Стефан Меррилл Блок

Оливер Лавинг

Тебе, Лиз: за каждым словом – субатомная вибрация

Stefan Merrill Block

Oliver Loving

* * *

© 2017 by Stefan Merrill Block

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2019

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2019

Оливер

Глава первая

Тебя зовут Оливер Лавинг. Или вовсе и не Оливер Лавинг, скажут некоторые. Это имя – просто выдумка, небылица. Но возможно, эти ярлыки к месту; возможно, ты родился только для того, чтобы превратиться в миф. Иначе зачем было твоей бабушке требовать, чтобы родители назвали тебя в честь легенды штата, знаменитого скотовода, с которым твою семью связывало лишь воображаемое родство? История твоего тезки, как и твоя собственная, сурова и грандиозна. Первому Оливеру Лавингу было всего пятьдесят четыре, когда он канул в небытие вместе со своей огромной скотоводческой империей, подстреленный команчами где-то среди зубчатых скал Нью-Мексико.

«Похороните меня в Техасе», – заклинал он своего напарника Чарльза Гуднайта, чьим именем бабушка впоследствии нарекла твоего младшего брата. Поэтому тебе было простительно думать, что твое будущее предопределено с самого начала. Как жестокость той эпохи превратила первого Оливера Лавинга в народного героя, ровно так же и жестокость твоего времени превратила тебя из мальчика в легенду иного рода.

Мальчик и одновременно легенда: тебе было семнадцать, когда пуля двадцать второго калибра расколола тебя надвое. В первом, больничном мире ты стал «мучеником из Блисса, штат Техас». Прикованный к койке, ты утратил свою физическую сущность и, словно пар, поднялся бестелесной идеей в дымчатое голубое небо над округом Биг-Бенд. Ты стал призраком надежды, а иногда отчаяния, а иногда утешения, который витал над тающим населением твоего полуразрушенного городка, историей, которую рассказывали друг другу люди, преследуя собственные цели. Твое имя появлялось на самодельных плакатах в руках возмущенных пикетчиков, собиравшихся на кирпичных ступенях твоей бывшей школы; в яростных статьях местных газет; на мемориальном щите на обочине 10-й автомагистрали. К своему двадцатому дню рождения ты превратился в беспорядочную смесь самых разных явлений: неврологический диагноз, немой пророк, одержимость, сожаление, молитва, коматозный пациент на четвертой койке Государственной больницы округа в Крокетте – последней надежды твоей матери, практически поселившейся в ее стенах.

И все же в другой вселенной, под твоей телесной оболочкой, таился тот Оливер, который был знаком и интересен всего нескольким людям, – простой тщедушный парнишка, застенчивый и неуклюжий. Круглый отличник, робевший с девушками; в угревых крапинах, но счастливо унаследовавший правильные черты лица: твердый подбородок отца и высокие скулы матери; мальчик, который часто спасался от одиночества при помощи популярной у подростков «аварийной капсулы»: научной фантастики с ее звездолетами и машинами времени. Ты был почтительным сыном, всегда старавшимся угодить родителям, и стремился быть хорошим братом, хоть иногда и позволял себе насладиться мыслью, что мать определенно отдавала тебе предпочтение. На самом деле ты ценил каждую из своих побед. Тебе было всего семнадцать. После того вечера только твоя семья могла отчетливо помнить того мальчика. Однако твои родные вспоминали тебя так часто и так старательно, что могло показаться – пусть только на краткое мгновение, – будто непомерная, покоряющая время тяжесть их воспоминаний способна пробить дыру в разделявшем вас эфире, будто твои воспоминания могли принадлежать и им.

– Наука утверждает, – говорил твой отец звездам в тот вечер, когда началась твоя история, – что наша вселенная лишь одна из многих. Из бесчисленного множества. Где-то существует вселенная, в которой все происходит в одну застывшую секунду. Вселенная, где время идет вспять. Вселенная, которая представляет собой просто содержимое твоей головы.

В свои семнадцать ты воспринял этот небольшой экскурс в популярную астрофизику точно так же, как обычно воспринимал все отцовские рассуждения, – не слишком серьезно. Твой отец, художник-любитель и учитель рисования и живописи в муниципальной школе Блисса, организовал в ней клуб юных астрономов и практически заставил тебя и твоего брата стать президентом и вице-президентом клуба. На самом деле ты разделял со своим Па лишь мечтательно-эстетический интерес к астрономии. Для вас обоих созвездия были главным образом мерцающими метафорами. Однако в тот вечер воодушевленный мерло отец оказался провидцем. Твое собственное путешествие в другую вселенную, вселенную, где твоя семья тебя потеряла, началось почти незаметно. Оно началось, вполне закономерно, вместе с робкими движениями твоей левой руки.

Рука. В тот вечер она превратилась в отдельное существо, чье поведение ты не мог предугадать. Полчаса или даже больше она просто лежала, но потом ты с немым удивлением увидел, как твои пальцы, осмелев, начали медленное движение по шерстяной ткани расстеленного под тобой индейского покрывала. Ты лежал на вершине травянистого холма посреди вашего старого семейного ранчо – двухсотакрового клочка пустыни Чиуауа, которому какой-то твой предок-оптимист дал название Зайенс-Пасчерз – Пажить Сиона. Твои глаза едва замечали сверкающие звездные хвосты, вспышки небесного сияния, пока метеорный поток Персеид лился на Западный Техас. Все твое внимание было поглощено движением пальцев, заинтересованных совсем в другом, куда менее масштабном явлении природы: Ребекке Стерлинг, расположившейся на другом покрывале всего в нескольких дюймах от твоего. Ты глубоко дышал, чувствуя, как ее ванильное дыхание пробивается сквозь исходящий от земли пряный запах растопленного солнцем креозота.

– Надо же, – сказала Ребекка Стерлинг. – Это здорово.

– Бывает и не такое. – И твой отец продолжил очередную пространную лекцию по астрономии на излюбленную тему: как базовые атомные структуры, все, что делает нас нами, возникли из огненных протуберанцев далеких звезд. Но тебя не интересовали рассуждения о стадиях эволюции. Твоя рука предлагала лучшее, наглядное доказательство неистребимой жизненной силы, торжествующей вопреки всему и вся. Твоя рука, подобно земноводному, выползающему на сушу из первичного океана, преодолела первые пять дюймов жесткой земли и сухой бизоньей травы, что отделяли покрывало Ребекки от твоего покрывала.

Ребекка Стерлинг! Целый год, с тех пор как ее семья перебралась в твой город, ты внимательно наблюдал за этой девушкой. На самом деле в тяжком молчании школьных часов ты наблюдал за многими девушками. Так что же особенного было в Ребекке, что отличало ее от остальных? Она была очень хрупкой – очертания костей проступали под ее упругой кожей. А волосы ее действительно походили на сокровищницу завитков янтарных, как написал ты потом в стихотворении. Однако Ребекка несла эту сокровищницу, словно нечто немного постыдное, словно обременительную семейную реликвию, которую велела ей надеть мать. Ребекка приминала свою сокровищницу шпильками и резинками, тянула и кусала ее кончики. На уроках литературы, куда вы оба ходили, она, казалось, тренировалась издавать как можно меньше шума. Когда ей требовалось чихнуть, она прятала лицо в ворот свитера. Ты находил особую красоту в странной грусти ее безмолвия. Но если бы не поразительное объявление, сделанное твоим отцом однажды за ужином в понедельник, твоя история с Ребеккой, скорее всего, окончилась бы ровно так же, как все твои истории с девушками: в твоей собственной, далеко не столь прекрасной тишине.

В последние годы совокупный эффект разочарования, течения времени и немалых количеств дешевого виски, выпитого Па, подточил старые обычаи семьи, однако вы сохранили «понедельник хороших вещей», когда Лавинги каждый понедельник перед ужином по очереди рассказывали об одном радостном событии, которое ожидало их на неделе. В тот вечер, вдыхая запах подгорелой патоки, исходящий от серого куска мясного рулета у тебя на тарелке, ты отделался какими-то дежурными фразами насчет книги «Игра Эндера», которую читал и которая тебе нравилась; мама ожидала, что боль в спине немного утихнет. Хорошая вещь Чарли оказалась множеством хороших вещей: его пригласили на три вечеринки в следующие выходные. Но единственной по-настоящему хорошей вещью, которую ты услышал в тот вечер, – первой бесспорно хорошей вещью за долгое время – оказалась новость, сообщенная отцом.

– Судя по всему, у нас будут гости, – сказал Па.

В списке постоянных членов клуба юных астрономов значились только люди с фамилией Лавинг, однако изредка отцу все-таки удавалось заманить на заседание кого-нибудь из своих учеников. И когда Па объявил, что уговорил свою бывшую ученицу по имени Ребекка Стерлинг прийти в Зайенс-Пасчерз, чтобы посмотреть на падающие звезды, ты судорожно вцепился в стул.

– Ребекку Стерлинг?

– Ну да. – И Па ухмыльнулся. – А что? Это имя для тебя значит что-то особенное?

– Нет… То есть немного. Мы вместе ходим на литературу.

За все то время, что вы посещали углубленный курс английской литературы под руководством миссис Шумахер, вы с Ребеккой перекинулись разве что парой слов. Ты был уверен, что на приглашение отца она не откликнется.

Шли дни, и ты пытался выкинуть из головы эту призрачную возможность, пытался смириться с унынием своего городка тем поздним летом. В том августе округ Пресидио переживал кризисный момент, однако кризис этот бурлил на протяжении многих лет – и даже поколений. Хотя границу между англоязычным севером и испаноязычным югом установили полтора столетия назад, на твоем участке приграничья подлинного мира так и не наступило. Ты рос на «белой» стороне, слушая рассказы бабушки об альтернативной истории Техаса, его «настоящей истории, о которой в твоих учебниках не напишут», о месте, где иммигранты вот уже 150 лет строили города и выполняли всю черную работу, а вечная угроза депортации влекла за собой некое подобие рабства. Бабушка Нуну рассказывала, что еще недавно, когда она была ребенком, в твоей школе устраивали потешную церемонию похорон «Мистера Испанского»: учеников латиноамериканского происхождения заставляли писать на бумажках испанские слова, а потом кидать эти бумажки в яму и засыпать землей. «Скверная, скверная история. Слава Господу, все это в прошлом, но забыть такое невозможно», – говорила бабушка Нуну.

Однако в твоем собственном детстве эти давние линии размежевания казались уже не столь жесткими. Испанский был обязательным предметом в школе, англосаксонских и латиноамериканских детей часто приглашали на одни и те же дни рождения. Однако в последние годы, когда в Мексике большую силу обрели картели, белое население с беспокойством, переходящим в панику, слушало истории о происходивших по соседству нарковойнах. Ниже по реке, в пограничном городке Браунсвилл, полиция обнаружила раскиданные по автостраде расчлененные тела гондурасских иммигрантов. А выше, в Пресидио, местные владельцы ранчо сообщали, что наемники этих картелей ночью шастают по их земле целыми бандами. Количество иммигрантов подскочило до величин, неведомых многим поколениям. И все эти растерянные переселенцы переправились через реку и очутились в округе, где экономика находилась на грани вымирания. Скотоводство и горное дело в твоих краях давно сошли на нет. Остались только пограничные службы, вялый туризм в национальных парках да несколько местных предприятий. Меньше всего обнищавшим жителям Блисса хотелось конкурировать с пришельцами, которые соглашались вкалывать за скудную черную зарплату.

Необходимо было что-то делать, считали белые, и поэтому то лето стало летом множества депортаций: целые семьи иммигрантов переправляли из Блисса на другой берег Рио-Гранде. Ополченцы Западного Техаса – националистически настроенные дружины, которые патрулировали пустыню в поисках нелегальных мигрантов, – устраивали перед телекамерами представления на берегу реки: стреляли из ружей, целя в небо над мексиканской территорией.

В то время как беспокойная граница между двумя народами находилась в тридцати милях к югу от Блисса, другая граница пролегала прямо по центру твоей школы. Как городки по всему округу раздваивались, разделенные языком и цветом кожи, так же, понял ты, и муниципальная школа Блисса на самом деле представляла собой две школы. Спецкурсы были почти полностью «белыми», а стандартные – главным образом латиноамериканскими. Все официальные школьные мероприятия – танцы, футбольные матчи, кружки и клубы – были «белыми», а все развлечения латиноамериканцев школьное начальство пыталось пресечь: например, ежедневные собрания теханос[1] прямо на ступенях школы, где они врубали музыку, порождая постоянный фоновый шум.

И именно там, за школьными воротами, в первую учебную неделю произошла большая драка, когда Скотти Колтрейн и его бледнолицые дружки принялись выкрикивать оскорбления служителям.

«Ándale, ándale!»[2] – орал Скотти газонокосильщику, и тут какой-то мексиканский парень подкрался к Скотти сзади и расквасил ему нос. В обычных обстоятельствах на этом все бы и кончилось: мальчиков вызвали бы к мистеру Диксону, директору, а потом их на время отстранили бы от занятий. Но тем напряженным августом потасовка превратилась в побоище, где друг на друга наскакивали больше десятка парней.

Но даже и в такой разделенной школе ты чувствовал свою особую отдельность – мальчик, который только хотел проводить свои дни незаметно для остальных. Впереди маячил очередной одинокий год, самый худший в твоей жизни, как вдруг произошло настоящее чудо.

В тот четверг после уроков ты сидел в отцовском кабинете рисования и проглядывал задание по биологии, пока Па оттирал с парт краску. Брат что-то набрасывал за мольбертом – кричащую балерину в пачке, чьи ноги пожирали львы, – и внезапно повернулся к кому-то в дверях. В кабинет робко вошла Ребекка Стерлинг.

– Ребекка! – сказал ты, стыдясь, что произносишь перед ней ее имя.

– Итак! – сказала Ребекка. – Значит, сегодня я увижу, где живет Оливер Лавинг.

Сквозь цветущий румянец щек ты пристально вглядывался в нее – ее ухмылка наводила на мысль, что смотреть на звездопад Ребекка идет для смеха. Или скорее – приглашение отца она приняла из вежливости. Но потом, когда Па повез вас домой, случилось нечто чудесное.

– Чур, я вперед! – вскричал Чарли, едва вы вышли на парковку, и тут же впрыгнул на переднее сиденье. И так как заднее сиденье было завалено папиной коллекцией бумажных кофейных стаканчиков и оберток из-под фастфуда, тебе и Ребекке пришлось сидеть вплотную друг к другу; ваши облаченные в джинсу бедра уютно соприкасались, и каждый скачок машины сопровождался восхитительным трением.

– До темноты еще пара часов, – сказал Па по прибытии. – Давай ты покажешь Ребекке окрестности, пока мы тут устроим пикник?

И он подмигнул тебе, не особенно скрываясь.

Большая часть земли Зайенс-Пасчерз представляла собой засушливую местность, напоминая виденные тобой на фотографиях греческие острова, только Эгейского моря вокруг не хватало. Но тебе хотелось показать Ребекке редкий для этих мест клочок буйной растительности на плодородной земле вдоль ручья Лавинг-Крик. Ты вел Ребекку по прорубленным с помощью мачете тропам, и твое волнение превращало тебя в своего рода экскурсовода:

– Мой прапрадед со своей семьей приехал из Уэльса, это рядом с Англией, и у них была безумная идея, что Техас особенно от Уэльса не отличается, только земли будет достаточно на всех… – Ты умолял свой язык умолкнуть, но тот отказался прерывать лекцию: – Вот это столетник. Считается, что цветет только раз в сто лет. Чтобы размножиться, – неловко добавил ты.

Ребекка шла молча, держась за твой локоть. Ты выбирал самые сложные тропинки, и не раз тебе приходилось приподнимать ветку, чтобы девушка нырнула в тоннель под твоей рукой. Наконец вы достигли цели – небольшой прибрежной пещерки, где ты нередко проводил вечера и выходные: учил уроки и писал свои рифмованные стихи за старым ломберным столом, который притащил сюда из сарая.

– Вот оно, – сказал ты. – Мое тайное пристанище.

– Тайное пристанище? Ты что, Супермен?

– У него была Крепость Одиночества.

– Значит, ты тут бываешь не в одиночестве? Часто ты сюда кого-нибудь приводишь? Тут очень круто.

– Ты первая. То есть первая из не-Лавингов.

– Какая честь.

– Именно. Это редкая удача.

Тихонько хмыкнув, Ребекка поглядела вверх, на жирные наросты мини-сталактитов под сводом пещеры. Было время, когда твое мальчишеское воображение могло наполнить тайной эту выемку в скалах, представить ее хранилищем утерянных мексиканских сокровищ, о которых любила рассказывать бабушка. Теперь же пещера была для тебя просто дырой – пустой и серой.

– О господи! – вскрикнула Ребекка, судорожно подпрыгнув. – Змея!

Ты засмеялся – громче, чем намеревался.

– Это просто змеиная шкурка. От какой-то гремучей змеи, видимо.

Вы оба опустились на колени и принялись разглядывать тончайшую пленку. Прозрачные чешуйки отливали радужным блеском.

– Класс, красиво как, – сказала Ребекка.

Ты ткнул в сиявшую радугой оболочку, и хрупкая материя рассыпалась под твоим пальцем. Ребекка прикрыла лицо рукой.

– Ты ее разрушил.

– Извини.

– Зачем ты это сделал?

– Ничего страшного, тут кругом полно змеиных шкурок. Видимо-невидимо. Правда! Если хочешь, сейчас еще найдем.

Ребекка слегка отстранилась и недовольно фыркнула. Ты не совсем понимал, что сделал не так, но ясно осознавал, что ваш первый разговор ты почти испортил.

– Послушай, – сказал ты. – Тебе вовсе не обязательно торчать здесь до вечера, если тебе не хочется. Па может отвезти тебя домой.

– «Па». Очень по-техасски.

Ты передернул плечами:

– Ма и Па. Мы всегда их так называли. Думаю, это бабушка постаралась. Она хотела, чтобы мы все делали, как в старину.

– Как бы там ни было, – сказала Ребекка, – спасибо за совет, но когда я захочу уехать, я сообщу тебе об этом первому.

– Просто это как-то странно, что ты здесь. И у тебя такой вид, как будто тебе тоже странно.

– Я выгляжу странно?

– Нет, я не то хотел сказать… Наверное, нет.

