подобного не видел.

– Может, ваша прачка будет хоть капельку помоложе? – предложила Полли. Честно говоря, Блуз напомнил ей тетушку Хетти, которая приговорила херес на две трети стакана.

– Ты думаешь? – усомнился Блуз. – Ну, если ты абсолютно уверен…

– И… э… если вы повстречаете стражника, сэр, то старуха не стала… не стала бы…

– Заигрывать, – шепнул Маладикт, который, судя по всему, рисовал себе те же ужасы.

– Заигрывать с ним, – закончила Полли, краснея, и почти немедленно добавила: – Если только она предварительно не хватила стакан хересу, сэр.

– А я бы пошоветовал вам побритша, шэр…

– Побритша? – переспросил Блуз.

– Побриться, сэр, – перевела Полли. – Сейчас принесу бритву и мыло.

– Ах, да. Конечно. У старух редко бывает борода, правда? Впрочем, не считая моей тетушки Партенопы. И… э… ни у кого не найдется двух воздушных шариков?

– Зачем, сэр? – спросила Холтер.

– Большая грудь всегда вызывает у зрителей смех, – ответил Блуз. Он снова обвел взглядом лица новобранцев. – Э… вы так не считаете? А в спектакле «Здравствуйте, я ваша шляпка» мне довелось сорвать аплодисменты в роли вдовы Буфер … Думаете, не пойдет?

– Наверняка Игорь сумеет сшить что-нибудь… э… более реалистичное, сэр, – сказала Полли.

– Да? Ну, если ты так думаешь… – уныло ответил Блуз. – Пожалуй, я пока войду в роль.

Он скрылся в единственной свободной комнате. Через несколько секунд отряд услышал, как он повторяет «Охти, мои бедные ножки!» в разных вариантах уховертного визга.

Новобранцы сгрудились кучкой.

– О чем это он тут толковал? – спросила Холтер.

– О театре, – сказал Маладикт.

– Что это такое?

– Мерзость пред Нугганом, конечно, – ответил вампир. – Слишком долго объяснять, дитя мое. Одни люди притворяются другими и рассказывают какую-нибудь историю, и все это происходит в огромной комнате, где мир становится иным. А третьи люди сидят, смотрят и едят шоколад. Вопиющая Мерзость.

– А я бы хотела поесть шоколаду в комнате, где мир совсем другой, – печально пробормотала Тьют.

– Однажды в городе я видела Панча и Джуди, – сказала Маникль. – А потом кукольника куда-то уволокли и объявили балаган Мерзостью.

– Я помню, – подтвердила Полли. Разве можно показывать, как крокодилы пожирают представителей власти?! Впрочем, до появления кукольника никто в городе не знал, что такое крокодил. И сцену, где клоун бил свою жену, также сочли Мерзостью, потому что толщина палки у него превышала установленный законом дюйм.

– Лейтенант и минутки не продержится, – сказала она.

– Да, но он ведь не пошлушает, – заметила Игорина. – Я, конечно, как шледует поработаю ножничами и иголкой, чтобы шделать из него женщину, но…

– Игорина, когда ты говоришь о таких вещах, у меня в голове возникают странные образы, – предупредил Маладикт.

– Извини, – сказала Игорина.

– Ты помолишься за него, Уолти? – попросила Полли. – Боюсь, нам не обойтись без чуда.

Уолти послушно закрыла глаза и сложила руки, а потом застенчиво сказала:

– Герцогиня говорит, что это сложнее индейки.

– Уолти, – сказала Полли. – Ты действительно…

Она замолчала, когда оживленное маленькое личико обратилось к ней.

– Да, – ответила Уолти. – Я действительно разговариваю с Герцогиней.

– Помнится, я тоже с ней разговаривала, – огрызнулась Холтер. – Когда-то я ее просила. Но эта дурацкая рожа только пялилась в ответ. Герцогиня ничего не сделала. Никому не помешала. Чушь, глупости… – Девушка замолчала – ее переполняли слова. – И вообще, почему она именно с тобой говорит?

– Потому что я слушаю, – тихо ответила Уолти.

– Ну и что же она говорит?

– Иногда просто плачет.

– Герцогиня плачет?

– Потому что люди так многого хотят, а она ничего не может сделать, – Уолти подарила им улыбку, которая озарила всю комнату. – Но все будет хорошо, как только я окажусь в нужном месте.

– Ну, тогда ладно… – начала Полли, ощутив глубочайшее смущение, которое ей всегда внушала Уолти.

– Как хочешь, – сказала Холтер. – Но я никому молиться не стану, слышишь? Больше никогда. Не нравится мне это, Уолти. Ты хороший человек, но мне не нравится, как ты улыбаешься… – Она вдруг замолчала. – Нет…

Полли взглянула на Уолти. Лицо у нее было тонкое и угловатое, а Герцогиня на рисунке больше всего напоминала перекормленного палтуса, но улыбка, вот эта улыбка…

– Я больше не стану терпеть! – крикнула Холтер. – Прекрати немедленно! Слышишь? Ты меня пугаешь. Оззи, скажи, чтобы она… он перестал так улыбаться!

– Успокойтесь, вы все… – начала Полли.

– Замолкните, черт возьми! – сказал Джекрам. – Из-за вашего шума не слышишь, что жуешь. Парни, вы все на нервах. Бывает. А Уолти просто решил помолиться перед боем. Опять-таки бывает. Приберегите силы для врага. Успокойтесь. И это так называемый приказ. Ясно?

– Перкс? – позвал Блуз.

– Поторопись, – сказал Маладикт. – Наверное, ему нужно зашнуровать корсет.

Блуз сидел на останках стула.

– Перкс, пожалуйста. Мне нужно побриться.

– Я думал, рука у вас уже зажила, сэр…

– Э… да, – Блуз явно смутился. – Дело в том, Перкс, что… честно говоря, я никогда не брился сам. В школе меня брил слуга, ну а в армии, конечно, у нас с Блитерскайтом был денщик. Э… когда я пытался побриться самостоятельно, обычно дело заканчивалось кровью. Я даже не задумывался об этом, пока не попал в Плотц, а потом… э… стало затруднительно.

– Извините, сэр, – сказала Полли. Как странно устроен мир…

– Возможно, однажды ты меня подучишь, – продолжал Блуз. – Сам-то ты, надо сказать, всегда идеально выбрит. Генералу Фракку это бы понравилось. Говорят, он ярый противник усов.

– Как угодно, сэр, – сказала Полли. Она поняла, что вывернуться не получится, и принялась старательно точить бритву. Возможно, обойдется мелкими порезами…

– Как ты думаешь, не обзавестись ли мне красным носом? – спросил Блуз.

– Может быть, сэр…

Сержант знает про меня, это точно, подумала она. Конечно, знает. Но почему он молчит?

– Может быть, Перкс?

– Что? О. Нет… А зачем красный нос, сэр? – спросила Полли, энергично нанося пену.

– Наверное, так будет… пф-ф… смешнее…

– Сомневаюсь, что цель именно такова, сэр. Если вы немного откинетесь назад…

– Я должен вам кое-что сказать про юного Перкса, сэр.

Полли невольно вскрикнула. Джекрам, подкравшись так тихо, как умеют только сержанты, незаметно вошел в комнату.

– Пф-ф… сержант?

– Перкс сам не умеет бриться, сэр, – сказал Джекрам. – Дай-ка мне бритву, парень.

– Не умеет бриться? – повторил Блуз.

– Нет, сэр. Перкс нам соврал. Ведь так, Перкс?

– Ладно, сержант, не нужно вытягивать у меня правду, – Полли вздохнула. – Лейтенант, я…

– …прибавил себе возраст, – закончил Джекрам. – Правда, Перкс? Тебе всего четырнадцать.

Он взглянул на Полли поверх головы лейтенанта и подмигнул.

– Э… да, сэр, я соврал, чтобы завербоваться, – сказала Полли.

– Сомневаюсь, что такого парнишку нужно тащить в крепость, сэр, каким бы отважным он ни был, – сказал Джекрам. – И я не думаю, что он в отряде один такой. Правда, Перкс?

Ах, вот в чем дело. Шантаж.

– Да, сержант, – устало ответила она.

– Нехорошо будет, если детишек перебьют, сэр, ведь так? – спросил Джекрам.

– Я вас… пф-ф… понимаю, сержант, – сказал лейтенант, когда Джекрам осторожно провел лезвием по его щеке. – Дело непростое…

– Ну, так давайте поставим точку, – предложил тот.

– С другой стороны, сержант, я знаю, что… пф-ф… вы сами завербовались еще в детстве, – продолжал Блуз. Бритва остановилась.

– Ну, в те времена все было по-другому… – начал Джекрам.

– Если не ошибаюсь, вам было пять лет, – перебил лейтенант. – Когда я узнал, что мне предстоит встреча с живой армейской легендой, то, разумеется, порылся в документах, чтобы, знаете ли, ввернуть пару своевременных шуток, когда я буду вручать вам почетную отставку. Ну… несколько юмористических напоминаний о былых временах. И представьте, как я удивился, когда обнаружил, что вы, оказывается, служите… не скажу наверняка… но уж во всяком случае, не менее шестидесяти лет.

Полли как следует наточила бритву. И теперь она касалась щеки лейтенанта. Полли вспомнила убийство в лесу… ну ладно, ладно, то, как она лишила жизни пленника, попытавшегося сбежать. Это будет не первый офицер, которого я убью…

– Наверное, в документы вкралась ошибка, сэр, – спокойно отозвался Джекрам. В мрачной замшелой комнате сержант казался великаном.

Сова, сидевшая на трубе, издала пронзительный крик, который эхом прокатился по комнате.

– Нет, сержант, – сказал Блуз, не обращая никакого внимания на бритву. – Ваши документы подвергались исправлениям. Причем не раз. Однажды это сделал сам генерал Фракк. Он вычел десять лет из вашего возраста и лично подписал «Исправленному верить». И он был не единственным. Честно говоря, сержант, я могу прийти лишь к одному выводу…

– А именно, сэр?

Бритва снова остановилась, прижавшись к шее Блуза. Молчание, неестественное и напряженное, длилось некоторое время.

– Что был еще один человек по фамилии Джекрам, – медленно ответил Блуз, – и его данные… перемешались с вашими, так что… каждая попытка разобраться лишь вносила новую путаницу, особенно если люди, которые это делали, не ладили с математикой.

Бритва вновь задвигалась с необыкновенной гладкостью.

– Думаю, вы попали прямо в точку, сэр, – сказал Джекрам.

– Я напишу объяснительную записку и приложу ее к документам, – продолжал Блуз. – По-моему, самым разумным будет спросить у вас напрямую, сколько вам лет. Сколько вам лет, сержант?

– Сорок три, сэр, – немедленно ответил Джекрам. Полли подняла глаза к потолку, не сомневаясь, что ответом на эту чудовищную ложь должен стать подобающий раскат грома.

– Вы уверены? – уточнил Блуз.

– Э… сорок пять, сэр. Тяготы солдатской жизни налицо, сэр.

– Но даже если так…

– Ах да, припоминаю пару дней рожденья, которые как-то вылетели из памяти. Мне сорок семь, сэр.

И по-прежнему никаких признаков божественного неудовольствия.

– Э… хорошо. Очень хорошо. Знаете что, сержант? Я внесу поправки в документы.

– Спасибо, сэр.

– Так же, как это сделал генерал Фракк. И майор Галош. И полковник Леггинс.

– Да, сэр. Чиновничьи ошибки меня всю жизнь преследуют, сэр, я прямо замучился. – Джекрам отошел. – Готово, сэр. Щеки у вас гладкие, как детская попка. Так и в жизни должно быть, сэр. Люблю, когда все гладко и чисто.

Отряд смотрел, как лейтенант Блуз идет между деревьев, направляясь к тропе. Они видели, как он присоединился к беспорядочной веренице женщин, идущих к калитке. Они прислушались в ожидании воплей… и ничего не услышали.

– Разве женщины д-д-должны так качаться на ходу? – спросила Уолти, вглядываясь сквозь кусты.

– Официально нет, наверное, – ответила Полли, рассматривая крепость в телескоп Блуза. – Ну что, теперь нужно ждать какого-нибудь сигнала, что у него все в порядке.

Над головами послышался крик канюка.

– Его раскроют, как только он войдет, держу пари, – сказал Маладикт.

Они оставили Яшму на страже. Без краски троллиха так хорошо вписывалась в скалистый пейзаж, что никто не заметил бы Яшму, пока не врезался прямо в нее – ну а тогда было бы уже слишком поздно.

Они возвращались через лес и уже почти добрались до развалин фермы, когда это случилось.

– Ты отлично держишься, Мал, – сказала Полли. – Может быть, желуди все-таки помогли. Ты даже ни разу не заговорил про кофе…

Маладикт остановился и медленно обернулся. К ужасу Полли, его лицо мгновенно заблестело от пота.

– Обязательно нужно было об этом вспоминать? – хрипло спросил он. – Пожалуйста, не надо! Я старался изо всех сил! У меня почти получилось!

Вампир повалился наземь, но тут же с трудом приподнялся на четвереньки. Он поднял голову, и его глаза блеснули алым.

– Давай… Игорина… – проговорил Маладикт, задыхаясь. – Я знаю, ты готова…

…хопхопхопхопхоп…

Уолти молилась. Маладикт вновь попытался встать, рухнул на колени и умоляюще воздел руки к небу.

– Уносите ноги, пока не поздно, – прохрипел он, и его клыки начали удлиняться прямо на глазах. – Я…

Мелькнула тень, и вампир повалился наземь, оглушенный двухфунтовым мешочком с кофе, который упал прямо с неба.

Полли появилась в укрытии, таща Маладикта на плече. Она устроила его поудобнее на старой соломе, и отряд принялся совещаться.

– Как вы думаете, может, все-таки вытащить этот мешочек у него из зубов? – нервно спросила Маникль.

– Я пыталась, но он сопротивляется, – ответила Полли.

– Но он же без сознания!

– Он не отпускает кофе. Он его сосет. Я была уверена, что он совсем отключился, но он схватил мешочек и вцепился в него зубами! Кофе свалился прямо с неба!

Холтер уставилась на Уолти.

– Герцогиня доставляет кофе на дом? – спросила она.

– Нет! Герцогиня говорит, что это не она!

– Бывает, идут дожди из рыбы, – сказала Игорина, склоняясь над Маладиктом. – Возможно, ураган пронесся над кофейной плантацией, а потом в верхних слоях атмосферы ударила молния…

– А потом ураган навестил кофейную фабрику и ссыпал кофе в маленький мешочек? – поинтересовалась Холтер. – Мешочек, на котором нарисован человек в тюрбане и написано «Клатчский среднепрожаренный. Разбудит лучше топора»?

– Ну, если так рассуждать, это дейштвительно может показаться странным… – Игорина встала и добавила: – Думаю, он будет в порядке, когда очнется, разве что слишком разговорчив.

– Ладно, парни, давайте отдыхать, – сказал Джекрам, входя. – Дадим руперту пару часов, чтобы заварить кашу, а потом пройдем с краю, тихонько проскользнем в долину и присоединимся к нашим. Вкусная баланда и настоящие одеяла, парни. По-моему, неплохо.

– Откуда нам знать, что у лейтенанта ничего не получится, сержант, – заметила Полли.

– Да, да, конечно, может быть, он уже вышел замуж за командира гарнизона. Случались штуки и похлеще, хоть я и не припомню когда. Перкс и Маникль, в дозор. Остальные на боковую.

Вдалеке прошел злобенский патруль. Полли проводила его взглядом. Наступал хороший день, теплый и немного ветреный. Приятная сухая погода. Отличный день для прачек. Может быть, у Блуза действительно получится. Может быть, все стражники разом ослепнут.

– Полли? – шепнула Маникль.

– Что? Слушай, как тебя зовут на самом деле?

– Бетти. Э… ведь там, в крепости, почти все солдаты из «Тудой-сюдой»?

– Видимо, так.

– Значит, там я скорее всего найду своего жениха?

Мы об этом уже говорили, подумала Полли.

– Наверное.

– Будет непросто, если там очень много пленных… – сказала Бетти. У нее явно что-то было на уме.

– Ну, если мы вдруг доберемся до темниц и начнем спрашивать, наверняка найдется кто-нибудь, кто его знает. Как зовут твоего жениха?

– Джонни, – шепотом ответила Бетти.

– Просто Джонни?

– Э… да…

Ага, подумала Полли. Понимаю.

– У него светлые волосы и синие глаза. И золотая серьга. И… как это называется… ну, что-то вроде фурункула… такой странной формы… на… на… ягодице.

– Так. Так.

– Э… наверное, все это не самые лучшие приметы, если хорошенько подумать…

Да уж, если только ситуация не будет располагать к очень странной очной ставке, подумала Полли. И я даже не представляю, какой должна быть эта ситуация.

– Да нет, ничего себе, – ответила она.

– Он сказал, его в полку все знают, – продолжала Бетти.

– Да? Ну, это хорошо, – сказала Полли. – Значит, нам останется только спросить.

– И… мы хотели разломить пополам шестипенсовик… ну, знаешь, как в песне… если он пропадет на несколько лет… чтобы мы могли узнать друг друга, если половинки совпадут…

– Ну конечно, отличная идея.

– Но… но… я дала ему шестипенсовик, и он сказал, что разломит его в кузне, потому что там есть тиски… он пошел в кузню, и, наверное, его завербовали… – голос Бетти оборвался.

Примерно этого я и ожидала.

– Наверное, ты думаешь, что я глупая девчонка, – промямлила Бетти.

– Скорее, глупая женщина, – заметила Полли, внимательно рассматривая пейзаж.

– Знаешь, у нас был такой стремительный роман…

– Прямо ураган, – сказала Полли, и Бетти улыбнулась.

– Ага, вроде того.

Полли тоже улыбнулась.

– Знаешь, Бетти, в такое время нелепо обвинять человека в глупости, – сказала она. – Где нам искать мудрости? У бога, который запретил головоломки и синий цвет? У окаменелого правительства, во главе которого стоит портрет? У армии, которая считает, что упрямство и смелость – одно и то же? По сравнению со всеми ними ты ошиблась лишь в том, что неудачно выбрала время!

– Но я не хочу в Работную школу! – возразила Бетти. – Туда забрали девочку из нашей деревни. Она так кричала и отбивалась…

– Ну так дерись! – воскликнула Полли. – Теперь у тебя есть меч. Дерись с ними!

Она увидела ужас на лице Бетти и вспомнила, что перед ней не Холтер.

– Слушай, если мы выберемся из заварушки живыми, то поговорим с полковником. Он наверняка тебе поможет.

В конце концов, подумала Полли, твоего парня, возможно, действительно зовут Джонни. И, возможно, его действительно внезапно завербовали. Надежда – удивительная штука. Полли продолжала:

– Если мы выживем, больше не будет школы и побоев. Ни для тебя, ни для нас. Лишь бы мы не потеряли голову. Лишь бы не разучились думать.

Бетти была готова расплакаться, но все-таки улыбнулась:

– Уолти разговаривает с Герцогиней. Она все устроит.

Полли взглянула на неизменный, залитый солнцем пейзаж. Ни души, кроме канюка, который описывал широкие круги в запретной синеве.

– Не знаю… – сказала она. – Но кому-то там наверху мы явно нравимся…

В это время года сумерки коротки. От Блуза по-прежнему не было вестей.

– Я смотрел на крепость, пока было видно, – сказала Яшма, когда они уселись у костра, а Маникль принялась варить рагу. – Ета, оттудова выходили женщины. Те самые, которые с утра заходили.

– Ты уверен? – спросил Джекрам.

– Мы, может, не самые вумные, – обиженно заметила Яшма, – зато у троллей, ета, отличная вы-зу-яль-на-я память. И вечером туда зашли другие женщины.

– Ночная смена, – сказала Холтер.

– Ну ладно, лейтенант честно попытался, – сказал Джекрам. – Скорее всего он сейчас сидит в уютной теплой камере, причем в штанах. Собирайтесь, парни. Мы обойдем долину кругом и проберемся к нашим. В полночь вы уже будете спать как дети.

Полли вспомнила собственные слова, сказанные несколько часов назад, – насчет того, что нужно сопротивляться. Однажды приходит пора начать.

– Я тоже попробую пробраться в крепость, – сказала она.

– Да неужели, Перкс? – насмешливо переспросил Джекрам.

– Там мой брат.

– Значит, он в безопасности.

– А вдруг он ранен? Я голосую за крепость.

– Голосуешь? – переспросил Джекрам. – Вот это что-то новенькое. Голосование в армии? Кто хочет сдохнуть, поднимайте руки, парни. Ну хватит, Перкс.

– Я попытаюсь, сержант!

– Нет!

– Ну так останови меня!

Эти слова вылетели, прежде чем Полли успела прикусить язык. Вот оно, подумала она. Крик разнесся по миру. Обратного пути нет. Я прыгнула в пропасть, и теперь дорога только вниз.

Несколько секунд лицо Джекрама оставалось бесстрастным. Потом он поинтересовался:

– Кто-нибудь еще голосует за то, чтобы лезть в крепость?

Полли взглянула на Маникль. Та покраснела.

– Мы, – сказала Холтер. Тьют, стоявшая рядом с ней, чиркнула спичкой и подняла огонек повыше. Это был достаточно выразительный ответ.

– Но почему?

– Мы не хотим сидеть в болоте, – сказала Холтер. – И нам не нравится, что нами командуют.

– До вербовки нужно было думать, парень!

– Я не парень, сержант.

– Ты парень, если я так сказал!

Я не этого ожидала, подумала Полли. Я столько раз проигрывала эту сцену в уме. И вот…

– Ладно, сержант, – сказала она. – Пора поговорить начистоту, здесь и сейчас.

– О-о-о, – драматически произнес Джекрам и выудил из кармана искромсанную пачку жевательного табака.

– Что?

Джекрам сел на развалины стены.

– Просто хочу внести немного оживления в разговор, – объяснил он. – Давай, Перкс. Слово за тобой. Я знал, что однажды этим закончится.

– Вы знали, что я девушка, сержант, – сказала Полли.

– Да. Я бы не доверил тебе брить даже головку сыра.

Отряд уставился на него. Джекрам открыл нож и принялся рассматривать табак, словно вокруг не было ничего интереснее.

– И… э… что вы намерены делать? – спросила Полли обескураженно.

– Да что я тут могу поделать? Ты, в конце концов, такой родилась.

– Вы ничего не сказали Блузу!

– Не-а.

Полли захотелось вышибить проклятый табак у него из рук. Теперь, когда она преодолела изумление, Джекрамово равнодушие показалось ей оскорбительным. Представьте себе таран, перед которым кто-то открыл ворота за миг до удара, – он летит дальше и не знает, как остановиться.

– Мы все девушки, сержант, – сказала Холтер. – Как вам это?

Джекрам принялся отрезать кусок табаку.

– И что? – спросил он, по-прежнему глядя только на нож.

– Что? – повторила Полли.

– Думаете, вы первые и единственные? Думаете, ваш старик сержант глух, слеп и глуп? Вы одурачили друг друга, ну а руперта одурачит кто угодно… но Джекрама надуть нельзя. Я до сих пор не уверен насчет Маладикта, потому что кто их, вампиров, знает? И насчет тебя, Карборунд, потому что, честно говоря, какая разница? Не обижайся.

– Ниче… – буркнула Яшма. Она поймала взгляд Полли и пожала плечами.

– Я плохо умею вас распознавать, я мало троллей видел, – объяснил сержант. – Но тебя, Оззи, я разгадал в первую же минуту. Наверное, из-за взгляда. Ты будто старалась понять, хорошо ли у тебя получается…

О боги, подумала Полли.

– Э… это вы дали мне носки?

– Да. И заметь, чисто выстиранные.

– Можете забрать их немедленно, – сказала Полли, хватаясь за ремень.

– Всему свое время, Перкс, всему свое время, не надо спешить, – Джекрам вскинул руку. – И, пожалуйста, не забудь их выстирать.

– Но почему, сержант? – спросила Холтер. – Почему вы нас не выдали? Вы могли это сделать в любую минуту!

Джекрам покатал кусок табака за щекой. Некоторое время он сидел и жевал, глядя в никуда.

– Вы не первые, – сказал он. – Я таких уже видел. Почти всегда они приходили в одиночку. И всегда – перепуганные. Их, как правило, быстро распознавали. Но некоторые и впрямь стали неплохими солдатами, очень неплохими. Я посмотрел на вас и подумал: черт возьми! Вот что я подумал: интересно, что будет, когда каждая из них поймет, что она не одинока? Знаете, есть такие животные – львы? – Они кивнули. – Так вот, львы – трусы. Если кто ищет неприятностей, пусть подразнит львицу. Львицы – убийцы. Они охотятся сообща. И так везде. Кому нужны большие неприятности – затроньте женщину. Даже у насекомых то же самое. Есть такие жукашки, у которых самка откусывает голову самцу, пока он, так сказать, исполняет супружеский долг. Ничего себе, да? Правда, говорят, самец и без головы продолжает как ни в чем не бывало, так что, может, я привел не самый удачный пример…

Джекрам обвел взглядом пустые лица.

– Не дошло? – спросил он. – Ну, я и подумал: целый отряд девушек… как странно. Может быть, это не просто так. – Он украдкой взглянул на Уолти. – В любом случае я не собирался вас позорить перед лицом этого мелкого хорька Страппи. Ну а потом случилась заварушка в Плотце, и понеслось, и уже некогда было разбираться. Вы отлично справились, ребята. Просто здорово. Природа вас наградила.

– Я пойду в крепость, – сказала Полли.

– Да не волнуйся ты за руперта, – ответил Джекрам. – Скорее всего сейчас он лопает вкусную баланду. Он учился в школе для юных джентльменов, так что темница напомнит ему старые добрые времена.

– Мы пойдем в крепость, сержант. Извините, – сказала Полли.

– Только не извиняйся, Перкс. До сих пор ты держался молодцом, – с горечью заметил Джекрам.

Маникль встала.

– Я тоже пойду, – сказала она. – У меня там… жених.

– И я пойду, – сказала Уолти. – Герцогиня направляет меня.

– И я, – добавила Игорина. – Вдруг я понадоблюсь.

– Ета, я вряд ли сойду за прачку, – сказала Яшма. – Поэтому я побуду тут и пригляжу за Мэлом. Если он, ета, все еще жаждет крови, то обломает зубы!

Они молча переглянулись – смущенные, но непокорные. И тут послышались размеренные аплодисменты.

– Отлично, – сказал Джекрам. – Прямо как братья. Точнее, сестры. О боги, боги. Послушайте. Блуз был дураком. Наверное, это все книжки виноваты. Он начитался всякой ерунды про то, как это благородно – умереть за свою страну. Сам я не большой любитель книжек, но одно знаю хорошо: главное – сделать так, чтоб за свою страну умер не ты, а какой-нибудь другой бедолага.

Он снова покатал во рту табачную жвачку.

– Я хотел, чтоб вы спаслись, ребятки. Я решил, что среди своих вы уцелеете, и неважно, сколько солдат князь послал за вами в погоню. Я смотрю на вас, парни, и думаю: бедные вы, бедные, ничего-то вы не знаете о войне. Что вы собираетесь делать? Холтер, ты отлично стреляешь, но кто прикроет тебя после первого выстрела, пока ты будешь перезаряжать? Перкс, ты знаешь пару-тройку уловок, но те, кто сидит в крепости, боюсь, знают пару десятков. Ты отличный повар, Маникль, но там, к сожалению, будет слишком жарко. Что, Уолти, Герцогиня заслонит вас от стрел?

– Да.

– Надеюсь, ты прав, парень, – сказал Джекрам, окидывая Уолти долгим взглядом. – Но лично я считаю, что в бою от веры не больше проку, чем от шоколадного шлема. Ей-богу, если князь Генрих вас сцапает, молитвой не обойдешься.

– И все-таки мы попробуем, сержант, – сказала Полли. – В окопах нам нечего делать.

– Вы пойдете с нами? – спросила Маникль.

– Нет, парень. Сомневаюсь, что сойду за прачку. Во-первых, у меня нет юбки. Э… кстати, ребята. А как вы собираетесь войти в крепость?

– Утром, вместе с остальными женщинами, – сказала Полли.

– Вы уже все спланировали, генерал? Так вы переоденетесь женщинами?

– Мы и есть женщины, сержант, – заметила Полли.

– Да, дружок. Теоретически. Но, если не ошибаюсь, свое барахлишко вы отдали руперту. И что вам теперь делать? Скажете стражникам, что впотьмах ошиблись полкой в шкафу?

Снова воцарилось смущенное молчание.

Джекрам вздохнул.

– Так не воюют, – заметил он. – Но, черт возьми, я ведь сказал, что присмотрю за вами. Вы мои ребятки… – Его глаза сверкнули. – И присмотрю, хотя мир и перевернулся вверх ногами. Я надеюсь, мисс Перкс, вы успели кое-чему научиться от старого сержанта, хотя, конечно, вы и сами не промах. И я вас приведу в порядок…

– Может, мы прокрадемся в деревню, где живут эти женщины, и что-нибудь украдем? – предложила Холтер.

– У бедных крестьянок? – уточнила Полли, и сердце у нее сжалось. – И потом, там везде солдаты.

– На поле боя мы тем более не найдем платье, – сказала Тьют.

Джекрам рассмеялся, встал, сунул пальцы за пояс и ухмыльнулся.

– Я же сказал, парни. Вы ни черта не знаете о войне.

…в том числе, что у нее есть граница.

Полли сама не знала, что ожидала увидеть. Наверное, людей и лошадей. А она-то думала, что идет бой не на жизнь, а на смерть. Но ведь нельзя драться круглые сутки – значит, должны быть палатки. Они тянулись, докуда хватало глаз. Полли даже и не представляла, что армия на марше – это огромный кочевой город. Работодатель в нем был лишь один, и на местных фабриках производили только трупы, но, как и все города, он привлекал… горожан. Откуда-то слышался детский плач, сбивавший Полли с толку. Вот уж чего она не ожидала. Как не ожидала грязи. И густых толп. Повсюду горели костры и пахло едой. В конце концов, армия сидела в осаде, люди обустраивались как могли.

Спуститься на равнину в потемках было нетрудно. С сержантом пошли только Полли и Маникль. Джекрам сказал, что большая компания будет слишком заметна. Вокруг, конечно, ходили патрули, но внимание у них изрядно притупилось из-за однообразия. И потом, союзники не ожидали, что кто-нибудь попытается проникнуть в долину – по крайней мере, маленькими группами. Вдобавок мужчины в потемках производят гораздо больше шума, чем женщины. Отряд обнаружил одного борогравского часового в темноте по звуку, который он издавал, пытаясь языком извлечь крошку из зубов. Зато другой обнаружил их самих, когда они подобрались к палаткам на вержение камня. Солдат был молод, а потому еще не утратил бдительности.

– Стой, кто идет? Друг или враг?

На арбалете сверкнул отблеск огня из походной кухни.

– Видите? – шепнул Джекрам. – Сейчас мундир твой – друг твой. Небось рады, что сохранили его?

Он вразвалочку шагнул вперед и сплюнул табачную жвачку прямо под ноги часовому.

– Меня звать Джекрам, – сказал он. – Сержант Джекрам. Что касательно остального… решай сам.

– Сержант Джекрам? – переспросил парень, и у него отвисла челюсть.

– Да, дружок.

– Тот самый, который убил шестнадцать вражеских солдат в Зопском сражении?

– Всего десять, парень, но все-таки приятно, что ты об этом знаешь.

– Тот самый Джекрам, который пронес генерала Фракка четырнадцать миль по вражеской территории?

– Да.

Часовой ухмыльнулся, блеснув в темноте зубами.

– Мой папаша дрался с вами в Блундерберге!

– Да уж, битва была что надо, – подтвердил Джекрам.

– Нет, он имел в виду кабак. Он опрокинул вашу кружку, а вы двинули ему в рожу, а он пнул вас по шарам, а вы дали ему под дых, а он подбил вам глаз, а вы врезали ему столом, а когда он очнулся, ребята весь вечер поили его за то, что он почти три раза по вам попал, сержант. Он каждый год об этом вспоминает в тот самый день, когда напье… когда воспоминания одолеют.

Джекрам ненадолго задумался, а потом ткнул в парня пальцем.

– Джо Хубукурк?

Улыбка расширилась так, что Полли испугалась, не отвалится ли у молодого человека полголовы.

– Он прямо прыгать от радости будет, когда я скажу, что вы его помните, сержант! Папаша говорит – там, где вы нужду справите, трава не растет!

– Ну, что я могу на это сказать, – скромно заметил Джекрам.

Парень нахмурился.

– А папаша думал, вы померли, сержант, – сказал он.

– Спорю на шиллинг, что нет, – ответил Джекрам. – Как тебя звать, парень?