– На самом деле, глядя на все это, я начинаю немножко завидовать. Это место. Твоя семья. Ты так живешь каждый день.

Но кто по-настоящему завидовал, так это ты – завидовал парням, более достойным такой девушки, как Ребекка, с ее печальным отрешенным взглядом.

– Мой папа почти каждый вечер сидит один в сарае и пьет, – сказал ты, стараясь подстроиться под ее тон, грустный и приглушенный. – А мама смотрит на меня так, будто мне три года.

Подняв на тебя глаза, Ребекка печально улыбнулась:

– Что ж, значит, у нас есть кое-что общее.

А потом Ребекка протянула руку и потрепала тебя по голове, как ребенка. Да, возможно, как ребенка, но на обратном пути, когда от ног по земле протягивались длинные тени, ты все еще чувствовал тепло ее руки, покоившееся на твоей голове, словно невидимая корона.

– А вы знаете, как ученые определяют размеры вселенной? – спросил Па двумя часами позже. Вы лежали на холме, кругом были разбросаны остатки пикника. В честь гостьи Па ограничился вином, и теперь рядом валялась пустая бутылка мерло. – Они нашли способ измерить ее вес. Подумать только – взвесить вселенную! Невероятно!

– Невероятно, – отозвался ты, но мысли твои были заняты куда более интересными измерениями.

Кончики твоих пальцев наконец-то преодолели разделявшую вас великую пропасть и замерли в изнеможении на полиэстровом краешке покрывала Ребекки. Теперь вас разделяло не более шести дюймов; ты ощущал тепло, исходившее от ее кожи. Твои пальцы, прикинув расстояние, начали последний марш-бросок. И вдруг темно-фиолетовую пелену над вами прорезала сияющая полоса.

– Ой, смотрите, смотрите! – закричал Чарли.

– Что ж, Ребекка, расскажи нам что-нибудь о себе. – Мать говорила тоном, который обычно использовала с посторонними; сама она называла его скептическим, а твой брат – злобным. – Ты тут недавно поселилась, так ведь?

– Мы прожили тут чуть больше года. Папа работает в нефтяной компании. Занимается фрекингом. Мы никогда нигде не задерживаемся надолго.

– Бедная девочка, – сказала Ма. – Я знаю, каково это. Когда я была ребенком, мы очень часто переезжали. До того как мне исполнилось пятнадцать, я успела поучиться в восьми школах.

– Да, это тяжело, – ответила Ребекка.

– Должен признаться, – сказал Па, – я видел в газете небольшую заметку про твоего отца, что-то об их разработках возле Альпины. Будем надеяться, у них все получится, видит бог, нам здесь очень нужны новые предприятия.

Ребекка пожала плечами:

– Мне он почти ничего не рассказывает. Просто сообщает, если опять надо переезжать.

– А наша семья уже миллион лет здесь живет! – пропищал Чарли. – Мы никогда никуда не ездим! Должен сказать, у нас далеко не всегда такое веселье.

– Чарли!

– Извините, – хихикнул Чарли.

Даже если не принимать во внимание чудесное появление именно этой гостьи, было очень странно наблюдать, как твоя семья ведет себя с посторонним человеком. Ты не мог вспомнить, когда в Зайенс-Пасчерз в последний раз принимали гостей.

Несколькими годами ранее твоя мама, стремясь спасти от плесени напольные часы, на два дня выставила их во двор. «Солнце их вылечит», – объяснила она. И можно простить семнадцатилетнего нецелованного мальчика за то, что для него Ребекка уже превращалась в целительное солнце над одинокой, заплесневелой жизнью Зайенс-Пасчерз.

– И как тебе тут у нас? – спросил Па. – Со школой все в порядке в этом году?

– Все хорошо. Только по вашим урокам рисования скучаю.

Ты заметил, что Ребекка жестикулирует левой рукой, а правую оставляет лежать в темноте без движения.

– Знаете, – сказала Ребекка, – все эти разговоры о звездах напомнили мне ту песню: «Они зовут, зовут меня, из глубины вселенной…»

Все четверо тугоухих Лавингов в изумлении слушали, как Ребекка пропела кусочек битловской песни.

– Ну ничего себе! – воскликнул Чарли.

– Прекрасно! – Па присвистнул. – У тебя голос что надо.

– Ну, это уж я не знаю, – ответила Ребекка. – Просто люблю попеть иногда.

Помедлив немного, Па продолжил урок астрономии:

– Вам, конечно, известно, что выражение «падающие звезды» неточно. На самом деле то, что мы видим, – это лишь мелкие астероиды, которые сгорают в атмосфере. Но примечательно, что…

Но ты уже не слушал его. Твоя рука поняла, что времени остается мало. И вот, одним отчаянным и безрассудным рывком, призвав на помощь запястье и предплечье, она сжалась и прыгнула. И казалось, никогда не будет радости более острой, чем радость прикосновения к теплым и мягким, покрытым пушком пальцам Ребекки, которые не стали отстраняться. Целых несколько мгновений ваши руки оставались сомкнуты тыльными сторонами, нагреваясь до красноты и порождая новые атомы. Но твоя рука кое-что соображала. Она понимала, что змеиная шкурка была своего рода знаком: задержись чуть подольше – и нежная материя рассыплется в прах.

Спустя полчаса вы все уже брели назад по проселочной дороге, и слабый свет ваших дешевых фонариков окружал дрожащим ореолом то пыль на дороге, то кактусы по обочинам.

– Господи, уже полдесятого! – сказала Ма Ребекке. – Тебя, наверное, ждут родители?

– Ага, наверное, – ответила та.

– Что ж, тогда нам лучше отвезти тебя домой.

– Да, так будет лучше, – сказала Ребекка, и Ма, кивнув, прошла вперед и прибавила шагу.

Всего на секунду ты обернулся, чтоб взглянуть на Ребекку. Всходила луна, и ты видел, как ее тонкие губы изогнулись в улыбке. Ты улыбнулся ей в ответ. Однако у тебя давно появилась почти аллергическая реакция на долгий зрительный контакт, так что ты сразу отвел взгляд и неуклюже уставился на небо, приоткрыв рот, – большая ошибка с твоей стороны. Прежде чем ты успел понять, что произошло, твой нос заполонил резкий металлический запах крови. Твой ботинок зацепился за камень, и ты плашмя растянулся на земле.

– Ого! – заорал брат. – Опять его угораздило!

– Оливер! – вскрикнула мать. – Твой нос!

– Все в порядке.

– Не в порядке. У тебя кровь!

– Ничего страшного.

– Ничего страшного? Почему ты улыбаешься?

– Не знаю.

Сидя на земле, ты наблюдал, как брат прыгает с ноги на ногу, привычно потешаясь над твоей подростковой неуклюжестью с ее частыми падениями:

– Просто не верится! Ты превзошел сам себя! Просто чемпион! Снова показал класс!

– О Господи, – пробормотала Ребекка.

– Зажми нос! – скомандовала мать. – Вот, салфетку возьми! Тебе надо лечь. Оставайся здесь, а мы машину подгоним. Или нет, подожди… Джед, у тебя ведь есть диван в мастерской?

– В мастерской? – отозвался Па. И после паузы: – Хорошо, идем.

Тебе было очень стыдно, но этот стыд был ничто в сравнении с изумлением, которое тебе теперь пришлось подавлять. Вы направлялись в папину мастерскую? Мастерской назывался расположенный в полумиле от дома покосившийся сарай, вход в который был закрыт всем, кроме отца. Точно так же, как вот уже сколько месяцев закрытым казался и сам отец.

Он мог порой приволочь свое тело к накрытому для ужина столу, но мысленно всегда оставался там, за дверью сарая, запертой на щеколду, в парах виски и мутных облаках сигаретного дыма. В последний раз он отсутствовал дольше, чем когда-либо, однако еще в твоем детстве Па пропадал в мастерской почти каждые выходные. Бесчисленные часы, которые Па проводил за мольбертом, никогда не приводили к какому-либо ощутимому успеху – словно это был научный эксперимент, призванный опровергнуть давнее техасское убеждение, будто упорство и вознаграждение напрямую связаны. Отец с презрением отверг повсеместную в тех краях пейзажную живопись – все эти изломанные каньоны и воинственных команчей, бегущих за бизоном, что могло бы приносить ему деньги, – в пользу «истинного искусства», то есть ловкого подражания старым мастерам, которые любили густо накладывать яркие мазки. Ван-Гогу, Кандинскому, Мунку, Шагалу.

Только раз за всю его тупиковую саморазрушительную карьеру ты видел, как отец продал одно-единственное полотно. Это был твой первый год в старшей школе. Муниципалитет Блисса устроил на лужайке перед школой традиционную благотворительную ярмарку. Среди шатров, заваленных упакованными в фольгу кексами-брауни, пирогами в жестяных формочках и плотными старомодными вышивками, Па установил прилавок с работами своих учеников. Разумеется, почти все эти акварели с потеками и рисунки углем с отпечатками пальцев были куплены по исходной цене собственными родителями художников. Однако в середине дня одна работа все еще оставалась непроданной. Это была та самая картина маслом, которую Па продемонстрировал в минувший понедельник хороших вещей, – школьное здание, выполненное вихревыми мазками. На фоне ярко-желтого неясного массива располагалась толпа детей, школьные башенки и карнизы выгибались, принимая очертания веселых облаков. На синей табличке, которую Па прикрепил к картине, значилась исходная цена: двести пятьдесят долларов.

Уже и пироги исчезли с прилавков, и музыканты муниципального духового оркестра Блисса начали складывать свои инструменты, а картина Па все еще томилась, никем не востребованная. Брат дернул тебя и Ма за рукав и увлек вас за шатер. «Мы должны купить его картину, – сказал Чарли. – Должны!» Ма прикоснулась к его щеке. «Ты самый чудесный мальчик в мире», – произнесла она. Не желая отходить на второй план, ты ощупал карманы в поисках сэкономленных денег и предъявил маме двадцать четыре доллара. Чарли смог внести только шесть, а у Ма в сумочке нашлось еще восемьдесят пять. Стиснув в кулаке деньги, она намотала на палец кудрявую прядь.

«Ждите меня здесь», – бросила она, а когда вернулась пять минут спустя, то улыбалась так широко, что видны были даже задние пломбы.

«Смотрите внимательно». – Она указала на отца, к которому, протягивая руку вперед, приближался директор школы Дойл Диксон. Он показал Па смятую пачку купюр, и было видно, что тот с трудом сдержался, чтобы не броситься директору на шею. Вместо этого Па сунул деньги в карман, кивнул и передал директору свою картину.

«А теперь слушайте, – сказала Ма. – Дойл сам добавил остальное и пообещал мне, что о нашем с вами взносе он никогда и словом не обмолвится. Обещаете, что тоже будете молчать?»

«А ты…» – начал было Чарли, но в этот момент из толпы вынырнул отец, чуть ли не пританцовывая.

«Дойл купил эту чертову штуку, – сообщил Па. – Говорит, повесит ее в школе. Кажется, все оказалось не так плохо, как я опасался».

«А что я тебе говорила! – воскликнула Ма, подавляя ухмылку. – Она очень красивая».

Однако эта сделка не особенно придала отцу уверенности в себе.

«Родовые муки» – так Па называл долгие часы работы в мастерской, но каков был результат всех этих страданий? Большинство картин он сжигал вместе с мусором в костре.

«Слышали о художественных инсталляциях? – любил шутить Па. – Ну а я устраиваю художественные кремации». Новых его работ ты не видел уже давно.

И вот ты направлялся в мастерскую Па – вместе с Ребеккой Стерлинг!

В своих легких плетеных сандалиях отец зашагал вперед, в пустынную ночь, указывая путь скорбному, угрюмому шествию. Под твоими ногами простиралась жесткая каменистая земля, где-то в воздухе подавали сигналы невидимые летучие мыши. Ты позволял своим родным вести тебя, точно слепого; кровь у тебя в носу начинала сворачиваться.

В сарае ты устроился на усеянном пятнами диване, а Па зажег две лампы на камфорном масле. И хотя ты чувствовал в своих ноздрях струйки крови, тебе было невыносимо держать голову запрокинутой и не смотреть на это странное зрелище. Последние картины отца, расставленные посреди пепельниц, полных окурков, и бутылок из-под виски «Джордж Дикель», к твоему сожалению, разочаровывали. Тебе показалось, что это всего лишь продолжение все того же художественного воровства.

Ребекка, однако, двинулась прямиком к холстам и замерла, словно молчаливо приветствуя каждый из них. Прижав к губам кисть, Па с тревогой наблюдал за ней.

– Написано грубовато, конечно, – произнес он наконец. – Я знаю. С кистями беда, и я думаю…

– Нет, – сказала Ребекка плотному лазурному небу, расположенному в нескольких дюймах от ее лица. – Они прекрасны.

– Правда? – Па смотрел, как затылок девушки медленно опускается в кивке.

– Это что, мы? – спросил Чарли.

Брат заметил нечто, ускользнувшее от твоего внимания. На самой кромке каждого полотна – под взвихренными узорами вангоговского звездного неба, на краю пульсирующего поля резких цветовых пятен, посреди яростных абстрактных полос и мазков – безошибочно угадывались четыре фигуры: твои родители, твой брат и ты сам.

– Это серия картин, – пояснил отец. – По крайней мере, так я это задумал. Она основана как раз на том, о чем я вам сегодня рассказывал – про мультивселенные. Если и правда существуют другие вселенные, где-то должна быть целая вселенная, заключенная в картинах Винсента Ван Гога, правда ведь? Еще одна в Мунке. И в Кандинском. А потом я подумал: каково было бы жить в таких мирах?

Тогда это космологическое объяснение отцовских подражательных картин показалось тебе надуманным, сентиментальным, немного пьяным. В целом эта идея напоминала истории, которые вы с братом в детстве рассказывали друг другу: о потаенных переходах, порталах в иные миры, погребенные под землей, – фантазии, которые вы оба давно переросли. Картины вызывали у тебя чувство неловкости за отца. Ты видел, что в этой так называемой серии Па соединил две главнейшие неудачи своей жизни: узость своего нереализованного творческого воображения и все более молчаливые отношения со своей семьей на этой планете. Это казалось немного жалким: Па создавал все эти вселенные для своих родных, в то время как куда проще было бы всего лишь разговаривать с вами в реальной жизни.

– Но если существуют другие вселенные, то где они находятся? – Брат всегда был более доверчивым, более жизнерадостным мальчиком, его не мучили темные сомнения. – И как туда попасть?

– Не знаю я, – хмуро бросил отец, словно этот вопрос давно его терзал. – Возможно, через черную дыру.

– Черную дыру? – удивился Чарли. – Я думал, там просто сплошная темень.

– Точно этого никто не знает. Возможно, там чернота, а может, портал в другую вселенную. С этими черными дырами, как я читал, такая штука: наука про них толком ничего сказать не может. Приблизиться к ним, чтобы рассмотреть получше, нельзя – гравитация разорвет на части.

Меньше трех месяцев спустя в Западном Техасе раскроется черная дыра, и ты обнаружишь, что в наивной космологии отца все же была толика истины. Его теория была верна в той части, где речь шла о черной дыре, что растворит землю у тебя под ногами ночью пятнадцатого ноября; ты начнешь прозревать правду – о Ребекке, о своей роли в ужасах той ночи, – только утратив способность выразить ее. Сквозь тебя прорвется страшная яркая вспышка. И страшна она будет потому, что никакой боли ты не почувствуешь.

Дрожащий луч света скользил по густым мазкам папиных импрессионистских мультивселенных: фонарик дрожал в его пропитых руках.

– Вообще, – сказал ты, – Ребекка права: очень красивые картины.

Па широко улыбнулся, и ты тоже улыбался. Может быть, думал ты, тебе не надо было делиться с Ребеккой вашими несчастьями, может быть, ей не нужны были еще и ваши грустные истории. Может быть, ее к вам привела надежда увидеть счастливую семью? Завтра же, решил ты, ты наконец выдашь секрет той картины Па со школьным зданием. Какое бы разочарование у тебя ни вызывали его последние творения, ты с удовольствием представлял, как расскажешь Ребекке эту историю: как вы втроем прятались за ярмарочным шатром, как собирали свои скудные сбережения, стремясь переписать конец этого дня, сделав его счастливым для отца.

О, конечно, как просто пожалеть этого паренька – мальчика, который все еще чувствует чудесное прикосновение рук и готовится рассказать свою лучшую историю о том, что делало его семью настоящей семьей. Мальчика, обреченного на будущее, которое он никогда бы не смог предугадать. И все же, возможно, в тот вечер ты уже начинал репетировать свою роль в этой истории? Скоро должна была раскрыться черная дыра, и тебе суждено было упасть в нее, а твоей семье – остаться на краю. И как после всего этого юношеского эпоса – фэнтези, научной фантастики, постапокалиптических миров и прочих столь любимых тобой небылиц, да еще и после рассказов Па о параллельных вселенных – как не поверить, что твое собственное нездешнее коматозное повествование действительно было предсказано? Как иначе объяснить невообразимые страдания, выпавшие на долю тебе и твоей семье, мифологические трансформации, которые тебе пришлось претерпеть? Больше того: как не поверить в твою избранность?

Нет, тебе недолго придется себя жалеть. Может, ты и упал в черную дыру, но судьба твоих родных оказалась не менее горькой. Им пришлось остаться здесь, на планете Земля.

Ева

Глава вторая

Эта утерянная, выпавшая из памяти минута больше всего мучила Еву Лавинг. Чем она занималась ровно в 21:13 пятнадцатого ноября? Еве не удавалось вспомнить, во всяком случае не в точности. Скорее всего, просто стиркой. Просовывала руку в скрипучую, жалобно кряхтящую стиральную машину, вытаскивала комья мокрой, накопившейся за неделю одежды и швыряла их в разинутую пасть сушилки. Позже явилась смутная картина: ветхие трусы мужа проваливаются в пыльную щель между машинами, она наклоняется за ними и бросает к остальному белью. «Крутиться» – так хозяйственные дела называли у них дома.

Позже Ева будет вспоминать, что очень много крутилась по дому в тот вечер, последний вечер, когда ее вселенная еще сохраняла цельность. Пока старенькая сушильная машина издавала свои жуткие звуки, Ева сновала из гостиной в кухню, из кухни – на крыльцо, с крыльца – в спальню, гонимая потребностью чем-то себя занять. Евин свекор умер на несколько десятков лет раньше, чем она познакомилась с Джедом, свекровь – Нелли, или Нуну, Лавинг – уже несколько лет как скончалась, но дом все еще оставался домом бабушки Нуну: фарфоровые статуэтки в буфете с посудой, солнечные пустынные пейзажи в золоченых рамах, кособокие напольные часы ворчливо отсчитывают секунды… Ева была одна в их доме посреди Зайенс-Пасчерз: Чарли отправился в кино («Машина смерти. Робот-7» или какая-то подобная дребедень), Джед дежурил в школе на Осеннем балу, а Оливер, несчастный кавалер без партнерши, в последний момент неизвестно почему решил надеть один из отцовских костюмов и отбыть на танцы в одиночестве. До конца жизни Еву будет мучить следующий факт: она сама отвезла его к школе.

Накануне вечером Джед повел себя очень необычно (повлияло ли это на последующие события? – гадала она потом): вернувшись из мастерской, он скользнул под одеяло рядом с Евой. За годы их совместной жизни она выучила все оттенки настроений, которые пробуждал в Джеде алкоголь. Среди них были Унылый, Возмущенный, Одержимый – однако тем вечером он пришел к Еве в редчайшем из своих обличий: как Любвеобильный.

– Так спать слишком жарко, – сказала она, отодвигаясь.

– Кто сказал, что мы будем спать?

– Ты серьезно?

– А почему бы и нет? Не думаешь, что заключенному полагается супружеский визит?

– Заключенному? То есть я в твоей метафоре тюремщик?

– Ева.

– Что?

– Ничего.

Несколько длинных минут они просто лежали молча во влажной тишине спальни.

– Завтра танцы, – сказал наконец Джед.

– Да?

– Да. И кажется, наш несчастный сын так и не нашел себе партнершу.

– Знаю. Не думаю, что это такая уж трагедия. В его возрасте я никогда не ходила на танцы.

– Я думаю, тебе стоит пойти подежурить со мной, – сказал Джед. – Может быть, удастся и Оливера вытащить, и Чарли тоже. Повеселимся там.

– Ты приглашаешь меня на Осенний бал?

– Окажешь мне такую честь?

– Джед, – ответила Ева, – ты меня прости, но мне от этих школьных вечеров как-то не по себе. Видимо, плохие воспоминания.

В своей страннической юности Ева всегда и всюду оставалась Новенькой, нездешней, немного экзотической чужестранкой, беззаконно затесавшейся среди обычных бледнолицых учеников. История ее детства представляла собой трагическое и перманентное переизобретение себя. Раз за разом, садясь на свое новое место в первом ряду, она чувствовала на себе взгляд новых глаз, ждущих, как она себя проявит. И даже после двадцати лет в Западном Техасе Ева все еще ощущала себя изгоем среди этих по-христиански жизнерадостных людей, коллег Джеда и их семей, в обществе которых она казалась себе каким-то иностранным вторженцем, подозрительной еврейкой, чужаком из того туманного межрасового пространства, что расположено между белыми и латиноамериканцами. В результате она научилась даже не надевать маску, а ловко обороняться. Издалека Ева напоминала невинный одуванчик, но подойди ближе – и она превращалась в хищную венерину мухоловку.

– Жаль, что так, – сказал Джед, чье тело уже застывало в неподвижности.

(Могло ли быть так, что все ее будущее оказалось предопределено тем ночным отказом? Если бы только она позволила этому ослабленному алкоголем телу взять над ней верх – после почти годичного перерыва, – может быть, она дала бы себя уговорить и пошла бы на танцы? Могло ли ее присутствие все изменить?)

– Джед, послушай, – спустя некоторое время произнесла Ева, но тот уже спал.

Следующим вечером 21:15 перетекло в 21:16. Ощутила ли она, как аккумулирует свой горячий заряд ее собственный Большой взрыв, как начинают искажаться время и пространство? Как ни отвратительно, нет. Ева просто слонялась по этому склепу, принадлежащему семье, которой – как казалось ей тем одиноким вечером – уже не существовало. Научно-фантастические книги на полке в комнате Оливера, рубашки ее мальчиков, аккуратно развешенные в узеньком шкафу, сияющие лаком бычьи черепа на стенах… Меньше чем через два года Оливер поступит в колледж и уедет, через четыре года то же сделает Чарли; Ева уже прибегала к старой уловке всех хранительниц опустелого гнезда: включала телевизор, просто чтобы не было так тихо.

21:30, 21:45, 22:00… В это время Чарли уже положено быть дома, почему же он еще не вернулся из кино? Потом она будет вспоминать, как протиснулась за сетчатую дверь, как тяжело плюхнулась на заржавленный алюминиевый стул на перекошенной каменной веранде. Ноябрьский вечер, летний стрекот сверчков, хруст чьих-то тяжелых лап в траве и сухом кустарнике, что росли вдоль берегов ручья. Может, еще до того, как мальчики уедут, ей стоит вернуться в университет, стать каким-нибудь исследователем? Может, уехать из Западного Техаса, бросить своего незадачливого выпивоху-мужа, защитить диссертацию в каком-нибудь колледже неподалеку от того, – а может, и вообще в том же самом? – где будет учиться Оливер. По правде говоря, Ева не представляла себе будущего, в котором она не смогла бы каждый день видеть Оливера – конечно, обоих мальчиков, но в особенности (бессмысленно отрицать) Оливера. Она понимала, что выпускной Оливера станет для нее своего рода смертью.

Внезапно в окружающем ее пространстве что-то переменилось, что-то умолкло. Ах да, сушильная машина.

Последняя жестокая подробность. Радуясь возможности чем-то себя занять, Ева с особым тщанием принялась сортировать белье. Она, должно быть, провела минут десять, рассеянно складывая и перекладывая вещи. Аккуратно разложив белье в плетеной корзине, Ева ухватила ее за соломенные ручки и понесла в комнату. Она уже миновала телевизор, но тут ей пришлось остановиться. Как однажды в детстве, когда она, десятилетняя, сломала руку, в первый и единственный раз в жизни попробовав прокатиться на скейтборде, в момент удара Ева ощутила только какое-то оцепенелое недоумение. Изображение на телеэкране. Сумятица проблесковых маячков, смазанные дрожащие кадры. Ева вернулась к телевизору, но никак не могла понять, что такое эта женщина, Трисия Флип с шестого новостного канала, говорит в камеру. «Невозможно» – вот первое слово, которое пришло Еве в голову, слово, сразу же связавшее ее с сотнями подобных ей матерей, к которым до этого вечера она испытывала абстрактную жалость, когда узнавала о внезапных вспышках разрушительной жестокости, думая: невозможно, нет, зачем добавлять такую трагедию к долгой череде ее тревог, подобное не может случиться в их городе. Однако же в кухне надрывался телефон. Ева выпустила из рук корзину, ее содержимое рассыпалось по полу. Путаясь ногами в чистом белье, Ева метнулась к телефону. Прижала к уху трубку – и как ни старайся, никогда ей не удастся забыть последовавшего за этим мгновения.

Почти десять лет спустя: бескрайний беж пустыни, иссохшая скупая плоть в веснушках колючей растительности, какие-то ржавеющие железки; порой – длиннорогий бык, которого держат в хозяйстве из ностальгии и который таинственным образом ухитряется выживать на сухой траве и упрямстве. Асфальтовый капилляр, протянувшийся на север от Биг-Бенда, большой излучины Рио-Гранде, и разрезающий пустыню пополам. Пыхтящий серый «хёндэ» даже женщине за рулем казался едва реальным. Словно мошку с руки, Еву легко можно было смахнуть с дороги.

Она чувствовала песок на стиснутых зубах, вдыхала душный бензинный запах; дорога расширилась, соединяясь с запутанной круговой системой внутренней трассы № 10. И там, на случайной плоскости, где дорога встречалась с другой дорогой, показались внушительные цементные короба и гигантский рекламный щит с указателем на относительно новый торговый центр. Центр находился в ста милях от того места, где на своей койке бился в судорогах ее парализованный сын, – но Ева все равно чувствовала его рядом. Она знала, что для Оливера начиналось новое безликое утро на четвертой койке в больнице Крокетта, но Оливер был и здесь – в ее ногах, ее руках, во влаге под ее воротником.

Ева завернула на парковку магазина «Сказки и не только», крупнейшего сетевого книжного к западу от реки Пекос. Вдыхая тяжелый спертый воздух, который кондиционер в этой паршивой машине просто гонял туда-сюда, Ева припарковалась всего в двадцати футах от широких автоматических дверей. Было девять часов утра, солнце стояло уже довольно высоко и над асфальтом клубились туманные миражи. Заметив свое отражение в затемненном стекле витрины, Ева подумала, что еще не поздно повернуть обратно. Она резко ухватила двумя пальцами правое веко, чувствуя, как кожа отлепляется от воспаленного шарика, а потом внимательно посмотрела на белую головку извлеченной реснички. Внезапный хлесткий удар боли выключил ее из реальности ровно на пять секунд.

Было двадцать второе июля – день, когда впервые за много лет Оливера должны были по-настоящему обследовать. В сотне миль от книжного магазина уже разогревался магнитно-резонансный томограф. Конечно, Оливер и раньше проходил подобные обследования, но сейчас это было для Евы слабым утешением. Она давно приучила себя верить в самые призрачные обещания, которыми, подобно шарлатану-проповеднику, бесстыдно сыпала ее собственная надежда, однако ничто не могло затмить значение грядущего события. Девять лет прошло с тех пор, как Оливеру в последний раз делали нейровизуализацию; вполне вероятно, что сегодня последний день надежды на то, что врачи могут найти какой-либо проблеск сознания в запертом разуме ее сына. Думать о приближении этого дня значило для Евы навлекать на себя непроглядный, всепоглощающий ужас, белую громаду цунами, несущуюся на нее сквозь пустыню.

Ева вытащила себя из машины и сквозь пекло западнотехасского июля прошла в надежно упакованный куб кислорода. Кроме пары осовелых продавцов, прихлебывающих за прилавком какую-то коричневатую бурду, в магазине никого не было. Стараясь остаться незамеченной, Ева скользнула в секцию научной фантастики и фэнтези.

С того самого момента, как она, проснувшись, осознала предстоящий ужас этого дня, в стеклянной витрине ее воображения засиял предмет, словно талисман способный защитить от неблагоприятных результатов. Предмет – заключенное в коробку подарочное издание пятитомной саги Дугласа Адамса «Автостопом по Галактике». Однажды, когда Оливеру было пятнадцать, он упрашивал Еву купить эти книги, но таких денег у нее не было – ни тогда, ни тем более сейчас.

И вот теперь эта коробка стояла перед ней в стеллаже из фальшивого дуба. Словно крошечная частица ее сына. Чувствуя стоны своей поясницы, Ева наклонилась, и ее копчик тяжело приземлился на темно-синий ковер. Аудиоколонки сотрясала Пятая симфония Бетховена. Ева достала футляр с книгами и взвесила его тяжесть в руке, покачивая его, словно футбольный мяч. Следующий шаг по плану: оценить, не видно ли поблизости скептических взглядов и камер слежения. Однако сегодня тяжесть книг в ее руках притупила бдительность Евы, и она лишь бегло обвела магазин глазами.

Ева знала: хоть Чарли говорил, что она одержима иллюзиями, на самом деле это было не так. Сковыривая магнитный ярлычок с футляра, она прекрасно понимала: даже если свершится невозможное и Оливер встанет с койки, где он провел последние девять с половиной лет, вряд ли ему немедленно понадобятся произведения Дугласа Адамса. Но ее непреодолимая потребность походила на любое суеверие: Ева в нее не верила, возможно, позже даже посмеялась бы над ней, но все же какая-то атавистическая, идолопоклонническая часть ее существа боялась ей противиться. Ева никак не могла повлиять на сегодняшнее обследование, но могла устроить себе другую проверку: верит она, что у ее сына есть будущее, или нет? Она раскрыла свою вместительную бордовую кожаную сумку и опустила туда утешительно увесистую коробку. Цепляясь обгрызенными ногтями за краешек книжной полки, Ева поднялась на ноги и быстро прошла мимо мониторов службы безопасности, расположенных по обеим сторонам автоматических дверей. Она успела выйти на слепящую белизну тротуара, обливаясь потом под своим блейзером, когда запястье ее сжали чьи-то толстые пальцы.

– Какие мы ловкие! – сказал мужчина.

Охранника – как следовало из медной таблички на столе в душной подсобке – звали Рон Тауэрс. Ева уже встречалась с Роном: он тогда работал в местном магазине сети «Олд Неви». Ей запомнилось это обветренное моряцкое лицо – возникало ощущение, будто «Олд Неви» отбирал своих защитников по внешности. И вот сейчас Рон Тауэрс молча изучающе смотрел на нее, словно пытаясь разгадать загадку. Наконец узнавание подсветило его суровые черты.

– Лавинг, – сказал он. – Ева Лавинг.

Она кивнула, и Рон Тауэрс тоже кивнул с довольным видом:

– Эти ваши безумные глаза. Такие разве забудешь?

– А разве можно забыть Рона Тауэрса?

Ухмыльнувшись, он напечатал на своем компьютере ее имя. Нажал «enter» и осклабился:

– У нас тут прям-таки ой-ой-ой…

– Ой-ой-ой, – эхом повторила Ева.

Рон открыл серый металлический канцелярский шкаф. Порывшись в ящике, достал какую-то бумагу и продемонстрировал ее, словно почетную грамоту:

– Посещение магазина будет расценено как правонарушение. О новой попытке кражи будет сообщено полиции.

Рон придвинул документ к ней поближе. Еве не требовалось его читать: она и так знала, что там написано.

Количество магазинов, которые внесли Еву Лавинг в черный список, постоянно росло. За последние девять лет ей довелось подписать немало подобных соглашений в разнообразных желтоватых подсобках. Пузатые и тощие охранники всегда напускали на себя суровый вид. «Нам эти глупости здесь ни к чему», – неизменно говорили они, изучающе вглядываясь в ее лицо. Но постыднее всего было то, что пристальное внимание этих ребят, их стремление разгадать, что таится за ее нервной улыбкой, всегда казались Еве потенциальным лекарством от одиночества.

Когда эти самодовольные мужчины брали ее за локоть твердой рукой, Ева чувствовала, что близится шанс облегчить душу признанием, что все, случившееся с ней за последние месяцы и годы, наконец-то движется к кульминации. Когда эти мужчины читали ей нотации, угрожали ей, размахивали своей ничтожной властью, данной им медной табличкой, в Еве вздымалась вся история ее жизни. Но в итоге охранники довольствовались ее извинениями и подписанием соглашения. Безумие или горе заставило женщину пятидесяти лет украсть подростковую книгу? Этот вопрос люди вроде Рона Тауэрса запирали в ящик вместе с новой подписанной бумажкой.

– Ну и что же нам теперь делать?

Больше Рон ничего не сказал, только смотрел на Еву так, словно она не просто попыталась украсть несколько книг, словно охранник действительно надеялся вызвать у нее куда более глубокое чувство вины.

Ева бросила взгляд на телефон. Прикинула, не рвануть ли к двери. Рон Тауэрс улыбался чуть похотливой улыбкой.

За последнее десятилетие, полное жестоких парадоксов, одной из самых злых шуток, которые преподнесли Еве ее трагические зрелые годы, была высвеченная в ней страданием красота. И без того большие глаза на похудевшем лице казались огромными, словно у диснеевской принцессы. Бесконечные дни, проведенные на улице, подальше от сырого душного дома, придали Евиным семитским чертам приятный бронзовый налет. Из-за болей в спине ей приходилось чуть отклячивать свой аккуратный зад, словно турнюр, а грудь нести так, как официант несет поднос с закусками. Ева старалась не задумываться о том, почему ей так идет ее горе.

– Пожалуйста… – сказала она.

– Одного я никак не пойму, – задумчиво произнес Рон, – зачем такой милой даме этим заниматься? Какой-нибудь безденежный паренек, какой-нибудь нарик – это в порядке вещей, но такая женщина, как вы… Чтоб нервы себе пощекотать?

Ева не могла определить, действительно ли Рон Тауэрс озабочен этим вопросом или это часть его игры. Этот молодчик с угреватым лицом вряд ли понял бы ее преступления, но все же Ева с облегчением сказала:

– Я мать Оливера Лавинга.

Охранник сощурился. Вспомнил ли он это имя? Он, без сомнения, слышал о Евиной семье в новостях, когда все только случилось. В представлении, которое устроили новостные программы после той чудовищной ночи, Лавингам, возможно, досталось больше жалости, чем какой-либо из семей, которые когда-либо благочестиво и прилюдно жалели. Но с тех пор прошло почти десять лет, они находились в ста милях от Блисса, так что Рон Тауэрс, скорее всего, давно забыл об Экторе Эспине и муниципальной школе.

– Моего сына разорвало на кусочки. Он разбросан по всему свету, – произнесла Ева. – И мне надо его собрать.

Она давно научилась этой хитрости бродяг и заключенных: у сомнительного поведения есть точка перегиба. Ведешь себя немного странно – тебя поправят; ведешь себя как безумец – люди постараются держаться от тебя подальше.

– Простите? – сказал Рон.

Потянувшись к нему через стол, она завладела его крупной, волосатой рукой. Рон не высвободился; Ева держала его ладонь, словно отдельное живое существо, словно нечто покалеченное, что они только что вместе нашли, о чем теперь оба беспокоились. Ева нащупала массивное кольцо с дешевым самоцветом и, покрутив, сняла его, словно оно душило толстый палец охранника. Она знала, что рука связана с самодовольным покрасневшим лицом, но теперь эта ладонь действительно казалась чем-то отдельным, неким предметом, который Еве хотелось бросить к себе в сумку. Ева подняла тяжелую руку и поцеловала ее. Но потом допустила ошибку: она подняла глаза. Ее взгляд развеял странные чары, которые на мгновение исказили разделявшее их пространство. Охранник отдернул руку и вытер ее о лежавшую на столе бумагу.

– Вам надо к врачу, – сказал Рон Тауэрс.