– Ларт, сержант. Ларт Хубукурк.

– Рад, что служишь?

– Да, сержант, – верноподданно ответил Ларт.

– Мы тут прогуляемся, парень. Передай папаше привет.

– Обязательно, сержант! – парень стоял по стойке «смирно», как в почетном карауле. – Это такая честь для меня, сержант!

– Вас правда все знают? – шепотом спросила Полли, когда они отошли.

– Многие. По крайней мере, на нашей стороне. Не сочтите за похвальбу, но большинство врагов, которые мне попадались, не знают уже ничего.

– А я и не думала, что здесь будет так, – произнесла Маникль.

– Как?

– Тут женщины и дети! Лавки! Я чую запах свежего хлеба! Похоже… на город.

– Да, но то, что нам нужно, стоит не на главной улице. За мной, парни.

Сержант Джекрам воровато нырнул в проход между двумя грудами ящиков и оказался рядом с кузней. Во мраке рдел горн.

Здесь стояли палатки с откинутыми пологами. При свете фонарей работали оружейники и седельщики, в темноте мелькали тени. Полли и Маникль уступили дорогу мульему каравану. Каждый мул был нагружен двумя бочонками – но все они посторонились, пропуская Джекрама. Наверное, они тоже знакомы, подумала Полли. Похоже, сержант действительно знает всех и каждого.

Джекрам шел как человек, которого ждут великие дела. Он приветствовал сержантов кивком, лениво отсалютовал нескольким попавшимся по пути офицерам, а всех остальных просто не замечал.

– Вы здесь уже были, сержант? – спросила Маникль.

– Нет.

– А откуда же вы знаете, куда идти?

– Вот именно, парень. Я тут не был, но я знаю, что такое военный лагерь, особенно когда успеешь окопаться… – Джекрам принюхался. – А, вот оно. Вы двое ждите тут.

Он исчез между двумя грудами досок. Послышался негромкий разговор, и через несколько секунд сержант вернулся с небольшой бутылкой.

Полли улыбнулась.

– Ром, сержант?

– Умница, мой маленький трактирщик. Ей-богу, вот было бы славно, будь это ром. Или виски, или джин, или бренди. Но эта штука называется иначе. Чистейшая бражка, вот что это такое. Натуральный «висельник».

– Висельник? – переспросила Маникль.

– Вышибает почву из-под ног – и ты труп, – объяснила Полли. Джекрам улыбнулся, как учитель, услышавший ответ смышленого ученика.

– Точно, Маникль. То еще пойло. Стоит мужчинам собраться вместе, непременно кто-нибудь заквасит бражку в сапоге, очистит ее в старом чайнике и загонит остальным. Судя по запаху, эту штуку гнали из крыс. Вообще-то крысы неплохо бродят. Хотите глотнуть?

Маникль попятилась от протянутой бутылки. Сержант засмеялся.

– Умница, парень. Пей лучше пиво.

– А почему офицеры не запретят? – спросила Полли.

– Офицеры? Да что они знают, – сказал Джекрам. – И вообще я это купил у сержанта. Никто на нас не глядит?

Полли всмотрелась в темноту.

– Нет, сержант.

Джекрам плеснул из бутылки на мясистую ладонь и вытер лицо.

– Ах-х ты… Жжет как огонь. А теперь прополощем горлышко. Чтоб все как положено, – он быстро хлебнул из бутылки, сплюнул и воткнул пробку. – Ну и дерьмо. Ладно, пошли.

– Куда мы идем, сержант? – спросила Маникль. – Теперь-то вы нам скажете?

– В одно тихое местечко, где есть все, что нужно, – ответил тот. – Оно где-то тут…

– От вас пахнет спиртным, сержант, – заметила Маникль. – Вас туда пустят, если почуют?

– Да, Маникль, мальчик мой, в том-то и дело, – сказал Джекрам, шагая вперед. – В карманах у меня звенит, а изо рта разит выпивкой. То есть я богат и пьян. Что может быть лучше? Ага… сюда, в переулок… вот и оно. Да, я не ошибся, именно сюда нам и надо. Подальше от глаз. Деликатненько. Что-нибудь сушится на веревке, парни?

Между коричнево-желтыми палатками, стоявшими в лощинке, тянулись несколько веревок для сушки белья. Лощинка была просто углублением, вымытым зимними дождями. Если с вечера на веревках что-то и висело, то все уже сняли, чтобы не отсырело от росы.

– Жаль, – сказал Джекрам. – Ну да ладно, значит, придется испробовать вариант потруднее. Главное, ведите себя естественно и слушайте, что я говорю.

– Меня т-трясет, сержант, – призналась Маникль.

– Отлично. Очень натурально, – сказал Джекрам. – Нам сюда. Все тихо, никто за нами не следит, маленькая тропка ведет на верх оврага…

Он остановился возле огромной палатки и постучал палкой по доске, стоящей снаружи.

– «Креппкие галубушки», – прочитала Полли.

– Да, да, этим дамам платят не за правописание. – Джекрам откинул полог палатки с дурной репутацией.

Внутри, в некотором подобии прихожей, отгороженной парусиной, было тесно и душно. Дама в черном бомбазиновом платье, похожая на толстую ворону, поднялась с кресла и окинула всю троицу на удивление оценивающим взглядом. Этот взгляд прикинул даже приблизительную стоимость сапог.

Сержант снял кивер и звучным жизнерадостным голосом – словно он мочился бренди и испражнялся сливовым пирогом – произнес:

– Вечер добрый, мадаррм! Имею честь пребывать сержантом Смитом! Нам тут немного подфартило, мы с моими смелыми парнями разжились военной добычей, ну вы ж понимаете… и все бы ничего, но мальчикам не терпится, прямо-таки неймется навестить ближайший дом с хорошей репутацией и стать настоящими мужчинами!

Бисерные глазки вновь скользнули по Полли. Маникль, у которой уши пылали, как сигнальные огни, неотрывно смотрела в землю.

– Вижу, тут работы невпроворот, – коротко заметила дама.

– Святая правда, мадаррм, – Джекрам так и засиял. – Я так думаю, понадобится не меньше чем по две ваши красавицы на каждого.

Послышалось звяканье. Джекрам, слегка шатнувшись, положил несколько золотых монет на хлипкий столик. Как только появились деньги, лед немедленно растаял. Лицо дамы расплылось в улыбке – липкой, как след слизняка.

– Развлекать «Тудой-сюдой» – большая честь для нас, сержант, – пропела она. – Ну, господа, не угодно ли пожаловать… в святая святых?

Полли услышала за спиной какой-то негромкий звук и обернулась. Она не сразу заметила человека, сидящего на табурете возле двери. Несомненно, человека, потому что тролли не бывают розовыми, но по сравнению с ним однобровый трактирщик из Плюна показался бы просто хиляком. Человек сидел, полузакрыв глаза, и кожаный костюм на нем скрипел от движений – вот что это был за звук.

Заметив взгляд Полли, вышибала подмигнул. Отнюдь не дружелюбно.

Иногда вдруг понимаешь, что план не сработает. Самое неприятное – обнаружить это в процессе.

– Сержант, – позвала Полли. Джекрам обернулся, увидел ее отчаянную гримасу и как будто впервые заметил вышибалу.

– Ну как же я так, совсем забыл хорошие манеры, – сказал он, откидываясь корпусом назад, и принялся рыться в кармане. Он вытащил золотую монетку и сунул удивленному вышибале, а потом развернулся и с идиотски многозначительным видом постучал пальцем по переносице.

– Один совет, парни. Всегда давайте охране на чай. Вышибала не пускает в дом всякую шушеру. Это очень, очень важный человек.

Он вперевалочку вернулся к даме в черном и оглушительно рыгнул.

– Ну что, мадаррм, когда же перед нами появятся прелестные видения, которых вы приютили у себя под крылышком?

Качество видений, подумала Полли через несколько секунд, зависит от того, когда, как, сколько и чего ты выпил. Конечно, она знала о таких домах. Работа в трактире существенно расширяет кругозор. В Мунце жили несколько женщин, которые, по словам матери, были «хороши, нечего сказать». В двенадцать лет Полли заработала пощечину, когда спросила, чем же они хороши. Эти женщины считались Мерзостью пред Нугганом. Но мужчины всегда найдут в религии лазейку, чтобы немного согрешить.

Четырех женщин, сидевших в задней комнате, в лучшем случае можно было назвать «усталыми». В худшем случае… на ум приходило множество других слов.

Они без особого интереса посмотрели на гостей.

– Это Вера, Грация, Талия и Фантазия, – сказала хозяйка. – Боюсь, ночная смена еще не пришла.

– Не сомневаюсь, ваши красавицы просветят моих нетерпеливых парней, – ответил сержант. – Э… да будет мне позволено спросить, как вас зовут, мадаррм?

– Мадам Дави, сержант.

– А имя?..

– Долорес, – ответила мадам Дави. – Но только для… близких друзей.

– Так, Долорес, – сказал Джекрам, и снова послышалось звяканье монет в кармане. – Я перейду сразу к делу и буду откровенен, потому как вижу, что вы дама светская. Эти нежные цветочки, конечно, по-своему очень хороши. Я знаю, что сейчас в моде женщины, на которых мяса меньше, чем на зубочистке. Но человек, который много где побывал и много чего повидал, учится ценить… э… зрелость. – Он вздохнул. – Хотя, конечно, Талия – это тоже приятно. Э… и Грудь. – Монеты опять зазвенели. – Так, может, мы с вами удалимся в какой-нибудь уютный будувар, мадаррм, и поболтаем за стаканчиком чего-нибудь покрепче?

Мадам Дави перевела взгляд на новобранцев, вновь взглянула в сторону прихожей, потом с тонкой оценивающей улыбкой на губах осмотрела Джекрама, склонив голову набок.

– Н-ну хорошо… – наконец произнесла она. – Да вы красавчик, сержант Смит. Давайте-ка облегчим ваши… карманы.

Она удалилась под ручку с сержантом, который лукаво подмигнул Полли и Маникль.

– Вот и договорились, парни, – усмехнулся он. – Главное, не слишком увлекайтесь. Когда пора будет уходить, я свистну, и вы поживей заканчивайте, поняли? Чтоб я вас не ждал. Долг зовет, и все такое. И помните про славные традиции «Тудой-сюдой!»

Хихикая и спотыкаясь, он вышел из комнаты вместе с хозяйкой.

Маникль поспешно подобралась поближе к Полли и шепнула:

– С ним все в порядке, Оззи?

– Наверное, просто немного перепил, – громко ответила та.

Все четыре женщины встали.

– Но он… – Маникль получила тычок под ребра, прежде чем успела продолжить. Одна из женщин аккуратно отложила вязанье, взяла Полли за руку, одарила тщательно заученной улыбкой и сказала:

– Какой хорошенький мальчик… как тебя зовут? Я – Грация.

– Оливер, – ответила Полли.

Интересно, а каковы славные традиции «Тудой-сюдой»?

– А ты видел когда-нибудь женщину без одежды, Оливер?

Остальные захихикали.

Полли наморщила лоб, как будто вопрос на мгновение застал ее врасплох.

– Да, – ответила она. – Конечно.

– О-о, девочки, похоже, у нас тут настоящий дон Жева-ан, – сказала Грация, чуть отступая. – Придется послать за подкреплением! Не хочешь уединиться со мной и с Талией в уютном уголке? А Вера и Фантазия составят компанию твоему приятелю. У Фантазии большой опыт с молодыми людьми. Правда?

Сержант Джекрам немного ошибся. Трем девушкам действительно недоставало как минимум нескольких плотных обедов, зато когда Фантазия покинула большое кресло, стало ясно, что оно, в общем, не такое уж и большое… по сравнению с ней. У нее было слишком маленькое для такого грузного тела личико с поросячьими глазками и сердитым взглядом, а на предплечье красовалась татуировка в виде черепа.

– Молоденький, – сказала Грация. – Переживет. Ну, пошли, дон Жева-ан…

Полли испытала странное облегчение. Ее не растрогали эти девушки. Да, такая профессия переломит кого угодно, но в Мунце она знала нескольких женщин легкого поведения, и в них ощущался внутренний стержень, которого и в помине не было здесь.

– Почему вы здесь работаете? – спросила она, когда они вошли в маленькую комнатку с парусиновыми стенами. Большую ее часть занимала шаткая кровать.

– По-моему, ты слишком молод, чтобы задавать такие вопросы, – заметила Грация.

– Какие?

– Не разыгрывай святошу, – сказала Грация. – «Что такая девушка, как ты, делает в этом месте?», ну и так далее. Тебе нас жалко, да? По крайней мере, если мы нарвемся на грубияна, снаружи сидит Гарри, а когда он закончит, мы пожалуемся полковнику, и нахал отправится на губу.

– Да, – подтвердила Талия. – Ей-богу, в пределах двадцати пяти миль наш бардак – самое безопасное место. Старуха Дави не такая уж злюка. Мы откладываем денежки, нас кормят и не бьют – в общем, наша хозяйка лучше, чем иной муж. Ну и потом, нельзя же в такое время быть одной.

Джекрам смирился с Блузом, потому что отряд не может без офицера, подумала Полли. Если солдаты теряют командира, на его место становится следующий. Женщине всегда недостает мужчины, тогда как мужчина сам себе господин. Штаны – вот в чем секрет. Штаны и пара носков. Я даже и не думала, что все будет именно так. Достаточно надеть штаны, чтобы мир изменился. В штанах мы по-другому ходим. По-другому ведем себя. Я смотрю на этих девушек и думаю: «Дуры! Наденьте штаны!»

– Не могли бы вы раздеться… пожалуйста, – попросила Полли. – Нам некогда.

– О, узнаю «Тудой-сюдой», – сказала Грация, сбрасывая платье. – Следи за сырами, Талька!

– Э… а что тут такого, если мы из «Тудой-сюдой»? – поинтересовалась Полли. Она делала вид, что расстегивает мундир, и одновременно жалела, что ей некому помолиться, чтобы поскорей раздался свисток.

– Потому что вы, парни, всегда переходите прямо к делу, – сказала Грация.

Возможно, кто-то наверху все-таки слушал Полли. Послышался свист.

Полли схватила одежду в охапку и выбежала, не обращая внимания на крики за спиной. Она столкнулась с Маникль, перескочила через стонущего на полу Гарри, увидела сержанта Джекрама, который распахнул для них полог, и вылетела в темноту.

– Сюда! – прошипел сержант, ухватил Полли на бегу за ворот и развернул кругом. – И ты, Маникль! Живей!

Он взлетел по склону оврага, точь-в-точь воздушный шарик, гонимый ветром. Полли и Маникль карабкались следом. У Джекрама были полные руки одежды, которая извивалась и трепыхалась, как живая. Наверху рос кустарник высотой по колено – опасная штука в темноте. Спотыкаясь, они лезли через заросли, пока не достигли густого подлеска. Там сержант снова схватил обеих за воротники и толкнул в кусты. Отсюда крики и вопли в лагере звучали гораздо тише.

– Не шуметь, парни, – прошептал Джекрам. – Здесь кругом патрули.

– Они нас найдут, – сказала Полли. Маникль тяжело дышала.

– А вот и нет, – ответил сержант. – Во-первых, они сразу побегут на крик, это же есте… ну вот, так и есть.

Полли услышала вдалеке вопли.

– Ну и дураки. Вместо того чтобы охранять границу лагеря, бегут на шум. И более того, на свет, так что к черту ночное зрение. Будь я их сержантом, ух и дерку бы я им устроил. Пошли.

Он встал и помог Маникль подняться.

– Ты в порядке?

– Какая гадость, сержант! Одна из них взяла меня за… за носки!

– Да уж конечно, тебе это внове, – заметил Джекрам. – Однако вы отлично справились, парни. А теперь идем тихо и аккуратно, и никаких разговоров, пока я не разрешу, поняли?

Они лезли через заросли еще минут десять, обходя лагерь по краю. Они слышали патрули и видели солдат на верхушках холмов, когда взошла луна, но тут до Полли дошло: каким бы громким ни был переполох, он составлял лишь часть неимоверной разноголосицы военного лагеря. Стоявшие поодаль патрули скорее всего даже не слышали криков – или просто не искали неприятностей.

Полли услышала, как Джекрам в темноте глубоко вздохнул.

– Ладно, мы отошли достаточно. Отличная работа, ребята. Теперь вы настоящие Сырцееды.

– Гарри валялся там без сознания, – вспомнила Полли. – Вы его ударили?

– Я, положим, толстяк, – сказал Джекрам. – Все думают, что толстяки не умеют драться. Толстяки такие смешные ребята! Так вот, люди ошибаются. Я врезал Гарри по горлу.

– Сержант! – в ужасе воскликнула Маникль.

– Что? Что такого? Он бросился на меня с дубинкой!

– С какой стати, сержант? – спросила Полли.

– А ты быстро соображаешь. Ладно, ладно, признаю, я тихонько угомонил мадам, но ведь я-то знал, что она подсунула мне стакан с сонными каплями, черт возьми.

– Вы ударили женщину, сержант? – уточнила Полли.

– Да! Может быть, когда она проснется в одном корсете, то в следующий раз задумается, прежде чем тырить денежки у бедного пьяного толстяка, который заглянул на огонек, – прорычал Джекрам. – Если бы она сделала, чего хотела, я бы сейчас валялся в канаве без подштанников и с адской головной болью. А если бы вы сдуру пожаловались офицеру, она бы поклялась всеми святыми, что я приперся без гроша, пьяный и начал буянить. И полковнику было бы плевать: сержант должен быть идиотом, чтобы вот так попасться. Уж я-то знаю. Я за вами присматриваю, ребята… – В темноте что-то звякнуло. – Ну и несколько лишних долларов не помешают.

– Сержант, неужели вы ее обокрали? – спросила Полли.

– Ну да. А заодно прихватил полную охапку шмоток.

– И хорошо, – энергично заявила Маникль. – Это дурное место.

– В любом случае я в основном забрал свое же, – сказал Джекрам. – Сегодня, кажется, дела шли плоховато.

– Но это же плата за разврат! – сказала Полли и тут же почувствовала себя полной дурой.

– Нет, – возразил Джекрам. – Раньше это была плата за разврат, а теперь – деньги, добытые обыкновенной кражей. Жизнь становится намного проще, если называть вещи своими именами.

Полли радовалась, что ни у кого нет зеркальца. Лучшее, что можно было сказать о добытой одежде, – так это что она прикрывала наготу. Но ведь шла война, и у людей редко появлялись обновки. И все-таки отряд чувствовал себя неловко, непонятно почему. Они посмотрели друг на друга при свете морозного утра и смущенно захихикали. Ничего себе, подумала Полли. Только посмотрите, мы нарядились женщинами!

Как странно, именно Игорина выглядела как положено. Забрав ранец, она скрылась среди развалин. В течение десяти минут отряд прислушивался к разнообразным «ой» и «ох», а потом Игорина вернулась – с густыми волосами длиной до плеч. Лицо у нее стало правильной формы, привычные шишки и бугры исчезли, а швы на лбу съежились и исчезли прямо на глазах у изумленной Полли.

– Тебе не больно? – спросила она.

– Немножко жжет, – признала Игорина. – Но главное – сноровка. Ну и особое снадобье, конечно.

– А почему у тебя теперь на щеке шрам? – спросила Холтер. – И ты убрала не все швы…

Игорина скромно опустила глаза. Она даже перешила одно из платьев, присборив юбку, и походила на молодую служанку из пивного погребка. При взгляде на нее так и хотелось попросить свежий кренделек.

– Нужно что-нибудь оставить, – сказала Игорина. – Иначе ты вроде как предаешь свой клан. И потом, по-моему, швы – это даже красиво…

– Ладно, ладно, – перебила Холтер. – Но не забывай немного шепелявить. Конечно, я не права, но теперь ты выглядишь… ну, не знаю… ты выглядишь очень странно.

– Стройся! – приказал Джекрам. Он отошел на шаг и осмотрел их с наигранным презрением.

– В жизни не видывал таких шала… то есть прачек, – сказал он. – Желаю удачи – она, черт возьми, вам понадобится. Со своей стороны могу обещать, что по эту сторону стен кое-кто будет ждать вашего возвращения. Рядовой Перкс, ты теперь капрал, хоть и без жалованья. Надеюсь, во время нашего… путешествия ты кое-чему научился. Наступить и отступить – вот что вы должны сделать. Пожалуйста, никаких героических последних стычек. Если не знаешь, что делать, – бей по шарам и удирай. Если вы напугаете их так же, как и меня, – вообще никаких проблем не будет.

– Вы уверены, что не хотите с нами, сержант? – спросила Холтер, с трудом удерживая смех.

– Нет, парень. Юбку ты на меня не напялишь. Каждому свое. Где-то нужно поставить точку, вот я ее и ставлю. Грехов у меня полно, но уж что-что, а свои цвета Джекрам не прячет. Я старый солдат. Я дерусь, как положено солдату, в строю, на поле боя. И потом, если я попрусь в крепость в юбке, то рискую не узнать, чем все закончится.

– Герцогиня говорит, что сержанта Д-д-джекрама ждет иная дорога, – сказала Уолти.

– Ты, ей-богу, пугаешь меня до чертиков, рядовой Гум, – заметил Джекрам, поправив пояс на экваторе, – но, пожалуй, ты прав. Пока вы будете внутри, я тихонько прокрадусь к нашим. И если не сумею устроить небольшую отвлекающую атаку, то я не сержант Джекрам. Но я таки сержант Джекрам, поэтому можете не беспокоиться. Х-ха, да в нашей армии полно парней, которые кое-чем мне обязаны… – он хмыкнул, – …ну или просто не рискнут отказать. Полно лихих ребят, которые не прочь рассказать внукам, что дрались рядом с Джекрамом. Ну, так я им дам шанс побывать в настоящем бою.

– Сержант, штурмовать главные ворота – самоубийство, – напомнила Полли.

Джекрам похлопал себя по животу.

– Видишь? – спросил он. – Это вроде как моя личная броня. Как-то один тип всадил мне в пузо меч по самую рукоятку и страшно удивился, когда я ему врезал. И потом, вы, парни, наверняка так нашумите, что стражники отвлекутся. Положитесь на меня, а я на вас. Армейское правило. Вы подадите сигнал. Любой сигнал. Мне больше ничего не нужно.

– Герцогиня говорит, ваша дорога ведет дальше, – сказала Уолти.

– Правда? – весело сказал Джекрам. – И куда же? Надеюсь, в какой-нибудь славный кабак.

– Герцогиня говорит, она ведет в город Скритц, – продолжала Уолти. Она говорила тихо, а остальные смеялись – не столько словам Джекрама, сколько разрядки ради. Но Полли ее услышала.

Джекрам молодец, ох какой молодец, подумала она. Мимолетное выражение ужаса сошло с его лица за долю секунды.

– Скритц? Чего там хорошего? – спросил он. – Скучный город.

– Там меч, – сказала Уолти.

На сей раз Джекрам успел приготовиться. На его лице ничего не отразилось. Просто маска, надевать которую он был большой мастак. Странно, он должен был как-нибудь отреагировать. Хотя бы удивиться.

– Я за свою жизнь подержал немало мечей, – небрежно ответил Джекрам. – Чего тебе, Холтер?

– Вы нам кое-что не объяснили, сержант, – сказала Холтер, опуская руку. – Почему наш полк называется «Тудой-сюдой»?

– Первыми наступаем, последними отходим, – машинально отозвался Джекрам.

– Тогда почему нас дразнят Сырцеедами?

– Да, почему, сержант? – подхватила Маникль. – Судя по тому, что говорили те девушки… мы обязаны это знать.

Джекрам пощелкал языком.

– Холтер, Холтер, почему бы, черт возьми, не подождать, пока на тебе снова будут штаны, прежде чем задавать такие вопросы? Я прямо-таки смущаюсь…

Полли подумала: забрасываешь наживку, да? Ты ведь сам не прочь рассказать. Лишь бы отвлечь наши мысли от Скритца…

– А, – сказала Холтер. – Это про секс, да?

– Не совсем, но…

– Ну так расскажите, – потребовала она. – Я хочу знать, прежде чем умереть. Если угодно, я буду толкать девочек локтями и понимающе хмыкать.

Джекрам вздохнул.

– Есть такая песенка, – сказал он. – Однажды в понедельник, в погожий майский день…

– Значит, все-таки секс, – спокойно заметила Полли. – Это народная песенка, она начинается со слова «однажды», действие происходит в мае, значит, она про секс. Героиня – молочница? Держу пари, что так.

– Вполне возможно, – подтвердил Джекрам.

– Она шла на рынок продавать свой товар? – спросила Полли.

– Весьма вероятно.

– Та-ак… значит, вот и сыр. Девушка встречает… ну конечно, солдата, моряка, удалого паренька или какого-то парня в кожаной куртке. Ну, если песенка про нас, значит, она повстречала солдата. А поскольку это солдат из «Тудой-сюдой»… о-о-о, я чувствую, здесь будет игра слов. Только один вопрос: какой предмет одежды с нее свалился или расстегнулся?

– Подвязка, – сказал Джекрам. – Ты знаешь эту песенку, Перкс?

– Нет, но я знакома с народным творчеством вообще. Дома… то есть там, где я работала, у нас в трактире полгода выступали бродячие певцы. Под конец пришлось вызывать клоуна с хорьком. Но, в общем, я запомнила…

– И что, он стал с ней нежничать, да, сержант? – спросила Холтер, ухмыляясь.

– Скорей, творожничать, – под общее хихиканье подсказала Игорина.

– Боюсь, он украл у нее сыр, – Полли вздохнула. – Пока бедняжка лежала, ожидая, когда же ей наденут подвязку, ля-ля, он спер сыр. Так?

– Не спер, а украл, – поправила Холтер. – Не ругайся, когда на тебе юбка, Оззи.

– Тогда уж не Оззи, – сказала Полли. – Суйте хлеб в кивер, наливайте суп в сапоги… и крадите сыр. Правильно, сержант?

– Точно. В нашем полку люди практичные, – подтвердил сержант. – Армия живет желудком, парни. И я – лучшее тому подтверждение!

– Молочница сама была виновата. Почему она не сумела надеть подвязку? – спросила Тьют.

– Наверное, хотела, чтоб у нее украли сыр, – ответила Холтер.

– Золотые слова, – сказал Джекрам. – Ну, вперед… Сырцееды.

Они пробирались через лес к тропе, ведущей вдоль реки. Туман еще не рассеялся. Юбка цеплялась за ежевику. Несомненно, так было и раньше, но почему-то до армии Полли не обращала на это внимания. А теперь юбка всерьез ей мешала. Она рассеянно поправила носки – лежавшие порознь и придававшие пухлость… другим местам. Полли была слишком худая. Вот когда пригодились бы длинные волосы. Они гласят «женщина». Без них пришлось обойтись платком на голове и парой носков под рубашкой.

– Так, – шепнула она, когда спуск закончился. – Запомните, никакой ругани. Хихикать, а не гыгыкать. Не рыгать. И никакого оружия. Стражники не идиоты. Надеюсь, никто не прихватил с собой оружие?

Все покачали головами.

– Ты взяла с собой оружие, Хол… Магда?

– Нет, Полли.

– Ничего похожего на оружие? – настаивала Полли.

– Нет, Полли, – сдержанно ответила Холтер.

– Ничего с острым лезвием?

– А, ты имеешь в виду вот это…

– Да, Магда.

– Разве женщина не имеет права носить нож?

– Это сабля, Магда. Как ее ни прячь, но это сабля.

– Может быть, она у меня вместо ножа, Полли.

– В ней три фута длины, Магда.

– Размер не имеет значения.

– Никто тебе не поверит. Брось ее за дерево, пожалуйста. Это приказ.

– Ну ладно.

Маникль, которая до сих пор шла, над чем-то задумавшись, вдруг сказала:

– Я все-таки не понимаю, почему молочница сама не поправила свою подвязку…

– Маникль, какого дья… – начала Холтер.

– «Бетти, что ты имеешь в виду»? – перебила Полли.

– Что ты, Бетти, имеешь в виду? – повторила Холтер, закатывая глаза.

– Песню, конечно. И потом, вовсе не нужно ложиться, чтобы подтянуть подвязку, так будет только труднее, – продолжала Маникль. – Какая-то глупая песня.

Все помолчали. В общем, несложно было понять, отчего у Маникль в жизни возникли проблемы.

– Ты права, – наконец сказала Полли. – Глупая песня.

– Очень глупая, – подтвердила Холтер.

Остальные согласились. Глупая песня.

Они вышли на тропку. Впереди быстро шла небольшая группа женщин. Отряд машинально задрал головы. Крепость возвышалась на отвесной скале; трудно было понять, где заканчивается неотесанный камень и начинается древняя кладка. Никаких окон. Стена, уходящая в небеса. Ни войти, ни выйти. Только немногочисленные двери, запертые наглухо.

Здесь, рядом с глубокой неторопливой рекой, холод пронизывал до костей, и становилось еще холоднее, если подольше посмотреть вверх. За поворотом дороги они увидели небольшой скалистый уступ, а за ним скрывалась потайная дверца. Женщины разговаривали со стражником.

– У нас ничего не получится, – тихо сказала Маникль. – Они показывают ему какие-то бумаги. Никто не прихватил с собой документы?

Солдат поднял глаза и равнодушно взглянул на них, как всякий человек, у которого в жизни мало развлечений.

– Не останавливайтесь, – шепнула Полли. – Если придется туго, начинайте плакать.

– Вот гадость, – буркнула Холтер.

Неверным шагами они подходили все ближе. Полли держала глаза опущенными, как подобает молодой девушке. Она не сомневалась, что за ними наблюдают и другие стражники. Наверное, им просто было скучно и они не ожидали никакого подвоха… но со стен на Полли смотрело множество глаз.

Они подошли к стражнику. За узкой дверцей маячил второй, полускрытый в тени.

– Документы, – сказал стражник.

– У меня ничего нет, сэр, – ответила Полли. Она придумала отговорку, когда шла через лес. Война, ужасы нашествия, бегство, голод… не нужно фантазировать, достаточно вспомнить увиденное. – Мне пришлось бежать…

– Ладно, ладно, – перебил стражник. – Нет документов? Ничего страшного, пожалуйста, заходите, вас там ждут, очень приятно, что вы к нам заглянули.

Он отошел и махнул рукой в сторону темного прохода.

Полли, озадаченная, шагнула внутрь, остальные последовали за ней, и дверь захлопнулась. Они стояли в длинном коридоре с многочисленными прорезями в стенах по обе стороны. Из щелей пробивался свет, и там маячили тени. Лучники, которые прятались за стеной, могли превратить в начинку для пирога любого противника.

В конце коридора распахнулась другая дверь. Она вела в маленькую комнату, где за столом сидел молодой человек в незнакомой форме, с нашивками капитана. Рядом стоял еще один офицер, гораздо крупнее, в точно такой же форме – ну или в двух, сшитых вместе. И с мечом. Это было главное, и тут не возникало никаких сомнений: да, меч, да, у него, да, в руках. Меч приковывал к себе все взгляды. Даже Яшма бы впечатлилась.

– Доброе утро, дамы, – сказал капитан. – Никаких документов? Снимите платки, пожалуйста.

Вот оно, подумала Полли, и в животе у нее что-то оборвалось. А мы считали себя такими умными. Ничего не оставалось, кроме как повиноваться.

– Ага. Теперь вы скажете, что вас остригли в наказание за связь с врагом? – спросил капитан, почти не глядя на них. – Не считая тебя, – добавил он, указав на Игорину. – Что, тебе не захотелось вступать в связь с врагом? Чем-то не понравились славные злобенские парни?

– Э… да нет, – ответила Игорина.

Капитан слегка улыбнулся.

– Господа, оставим болтовню. Вы не так ходите и не так стоите. Мы не слепые. Ты, – он указал на Холтер. – У тебя под ухом засохла мыльная пена. А вы, сэр, либо урод, либо прибегли к старому трюку и сунули под рубашку два носка.

Полли, багровая от смущения и унижения, опустила голову.

– Войти или выйти, переодевшись прачкой… – капитан покачал головой. – Эта уловка знакома всем и каждому за пределами вашей дурацкой страны, парни, но другие хотя бы прикладывают больше усилий. Что ж, для вас война закончилась. В этой крепости большие, очень большие темницы. И скорее всего там вам будет лучше, чем снаружи… Да, чего тебе?

Маникль подняла руку.

– Можно я вам кое-что покажу? – спросила она.

Полли не оборачивалась. Она следила за лицом капитана.

Позади зашелестело платье.

Полли не поверила своим ушам.

Маникль задирала юбку…

– Ой, – сказал капитан, отшатываясь, и покраснел.

И тогда раздался взрыв…

…взрыв рыданий. Холтер издала протяжный горестный вой и повалилась на пол.