Часы на приборной доске показывали 9:53. Цифры подрагивали, сотрясаемые двигателем. «Хёндэ», который Оливер когда-то прозвал Голиафом, дребезжал и фыркал, пока Ева выруливала с парковки. Теперь, когда Рон Тауэрс отпустил ее, у Евы не было предлогов, чтобы не возобновить свой утренний маршрут – девяносто четыре мили вглубь пустыни.

Путь от торгового центра до приюта Крокетта прорезал до клаустрофобии необъятную пустоту. Одни и те же пять видов растений – несуразные головки бизоньей травы, готические переплетения фукьерии, пучки веслообразной опунции, сюрреалистические канделябры агавы, колючие, окруженные сухой землей морские ежи, которые зовутся лечугилья, – бесконечно тянулись на юг вплоть до мертвенных гор и на север вплоть до горизонта. Вот уже тридцать лет Ева жила на крайнем западе штата, и до сих пор она не привыкла к этим инопланетным пустым пространствам, к трехзначным числам, указывающим расстояние в милях между редкими городками Биг-Бенда. И теперь, трясясь на дороге через пустыню Чиуауа со скоростью сто миль в час, Голиаф походил на фантастический космический корабль, один из этих звездолетов с обложек Оливеровых книг.

Ева не была дочерью Техаса, как не была и дочерью какого-либо другого места. Единственный ребенок отца-одиночки, агента по продаже автомобилей Мортимера Франкла, она таскалась вместе с ним по американскому Западу в темно-бордовом «катлассе» 1976 года. После того как смерть отца положила конец ее несчастливому детству, проведенному по большей части в унылых гостиничных номерах или пахнущих плесенью тесных съемных квартирах, Ева познакомилась с Джедом Лавингом и пришла в восторг от свободы, которую обещали его двухсотакровые владения. Она и представить себе не могла, как мало будут значить для нее эти акры. Мать Джеда однажды рассказала ей, что апачи считали эту пустыню строительными отходами, оставшимися после Сотворения мира. Необработанным сырьем, остатками материала, из которого были сделаны более привлекательные места.

«Люди едут в Нью-Йорк, чтобы стать кем-то, а в Биг-Бенд – чтобы стать никем», – заключил как-то Чарли.

Прошло почти десять лет, а Еве все никак не удавалось наложить свою разрушенную жизнь на простой вектор из времени до. В один миг двадцатилетний парень по имени Эктор Эспина расколол время. Девять с половиной лет назад Ева, работавшая матерью на полную ставку, видела, как ее срок на этой должности подходит к концу и перед дверью дома в Зайенс-Пасчерз уже поджидают ее непонятные перспективы одиноких, бездетных, никому не нужных четырех десятков лет. Спустя десять лет она была де-факто (хоть и не де-юре) разведена и у нее было два сына: один – жертва насилия, другой – жертва собственного эгоизма. Она жила одна в «витринном» доме мертворожденного жилого комплекса «Звезда пустыни» – квартала недостроенных каркасов на пустынном плато. Ее новый дом был проклят. Он жаждал обратиться в прах.

В апреле, когда Ева попыталась включить кондиционер, тот запинаясь произнес несколько предсмертных слов и скончался. «Ремонт и содержание, – сказала обслуживающая компания по телефону, – согласно договору является вашей ответственностью».

Ева, постанывая, поерзала на потертом сиденье, мучимая болью в пояснице. За те годы, что она растила двух детей с уроженцем Западного Техаса, ее личный словарь стал ханжески-целомудренным, но тут из нее вырвался целый поток ругательств. «Сука! – вскрикнула Ева. – Мать твою налево!»

Она припарковала Голиафа на квадратике асфальта перед заправкой, расположенной в пятнадцати милях от приюта Крокетта. На высоком металлическом столбе виднелся старый плакат с выцветшим от времени фото – дань памяти Реджинальду Авалону, застреленному учителю сценического искусства из муниципальной школы Блисса. Снимок был сделан в его молодые годы, когда Реджинальд прославился в их краях как исполнитель мексиканской музыки. Одетый в традиционный костюм мариачи, он пел, обращаясь к выскобленному голубому небу, а ниже тянулся библейский свиток со словами: «ПОКОЙСЯ С МИРОМ, РЕДЖ АВАЛОН, ЛЮБИМЫЙ НАСТАВНИК». Ева знала, что справа от портрета мистера Авалона располагается пара строк из стихотворения Оливера; ей было приятно, что эти строки там есть, но в тот день взглянуть на них было выше ее сил.

Стихотворение Оливера «Дети приграничья» стало чем-то вроде гимна для скорбящих жителей Блисса. Оливер написал его для своего курса по литературе всего за несколько недель до, и с тех пор стихотворение воспроизводили множество раз в местных газетах и памятных листовках. Один раз «Детей приграничья» напечатал даже журнал, продававшийся по всему Техасу. И хотя Оливер действительно на удивление ловко обращался со словами, Ева понимала, что популярностью это стихотворение обязано сентиментальной скорби жителей Блисса. Но, судя по всему, местечковая литературная слава, которую принесла Оливеру случившаяся с ним трагедия, вдохновила его младшего брата. И вот теперь, сидя в какой-то затрапезной нью-йоркской квартирке, Чарли следовал по стопам брата, тратя свою юность на книгу, в которой рассказывал о трагической судьбе своего брата, злосчастного барда из Блисса.

Все еще немного дрожа от притока адреналина, вызванного разговором с Роном Тауэрсом, Ева толкнула дверь в магазинчик при заправке. Увидев лицо кассирши, она почувствовала себя так, будто ее предали. Почему вселенная дожидалась именно этого дня, чтобы посадить Эбби Уолкотт за эту конторку? Правда, в любой другой день в такой час Ева уже находилась бы в приюте Крокетта. Давно ли Эбби, бывшая коллега мужа, учительница математики, работает в дневную смену в этом магазинчике? «Звезда пустыни» находилась в пятидесяти милях от того, что некогда было Блиссом, и чтобы сердце у нее не разрывалось на части – ровно так, как оно делало сейчас, – Ева изо всех сил старалась держаться подальше от любых мест, где могли оказаться старые блисские знакомые.

– Ева! Боже мой!

– Эбби! Ты теперь здесь работаешь?

Фигура Эбби, когда-то по-мальчишески красивая, расползлась до размеров футболиста. Под перьеобразными высветленными прядями ее лицо приобретало простодушную искренность болонки. На секунду Ева почти прониклась к ней жалостью, но зародившееся было сочувствие мгновенно разорвал на клочки взрыв бурной радости со стороны Эбби.

– Да! Работаю! Не бог весть что, конечно, но все лучше, чем дома сидеть.

– Здорово.

– Ну и всегда можно с кем-нибудь поболтать. Ты ведь знаешь, какая я разговорчивая!

– Значит, это для тебя идеальная работа.

Эбби преувеличенно, словно героиня мультика, пожала плечами.

– А ты-то как? – спросила она. – Целую вечность не виделись!

– Да, целую вечность.

И обе женщины замолчали, припоминая последнюю встречу, случившуюся много лет назад: тогда Ева не пустила Эбби в палату к Оливеру, отвергнув запеканку, которую та явно надеялась обменять на какую-нибудь новость о больном. Но Эбби была тогда лишь одной из множества посетителей, приходивших к пациенту на четвертой койке. В течение примерно года после в приемные часы без приглашения являлись одетые в черное одноклассники, учителя, родители погибших, ссутулившийся директор Дойл Диксон, иногда какой-нибудь религиозный деятель – чтобы прикоснуться к единственному мальчику, чья трагедия еще не завершилась.

– Как он? – наконец спросила Эбби.

Ева видела, какого труда ей стоило приглушить свою жизнерадостность, чтобы подстроиться под настроение собеседницы.

– Адвил. – Ева ткнула пальцем в ряды коробочек. – Он? Ты про Оливера? В порядке, Эбби. В порядке. Прости, я очень тороплюсь. Шесть долларов?

– Пять девяносто пять. – Голос Эбби Уолкотт звучал мрачно и сострадательно.

– Точно.

– Знаешь, – сказала Эбби, – я все еще поминаю Оливера всякий раз в вечерней молитве.

Нащупывая в сумке деньги, Ева сильно, до боли, сжала в пальцах монетку.

– Замечательно.

– И всех вас поминаю. Чарли, Джеда. Бедный Джед…

– Бедный Джед, – отозвалась Ева.

– Послушай, не хочешь купить такую штуку? Деньги пойдут на памятник к десятилетней годовщине.

И Эбби указала на картонную коробку, где под табличкой «$5» лежали наклейки на бампер. На каждой наклейке среди молитвенно сложенных рук, распятий и ангелов выделялся слоган, официальный предсмертный хрип Блисса: «ПОМНИМ ПЯТНАДЦАТОЕ НОЯБРЯ». Ева ненавидела эту фразу, ее трескучую, оруэлловскую интонацию. И придуманный оргкомитетом «Пятнадцатое ноября» памятник был просто отвратителен.

Мать одного из погибших прислала ей эскиз памятника: четыре железных креста, смутно напоминающие знаменитые перекрещенные балки, найденные после терактов во Всемирном торговом центре. Четыре креста, олицетворяющие четырех убитых. Ну а как быть с Евиным сыном? Может, удостоить его половины креста? Оставить только горизонтальную балку? Оливер ведь наполовину еврей.

– Годовщина, да? Есть повод отметить?

– Они делают хорошее дело. Сохраняют воспоминания.

– Вот честно, Эбби, весь город – это памятник. Зачем нам еще один?

На этот раз Эбби пожала плечами с некоторым трудом.

– Ева… – Эбби потерла мочку уха. – Ты не одна в своем горе.

Эбби произнесла это своим мягким, по-христиански утешительным голосом, но, разумеется, Ева понимала, что в ее словах кроется упрек. Эбби имела в виду небольшое войско из скорбящих родных, друзей, учителей и соучеников, официально называемое «Семьи Пятнадцатого ноября», которому и принадлежала идея грандиозного памятника. В основном группу составляли родители. Почти все младшее поколение исчезло из этих мест, надеясь (как полагала Ева, да и кто мог их в этом обвинить?) оказаться как можно дальше от той ночи – и географически, и психологически.

Вернувшись в машину, Ева полезла в коричневый бумажный пакет за таблетками и обнаружила, что Эбби Уолкотт подложила ей наклейку на бампер в подарок. ПОМНИМ ПЯТНАДЦАТОЕ НОЯБРЯ. Как будто хоть кто-нибудь здесь мог о нем забыть. Как будто они вдвоем с Оливером не были заперты внутри этой даты. Как будто все вопросы о той ночи, все, что Ева знала или так никогда и не узнала о произошедшем с ее сыном, могло когда-нибудь померкнуть, превратившись в прошлое. ПОМНИМ ПЯТНАДЦАТОЕ НОЯБРЯ. Ева так многое хотела бы не помнить. Вся ее прошлая жизнь валялась, разбитая и перепачканная, на полу в том школьном кабинете. Почему? Она так старалась не думать об этом, пыталась ограничить свои тревоги лишь пространством палаты, где находилась четвертая койка, но сейчас, почти десять лет спустя, этот вопрос был все еще с ней, в этой комнате, неотступно, каждый день.

Глава третья

Сколь-нибудь значимых ответов у Евы не было. Ей было известно ровно то же, что и всем остальным. Пятнадцатого ноября в 21:09, во время Осеннего бала в муниципальной школе Блисса, двадцатиоднолетний выпускник этой школы Эктор Эспина – младший, тощий, бритоголовый юноша, густо татуированный и с запавшими глазами, припарковал свой пикап у задних дверей школы и вошел в здание с боевой винтовкой типа AR-15, которую приобрел на выставке огнестрельного оружия в Мидленде. Он направился не в спортзал к танцующим, где мог бы устроить масштабную мясорубку, а в один из ближайших к задней двери кабинетов, где члены театрального кружка готовились выйти на сцену и исполнить свою традиционную подборку испаноязычных хитов. Выжившие ученики из того кабинета утверждали, что, прежде чем вскинуть винтовку, Эктор не произнес ни слова. Ужас усугубляла стремительность произошедшего: все длилось менее минуты. Спустя шестьдесят секунд троих ребят и Реджинальда Авалона не стало. Выйдя из кабинета, Эктор столкнулся с еще одним учеником – вдали от всех увеселительных мероприятий. Что делал там Оливер? Ева знала, что это бессмысленный вопрос, хотя неразумный вопрошатель в ее душе никогда не переставал его задавать. Ева пыталась принять случившееся как непреложный факт: Эктор увидел Оливера, прицелился и убил будущее ее семьи.

Может быть, Эктор планировал проливать кровь и дальше, уже в спортзале; а может, его чудовищная миссия на этом была завершена. Никто никогда не узнает этого, потому что в тот момент, когда Эктор шел по коридору к центральному входу, за одной из ионических колонн портика затаился вахтер по имени Эрнесто Руис, в тот вечер работавший сверхурочно. Когда Эктор проходил мимо, Эрнесто выскочил из своего укрытия и в последовавшей потасовке сумел вырвать из рук парня винтовку. Эктор умчался прочь, но – как выяснилось впоследствии – не безоружным. В тот вечер за поясом джинсов у него было еще одно орудие – тупоносый кольт сорок пятого калибра, который Эктор утащил из-под кровати своего отца.

Техас – штат, где так много людей было повешено и расстреляно, – и по сей день часто и с гордостью выносил смертные приговоры, но в тот раз, стоя на крыльце школы, Эктор сам позаботился о приговоре и его исполнении: приставил к своему лбу дуло отцовского пистолета, нажал курок и оставил город разрывать себя надвое вопросами без ответа.

В первые недели после губернатор назначил следственную группу – кучку местных чиновников в дешевых костюмах – расследовать дело независимо от ФБР. Большую часть того, что обнаружила эта группа, город знал и без них: Эктор Эспина – младший был мелким наркоторговцем и сыном Эктора Эспины – старшего, беспаспортного дворника мексиканского происхождения. Выступая по телевизору в новостях, друзья и соседи Эспины – старшего старались дистанцироваться от младшего. «Психопат», «с головой не дружил», «нищеброд», «одиночка» – такие диагнозы они предлагали. «Угрюмый», «злобный» и «рос без матери» было единственное объяснение, данное самим Эспиной-старшим. Но в тот год вдоль границы все чаще случались вспышки насилия, в то лето депортировали множество людей, в ту осень напряжение неуклонно росло, а возле блисской школы происходили стычки – так что некоторая часть белого населения округа поспешила сделать немедленные выводы.

– Хватит с нас этих полоумных, которые пролезают к нам через границу со своим оружием и наркотиками! – сказала Еве Донна Грасс, зайдя к Оливеру всего через несколько недель после. – Необходимо что-то делать. Это наш долг перед нашими детьми. Наш долг.

– Я правда не понимаю, при чем тут наркотики, – ответила Ева.

В то время ее сын еще лежал под трубками – недвижимый, мертвенно-бледный, в искусственной коме, – и Евино свежее горе представляло собой такую громоздкую, взрывоопасную силу, что для нее было подвигом сдержаться и отпустить посетителя целым и невредимым. Однако Ева напомнила себе, что Донна потеряла дочь, и изо всех сил постаралась держать рот на замке.

– А вы знаете, что там на другом берегу делается? – сказала Донна. – Практически война. Бесконечная война. Вы даже не представляете. Из-за этого они все думают, что в отместку можно стрелять в кого попало.

Ева часто-часто заморгала, словно запах немытого тела, исходивший от этой женщины, вызывал у нее аллергию.

– Значит, такова ваша точка зрения?

– Это факт, Ева. Факт! Слышали, что губернатор сказал? Это терроризм.

– Ох, Донна…

Проходили недели, а никто так и не мог придумать хоть какой-то логичный мотив, который привел бы Эктора с его винтовкой именно в этот кабинет, никто не мог объяснить, почему выпускник школы пристрелил всеми любимого преподавателя сценического искусства и его учеников, почему там же рядом оказался и сын Евы. Мистер Авалон – как однажды сказал Еве директор школы Дойл Диксон, в очередной раз навещая Оливера, – никогда ничего не преподавал Эктору. Единственный человек, который мог бы хоть что-то прояснить, – отец Эктора – бесследно исчез.

Но Евино несогласие с Донной мало бы что изменило. На пресс-конференции, которую показывали по телевизору, мускулистый актер второго плана по имени Крэг Армисон, федеральный уполномоченный округа Пресидио от республиканцев, призвал «прижать как следует всех этих нелегалов». Видя неприязнь соседей и понимая, что скоро к ним в дверь неминуемо постучит пограничный патруль, большинство блисских латиноамериканцев разъехались, оставив за собой целые безлюдные кварталы. Даже единственный безусловный герой того вечера, Эрнесто Руис, бежал в более миролюбивый северный штат. Школа после того дня так и не открылась. В начале следующего семестра всех бывших учеников перевели в унылую современную школу в Маратоне. Блисс был типичным для Западного Техаса городком: вся промышленность в нем умерла или должна была вот-вот умереть, и школа была единственным, что еще привлекало в город людей, единственным источником клиентуры для потрепанных магазинчиков и прочих заведений. С закрытием школы Блисс стал стремительно превращаться в очередной город-призрак, корабль без рулевого в древнем испарившемся море пустыни.

«Нет никакого „почему“, – так Ева часто говорила Чарли, говорила себе самой. – В некоторых случаях мы можем только принимать факты». Вопросы были для Евы непозволительной роскошью: первые мрачные прогнозы докторов, ее беспокойство о погубленном будущем Чарли, судьба ее разрушающегося брака, неприязнь, которая разделяла ее город, словно застежка-молния, стиснутые зубы по обеим сторонам. Чтобы Ева смогла выжить, чтобы ее сын смог выжить, необходимо было действовать.

Однажды, спустя неделю после того, как нейрохирурги провели четвертую операцию, доктор Фрэнк Рамбл вывел Оливера из инсулиновой комы и отключил от дыхательного аппарата. И тогда стало ясно, каким жутким существом стал Оливер – мальчик, подсоединенный к жизни с помощью электронных проводов, чьи глаза с пугающей растерянностью мечутся под веками, а руки скрючены, как у тираннозавра. И в это самое мгновение Ева тоже пережила метаморфозу. Позже ей будет казаться, что она в действительности видела, как ее прошлая ипостась покидает ее тело, словно душа с арфой, выходящая из убитого персонажа в каком-нибудь мультфильме. Ева ринулась в коридор к мусорной урне. Невозможно. Это упрямое слово, первое, что пришло ей в голову тем вечером, снова поднялось в ее горле вместе с рвотой. Это невозможно, но только тогда она осознала, что происходило с ней в последние месяцы: непостижимый ужас в действительности стал ее настоящей жизнью. «Нет никакого „почему“», – говорила Ева и все-таки в тот момент не смогла не прокричать этот вопрос в никуда, в стены. «Почему?» Потом она вытерла рот, вернулась в палату и уперлась взглядом в доктора Рамбла.

– И что мы будем делать теперь?

– Теперь? – В его голосе слышалась борьба, стремление успокоить Еву и в то же время сказать ей правду. – Теперь, когда мы сняли его с инсулина, мы можем оценить размер поражения. Но судя по тому, что мы до сих пор наблюдали, – полагаю, нам надо ждать и надеяться на чудо.

– На чудо? – спросила она. Доктор Рамбл пожал плечами.

Оливер, пожалуйста, Оливер, Оливер, пожалуйста, пожалуйста, Оливер, – в течение многих недель жизнь Евы сводилась к этим двум словам, пока она ждала, что взгляд сына остановится на ее лице, что его рот откроется и произнесет свое собственное слово.

Ева редко употребляла слово «чудо» без иронии, но в этот раз все было по-другому. Мир превратился в жуткое и уродливое место, землю поразила порча. Случившееся с ее сыном было какой-то готической историей ужасов, проклятием свыше. И если Ева внезапно очутилась в мире, где на их семью могло обрушиться такое неправдоподобное горе, то почему бы не случиться и обратному чуду? Чудо: с течением времени это слово стало служить ей противоядием от прогнозов, о которых доктор Рамбл и его коллеги говорили все чаще.

Цепляя электроды к голове своего пациента, проверяя его рефлексы ударами резиновых молоточков, эти стареющие врачи с суровостью священников рассуждали о том, что вероятность все уменьшается. Пуля вошла у основания мозгового ствола; вдобавок к структурным поражениям во время второй операции тромб лишил мозг кислорода на целых пять минут. Когда Оливера привезли в приют Крокетта, шансы на возвращение сознания были пятьдесят процентов. Затем вероятность сократилась до тридцати процентов, до десяти, пяти, до десятых долей.

И по мере того как сжималась их надежда, Джед как будто куда-то исчезал. Казалось, он перестал отличать день от ночи. Возвращаясь в самые непредсказуемые часы из своей мастерской, он источал запах пищевых отходов, перегара и чего-то кислого. «Скажи мне, о чем ты думаешь, – взмолилась однажды Ева. – Мы должны об этом поговорить». Были времена – очень, очень давно, – когда их молодой роман казался замечательно эффективным устройством, сияющей машиной, которая могла упаковать Евины прежние горести в слова и истории. Но теперь Джед лишь затянулся своим «Пэлл-Мэллом», так глубоко, что чуть не проглотил фильтр. «Что говорить-то? – спросил он. – Слов больше не осталось». Ева жалела его, она ненавидела его, но и то и другое не имело особенного значения. Значение имело вот что: находиться с ним рядом она не могла.

– Я больше не могу это терпеть, – сказала она ему несколько дней спустя, обводя рукой окутанную дымом мастерскую.

Ева знала: так их брак был устроен всегда. Джед соглашался, успокаивал, согласно кивал. Когда ему объявили об изгнании, он лишь снова кивнул.

А что же до еще одного Лавинга, единственного оставшегося с ней в Зайенс-Пасчерз? Еву охватывала паника от одной мысли о том, чтобы позволить Чарли выйти за ворота их дома, она приходила в ужас, представляя, что ее сын отправится в эту похожую на тюрьму маратонскую школу, будет сидеть в этих слишком светлых кабинетах с одноклассниками, для которых навсегда останется только объектом бесконечной жалости. По ощущениям Евы, всему важному в жизни она научила себя сама, поэтому она решила перевести Чарли на домашнее обучение до окончания школы.

И что бы он ни говорил после, они с Чарли (как ни странно) провели в Зайенс-Пасчерз немало мирных, тихих дней в компании новой вечно пыхтящей собаки Чарли – Эдвины. Им тогда приходилось крепко держаться друг за друга. В ту жуткую ночь, когда священник привел Чарли в больницу, тот шел по коридору, будто передвигаясь под водой, – его быстрые движения стали одурело-медленными, на будто тонущем лице отражалась паника. «Когда мы поедем домой?» – с бульканьем вырвались из него слова, из какой-то темной леденящей глубины. «Скоро», – отвечала она, и спустя некоторое время они действительно вернулись в Зайенс-Пасчерз, но по-настоящему домой они уже не вернулись никогда. Поразительно, но в тот первый год домашнего обучения они говорили «Я тебя люблю», словно дышали.

В один мартовский день доктор Рамбл призвал остатки того, что некогда было семьей Евы, в свой бежево-бирюзовый кабинет, «чтобы принять решение».

– Очень важно, – объяснил доктор Рамбл, вертя в унизанных кольцами пальцах колючку от кактуса в горшке, – чтобы вы не питали иллюзий. Видите ли, порой смерть выглядит не так, как вы ее себе представляете. Очень непросто это говорить, но я чувствую, что должен быть полностью честен с вами. Основываясь на всех наших обследованиях и наблюдениях, проведенных в последние месяцы, мы не видим никаких причин утверждать, что Оливер все еще с нами. И – я понимаю, это самое трудное – вам необходимо спросить себя: хотите ли вы и дальше поддерживать жизнь в его теле?

Ева посмотрела на Джеда и Чарли, но еще долго все хранили молчание. Качнувшись вперед, Ева ухватилась за коленки.

– Ма? – произнес Чарли, и Ева тут же выпрямила спину.

– Ложь! – Ева выплюнула это непрошеное слово, как что-то неприятно-вязкое, исторгнутое легкими. – Это ложь! – закричала Ева доктору. Но тот лишь поджал губы и с удивлением склонил голову набок, словно Ева заговорила на иностранном языке.

В судорожных припадках интернет-поисков Ева нашла несколько историй о таких же пациентах, как Оливер, – пациентах, которым доктора навесили те же безжалостные ярлыки: «стойкое вегетативное состояние» и «синдром ареактивного бодрствования» – и которые тем не менее очнулись от долгого паралича. Ева ухватилась за этот ничтожный – менее одной сотой процента – шанс, что и с ее сыном произойдет подобное чудо, ухватилась, словно за истрепанную веревку, не дававшую ей провалиться во мрак, который уже поглотил ее мужа. Несмотря ни на что, порой ей казалось, что она ощущает во влажной левой руке Оливера нечто большее, чем просто беспрестанное, бессмысленное подрагивание. Доктор Рамбл уверял ее, что это происходит непроизвольно, что это всего лишь замыкание в полностью расстроенной нервной системе. А что произошло, когда доктор Рамбл опять заговорил на тему, поднятую в тот страшный день? «Мы еще думаем», – так множество раз отвечала Ева в течение многих недель и месяцев, не догадываясь, что ее нерешительность становилась решением.

В последовавшие годы пациента на четвертой койке регулярно навещал лишь один посторонний посетитель. Примерно каждые три месяца в палату Оливера своей неторопливой, размашистой походкой вступал мужчина по имени Мануэль Пас. Мануэль был полицейским, капитаном техасских рейнджеров округа Пресидио и жителем Блисса в третьем поколении. В первые месяцы после того, как Ева поселилась в Биг-Бенде, она пару раз сталкивалась с ним на главной улице. Даже тогда он походил на какой-то живой памятник: крупный, стоически невозмутимый техасец из стародавних времен, приятный анахронизм, персонаж из фильма о старом Техасе, когда белые и мексиканские переселенцы дули виски бок о бок в одном салуне. Но теперь он стал для Евы и чем-то большим. Официально он не вел дело (назначенная губернатором следственная группа прибыла в Блисс извне), однако среди всех этих вялых недоумков Мануэль казался единственным, кому было не все равно. «Вот пришел навестить вас, ребята, узнать, как вы поживаете», – солнечно, по-отечески говорил Мануэль.

Остальные чиновники быстренько уехали обратно в Остин, распихав все нестыковки по своим бюрократическим портфелям. Это не был их город. Это был город Мануэля. Город, который теперь уже едва ли заслуживал это наименование, разрушенный вопросами, ответить на которые смог разве что мальчик с четвертой койки. И все же, чем бы Мануэль ни руководствовался, Ева была рада иметь хотя бы одного товарища по надежде. «Что нового?» – спрашивал Мануэль, быстро переводя взгляд на Оливера, как будто от него можно было ожидать ответа.

«Да все то же самое», – снова и снова отвечала Ева.

И вот именно так – как хотелось бы Еве сказать своему младшему сыну – и выглядело настоящее мужество. Даже теперь, даже когда все хорошее ушло из ее жизни, грядущее «чудо» было для Евы не менее реальным, чем любой предмет, который она тайком засовывала в свою сумку. Она потеряла Чарли, уехавшего в колледж, а затем – в Нью-Йорк. Она потеряла все семейное состояние. Джед давно бросил преподавание и с трудом зарабатывал прожиточный минимум за стойкой регистрации на захудалом курорте Лахитас. Она потеряла свой дом, продав ранчо мужа семейству неких Квейдов. Она почти потеряла рассудок. Она потеряла хоть сколь-нибудь определенное будущее. В довершение всего в последние месяцы она потеряла и остаток денег, вырученных от продажи Зайенс-Пасчерз, и еле-еле перебивалась на крохотном пособии, назначенном губернатором жертвам трагедии, и на корректорских подработках для компании «Божественный свет» – местного издателя библейских историй для детей, в которых Ева исправляла запятые, двоеточия и многословные проповеди.

Два месяца назад, когда Ева чувствовала, что ее жизнь приближается к новой кризисной точке, доктор Рамбл вновь пригласил ее в свой уставленный мини-кактусами кабинет. Вместе с доктором еще один человек – бородатый, похожий на хорька – поднялся ей навстречу. Это оказался профессор Александр Никел, приехавший из далекого Принстонского университета, чтобы рассказать Еве об «очень интересной возможности».

Интересная возможность представляла собой созданный профессором Никелом новейший аппарат фМРТ, с которым тот собирался гастролировать по стране, исследуя случаи вегетативного состояния. Визит в приют Крокетта был частью его розыскной деятельности.

– Мы собираемся изучить, – сказал Никел бесстрастно, словно выступая с лекцией перед коллегами-медиками, – в какой степени сокращается и деформируется мозг в результате его гибели. Мы искали таких пациентов, как Оливер, но они на дороге не валяются.

– Не валяются, – повторила Ева.

– Я имею в виду, – профессор Никел ухватился за свой коротко подстриженный ус, словно нащупывая несуществующий закрученный кончик, – что такие пациенты – большая редкость.

– Сокращается и деформируется? – переспросила Ева.

– Да, в мозгу наблюдаются поразительные структурные изменения…

Дальше Ева потеряла нить, но слушать ей и не требовалось. Такой прилежный исследователь, как она, не мог не узнать о новом виде фМРТ, который показывает неврологические процессы на микроскопическом уровне; и, разумеется, она знала, как ссыхается в бездействии мозг вегетативных пациентов. В первые месяцы среди множества ЭЭГ и анализов Оливера несколько раз обследовали с помощью более ранней версии этого аппарата. По словам потасканного главврача, все результаты демонстрировали, что мозговая деятельность Оливера свелась к базовым функциям, к мозжечку, к так называемому рептильному мозгу – лишь тусклая лампочка дендритного света прямо над спинным мозгом заставляла сердце биться, а легкие дышать. Когда доктор Рамбл направлял в глаза Оливера луч фонарика, зрачки почти не расширялись; когда доктор растирал Оливеру грудину, тот не пытался оттолкнуть его руку. «Что-нибудь? Что-нибудь изменилось?» – умоляюще спрашивала Ева множество раз.

– Если честно, все это я делаю только ради вас. Этот спектакль никому не идет на пользу.

– Спектакль? Вы серьезно?

– Конечно, – ответил доктор. – Если хотите, вы можете спросить мнение другого специалиста. Могу дать вам направление в центр по изучению мозга в Эль-Пасо, только предупреждаю, он не из дешевых.

Почему Ева тогда не настояла? Да, ей это было не по карману, но, разумеется, причина крылась в другом. Настоящая, невысказанная причина: в то время как Оливер проводил месяцы и годы без каких-либо обследований, у Евы сложилось что-то вроде персональной религии на основе идеи, что врачи были недостаточно профессиональны, религии, которая росла из этого непокорного слова «чудо». Как будто, покуда Ева могла верить, что мозговые структуры остались целы, мозг каким-то чудесным образом продолжал существовать. Ева понимала: новая фМРТ, возможно, наконец заставит ее увидеть то же, что видели, глядя на Оливера, врачи. Не заточенный умоляющий разум, не глаза Оливера, судорожно ищущие выхода из нейроволоконной чащи. А лишь сократившуюся в десять раз поломанную нервную систему.

И все же бессчетное число раз Ева говорила себе, что скоро потребует новых обследований на усовершенствованных аппаратах, которые отражают нервную активность куда точнее, чем неуклюжие, устаревшие машины, используемые в их маленькой скромной окружной больнице.

«В следующем месяце», – говорила она себе и иногда даже отмечала в своем календаре дату: вот, такого-то числа она позвонит. Но следующий месяц наступал и проходил, и всегда возникало множество причин, почему дело надо отложить еще на месяц: у Оливера воспаление легких, не хочется таскать его по такой жуткой жаре, у нее самой слишком много работы с корректурой, материальное положение особенно плохо. Ева переносила и переносила дату, и в конце концов эти переносы превратились для нее в какую-то суеверную привычку, своеобразный ритуал. Чем дольше она медлила, чем страшнее представлялись потенциальные результаты сторонней консультации, тем невыносимее становилось для Евы ее назначить.

И вот наконец почти через десять лет после страшного происшествия, сидя с доктором Рамблом и его гостем из Принстона, Ева поняла, что вере, вокруг которой она выстроила свою жизнь, пришел конец. Десять лет: эти слова стучали у нее в виске, словно дополнительный пульс.

– Ева, – сказал доктор Рамбл, после того как профессор Никел, довольный собственной осведомленностью, закончил свое выступление, – я считаю, что глупо было бы упустить подобную возможность. Вероятно, мы мало чем поможем Оливеру, но если профессор хотя бы сумеет лучше понять других таких, как он, – зачем нам отказывать?

«Потому, что последняя надежда – это все, что у меня осталось», – не сказала Ева.

– Наверное, вы правы, – сказала она, и доктор Рамбл с облегчением погладил тыльной стороной руки свою козлиную бородку.

– Вот только, – добавил профессор Никел, – нам требуется также согласие вашего мужа.

На обороте визитки профессора Ева записала телефонный номер Джеда.

– Это я предоставлю вам, – сказала она.

Глава четвертая

Государственный приют Крокетта представлял собой двухэтажный гипсовый куб за пеленой пыли и роем насекомых, что разбивались о ветровое стекло Евиной машины. Средоточие всех ее мыслей, забот, надежд и атеистических молитв издалека выглядело до смешного крохотным и незначительным. Аванпост на Марсе. А сын ее пребывал на аванпосте аванпоста – единственный на данный момент пациент с травмой головы в противовес остальным, страдающим стандартными когнитивными расстройствами: альцгеймером, паркинсоном, атрофией мышц, аневризмой и инсультом. Оливер был моложе прочих пациентов по меньшей мере лет на сорок. По нескольку раз в неделю к дверям приюта подъезжала карета скорой помощи, чтобы отвезти очередного старца в отделение реанимации Альпины или Маратона.

Но в этот день у бокового входа в приют стояла другая машина, значившая гораздо больше своих скромных размеров, – фургон профессора Никела, похожий на передвижную станцию для сбора донорской крови, с логотипом Неврологического центра Принстона. Ева потянулась, чтобы отстегнуть ремень безопасности, и боль в пояснице прострелила картечью от копчика до лопатки.

Ева не стала сразу вылезать из Голиафа, а чуть помедлила, чтобы пропустить некую особу, проходящую перед ее ветровым стеклом. Покачивая бедрами и неуклюже семеня, Марго Страут, в своем новом жакете с пышными плечами и цветочным узором, с болтающимся на шее золотым крестом, сделала вид, что не заметила сидящую в машине Еву.

Марго Страут – психолог-логопед, трижды в неделю приходившая в приют, чтобы научить больных деменцией нескольким словам для общения с родственниками и санитарами, – в этом сияющем унылом заведении считалась почти святой. Она была потоком безжалостного света, христолюбивой дамой с по-театральному чрезмерным макияжем, чьи хвойные духи поражали, словно химическое оружие, а волосы вздымались к небесам. Согласно истории, которую эта женщина много раз рассказывала Еве, когда-то Марго была матерью-одиночкой, растившей Кору, девочку с серьезными врожденными нарушениями. Из-за умственной неполноценности Кора так и не начала говорить до самой своей смерти в возрасте четырех лет, так что теперь всем работникам и посетителям приюта, в том числе Еве, Марго бесконечно твердила о своем «призвании», о том, что она «возвращает голос безгласным».

А что же до самого безгласного из всех пациентов приюта? Примерно семь лет назад Марго в конце концов согласилась уделить Оливеру немного времени. «Судя по тому, что говорит доктор Рамбл, – сказала она Еве, – вам не стоит надеяться, что психолог-логопед сможет принести тут какую-то пользу. Но поверьте мне, Ева, я знаю, что значит найти человека, который хотя бы попытается что-то сделать. Видели бы вы, как я донимала докторов по поводу Коры!»

На следующей неделе Марго принялась за работу возле четвертой койки. Она провела с Оливером девять часов – и все эти девять мучительных часов Ева сидела в приемной, и надежда, словно пестик, билась о камень ее скептицизма, зажимая в тиски желудок. Страховка Оливера позволяла до жестокости мало, так что Марго работала бесплатно, и Еве не хотелось ей докучать. Но, заглянув в палату Оливера через маленькое окошко, Ева была неприятно удивлена, увидев, что Марго называет «попытаться что-то сделать»: казалось, она просто тихо разговаривает с Оливером, легонько прикладывая руки к его телу, изучая его подергивания своими пальцами. И по окончании всего лишь одного дня Марго подтвердила диагноз врачей.