– Мы так долго шли-и-и! Мы прятались в канавах от солдат! Нам нечего есть! Мы хотим работать! А вы обозвали нас парнями! Почему вы такие… жестокие?

Полли опустилась на колени, приподняла ее и погладила по спине. Плечи Холтер вздрагивали от плача.

– Нам пришлось туго, – сказала Полли капитану.

– Если сможешь его завалить, я удушу второго тесемкой фартука, – шепнула Холтер ей на ухо в промежутках между рыданиями.

– Вы видели все, что хотели? – ледяным тоном спросила Полли у побагровевшего капитана.

– Да! Нет! Да! Спасибо! – ответил капитан, бросая на охранника затравленный взгляд человека, который прекрасно понимает, что меньше чем через час станет посмешищем для всей крепости. – Одного раза вполне… то есть я видел… я абсолютно удовлетворен! Рядовой, приведи кого-нибудь из прачечной. Простите, девушки… у меня… у меня такая работа…

– И она вам нравится? – поинтересовалась Полли по-прежнему ледяным голосом.

– Да! – выпалил капитан. – То есть нет! Да! Осторожность не повредит…

Громила-охранник вернулся с женщиной на буксире. У Полли глаза полезли на лоб.

– Э… вот новенькие, – капитан махнул рукой в сторону отряда. – Не сомневаюсь, госпожа Энид приставит их к делу… э…

– Конечно, капитан, – ответила женщина, скромно приседая. Полли не сводила с нее глаз.

– Ступайте… девушки, – сказал капитан. – Если будете хорошо работать, госпожа Энид, разумеется, выпишет вам пропуск, чтобы в следующий раз… э… обошлось без проблем…

Маникль положила обе руки на стол, подалась вперед и сказала: «Бу!» Капитан влепился в стену.

– Может быть, я не блещу умом, – сказала Маникль, обращаясь к Полли. – Но я и не дура.

Но та по-прежнему смотрела на лейтенанта Блуза. Он на удивление ловко делал книксен.

Солдат повел их по коридору, который закончился галереей с видом на пещеру… или комнату. На такой глубине, в общем, разница была несущественной. Полли подумала, что это не столько прачечная, сколько жаркое и мокрое мытарство для тех, кто заслужил дополнительное мытье. Клубившийся под потолком пар сгущался и капал на пол, и без того залитый водой. Помещение тянулось как будто без конца – лохань за лоханью. Женщины, точно призраки, двигались среди танцующих клубов пара.

– Входите, дамочки, – сказал стражник и шлепнул Блуза по заду. – До вечера, Дафна.

– Да-да, – проверещал Блуз.

– В пять, – напомнил солдат и зашагал обратно по коридору.

– Дафна? – переспросила Полли, когда он скрылся.

– Это мой псевдоним, – ответил Блуз. – Я еще не нашел способ пробраться в подвалы, но у всех стражников есть ключи – и в половине шестого ключ будет у меня. Э… что?

– По-моему, Холтер, то есть Магда, просто прикусила язык, – сказала Полли.

– Прикуси-ла? Ах, да-да. Молодцы, не нужно выходить из роли… кстати, как тебя зовут?

– Полли.

– Отличное имя, – сказал Блуз, первым спускаясь по лестнице. – Очень распространенное, в самый раз для служанки.

– Да, я тоже так подумала, – мрачно отозвалась Полли.

– Э… сержант Джекрам не с вами? – нервно спросил Блуз.

– Нет, сэр. Он сказал, что возглавит атаку на главные ворота, когда мы подадим сигнал. Надеюсь, он таки его дождется.

– Господи помилуй, этот человек сошел с ума, – сказал Блуз. – Впрочем, вы отлично постарались. Молодцы, ребята. Если не всматриваться, вас вполне можно принять за женщин.

– От вас это особенно приятно слышать, Дафна, – ответила Полли и подумала: о боги, и я говорю это с каменным лицом.

– Вам вовсе не нужно было приходить сюда за мной, – продолжал Блуз. – Простите, что не подал сигнал, но госпожа Энид позволила мне переночевать. Стражников ночью меньше, так что я спокойно осмотрелся и поискал выход на верхние этажи. Боюсь, все двери закрыты или охраняются. Но рядовой Гауптфидель, кажется, ко мне неравнодушен…

– Отлично, сэр, – сказала Полли.

– Простите, я недопоняла, – перебила Холтер. – У вас свидание со стражником?

– Да. Я отзову его туда, где потемнее, заберу то, что нужно, и сломаю ему шею, – сказал Блуз.

– Не многовато ли для первого свидания?

– Сэр, вас впустили без всяких проблем? – спросила Полли. Эта мысль не давала ей покоя. Нечестно, подумала она.

– Да, да, конечно. Я просто улыбнулся и покрутил бедрами, и меня пропустили. А вас?

– Ну, у нас были некоторые трудности, – ответила Полли. – Несколько… э… неловких моментов.

– Что я вам говорил? – торжествующе воскликнул Блуз. – Все дело в сценическом таланте! Но вы отчаянные ребята, если все-таки рискнули. Пойдемте, я познакомлю вас с госпожой Энид. Она надежная особа. Смелые женщины Борогравии на нашей стороне!

Действительно, в нише, которая служила кабинетом хозяйке прачечной, висел портрет Герцогини. Госпожа Энид не отличалась внушительными размерами, но у нее были руки как у Яшмы, в закатанных до локтей рукавах. А еще – насквозь мокрый передник и невероятно подвижный рот. Губы и язык вырисовывали в воздухе каждое слово. Прачки посреди горячего пара, шума, плеска воды и шлепанья мокрого белья следили за губами, если уши были заняты. Даже когда госпожа Энид слушала, губы все равно двигались, как будто она пыталась выковырять из зубов крошку.

Она бесстрастно выслушала Блуза и сказала:

– Вижу. Ладно. Оставьте ребят здесь, сэр, и возвращайтесь в гладильню.

Когда Блуз осторожно зашагал сквозь пар, госпожа Энид оглядела отряд с головы ног. А потом насквозь.

– «Ребята», – фыркнула она. – Он ничего не знает, я так понимаю? Женщина, переодетая мужчиной, – это Мерзость пред Нугганом!

– Но сейчас мы одеты по-женски, госпожа Энид, – кротко отозвалась Полли.

Губы главной прачки энергично задвигались. Она сложила руки на груди, как будто воздвигнув баррикаду против любого святотатства.

– Так нельзя, – сказала она. – Мои муж и сын сидят здесь в плену, а я вкалываю на врага, чтобы не терять их из виду. Враги собираются захватить Борогравию. Просто удивительно, сколько интересного здесь можно услышать. Что толку спасать ваших мужчин, если мы все равно под пятой злобенского деревянного башмака, раскрашенного вручную?

– Злобенцы нас не захватят, – уверенно возразила Уолти. – Герцогиня обо всем позаботится. Не бойтесь.

Миссис Энид взглянула на нее так, как люди всегда смотрели на Уолти, когда слышали ее впервые.

– Ты молишься, да? – добродушно спросила прачка.

– Нет, просто слушаю, – ответила Уолти.

– С тобой говорит Нугган?

– Нет. Нугган умер, госпожа Энид, – сказала Уолти.

Полли взяла Уолти за худенькую ручку и сказала:

– Извините, госпожа Энид, мы на минутку.

Она поспешно завела девушку за огромный каток для белья. Он ухал и гремел, заглушая разговор.

– Уолти, послушай, ты ведешь себя слишком… – в родном языке Полли не было слова «эксцентрично», но если бы она его знала, то охотно включила бы в свой лексикон, – …слишком странно. Ты пугаешь людей. Нельзя вот так заявлять, что бог умер.

– Значит… он ушел. Наверное, просто… иссяк, – нахмурившись, сказала Уолти. – Он больше не с нами.

– Но Мерзости остались.

Уолти попыталась сосредоточиться.

– Нет. Они не настоящие. Они… как эхо в древней пещере. Мертвые голоса, которые отскакивают от стен. Слова меняются, получается чепуха. Как флаги, которыми когда-то подавали сигналы, а потом оставили болтаться на ветру… – Взгляд Уолти затуманился, голос зазвучал взросло и уверенно. – Мерзости исходят не от бога. Его больше нет.

– Так откуда же они берутся?

– Из вашего страха. Из той части души, которая ненавидит все непривычное и не желает меняться. Из вашей мелочности, глупости, тупого упрямства. Вы боитесь завтрашнего дня – и сделали страх своим богом. Герцогиня это знает.

Каток продолжал скрипеть. Вокруг кипели котлы и с шумом лилась вода. В воздухе пахло мылом и мокрой одеждой.

– Я не верю в Герцогиню, – сказала Полли. – Это сплошной обман. Всякий бы на моем месте обернулся. Это совсем не значит, что я в нее верю.

– Неважно, Полли. Она верит в тебя.

– Правда? – Полли окинула взглядом душную мокрую пещеру. – Значит, она здесь? Может быть, она почтит нас своим присутствием?

Уолти не знала, что такое сарказм. Поэтому она кивнула.

– Да.

Да.

Полли оглянулась.

– Ты сказала «да»? – уточнила она.

– Да.

Да.

Полли расслабилась.

– Просто эхо. В конце концов, мы в пещере…

…но интересно, почему мой голос не отдается эхом?

– Уолт… то есть Элис, – задумчиво сказала Полли.

– Что?

– Пожалуй, не стоит говорить об этом с остальными, – сказала она. – Люди охотно верят… ну, в богов и все такое, и они нервничают, если сказать им, что они просто притворяются. Э… она ведь не появится?

– Та, в кого ты не веришь? – с воодушевлением спросила Уолти.

– Я не утверждаю, что она не существует, – слабо возразила Полли. – Я просто в нее не верю, вот и все.

– Она очень слаба, – сказала Уолти. – Я слышу, как она плачет по ночам.

Полли всмотрелась в худенькое личико, в глубине души надеясь, что Уолти над ней смеется. Но ответом был лишь озадаченный невинный взгляд.

– Почему она плачет? – спросила Полли.

– От молитв ей больно.

Полли подскочила, когда кто-то коснулся ее плеча. Это была Холтер.

– Госпожа Энид говорит, чтобы мы принимались за работу. Стражники могут прийти и проверить.

Стирка – женское занятие, а следовательно – монотонное, утомительное и располагающее к общению. Полли уже давно не доводилось стирать. Здесь, в пещере, были длинные деревянные корыта, над каждым из которых трудились по двадцать женщин. По обе стороны от Полли женские руки выжимали, колотили, выкручивали и мылили белье, прежде чем бросить его в чан для полоскания. Она присоединилась и стала слушать разговоры.

Женщины просто сплетничали, но там и сям, как мыльные пузыри, мелькали ценные сведения. Двое стражников, по слухам, «дали себе волю» – то есть больше прежнего, – и за это их выпороли. Инцидент вызвал большое оживление в прачечной. Судя по всему, в крепости командовал какой-то важный господин из Анк-Морпорка, который и распорядился наказать стражников. Он вроде как волшебник, сказала женщина напротив. Говорят, он видит, что творится на всем белом свете, и ест только сырое мясо. Говорят, у него повсюду шпионы. Разумеется, никто не сомневался, что Анк-Морпорк – воплощенная Мерзость. Полли, старательно оттирая рубаху на стиральной доске, задумалась. В том числе о равнинном канюке, который поднялся так высоко в горы, и о каком-то существе, ловком и быстром, похожем на тень…

Потом она отправилась к кипятильному чану и принялась заталкивать исходившую паром одежду в бурлящую воду. Здесь, в прачечной, где не было никакого оружия, она держала в руках тяжелую палку почти в три фута длиной…

Полли нравилось бездумно работать. Мышцы делали все необходимое, оставляя голову свободной. Никто не знал наверняка, жива ли Герцогиня. Но Полли не сомневалась в одном. Герцогиня была обыкновенной женщиной. Женщиной, а не богиней. Люди молились ей в надежде, что их просьбы завернут в подарочную упаковку и перешлют Нуггану. Но Герцогиня не имела никакого права сводить с ума таких, как Уолти, у которой и без того хватало проблем. Боги творят чудеса. А Герцогиня только позировала для портретов.

Краем глаза Полли увидела вереницу женщин, которые снимали огромные корзины с помоста в углу комнаты и выходили в коридор. Она оттащила Игорину от лохани и велела присоединиться к ним.

– И смотри внимательно! – добавила Полли.

– Слушаюсь, капрал, – ответила Игорина.

– Одно я знаю наверняка, – сказала Полли, указывая на горы сырого белья. – Все это нужно где-то сушить…

Она вернулась к работе, время от времени присоединяясь к общей болтовне – просто для вида. Прачки уклонялись от некоторых тем, особенно избегая говорить о мужьях и сыновьях. Но иногда Полли удавалось кое-что ухватить. Одни мужчины сидели в темнице, другие, вероятно, погибли, третьи еще оставались на свободе. Некоторые прачки постарше носили медаль Материнства. Ее вручали женщинам, чьи сыновья погибли за Борогравию. Дрянной металл покоробился от сырости. Наверное, здешние женщины тоже получали медаль в сопровождении письма от Герцогини, с оттиском ее собственноручной подписи и именем покойного, втиснутого в узкий пробел.

Мы имеем честь поздравить вас, госпожа Л. Лапчик (Мунц, Колодезная улица), с героической гибелью вашего сына ОттоПетраГанса Лапчика, которая произошла 25 июня в ххх.

Название места военная цензура всегда вырезала, чтобы враг не радовался. Полли всегда изумляло, что дешевые медали и бездумные слова ободряли и утешали матерей. Те жительницы Мунца, которые удостоились награды, носили ее с болью, гневом и гордостью.

Полли сомневалась, что стоит доверять госпоже Энид. В крепости у нее сидели муж и сын. Госпожа Энид наверняка успела понять, чего стоит Блуз, и скорее всего задалась вопросом, что вероятнее: он освободит пленных или стрясется крупная заварушка, в которой пострадают все? Трудно винить госпожу Энид, если в голову ей пришел очевидный ответ…

Полли вдруг поняла, что кто-то ее окликает.

– Что? – спросила она.

– Посмотри, – сказала Маникль, размахивая у нее перед носом мокрыми кальсонами. – Они кладут цветное белье вместе с белым!

– Да, ну и что? Это же вражеские кальсоны.

– Но ведь нужно стирать как положено! Ты посмотри, они положили сюда красные штаны, и все остальное окрасилось в розовый!

– И что? Когда мне было семь, я любила розовый цвет[24].

– Бледно-розовый цвет? На мужчине?

Полли быстро взглянула в соседнюю лохань и похлопала Маникль по плечу.

– Да. По-моему, получилось слишком бледно. Подбрось-ка туда еще что-нибудь красное.

– Но будет только хуже… – начала Маникль.

– Это приказ, солдат, – шепнула Полли. – И добавь крахмала.

– Сколько?

– Сколько найдешь.

Игорина вернулась. Глаза у нее были острые. Полли нередко гадала, от кого они ей достались. Игорина подмигнула и показала оттопыренный палец. Слава богу, свой собственный.

В огромной гладильне работал только один человек, когда Полли, пользуясь временным отсутствием госпожи Энид, заглянула туда.

За гладильной доской стояла Дафна. Остальные собрались вокруг, как будто наблюдали за проведением опыта. В общем, так оно и было.

– …вот смотрите, сначала воротничок, – говорил лейтенант Блуз, размахивая огромным дымящимся утюгом, полным раскаленных углей. – Потом манжеты и, наконец, рукава. Гладьте по половинкам. Потом рубашку нужно сразу же повесить. Вот еще полезный совет – не гладьте белье досуха. Это вопрос опыта, но…

Полли в изумлении уставилась на него. Лично она ненавидела глажку.

– Дафна, на пару слов, – позвала она, воспользовавшись паузой.

Блуз поднял глаза.

– А, Пе… Полли. Да, конечно.

– Просто удивительно, сколько всего Дафна знает про складки, – восхищенно воскликнула одна из женщин. – А уж как она гладит!

– Я впечатлена, – сказала Полли.

Блуз передал гладильщице утюг.

– Держи, Димфа, – великодушно сказал он. – И помни: сначала гладь изнанку. А у темных вещей гладь только изнанку. Распространенная ошибка. Я уже иду, Полли.

Полли подождала в коридоре. Мимо прошла женщина с огромной грудой свежевыглаженного белья. Увидев Полли, она склонилась к ней и шепнула:

– Мы все знаем, что он мужчина. Но он такой забавный, а в глажке – сущий демон!

– Сэр, где вы научились гладить? – спросила Полли, когда они с Блузом вернулись в прачечную.

– Мне самому приходилось гладить белье, когда я служил в штабе, – сказал Блуз. – Женщину взять было негде, а мой денщик оказался ревностным нугганитом. Он отказывался выполнять женскую работу. Я подумал: ну, наверное, тут нет ничего сложного, иначе мы бы не поручили это дело женщинам. Прачки здесь действительно неопытные. Ты представляешь, они свалили вместе цветное и белое белье.

– Сэр, вы, кажется, собирались украсть ключ у стражника и сломать ему шею? – напомнила Полли.

– Да.

– Вам приходилось ломать кому-нибудь шею, сэр?

– Я прочел книгу о боевых искусствах, Перкс, – сердито ответил Блуз.

– Но сами вы никогда этого не делали, сэр?

– Честно говоря, нет. Я ведь служил в штабе. И потом, практиковаться на живых людях нельзя, Перкс.

– Понимаете ли, у человека, которому вы собираетесь сломать шею, будет оружие. А у вас – нет, – намекнула Полли.

– Я изучил основной принцип и потренировался на скатанном одеяле, – с упреком произнес Блуз. – У меня неплохо получалось.

– Сомневаюсь, что одеяло сопротивлялось, издавало громкий хрип и пыталось пнуть вас по носкам, сэр.

– По носкам? – удивленно переспросил Блуз.

– По-моему, другая ваша идея гораздо разумнее, сэр, – поспешно сказала Полли.

– Да… э… моя… другая идея? Которая?

– Когда вы предложили сбежать из прачечной через сушилку, сэр, тихонько обезоружив троих стражников, сэр. Там, дальше по коридору, есть что-то вроде движущейся комнаты, которую поднимают с помощью лебедки на самый верх. Два стражника поднимаются вместе с женщинами, сэр, и еще один стоит наверху. Если мы навалимся сообща, то захватим стражников врасплох. Это вернее, чем если вы будете бороться с вооруженным солдатом, сэр, при всем к вам уважении. И, вдобавок, по крышам мы сможем пробраться куда угодно, сэр. Отличная идея, сэр.

Последовало молчание.

– Э… я развил ее во всех подробностях? – уточнил Блуз.

– Нет, сэр. Да и не обязательно. Подробности – дело сержантов и капралов. Офицер должен видеть картину целиком.

– Да, конечно. Э… и насколько велика данная картина? – спросил Блуз, хлопая глазами.

– Очень велика, сэр. Просто громадна, сэр.

– А, – отозвался Блуз, выпрямился и попытался окинуть мысленным взором всю панораму.

– Некоторые здешние женщины работали на верхних этажах крепости, пока она была в наших руках, сэр, – быстро продолжала Полли. – Опережая ваш приказ, сэр, отряд завязал с ними непринужденный разговор и выяснил, что где находится. Имея некоторое представление, сэр, об общем направлении вашей стратегии… я, кажется, знаю, как пробраться к темницам.

Она помолчала. Это была отличная лесть, достойная Джекрама. Она уснастила ее достаточным количеством «сэров» и гордилась словами «опережая ваш приказ». Джекрам так никогда не говорил, но, при достаточной осторожности, эти слова могли послужить оправданием практически для чего угодно. «Имея представление об общем направлении» – тоже хорошо.

– Темницы, – задумчиво повторил Блуз, мгновенно позабыв о картине целиком. – Если не ошибаюсь, я сказал…

– Да, сэр. Потому что, сэр, если мы вызволим наших парней из темницы, сэр, вы примете командование внутри вражеской цитадели, сэр!

Блуз как будто вырос на целый дюйм – а потом снова обмяк.

– Но ведь здесь есть и другие старшие офицеры… и все они гораздо выше по званию…

– Да, сэр, – сказала Полли – примерная слушательница сержантских курсов под названием «Как управлять рупертом». – Тогда, может быть, мы сначала попытаемся освободить рядовых, сэр? Зачем подставлять офицеров под удары неприятеля?

Это было совсем уже бесстыдно и глупо, но в глазах Блуза зажегся боевой огонь. Полли решила раздуть искру, просто надежности ради.

– Ваше руководство послужило для нас прекрасным примером, сэр, – добавила она.

– Правда?

– О да, сэр.

– Никакому офицеру еще не доводилось командовать такими славными парнями, Перкс.

– Ну, это вряд ли, сэр.

– Кто мог на такое надеяться? – продолжал Блуз. – Наши имена впишут в учебники по военной истории! Ну… мое – несомненно, и я уж позабочусь, чтобы вас, ребята, тоже упомянули. Кто знает? Не исключено, что я удостоюсь высшей награды, какую только может получить отважный офицер…

– И какой же, сэр? – спросила Полли.

– В мою честь назовут какое-нибудь блюдо или предмет одежды, – ответил Блуз, сияя от радости. – Например, в честь генерала Фракка назвали то и другое. Фрак и фракассе. Конечно, я не целю так высоко… – он застенчиво опустил глаза. – Но должен признаться, Перкс, что я уже придумал несколько интересных рецептов…

– Значит, однажды мы будем есть блуз, сэр? – спросила Полли. Она следила, как в корзины складывают белье.

– Возможно, возможно, если, как я смею надеяться… э… знаешь, например, такое пирожное, в виде кольца с кремом, пропитанное ромом…

– Это ромовая баба, сэр, – рассеянно ответила Полли. Холтер и остальные тоже наблюдали за корзинами.

– То есть его уже изобрели?

– Боюсь, что так, сэр.

– А… как называется паштет из печенки с луком?

– Он называется «паштет из печенки с луком», сэр. Простите, – ответила Полли, стараясь не отвлекаться.

– Ну, в некоторые блюда, которые названы в чью-то честь, внесли лишь незначительные изменения…

– Теперь или никогда, сэр! Нам пора!

– Что? Ах, да-да, нам пора.

И они проделали военный маневр, прежде нигде не описанный. Отряд, по команде Полли двинувшись с разных сторон, подоспел к бельевым корзинам на мгновение раньше женщин, которые намеревались их забрать, схватил корзины за ручки и зашагал вперед. Лишь потом Полли сообразила, что, возможно, никто и не горел желанием браться за это дело. Женщины охотно предоставили трудную работу глупым новичкам. Корзины были большими, а сырое белье – тяжелым. Уолти и Игорина с трудом тащили одну корзину вдвоем.

В дверях ждали двое солдат со скучающими лицами. Они почти не обратили внимания на проходивших мимо прачек. Дальше тянулся длинный коридор, который вел к подъемнику.

Полли не смогла вообразить его по описаниям. Подъемник нужно было видеть. Он представлял собой деревянную клетку, сбитую из тяжелых брусьев и прикрепленную к длинной веревке, которая уходила вверх и вниз в каменном туннеле, вырубленном в скале. Как только все зашли в подъемник, один из солдат дернул за веревку потоньше, которая терялась в темноте, а другой зажег две свечи, но они только сгустили мрак.

– Не вздумайте падать в обморок, девочки, – предупредил он. Второй хихикнул.

Их двое, а нас семеро, подумала Полли. Когда она двигалась, железная палка хлопала ее по бедру. И Полли знала наверняка, что Холтер прихрамывала, потому что спрятала под юбкой мешалку. Это было серьезное оружие – длинная палка с чем-то вроде трехногой табуретки на конце, предназначенная для того, чтобы мешать белье в огромном котле с кипятком. Ею вполне можно было разбить череп.

Подъемник двинулся наверх, и мимо поплыли каменные стены.

– Как чудесно! – проверещала Дафна. – И эта штука идет до самого верха, через всю вашу большую крепость?

– Нет, мисс. Сначала надо миновать скалу. Проедем уйму всяких старых ходов, пока не поднимемся.

– А я думала, мы уже в крепости, – Блуз встревоженно посмотрел на Полли.

– Нет, мисс. Прачечную устроили внизу, потому что там вода. Чтобы добраться хотя бы до нижних подвалов, нужно черт-те сколько проехать. Хорошо, что есть подъемник, да?

– Просто замечательно, сержант, – сказал Блуз и позволил Дафне занять свое место. – И как же он работает?

– Я капрал, мисс, – поправил солдат, слегка поклонившись. – Подъемник поднимают и опускают пленники на ступальном колесе, мисс.

– Какой ужас!

– Да нет, мисс, вполне гуманно. Э… если вы свободны после работы, я могу сводить вас наверх и показать механизм…

– Это было бы просто прекрасно, сержант!

Полли закрыла глаза. Дафна позорила всю женскую половину человечества.

Подъемник медленно полз наверх. Мимо плыл неотесанный камень, но иногда попадались старые решетки и пятна древней кладки – следы давным-давно замурованных туннелей…

Подъемник дернулся и остановился. Второй солдат тихонько выругался, а капрал сказал:

– Не бойтесь, девочки, это часто бывает.

– А чего нам бояться? – спросила Полли.

– Мы висим на веревке в ста футах от земли, а подъемный механизм заело.

– Опять заело, – поправил второй солдат. – Потому что тут ничего как следует не работает.

– Очень убедительный довод, – сказала Игорина.

– И сколько времени уйдет на починку? – поинтересовалась Холтер.

– Ха!.. В последний раз мы тут висели целый час.

Слишком долго, подумала Полли. За это время может случиться многое. Она посмотрела сквозь щели в крыше подъемника. Квадратик дневного света маячил далеко вверху…

– Мы не можем ждать, – объявила она.

– Милая, но кто же нас спасет? – пропищала Дафна.

– Мы найдем чем развлечься, правда? – сказал солдат. Полли вздохнула. Есть такие фразочки – например, «Смотрите-ка, что у нас тут», – которые значат, что события сейчас обернутся к худшему.

– Мы-то знаем, каково вам, дамочки, – продолжал солдат. – Без мужчин, и все такое. Нам тоже нелегко. Я и не помню, когда в последний раз целовал свою женушку.

– И я не помню, когда в последний раз целовал его женушку, – капрал ухмыльнулся.

Холтер подпрыгнула, ухватилась за балку и подтянулась. Подъемник закачался, от стены оторвался камень и полетел вниз.

– Эй, так нельзя! – крикнул капрал.

– А кто мне запретит? – поинтересовалась Холтер. – Полли, здесь замурованный туннель, но почти вся кладка вывалилась. Туда можно залезть.

– Нельзя выходить! У нас будут неприятности! – сказал капрал.

Полли выдернула его меч из ножен. В подъемнике было слишком тесно, чтобы пустить оружие в ход – разве что в качестве угрозы, – но теперь меч держала она, а не он. В том-то и заключалась разница.

– У вас уже неприятности, – намекнула она. – И, пожалуйста, не вынуждайте меня. Ребята, выбираемся отсюда. Ты согласна, Дафна?

– Э… да, конечно, – сказал Блуз.

Второй солдат положил ладонь на рукоять меча.

– Ну, хватит, девочки, это уже… – начал он и рухнул на пол.

Маникль опустила палку.

– Надеюсь, я не слишком сильно его ударила, – произнесла она.

– Какая разница? – спросила Холтер. – Живей, я помогу вылезти.

– Игорина, не могла бы ты взглянуть на него… – нервно начала Маникль.

– Он мужчина – и он стонет от боли, – сказала сверху Холтер. – Для меня этого уже достаточно. Шевелитесь.

Капрал наблюдал за ними, пока они карабкались на балки.

– Э… извините, – обратился он к Полли, которая подсаживала Блуза.

– Да! Что?

– Может, вы и меня стукнете по голове? – смущенно попросил он. – Иначе скажут, что я не сумел справиться с кучкой женщин.

– А почему же ты не сумел справиться? – спросила Полли, прищуриваясь. – Мы всего лишь кучка женщин.

– Я еще не сошел с ума!

– Сейчас, сейчас, – сказала Игорина, примериваясь палкой. – Удары в голову особенно опасны, к ним нужно относиться серьезно. Повернитесь, сэр. Снимите шлем, пожалуйста. Двадцать минут без сознания вас устроит?

– Да, спасибо большо…

Стражник повалился на пол.

– Надеюсь, я все-таки не слишком сильно ударила второго, – простонала сверху Маникль.

– Он лежит и ругается, – сказала Полли, забирая у солдата меч. – Значит, все в порядке.

Она передала наверх свечи, а потом залезла на шаткую крышу подъемника. Выбравшись в туннель, Полли подняла обломок камня и понадежнее затолкала в щель между стеной шахты и деревянной рамой подъемника. Некоторое время он точно никуда не сдвинется.

Холтер и Тьют уже обследовали туннель. При свете свечей за остатками неуклюжих попыток замуровать ход они обнаружили хорошую кладку.

– Наверное, это нижние подвалы, – сказала Холтер. – Значит, шахту для подъемника проложили совсем недавно и просто заделали те ходы, которые шли насквозь. Могли бы и получше.

– Темницы где-то близко, – сказала Полли. – Потушите-ка одну свечу, тогда света хватит вдвое дольше…

– Перкс, на пару слов, пожалуйста, – попросил Блуз. – Отойдем.

– Да, сэр.

Когда они отделились от отряда, Блуз понизил голос и спросил:

– Я вполне поощряю инициативу, Перкс, но… что ты делаешь?

– Опережаю ваши приказы, сэр.

– Опережаешь?

– Да, сэр.

– А. То есть видишь картинку в подробностях, и все такое.

– Вот именно, сэр.

– Тогда я приказываю, Перкс, как можно быстрее и как можно осторожнее двигаться вперед и освободить пленных.

– Так точно, сэр. Мы пройдем этот… этот…

– Склеп, – сказала Игорина, оглядываясь.

Свеча погасла. Где-то впереди, в непроницаемом мраке цвета черного бархата, послышался скрежет камня по камню.

– Интересно, почему этот проход замуровали? – раздался голос Блуза.

– Лично я не хочу думать, почему его замуровали в такой спешке, – ответила Холтер.

– Интересно, кто пытался его открыть, – сказала Полли.

Раздался грохот, как будто с резной каменной гробницы упала тяжелая крышка. Источником звука могло быть что угодно, но почему-то в сознании возникла именно эта картина. В затхлом воздухе почувствовалось какое-то движение.

– Не хочу никого пугать, – произнесла Маникль, – но я слышу… как будто кто-то волочит ноги.

Полли вспомнила: солдат, зажигая свечу, положил связку спичек на латунное блюдце подсвечника. Медленно и осторожно она потянулась за ними.

– Если ты никого не хочешь пугать, какого черта ты это говоришь? – донесся из сухой, непроницаемой мглы голос Холтер.

Пальцы Полли нащупали кусочек дерева. Она поднесла щепочку к носу и ощутила запах фосфора.

– У меня есть спичка, – сказала она. – Сейчас я попробую зажечь свечу. А вы ищите выход. Готовы?

Она прислонилась к невидимой стене, чиркнула спичкой по камню, и склеп озарился желтым светом.

Кто-то захныкал. Полли стояла, широко раскрыв глаза и забыв про спичку. Огонек погас.

– Та-ак… – негромко сказала Холтер. – Ходячие мертвецы. И что теперь?

– Тот, что возле двери, – это же покойный генерал Пулловер! – воскликнул Блуз. – Я читал его книгу «Искусство обороны»!

– Только не вздумайте просить автограф, сэр, – предупредила Полли. Отряд сгрудился кучкой.

Снова послышалось хныканье. Оно как будто исходило оттуда, где стояла Уолти. Полли слышала, как та молится, но не могла разобрать слова – только упорный непрерывный шепот.

– Может быть, наши палки их остановят? – с дрожью спросила Маникль.

– Им не страшно, они уже мертвые, – сказала Игорина.

Нет, прошептал чей-то голос, и засиял свет.

Он был не ярче светляка, но в подземной мгле достаточно и одного-единственного фотона. Свет исходил от коленопреклоненной Уолти и поднимался, пока не достиг высоты женского роста. Это и была женщина – точнее, тень женщины. Нет, подумала Полли, это свет женщины, движущееся скопление точек и черточек, среди которых, как картинка в пламени, то появлялся, то исчезал женский силуэт.

– Солдаты Борогравии… смирно! – сказала Уолти, и одновременно с ее слабым тоненьким голосом послышался другой, призрачный шепот, который наполнил все углы огромного зала.

Солдаты Борогравии… смирно!

Солдаты…

Солдаты… смирно!

Солдаты Борогравии!

Ковыляющие фигуры остановились. Помедлили. Отступили. Шаркая и безъязыко переругиваясь, они выстроились в две шеренги. Уолти встала с колен.

– За мной, – приказала она.

За мной…

…мной…

– Сэр? – сказала Полли.