«Боюсь, это просто непроизвольные мышечные сокращения, – сказала она с невыносимым сочувствием. – Он не контролирует свое тело. Мне очень, очень жаль».

«Всего один день – и вы уже сдаетесь!»

«Нет, – возразила Марго. – Я не сдаюсь. Просто это правда. И я по собственному опыту знаю, что принять правду – самое трудное».

Автоматические двери, ведущие вглубь гипсовой коробки, с глухим шипением распахнулись перед Евой. Увидев лицо ожидавшего ее там человека, она обомлела.

– Джед.

Почти год Ева не видела мужа и теперь едва сдержала возглас изумления – так изменился он за это время. Комбинезон Джеда был забрызган краской и грязью, застывшее, сморщенное от солнца лицо напоминало чучело пустынного животного в музее. Она смотрела на человекоподобную оболочку: поджатые губы, беспокойные красные глаза, мешковатые щеки покрыты алкогольным румянцем, желтые пальцы дрожат.

– Ева.

Он встал и направился к ней, протягивая руки, чем поразительно напомнил логотип приюта, украшавший фасад цвета лейкопластыря. От Джеда остро пахло чем-то кислым; Ева почувствовала прикосновение поредевшей щетины к своей щеке. К Евиной досаде, ее глаза наполнились слезами.

– Вот уж не думала тебя тут увидеть.

– Конечно же, я пришел. С трудом дождался этого дня. Даже не верится, что он наконец настал, – глухим голосом сказал Джед.

– И мне не верится.

Значит, вот таким было это двадцать второе июля. Совершенно таким же, как любой другой знойный летний день, – до ужаса обыденным. Ничто и никто, кроме ее мужа и этого фургона, не намекало, будто что-то должно произойти. Еве казалось отвратительным, что Джед явился сегодня с таким видом, словно всегда был ей соратником. Нет, он был чужаком.

Но самым неприятным было то, что несколько раз Ева осторожно пыталась распахнуть давно заколоченные ворота их брака. В первые годы после отъезда Чарли в колледж Ева время от времени звонила Джеду и приглашала его приехать в приют, как будто мужу требовалось специальное приглашение, как будто они условились, что их сын теперь принадлежит только ей. Возле койки Оливера Джед всегда превращался в растерянную, заикающуюся, слезливую развалину. Садился он всегда поодаль, словно паралич сына мог быть заразен. «Какой ужас, господи, какой ужас», – повторял он, словно все случилось только что. И все-таки, когда часы посещения заканчивались, Ева всегда приглашала Джеда к себе на ужин в «Звезду пустыни». На ужин – ха-ха. До еды дело доходило редко.

Зачем? Пыталась ли она таким образом отменить свой поступок, совершенный до, когда она повернулась к мужу спиной? Нет, ей просто хотелось отрешиться от происходящего. Ради нескольких коротких, беспорядочных минут, когда она наконец ни о чем не думала и ее пустая голова была просто звенящим колоколом. Но потом они снова возвращались в свою стареющую оболочку, в свои потасканные роли, которые уже много лет исполняли в семейном театре Лавингов: молчаливый Джед, скептичная Ева. После каждого из десятка подобных «ужинов» ее муж вел себя, как те охранники с бычьими глазами, и никогда не пытался выпытать у нее, как она теперь живет, какие у нее теперь отношения с Чарли, какие беседы она ведет со своим безмолвным сыном. Не пытался расспросить о жизни, такой невыносимой, что порой, крутя обручальное кольцо на пальце, Ева с удивлением вспоминала, что все еще замужем.

И сейчас, сидя на жестких креслах в ожидании профессора Никела, Ева с Джедом хранили молчание. Ева чувствовала, как глубоко внутри возбуждение после кражи и страх перед предстоящей встречей боролись между собой, и в ее глотке поднимался горячий столб. Ее всепоглощающий ужас вбирал в себя все вокруг: броские игрушечные цвета старых киноафиш на стенах, ярко одетую девушку-администратора Пегги, печатающую что-то на компьютере, хриплое жужжание кондиционера, старинную подкову, подвешенную над входом на счастье. Не в состоянии выносить молчание ни секунды дольше, Ева указала на ядовито-фиолетовые брызги на джинсах Джеда.

– Где ты вообще берешь такую краску? – спросила она.

– А, это не краска.

– Нет?

– Не-а. Это кровь хипстера. Оказывается, если забить хипстера до смерти, он истечет кровью в палитре восьмидесятых.

– Ха-ха.

Шутки о хипстерах из Марфы были излюбленным коньком Джеда, словно он старался доказать Еве, что отличается от всех этих неопределенно-творческих бездельников, с которыми жил в одном городе.

– А знаешь, как утопить хипстера? – продолжал Джед. – Заставить его плыть по течению.

– Ну ладно, хватит.

Улыбка Джеда стала немного слишком широкой, превратившись в ряд стиснутых зубов, сквозь которые он процедил:

– Извини.

Дверь в приемную чуть шевельнулась, но так и не открылась.

– А вообще, знаешь что? – сказал Джед. – Иди ты к черту. Нечего мне указывать, как мне со всем этим справляться.

Джед имел обыкновение так напряженно улыбаться, когда злился. Ева с серьезным видом кивнула, обрадованная и немало удивленная его гневом – признанием значительности сегодняшнего дня.

– Сам иди к черту, – ответила Ева слишком громко.

Подняв глаза, она увидела, что пухленькая, густо напудренная девушка за стойкой ухмыляется, и по ее веселым глазам было понятно, что она непременно расскажет своим коллегам об этом кратком диалоге.

О, Ева знала, что они думали о ней, все эти няньки и сестры. Но она проводила возле четвертой койки по четыре часа в день, шесть дней в неделю, и с точностью до минуты помнила расписание назначенных Оливеру процедур. И что ей полагалось делать, если сестры на полчаса позже положенного подсоединяли пакет с питательной смесью к зонду, – не обращать внимания? Нужно ли было смолчать, когда калоприемник переполнился, заливая Оливеру живот? Может быть, не следовало поднимать шум, когда по недосмотру персонала у Оливера так нагноились пролежни, что начался жар и через насквозь промокшую рубашку виднелась его сероватая кожа? Нужно ли было молчать о неподстриженных ногтях, которыми Оливер мог себя расцарапать? А о проблеме с кровообращением, из-за которой его пальцы на руках и ногах леденели и вот-вот грозила начаться гангрена? «Скажите мне, – не раз спрашивала Ева старшую медсестру Хелен, – вы считаете, что я должна просто молчать?»

«Ну, могу только сказать, – в очередной раз отвечала Хелен в этом многолетнем споре, – что больше никто у нас так не скандалит».

Но они почти никогда и не появлялись – все эти дети и внуки стариков с деменцией и инсультников, которые, что-то бессвязно бормоча, катались по коридорам в своих инвалидных креслах, облаченные в больничные сорочки. Наблюдая за этими редкими визитами, которые происходили только по праздникам и порой по выходным, Ева начала догадываться, в чем заключается истинное предназначение этого заведения.

Приют Крокетта, поняла Ева, был местом, куда люди в определенных затруднительных обстоятельствах могли поместить груз своей вины. Если инсульт, травма головы, паркинсон или альцгеймер поражает мозг, но присоединенное к этому мозгу тело продолжает существовать, – что тогда делать родным? Места вроде приюта Крокетта позволяли людям совершить трусливую разновидность отцеубийства, матереубийства, братоубийства, сестроубийства: перепоручить заботу о своем близком учреждению, сказать себе, что ты сделал все, что в твоих силах, и предоставить какой-нибудь инфекции в молчаливом равнодушии завершить то, на что у тебя не хватило духу.

Нет, Ева не позволяла себе подобной трусости. Она совершенствовала скептическое выражение лица и никогда не награждала медсестер и докторов благодарностью, если те просто выполняли назначенные предписания. Ева явственно ощущала, что ее неотрывный, умоляющий взгляд посылает дополнительный, более мощный электрический ток всем этим приборам, что именно ее немигающие глаза позволяют машинам пикать и пыхтеть и поддерживают в Оливере жизнь. Если она отведет взгляд от подрагивания его зрачков, от биения этих тонких, словно тростинки, рук, от желтушной бледности лица, то зонд сломается, заражение от пролежней распространится до сердца, и Оливер ускользнет от нее.

Для докторов и медсестер Оливер был просто пациентом на четвертой койке, которому надо было менять постельное белье. Только Ева теперь боролась за настоящего Оливера, которого никто из них не мог знать. За мальчика, любившего Боба Дилана, стихи, научную фантастику и сказки. Мальчика, который всегда требовал, чтобы все остановились полюбоваться закатом, даже самым заурядным.

Однажды в старом выпуске шоу Опры Уинфри Ева услышала рассказ вдовы одного из погибших в башнях-близнецах; по словам этой женщины, самым тяжелым для нее были разговоры, которые она продолжала мысленно вести с мужем, «словно он все еще рядом – пока я не вспомню, что его нет». Ева делала то же самое, с той разницей, что разговаривала она вслух. Она следила за творчеством любимых писателей и режиссеров Оливера и зачитывала ему отзывы на их книги и фильмы. Она старалась держать Оливера в курсе новостей – и местных, и международных. Она пересказывала ему свои редкие телефонные разговоры с Чарли в мельчайших подробностях.

Безмерность материнской веры заключалась в том, что Ева действительно представляла, а потом и верила, что Оливер отвечает ей по ту сторону дрожащих стенок черепа.

Когда однажды во время необычно мирного телефонного разговора она поделилась этой мыслью с Чарли, тот ответил, что ничуть не удивлен.

– Серьезно? – переспросила она. – Тебе тоже так иногда кажется? Тогда почему ты не навещаешь его? Почему ты?..

– Я имею в виду, Ма, что не удивлен тем, что ты можешь разговаривать, не беспокоясь об ответе. Я, так сказать, на собственном опыте имел дело с этим явлением.

– Понятия не имею, о чем ты.

– Это твоя манера, – сказал Чарли. – Когда тебе не хочется что-то признавать, ты начинаешь говорить и говорить без остановки, как будто разговором можно вызвать к жизни другой мир.

– О боже, опять.

– Поверь мне, Ма, я устал не меньше твоего. Но может быть, хоть раз в жизни ты попытаешься послушать? Может быть, раз в жизни спросишь меня о моей жизни? Может, тебе будет интересно узнать, что я могу рассказать?

Этот разговор окончился так же, как и почти все разговоры с Чарли, то есть молчанием: по линии передавалась лишь дрожащая тишина, пока Ева не попрощалась под каким-то выдуманным предлогом. Хотя сейчас все было иначе, жизнь протекала по прежним старым шаблонам. Мать не выбирает себе любимчиков добровольно, но что она может поделать, если один ребенок ей ближе, чем другой, что она может поделать, если только один унаследовал ее узкие щиколотки, ее эльфийские уши, ее кудри? В мире существовали люди, подобные Еве и Оливеру, – люди, знавшие: чтобы выжить, необходимо постоянно размышлять и подвергать сомнению легкодоступные идеи; и существовали такие, как Чарли и Джед, – они двигались по жизни, словно ночью в автомобиле, никогда не видя дальше сумрачного света фар, слепо доверяя темным дорогам этого мира. Если и было какое-то утешение в этом худшем из дней, то это перспектива позвонить Чарли. И каким бы ни оказался результат, Ева надеялась, что он позволит призвать ее сына домой, показать ему, в каких обстоятельствах он ее оставил.

Дверь наконец-то распахнулась. Профессор Никел внимательно посмотрел на свои бумаги – потерявший дорогу путник, сверяющийся с картой:

– Мистер и миссис Лавинг?

– Сейчас? – выговорила она скрипучим шепотом, похожим на беззвучный крик из ночного кошмара.

– Ну… – Никел уже пятился назад к двери. – Торопиться не стоит. Мы еще не завершили подготовку.

– Ева, – произнес Джед, но она уже вскочила и со всех ног помчалась в дамскую комнату. Еще секунда – и она бы не успела. Утром она не смогла ничего съесть, и сейчас в безукоризненно чистый унитаз из ее рта вытекло лишь несколько капель охристой кислоты. Дело в том, что во всех «чудесных» историях, о которых читала Ева, пациент в строгом смысле не приходил в сознание. Почти во всех случаях новый доктор или ученый просто обнаруживал, что все это время больной и так находился в сознании, что ему просто поставили неправильный диагноз из-за устарелой аппаратуры или некомпетентности врачей. А что за врачи работали в приюте Крокетта? Что представлял собой доктор Рамбл?

Опустившись на сине-серый кафельный пол, Ева щелкнула замком своей сумки и нащупала успокаивающий предмет, отчасти надеясь, что на самом деле все-таки не украла его со стола Рона Тауэрса. Но вот он в ее руке, этот поблескивающей новенький телефон – по сути дела, один сплошной экран, на котором вспыхнула картинка: Рон борется с пухлым десятилетним мальчиком, напоминающим Рона лоснящимся красноватым лицом. Интересно, обнаружил ли уже Рон пропажу? Ева задумалась, как бы тайком вернуть телефон обратно. Но куда соблазнительнее была неотвязная мысль об оживших руках сына, которые что-то нажимают на гладкой стеклянной поверхности. «Блин, сколько же я пролежал в отключке?»

Ева опустила телефон обратно в сумку. Поднявшись с кафельного пола, провела ладонями по серой полиэстровой материи своего делового костюма. Умылась, прополоскала рот пригоршнями воды, но так и не смогла побороть сухость в глотке.

Вернувшись в приемную, Ева кивнула профессору Никелу и доктору Рамблу, и те повели ее и Джеда на парковку, к фургону с аппаратом фМРТ, куда уже переместили Оливера. Преодолевая этот краткий промежуток асфальта, Ева постаралась впитать в себя окружающий пейзаж: безучастную громадность просторов, очертания далеких гор, окутанных лиловой, словно бы прохладной дымкой. Вслед за Джедом Ева вошла в серую кабину трейлера, где за плексигласовой перегородкой виднелся аппарат фМРТ.

На протяжении последних десяти лет Ева наблюдала, как машины порабощают тело Оливера. Они захватили его пищеварительную систему, мышечную, мочевыделительную. И теперь, пока тело ее сына, подрагивая, въезжало в гудящее пластиковое отверстие аппарата, Еву посетила безумная и страшная мысль, что трансформация вот-вот завершится. Словно в тот момент, когда ключ к сознанию Оливера придет в соприкосновение с аппаратом, тот выдаст голографическую картинку, лицо волшебника из страны Оз, который наконец-то заговорит с Евой.

Но нет, Оливер был уже внутри машины, электромагнитные волны пронзали его черепную коробку, и для докторов он оставался просто сотрясаемым судорогами бесчувственным телом, бездушным объектом исследования. Под гудение мощных компьютеров профессор Никел объяснил Еве и Джеду, что произойдет дальше. Он указал на экран, куда проецировалось изображение человеческого черепа в профиль. Череп Оливера – мать узнала его мгновенно, даже виртуально расчлененный надвое.

Ева бросила взгляд на экраны технического персонала. Ей было сорок девять, она была матерью жертвы с обширной травмой головы и смотрела на результаты фМРТ; и в то же время ей было сорок, она несла выстиранное белье через дом в Зайенс-Пасчерз вечером пятнадцатого ноября, как вдруг ее внимание привлекло дрожащее, подсвеченное тревожными огнями изображение блисской школы. Сейчас развалина, оставшаяся на месте мужчины, за которого Ева когда-то вышла замуж, прикоснулась к ее руке, но в то же время Джед говорил с ней по телефону, много лет назад. «Ева», – так начинался вопль, мало похожий на человеческий, вопль животный, агонизирующий.

«Что? Что такое? Говори! Что случилось?»

Она пыталась не замечать тикающие часы этого мира, но время представляло собой досадную, неоспоримую математику, ряд царапин на тюремной стене, которые Ева, не в силах удержаться, пересчитывала на ощупь в темноте. Уже 3537 дней Оливер был заперт в своем теле. Склонившись к плексигласовой перегородке, Ева почувствовала, что хватает Джеда за плечо, ставшее более дряблым, но до боли знакомое своей округлостью. Ева прижала его руку к животу.

И по какой-то странной причине именно тогда в ее разум просочилось воспоминание, выбравшись, будто червь, из-под плотного грунта, который Ева когда-то набросала сверху. Она увидела это по телевизору, сидя в больничной приемной в один из самых ужасных дней после. Среди нарезки кадров с полицейскими и плачущими школьниками был один-единственный крупный план: девушка, которую Ева однажды видела в Зайенс-Пасчерз. Только двоим ребятам из театрального кружка удалось выйти из той комнаты целыми и невредимыми: Элле Брю – она спряталась за учительским столом, – и той, кого Ева видела на экране. Ребекка Стерлинг, тихая девушка с золотисто-каштановыми волосами, медленно удалялась куда-то за школу, во мрак, не отвечая на вопросы журналистов. Ребекка Стерлинг покидала сцену жестокого насилия, которое унесло жизни ее одноклассников, растворяясь среди теней парковки.

Больше Ева ее не видела. Какие бы вопросы ей ни хотелось тогда задать Ребекке, та унесла их с собой во тьму – и в бесконечность последующих лет. И все же случившееся в тот вечер и то, что происходило прямо сейчас в аппарате фМРТ на парковке приюта Крокетта, – эти два дня, по неизвестной науке причине, слились в одну секунду, в один вопрос, по-прежнему остававшийся без ответа. Почему? Несмотря на свои яростные возражения, несмотря на то, что разумом она все понимала, Ева не могла не чувствовать, что наконец-то стояла на краю какой-то огромной нездешней бездны, что вплотную приблизилась к ответу на вопрос, почему безжалостная судьба выбрала ее семью. То пятнадцатое ноября и это двадцать второе июля, почти десять лет спустя, соединяла безмерная тяжесть одной из тех черных дыр, которые когда-то так восхищали Джеда, и дыра эта разрушала время и расщепляла Евино тело атом за атомом. Был ли по ту сторону свет? Было ли по ту сторону хоть что-нибудь? Даже теперь, глядя на мозг сына на экране, Ева не понимала: позволительно ли ей надеяться, ради себя самой, что исследование что-то покажет, или будет лучше, ради ее сына, чтобы оно не показало ничего?