– Видимо, пора идти, – ответил лейтенант, который, казалось, совсем позабыл про Уолти в присутствии ожившей военной истории. – О боги… Бригадир Калош! Генерал-майор Канапей! Генерал Гапюшон! Я прочел все его книги! Я и не думал, что однажды увижу его во плоти!

– Ну… отчасти во плоти, – заметила Полли, волоча Блуза вперед.

– Здесь погребены все великие военачальники за последние пять веков, Перкс!

– Очень хорошо, сэр, но лучше пойдем чуть быстрее…

– Я так мечтал провести здесь остаток вечности…

– Чудесно, сэр, но не стоит начинать сегодня. Пожалуйста, давайте догоним остальных.

Пока они проходили вдоль шеренги, руки в изодранных рукавах одна за другой вздергивались в приветственном салюте. На впалых лицах горели внимательные глаза. Пыльные галуны и грязная, вылинявшая одежда мерцали странным светом. Послышался шум – чуть громче шепота, низкий, горловой, он походил на скрип далеких дверей. Когда отряд проходил мимо стоящих мертвецов, в нем выделялись отдельные голоса…

…смерть злобенцам… убейте их… помните… задайте им жару… месть… помните… они не люди… отомстите за нас… месть…

Уолти, идущая впереди, достигла высоких деревянных дверей. Они распахнулись от одного прикосновения. Свет двигался вместе с ней, отряд старался не отставать. Отстать значило оказаться в темноте.

– Я хотел бы спросить у генерал-майора… – начал Блуз, которого Полли тащила за руку.

– Нет! Нельзя! Не теряйте время! Вперед! – приказала Полли.

Они добрались до двери. Холтер и Игорина захлопнули створки у них за спиной. Полли привалилась к стене.

– Это была самая… самая невероятная минута в моей жизни, – сказал Блуз, когда гул затих.

– В моей, кажется, тоже, – ответила Полли, пытаясь отдышаться.

Свет еще окружал Уолти. Она обернулась к отряду с выражением небесного блаженства на лице.

– Вы должны обратиться к верховному командованию, – сказала Уолти.

Вы должны обратиться к верховному командованию, прошептали стены.

– Не причиняйте зла этой девочке.

Не причиняйте зла этой девочке.

…этой девочке…

Полли подхватила Уолти, прежде чем та рухнула наземь.

– Что с ней такое? – спросила Холтер.

– Я думаю, Герцогиня действительно говорит ее устами, – ответила Полли. Уолти лежала без сознания, закатив глаза, так что виднелись одни белки. Полли осторожно уложила ее на пол.

– Да ладно! Герцогиня – это просто картинка. Она умерла.

Иногда ты просто сдаешься. Для Полли время пришло, когда они шли через склеп. Если ты не веришь, или не хочешь верить, или даже не надеешься, что в мире есть нечто достойное веры… зачем тогда оборачиваться? Если ты не веришь, кто спасет тебя из хватки мертвецов?

– Умерла? – переспросила Полли. – И что? А эти старые солдаты, которые не желают лежать спокойно? А свет? И разве ты не слышала, как звучал голос Уолти?

– Да, но… такие вещи не случаются с твоими знакомыми! – сказала Холтер. – Они случаются… со странными людьми… которые сильно верят. Всего несколько дней назад она училась громко пукать!

– Она? – шепотом спросил Блуз. – Она? Почему…

И снова разум взял верх над внезапной паникой.

– Простите, Дафна?

– Ах, да. Конечно… осторожность… да… – забормотал лейтенант.

Игорина опустилась на колени рядом с Уолти и пощупала лоб.

– Она вся горит, – сказала она.

– В Сером доме она всегда молилась, – сказала Тьют, склоняясь рядом.

– Да, да, там оставалось только молиться, если силенок не хватало, – прорычала Холтер. – Каждый день, черт возьми, мы должны были молиться Герцогине и благодарить Нуггана за объедки, которыми не кормят даже свиней! И повсюду эта проклятая картинка, эти рыбьи глаза… ненавижу! От них с ума можно сойти! Вот Уолти и сошла. И ты хочешь, чтобы я поверила, что эта старая толстая баба жива и что она управляет нашей подругой… как куклой? Не верю. Даже если это правда – так нельзя!

– Она вся пылает, Магда, – тихонько сказала Тьют.

– Знаешь, почему мы пошли на войну? – вся красная, продолжала Холтер. – Чтобы убраться подальше от Школы! Где угодно лучше, чем там! У меня есть Тьют, у нее есть я, и мы держимся вместе, потому что больше ничего не остается! Говорят, злобенцы чудовища. Вот только нам они не сделали ничего плохого, нас ни разу не тронули. Если они хотят захватить нашу страну и повесить нескольких негодяев, я им выдам список! Всюду, где творится зло, всюду, где тупые сволочи придумывают новые жестокости, новые способы втоптать тебя в грязь, маячит это проклятое лицо и пялится, пялится! И ты говоришь, что Герцогиня здесь?!

– Мы здесь, – сказала Полли. – Ты здесь. Мы сделаем то, зачем пришли, и выберемся отсюда, понятно? Ты поцеловала картинку и взяла шиллинг!

– Я, черт возьми, ее не целовала в лицо! И они мне должны побольше шиллинга!

– Тогда вали! – заорала Полли. – Дезертируй! Я не буду тебя держать, потому что меня уже тошнит от этой… этой хрени! Но решай немедленно, слышишь, немедленно! Когда мы встретимся с врагом, я не хочу думать, что ты вот-вот ударишь меня в спину!

Эти слова вылетели, прежде чем Полли успела остановиться, и никакая сила в мире уже не могла их вернуть.

Холтер побледнела, кровь сбежала с ее лица, как вытекает из желоба вода.

– Что ты сказала?!

На языке у Полли вертелось «То, что слышала», но она удержалась. Нет. Не надо так. Не позволяй носкам вести разговор.

– Я сказала глупость, – ответила она. – Прости. Я не хотела.

Холтер слегка остыла.

– Ладно… ладно, – ворчливо сказала она. – Но учти, мы здесь ради нашего общего дела. Не ради борогравской армии, не ради клятой Герцогини.

– Это речь изменника, рядовой Холтер! – воскликнул лейтенант Блуз.

Все, кроме Полли, уже позабыли о нем. О Блузе нетрудно было позабыть.

– Тем не менее, – продолжал он, – я понимаю, что мы все… – лейтенант окинул взглядом свой наряд, – …в некотором замешательстве, поскольку события развиваются так быстро…

Холтер старательно не смотрела Полли.

– Простите, сэр, – ворчливо сказала она.

– Прошу учесть, что в другой раз я не потерплю подобных вещей, – сказал Блуз.

– Да, сэр.

– Вот и хорошо, – быстро сказала Полли. – Давайте…

– Но в этот раз я готов посмотреть сквозь пальцы, – продолжал Блуз.

Полли почувствовала, как Холтер напряглась. Она медленно подняла голову.

– Вы посмотрите сквозь пальцы? – повторила Холтер. – Вы посмотрите сквозь пальцы?

– Осторожней, – предупредила Полли – так, чтобы слышала только Холтер.

– Сейчас я вам кое-что объясню насчет нас, лейтенант, – продолжала та, нехорошо улыбаясь.

– Мы здесь, рядовой, вне зависимости от того, кто мы такие, – перебила Полли. – Пошли искать темницы.

– Они где-то рядом, – сказала Игорина. – Я так думаю. Я вижу указатель. Э… В конце коридора. Э… Под ним стоят трое озадаченных стражников… э… с заряженными арбалетами. Э… Конечно, то, о чем вы говорили, было очень важно, и вы непременно должны были это сказать. Но… наверное, не прямо сейчас. И не так громко.

Двое стражников наблюдали за ними, медленно поднимая арбалеты. Третий с громкими криками бежал по коридору.

Все они как один – или как одна – подумали: «У них арбалеты. У нас нет. К ним сейчас подойдет подкрепление. А за нами – лишь темнота, полная ходячих мертвецов. Даже помолиться за нас и то теперь некому».

Блуз тем не менее решил рискнуть. Голосом Дафны он прощебетал:

– Господа… мы, кажется, заблудились, когда искали уборную.

Их посадили не в темницу, хотя по пути их миновали немало. В крепости было много мрачных каменных переходов, много тяжелых дверей с засовами и бессчетными замками и очень много вооруженных солдат, чья работа, судя по всему, стала бы гораздо интереснее, если бы замки вдруг исчезли.

Пленных отвели на кухню. Она была огромная и не наводила на мысль о месте, где режут петрушку и фаршируют грибы. В этом мрачном, закопченном, покрытом сажей зале повара скорее всего кормили сотни голодных ртов. Время от времени дверь приоткрывалась, и на пленников смотрели призрачные фигуры. Никто не говорил ни слова.

– Они нас ждали, – сказала Маникль. Отряд сидел на полу, прислонившись спинами к огромной старой колоде для рубки мяса. Все – кроме Игорины, которая хлопотала вокруг Уолти, по-прежнему лежавшей без сознания.

– Вряд ли они стронули с места подъемник, – сказала Полли. – Я надежно загнала камень в щель.

– Может быть, нас выдали прачки, – заметила Холтер. – Чем-то не понравилась мне эта госпожа Энид.

– Теперь уже неважно, – сказала Полли. – А что вон за той дверью?

– Кладовая, – ответила Холтер. – И никакого выхода, кроме решетки в полу.

– Можно через нее выбраться?

– Только если нас порежут соломкой.

Они мрачно уставились на дверь в дальнем конце кухни. Она снова открылась, показались чьи-то силуэты, и послышался приглушенный разговор. Холтер подошла – и в дверном проеме немедленно возникли солдаты с мечами. Полли взглянула на Блуза, который сидел, привалившись к стене, и тупо смотрел в никуда.

– Я лучше скажу ему…

Холтер пожала плечами.

Блуз открыл глаза и слабо улыбнулся, когда Полли подошла.

– А, Перкс, – сказал он. – Мы почти справились, правда?

– Простите, что подвели вас, сэр, – сказала Полли. – Разрешите сесть, сэр?

– Пожалуйста, располагайся как дома, – ответил Блуз, – хоть камни и холодноваты. Боюсь, это я вас подвел.

– Нет-нет, сэр… – запротестовала Полли.

– Вы – мои первые подчиненные, – сказал Блуз. – Ну, не считая капрала Дребба, но ему семьдесят и у него только одна рука, у бедолаги… – Он ущипнул себя за переносицу. – Мне нужно было просто отвести вас в долину. И не более того. Но нет, я по глупости мечтал дожить до того дня, когда все в мире будут носить блуз. Или есть. Почему я не послушал сержанта Джекрама? Увижу ли я когда-нибудь свою дорогую Эммелину?

– Не знаю, сэр, – ответила Полли.

– Перкс, я издал риторический вопль отчаяния, а не задал вопрос, – заметил Блуз.

– Простите, сэр.

Полли сделала глубокий вдох, готовясь броситься в ледяные глубины правды.

– Сэр, я хочу сказать, что…

– Боюсь, как только они выяснят, что мы не женщины, нас отправят в настоящую темницу, – продолжал лейтенант. – Очень большую и грязную, насколько я знаю. И битком набитую.

– Сэр, мы женщины… сэр, – сказала Полли.

– Да, да, молодчина, Перкс, но больше уже не нужно притворяться…

– Вы не поняли, сэр. Мы правда женщины. Мы все.

Блуз нервно улыбнулся.

– Ты, кажется… слегка не в себе, Перкс. Кажется, нечто подобное случилось и с нашим Ригглсуортом…

– Сэр…

– …хотя, нужно признать, он отлично умел выбирать занавески…

– Нет, сэр. Я была де… я девушка. Я отрезала волосы, притворилась парнем и поцеловала Герцогиню, сэр. Поверьте на слово, сэр, потому что я не хочу входить в подробности. Мы вас обманули, сэр. Ну… не то чтобы обманули, но у нас – у нас всех – был повод куда-нибудь деться… по крайней мере, деться из тех мест, где мы жили раньше. Мы соврали.

Блуз уставился на нее.

– Ты уверен?

– Да, сэр. Я – существо женского пола. Каждый день проверяю, сэр.

– А рядовой Холтер?

– Да, сэр.

– И Тьют?

– Да, сэр. Они обе, сэр. Не спрашивайте, сэр.

– И Маникль?

– Да, сэр. Она ожидает ребенка.

На лице Блуза мелькнул ужас.

– О боги. Сейчас?!

– Нет, через несколько месяцев, сэр, насколько я понимаю.

– А бедный маленький рядовой Гум?

– Тоже девушка, сэр. Игорь – на самом деле Игорина. Карборунда зовут Яшма… где бы она сейчас ни была. Мы не уверены насчет капрала Маладикта. Но остальных, сэр, при рождении совершенно точно завернули в розовое одеяльце, сэр.

– Но вы вели себя совсем не как женщины!

– Так точно, сэр. Мы вели себя как мужчины, сэр. Простите, сэр. На самом деле все мы просто хотели найти наших парней, или сбежать, или что-нибудь доказать. Простите, что мы свалились именно на вас, сэр.

– Ты не ошибаешься? Точно?

Какого ответа ты ждешь? – подумала Полли. «Хм, если хорошенько подумать, мы все-таки мужчины»?

Но она ограничилась тем, что сказала:

– Да, сэр.

– Значит… тебя зовут не Оливер?

Судя по всему, лейтенант никак не мог поверить. Он разными способами задавал один и тот же вопрос, надеясь услышать в ответ нечто иное.

– Нет, сэр. Меня зовут Полли, сэр…

– Правда? А ты знаешь песенку про…

– Да, сэр, – твердо ответила Полли. – И поверьте, я буду очень рада, если вы не станете ее напевать.

Блуз устремил туманный взгляд на дальнюю стену. Ох боги, подумала Полли.

– Вы страшно рисковали, – наконец сказал лейтенант. – Поле боя – не место для женщин.

– Война не ограничивается полем боя, сэр. В такие времена самое лучшее для девушки – надеть штаны.

Блуз снова замолчал, и Полли вдруг стало его очень жалко. Он был простоват – как бывают простоваты очень умные люди, – но не плох. Он хорошо обращался с солдатами и заботился о них. Блуз не заслужил такого финала.

– Простите, что втянули вас, сэр, – сказала она.

Блуз поднял глаза.

– Ты просишь прощения? – спросил он, и, к удивлению Полли, впервые за весь день на его лице мелькнула радость. – Святые небеса, да тебе не за что извиняться. Ты учила историю, Полли?

– Лучше зовите меня Перксом, сэр. Я пока еще солдат. Я плохо знаю историю, сэр. По крайней мере, ту ее часть, которая достойна доверия.

– Значит, ты никогда не слышала о самофрипийских амазонках? Сотни лет эти воительницы славились как самая страшная боевая сила! Одни только женщины! Беспощадные в битве! Они стреляли из смертоносных длинных луков. Чтобы до предела натянуть тетиву, им приходилось отрезать одну… э-э-э… надеюсь, вы не отрезали себе… э-э-э…

– Нет, сэр, мы не отрезали себе «э-э-э». Только волосы.

Блуз, казалось, испытал неимоверное облегчение.

– А еще были телохранительницы царя Самуила в Очудноземье. Семи футов росту и с копьями. В Клатче есть много легенд о воительницах, которые сражались бок о бок с мужчинами. Грозные и бесстрашные, если я правильно помню. Вражеские солдаты предпочитали бежать, чем столкнуться в бою с женщиной, Перкс. Они знали, что не справятся…

Полли снова посетило странное ощущение – как будто она пыталась перепрыгнуть через препятствие, которого вдруг не оказалось на месте. Она поспешно спросила:

– И что, по-вашему, теперь будет, сэр?

– Понятия не имею, Перкс. Э… а что случилось с… рядовой Гум? Что-то вроде религиозного экстаза?

– Наверное, сэр, – осторожно ответила Полли. – С ней говорит Герцогиня.

– О боги. Она…

Дверь открылась. С десяток солдат вошли и встали по обе стороны прохода. Форма на них была разная, преимущественно злобенская, но Полли заметила и анк-морпоркские мундиры. Все солдаты были вооружены и имели вид людей, готовых при случае пустить оружие в ход.

Когда стражники выстроились и сердито уставились на отряд, появилась еще одна группа, поменьше, также в разной форме, но куда более дорогой. Все это были офицеры, притом весьма высокого ранга, судя по презрительному выражению лица. Самый высокий – он казался еще выше из-за кавалерийского шлема с плюмажем – высокомерно посмотрел на пленных. У него были бледно-голубые глаза, а лицо наводило на мысль, что он в общем-то ни на что не пожелает смотреть, если только все в этой комнате не вымоют с мылом.

– Кто тут старший по званию? – спросил он тоном адвоката.

Блуз встал и отсалютовал.

– Лейтенант Блуз, сэр, Десятый пехотный полк.

– Вижу, – человек в шлеме взглянул на остальных офицеров. – Думаю, охрану можно отпустить. Это дело лучше уладить тихо. И, ради всего святого, принесите лейтенанту штаны.

Послышалось приглушенное бормотание. Человек в шлеме кивнул сержанту, солдаты вышли, и дверь закрылась.

– Меня зовут лорд Ржав, – сказал он. – Я представляю здесь Анк-Морпорк. По крайней мере… – он фыркнул, – анк-морпоркские военные силы. С вами хорошо обращались? Не били? Эта юная леди на полу…

– У нее обморок, сэр, – сказала Полли. Голубые глаза обратились на нее.

– А ты…

– Капрал Перкс, сэр, – сказала Полли. Офицеры с трудом подавили улыбки.

– Если не ошибаюсь, ты разыскиваешь брата? – спросил Ржав.

– Откуда вы знаете? – сказала Полли.

– У нас высокоэффективная армия, – ответил Ржав и охотно улыбнулся собственным словам. – Твоего брата зовут Поль?

– Да!

– Рано или поздно мы его найдем. Насколько я знаю, другая девушка разыскивает своего кавалера?

Маникль нервно присела.

– Да, сэр.

– Мы и его найдем, если вы назовете имя. А теперь, пожалуйста, послушайте меня внимательно. Вас, мисс Перкс, и всех остальных выведут отсюда сегодня же вечером, не причинив никакого вреда, и сопроводят обратно на родину, так далеко, насколько смогут зайти наши патрули. То есть достаточно далеко, насколько мне известно. Понятно? Вы получите то, за чем пришли, – разве это не приятно? И вы сюда больше не вернетесь. Кстати, тролль и вампир также захвачены в плен. Наше предложение касается и их.

Полли смотрела на офицеров. Они явно нервничали…

…кроме одного, который держался позади. Она думала, что все стражники вышли, но этот человек, хотя и выглядел как стражник – более того, как плохо одетый стражник, – вел себя совсем иначе. Он стоял, прислонившись к стене у двери, докуривал сигару и ухмылялся. Судя по выражению лица, он наслаждался происходящим.

– Это очень щедрое предложение, – продолжал Ржав, – и вас оно тоже касается, лейтенант… Блуз, если не ошибаюсь? С той разницей, что вы дадите слово не участвовать в военных действиях и поселитесь в очень уютном, насколько я знаю, доме на злобенской территории. Прогулки по сельской местности и все такое. Должен добавить, что эти условия не распространяются на ваших вышестоящих офицеров, которые находятся здесь.

«Тогда зачем вы предлагаете это нам? – подумала Полли. – Вы испугались? Испугались нескольких девушек? Глупо…»

Человек с сигарой подмигнул Полли. Форма у него была старомодная – древний шлем, нагрудник, слегка заржавевшая кольчуга, большие сапоги. Она сидела на нем как комбинезон на рабочем. Его одежда, без галунов и прочих украшений, недвусмысленно гласила, что ее обладатель не хочет пострадать. У него не было никаких знаков различия, не считая маленького щита, прикрепленного к нагруднику.

– Прошу дать мне несколько минут, – сказал Блуз. – Я посовещаюсь со своими солдатами.

– Солдатами? – переспросил Ржав. – Да ведь это кучка женщин!

– Но сейчас я не променял бы их на шестерых мужчин, – холодно ответил Блуз. – Если вам не трудно, господа, не могли бы вы подождать снаружи?

Скверно одетый человек, стоявший позади остальных, залился беззвучным смехом. Впрочем, раззолоченная компания не разделила его веселья.

– Неужели вы собираетесь размышлять над этим предложением? – воскликнул лорд Ржав.

– И все-таки, сэр, – сказал Блуз. – Нам нужно несколько минут. Думаю, девушки предпочтут побыть одни. Одна из них ожидает ребенка.

– Что? Сейчас? – все обернулись как один.

– Кажется, нет. Но будет лучше, если вы ненадолго удалитесь…

Когда офицеры вышли в коридор (среди себе подобных им явно было спокойнее), лейтенант повернулся к отряду.

– Ну, солдаты? Должен заметить, это очень выгодное предложение.

– Только не для нас, – сказала Холтер. Тьют кивнула.

– И не для меня, – сказала Маникль.

– Почему? – спросил Блуз. – Тебе вернут мужа.

– Это может быть не так уж легко, – промямлила Маникль. – И потом, что он там говорил насчет вторжения?

– Я не хочу, чтобы меня отправили домой, как посылку, – возразила Игорина. – Кстати, у этого человека нездоровое строение скелета.

– Насколько я понимаю, рядовой Гум сейчас не может высказаться, – Блуз вздохнул. – Остаешься ты, Полли.

– Зачем им это надо? – спросила Полли. – Почему они хотят от нас избавиться, вместо того чтобы оставить здесь, под замком? В крепости полно темниц.

– Может быть, они снисходят к слабости, свойственной вашему полу, – сказал Блуз и замер под их взглядами. – Я не сказал, что я тоже! – быстро добавил он.

– Они могли просто нас перебить, – произнесла Холтер. – Да, могли. Почему они этого не сделали? Никто бы и слова не сказал. Мы вряд ли считаемся военнопленными.

– Но они нас не убили, – ответила Полли. – Даже не угрожали. Они обращаются с нами очень осторожно. По-моему, им страшно.

– Да, конечно, – сказала Холтер. – Наверное, они боятся, что мы погонимся за ними и слюняво расцелуем.

– Значит, решено: мы не принимаем их предложение, – подытожил Блуз. – Черт возьми… ох, прошу прощения.

– Нашли за что извиняться, сэр, – ответила Полли. – А теперь давайте посмотрим, насколько они нас боятся.

Офицеры с нескрываемым нетерпением ждали в коридоре, но Ржав все-таки заставил себя улыбнуться, когда вернулся в кухню.

– Итак, лейтенант?

– Мы как следует обдумали ваше предложение, – сказал Блуз, – и наш ответ таков: засуньте его себе… – Он наклонился к Полли, и та что-то горячо зашептала. – Кто? А, да, точно. В джемпер, сэр. Засуньте его себе в джемпер. Названный так в честь полковника Генри Джемпера. Очень полезный шерстяной предмет одежды, что-то вроде легкого свитера, сэр, который, в свою очередь, назван, если не ошибаюсь, в честь старшего сержанта Свита. Именно туда, сэр, вы можете засунуть ваше предложение.

Ржав выслушал спокойно – может быть, подумала Полли, потому, что ничего не понял. Зато потрепанный стражник, который снова привалился к стене, понял все. Он ухмылялся.

– Ясно, – сказал Ржав. – Это единогласный ответ? Значит, вы не оставляете нам другого выбора. Спокойной ночи.

Он попытался гордо выйти, но ему помешали другие офицеры, не оценившие драматичности момента. Дверь захлопнулась – но тот, кто выходил последним, быстро обернулся и показал оттопыренный большой палец. Этот жест можно было не заметить, если не смотреть, – но Полли-то смотрела.

– Кажется, сошло, – сказал Блуз, отворачиваясь от двери.

– Надеюсь, у нас не будет неприятностей, – сказала Маникль.

– Неприятностей – сравнительно с чем? – уточнила Холтер.

– Человек, который выходил последним, показал большой палец и подмигнул, – сказала Полли. – Вы видели? Он был одет не как офицер.

– Может быть, он хотел назначить тебе свидание, – предположила Холтер.

– В Анк-Морпорке этот жест означает «молодчина», – сказал Блуз. – А в Клатче, если не ошибаюсь, «Чтоб твой осел взорвался!» Я тоже его заметил. Похож на сержанта стражи.

– У него не было нашивок. И вообще, зачем ему нас подбадривать?

– Или желать смерти нашему ослу? – подхватила Маникль. – Как там Уолти?

– Спит, – сказала Игорина. – Я так думаю.

– То есть?

– Кажется, она еще жива.

– Кажется? – переспросила Полли.

– Да, – ответила Игорина. – Похоже на то. Жаль, я не могу получше ее согреть.

– Ты ведь сказала, что она вся пылает!

– Да. Но теперь ее знобит.

Лейтенант Блуз быстро подошел к двери и схватился за ручку. К его удивлению, дверь распахнулась – и из ножен тут же вылетели четыре меча.

– Мой солдат болен, – сердито сказал Блуз ошеломленным стражникам. – Нам нужны одеяла и дрова. Немедленно!

Он захлопнул дверь и сказал:

– Должно сработать.

– На двери нет замка, – заметила Холтер. – Полезный факт, Полли.

Та вздохнула.

– Прямо сейчас я хочу поесть. В конце концов, это кухня. Здесь должна быть еда.

– Да, кухня, – подтвердила Холтер. – Здесь должны быть ножи!

Всегда неприятно бывает обнаружить, что враг не глупее тебя. На кухне был колодец, но перегороженный решеткой, через которую не пролезло бы ничего крупнее ведра. Кто-то, начисто лишенный приключенческого духа и не сознающий законов повествования, убрал с кухни все, что могло сойти за оружие. А также, по неведомой причине, все, что могло сойти за еду.

– Если только мы не собираемся есть на ужин свечи, – сказала Маникль, вытаскивая из скрипучего шкафа связку свечей. – В конце концов, это сало. Старина Шкаллот наверняка приготовил бы свечную баланду.

Полли заглянула в дымоход, из которого пахло так, будто огня в печи не разводили уже давным-давно. Труба была широкая, но в шести футах над полом ее загораживала массивная решетка, сплошь в саже и паутине. Старые прутья изрядно заржавели, и, возможно, ее удалось бы извлечь, двадцать минут поработав ломом, но лома вечно нет под рукой, когда он нужен.

В кладовой лежали несколько мешков старой, похожей на пыль, муки. От нее дурно пахло. Еще там нашлась какая-то штука с раструбом, рукояткой и загадочными винтами[25], несколько скалок, шумовка, черпаки… и вилки. Множество вилок для жарки. Полли почувствовала себя обманутой. Вряд ли стоило надеяться, что стражники, сажая заключенных в импровизированную камеру, оставят в ней все необходимое для побега, но тем не менее, с точки зрения Полли, какое-то вселенское правило было нарушено. Они не нашли ничего серьезнее дубинки. Вилкой можно пырнуть, шумовкой ударить по голове, а скалка, во всяком случае, – традиционное женское оружие, но загадочная штука с раструбом, рукояткой и винтами способна разве что озадачить противника.

Дверь открылась. Вошли вооруженные стражники, сопровождавшие двух женщин, которые несли одеяла и дрова. Они поспешно, не поднимая глаз, положили на пол все, что принесли, и удалились почти бегом. Полли быстро подошла к стражнику, который показался ей главнее остальных, и он попятился. На поясе у него зазвенела связка ключей.

– В следующий раз стучи, ясно? – сказала она.

Стражник нервно ухмыльнулся.

– Ясно. Нам не велели с вами разговаривать…

– Правда?

Тюремщик оглянулся.

– Но мы считаем, что вы просто молодцы, хоть и девчонки, – заговорщицки сказал он.

– То есть вы не станете в нас стрелять, если мы отсюда выскочим? – ласково спросила Полли.

Улыбка увяла.

– Лучше не пытайтесь, – сказал стражник.

– Какая у вас большая связка ключей, сэр, – сказала Холтер, и стражник немедленно схватился за пояс.

– Стой где стоишь, – предупредил он. – Неприятностей у нас и без того хватает. Стой на месте!

Он захлопнул дверь, и девушки тут же услышали, как к ней придвинули что-то тяжелое.

– Теперь, по крайней мере, мы разведем огонь, – заявил Блуз.

– Э… – сказала Тьют. Она так редко подавала голос, что остальные разом обернулись, и она тут же смущенно замолчала.

– Что, Тьют? – спросила Полли.

– Э… я знаю, как открыть дверь, – тихонько сказала она. – Так, чтобы она уже не закрылась.

Будь это кто-нибудь другой, все бы рассмеялись. Но если Тьют что-то говорила – значит, предварительно она все хорошенько обдумала.

– Очень хорошо, – произнес Блуз. – Молодец.

– Я об этом думала, – продолжала Тьют.

– Хорошо…

– Это сработает.

– Значит, именно так мы и сделаем, – воскликнул Блуз тоном человека, который старается не терять оптимизма, несмотря ни на что.

Тьют посмотрела на массивные, покрытые сажей балки под потолком.

– Да, – сказала она.

– Но стражники снаружи никуда не денутся, – заметила Полли.

– Денутся, – сказала Тьют.

– Правда?

– Они уйдут… – и Тьют замолчала. Видимо, она сказала все, что хотела.

Холтер взяла ее за руку.

– Давай поговорим, – сказала она и отвела подругу в дальний угол. Последовал разговор шепотом, во время которого Тьют не отрываясь смотрела в пол.

Холтер вернулась к остальным.

– Нам нужны четыре мешка муки из кладовой и веревка от ведра, – объявила она. – А еще… такая круглая штука с ручкой, которой закрывают блюда. И свечка. И побольше бочонков. И много воды.

– И что будет? – спросил Блуз.

– Большой «бум», – ответила Холтер. – Тильда знает, что такое огонь, уж поверьте.

– Когда ты так говоришь… – неуверенно начала Полли.

– …я имею в виду, что каждое место, куда ее посылали на работу, сгорало дотла.

Они прикатили пустые бочонки на середину кухни и наполнили их водой из колодца. Следуя односложным указаниям Тьют, с помощью веревки они подняли три дырявых и пыльных мешка с мукой как можно выше, так что те закачались в воздухе между бочонками и дверью.

– Ага, – сказала Полли, отступая на несколько шагов. – Кажется, я понимаю. Два года назад в Мунце взорвалась мельница…

– Да, – ответила Холтер. – Это устроила Тильда.

– Что?

– Ее там били. И не только. Понимаешь, Тильда просто смотрит и думает, пока не сложит одно с другим. И тогда… большой «бум».

– Но на мельнице погибли двое!

– Да, хозяин и его жена. Я слышала, другие девочки из Школы, которых отправляли работать на мельницу, вообще не возвращались. Тильда была беременна, когда после пожара ее привезли в Серый дом. Она родила, и ребенка забрали, и мы не знаем, что с ним сталось. А ее опять избили, потому что это Мерзость пред Нугганом. Что, тебе теперь легче? – спросила Холтер, привязывая веревку к ножке стола. – У нас никого нет, Полли. Только я и Тильда. Ни наследства, ни уютного дома, куда можно вернуться, ни родных. Школа каждого ломает на свой лад. Уолти разговаривает с Герцогиней, у меня… нет тормозов, а на Тильду жутко глядеть, когда ей в руки попадает коробка спичек. Хотя… видела бы ты тогда ее лицо. Оно просто загорается… – Холтер нехорошо улыбнулась. – И все вокруг тоже. Загони-ка остальных в кладовку, а мы зажжем свечку.

– Может, это сделает Тильда?

– Именно она это и сделает. Но потом нам придется ее оттащить, иначе она будет стоять и смотреть на огонь.

Все начиналось как игра. Хоть Полли так и не считала, но все-таки это была игра под названием «Сохранить «Герцогиню». И сейчас… она утратила смысл. Полли строила немало планов, но теперь они отошли в прошлое.

Для девушек мы неплохо справились…

После небольшого спора последний бочонок поставили перед дверью кладовки. Полли посмотрела на Блуза и остальных.

– Так, слушайте. Мы… сейчас это сделаем, – сказала она. – Мы уверены, Холтер?

– Да.

– Мы не пострадаем?

Холтер вздохнула.

– Мука взорвется. Ничего сложного. С нашей стороны взрывная волна натолкнется на бочонки с водой – надеюсь, они устоят. В худшем случае мы вымокнем. Так думает Тильда. И я бы не стала с ней спорить. А с той стороны… только дверь.

– Как она все это придумала?

– Никак. Она просто знает, как должно быть. – Холтер вручила Полли веревку: – Видишь, она перекинута через балку и к ней привязана крышка от кастрюли? Подержите, лейтенант. Но не тяните, пока мы не скажем. Понятно? Пошли, Полли.

Стоя между бочонками и дверью, Тьют зажигала свечу. Она делала это медленно, как будто совершала священный ритуал, каждая часть которого имела невероятно важное и сложное значение. Она чиркнула спичкой и осторожно подержала ее в руке, пока огонек не разгорелся, потом провела огоньком по основанию свечи и крепко прилепила ее к камню. Растопленный воск не позволял свече упасть. Наконец Тьют поднесла спичку к фитильку и опустилась на колени, глядя в огонь.

– Так, – сказала Холтер. – Я заберу Тильду, а ты осторожненько опустишь крышку над огнем, поняла? Пошли, Тильда.

Она бережно подняла подругу на ноги, что-то нашептывая ей на ухо, и кивнула Полли. Та опустила крышку так бережно, что это граничило со священнодействием.

Тьют двигалась как во сне. Холтер остановилась возле огромного кухонного стола. К его ножке был привязан свободный конец веревки, на которой висели мешки с мукой.

– Пока что все идет хорошо, – сказала она. – Когда я распущу узел, мы схватим Тильду за руки и побежим, ясно, Полли? Бегом. Готова? – Она дернула веревку. – Бежим!

Мешки упали, рассыпая на лету муку, и взорвались перед дверью. Белая пелена повисла, как туман. Полли, Холтер и Тьют бросились в кладовку и повалились друг на друга за бочонком. Холтер крикнула:

– Давай, лейтенант!

Блуз потянул веревку и поднял крышку. Пламя потянулось вверх…

«Бум» было неподходящим словом. Грохнуло мироздание целиком, и все пять чувств были потрясены. Мир содрогнулся до основания и окрасился в белый цвет, а потом, как ни странно, запахло свежим хлебом. За секунду все закончилось, и не осталось ничего, кроме воплей в отдалении и шума падающих камней.

Полли выпрямилась и посмотрела на Блуза.

– Забираем вещи и бежим, сэр. И давайте покричим.

– Я могу очень правдоподобно покричать, – сказала Маникль. – Сомневаюсь, что все это на пользу ребенку.

Блуз схватил черпак.

– Надеюсь, это еще не наш последний бой, – сказал он.

– Похоже, что первый, сэр, – заметила Полли. – Прошу разрешения вопить так, чтобы уши в трубочку сворачивались!

– Разрешаю, Перкс!

Пол был залит водой и покрыт маленькими, очень маленькими, обломками досок. Половина трубы рухнула в очаг, и сажа ярко горела. Не исключено, что солдаты в долине сочли взрыв сигналом.

Дверь исчезла. Как и большая часть прилегающей стены. А за ней…

Повсюду были дым и пыль. Люди стонали, лежа на полу, или слепо пробирались среди обломков. Когда отряд выбежал из кухни, стражники не только не вступили в бой – они вообще ничего не поняли. И не услышали. Девушки опустили оружие. Полли заметила сержанта, который сидел на полу и стучал себя ладонью по голове.

– Дай ключи! – потребовала она.

Он попытался сосредоточиться.

– Ключи!

– Мне коричневый, пожалуйста.

– Ты как?

– Чего?

Полли наклонилась и сорвала с его пояса связку ключей, подавив желание извиниться. Она бросила ключи Блузу.

– Пожалуйста, сэр, займитесь. Боюсь, сейчас у нас будет много гостей…

Она обернулась к остальным.

– Заберите у них оружие!

– Некоторые тяжело ранены, Полли, – сказала Игорина, опускаясь на колени. – У одного солдата множественное.

– Множественное – что? – спросила Полли, глядя в сторону лестницы.

– Все. Но я наверняка сумею сохранить ему руку, потому что я ее нашла. Наверное, он держал меч, когда…

– Сделай что можно, – перебила Полли.

– Это же враги, – заметила Холтер, поднимая с пола меч.

– Игори обязаны помогать, – ответила Игорина, снимая ранец. – Прошти, ты не поймешь.

– Да уж. – Холтер вместе с Полли наблюдала за лестницей. Вокруг стонали оглушенные и трещала кладка. – Интересно, мы много тут поломали? Пыли полно…

– И солдат тоже скоро будет полно, – напомнила Полли. Она говорила гораздо спокойнее, чем чувствовала себя. Потому что это финал, подумала она. На сей раз никакая индейка нас не спасет. Теперь-то я пойму, что я такое – плоть или сталь…

Она слышала, как Блуз отпирает двери. Слышала крики из камер.

– Лейтенант Блуз, Десятый пехотный! – восклицал Блуз. – Мы, некоторым образом, вас спасаем, извините за беспорядок.

Наверное, последнюю фразу произнесла его внутренняя Дафна. Когда коридор заполнился освобожденными, кто-то воскликнул:

– Эй, что тут делают женщины? Ради всего святого, девочка, отдай мне меч!

И Полли даже не стала возражать.

Мужчины всегда берут верх. Наверное, из-за носков.

Отряд вернулся на кухню, и Игорина принялась за работу. Она работала быстро, эффективно и, в общем, с малой кровью. Рядом лежала открытая сумка, а в ней – зеленые, красные и синие склянки. Некоторые дымились, когда Игорина их открывала, или странно светились. Ее пальцы двигались с невероятной скоростью. Наблюдать за работой Игорины было очень интересно. По крайней мере, на пустой желудок.

– Отряд, это майор Эрик фон Молдвиц. Он просил встречи с вами.

Все обернулись на голос Блуза. Майор был молод, но сложен гораздо внушительнее, чем лейтенант. Поперек лица у него шел шрам.

– Вольно, парни, – сказал он. – Блуз рассказал, как вы здорово все провернули. Молодцы! Переодеться женщинами, а? Хорошо, что вас не раскусили.

– Да, сэр, – ответила Полли. Снаружи доносились крики и шум боя.

– Вы не прихватили с собой форму? – спросил майор.

– Нам было бы трудненько выкрутиться, если бы ее обнаружили, – сказала Полли, в упор глядя на Блуза.

– В любом случае вы бы вряд ли выкрутились, если бы вас обыскали, – заметил майор, подмигивая.

– Да, сэр, – послушно ответила Полли. – Лейтенант Блуз все вам о нас рассказал, сэр?

Блуз, стоя за спиной майора, сделал общепонятный жест: развел в стороны ладони, отчаянно шевеля вытянутыми пальцами.

– Да. Говорят, вы украли одежду в публичном заведении, а? Молодым людям нечего делать в таких местах! Это просто Мерзость пред Нугганом, если, конечно, там все устроено как полагается… – майор театрально погрозил пальцем. – Так или иначе, мы успешно продвигаемся, на нижних этажах почти не осталось стражников, сами видите. Крепость выстроили с расчетом на то, что враг будет снаружи. Эй, а что это парень делает с человеком, который лежит на столе?

– Я его латаю, шэр, – ответила Игорина. – Пришиваю ему руку.

– Но ведь это враг!

– Кодекш Игорей, шэр, – с упреком произнесла Игорина. – Рука помощи, шэр.

Майор фыркнул.

– Ладно, ладно, с вами, ребята, не поспоришь. Но когда закончишь – снаружи у нас полно солдат, которым и вправду нужна твоя помощь.

– Конечно, шэр, – сказала Игорина.

– Есть новости о моем брате, сэр? – спросила Полли. – Его зовут Поль Перкс.

– Да, Блуз о нем упомянул, Перкс, но пленные заперты повсюду, и сейчас их искать трудновато, – резко ответил майор. – Что касается вас, то поскорей натягивайте штаны и присоединяйтесь к веселью.

– К веселью, – безжизненно повторила Холтер.

– То есть?.. – уточнила Полли.

– Мы уже добрались до четвертого этажа, – сказал фон Молдвиц. – Мы еще не захватили крепость целиком, но в наших руках внутренние дворы и несколько башен. К утру мы будем контролировать все входы и выходы! Мы снова на коне! Никакого вторжения не будет. Почти вся их верхушка засела во внутренней башне.

– Снова на коне, – пробормотала Полли.

– Мы победим! – воскликнул майор.

– Елочки, – сказала Маникль.

Полли не сомневалась: что-нибудь должно случиться. Судя по виду, Холтер собиралась взорваться. Даже Маникль нервничала. А Тьют наверняка скоро разыщет спичечный коробок, который Полли спрятала в шкафу.

Игорина собрала склянки и лучезарно улыбнулась майору.

– Вше готово, шэр.

– Только сними парик.

– Это мои шобштвенные волошы, шэр, – ответила Игорина.

– Э… ну надо же, как у девчонки, – сказал майор. – Лучше бы ты…

– Я на самом деле девушка, сэр, – сказала Игорина, немедленно перестав шепелявить. – Но при этом, поверьте, я Игорь. Мы в таких вещах отлично разбираемся. И шью я так, что никто не жалуется.

– Девушка? – повторил майор.

Полли вздохнула.

– Как и все мы, сэр. Мы действительно девушки. Мы не просто солдаты, переодетые женщинами. И сейчас я не хочу надевать штаны, потому что тогда я буду девушкой, которая переоделась парнем, который переоделся девушкой, которая переоделась парнем… тогда я окончательно запутаюсь и не буду знать, как ругаться. А мне, честно говоря, сейчас очень хочется крепко выругаться, сэр.

Майор холодно взглянул на Блуза.

– Вы знали, лейтенант? – рявкнул он.

– Э… да, сэр. В конце концов узнал. Но все-таки я бы хотел…

На сей раз их заперли в старой кордегардии – сырой комнате с двумя скрипучими койками.

– В общем и целом, – сказала Холтер, – было лучше, когда нас сажали под арест враги.

– В потолке есть решетка, – заметила Маникль.

– Дырка слишком маленькая, чтобы пролезть, – сказала Полли.

– Да, но на решетке можно повеситься самим, не дожидаясь…

– Говорят, это очень больно.

– Кто говорит? – уточнила Холтер.

Время от времени сквозь узкие окна доносился шум битвы. В основном крики. Иногда визг. Веселье шло полным ходом.

Игорина сидела, разглядывая собственные пальцы.

– Что с ними не так? – спросила она. – Разве я не пришила ему руку как следует? Но нет, нет, они боятся, что я прикоснусь к… запретным частям.

– Дай подписку о неразглашении, – посоветовала Холтер. Никто не улыбнулся.

Вряд ли кто-нибудь из них попытался бы бежать, даже если бы дверь вдруг открылась. Бежать от врага – почетно и благородно, но куда податься, если сбежать от своих?

Уолти спала на одной из коек как сурок. Чтобы увидеть, как она дышит, нужно было пристально наблюдать.

– Что нам будет? – нервно спросила Маникль. – Ну… из серьезного.

– Мы надели мужскую одежду, – напомнила Полли.

– Но за это полагается только порка.

– Поверь, они еще что-нибудь придумают, – заверила Холтер. – И потом, кто знает, что мы здесь?

– Но мы выпустили их из тюрьмы! Мы на их стороне!

Полли вздохнула.

– В том-то и дело, Маникль. Никому неохота сознавать, что кучка девушек, переодевшись солдатами, пробралась в крепость и выпустила из темницы половину армии. Всякий знает, что женщины на это не способны. Мы не нужны ни друзьям, ни врагам, понимаешь?

– Здесь такая драка, что никто не заметит еще несколько трупов, – закончила Холтер.

– Не говори так! Лейтенант Блуз заступится за нас, – возразила Маникль.

– Кто? Дафна? Х-ха. Еще один труп. Наверняка его тоже где-то заперли, как и нас.

Вдалеке послышались торжествующие крики, которые не стихали некоторое время.

– Похоже, они взяли крепость, – сказала Полли.

– Ура, – Холтер сплюнула.

Маленькое окошко в двери открылось, и через него молча протянули большой котелок с баландой и поднос с лошадиным хлебом. Баланда была неплохая – по крайней мере, не худшая из возможных. Отряд некоторое время поспорил, можно ли считать кормежку предвестием помилования, а потом кто-то вспомнил, что к приговоренным накануне казни принято относиться сердечно. Игорина профессионально отметила, что местный повар не ограничился сердцем, но добавил еще и легкие с печенью.

По крайней мере, баланда была горячая.

Через пару часов принесли котелок с хлебовом и кружки. На сей раз стражник подмигнул.

Еще через час дверь открылась, и в камеру зашел молодой человек в форме майора.

Продолжим как начали, подумала Полли и вскочила.

– Отр-р-ряд!.. Смир-р-р…на!

С похвальной скоростью они по крайней мере попытались встать прямо и в шеренгу. Майор оценил их усилия и постучал по козырьку кивера тросточкой. Она уж точно была тоньше дюйма.

– Вольно… капрал, если не ошибаюсь? – сказал он.

Это звучало многообещающе.

– Да, сэр.

– Я майор Клогстон, из военной полиции, – сказал майор. – Я хочу, чтобы вы все мне рассказали. Подробно. Я буду записывать, если вы не возражаете.

– Зачем это надо? – спросила Холтер.

– А ты, наверное, рядовой Холтер, – сказал Клогстон. – Я уже побеседовал с лейтенантом Блузом.

Он повернулся, кивнул стражнику, который маячил на пороге, и закрыл дверь. Окошко тоже.

– Вас допросят, – сказал майор, присаживаясь на свободную койку. – Политотдел требует, чтобы вы предстали перед нугганитским судом, но собрать его здесь было бы непросто, а затягивать дело никто не хочет. И потом, у нас… чрезвычайная ситуация. Кто-то послал генералу Фракку коммюнике, где перечислены вы все. Поименно. Точнее, пофамильно.

– Лорд Ржав, сэр?

– Некто по имени Вильям де Словв. Не знаю, попадалась ли вам эта штука – его газета. Лично мы никак не можем понять, откуда он узнал, что вы в плену.

– Мы ему уж точно не говорили, – сказала Полли.

– Таким образом, ситуация немного… усложнилась, – продолжал Клогстон. – Хотя для вас появилась надежда. В армии есть люди, которые, скажем так, задумываются о будущем Борогравии. Во всяком случае, они хотят, чтобы у нее было будущее. Моя задача – представить ваше дело перед трибуналом.

– Нас будут судить военным судом? – спросила Полли.

– Нет, они не настолько глупы. Назвать этот суд военным значило бы признать вас солдатами.

– Но вы ведь признали, – сказала Маникль.

– Де-факто, но не де-юре, – заметил Клогстон. – А теперь, пожалуйста, рассказывайте, мисс Перкс.

– Капрал Перкс.

– Прошу прощения за оговорку. Итак… я слушаю.

Клогстон открыл сумку, надел очки со стеклами в форме полумесяца, достал карандаш и что-то белое и квадратное.

– Начните, когда будете готовы, – сказал он.

– Сэр, вы действительно собираетесь писать на сандвиче с вареньем? – уточнила Полли.

– Что? – майор опустил глаза и рассмеялся. – Нет, конечно. Извините. Мне нельзя пропускать обед. Уровень сахара в крови и все такое…

– Варенье вытекает, сэр. Не обращайте внимания на нас, мы только что поели.

Понадобился примерно час, с многочисленными отступлениями и поправками. И еще два сандвича. Майор исписал блокнот почти целиком. Время от времени он останавливался и смотрел в потолок.

– А потом нас бросили сюда, – закончила Полли, прислоняясь к стене.

– Точнее, втолкнули, – поправила Игорина. – Запихнули.

– Хм, – сказал Клогстон. – Вы говорите, так называемый капрал Страппи… внезапно захворал от одной лишь мысли об отправке на фронт?

– Да, сэр.

– И в Плюне вы действительно ударили князя Генриха?

– Можно сказать и так, сэр. И тогда я не знала, что это князь, сэр.

– Насколько я помню, вы не упомянули про стычку на холме. По словам лейтенанта Блуза, благодаря вашим своевременным действиям в его руках оказалась вражеская шифровальная книга…

– Тут нечем хвалиться, сэр, нам от нее было немного проку.

– Ну, не знаю. Из-за вас и этого газетчика союзники отправили два полка в горы, на поиски партизанского вожака по прозвищу Тигр. На этом настоял князь Генрих – он лично командует поисковыми группами. Он не умеет проигрывать достойно. Если верить слухам, он после вашей встречи… вообще мало что умеет.

– Газетчик поверил в эту чушь? – изумленно спросила Полли.

– Он, во всяком случае, ее записал. Вы говорите, лорд Ржав предложил тихонько отправить вас домой?

– Да, сэр.

– И вы единогласно решили…

– Что он может засунуть это предложение себе в джемпер, сэр.

– Ах, да. Я не разобрал собственный почерк. Д… ж… е… – Клогстон старательно записал слово заглавными буквами. – Учтите, я ничего не говорил, но некоторые… высокопоставленные… особы хотели бы знать, не угодно ли вам и в самом деле… тихонько…

Вопрос повис в воздухе, как труп удавленника.

– Я так понимаю… туда же?.. – кивнул Клогстон.

– Кое-кому из нас просто некуда идти, – сказала Холтер.

– И не с кем, – добавила Маникль.

– Мы не совершили никакого преступления, – сказала Полли.

– Значит, в джемпер, – заключил майор, снял очки и вздохнул. – Я даже не знаю, в чем вас обвиняют.

– В том, что мы Плохие Девочки, – сказала Холтер. – Кого мы пытаемся обмануть, сэр? Враг хотел тихонько избавиться от нас, и ваш генерал хочет того же. Между плохими и хорошими парнями, по сути, нет разницы, потому что они все – парни!

– Нам бы дали медали, будь мы мужчинами? – спросила Маникль.

– Да. Конечно. А Блуза бы немедленно повысили, я думаю. Но сейчас война, и, наверное, не стоит…

– …благодарить воплощенную Мерзость пред Нугганом, – закончила Полли.

Клогстон улыбнулся.

– Я хотел сказать «терять бдительность». Разумеется, на нас давит политотдел. Они хотят пресечь распространение слухов. А верховное командование по той же самой причине хочет, чтобы все поскорее закончилось.

– И когда начнется суд? – спросила Полли.

– Примерно через полчаса.

– Но это глупо! – воскликнула Холтер. – Война в разгаре, а они собираются тратить время на суд над кучкой женщин, которые даже не совершили ничего дурного!

– Генерал настаивает, – сказал Клогстон. – Он намерен устранить проблему.

– И кто в случае чего поддержит этот трибунал? – холодно поинтересовалась Полли.

– Тысячи вооруженных солдат, – ответил Клогстон. – Простите. Если спросить у генерала Фракка «Ну и где ваша армия?», ему будет достаточно всего лишь указать за окно. Но я намерен утверждать, что это мероприятие – военный суд. Вы все поцеловали Герцогиню и взяли шиллинг. С моей точки зрения, вы – военные.

– И что проку?

– Будет определенный порядок. Недавно Нугган объявил Мерзостью головоломки-пазлы. Он утверждает, что они раскалывают мир на кусочки. И люди наконец-то задумались. Армия, возможно, безумна, но, по крайней мере, ее безумие основано на цифрах и достойно доверия. Э… ваша спящая подруга… может, оставите ее здесь?

– Нет! – ответили все как один. То есть как одна.

– Она нуждается в моем постоянном наблюдении, – сказала Игорина.

– С ней может случиться приступ внезапного исчезновения без следа, – добавила Холтер.

– Мы должны держаться вместе, – сказала Полли. – Мы не бросим ни одного из нас.

Трибунал решили проводить в бальной зале. Полли сказали, что борогравцы отбили большую часть крепости, но в непредсказуемом порядке. Союзники по-прежнему удерживали центральные постройки цитадели и оружейную, но были полностью окружены борогравскими войсками. Сейчас шел бой за главные ворота, которые строились не для того, чтобы противостоять атакам изнутри. В крепости шла не битва, а драка, полуночная кабацкая потасовка, только в огромном масштабе. Поскольку разнообразные орудия на верхушках башен принадлежали теперь обеим сторонам, крепость, следуя лучшим традициям, стреляла по самой себе – словно расстрельный взвод, ставший в кружок.

Полы в зале пахли мастикой и мелом. Столы сдвинули вместе, приблизительным полукругом. В комнате было человек тридцать, как прикинула Полли. За пределами полукруга стояли еще столы, на них лежали карты, а вокруг суетились люди. Полли догадалась, что они собрались не только ради ее отряда. Это был настоящий штаб.

Отряд вошел и встал по стойке «смирно». Игорина заставила двух стражников нести Уолти на носилках. Полукруглый шрам у нее под глазом стоил нашивок полковника. Ни один солдат не хотел нажить себе врагов среди Игорей.

Они ждали. Время от времени кто-нибудь из офицеров взглядывал на них и вновь возвращался к картам и разговорам. Затем Полли услышала шепот. Присутствующие начали оборачиваться и стягиваться к полукругу столов. Судя по всему, они относились к происходящему как к утомительной обязанности, которую, к сожалению, надо было выполнить.

Генерал Фракк не обращал внимания на отряд, пока не занял место в самом центре и не разложил бумаги по порядку. Но и потом он лишь бегло окинул стоящих взглядом, как будто боялся посмотреть внимательнее. Полли никогда раньше его не видела. Генерал был красивый мужчина, с густой шапкой седых волос. По щеке, минуя глаз, шел рубец, хорошо заметный на фоне морщин.

– Дела идут хорошо, – сказал он, обращаясь к присутствующим в целом. – Мы только что узнали, что летучий отряд, составленный из остатков Десятого пехотного полка, приближается к крепости и штурмует главные ворота снаружи. Должно быть, кто-то заметил, что тут заварушка. Наша армия на марше!

Послышались сдержанные возгласы одобрения. Отряд молчал.

Генерал снова взглянул на них.

– Здесь все, Клогстон? – спросил он.

Майор, которому, по крайней мере, отвели отдельный столик, встал и отсалютовал.

– Нет, сэр, – сказал он. – Мы ждем…

Дверь открылась. Ввели Яшму, скованную с двумя троллями побольше. Следом плелись Маладикт и Блуз. В спешке и суете никто так и не озаботился отыскать для лейтенанта штаны, а Маладикт, казалось, был слегка не в себе. Цепи на нем неумолчно звенели.

– Я возражаю против цепей, сэр, – заявил Клогстон.

Генерал шепотом посовещался с другими.

– Да. Не нужно излишней формальности, – сказал он и кивнул стражникам. – Раскуйте их. Тролли могут уйти. Но пусть стража останется у дверей. Итак, давайте начнем. Затягивать незачем. Итак, – генерал устроился поудобнее, – на самом деле все очень просто. Вы, за исключением лейтенанта Блуза, вернетесь по домам и будете отданы под опеку достойных доверия мужчин. Понятно? И больше ни слова о случившемся. Вами была выказана изрядная сила духа – несомненная, хотя и неуместная. Разумеется, мы вам благодарны. Мы знаем, что вы все не замужем, а потому снабдим каждую подобающим и даже весьма внушительным приданым…

Полли отсалютовала.

– Разрешите обратиться, сэр?

Фракк уставился на нее, затем многозначительно перевел взгляд на Клогстона.

– Вам дадут слово потом, капрал, – сказал майор.

– Но какое именно преступление мы совершили, сэр? – спросила Полли. – Пусть объяснят.

Фракк посмотрел в дальний конец полукруга.

– Капитан?..

Невысокий офицер встал, и в душе Полли волна узнавания захлестнула берег ненависти.

– Капитан Страппи, политический отдел, сэр… – начал он и замолчал: отряд испустил дружный стон. Когда шум затих, Страппи кашлянул и продолжал: – Двадцать семь нарушений заповедей Нуггана, сэр. Подозреваю, на деле их еще больше. Что касается военных законов, сэр, достаточно того простого факта, что они выдали себя за мужчин, чтобы вступить в армию. Я был там, сэр, и все видел.

– Капитан Страппи, могу ли я поздравить вас с быстрым повышением? – сказал лейтенант Блуз.

– О да, капитан, – добавил Клогстон. – Если не ошибаюсь, всего несколько дней назад вы были скромным капралом.

С потолка посыпалась штукатурка, когда что-то тяжелое врезалось в стену снаружи. Фракк стряхнул пыль с бумаг.

– Надеюсь, это был не наш снаряд, – заметил он, вызвав за столом легкий смех. – Продолжайте, капитан.

Страппи повернулся к генералу.

– Вы знаете, сэр, время от времени мы, сотрудники политического отдела, при необходимости действуем под видом лиц более низкого звания, чтобы собрать необходимую информацию. Разумеется, в рамках Устава, сэр, – добавил он.

Взгляд, которым одарил его генерал Фракк, вселил в Полли небольшую надежду. Кто, включая родную мать, способен любить такого, как Страппи?

Генерал вновь повернулся к Клогстону.

– Это имеет отношение к делу, майор? – испытующе поинтересовался он. – Мы знаем, что они переоделись…

– …женщинами, сэр, – спокойно ответил тот. – И это все, что мы знаем, сэр. Не считая заявления капитана Страппи – и я намерен доказать, что оно сомнительно, – не представлено ни одного доказательства того, что они переодевались как-то иначе.

– То, что мы видим, – вот доказательство!

– Да, сэр. И мы видим, что на них платья, сэр.

– Но они острижены почти наголо!

– Да, сэр, – Клогстон достал толстую книжку, испещренную закладками. – «Книга Нуггана», сэр: «Благо пред Нугганом, если женщина стрижет волосы коротко, дабы не разжигать в мужчине любострастие».

– Вокруг не так уж много женщин, стриженных наголо, – огрызнулся Фракк.

– Да, сэр. Это одна из заповедей, которые люди считают чересчур мудреными. Наряду с запретом чихать, например. Обратите внимание, сэр, все мы то и дело совершаем Мерзости. Мы привыкли не обращать на них внимания, и это могло бы послужить поводом для интересной дискуссии. Во всяком случае, короткие волосы – не грех по нугганитскому закону. Короче говоря… пусть даже с короткими волосами, эти женщины, сэр, занимались только стиркой и приняли участие в небольшом кухонном инциденте, а еще освободили вас, сэр, из темницы.

– Я их видел! – крикнул Страппи. – Они выглядели как мужчины и вели себя как мужчины!

– Почему вы ездили вербовщиком, капитан? – спросил Клогстон. – Я бы даже не подумал, что вербовочные партии – рассадник изменнической деятельности…

– По-вашему, этот вопрос относится к делу, майор? – спросил Фракк.

– Не знаю, сэр, поэтому я и спрашиваю. Вряд ли мы хотим, чтобы потом говорили, что мы отказались выслушать этих женщин.

– Кто будет говорить? Я гарантирую, что мои офицеры проявят достаточную сдержанность.

– Возможно, сами женщины, сэр.

– Значит, мы потребуем, чтобы они ни с кем не разговаривали!

– Ну-ну, – заметил Блуз.

– Как вы этого добьетесь, сэр? – спросил Клогстон. – Как вы принудите к молчанию женщин, которые, давайте признаем, вырвали вас из когтей врага?

Офицеры начали негромко переговариваться.

– Майор Клогстон, вы обедали? – спросил генерал.

– Нет, сэр.

– Полковник Жиллет говорит, что вы становитесь слегка… рассеянным, если забываете поесть.

– Нет, сэр. Я становлюсь вспыльчив. Но, думаю, немного вспыльчивости сейчас не повредит. Я задал вопрос капитану Страппи, сэр.

– Я… вел расследование, сэр. По поводу одного унтер-офицера. Наше внимание привлекли ошибки в его документах, сэр. Там, где есть ошибки, мы, как правило, находим и измену. Мне неловко об этом говорить, сэр, потому что упомянутый сержант некогда оказал вам услугу…

– Гм! Сомневаюсь, что нужно обсуждать это здесь, – громко перебил генерал.

– Если верить документам, некоторые офицеры помогли ему… – продолжал Страппи.

– Гм! В данном случае неважно, капитан! Вы согласны, господа?

– Да, сэр, но майор меня спросил, и я… – в замешательстве продолжал Страппи.

– Капитан, усвойте наконец, что значит «гм»! – прогремел Фракк.

Страппи съежился.

– Что же вы искали, когда рылись в наших вещах? – спросила Полли.

– М-м-м-мой к-к-к-кофе… – простонал Маладикт. – Т-т-ты ук-к-крал м-м-мой к-к-кофе…

– Ты сбежал, когда узнал, что придется драться, дерьмо ты собачье! – сказала Холтер. – Полли видела, как ты намочил штаны со страху!

Генерал Фракк стукнул кулаком по столу, но Полли заметила, что несколько офицеров с трудом скрывают улыбку.

– Это не имеет отношения к данному делу! – воскликнул он.

– Хотя, кажется, кое-какие нюансы могут послужить поводом для расследования, – заметил полковник, сидевший рядом. – Личные вещи солдат подлежат обыску лишь в их присутствии, генерал. Вроде бы мелочь, но в прошлом из-за этого случались бунты. Вы знали, капитан, что эти… солдаты – женщины, когда обыскивали их вещи?

Страппи помедлил.

Пожалуйста, пожалуйста, скажи «да», подумала Полли. Когда речь пойдет о том, отчего кавалеристы нашли нас так быстро, это будет значить, что ты натравил их на борогравских девушек. Посмотрим, как ты вывернешься. А если ты не знал, то зачем же рылся в наших вещах?

Страппи предпочел не рисковать. Где-то во дворе посыпалась каменная кладка, и ему пришлось повысить голос, чтобы быть услышанным.

– Э… я уже подозревал их, потому что они были такие шустрые…

– Протестую, сэр, – сказал Клогстон. – Быть шустрым – не военное преступление!

– В разумных пределах – разумеется, нет, – подтвердил Фракк. – Вы нашли какие-нибудь улики, капитан?

– Я нашел юбку, сэр, – сказал Страппи, осторожно подбирая слова.

– Тогда почему вы сразу не… – начал Фракк, но Страппи перебил:

– Я некоторое время служил с капитаном Ригглсуортом.

– И что? – спросил Фракк, но сидевший слева офицер склонился к нему и что-то шепнул. – А, тот самый Ригглсуорт. О да. Конечно. Отличный офицер. Увлекался…

– …драматическим искусством, – уклончиво подсказал полковник.

– Да. Да. Оно повышает боевой дух, и все такое. Гм…

– Простите, генерал, но вы позволите мне вести слушание? – спросил офицер в генеральском мундире.

– Что, Боб? Ну ладно… говори. Занесите в протокол, что я уступаю слово генералу Кцупи.

– Простите, сэр, я думал, что никто не ведет протокол заседания, – заметил Клогстон.

– Да, да, конечно, большое спасибо, что напомнили, – ответил Фракк. – Но если бы мы вели протокол, именно так там и было бы сказано. Верно, Боб?

– Дамы, – начал генерал Кцупи, лучезарно улыбаясь. – И вы, конечно, лейтенант Блуз. И вы… – он в замешательстве взглянул на Маладикта, который ответил пристальным взглядом, – …сэр? – Генерала Кцупи было не напугать вампиром, даже таким, который с трудом стоял на ногах. – Во-первых, могу ли я от лица всех присутствующих поблагодарить вас за потрясающую работу, которую вы проделали? Просто невероятно. Но, к сожалению, мир, в котором мы живем, имеет свои… законы. Вы понимаете? Честно говоря, проблема не в том, что вы женщины, а в том, что вы упорно это подчеркиваете. Понятно? И так нельзя.

– То есть, если мы снова наденем форму и начнем ходить вразвалку, рыгать и сквернословить, все будет в порядке? – уточнила Полли.

– Позвольте мне… – послышался еще один голос. Фракк взглянул на говорящего.

– А, бригадир Стоффер. Слушаю.

– Все это, черт возьми, довольно глупо, генерал…

– Гм! – сказал Фракк.

– Что? – озадаченно спросил Стоффер.

– Здесь женщины, бригадир. В том-то, ах-ха, и беда.

– Вот именно, черт возьми! – сказала Холтер.

– Я понял, генерал. Но отрядом командовал мужчина, не так ли?

– Лейтенант Блуз утверждает, что он мужчина, сэр, – сказал Клогстон. – Поскольку он офицер и джентльмен, я готов поверить ему на слово.

– Значит, вопрос решен. Юные леди помогали ему. Сопутствовали. Хитростью провели в крепость. Славные традиции борогравских женщин и все такое. Они никакие не солдаты. Дайте командиру медаль побольше и повысьте до капитана, а об остальном забудем.

– Прошу прощения, генерал, – сказал Клогстон. – Я посовещаюсь с обвиняемыми – то есть я назвал бы их обвиняемыми, если бы кто-нибудь просветил меня, в чем конкретно их обвиняют.

Он подошел к отряду и понизил голос:

– Думаю, это лучшее, чего вы добьетесь. Возможно, мне удастся выговорить и денежное вознаграждение. Что скажете?

– Но это просто нелепо! – возмутился Блуз. – Они выказали невероятную смелость и решительность! Без них мы не добились бы успеха!