Профессор передал Еве большой радиомикрофон, присоединенный к проводам, тянущимся за перегородку к Оливеру. Она сжала руку в кулак, постаралась набрать в грудь побольше воздуха, чтобы вымолвить слово. И когда Ева заговорила, получилось очень громко:

– Оливер!

Оливер

Глава пятая

Оливер! Выстрел в пустоту.

Оливер, когда тебе было двенадцать, ты нашел в библиотеке и принес домой книгу о Филиппе Пети и его проходе по канату, натянутому между башнями-близнецами. Помнишь? Тебя особенно впечатляла техническая сторона дела. Расстояние между башнями было большим, и просто перебросить через эту пропасть канат, весящий 450 фунтов, Пети не мог. Сперва он использовал леску: прикрепил ее к стреле, которую затем пустил на крышу соседней башни. Когда леска соединила здания, Пети и его команда наложили на нее более толстый шнур, затем веревку, затем канат и наконец смогли натянуть стальной трос, который и позволил Пети шагнуть в небо.

Оливер: одно-единственное слово, но твои родные сразу чувствовали, как туго натягивается шнур, как возникает мост через бездну, как тянущаяся к тебе ниточка обрастает подробностями. Завиток твоих волос – словно огненная вспышка на голове. Мечтательный, отсутствующий вид, когда ты сидел за ужином. Милая подростковая застенчивость, из-за которой каждый твой шаг мог стать неуверенным, словно извиняющимся сам за себя. Семнадцатилетний мальчик, незаметный в школе, снова становился видимым.

И не только родные приходили к твоей постели, чтобы попытаться вернуть тебя к жизни, назвав твое имя. «Оливер», – говорили жители твоего городка, склоняясь над тобой: заплаканная, неуклюжая миссис Шумахер; поглаживающий усы Дойл Диксон; благочестивая миссис Уолкотт; пара хромых, переживших ту ночь; несколько ковыряющих прыщи одноклассников. Однажды к тебе зашел даже Эктор Эспина – старший. Он вглядывался в твое тело, словно в темноту, к которой его глаза никогда не привыкнут.

Разумеется, большинство из этих людей едва тебя знали, так что к твоей койке их приводило не только горе. Их приводил все тот же вопрос: Почему? И хоть ты и не мог ответить, но все же им удавалось почувствовать связь с тобой, взваливая на себя тяжесть мелких деталей, которые им запомнились. Миссис Шумахер говорила о твоем стихотворении: «Я так и не сказала тебе, как прекрасно…» Дойл Диксон бормотал что-то о твоем первом дне в подготовительном классе, когда ты подарил ему найденную где-то старую подкову. Одноклассники почти ничего не говорили. Они просто смотрели и смотрели, вспоминая, как опасливо ты сторонился школьной толпы; гадая, не было ли твое уединение своего рода пророчеством. «Оливер», – повторяли они вновь и вновь, и, хотя ты не смог бы откликнуться, каждый из посетителей явственно ощущал: объяснение всему существовало где-то там, в далекой неприступной башне твоей памяти.

Команде Пети потребовался час для того, чтобы натянуть несколько веревок и установить трос, по которому тот смог пройти от одного здания к другому. Твоим родным и жителям твоего города потребуется гораздо больше времени. Им потребуется десять лет. Но вот наконец, Оливер, ты оказался в этой расколотой надвое истории; ты делаешь первые робкие шаги в бездну. Стоит сентябрьский вечер, и ты входишь в свою собственную новую главу.

Это было девятого сентября, всего лишь чуть больше двух месяцев до. Твои глаза блестели, отражая потоки света. Тысячи огней высоко над стадионом Блисса освещали первый футбольный матч «Блисских ягуаров» в том сезоне, который, как выяснится потом, станет для команды последним. Но тогда, разумеется, никто не мог знать об этом. «Ягуары» в тот вечер выиграют. И не было никаких причин подозревать, что хорошие времена не будут длиться вечно.

Более трех недель прошло с того вечера, когда Ребекка побывала на вашем семейном ранчо. И вот – девятое сентября, искусственный вечерний свет и ты – нескладный старшеклассник, бегающий вверх-вниз по бетонным ступенькам, на твоей голове бумажная шапочка-конверт, на ремне – поднос с арахисом и стаканчиками с надписью «Coca-Cola». По-настоящему мучительная работа для такого мальчика, как ты, который всегда хотел оставаться в тени. Но члены каждого школьного кружка по очереди торговали на матчах закусками и напитками, чтобы подзаработать немного на свои нужды, и в этот раз эта задача выпала тебе – добросовестному президенту клуба юных астрономов.

Согласно статье из старого номера «Сайентифик америкэн», которую Па вырезал и прикнопил на стенд в своем кабинете рисования, – в этом же кабинете два раза в месяц проходили собрания клуба, – лучшие в Америке условия для наблюдения за звездами предлагала ваша гористая местность, не испорченная светом цивилизации. («Не очень понятно, что это – хвала или хула», – прокомментировала Ма.) Старая техасская песня говорила правду, «огромные ночные звезды» действительно «сияли ярко нам с небес». Но огни пятничного вечера, все эти мегаватты, освещавшие матчи «ягуаров» с «Мидлендскими мустангами», «Эль-Пасскими тиграми», «Альпинскими оленями», сияли куда ярче.

– Эй ты, прыщавый! У тебя там арахер? Ха-ха-ха! На хера мне твой арахер, прыщавый? Не верти тут своим арахером!

– Ара-хис! – наивно поправил ты Скотти Колтрейна, но твой голос потонул во внезапно хлынувшей волне криков. «Ягуары» начали в этот момент свою победную третью атаку. – Ара-хис!

Продолжая безнадежно слоняться со своим лотком, ты в очередной раз задумался, что надо бы выйти из клуба астрономов. Однако ты прекрасно сознавал: в клубе только два постоянных члена, включая тебя, так что, если ты уйдешь, он прекратит свое существование; а на долю Па выпало так много горьких разочарований, обманутых надежд и скверных картин, что твой уход он просто не переживет. Твое президентство в клубе, как и давнюю покупку картины на ярмарке, ты считал самым несомненным проявлением родственной любви: требуется прилагать усилия, чтобы не лишать близкого человека так необходимой ему иллюзии. И все же сейчас среди галдящих истерических фанатов тебе было особенно скверно. Столкнувшись с братом на верхней площадке прямо под крышей, ты скорчил унылую гримасу:

– Это просто ужасно. И я заработал где-то шесть долларов. Вычитаем стоимость товара – и я в минусе на тридцать два доллара.

– Да ты что! Это же весело! Надо просто немножко постараться.

Чарли вильнул бедрами, взбил воображаемую прическу. Ты с грустью отметил, что лоток брата почти пуст – вот она, разница между вами, измеренная в единицах арахиса! Как получалось, что в консервативном Западном Техасе твой младший брат со своими гейскими замашками так всем нравился?

До недавнего времени ты выполнял обязанность старшего брата: защищал его от мрачной реальности вашей семьи. Работы, которые Па писал алкогольными вечерами в своей мастерской, ты называл «потенциальными шедеврами»; назойливую и беспокойную опеку Ма – «обычным маминым поведением»; тот факт, что она явно предпочитала тебя брату, ты много раз пытался списать на «специальную уловку, чтобы заставить тебя учиться получше». Ты выполнял многие родительские обязанности: возил Чарли в кино, ходил с ним в походы по окрестностям. Было время, и не так давно, когда вы с Чарли казались чем-то вроде маленькой, более благополучной семьи, угнездившейся внутри другой семьи побольше. Но в последние месяцы, наоборот, Чарли старался поднять тебе настроение: предлагал устроить спонтанную танцевальную вечеринку или спеть какую-нибудь песню из фильма, мельтешил перед твоим угрюмым лицом, пока ты не начинал ухмыляться или хотя бы не отгонял брата шутливо прочь. Но вы общались все меньше и меньше. Ты продолжал проводить время в Зайенс-Пасчерз, читая у ручья или меланхолически бродя среди кактусов, а Чарли всегда убегал с другом, или с другим другом, или с еще одним.

– Так, давай сюда свой арахис.

Чарли переложил к себе половину твоего товара и молниеносно исчез.

Шел перерыв между таймами. На поле директор школы и дирижер Дойл Диксон махал палочкой перед Марширующим оркестром Блисса, исполнявшим подборку хитов группы Eagles.

Ты продолжал стоять наверху, склонившись над цепочкой, отделявшей задние ряды, и вглядываясь в море воодушевленных раскрасневшихся лиц. По негласным блисским правилам расовой сегрегации, футбольный матч несомненно был «белым» мероприятием, однако неподалеку от стадиона ты заметил шумную компанию латиноамериканских ребят, которых видел и в школе (среди них был Давид Гарса, твой давний мучитель, преследовавший тебя на переменах). Все стояли вокруг пикапа, из динамиков которого вырывались басы, сотрясавшие твою грудную клетку. Так вот собраться возле стадиона и не пытаться зайти внутрь – было ли это своего рода протестом или молодых людей просто привлекло царившее здесь оживление посреди тихой провинциальной ночи?

Ты вновь повернулся к трибунам, поправил свой лоток и в этот момент увидел Ребекку Стерлинг. И не просто увидел – сквозь мелькание пенопластовых рук и флажков «ягуаров» твой взгляд достиг ее взгляда и прильнул к нему. Когда-то ты прочел, тоже в одном из номеров папиного «Сайентифик америкэн», что, если люди удерживают зрительный контакт, не мигая, в течение шести секунд, они хотят подраться или заняться сексом. Вспомнив эту соблазнительную гипотезу, ты принялся отсчитывать и досчитал до семи; если прибавить к этому две секунды первоначального замешательства, получалось как минимум девять. Рядом с Ребеккой сидел преподаватель актерского мастерства мистер Авалон; судя по всему, он решил, что твой взгляд обращен на него. Потрогав свою бороденку, он слабо помахал тебе рукой. Ты ответил ему неловким бойскаутским салютом. И чуть не упал, со всех ног кинувшись в туалет, чтобы там, в одиночестве, вновь пережить чудо этих девяти секунд.

Пусть Ребекка и не вступила в клуб юных астрономов, пусть ваши руки больше ни разу не соприкоснулись, но ее однократный визит в Зайенс-Пасчерз породил новое, поразительное астрономическое явление. Никогда не упоминая об этом вслух, вы с Ребеккой теперь каждое утро, до начала занятий, встречались в кабинете литературы. Ты знал, что весь оставшийся день под насмешливыми взглядами одноклассников Ребекка не осмелится приблизиться к твоей сутулой, отверженной фигуре. А в эти уединенные, тихие минуты в кабинете миссис Шумахер? В эти минуты слова лились из тебя стремительным потоком.

В этом кабинете ты уже успел рассказать Ребекке множество вещей, которые раньше даже не пытался выразить словами. О взаимном молчании твоих родителей, о том, как любовь матери похожа на сложную и эффективную машину, а любовь отца – скорее на лужу. Ты рассказал ей о книгах, которые читал и перечитывал, о приключениях, которые придумывали вы с Чарли, о легендах Старого Техаса, которые узнал в детстве от бабушки Нуну и которые после ее кончины стали для тебя почти священными. Ребекка почти ничего не говорила. На самом деле она подавала голос лишь в ответ на прямой вопрос. «Кем ты хочешь стать после школы?» – спросил ты однажды. Она погрузилась в задумчивость, словно никогда раньше не задавалась таким вопросом. «Может быть, музыкантом, – ответила она. – Я хочу стать музыкантом и жить в Нью-Йорке. Но может ли такое занятие считаться настоящей работой?»

Тебе казалось, что в том, что она не говорила, скрывались целые музыкальные альбомы, все песни, которые она однажды напишет. Ничто так не вдохновляло тебя, как молчание Ребекки. В течение двадцати трех с половиной часов твоей собственной немоты, уравновешивающих каждый твой день, ты пытался продолжать разговор посредством мрачных, туманных стихов, которые записывал в своем дневнике. Ты и не догадывался, что в тебе заключено столько слов, не знал раньше этой внезапной острой потребности, необходимости высвободить из себя свое прошлое, структурировать его – и продемонстрировать Ребекке. Ты говорил так быстро, как только мог, но рот твой был слишком узок и не справлялся с этим водопадом. Когда ты рассказывал Ребекке свои истории, она слушала и кивала, и порой казалось, что ты нашел цель своих одиноких лет. Маловероятное предположение? Возможно. Но ты верил и в другие маловероятные теории. Ты знал, что, скорее всего, Ребекка Стерлинг никогда не будет твоей – по крайней мере, так, как тебе хотелось бы в этой вселенной, – но как насчет параллельных вселенных, о которых рассказывал Па? Ты заимствовал идеи у отца, те самые идеи, которые раньше тайком презирал. Каждое твое стихотворение было путешествием в новый уголок мультивселенной, где действовали физические законы, послушные твоему сердцу. Ты писал:

Существует иная вселенная,

Где нам вовсе слова не нужны:

Наши мысли волною мгновенною

Попадают в чужие умы[3].

Но даже и в этой вселенной, под палящими лучами твоих вдохновенных речей, молчание Ребекки понемногу давало трещину. Ты не знал, что она скрывает, но иногда Ребекка позволяла тебе увидеть короткую вспышку.

– Ты знаешь, что Западный Техас из всех штатов дольше всего оставался индейским? – говорил ты однажды утром, снова войдя в роль историка. – Апачи и сейчас были бы тут, если бы мексиканцы не решили, что в здешних горах есть серебро. Конечно, там ничего не было, но это не помешало мексиканцам истребить все племя.

– Как это типично для человека, – сказала Ребекка. – Мой папа не сильно от них отличается, кстати.

– Твой папа?

– Его нефтяная компания. Кажется, дела идут не очень. Но для него это обычное дело.

– Но знаешь, что интересно? Моя бабушка говорила, что в горах действительно могло быть серебро, которое там спрятали когда-то мексиканцы. Они вроде как положили какой-то гигантский клад в глубокую расщелину в иссохшей земле, но потом начались дожди, расщелина закрылась, и никто не помнит, где она была.

– Какая отличная метафора, – заметила Ребекка. – Ценную вещь спрятали и навсегда потеряли. Надо написать об этом песню.

Ты посмотрел на нее долгим взглядом.

– Какую ценную вещь? – осмелился спросить ты.

– Может, когда-нибудь я покажу тебе, если найду карту. Ха-ха-ха!

Она никогда не покажет тебе эту карту, но через пару недель ваших встреч ты составил другую – поразительную мысленную схему городов, в которых Ребекке довелось пожить, включавшую невероятные экзотические места: Сингапур, Рио-де-Жанейро, Дубай. («Экзотические? – удивилась она. – Не особенно. Куда бы я ни поехала, везде вижу только типовые особняки. И все тех же нефтяников. Только погода меняется».) Еще ты теперь знал, что Ребекка обожает музыку Джони Митчелл и романы сестер Бронте.

Перекусывать она любила гренками с корицей. В ответ на твои длинные монологи она говорила не много, но ты подметил, что ей свойственно покусывать кончики своих кудрявых локонов, если тема ей интересна, и постукивать пальцами по подбородку, если нет. Словно у спелого персика, кожа Ребекки была нежной и уязвимой, и ее вечно покрывали едва заметные синяки от незначительных ушибов. И конечно, тебе, как и всем прочим, было известно, что у нее прекрасный певческий голос и что по решению мистера Авалона она будет петь популярные латиноамериканские песни на Осеннем балу. Но, строго говоря, помимо этого ты мало что знал. Единственное, на что Ребекка была готова, – это приходить рано утром в кабинет миссис Шумахер. Но не увлекаться ты был не в силах. Не мог не представлять себе будущее с ней, так не похожее на твои последние годы. Будущее, которое имело смысл, потому что она его увидит.

Вечерами, стоя в ванной и разглядывая себя в зеркале под светом безжалостных лампочек, ты позволял себе вообразить, каким твое лицо, возможно, станет в будущем. Ты смотрел на угловатые очертания челюсти и приятный цвет серых глаз, унаследованный от отца. Ты заполнял чистый лист своего будущего всевозможными надеждами.

Ничего нельзя было поделать: из-за этого воодушевления ты иногда огрызался на мать. Как-то на прошлой неделе Ма заговорила о новом средстве для кожи, которое хотела предложить тебе, – что-то там о больших дозах витамина А. Ты скривился: «Ерунда это все».

Твои проблемы с кожей чрезвычайно беспокоили Ма, как будто это была серьезная беда, а не простая подростковая неприятность. Казалось, эти прыщики разбивают ей сердце; в них она видела доказательство тому, что ты становишься старше, все больше удаляешься от лучшего периода ее жизни – когда без нее ты был совершенно беспомощен. В тот вечер она протянула руку, чтобы потрогать особенно жуткий прыщ у тебя на лбу, и ты резко шлепнул ее по ладони.

«Нельзя падать духом, Оливер, – сказала она. – Надо пытаться что-то сделать, правда? Пытаться и пытаться, пока не решим проблему».

«Ты не понимаешь, что мое тело существует отдельно от твоего».

Ма опять потянулась к пульсирующему нарыву у тебя на лбу.

«Самое милое, что ты мне когда-либо говорил».

Но твое тело действительно принадлежало только тебе, так что ты в конце концов отказался подвергать его дальнейшим унижениям на трибунах. Ты прятался в мерзко и сладковато воняющей туалетной кабинке и, рассеянно глядя на изображения различных сексуальных позиций, выцарапанные кем-то на металлической стенке, пытался удержать в себе драгоценное воспоминание: взгляд Ребекки встречается с твоим взглядом. Но, как и всегда, смутные сомнения, наползая, застили радостный образ. Ты думал: «Ей просто льстит твое внимание». А может, ваши утренние беседы – просто часть какого-то хитрого розыгрыша? Готовя себя к сокрушительному разочарованию, ты попытался утешить себя какой-то тривиальной белибердой: говорил себе, что станешь великим поэтом и сможешь превращать в красоту все, к чему прикоснешься. Но потом вспомнил строки последнего из своих стихотворений, и тебя передернуло.

Ты поправил лоток, вышел из туалета и так стремительно ринулся к трибунам, что чуть не врезался лотком ей в грудь.

– Ой, – сказала Ребекка, – привет!