– Да, лейтенант, можете так и сказать, – сказал Клогстон. – Стоффер предложил неплохой вариант. Все получат то, что хотели. Нужно лишь избегать каких-либо упоминаний о том, что вы действовали как солдаты. Смелые борогравские женщины пришли на помощь отважному герою. Отлично. Времена меняются, и вы помогаете им меняться быстрее. Идет?

Они переглянулись.

– Э… я не против, – сказала Маникль. – Если остальные «за».

– Значит, ты предпочтешь родить ребенка без мужа? – спросила Полли.

– Может быть, он уже погиб… кем бы он ни был, – Маникль вздохнула.

– Генерал – влиятельный человек, – продолжал Клогстон. – Возможно, он…

– Ну нет, я не куплюсь, – сказала Холтер. – Снова чертово вранье. Да пошло оно.

– Тьют? – спросила Полли.

Тьют чиркнула спичкой и уставилась на огонь. Она и впрямь могла раздобыть спички где угодно.

Наверху снова что-то треснуло.

– Маладикт?

– Б-б-будь что б-б-б-будет. Я г-г-говорю «нет».

– А вы, лейтенант? – спросил Клогстон.

– Это бесчестие, – сказал Блуз.

– Если вы не согласитесь, могут быть проблемы. В плане карьеры.

– Я сомневаюсь, что у меня в принципе будет карьера, вне зависимости от исхода. Я не хочу жить с этой ложью. Я знаю, что я никакой не герой. Всего лишь человек, который очень хотел стать героем.

– Спасибо, сэр, – сказала Полли. – Э… Яшма?

– Ета, один тролль, который меня арестовал, врезал мне дубиной, а я, ета, швырнула в него столом, – сказала Яшма, глядя в пол.

– Я возражаю против жестокого обращения с плен… – начал Блуз, но Клогстон перебил:

– Нет, лейтенант. Я кое-что знаю о троллях. Они… предпочитают физический контакт. Э… что, рядовой, тебе приглянулся тот тролль?

– Ниче так, мне нравится, – ответила Яшма и покраснела. – Я, ета, тоже не хочу, чтоб меня отправили домой. Мне там делать нечего.

– Рядовой Игорь …ина?

– Я за то, чтобы согласиться, – сказала Игорина.

– Но почему? – спросила Полли.

– Потому что Уолти умирает. – Она поспешно вскинула руку. – Пожалуйста, не толпитесь вокруг. По крайней мере, дайте ей воздуху. Она ничего не ела. И я не могу ее напоить… – Игорина обвела друзей покрасневшими глазами. – Я не знаю, что делать.

– Герцогиня говорила с Уолти, – сказала Полли. – Вы все слышали. Вы помните, что мы видели там, в склепе.

– А я повторяю, что ничему этому не верю! – воскликнула Холтер. – Ей… мерещится! Уолти свели с ума. А мы страшно вымотались и могли увидеть что угодно! Вся эта чушь про разговоры с верховным командованием… ну, вот, мы здесь, и пока что никакого чуда не произошло! Тебе так не кажется?

– Вряд ли Уолти захотела бы, чтобы мы сдались, – сказала Полли.

Да.

– Ты слышала? – спросила Полли, хотя и сомневалась, что это слово проникло к ней в голову через уши.

– Нет, – ответила Холтер. – Ничего не слышала.

– Мы не пойдем на компромисс, сэр, – сказала Полли майору.

– Тогда и я не пойду, – поспешно добавила Маникль. – Я не… это было… я здесь, потому что… но… короче, я остаюсь. Э… и что с нами теперь будет, сэр?

– Наверное, вас надолго посадят в темницу, – ответил майор. – Послушайте, они разговаривают с вами по-хорошему…

– По-хорошему? – переспросила Полли.

– Ну… они думают, что разговаривают с вами по-хорошему, – поправился Клогстон. – Могло быть намного хуже. И потом, идет война. Они не хотят казаться злодеями, но Фракк дослужился до генерала отнюдь не потому, что славился своей добротой. Я вас предупреждаю. Вы по-прежнему отказываетесь?

Блуз обвел отряд взглядом.

– Я так понимаю, что да, майор.

– Хорошо, – Клогстон подмигнул.

Хорошо.

Клогстон вернулся за свой столик и зашуршал бумагами.

– Так называемые обвиняемые, сэр, к сожалению, отклоняют ваше предложение.

– Как я и предполагал, – сказал Фракк. – Значит, мы вернем их в камеру и разберемся с ними потом. Все зашло уже слишком далеко!

В наружную стену вновь что-то врезалось, и дождем посыпалась штукатурка.

– Я не пойду в камеру! – крикнула Холтер.

– Это бунт, сэр! – сказал Фракк. – И мы знаем, как его подавить!

– Простите, генерал… значит, трибунал все-таки признает, что эти девушки – солдаты? – спросил Клогстон.

Генерал яростно взглянул на него.

– Не пытайтесь запутать меня всякой юридической чепухой, майор.

– Никакая не чепуха, сэр, а основа…

Пригнитесь.

Это слово чуть слышно прозвучало в голове Полли, но, казалось, проникло прямо в центральную нервную систему. Весь отряд пригнулся разом. Игорина накрыла собой пациентку.

Рухнула половина потолка. Люстра, свалившись, разлетелась мириадами острых осколков. Раскололись зеркала. А потом наступила относительная тишина, которую нарушали лишь глухой стук падения отдельных кусков штукатурки и запоздалое позвякивание стекла.

Сейчас…

За большой дверью в конце зала, там, где пытались подняться на ноги стражники, послышались шаги. Створки распахнулись.

На пороге стоял Джекрам, сияющий как весенний рассвет. Свет отражался от значка на кивере, начищенного так ярко, что неосторожный зритель рисковал ослепнуть от блеска. Лицо сержанта было красным, мундир – еще краснее, а кушак представлял собой просто квинтэссенцию красного, истинную суть цвета, багрянец падающих звезд и солдатской крови. Кровь капала с заткнутых за пояс сабель. Стражники, все еще трясясь, попытались копьями преградить Джекраму путь.

– Даже не пытайтесь, парни, я вас умоляю, – сказал Джекрам. – Клянусь, я не склонен к жестокости, но неужели вы думаете, что сержанта Джекрама можно остановить какими-то кухонными принадлежностями, черт возьми?

Стражники взглянули на Джекрама, который едва сдерживал ярость, потом на ошеломленных офицеров и немедленно приняли решение по собственной инициативе.

– Вот и молодцы, – сказал Джекрам. – Разрешите обратиться, генерал Фракк?

Он не стал ждать ответа, а просто промаршировал вперед, как на параде. Оглушительно стукнув каблуками, сержант вытянулся по стойке «смирно» перед верховным командованием, которое стряхивало штукатурку с мундиров. Рука Джекрама, точно стрелка семафора, взлетела в салюте.

– Позвольте доложить, сэр, что главные ворота в наших руках, сэр! Я взял на себя смелость объединить силы полков «Тудой-сюдой», «С-боку-на-бок» и «Вперед-назад», сэр. Просто на всякий случай. Потом мы увидели большое облако дыма над крепостью и подошли к воротам одновременно с вашими людьми. Ох и побегали они у нас, сэр!

Послышались торжествующие возгласы. Генерал Кцупи наклонился к Фракку:

– Поскольку ситуация приняла такой приятный оборот, сэр, не закончить ли нам поскорее…

Фракк жестом велел ему замолчать.

– Джекрам, ах ты старый плут, – сказал он, откидываясь на спинку кресла. – А я слышал, тебя убили. Как поживаешь, черт возьми?

– Дерусь по-прежнему, сэр! – крикнул Джекрам. – Все еще жив, и не дождутся!

– Превосходно, сержант. Хотя я рад видеть твою цветущую физиономию в любое время, сейчас мы…

– Я нес вас на себе четырнадцать миль, сэр, – прогремел Джекрам. По его лицу градом катился пот. – Я выдернул из вашей ноги стрелу, сэр. Разрубил пополам того капитана, который полоснул вас топором по лицу, сэр. Приятно видеть, что шрам смотрится ничего себе. Я убил беднягу дозорного всего лишь затем, чтобы забрать у него фляжку с водой. Для вас, сэр. Я смотрел в его гаснущие глаза. Ради вас, сэр. И я ничего не просил взамен, сэр. Так, сэр?

Фракк потер подбородок и улыбнулся.

– Помнится, были кое-какие подтасовки фактов и дат… – негромко произнес он.

– Не надо сантиментов, черт их дери, сэр, при всем уважении. Вы это сделали не ради меня, а ради армии. Для Герцогини, сэр. И я вижу здесь еще нескольких джентльменов, у которых были причины оказать мне ту же самую маленькую услугу. Во имя Герцогини, сэр. Оставьте мне меч – и я побью любого, сэр, даже если на его стороне молодость и дерзость!

Одним движением он выхватил саблю из-за пояса и обрушил ее на бумаги, прямо между руками Фракка. Сабля вонзилась в доски и осталась стоять.

Фракк не дрогнул. Он поднял взгляд и спокойно сказал:

– Ты, конечно, герой, сержант, но, боюсь, ты зашел слишком далеко…

– Этак миль на четырнадцать, сэр? – уточнил Джекрам.

На мгновение воцарилась абсолютная тишина, не считая дрожания сабли. Фракк выдохнул:

– Ладно. Чего ты хочешь, сержант?

– Я вижу, тут стоят мои парни, сэр. Говорят, у них проблемы, сэр.

– Эти девушки, Джекрам, будут отправлены в безопасное место. Здесь им делать нечего. И это приказ, сержант.

– Когда они завербовались, я им сказал, сэр: «Если кто-нибудь захочет вас увести, им придется заодно тащить за шиворот и меня», сэр!

Фракк кивнул.

– Очень благородно, сержант, и совершенно в твоем духе. Тем не менее…

– Я располагаю жизненно важными сведениями, которые могут помочь расследованию, сэр. Я обязан кое-что сказать!

– Ну так скажи, солдат! – потребовал Фракк. – Вовсе не обязательно…

– Нужно, чтобы некоторые из вас покинули зал, сэр, – отчаянно сказал Джекрам. Он все еще стоял навытяжку, не отрывая руки от виска.

– Ты просишь слишком многого, сержант, – заметил Фракк. – Здесь присутствуют преданные офицеры ее светлости.

– Не сомневаюсь, сэр. Клянусь, я не сплетник, сэр, но я скажу то, что хочу сказать, лишь тем, кого выберу сам… или всему свету. Есть много способов, сэр. Мерзких новомодных способов. Вам выбирать, сэр.

Наконец Фракк покраснел. Он порывисто встал.

– Ты и вправду говоришь мне, что…

– Это мой последний и решительный бой, сэр! – Джекрам снова отсалютовал. – Победить или умереть, сэр!

Все глаза обратились на Фракка. Генерал слегка расслабился.

– Ладно. Никакого вреда не будет, если мы тебя выслушаем, сержант. Бог свидетель, ты это заслужил. Но побыстрее.

– Спасибо, сэр.

– Если попробуешь выкинуть нечто подобное еще раз, я шкуру с тебя спущу.

– Не беспокойтесь, сэр. Я не из тех, кто лезет на рожон. С вашего позволения, я сейчас укажу, кому надо выйти…

Почти половине офицеров. С большими или меньшими возражениями, но они все-таки встали и, под взглядом сапфировых глаз Фракка, вышли в коридор.

– Генерал, я протестую! – сказал полковник от дверей. – Нас, как непослушных детей, высылают из комнаты, тогда как эти… девчонки…

– Да, да, Родни, и если у моего друга сержанта не найдется чертовски серьезного оправдания, ты лично назначишь ему наказание, – перебил Фракк. – Но если кто и имеет право на одну безумную просьбу, то именно Джекрам. Выходи и не шуми, будь умницей. И проследи, чтобы война продолжалась как положено, пока мы здесь. Ты закончил ломать комедию, сержант? – спросил он, когда последний из офицеров вышел.

– Не совсем, сэр, – сказал Джекрам и зашагал к стражникам. Они и так уже стояли по стойке «смирно», но все равно попытались вытянуться в струнку. – Выйдите-ка, парни, – приказал сержант. – И даже не подходите близко. Вы, ребята, конечно, не станете подслушивать – вы ведь знаете, что будет, если я кого-нибудь застукаю. Живей, живей, хоп-хоп-хоп!

Он закрыл дверь, и атмосфера разом изменилась. Полли не поняла, как именно. Может быть, щелчок дверного замка провозгласил «Это наш секрет», и все присутствующие оказались соучастниками.

Джекрам снял кивер и осторожно положил его на стол перед генералом. Потом снял мундир и вручил Полли со словами: «Подержи-ка, Перкс, это собственность ее светлости». Потом закатал рукава и слегка ослабил чудовищные красные подтяжки. А потом, если не к удивлению, то к ужасу Полли, вытащил пачку вонючего жевательного табака и почерневший складной нож.

– Ну, знаешь ли… – начал какой-то майор, прежде чем сосед успел ткнуть его под ребра. Никогда еще предметом столь пристального и испуганного внимания не был человек, отрезающий себе кусок табаку.

– Снаружи все идет как надо, – наконец сказал Джекрам. – Жаль, что вы не там, правда? Но все-таки истина важнее. Не сомневаюсь, именно для этого и придумали трибунал. Истина важнее всего, иначе вы бы тут не сидели, я прав? Ну, разумеется, прав.

Джекрам отрезал кусок табаку, сунул в рот и поудобнее расположил за щекой. Снаружи доносились звуки боя. Сержант повернулся и зашагал к майору, который заговорил первым. Тот слегка съежился.

– Что вы хотели сказать, майор Дерби? – дружелюбно спросил Джекрам. – Ничего? Ну а я что скажу? Что я скажу о капитане, который повернулся и в слезах побежал с поля боя, бросив собственных солдат, когда мы наткнулись на отряд злобенцев? Скажу ли я, что старина Джекрам перехватил его, слегка навешал по ушам и вселил ужас… ужас пред Джекрамом? Капитан вернулся и одержал блистательную победу над двумя врагами, один из которых сидел у него в голове. А потом он пришел к старине Джекраму, пьяный от радости, и рассказал ему чуть больше, чем следовало…

– Ах ты сукин сын, – негромко произнес майор.

– Скажу ли я сегодня правду… Джанет?.. – закончил Джекрам.

Звуки битвы вдруг стали намного громче. Они проникали в комнату подобно тому, как вода заливает выемку на океанском дне. Но никакой шум на свете не мог вытеснить эту внезапную, чудовищную тишину.

Джекрам подошел к следующему.

– Рад вас видеть, полковник Кумабунд, – бодро сказал он. – Конечно, когда я служил под вашим началом, вы еще были лейтенантом Кумабундом… храбрым парнем, который повел нас в атаку на отряд копельцев. И там вас ранили… скажем так, в живот, и я выхаживал вас ромом и холодной водой, и обнаружил, что храбрости вам, конечно, хватает… но вы не парень. Ах, как вы бредили и бормотали в бреду… Да, да. Это правда… Ольга.

Он обошел стол и двинулся вдоль ряда, за спинами офицеров. Те, к кому он приближался, вдруг застывали, не решаясь обернуться, не решаясь сделать ни одного движения, из страха привлечь его внимание.

– Я что-нибудь да знаю про каждого из вас, – сказал Джекрам. – Про некоторых знаю многое. В любом случае достаточно. Кое о ком я бы мог написать целую книгу… – он остановился за спиной Фракка, и тот мгновенно закоченел.

– Джекрам, я… – начал он.

Джекрам положил руки ему на плечи.

– Четырнадцать миль, сэр. За две ночи, потому что днем мы прятались – вражьи патрули так и шныряли. Рана была жуткая, но я ходил за вами лучше, чем костоправы, вот уж поверьте… – он наклонился к уху генерала и продолжал сценическим шепотом: – Так чего о вас я не знаю? Ты действительно ищешь правду… Милдред?

Зал напоминал музей восковых фигур. Джекрам сплюнул на пол.

– Ты ничего не докажешь, сержант, – наконец сказал Фракк с ледяным спокойствием.

– Допустим. Но я то и дело слышу, что мы живем в современном мире, сэр. Мне не понадобятся доказательства. Я кое-кому перескажу эту историю… и она будет известна в Анк-Морпорке часа через два.

– Если ты выйдешь отсюда живым! – крикнул кто-то.

Джекрам улыбнулся самой хищной своей улыбкой и обрушился на говорившего, как лавина.

– А. Я так и думал, что кто-нибудь из вас это скажет, Хлоя… я вижу, тебе так и не удалось подняться выше майора, и неудивительно, раз ты блефуешь, черт возьми, без единого козыря на руках. Но, во-первых, честное слово, я устрою вам изрядную баню, прежде чем стражники успеют прибежать, а во-вторых, вы не знаете, что я записал и кто еще в курсе. Всех вас, девочки, в свое время учил я. Хитрость, смелость, здравый смысл… это вам досталось от меня. Разве нет? И даже не думайте, что сумеете словчить, потому что когда речь заходит о хитрости – я просто рыжий лис.

– Сержант, сержант, сержант, – устало сказала Фракк, – объясни, что ты хочешь?

Джекрам завершил обход вокруг стола и снова остановился в центре, как обвиняемый перед судьями.

– Черт возьми, – негромко сказал он, рассматривая лица офицеров. – Вы ведь не знали, правда?.. Вы не знали. Есть среди вас хоть один, кто знал? Вы думали, других таких нет. Бедняги, да вы посмотрите на себя. Больше трети верховного командования. Вы пробились своими силами, дамы. Чего вы сумели бы достичь, если бы действовали сооб…

Он замолчал и шагнул к Фракк, которая не отрывала взгляда от пронзенных саблей бумаг.

– Скольких ты заметила, Милдред?

– «Генерал», – поправила та. – Я все еще генерал, сержант. Или «сэр». И ответ на твой вопрос – двух-трех.

– Ты повышала их, если они оказывались не хуже мужчин?

– Ну, нет, сержант. За кого ты меня принимаешь? Только если они оказывались лучше мужчин.

Джекрам широко развел руки в стороны, как шталмейстер, объявляющий новый номер.

– Тогда что вы скажете о солдатах, которых я привел, сэр? Отличные ребята, я таких еще не видал, – он вновь устремил налитые кровью глаза в сторону стола. – Я, как вам известно, сразу вижу, чего стоит новичок. Они не посрамят вашу армию, сэр.

Фракк посмотрела направо и налево. На невысказанный вопрос она получила молчаливый ответ.

– Так, – произнесла она. – В свете некоторых новых сведений все становится ясно. Когда безусые юнцы переодеваются девушками, ничего не стоит ошибиться. Именно это и произошло, сержант. Обыкновенная путаница. Ошибка. Много шума, собственно говоря, из ничего. Разумеется, они мужчины. Они могут вернуться домой хоть сию минуту, получив почетную отставку.

Джекрам усмехнулся и пошевелил пальцами, как покупатель на ярмарке, намеренный поторговаться. И снова они друг друга поняли.

– Хорошо. Если угодно, они могут продолжать службу в армии, – сказала Фракк. – Разумеется, при соблюдении тайны.

– Нет, сэр.

Полли посмотрела на Джекрама, прежде чем поняла, что эти слова сорвались с ее собственных губ.

Фракк подняла бровь.

– Как там тебя зовут?..

– Капрал Перкс, сэр! – Полли отсалютовала.

Она увидела, как на лице генерала появилось выражение снисходительной благожелательности. Если она назовет меня «дорогушей», я выругаюсь, честное слово, подумала Полли.

– Послушай, дорогуша…

– Я вам не дорогуша, сэр… или мэм! – отрезала Полли. Перед ее мысленным взором «Герцогиня» сгорела дотла, прежняя жизнь вылетела в окно, превратившись в прах, а сама она неслась, как пушечное ядро. Слишком быстро, слишком высоко и не в состоянии остановиться.

– Я солдат, генерал. Я завербовалась. И поцеловала Герцогиню. Сомневаюсь, что генералы обращаются к солдатам «дорогуша».

Фракк кашлянула. Улыбка не сошла с ее лица, хотя стала сдержаннее.

– А рядовые не разговаривают таким тоном с генералами, юная леди. Поэтому забудем эту оговорку.

– Здесь, в этом зале, я не знаю, о чем позабыть, а что помнить, – сказала Полли. – Но мне так кажется, что если вы еще генерал, то я еще капрал, сэр. Не скажу за остальных, но я стою на своем, генерал, потому что поцеловала Герцогиню, а она знала, кто я такая… и не отвернулась.

– Отлично сказано, Перкс, – одобрил Джекрам.

Полли продолжала:

– Сэр, два дня назад я бы забрала брата и отправилась домой, полагая, что дело сделано. Я просто хотела безопасности. Но теперь я понимаю, что никакой безопасности не будет, покуда длится… вся эта глупость. Поэтому я останусь здесь и поучаствую. Я попытаюсь сделать так, чтобы глупости поубавилось. Я хочу остаться собой, а не Оливером. Я поцеловала Герцогиню. Как и остальные. И вы не можете это отрицать. Вы не можете сказать, что мой поцелуй не считается, потому что это наше с ней дело…

– Вы все поцеловали Герцогиню, – произнес голос.

И по залу прокатилось эхо.

Вы все поцеловали Герцогиню…

– Думаете, это ничего не значит? Думаете, это был просто поцелуй?

Думаете, это ничего не значит…

…просто поцелуй…

Шепот, как прибой, докатился до стен, отхлынул и стал громче, обретя множество оттенков.

Вы думали поцелуй ничего не значит поцелуй просто думали поцелуй значит поцелуй…

Уолти встала. Отряд застыл как вкопанный, когда она, шатаясь, прошла мимо. Ее глаза были устремлены на Полли.

– Как приятно вновь обрести тело, – произнесла она. – Вновь дышать. Дышать – это так чудесно…

Как приятно…

Дышать чудесно тело вновь дышать…

Нечто новое появилось в лице Уолти. Черты остались прежними, носик был таким же острым и красным, щеки такими же впалыми… но что-то неуловимо изменилось. Она подняла руку и пошевелила пальцами.

– Итак… – произнесла она. Эхо на сей раз не отозвалось, но голос зазвучал сильнее и глубже, и он был красив, хотя никто и никогда не назвал бы красивым голос Уолти.

Она повернулась к Джекраму, который рухнул на колени и поспешно сдернул кивер.

– Сержант Джекрам, я вижу, вы меня узнали. Ради меня вы шагали по пояс в крови. Наверное, мы должны были что-нибудь сделать для вас, но, по крайней мере, ваши грехи – это грехи солдата, и притом не самые тяжкие. Отныне вы старший сержант, и более подходящего человека на эту должность я не видела никогда. Вам нет равных в ловкости, хитрости и мелких правонарушениях, сержант Джекрам. Вы отлично справитесь.

Джекрам, не поднимая глаз, поднес руку к лицу.

– Я недостоин, ваша светлость, – проговорил он.

– Конечно, достойны, – Герцогиня оглянулась. – Где моя армия?.. Ага.

Больше не было никакого эха. Уолти не дрожала, не прятала глаза. Она встала прямо перед генералом, который смотрел на нее разинув рот.

– Генерал Фракк, вы должны оказать мне одну последнюю услугу.

Генерал сердито взглянул на нее.

– Кто ты, черт возьми, такая?

– Вы еще спрашиваете?.. Джекрам, как всегда, соображает быстрее вас. Вы меня знаете. Я Герцогиня Аннаговия.

– Но вы же… – начал кто-то из офицеров, но Фракк вскинула руку.

– Этот голос… мне знаком, – сказала она шепотом.

– Да. Вы помните тот бал? Я тоже помню. Почти сорок лет назад. Вы были самым юным капитаном в армии. Мы танцевали, хоть мне и не хватало гибкости. Я спросила, давно ли вы получили капитанский чин, и вы ответили…

– Три дня назад… – прошептала Фракк, закрыв глаза.

– А потом мы ели сладкие подушечки и пили коктейль, который, кажется, назывался…

– «Слезы ангела», – сказала Фракк. – У меня сохранилось меню, ваша светлость. И бальная книжечка.

– Да. И когда генерал Скаффер вас уводил, он сказал: «Будет что рассказать внукам, мой мальчик». Но вы были… так преданны, что не обзавелись внуками… Вы стали мужчиной… мой мальчик…

…мой мальчик… мой мальчик…

– Я вижу героев, – продолжала Герцогиня, глядя на замерших офицеров. – Все вы отдали мне… многое. Но я требую большего. Куда большего. Есть ли среди вас хоть один, кто не готов умереть за меня в бою? – Уолти повернулась и обвела взглядом все лица. – Нет. Вижу, что нет. И я хочу, чтобы вы сделали то, что, по мнению невежд, проще всего. Постарайтесь не умереть в бою. Месть – плохая расплата. Месть похожа на колесо. Оно непременно повернется. Довольно повиноваться мертвецам.

– Что вы хотите от меня, мэм? – выговорила Фракк.

– Позовите остальных офицеров. Заключите перемирие. Это бедное дитя, давшее мне приют, поведет вас. Я слаба, но я могу управлять мелочами. Например, мыслями. Я оставлю ей… что-нибудь. Блеск глаз или знакомые нотки в голосе. Идите за ней. Вторжение должно состояться.

– Разумеется! Но как…

– Вторгнитесь в Борогравию! Во имя здравого рассудка – пришло время вернуться домой! Близится зима, скот не кормлен, старики умирают от холода, женщины плачут, страна гибнет. Боритесь с Нугганом, потому что теперь он ничто – одно лишь ядовитое эхо вашего невежества, мелочности, преступной глупости! Найдите себе достойного бога. И… отпустите меня. Хватит молиться и просить, хватит воздевать руки, которые могли бы дать вам все, о чем вы просите, будь у вас решимость и сила! Кем я была? При жизни – просто глупой женщиной. Но вы верили, что я наблюдаю за вами и слушаю… и я должна была слушать, хотя и знала, что ничем не смогу помочь… О, если бы люди не были столь беспечны в своей вере! Итак, ступайте. Захватите тот край, который вы не сумели завоевать до сих пор. И эти женщины вам помогут. Гордитесь ими. А чтобы вы не попытались исказить смысл моих слов… чтобы не усомнились… позвольте мне на прощание вернуть ваш дар. Помните. Я целую вас.

…целую…

…целую целую вернуть ваш дар…

…не забывайте…

Все как один – или как одна – неуверенно поднесли руку к левой щеке.

Уолти беззвучно упала на пол.

Фракк заговорила первой:

– Это же… думаю, нам нужно…

Она замолчала.

Джекрам встал, стряхнул пыль с кивера, надел его и отсалютовал.

– Разрешите обратиться, сэр?

– О боги, Джекрам, – рассеянно отозвалась Фракк. – Нашел время. Да, да, разрешаю.

– Какие будут приказания, сэр?

– Приказания? – Фракк моргнула и огляделась. – Приказания… приказания… да. В конце концов, я командующий и могу требовать… да, я могу потребовать перемирия, сержант…

– Старший сержант, сэр, – поправил Джекрам. – Вы правы, сэр, и я сейчас пошлю гонца к союзникам.

– Наверное… нужен белый флаг…

– Не извольте сомневаться, сэр, предоставьте все мне, – заявил Джекрам – воплощенная деловитость.

– Да, конечно… э… прежде чем заняться делами… дамы и господа, я… э… в частности, тут было сказано… что касается женщин, которые хотят служить в армии… как женщины… очевидно… – Фракк, как будто в изумлении, вновь поднесла руку к щеке. – Мы готовы их принять. Я… не возражаю. Но что касается тех, кто служит уже давно… может быть… еще не время… понимаете?

– Что? – переспросила Полли.

– Печать на моих устах, сэр, – ответил Джекрам. – Предоставьте все мне, сэр! Отряд капитана Блуза, смирно! Вы получите форму. Нельзя же расхаживать по крепости в таком виде, боги мои, боги!

– То есть мы все-таки солдаты? – уточнила Полли.

– Разумеется, солдаты, иначе стал бы я на тебя орать, упрямая ты девчонка! Мир перевернулся вверх тормашками, и сейчас есть дела поважнее тебя! Ты получила что хотела, а теперь ищи форму, надевай кивер и, по крайней мере, вытри физиономию! Ты пойдешь парламентером.

– Я, сержант?

– Вот именно. Как только господа офицеры составят официальное письмо. Холтер, Тьют… найдите какую-нибудь подходящую одежду для Перкса. Не трусь, Перкс, держи нос по ветру. Остальные, пошевеливайтесь!

– Сержант… старший сержант Джекрам, – позвал Блуз.

– Да, сэр?

– Я никакой не капитан.

– Правда? – сказал Джекрам, ухмыляясь. – Предоставьте это Джекраму, сэр. Посмотрим, что принесет нам новый день. Ей-богу, какие мелочи, сэр. И я бы на вашем месте, сэр, снял платье.

Джекрам вышел, выпятив грудь – алую, как у малиновки, и грозную. Он орал на ординарцев, шпынял стражников, салютовал офицерам и, невзирая ни на что, выковывал клинок Решимости из раскаленного докрасна железа Паники. Старший сержант в окружении перепуганных рупертов был счастлив, как терьер в бочонке с крысами.

Остановить бой гораздо труднее, чем начать. Чтобы начать, достаточно крикнуть «Вперед!», а чтобы закончить, за дело нужно приняться всем вместе.

Полли чувствовала, что новость распространяется. «Это девушки!» Ординарцы, которые носились туда-сюда, смотрели на них, как на странных насекомых. Интересно, о скольких даже Джекрам не в курсе, подумала Полли. Интересно…

Ей по частям собрали форму. Яшма раздобыла вполне подходящие по размеру штаны – для этого достаточно было найти клерка примерно ростом с Полли, приподнять его и вытряхнуть из брюк. Отыскался и мундир. Тьют где-то стянула кивер нужного размера и до блеска начистила кокарду рукавом. Застегивая ремень, Полли увидела в дальнем углу зала знакомую фигуру.

Об этом человеке она уже успела позабыть.

Потуже подтянув пояс и просунув хвостик в пряжку, Полли быстро зашагала через толпу. Страппи слишком поздно увидел ее приближение. Спастись можно было только бегством, но капитаны не бегают от капралов. Он стоял на месте, как кролик, загипнотизированный взглядом лисицы. Когда Полли приблизилась, он вскинул руки.

– Слушай, Перкс, теперь я капитан, и у меня полно дел… – начал он.

– Интересно, долго ли вы продержитесь в этом чине, сэр? – прошипела Полли. – Особенно если я расскажу про нашу драку. Про то, как ты натравил на нас князя. Как запугивал Уолти. И как украл мои волосы, ах ты мерзкое маленькое жалкое подобие мужчины! Да из Маникль и то парень получился лучше, чем из тебя, хоть она и беременна!

– Мы знали, что в армии есть женщины, но не подозревали, как далеко распространилась зараза…

– Ты украл мои волосы, потому что знал, что они мне чем-то дороги! – перебила Полли. – Ну так можешь оставить их себе. Я отращу их заново, и никто мне не запретит, слышишь? И кстати… вот как далеко распространилась зараза!

Это была не пощечина, а настоящий удар – такой сильный, что капитан отлетел. И, в лучших традициях Страппи, немедленно воззвал о мести.

– Она ударила вышестоящего офицера! – завопил он.

Несколько человек посмотрели на Страппи. Потом на Полли. И с улыбкой отвернулись.

– На твоем месте я бы сбежала, – посоветовала Полли и развернулась на каблуке, чувствуя, как Страппи кипит от бессильной ярости.

Когда Полли уже собиралась присоединиться к Яшме и Маладикту, кто-то тронул ее за плечо.

– Что? А… простите, майор Клогстон.

Полли подозревала, что, если ей снова придется иметь дело со Страппи, она его убьет. Даже в нынешней ситуации это повлекло бы за собой некоторые неприятности.

– Я хотел поблагодарить вас за приятный день, – сказал майор. – Я сделал все, что мог, но, по-моему, нас… превзошли.

– Спасибо, сэр, – ответила Полли.

– Не стоит благодарности, капрал Перкс. Я буду с интересом и завистью следить за вашей будущей карьерой. Поздравляю. И поскольку, кажется, протокол все равно никто не ведет, я охотно пожму вам руку.

Они обменялись рукопожатиями.

– А теперь вернемся к своим обязанностям, – сказал майор Клогстон, когда появилась Яшма с белой простыней на шесте. – Кстати… меня зовут Кристина. Но, честно говоря, я сомневаюсь, что смогла бы снова привыкнуть к платью.

Маладикту и Яшме велели проводить Полли через крепость, потому что тролль внушает уважение, а вампир его настоятельно требует. Пока они проталкивались через коридоры, слышались стоны и радостные возгласы: новости уже распространились. Вот зачем еще была нужна Яшма. Тролли умеют прокладывать дорогу.

– Так, – сказал Джекрам, замыкавший шествие. – Внизу лестницы – дверь, за нею – вражеская территория. Сначала высуньте белый флаг. Безопасности ради.

– А вы не пойдете с нами, сержант?

– Кто, я?! Чтобы кто-нибудь по мне пальнул, перемирие там или нет? Не волнуйтесь, ребята, весть уже разошлась.

– Какая весть?

Джекрам придвинулся ближе.

– Они не станут стрелять в девушку, Перкс.

– Это вы им рассказали?

– Новости быстро разлетаются. Поэтому пользуйся преимуществом. А я пока что найду твоего брата. Клянусь. И еще кое-что… посмотри на меня, Перкс.

Полли, стоя в тесном людном коридоре, обернулась. Глаза Джекрама сверкнули.

– Я знаю, что могу тебе доверять, Перкс. Доверять, как самому себе. Желаю удачи. И не зевай, парень. Поцелуй не длится вечно.

Проще некуда, подумала Полли. Вооруженные стражники, стоявшие у двери, подозвали их.

– Прижмитесь к стене, ясно? И поживей выставляйте тряпку!

Тяжелая дверь распахнулась, и в коридор влетели разом несколько стрел. Одна пробила белый флаг. Полли отчаянно замахала шестом и услышала вдалеке крики и радостные возгласы.

– Идите, – сказал стражник, подталкивая ее вперед.

Полли вышла из полутьмы на свет и на всякий случай снова помахала белым флагом над головой.

Во дворе и на укреплениях были солдаты.

Живые и убитые.

Капитан в окровавленном мундире переступил через несколько тел и протянул руку.

– Можешь отдать мне, боец, – сказал он.

– Нет, сэр. Я вручу это вашему командующему и подожду ответа, сэр.

– Давай сюда письмо, солдат, и я принесу ответ. В конце концов, вы сдались.

– Нет. Мы просим перемирия. Это не одно и то же. Я вручу письмо лично. Вы недостаточно важное лицо… – И тут Полли сообразила: – Я требую передать письмо командору Ваймсу!

Капитан уставился на нее… присмотрелся внимательнее…

– Ты, случайно, не одна из…

– Да, – ответила Полли.

– Вы правда их заковали и выбросили ключ?

– Да, – повторила Полли, чувствуя, как перед глазами проносится вся жизнь.

– И им пришлось несколько миль топать в кандалах и нагишом?

– Да!

– И вы… всего лишь женщины?

– Да! – сказала Полли, решив не обращать внимания на «всего лишь».

Капитан придвинулся ближе и проговорил, почти не двигая губами:

– Эо ыло нечто. Олодцы. Авно надо ыло роучить этих чванных ридурков.

Он выпрямился.

– Командор Ваймс здесь. Следуйте за мной, мисс.

Полли чувствовала, что на нее устремлены сотни глаз. Ее провели в донжон. Там толпилось еще больше солдат, в том числе и несколько троллей. Кто-то присвистнул. Яшма наклонилась, подобрала булыжник и залепила одному из троллей между глаз.

– Не двигаться! – заорал Маладикт, отчаянно размахивая руками, как только сто человек разом схватились за оружие. – Это воздушный поцелуй по-тролльи!

И действительно, тролль, в которого угодил камень, помахал Яшме, хоть и не слишком твердо стоял на ногах.

– Можно пока что обойтись без нежностей? – попросила Полли, обращаясь к Яшме. – Впечатлительные люди могут неправильно тебя понять.

– Зато свистеть они перестали, – заметил Маладикт.

Солдаты наблюдали, как они, пролет за пролетом, поднимались по каменным ступеням. Полли сообразила, что занять эту башню невозможно. Каждый пролет просматривался сверху, и незваного гостя заметили бы, прежде чем он успел увидеть наблюдателя.

Когда они достигли очередного этажа, из сумрака выступила фигура. Полли увидела молодую женщину в старомодном кожаном доспехе с нагрудником. У нее были длинные светлые волосы, и впервые за несколько недель Полли почувствовала зависть.

– Спасибо, капитан, дальше поведу я, – сказала женщина и кивнула Полли: – Добрый вечер, капрал Перкс… пожалуйста, следуйте за мной.

– Она женщина! И всего лишь сержант! – шепнул Маладикт.

– Вижу, – ответила Полли.

– Но она отдала приказ капитану!

– Может, она из политического…

– И она не скрывает, что женщина!

– Я не слепая, Мал.

– А я не глухая, – сказала женщина и улыбнулась. – Меня зовут Ангва. Если подождете здесь, я велю принести кофе. У начальства сейчас небольшая дискуссия…

Они стояли в чем-то вроде прихожей – в широкой части коридора с несколькими скамейками. В дальнем конце была большая двойная дверь, из-за которой доносились громкие голоса. Ангва ушла.

– И все? – сказал Маладикт. – Что помешало нам взять эту башню?

– Наверное, солдаты с арбалетами, которых мы видели по пути, – напомнила Полли.

Почему именно мы? – подумала она, глядя в стену.

– Ах, эти солдаты. Точно. Э… Полли?

– Что?

– Меня зовут Маладикта. Ну, вот я и призналась.

– Ета, очень приятно, – сказала Яшма.

– Да, – подтвердила Полли.

Дома в это время я бы пошла мыть уборную, подумала она. Какой прогресс…

– Я вроде бы неплохо справлялась, – продолжала Маладикта. – Да, да, я знаю, что ты думаешь. Ты думаешь: вампиры живут в свое удовольствие, вне зависимости от пола. Так? Но у нас то же самое. Бархатное платье, кружевные ночнушки, все время веди себя как ненормальная, никакой тебе ванны из крови девственниц, ничего такого. Если тебя считают мужчиной, то принимают намного серьезнее.

– Да, – сказала Полли.

В конце концов, у них выдался долгий день. И от ванны она бы не отказалась.

– И все отлично шло, пока не случилась эта история с кофе. Ожерелье из жареных кофейных зерен – вот что было нужно. В следующий раз подготовлюсь получше.

– Конечно, – сказала Полли. – Отличная идея. И с настоящим мылом…

– Мыло? При чем тут мыло?

– Что? О… прости.

– Ты вообще меня слушаешь?

– Да. Спасибо, что рассказала.

– И все?

– Да, – ответила Полли. – Ты – это ты, ну и хорошо. Я – это я, кем бы я ни была. Холтер – это Холтер. Все мы… просто люди. Неделю назад самым увлекательным событием в моей жизни было чтение новых надписей в мужской уборной. Согласись, с тех пор изменилось многое. И вряд ли отныне что-то сможет меня удивить. Кстати, ожерелье из кофейных зерен, по-моему, очень хорошая мысль, – Полли нетерпеливо притопнула. – Но сейчас я больше всего хочу, чтобы они поторопились.

Они сидели и прислушивались, а потом Полли заметила, как небольшое облачко дыма выплывает из-за скамьи в дальнем углу. Она подошла и заглянула за спинку. Там, подложив руку под голову, лежал человек с сигарой во рту. Он кивнул, увидев Полли.

– Они уже сто лет там спорят, – заметил он.

– Вы, кажется, тот сержант, которого я видела на замковой кухне? Вы корчили рожи, стоя за спиной у лорда Ржава.

– Я не корчил рожи, мисс. Это мой обычный вид, когда лорд Ржав толкает речь. И раньше я действительно был сержантом, вы правы, но сейчас, как видите, у меня никаких нашивок…

– Вы, ета, слишком часто корчили рожи? – спросила Яшма.

Человек рассмеялся. Судя по всему, сегодня он не брился.

– В общем, да. Пойдемте ко мне, там теплее. Я вышел в коридор, потому что господа офицеры жалуются на дым. Не беспокойтесь, они могут и подождать. Мой кабинет рядом.

Они пошли за ним. Кабинет действительно был всего в нескольких шагах дальше по коридору. Странный сержант открыл дверь, пересек маленькую комнатку и опустился в кресло за столом, заваленным бумагами.

– Думаю, мы сумеем раздобыть достаточно еды, чтобы вы пережили зиму, – сказал он, наугад беря лист. – Зерна маловато, зато полно белокочанной капусты. Отлично хранится, полно витаминов и минералов… правда, придется держать окна открытыми. И не надо так смотреть – я знаю, что страна на пороге голода.

– Но я еще даже никому не показала письмо! – запротестовала Полли. – Вы не знаете, что в нем…

– Мне и не нужно, – перебил он. – Главный довод – голодные рты. Силы небесные, нам даже не обязательно с вами драться. Ваша страна вот-вот развалится сама собой. Поля заросли, в деревнях одни старики, почти все съестное отправляют в армию. А от армии мало проку для сельского хозяйства, не считая того, что солдаты косвенным образом удобряют землю на поле боя. Честь, гордость, слава… неважно. Или война прекратится, или Борогравия погибнет. Понимаете?

Полли вспомнила опустевшие поля и стариков, которые спасали, что могли…

– Мы всего лишь парламентеры, – сказала она. – Я не имею права вести переговоры…

– Вы знаете, что ваш бог умер? – спросил сержант. – Священники говорят, от него остался только голос. В последний раз Нугган объявил Мерзостью уши, камни и аккордеонистов. Насчет последнего пункта я даже согласен, но… камни? Ха. Мы не откажем вам в совете, если надумаете поискать нового бога. Сейчас очень популярен Ом. Короткий список Мерзостей, никаких специальных облачений, а гимны можно распевать в ванной. С Оффлером, Богом-Крокодилом, боюсь, не получится, учитывая ваши зимы, а Неправославная Картофельная Церковь, наверное, слишком незатейлива для…

Полли рассмеялась.

– Сэр, я… простите, как вас зовут?

– Сэм Ваймс. Чрезвычайный представитель. Что-то вроде посла, только без золотистой фольги.

– Мясник Ваймс? – уточнила Маладикта.

– Да, да, слышал такое, – Ваймс ухмыльнулся. – В Борогравии еще не вполне овладели тонким искусством пропаганды. Я рассказываю вам все это, потому что… вы хотя бы слышали про Ома?

Они покачали головами.

– Нет? Так вот, в «Ветхом Завете Ома» есть история о городе, полном пороков. Ом решил поразить его священным огнем. Это было в те давние времена, когда он еще был грозен и не ударился в религию. Но епископ Рог возразил, и Ом пообещал пощадить город, если епископ найдет в нем хотя бы одного порядочного человека. Епископ обошел все дома и вернулся ни с чем. Когда город превратился в пепелище, оказалось, что в нем было много хороших людей, но, как и положено хорошим людям, они просто постеснялись это признать. Умереть от скромности – ужасная штука. Вы, девушки, – единственные жители Борогравии, о которых мне хоть что-то известно, не считая военных, которые, скажем прямо, неразговорчивы. По сравнеию с внешней политикой вашей страны вы даже не такие чокнутые. Более того: вы – единственное местное воплощение международной доброй воли. Компания парнишек, которые перехитрили опытных драгун, и вдобавок один из них пнул князя по шарам? Чудесная история. А теперь оказалось, что вы девушки? Да все придут в восторг. Мистер де Словв развлечется по полной программе, когда узнает.

– Но у нас нет никаких полномочий! Мы не имеем права договариваться о…

– Чего хочет Борогравия? Не страна. Люди.

Полли открыла рот, чтобы ответить, снова закрыла и задумалась над ответом.

– Оставьте нас в покое, – сказала она. – По крайней мере, на некоторое время. Мы способны измениться.

– Вы примете от нас еду?

– Борогравия – гордая страна.

– И чем вы гордитесь?

Вопрос последовал быстро, как удар, и Полли вдруг поняла, отчего случаются войны. Достаточно было лишь довести до кипения ее ярость.

Может быть, оно развращено, невежественно и глупо, но это мое оте…

Ваймс следил за ее лицом.

– Как мне видится из-за этого стола, – наконец произнес он, – единственное, чем сейчас может гордиться Борогравия, – это вы, девушки.

Полли молчала, пытаясь побороть гнев. Еще неприятнее было сознавать, что он прав. У нас есть гордость. Именно этим мы и гордимся. Мы гордимся тем, что горды…

– Тогда, может быть, вы согласитесь купить еду? – предложил Ваймс, внимательно наблюдая за Полли. – В кредит. Надеюсь, в вашей стране кто-то еще умеет решать международные вопросы, не прибегая к холодному оружию.

– Люди согласятся, да, – хрипло ответила Полли.

– Прекрасно. Вечером я пошлю клик в город.

– Почему вы так щедры, мистер Анк-Морпорк?

– Потому что я родом из чудесного доброго города, капрал… нет, нет, я такое не выговорю, – признал Ваймс. – Хотите знать правду? Большинство жителей Анк-Морпорка понятия не имели о вашей стране, пока не пришли сообщения де Словва. Тут, в горах, теснится десяток маленьких государств, которые торгуют друг с другом деревянными башмаками, раскрашенными вручную, и пивом из репы. Потом анк-морпоркцы прочитали в газете, что здесь живут сумасшедшие идиоты, которые не переставая дерутся друг с другом. А теперь они знают вас… людей, которые поступают так, как поступили бы и они. Завтра в Анке будут смеяться. Но среди них есть и те, кто каждый день думает о будущем и полагает, что стоит подружиться с такой страной, как ваша.

– Почему? – подозрительно спросила Маладикта.

– Потому что Анк-Морпорк – друг всех, кто любит свободу! – провозгласил Ваймс. – Черт возьми, я как-то не так говорю. Же чжи Брогоция прожтфик! – Он обвел взглядом непонимающие лица. – Простите, я слишком долго не был дома. И, честно говоря, предпочел бы сейчас быть именно там.

– Но почему вы сказали, что вы – блинчик с вишнями? – спросила Полли.

– По-моему, я сказал, что я гражданин Борогравии.

– Нет. «Брогоция» – это блинчик с вишнями. А страна называется «Борогравия».

– Во всяком случае, я честно попытался. Слушайте, будет нехорошо, если князь Генрих станет правителем обеих стран. Тогда получится одно довольно большое государство, намного крупнее соседних. Так что, возможно, оно еще вырастет. Князь хочет подражать Анк-Морпорку. Иными словами, он хочет власти и влияния. Он не намерен заслужить их, дорасти до них или на собственном горьком опыте научиться ими пользоваться. Он просто их хочет.

– Это политическая агитация! – сказала Маладикта.

– Нет. Это правда. Помиритесь с Генрихом любыми средствами. Оставьте в покое дорогу и клик-башни. Вы получите еду по цене, какую сможете заплатить. Мистер де Словв и его газета об этом позаботятся.

– Это вы прислали кофе, – спросила Полли.

– Да. Через капрала Сварли Свирса – он лепрекон, мое око в небе.

– И вы пустили по нашему следу вервольфа?

– Слишком сильно сказано. Ангва следовала за вами просто из соображений безопасности. Она вервольф, да.

– Та девушка, которую мы встретили на лестнице? Она не похожа на вервольфа!

– Так обычно и бывает, – подтвердил Ваймс. – Вервольфы не похожи на вервольфов… до самого последнего момента, если вы меня понимаете. Она присматривала за вами, потому что я искал способ сделать так, чтобы тысячи людей перестали умирать. И это тоже никакая не политика. – Ваймс встал. – А теперь, дамы, я пойду и передам ваше письмо главам союзников.

– Вы не случайно вышли покурить, да? – спросила Полли, осторожно подбирая слова. – Вы знали, что мы идем, и постарались встретиться с нами первым.

– Конечно. Не мог же я предоставить дело кучке… как это… рупертов.

– Где мой брат, мистер Ваймс? – холодно спросила Полли.

– Ты, кажется, уверена, что я знаю… – Ваймс отвел глаза.

– Уверена.

– Почему?

– Потому что больше никто не знает!

Ваймс выбросил окурок.

– Ангва не ошиблась в тебе, – сказал он. – Да, я действительно… э… устроил его отдельно, на всякий случай. С ним все в порядке, и Ангва проводит тебя немедленно, если хочешь. Твой брат, месть, шантаж и так далее… безопасности ради я предпочитаю твердо знать, у кого ключи.

Конец пути, подумала Полли. И тут же поняла: нет. У нее сложилось отчетливое впечатление, что собеседник читает ее мысли.

– И все – только ради этого? – спросил Ваймс.

– Нет, сэр, – ответила Полли. – Ради этого все только началось.

– И продолжается. Впереди нелегкий день. Сейчас я отнесу ваше письмо вот в ту комнату в конце коридора и покажу очень важным людям… – его голос зазвучал бесстрастно, – которые обсудят, как дальше быть с Борогравией. Вы получите передышку, еду и, возможно, еще какую-нибудь помощь.

– Откуда вы знаете? – спросила Полли. – Они пока ничего не обсудили!

– Да. Но, как я сказал… когда-то я служил сержантом. Ангва!

Дверь открылась, и вошла девушка-сержант. Ваймс был прав: вервольфа ни за что не разгадать, пока не узнаешь на своей шкуре…

– А я пойду побреюсь, прежде чем предстать перед очень важными людьми, – сказал Ваймс. – Почему-то бритью придают такое большое значение…

Полли ощущала некоторую неловкость, спускаясь по лестнице вслед за сержантом Ангвой. Как начать разговор? «Так, значит, ты вервольф?» – прозвучит глупо. Полли радовалась, что Яшма и Маладикта остались ждать в передней.

– Да, я вервольф, – сказала Ангва.

– Но я еще ни о чем не спросила! – выпалила Полли.

– Я привыкла. Не беспокойся, я умею распознавать, что именно мне не говорят.

– Ты шла за нами.

– Да.

– Значит, ты знала, что мы не мужчины.

– Конечно, – ответила Ангва. – Обоняние у меня гораздо лучше зрения… да и зрение не из худших. Люди… пахнут. Впрочем, я бы не стала говорить мистеру Ваймсу, если бы не услышала, как вы разговариваете между собой. Вас мог подслушать кто угодно, причем не обязательно вервольф. У каждого есть секреты, которые он не спешит раскрывать. Вервольфы в этом смысле немного похожи на вампиров. Нас терпят… пока мы осторожны.

– Я понимаю… – сказала Полли. С нами то же самое, подумала она.

Ангва остановилась у тяжелой, окованной железом двери.

– Он тут, – сказала она, вставляя ключ в замок. – А я пока поболтаю с остальными. Найдешь меня, когда освободишься.

Сердце Полли забилось быстрее, когда она шагнула в комнату и увидела брата. На жердочке у открытого окна сидел канюк. А на стене, у которой трудился Поль, высунув от усердия язык и даже не замечая, что дверь открылась, был другой канюк, летевший прямо на восход.

Сейчас Полли могла бы простить Анк-Морпорку что угодно. Кто-то раздобыл для Поля коробку цветных мелков.

Длинный день все длился. Полли обрела некоторое подобие власти. Как и все они. Им уступали дорогу, на них смотрели. Битва прекратилась, и причиной были именно они, хотя никто не знал в точности почему.

Возможно, им принадлежала некоторая власть, но приказы все-таки отдавала генерал Фракк.

Возможно, приказы отдавала генерал Фракк, но Полли не исключала, что предугадывал их старший сержант Джекрам.

Наверное, именно поэтому Маникль попросила Полли и Холтер пойти с ней. Их провели в комнату, где под охраной двух стражников стоял смущенный молодой человек по имени Джонни, светловолосый, голубоглазый, с золотой сережкой в ухе, в спущенных до колен штанах – на тот случай, если бы Маникль вздумалось проверить иной опознавательный знак.

Под глазом у парня красовался синяк.

– Этот? – спросила майор Клогстон, которая стояла у стенки и грызла яблоко. – Генерал просил передать, что вы получите приданое в пятьсот крон и поздравления от имени командования.

Джонни слегка приободрился, услышав про пятьсот крон. Маникль долго и внимательно смотрела на него.

– Нет, – наконец сказала она, отворачиваясь. – Это не он.

Джонни открыл рот, но Полли прикрикнула:

– Никто не позволял тебе заговаривать, рядовой!

И такое витало в этот день в воздухе, что Джонни послушно закрыл рот.

– Боюсь, он единственный кандидат, – сказала Клогстон. – Мы нашли множество солдат с сережками, светлыми волосами, голубыми глазами и именем Джонни, а также, как ни странно, изрядное количество фурункулов, но только у этого совпало все. Вы уверены?

– Совершенно, – сказала Маникль, в упор глядя на парня. – Моего Джонни, должно быть, убили.

Клогстон подошла к ней и понизила голос.

– В таком случае генерал неофициально обещает свидетельство о браке, кольцо и вдовью пенсию.

– Это правда возможно? – шепнула Полли.

– Для одной из вас? Сегодня? Вы удивитесь, сколь многое возможно, – ответила Клогстон. – Не думайте о генерале слишком плохо. Она хочет как лучше. Фракк – очень практичный человек.

– Нет, – сказала Маникль. – Я… это все очень хорошо… но… нет. Спасибо. Нет.

– Ты уверена? – спросила Полли.

– Совершенно, – ответила Маникль с непокорным видом. Поскольку она от природы не отличалась строптивостью, вид получился не вполне таким, как она рассчитывала, и скорее напоминал гримасу человека, страдающего геморроем, но все-таки она честно попыталась.

Клогстон отступила.

– Ну, если ты уверен, рядовой… Все честно. Уведите этого парня, сержант.

– Минутку, – попросила Маникль. Она подошла к ошарашенному Джонни, встала перед ним и потребовала: – Прежде чем тебя уведут, гони мой шестипенсовик, сукин сын!

Полли протянула руку майору Клогстон. Та пожала ее и улыбнулась. Они одержали еще одну маленькую победу. Если лавина достаточно сильная, катятся даже квадратные камни.

Полли зашагала в большой зал, который превратили в женскую казарму – или, по крайней мере, в казарму для женщин, официально находящихся на службе. Мужчины, взрослые мужчины буквально сбивались с ног, разыскивая подушки и таская дрова для очага. Все это было очень странно. Полли казалось, что с ними обращаются как с чем-то очень опасным и хрупким – например, с огромной красивой бутылью, полной яда.

В углу главного двора Полли наткнулась на де Словва и мистера Шрика. Удрать было невозможно: газетчики явно кого-то искали.

Де Словв окинул Полли взглядом, в котором упрек сочетался с надеждой.

– Э… так вы женщины? – спросил он.

– Да, – ответила Полли.

Де Словв достал записную книжку.

– Потрясающая история, – сказал он. – Вы действительно прошли сюда с боем и пробрались в крепость, замаскировавшись женщинами?

– Ну… мы и есть женщины, – напомнила Полли. – По-моему, получилась не вполне обычная маскировка. Мы пробрались в крепость… не притворяясь.

– Генерал Фракк и капитан Блуз говорят, что гордятся вами, – продолжал де Словв.

– Так Блуза повысили?

– Да. Фракк говорит, что для женщин вы отлично справились.

– Да уж, – сказала Полли. – Неплохо. Для женщин.

– Генерал сказал… – де Словв заглянул в блокнот, – что вы – цвет женщин Борогравии. Не хотите ли прокомментировать?

Вид у него был невинный, так что, возможно, де Словв действительно не понимал, какая яростная перепалка идет в голове Полли. «Вы – цвет женщин Борогравии. Мы гордимся вами». Эти слова преграждали путь, препровождали в специально отведенное место, поглаживали по головке и дарили на прощание конфетку. С другой стороны, надо же с чего-то начинать…

– Очень любезно с его стороны, – сказала Полли. – Но мы просто хотим закончить свое дело и вернуться домой. Как и все солдаты… – Она ненадолго задумалась и добавила: – А еще – горячего сладкого чая.

К ее удивлению, де Словв это записал.

– Последний вопрос, мисс. Как по-вашему, изменился бы мир, если бы в армию принимали больше женщин? – спросил он, улыбаясь. Наверное, вопрос был шуточный.

– Лучше спросите у генерала Фракка, – посоветовала Полли.

И хотела бы я видеть в эту минуту ее лицо…

– Да, но у вас-то есть свое мнение, мисс?

– Капрал.

– Извините. Капрал. Итак?..

Карандаш завис над бумагой. Это была ось, вокруг которой вращался мир. Де Словв записывал то, что слышал, а потом новости распространялись повсюду. Карандаш, возможно, слабее меча, зато печатный станок тяжелее осадного орудия. Несколько слов способны изменить все…

– Ну… – сказала Полли. – Я…

У дальних ворот началась какая-то суматоха. Показались несколько всадников. Должно быть, их ожидали, потому что во двор поспешно сбегались злобенские офицеры.

– Я вижу, князь вернулся, – произнес де Словв. – Полагаю, он будет не в восторге от перемирия. Ему навстречу послали верховых.

– Он может как-нибудь повлиять на исход переговоров?

Де Словв пожал плечами:

– Вряд ли. Он оставил здесь старших офицеров.

Высокий всадник спешился и зашагал к Полли – точнее, к двери, рядом с которой она стояла. Взволнованные чиновники и офицеры бежали следом, и князь нетерпеливо от них отмахивался. Но когда перед ним замахали чем-то белым, он остановился так внезапно, что несколько человек в него врезались.

– Э… – сказал де Словв. – Газета с рисунком, насколько я понимаю.

Князь отшвырнул газету.

– Да, это она, – подтвердил де Словв.

Генрих подошел. Теперь Полли могла рассмотреть выражение его лица. Князь метал молнии.

Де Словв, стоя рядом с Полли, открыл чистую страничку и откашлялся.

– Вы собираетесь с ним говорить? – ужаснулась Полли. – Когда князь в таком настроении? Да он же вас убьет!

– Но это мой долг, – ответил де Словв.

Когда князь и его свита достигли дверей, газетчик шагнул вперед и сказал слегка дрогнувшим голосом:

– Ваше высочество, не могли бы вы ответить на несколько вопросов?..

Генрих обернулся и нахмурился, а потом увидел Полли. На мгновение их взгляды скрестились.

Адъютанты князя хорошо знали своего начальника. Когда он схватился за рукоять меча, они сгрудились всей толпой, полностью окружив Генриха. Последовало яростное перешептывание, в котором выделялись громкие возгласы – преимущественно вариации на тему «Что?!» Наконец прозвучала кода: «Какого черта!»

Толпа расступилась. Князь медленно и осторожно смахнул пыль с безупречного мундира, мельком взглянул на Отто и де Словва и, к ужасу Полли, зашагал к ней…

…протягивая руку в белой перчатке.

О нет, подумала она. Но князь умнее, чем полагает Ваймс. Он умеет сдерживать свой гнев. А я – всеобщий талисман на удачу.

– Ради обоюдного блага наших великих держав, – сказал Генрих, – нам предлагают публично пожать друг другу руки в знак дружбы.

Он снова улыбнулся – по крайней мере, позволил уголкам рта приподняться.

Поскольку Полли не видела пути к бегству, она взяла огромную руку и послушно пожала.

– Ошень хорошо, – сказал Отто, хватая свой ящик. – Я сделаю только один рисунок, потому что, к сожалению, придется использовайт вспышку. Одна секунда, пожалюста…

Полли уже поняла, что произведение искусства, создаваемое за долю секунды, требует длительной подготовки, во время которой застывшая улыбка превращается в безумную гримасу, а то и в оскал мертвеца. Отто что-то бормотал под нос, устанавливая оборудование. Генрих и Полли застыли, не разнимая рук и глядя на ящик.

– Значит, – шепотом сказал князь, – смелый юноша – вовсе не юноша. Тебе повезло.

Полли старательно улыбалась.

– Вы часто угрожаете перепуганным женщинам? – поинтересовалась она.

– Ерунда. Ты, в конце концов, всего лишь крестьянская девчонка. Что тебе известно о жизни? Но ты проявила характер!

– Скажите «сы-ыр», – потребовал Отто. – Один, два, три… чтоб тебя!..

Когда пятна в глазах окончательно рассеялись, вампир уже восстал из праха.

– Однажды, надеюсь, я все-таки найду фильтр, который будет работайт, – сказал он. – Фсем спасибо.

– Мы пожали руки в знак мира между нашими государствами, – Полли улыбнулась, выпустила руку князя и отступила на шажок. – А это вам, ваше высочество, от меня…

Нет, она не ударила. Жизнь есть постепенное осознание того, как далеко ты можешь зайти. Но некоторые даже в этом осознании заходят слишком далеко. Впрочем, ложного движения коленом оказалось достаточно, чтобы титулованный идиот самым нелепым образом согнулся, прикрывая фамильные драгоценности.

Полли зашагала прочь, напевая в душе. Это был отнюдь не сказочный замок, и ее не ждал счастливый финал в духе «Стали они жить-поживать», но, во всяком случае, она чуть было не съездила по шарам прекрасному принцу.

Оставалось еще одно дело.

Солнце уже почти село, когда Полли наконец нашла Джекрама. Кровавый свет лился через высокие окна самой большой замковой кухни. Джекрам сидел в одиночестве за длинным столом у очага, в полной форме, и уписывал толстый ломоть хлеба, намазанный свиным жиром. Рядом стояла кружка с пивом. Он поднял глаза, когда увидел Полли, и дружелюбным кивком указал на соседний табурет. Вокруг суетились женщины.

– Свиная намазка с солью и перцем и кружка пива… – сказал он. – Вот что такое рай. Кухня здесь первый сорт. Хочешь кусочек? – Джекрам махнул служанке, которая пританцовывала от нетерпения.

– Не сейчас, сержант.

– Точно? Есть старая поговорка. Все, в том числе поцелуй, преходяще, а жратва вечна. Надеюсь, усомниться в этом повода не будет.

Полли села.

– Пока поцелуй еще длится, – сказала она.

– У Маникль все наладилось? – спросил Джекрам. Он допил пиво, щелкнул пальцами и указал служанке на пустую кружку.

– Она всем довольна, сержант.

– И прекрасно. Лучше быть не может. Что дальше, Перкс?

– Не знаю, сержант. Я отправлюсь с Уол… с Элис и с остальными и погляжу, что будет.

– Удачи. Присмотри за ними, Перкс, потому что я ухожу.

– Сержант? – в ужасе сказала Полли.

– Похоже, в мире стало на одну войну меньше. Точка. Конец пути. Я выполнил свой долг и дальше не пойду. На истории с генералом я растратил весь порох. Скорее всего он будет рад, если я наконец попрощаюсь. И потом, старость не радость. Сегодня во время штурма я убил пятерых, а потом задумался зачем. Это плохой знак, Перкс. Лучше я уйду, прежде чем вконец утрачу хватку.

– Вы уверены, сержант?

– О да. Похоже, для меня все эти штуки вроде «мое отечество, право оно или нет…» остались в прошлом. Пора передохнуть и наконец понять, за что же мы, собственно, дрались. Ты точно не хочешь свиной намазки? В ней есть хрустящие кусочки. Вот что я называю «высший класс».

Полли отмахнулась от протянутого куска хлеба, намазанного жиром, и сидела молча, пока Джекрам уплетал свою порцию.

– Забавно… – наконец сказала она.

– Что именно, Перкс?

– Так странно понять, что дело не в тебе. Считаешь себя героем, а в итоге оказывается, что ты – всего лишь часть чужой истории. Все будут помнить Уол… Элис. А мы ей просто помогали.

Джекрам ничего не сказал, но, как и предчувствовала Полли, извлек смятую пачку жевательного табака. Тогда она сунула руку в карман и вытащила небольшой сверток. Карманы, подумала она. Нам непременно понадобятся карманы. Солдату без них не обойтись.

– Возьмите, сержант, – сказала Полли. – Ну же, разверните.

Это оказался маленький кисет из мягкой кожи, с завязками. Джекрам покрутил его в руках.

– Ей-богу, Перкс, я не склонен к сантиментам… – начал он.

– Да. Я заметила. Но эта грязная оберточная бумага действует мне на нервы. Почему вы сами не обзавелись приличным кисетом? Седельщик сшил бы его за полчаса.

– Такова жизнь, – ответил Джекрам. – Каждый день думаешь: «О боги, пора бы завести новый кисет», а потом становится некогда, и в конце концов остаешься с чем был. Спасибо, Перкс.

– Я подумала: «Что подарить человеку, у которого есть все?» Правда, ничего другого я и не могла себе позволить, – сказала Полли. – Только на самом деле у вас не все есть, сержант, правда ведь? Сержант?..

Она почувствовала, что Джекрам замер.

– Хватит, Перкс, – велел он, понизив голос.

– Я подумала… почему вы никому не показываете ваш медальон, сержант? – бодро продолжала Полли. – Тот самый, который носите на шее. И не надо так сердито на меня смотреть. Да, да, если я сейчас уйду, то никогда не узнаю наверняка, и, может быть, вы так никому его и не покажете и ничего не расскажете, а однажды нас обоих не станет… жаль, правда?

Джекрам пристально смотрел на нее.

– Ей-богу, вы хороший человек, – закончила Полли. – Очень хороший, сержант. Вы сами это каждый день твердите.

Кухня вокруг гудела женскими голосами. Женские руки никогда не бездельничают – они держат детей, сковородки, тарелки, пряжу, щетку, иголку… даже когда женщины разговаривают, они одновременно заняты делом.

– Никто тебе не поверит, – наконец ответил Джекрам.

– А кому я расскажу? Вы правы. Никто не поверит. Но вам я поверю.

Джекрам рассматривал кружку с пивом, как будто пытаясь разглядеть в пене будущее. Наконец он решился. Сержант вытащил золотую цепочку из-под грязного жилета, отстегнул медальон и осторожно открыл крышку.

– Вот, – сказал он, передавая медальон Полли. – Хотя не много тебе с того будет проку.

На обеих половинках было по миниатюре. Темноволосая девушка и белокурый молодой человек в форменном мундире «Тудой-сюдой».

– Вы очень удачно вышли, – сказала Полли.

– Не болтай ерунды, Перкс.

– Честное слово. Я смотрю на портрет, потом на вас… и в ее лице вижу ваше. Конечно, раньше вы были бледнее. И… тоньше. Кто этот юноша?

– Его звали Вильям.

– Вы его любили?

– Да.

– И пошли за ним в армию…

– Да, да, старая история. Я… была крепкой рослой девкой. Ну, сам видишь. Художник постарался, но для картины маслом я никогда не годилась. Разве что для акварели. Там, где я родилась, в жены охотнее всего брали таких женщин, которые могли каждой рукой поднять по боровку. И вот однажды, когда Вилли завербовали, я таскала боровков, помогая папаше, и потеряла башмак в грязи, и старик стал на меня орать, и я подумала: к черту. Вилли никогда на меня не орал. Я раздобыла мужскую одежду, неважно как, отрезала волосы, поцеловала Герцогиню и через три месяца… я стала «избранным парнем».

– Кем-кем?

– Так раньше называли капралов, – сказала Джекрам. – Избранный. Да, да, я тоже улыбнулась, когда услышала. Так и пошло. Армия – просто рай по сравнению с поросячьей фермой и тремя ленивыми братьями.

– И сколько лет вы служите, сержант?

– Честно говоря, не помню. Я всем говорю, что не знаю, сколько мне лет, и это сущая правда. Я столько раз врала насчет своего возраста, что в конце концов сама себе поверила… – Джекрам начала осторожно перекладывать жевательный табак в новый кисет.

– А ваш возлюбленный? – тихо спросила Полли.

– Нам было хорошо, очень хорошо… – Джекрам остановилась на мгновение и посмотрела в никуда. – Его так и не повысили, потому что он заикался, зато у меня был громкий командный голос, и офицеры это ценили. Вилли не возражал. Даже когда я дослужилась до сержанта. А потом его убили в бою под Шепплом. В шаге от меня.

– Как жаль…

– Тебе нечего жалеть, ты тут ни при чем, – спокойно произнесла Джекрам. – Я переступила через тело Вилли и проткнула сукина сына, который его убил. Он был не виноват, я тоже. Мы оба выполняли свой долг. А потом, через несколько месяцев, у меня появился… небольшой сюрприз. Его назвали Вильямом, в честь отца. Я вовремя попросилась в отпуск. Моя бабка вырастила мальчика и отдала в учение к оружейнику в Скритце. Отличное ремесло. Никто не станет убивать хорошего оружейника. Однажды я встретил капитана, который купил у Вильяма прекрасный меч. Он показал его мне. Конечно, он ничего не знал. Отличный был меч, черт возьми. С гравировкой на рукояти и все такое, высший класс. Теперь, говорят, мой Вильям женат, у него четверо детей, карета, пара лошадей, слуги, большой дом… как ты, однако, внимательно слушаешь…

– Уолти… то есть Уолти и Герцогиня сказали…

– Да, да, да, они упоминали Скритц и меч. Тогда-то мне и стало ясно, что за вами, ребятки, присматриваю не только я. Я поняла, что вы уцелеете. Старушка Герцогиня нуждалась в вас.

– Вы должны поехать в Скритц, сержант.

– Должна? Кому должна? Я почти всю жизнь прослужила Герцогине, но теперь она не имеет на меня никаких прав. Я принадлежу только себе. Как всегда.

– Ой ли, сержант?

– Ты плачешь, Перкс?

– Ну… это немного грустно.

– Надо сказать, в свое время я тоже поревела, – признала Джекрам, продолжая складывать табак в новый кисет. – Но в общем и целом, если так посмотреть, я прожила неплохую жизнь. Я видела кавалерийский прорыв в битве при Сломпе. Я стояла в Тонкой Красной Линии, которая держалась против тяжелых драгун на Овечьем Перегоне. Я отбила наш флаг у четверых мерзавцев в Раладане. Я побывала в разных странах и повидалась с интересными людьми, которых, впрочем, приходилось убивать, пока они не успели прикончить меня. Я потеряла возлюбленного, но у меня есть сын… Поверь, в Борогравии немало женщин, которым повезло гораздо меньше.

– И… вы замечали в армии других девушек…

– Х-ха! Это было своего рода хобби. Почти сплошь – перепуганные бедняжки, которые бежали на войну бог весть от чего. Их скоро разоблачали. Попадались и такие, как Маникль, которые разыскивали своих парней. Но были и другие… с огоньком. Притом с изрядным. Их надо было всего лишь направить в нужную сторону. Я, так сказать, подставляла плечо. Сержант может быть чертовски влиятельным лицом. Там словечко, тут кивок, иногда – небольшая подтасовка в документах или шепот в потемках…

– …пара носков, – добавила Полли.

– Да, да, – Джекрам ухмыльнулась. – Всех озадачивает визит в уборную. А я бы сказал, что это меньшая из проблем. В мирное время никто не обратит внимания, а на войне все справляют нужду одинаково, а главное, быстро. Да, я им помогала. Я была… как это называется… серым ковырдиналом, и, ей-богу, пришлось немало поковыряться в грязи, чтобы протащить кое-кого из них на самый верх. «Джекрамовы ребятки» – вот как я их называла.

– И они даже не подозревали?

– Подозревать старого Джека Джекрама, который до краев полон рома и уксуса? – спросила Джекрам со знакомой хитрой усмешкой. – Джека Джекрама, который способен остановить кабацкую драку, разок рыгнув? Нет, сэр. Может быть, кто-то что-то и подозревал, может быть, они и сообразили, что дело нечисто… но я ведь просто-напросто толстый старый сержант, который знает каждую собаку… ну и пьет все, что горит.

Полли вытерла глаза.

– И что вы будете делать теперь… если не поедете в Скритц?

– У меня кое-что отложено на черный день, – сказала Джекрам. – Ну… солидное «кое-что», честно говоря. Мародерство, военная добыча, воровство… и так далее. Я в отличие от других парней не расшвырял то, что нажил. Я помню почти все нычки, где припрятал что-нибудь ценное. Я всегда надеялся открыть кабак или дом свиданий… заведение высокого класса, и не нужно так на меня смотреть. Ничего похожего на ту вонючую палатку. Нет-нет, дом с шеф-поваром, хрустальными люстрами и красным бархатом, куда не каждого пустят. Пусть для виду заправляет какая-нибудь шикарная дама, а я буду барменом и вышибалой. Запомни на будущее, парень, не помешает. Этот совет пригодился не одному из Джекрамовых ребяток. Иногда надо заглянуть в дом порока, иначе приятели удивятся. Я обычно брал с собой книжку почитать, а девице предлагал вздремнуть, потому что работка у них нелегкая.

Полли помолчала.

– Вы не хотите поехать к своим и повидать внуков?

– Я им такой радости не пожелаю, парень, – твердо сказала Джекрам. – И не посмею. Мой сын – уважаемый в городе человек! А я что могу ему дать? Он не обрадуется, если какая-то старая кляча постучит к нему в заднюю дверь, заплюет весь пол табаком и скажет, что она его мать!

Полли несколько секунд смотрела в огонь, а потом ей пришло в голову…

– А как насчет бравого старшего сержанта, в галунах и медалях, который подкатит к парадному ходу в роскошном экипаже и скажет оружейнику Вильяму, что он его отец?

Джекрам уставилась на нее.

– Неразбериха военного времени, и все такое, – продолжала Полли, и ее мысли вдруг бешено понеслись. – Первая любовь. Долг зовет. Разбитые семьи. Безнадежные поиски. Проходят десятки лет. Нежные воспоминания. Но однажды… случайно услышал пару слов в баре. Да! Отличная идея. Надежда ожила. Снова поиски. Может быть, пара взяток. Разговоры со старухами. И, наконец, адрес…

– Чего ты плетешь, Перкс?

– Вы лжец, сержант, – сказала Полли. – Лучший из всех, кого я знала. Ну так солгите напоследок, и этой ложью окупится все! Почему бы и нет? Покажите сыну медальон. Расскажите о девушке, которую когда-то оставили…

Джекрам отвела глаза.

– У тебя черт знает какая толковая голова, Перкс. Только где мне взять роскошный экипаж?

– Сегодня-то, сержант? Да здесь, в высших кругах, есть… настоящие мужчины, которые дадут вам все, что ни попроси, и вы это знаете. Особенно если намекнуть, что вы с ними распрощаетесь навсегда. Вы никогда ничего не просили, и на вашем месте, сержант, я бы хваталась за выгоду, пока можно. Это закон «Тудой-сюдой», сержант. Хватай сыр, пока он рядом, потому что поцелуй не длится вечно.

Джекрам глубоко вздохнула.

– Я подумаю, Перкс. А теперь катись.

Полли встала.

– Подумайте как следует, сержант, ладно? Вы сами сказали: всякий, у кого хоть кто-нибудь остался, сейчас в выигрыше. Четверо внуков? Да я бы гордилась, будь у меня дедушка, который может убить табачным жевком муху на дальней стене!

– Я тебя предупреждаю, Перкс.

– Мысли вслух, сержант.

– Ладно, ладно… – проворчала Джекрам.

– Спасибо за помощь, сержант.

Джекрам не обернулась.

– Я пойду, сержант.

– Перкс! – позвала Джекрам, когда Полли дошла до двери. Та вернулась.

– Что, сержант?

– Я… ожидала от них большего. Я думала, они будут лучше мужчин. Беда в том, что они действительно держались как мужчины… и даже более того. Говорят, армия из любого сделает мужчину? Так вот… что бы там ни было дальше, оставайся собой. В прошлом слишком много лжи – и ни крупицы истины. Плохо это или хорошо, но будь собой.

– Непременно, сержант.

– Это приказ, Перкс. И кстати…

– Что, сержант?

– Спасибо, Перкс.

Полли помедлила, прежде чем вновь взяться за ручку двери. Джекрам повернулся к огню и откинулся на спинку кресла. Вокруг сержанта деловито гудела кухня.

Прошло полгода. Мир не стал идеальным, но земля продолжала вращаться.

Полли сохраняла газетные вырезки. Они не отличались точностью в деталях, потому что авторы рассказывали… истории, а не передавали события. Это было все равно что смотреть на картины после того, как ты видел события собственными глазами. Но они и вправду двинулись к замку Герцогини, и Уолти ехала впереди на белом коне, держа флаг. И люди вправду выходили из домов и присоединялись к ним, так что к воротам с радостными криками подошла уже не армия, а организованная толпа. И стражники действительно бросили на них один лишь взгляд, всерьез задумались о своем будущем – и ворота распахнулись, прежде чем белый конь ступил на подъемный мост. Никакой стычки. Вообще никакого сопротивления. Главное свершилось. Страна вздохнула полной грудью.

Полли сомневалась, что портрет Герцогини, стоявший на мольберте в большом и пустом тронном зале, улыбнулся, когда Уолти подошла к нему. Лично Полли не видела никакой улыбки, но десятки людей клялись, что Герцогиня действительно улыбнулась. Рано или поздно начинаешь задумываться, что такое правда и не существует ли она во множестве обличий…

Так или иначе, у них все получилось. А потом…

…потом они отправились по домам. Так поступили многие солдаты, пока длилось зыбкое перемирие. Уже выпал первый снег. Тем, кто хотел воевать, предстояло дать бой зиме. Она пришла с копьями льда и стрелами голода, засыпала снегом горные тропы и сделала весь остальной мир далеким, как луна.

И тогда открылись старые гномьи шахты, и начали появляться груженые пони. Недаром говорили, что гномьи ходы есть повсюду, и не только ходы – настоящие потайные каналы под горами, пристани, системы шлюзов, с помощью которых можно поднять лодку на милю вверх, в темноте, вдалеке от гуляющих на вершинах ветров.

В Борогравию привезли капусту, картошку, свеклу, яблоки, бочонки с жиром… все, что хорошо хранится. И зима была побеждена. Потоки талого снега стекли с гор, и Кнек вновь начал бессмысленно извиваться по илистой равнине.

Они отправились по домам, и порой Полли сомневалась – а уходили ли они? Неужели мы и правда воевали? – думала она. Отряд приветствовали по пути в замок КнязьМармадьюкПётрАльбертГансЙозефБернгардВильгельмсберг, с ними обращались гораздо лучше, чем предполагало их звание, для них даже придумали специальную форму. Но из головы у Полли не выходил Беззубый Аббенс.

Мы не солдаты, подумала она. Мы – девушки в военной форме. Своего рода амулет на удачу. Талисман. Мы не настоящие. Всего лишь символ… чего-нибудь. Мы неплохо справились – для женщин. Мы нужны лишь на время.

Холтер и Тьют не грозило возвращение в Школу – и они отправились своей дорогой. Уолти взяли в дом к генералу Фракку. Теперь у нее были отдельная комната и полный покой. Уолти по мере сил приносила пользу, а главное – ее не били. Она написала Полли письмо – мелкими шаткими буковками. Она была вполне счастлива; мир без побоев казался ей раем. Яшма и ее кавалер ушли и, наверное, занялись какими-то более интересными тролльими делами. Маникль… ну, Маникль жила по своему календарю. Маладикта исчезла. Игорина перебралась в столицу и решала там женские проблемы… по крайней мере, те из них, которые не назывались словом «мужчина». Вышестоящие офицеры вручили отряду медали и проводили с натянутыми, неестественными улыбками.

Поцелуй не длится вечно.

Не то чтобы случилось много хорошего – но, по крайней мере, прекратилось плохое. Старухи по-прежнему ворчали, но на них не обращали внимания. Ни у кого не было ни инструкций, ни карты, никто не сказал бы с полной уверенностью, кто теперь главный. На всех углах шли ссоры и споры. Это пугало и вдохновляло. Каждый день приносил новые открытия. Полли надевала старые штаны брата, когда мыла пол в трактире, и не слышала в свой адрес даже «гм». А еще – Работная школа сгорела дотла, и в тот же день два худеньких существа в масках ограбили банк. Полли усмехнулась, услышав об этом. Маникль перебралась в «Герцогиню». Ее сына назвали Джеком. Поль его обожал. А потом…

Кто-то снова изрисовал стены в мужской уборной. Полли не смогла смыть рисунки и ограничилась тем, что подправила анатомические детали. Истратив два ведра воды, она навела чистоту – по меркам трактирного нужника – и мысленно поставила галочку, как делала каждое утро. Когда она вернулась в бар, компания взволнованных мужчин разговаривала с ее отцом. Они как будто слегка испугались, когда Полли вошла.

– Что стряслось? – спросила она.

Отец кивком указал на Беззубого Аббенса, и все слегка посторонились. Аббенс так брызгал слюной, что никто не жаждал чересчур тесного общения.

– Эти брюквоеды шнова вжались жа швое! – сообщил он. – Они к нам вторгнутша! Княжь говорит, что наша жемля принадлежит ему.

– Потому что он дальний родич Герцогини, – сказал отец Полли.

– Но я слышала, что пока ничего не решено, – возразила Полли. – И потом, еще действует перемирие.

– Похоже, он шам вше решил, – ответил Аббенс.

Остаток дня прошел в ускоренном темпе. На улицах стояли люди, занятые энергичными разговорами, у ворот городской ратуши собралась толпа. То и дело выходил клерк и вешал на ворота очередную сводку новостей. Толпа смыкалась, как кулак, и раскрывалась наподобие цветка. Полли протолкалась в первый ряд, не обращая внимания на недовольные голоса, и пробежала глазами листок.

Все то же самое. Снова «требуются добровольцы». Знакомые слова. Знакомый хриплый зов давно покойных солдат, которые приглашали живых присоединиться. В генерале Фракк, несомненно, было «что-то старушечье», как выразился бы Блуз. Или, возможно, тяжесть эполет гнула генерала к земле.

Поцелуй не длится вечно. Пускай Герцогиня предстала перед ними во плоти и на некоторое время перевернула мир с ног на голову; пускай все они решили сделаться лучше и по чьей-то несомненной милости получили право вздохнуть полной грудью…

Но… было ли это на самом деле? Даже Полли иногда сомневалась – а ведь она видела собственными глазами. Может быть, голос звучал только в их головах? Что-то вроде галлюцинации. Известно, что солдаты в минуты сильнейшего нервного напряжения видят богов и ангелов. За долгую зиму чудо утратило новизну, и люди сказали: «Да, конечно, но давайте трезво смотреть на вещи».

Все, что мы получили, – это шанс. Не чудо, не избавление, не волшебство. Просто шанс.

Она вернулась в трактир. Голова у нее гудела.

В «Герцогине» Полли ждала посылка, довольно большая и тяжелая.

– Ее привезли на повозке из Скритца, – взволнованно сказала Маникль. Она возилась на кухне. Теперь это была ее кухня. – Интересно, что там такое? – с намеком сказала она.

Полли сняла крышку с неструганого деревянного ящика и обнаружила, что он полон соломы. Наверху лежал конверт. Она открыла его.

В конверте оказалась иконография. Судя по всему, дорогая. Семейный портрет с занавесками и пальмой в горшке на заднем плане, чтобы привнести немного шика. Слева с очень гордым видом сидел мужчина средних лет; справа – женщина примерно того же возраста, не столько гордая, сколько озадаченная, но все-таки довольная, раз ее муж счастлив; вокруг, глядя на зрителя – кто с улыбкой, кто с прищуром, кто с удивлением, кто с внезапным сожалением о том, что заранее не сходил в туалет, – сидели дети всех возрастов, от долговязого подростка до пухлого прелестного малыша.

А в кресле, в середине, в центре всеобщего внимания, расположился старший сержант Джекрам, сияющий как солнце.

Полли уставилась на него, потом перевернула карточку. Сзади большими черными буквами было написано: «Последний бой старшего сержанта Джекрама». И чуть ниже – «Они мне больше не нужны».

Полли улыбнулась и разворошила солому. В ящике, завернутые в ткань, лежали две сабли.

– Неужели это старина Джекрам? – спросила Маникль, рассматривая картинку.

– Да. Он разыскал сына, – ответила Полли, разворачивая ткань. Маникль вздрогнула, увидев саблю.

– Вот гадость, – сказала она.

– Они неживые, – заметила Полли.

Она положила обе сабли на стол и уже собиралась убрать ящик, когда заметила на дне, в соломе, нечто маленькое, продолговатой формы, обернутое тонкой кожей…

Записная книжка в дешевом переплете, с пожелтевшими, пахнущими плесенью страницами.

– Что это? – спросила Маникль.

– Кажется… да, это его записная книжка, – ответила Полли, перебирая страницы.

Вот оно, подумала она. Все они здесь. Генералы, майоры, капитаны… боги мои, боги. Да их же… сотни. Может быть, целая тысяча наберется. Имена, настоящие имена, производство в чин, даты… всё…

Полли вытащила белую картонную карточку, всунутую в книжку вместо закладки. На ней красовался замысловатый герб, а ниже значилось:

Уильям де Словв

Редактор «Анк-Морпоркской правды»

«Правда – мать беды»

Анк-Морпорк, Тусклая улица

клик-мейл: WDW@Times.AM

Над словом «беды» были вписаны буквы «п» и «о».

На ум пришла странная мысль…

Сколько существует способов выиграть войну? Теперь у нас есть клик-башни. А я знаю человека, который ходит и записывает. Мир перевернулся. Маленькие отважные страны, ищущие самоопределения, бывают полезны большим державам, у которых свои планы.

Пора хватать сыр.

Выражение, с которым Полли смотрела в стену, могло напугать кое-каких важных особ. И еще сильнее они бы встревожились, если бы проведали, что она провела следующие несколько часов над бумагой. Она знала, что генерал Фракк не достигла бы своего нынешнего положения, будь она глупа, а значит, Полли не возбранялось последовать ее примеру. Она переписала всю книжку, сунула ее в старую банку из-под варенья и спрятала под крышей конюшни. Написала несколько писем. Достала из шкафа форму и критически осмотрела.

Форма, которую сшили для них, обладала особым, дополнительным качеством – по ней было видно, что она предназначалась для девушек. Больше галуна, лучше покрой, вместо брюк – длинная юбка с турнюром. И перья на кивере. На мундире у Полли были нашивки сержанта. Наверное, кто-то пошутил. Командир женского отряда. Мир, видимо, и впрямь перевернулся.

Они были талисманами на счастье, символами… Возможно, по сравнению с тем, что случилось в замке КнязьМармадьюкПётрАльбертГансЙозефБернгардВильгельмсберг, это и впрямь было неплохой шуткой. Но когда мир становится с ног на голову, шутку тоже можно вывернуть наизнанку. Спасибо, Беззубый Аббенс, хоть ты и не подозревал, чему научил меня. Когда люди над тобой смеются, они теряют бдительность. Когда они теряют бдительность, можно пнуть их между ног.

Полли осмотрела себя в зеркало. Волосы достаточно отросли, чтобы мешаться, и недостаточно – чтобы смотреться красиво, поэтому Полли просто причесалась и больше не стала с ними возиться. Она надела форму – юбку поверх штанов – и попыталась отогнать неприятное ощущение, что она переодевается женщиной.

Вот так. Она выглядела совершенно безвредно. Чуть менее безвредно она выглядела с двумя саблями и арбалетом на спине. Особенно если знать, что трактирные доски для метания дротиков были все в дырах. Она тренировалась.

Полли прокралась по коридору к окну, выходившему во двор. Поль стоял на стремянке и красил вывеску. Отец держал лестницу и давал указания в своей излюбленной манере, то есть через пару секунд после того, как Поль начинал что-то делать. А Маникль – хотя Полли была единственной в «Герцогине», кто звал ее по-прежнему, – наблюдала за ними с Джеком на руках. Очаровательная сцена. На мгновение Полли пожалела, что у нее нет медальона.

«Герцогиня» была меньше, чем она думала. Но если она собиралась защищать ее, стоя у порога с мечом в руках, то опоздала. Чтобы позаботиться о малом, сначала нужно позаботиться о большем. Возможно, весь мир недостаточно велик…

Записка, которую Полли оставила на столике, гласила: «Маникль, я надеюсь, что вы с Джеком счастливы. Поль, береги ее. Папа, денег я не взяла, но мне нужна лошадь. Постараюсь отослать ее домой. Люблю вас всех. Если я не вернусь, сожгите письмо и пошарьте под крышей конюшни».

Она вылезла в окно, оседлала лошадь и вывела ее через заднюю калитку. Полли села в седло, лишь когда оказалась за пределами слышимости, и поехала вдоль реки.

По Борогравии шагала весна. Деревья наливались соком. Каждую минуту в лесу прирастала тонна бревен. Повсюду пели птицы.

У парома стоял стражник. Он нервно взглянул на Полли, когда та завела лошадь на паром, и ухмыльнулся.

– Доброе утро, мисс, – бодро сказал он.

Ну что ж… пора начинать. Полли, чеканя шаг, подошла к озадаченному стражнику.

– Умничаешь? – поинтересовалась она, стоя почти вплотную.

– Нет, мисс…

– Не мисс, а сержант! – поправила Полли. – А теперь еще разок. Я спросила: ты что, умничаешь?

– Нет, сержант!

Полли подалась вперед, так что их носы оказались на расстоянии дюйма друг от друга.

– А почему?

Улыбка увяла. Этот солдат явно не относился к тем, кого ждало быстрое продвижение по службе.

– Э?.. – выдавил он наконец.

– Если вам недостает ума, сударь, значит, вам повезло и вы дурак! – рявкнула Полли. – А я сыта чужой глупостью по горло. Ясно?

– Да, но…

– Что «но», солдат?

– Э… но… это… но… ничего, сержант.

– Вот и славно.

Полли кивнула паромщикам.

– Пора? – спросила она, но с повелительным оттенком.

– Вон идут еще двое, сержант, – сказал один из паромщиков, который соображал быстрее.

Они подождали. Точнее сказать, шли трое. В том числе Маладикта, в полной форме.

Полли ничего не сказала, пока паром не достиг середины реки. Вампирша улыбнулась ей так, как умеют улыбаться только вампиры. Эту улыбку по степени кротости можно было бы назвать голубиной, будь у голубей клыки.

– Я решила попробовать еще разок, – сказала Маладикта.

– Мы найдем Блуза.

– Он теперь майор. И счастливый, как крыса в сыре, потому что, говорят, в его честь назвали какие-то перчатки. А что нам от него надо?

– Он разбирается в кликах. Он знает, какими еще способами можно сражаться. А я знаю… разных людей, – ответила Полли.

– Ага. В стиле «ей-богу, я врать не стану, но я-то людей знаю»?

– Да-да, именно это я и имела в виду.

Волны плескались о борт парома.

– Прекрасно, – сказала Маладикта.

– Впрочем, не знаю, чем все это закончится, – произнесла Полли.

– Тем лучше.

И тогда Полли решила, что знает достаточно, чтобы действовать. Их врагами были не мужчины, не женщины, не старики и старухи и даже не мертвецы. А просто идиоты во всех разновидностях. Никто не вправе быть идиотом.

Она посмотрела на двух пассажиров, которые бочком взошли на борт. Деревенские парни в потрепанной одежде не по росту. Они держались в сторонке и неотрывно смотрели под ноги. Но одного взгляда хватило. Мир перевернулся вверх тормашками, история повторялась. И почему-то Полли вдруг очень обрадовалась.

– Хотите завербоваться, парни? – бодро спросила она.

Они промямлили «да».

– Отлично. А ну-ка встаньте прямо, – велела Полли. – Я на вас посмотрю. Головы выше. Так. Хорошо. Жаль, что вы заранее не поучились ходить в штанах. И я вижу, ни одна не прихватила лишнюю пару носков.

Разинув рты, они уставились на нее.

– Как вас зовут? – продолжала Полли. – Я имею в виду по-настоящему.

– Э… Розмарина, – сказала одна.

– Мари, – ответила вторая. – Я слышала, девушкам тоже разрешили служить, но все смеются, поэтому я решила, что лучше притвориться…

– Если угодно, можете завербоваться как мужчины, – сказала Полли. – Хорошие парни нам нужны.

Девушки переглянулись.

– Парням можно ругаться. И штаны удобней юбки, – продолжала Полли. – Но выбор за вами.

– Выбор? – уточнила Розмари.

– Конечно, – ответила Полли. Она положила руки им на плечи, подмигнула Маладикте и добавила: – Вы мои ребятки – ну или как получится, – и я за вами пригляжу…

И был день, и была рыба.

Примечания

1

Кстати, широко распространенная галлюцинация, которой страдает большинство людей.

2

Самый редкий и самый зловонный на Диске фрукт, высоко ценимый гурманами (которые редко ценят что-либо дешевое и часто встречающееся). Также жаргонное название Анк-Морпорка, хотя запах фрукта гораздо приятнее.

3

Мозг, Отравленный Наркотиками, поистине ужасное зрелище, но господин Тюльпан являлся живым доказательством того, что Мозг, Отравленный Коктейлем Из Лошадиной Мази, Шербета И Измельченных Таблеток От Недержания Мочи, ничуть не привлекательнее.

4

Слова сродни рыбам, а некоторые виды особо странных рыб могут существовать только в отдельно взятых рифах, которые защищают их от бурной жизни открытого океана. Вот и такие слова, как «сумятица» и «кавардак», можно встретить лишь в определенного рода газетах (подобно тому, как слово «напитки» встречается только в определенных меню). В нормальном разговорном языке эти слова никогда не используются.

5

Что было совсем не трудно, как язвили всяческие недоброжелатели.

6

Кроме того, любой осмелившийся употребить анк-морпоркский бифштекс с кровью обеспечивал себе полную приключений и опасностей жизнь, которая удовлетворила бы даже самого отвязного авантюриста.

7

Следует отметить, что Вильям де Словв обладал весьма живым, чуть ли не графическим воображением.

8

Окружение Вильяма считало справедливость сродни углю или, допустим, картошке. Типа: «когда понадобится, тогда и закажем».

9

Вокруг Анк-Морпорка росло слишком много капусты, поэтому жители города, тренируясь в стрельбе, стреляли не по яблокам, а по маленьким капустным кочанам.

10

На самом деле данная аббревиатура расшифровывалась вполне невинно – Санитарно-Сырьевое Управление.

11

Разумеется, речь идет о других вампирах, а не о тех, которые вечерами собираются вокруг фисгармонии в Миссии Трезвенников, чтобы дрожащими голосами распевать песенки о любви к какао.

12

Даже если два гнома решали пожениться, все равно и к тому и к другому в подавляющем большинстве случаев применялось местоимение «он». Просто предполагалось, что один из них там, под кольчугой, гномиха и оба новобрачных знают, кто именно. Традиционные гномы предпочитали не обсуждать всякие скользкие половые вопросы – возможно, из скромности, а возможно, потому, что эти вопросы не особо их интересовали… И определенно потому, что все гномы придерживались весьма простой точки зрения: если два гнома решили пожениться, это касается только их двоих.

13

Наиболее полно господина Крючкотвора можно описать примерно следующим образом. Идет собрание. Вам хочется уйти с него пораньше, как и всем остальным. Кроме того, обсуждать особо нечего. И вот, когда все уже видят Всякие Очень Важные Дела, замаячившие на горизонте, и начинают аккуратно складывать бумаги в портфели, вдруг раздается чей-то голос: «Господин председатель, разрешите поднять вопрос, который может показаться незначительным…» – и у вас деревенеет желудок, потому что вы понимаете, что собрание продлится вдвое дольше, чем подразумевалось, из-за бесконечных ссылок на протоколы предыдущих собраний. Человек, который произнес эти слова и который теперь сидит с самодовольной улыбкой, выражая всем своим видом преданность делам комитета, походит на господина Крючкотвора как две капли воды. А еще все господа Крючкотворы вселенной очень часто используют фразу «по моему скромному мнению», что, по их скромному мнению, придает вес их заявлениям и вовсе не указывает на то, что на самом деле эти заявления являются «не более чем убогими замечаниями не менее убогих людей с социальной ответственностью как у ряски».

14

Хотя в других обстоятельствах с таким же успехом можно было ожидать, что коровы запоют «О, дайте нам облиться кетчупом в экстазе».

15

Честно говоря, очень немногие приравнивают друг к другу эти два понятия. Да и найти их рядом можно лишь в ну очень сокращенных толковых словарях. Зато зловонная набедренная повязка и волосы в крайней стадии колтунности, как правило, считались отличительной чертой всех пророков, чей отказ от всего мирского начинался почему-то с мыла.

16

Тролли соображают не быстро, но и обиды не забывают долго.

17

Впрочем, те голуби, которые знают, как охотятся хищные птицы, мертвы, а потому еще менее склонны к связному мышлению.

18

У женщины всегда найдется поллуковицы. Неважно, какого размера луковица, блюдо и женщина.

19

Если только в эту сельскую местность органично впиcывается сгоревшая машина на лужайке перед домом.

20

Лейтенант Блуз читал книги, которые несколько сглаживали историю.

21

Строго говоря, дерево не обязательно, но, видимо, это вопрос стиля.

22

И стрела ни в кого не попала, особенно в пролетающую мимо утку. Столь необычное стечение обстоятельств следует специально отметить как вопиющее нарушение основополагающих законов юмористики. Если бы стрела подшибла утку, а та с последним кряком рухнула бы кому-то на голову, это, конечно, было бы очень смешно и, разумеется, запомнилось. Но стрела всего лишь немного пролетела и воткнулась в дуб в тридцати футах от дороги, едва не пригвоздив белку.

23

Орнитологу трудно идти через лес, когда вокруг всё буквально кричит: «Отлезь, сукин сын, это мой куст! Ах ты подлый разоритель гнезд! Займись со мной любовью, посмотри, какая у меня большая алая грудка!»

24

Наукой установлено, что все девочки в возрасте семи лет испытывают сверхъестественное влечение к розовому цвету, какие бы меры ни принимало общество.

25

На всякой старой кухне непременно есть такая штука, хотя никто не помнит, для чего она нужна. Обычно она предназначается для чегонибудь, что уже давнымдавно не делают, да и в прошлом делали без особого энтузиазма – например, чистили сельдерей, резали каштаны или, в худшем случае, фаршировали садовых сонь.

Content

Терри Пратчетт
Правда. Пехотная баллада

Правда

Пехотная баллада

Примечания