– Привет. – Тебе даже удалось произнести это вслух.

– Я тебя искала.

– Искала?

– Думала, ты подойдешь поздороваться, но ты раз – и исчез.

Ты мог бы провести все выходные, анализируя интонации и скрытые смыслы этой фразы, превращая их в стихи.

– «Легла корона грузом на чело».

– Что-что?

– Моя обязанность как президента клуба астрономов.

Ты слишком яростно тряхнул лоток, и из соломинок в стаканчиках брызнула кола.

– Да ты что? Почему я не знала, что ты президент?

– Ну да, – сказал ты. – Главнокомандующий всеми звездами на небосклоне.

– Сегодня звезд не видно. Видимо, фонари светят слишком ярко?

– А ты хочешь? В смысле – посмотреть на звезды?

Ребекка оглянулась на ревевшие трибуны, словно что-то требовало ее присутствия там.

– А с твоей работой что?

– Все равно никто не хочет покупать мои орешки, – сокрушенно ответил ты.

И повел ее мимо гомона латиноамериканских ребят – те сейчас с одобрительными возгласами наблюдали, как гремящий музыкой пикап выводит кренделя на дороге, – на тихую парковку, где стоял ваш помятый семейный «хёндэ» по прозвищу Голиаф. По случаю матча родители разрешили тебе взять его, и, помахивая отцовским ключом на цепочке с брелоком в виде бычьего черепа, ты чувствовал себя по-настоящему взрослым и мужественным. Открыв багажник, ты обменял лоток на высокотехнологичное устройство, принадлежавшее семье Лавинг, – тысячедолларовый телескоп «Селестрон» в черном чемоданчике.

– Боже. Вы, ребята, всерьез подходите к делу.

– Именно.

Постаравшись напустить на себя вид знатока, ты двинулся в черную плоскость пустыни, где над вами снова замерцали звезды. Пять минут спустя, после тщательной настройки «Селестрона», в видоискателе появились продолговатые очертания Сатурна, похожего на сплюснутый мяч.

– Смотри.

– Это Сатурн? Черт побери. Видно кольца. Ну, что-то вроде. Он как будто придавленный по бокам.

– Свет, что ты сейчас видишь, возник полтора часа назад. – Пытаясь походить на взрослого мужчину, ты невольно подражал учительскому голосу отца. – Потребовалось полтора часа, чтобы он долетел сюда. А свет тех дальних звезд? Миллионы лет. Ты в буквальном смысле сейчас смотришь в прошлое.

– Знаешь, – сказала Ребекка, – я правда собиралась прийти еще на собрания вашего клуба. Просто в расписании запуталась. Но я очень рада, что посмотрела на метеоры. Удивительное зрелище.

– Конечно, – сказал ты. – Конечно, приходи еще.

– Так мило, что твой папа меня пригласил и все такое. Он замечательный.

Ты пожал плечами.

– Знаешь, иногда я думаю, что где-то есть инопланетянин, – сказал ты, перефразируя сонет, который назвал «Свет далеких звезд». – Какой-нибудь инопланетянин с очень, очень хорошим телескопом. Таким хорошим, что он может прекрасно разглядеть всю поверхность Земли. Может, он сейчас смотрит на наше Средневековье – рыцарей, замки и войны в Европе, могольонских индейцев и бизонов у нас. Эта мысль как-то успокаивает, правда? Наша история как будто бы еще где-то длится. Как будто то время еще не закончилось. И все, что происходит в данный момент, сейчас, не будет ему видно еще тысячу лет. А может, десять миллионов лет. Но он будет там сидеть, пытаясь нас понять.

Издалека стадион казался сияющим шаром. Раздался воинственный клич: «ягуары» снова прорвали оборону противника.

– «Смотри, – скажет этот инопланетянин, – команда Блисса снова забила гол».

И вот тогда это случилось – в то время как все ученики и преподаватели школы, которой не станет через несколько месяцев, – и жертвы, и выжившие – взвыли, приветствуя волшебный момент. И хоть ты не мог знать, что ждет тебя в будущем, но даже тогда чувствовал, что достиг некой кульминации, – словно дерзость твоей руки под потоком Персеид и все усилия на утренних встречах с Ребеккой внесли сюда свой вклад. Словно этот вечер, бесплодная торговля орешками, дилетантские астрономические штудии и живопись Па, твоя проблемная кожа, твое одиночество – все эти печальные переменные как-то сложились в величайший дар, в упоение (слишком поэтическое слово? другие не подходили), какое мог познать только такой нелюдимый мальчик, как ты, когда его взгляд встретился со взглядом его возлюбленной на множество долгих немигающих секунд. Не могло быть никаких сомнений в том, что случится дальше. Кто потянулся первым? Зубы столкнулись, словно неловко открывалась тугая дверь, а затем вы оказались в каком-то ином месте.

Невообразимая влажность; странно знакомая полость чужого рта; животный вкус, словно твой собственный вкус усилился вдвое; впервые почуянный тобой подлинный, глубинный запах Ребекки, словно под ее кожей потушили несколько спичек. Почему она вдруг решила поцеловать тебя? В этот раз у тебя хватило ума не задаваться вопросами. Поцелуй завершился, и вы оба неловко повернулись к стадиону и зашли в ворота, все еще держась за руки.

– Что же, – сказала Ребекка.

– Что же.

– Я…

– Ты что? – спросил ты, но Ребекка не ответила.

Игра была окончена, болельщики высыпали из дверей.

Под этим все возраставшим напором Ребекка отняла у тебя руку.

– Мне надо… – сказала она, но не объяснила, что надо, а просто направилась к туалетам.

Почему ты не спросил ее почему? Почему не последовал за ней? Тебе было всего семнадцать, тебя только что в первый раз поцеловали; ты был кроткий, застенчивый домашний мальчик, любитель книг, и ты упустил момент. Ты смотрел, как она уходит.

И все-таки. Прежде чем скрыться в людском потоке, Ребекка помедлила. И не просто помедлила – она оглянулась через плечо. И прежде чем толпа поглотила ее, девушка успела послать тебе последний подарок. Лишь слабая улыбка, которая через мгновение исчезла. Но она останется с тобой. Легкая ухмылка, как бы с намеком – на что? Этого ты в точности не знал, но, во всяком случае, она обещала нечто большее.

Все выходные ты писал стихи. Сидя в своей пещере у ручья, ты включал свой магнитофон «Касио», призывая музу с альбома Blood on the Tracks. О пой мне, Боб Дилан!

I came in from the wilderness,

a creature void of form

Come in she said I’ll give ya

shelter from the storm[4].

Но в понедельник ты просидел один в кабинете миссис Шумахер целый час. Лишь за пять минут до звонка ты признал, что Ребекка не придет.

И все же осталась та брошенная тебе через плечо ухмылка. Среди всех ужасов, неверных решений, упущенных шансов, которые последуют далее, этот момент станет для тебя, возможно, самым мучительным. Неразделенная радость той секунды на футбольном стадионе, вопрос, продолжавший жить внутри тебя, – понадобится почти десятилетие и помощь мальчика, который успешно торговал орешками на трибунах, чтобы найти объяснение и перебросить мост через пропасть. Но вот наконец и он: почти десять лет спустя твой брат делает первые неуверенные шаги по канату над ущельем, чтобы отыскать тебя.

Чарли

Глава шестая

«Если хотите узнать историю Чарли Лавинга, – нередко говорил Чарли своим бруклинским парням, – то вот вам хорошее вступление. Одно из первых моих воспоминаний – о городе, которого я на самом деле не видел».

Это правда. Одним из самых первых ярких воспоминаний Чарли – с четкими контурами, вырастающими из размытой бурой фантасмагории его детства в пустыне, – был Нью-Йорк, невероятный остров башен, реющих над равниной.

Позже здравый смысл подскажет Чарли, что на самом деле в тот вечер, когда, он сидел на заднем сиденье их семейного старенького «фольксвагена», широко распахнув глаза, он видел центр Хьюстона. Но в книжке с картинками, подаренной ему Па на недавнее пятилетие, Чарли разглядывал небоскребы Манхэттена, поэтому, увидев сверкающие огни, он, ни секунды не сомневаясь, воскликнул:

– Нью-Йорк!

– Ха-ха! – рассмеялся Па. – Конечно, мальчик мой! Это он – Нью-Йорк! Ну не красота ли, а?

Чудо Нью-Йорк! Чарли в тот вечер нуждался в чуде. Строго говоря, все Лавинги нуждались в чуде, пускай даже и придуманном, во искупление всех тягот прошедшей недели.

В том июле они поехали в унылое путешествие. Бабушке Нуну исполнялось семьдесят, и она настояла, чтобы в качестве подарка они «всем чертовым кагалом» сопроводили ее на курорт Галвестона. Опасения сына она отвергла: «Я семьдесят лет глотала эту проклятую пыль, имею право подышать морским воздухом».

Но море в Галвестоне мало чем отличалось от техасской пустыни: такое же плоское, безжизненное, раскаленное, наполненное нефтью. Незадолго перед тем в Мексиканский залив пролилась нефть из черного брюха танкера, и теперь каждый шаг оставлял на серо-зеленом песке липкий масляный след. Медленные безучастные волны россыпью выбрасывали на берег нефтяные сгустки. А сам Галвестон, казалось, постепенно превращался в декорации к фильму ужасов. Постройки вдоль деревянных настилов обветшали: у лошадок на карусели не было головы, развалившаяся соломенная крыша прибрежного бара напоминала покинутое гнездо какого-то доисторического летающего монстра. Ковры в номерах были сырые и резко пахли чем-то, напоминающим канализацию.

Всю неделю Чарли с братом без особого энтузиазма возводили замки из вонючего песка; их руки быстро покрылись несмываемыми черными пятнами. Их родители сидели под пластмассовыми зонтиками, уткнувшись в свои книжки. Ну а бабушка Нуну? Бедная бабушка: всего шесть месяцев спустя ее жизнь резко оборвала жестокая пневмония – и тогда эта поездка стала казаться печальным прощальным туром, как будто причиной смерти стала не инфекция, а бабушкина ярость от преображения Техаса, с которым она никогда не смогла бы смириться. В Галвестоне она проводила дни под орбитой своей соломенной шляпы, с неодобрением цокая языком и покачивая головой. «Видели бы вы это место до урагана. Это был величайший техасский город. Какая трагедия».

«Ма, – отозвался Па, отрываясь от своей книжки, – ураган когда был, в 1900 году? Ты тогда еще не родилась. Твои родители тогда еще не родились».

Бабушка Нуну снова покачала головой: «Видели бы вы, что здесь раньше было!»

На пятый день вечером, во время мучительно молчаливого ужина в ресторане под названием «Вот так рыба!», бабушка стукнула молоточком по панцирю краба, словно судья, выносящий вердикт.

– Раз всем вам здесь так плохо, давайте отправимся домой прямо сейчас.

Во время первого и, кажется, единственного путешествия своей семьи Чарли ощутил дружное воодушевление только один раз: когда они все грузились в пикап. В машине он почти сразу же уснул, с облегчением предвкушая, как проснется на их просторном семейном ранчо.

Но потом он внезапно вынырнул из сновидений, и – Нью-Йорк! Миллиарды мерцающих зеркал, обведенные неоновыми огнями контуры зданий, яркое пламя прожекторов. Чарли отстегнул ремень и прижался лицом к стеклу.

– Смотри! – Машину вела Ма, и даже она теперь включилась в игру, указывая на башню Энрон: – Это Эмпайр-стейт-билдинг!

– Чарли! – сказал Оливер. – Ты видел? Там была статуя Свободы!

– Где? Где?

Маму сотрясал хохот. От радости, решил Чарли.

Нью-Йорк Чарли представлял себе по картинкам из книги Па, но также и по комиксу «Удивительный Человек-паук», который еще не мог прочесть, ярким краскам номера «Бродвейские мелодии» из «Поющих под дождем» и черно-белых нуарных фильмов, которые Ма иногда позволяла посмотреть вместе с ней.

– А можно остановиться? Мы остановимся? Я хочу посмотреть!

– Хм, – сказала Ма, – может, хватит мучить ребенка?

Сидевший рядом с ней Па повернулся к Чарли. И положил руку ему на плечо:

– Этот город не для детей. Но когда ты станешь совсем большим, беги туда при первой же возможности. Детям там не место, но поверь своему Па: в нашем городишке не место взрослым.

– Что ж, – откликнулась Ма, – давай, Джед, вперед.

Пикап устремился на запад, в темноту. Город скрылся из виду, распался на ряды особняков, уличные фонари и, наконец, на черные равнины. Но по мере того как настоящий город исчезал вдали, в плодотворном мозгу мечтательного ребенка он становился все больше; город распахивал перед Чарли свои двери, приглашая в изысканные рестораны, золоченые лифты, взмывающие к стеклянным чертогам, в мансарды-берлоги, к дирижаблям, скользящим в высоте, словно киты.

Конечно, вскоре Чарли понял, что в тот вечер видел не Нью-Йорк. Но он не был слишком разочарован, скорее даже восхищен тем, с какой легкостью всего несколько слов способны преобразить небольшой город в волшебную страну Оз. И примерно тогда же Чарли с братом стали проверять, насколько действенна эта уловка. В последующие месяцы они почти каждый вечер сочиняли истории о новых невероятных местах и о том, как можно было бы туда добраться.

– Я все думаю, – говорил Оливер, – про рассказы бабушки Нуну. По ее словам, индейцы-кайова верили, что все люди изначально появились из дыры, ведущей в подземный мир. Может, найдем сегодня эту дыру?

– Но где ее искать?

– В том-то и дело, – отвечал Оливер. – Что, если древние спрятали по всей земле подсказки, а нам надо их собрать и составить карту?

– Как в игре «найди сокровища»!

– Именно!

Ах, эти истории, что Чарли с братом выдумывали, лежа в двухъярусной кровати: достаточно было всего лишь щелкнуть выключателем ночника, чтобы отгородиться от лиловой пустынной ночи, от сердитого гудения цикад, от бессонных шагов матери по скрипучему полу, от мыслей об отце, который курил в своей мастерской перед очередной неудавшейся картиной.

Чарли знал, что в их выдумках нет ничего необычного, что это простые мальчишеские фантазии – все эти воображаемые схватки с мифическими животными, карты с неведомыми письменами, исследования подземных пещер. Но в своем юном честолюбии братья постепенно пришли к идее написать целую серию фэнтези-романов, вроде тех, которыми увлекался Оливер.

Чарли с Оливером так и не написали ни слова, но в последующие годы порой воскрешали традицию и торжественно обещали, что вернутся к своим замыслам. И это, позже будет думать Чарли, оказалось лучшей историей спасения, которую они когда-либо сочиняли: историей о том, как однажды они напишут свои книги. Эти ненаписанные романы были словно бы иным миром, который они вместе искали, цельным, более прекрасным миром, куда когда-нибудь они убегут вдвоем.

А потом, однажды вечером, Оливер действительно нашел путь в иной мир, но туда они проникли не вместе, как собирались. Оливер оставил Чарли на нашей обыкновенной планете писать книги в одиночку, и много лет спустя изможденный ноутбук Чарли содержал свидетельства его одинокого странствия в бескрайнем приграничье, где ни одна волшебная карта не могла указать ему путь к брату. А что же Нью-Йорк? Тем июлем, на двадцать третьем году своей жизни, Чарли наконец понял: намного лучше смотреть на этот город с заднего сиденья пикапа, издалека, принимая его за другое, лучшее, воображаемое место.

Вечером двадцать второго июля Чарльз Гуднайт Лавинг – брат знаменитой жертвы несчастного случая, бывший житель разрушенного города, неудачливый писатель – представлял собой тонкую фигурку, стремительно шагавшую под анемичным светом бруклинских фонарей.

На углу Семнадцатой улицы он собрался с духом и бросил быстрый взгляд через плечо, ощущая позади какую-то неясную угрозу. В том июле Чарли был нервным пареньком, точь-в-точь собственным стереотипом провинциального юноши, прибывшего в Нью-Йорк в погоне за мечтой. Проведя больше года в Бруклине, он страдал от хронического беспокойства, часто сопровождавшегося предчувствием неминуемой гибели. Месяц назад, обнаружив у себя в паху какое-то уплотнение вросших волос, он убедил себя, что это рак; но потом, ощупывая эту штуку, случайно сковырнул ее. Сейчас, оглянувшись, Чарли никого не увидел на Четвертой авеню, но это не помешало ему воображать всяческие ужасы. На каждом перекрестке он вглядывался в темноту, высматривая приземистый силуэт человека по имени Джимми Джордано.

Выискивая глазами яркий огонек Джимминой сигареты во тьме под платанами, Чарли похлопывал по карману, где лежал его мобильный – еще одна опухоль. Множество непрослушанных голосовых сообщений, которые оставила ему мать, зловещими метастазами проникали в кровь Чарли. Почему она никак не угомонится? Чарли сжал кулаки и поспешил вперед по тускло освещенным, заплеванным жвачкой тротуарам. Спустившись в метро, увидел, как с грохотом подкатил поезд, издав свой электронный гудок. Чарли зажмурился, произнес про себя что-то вроде молитвы и вошел в вагон.

Двумя неделями ранее Джимми Джордано – арендодатель, компанейский мужчина с бруклинским выговором – постучал в дверь Чарли, чтобы напомнить, что тот задолжал квартирную плату за три месяца. Чарли умолял о небольшой отсрочке, но Джимми, имевший привычку заполнять паузы в разговоре похохатываньем, на этот раз был серьезен.

– Спустя четыре месяца, – сказал он, – мы вправе инициировать выселение.

– Выселение?

– Но это не главная ваша проблема.

– Не главная?

– Даже если мы вас вышвырнем, долг останется. Сколько там уже, пять тысяч? Деньги нешуточные.

Тут мог бы рассмеяться Чарли – эти слова, утяжеленные тягучим бруклинским акцентом, звучали словно реплика из гангстерского фильма. Скрытая в ней угроза казалась шуткой в этом квартале, где четырехэтажное, обшитое пластиком здание Джимми Джордано было лишь небольшим уродливым наростом среди палисадников, особняков из песчаника и экокафе, в которых полные оптимизма молодые люди с горящими глазами обсуждали свою работу в СМИ и волонтерских организациях. Однако Джимми сохранял серьезность.

– Уверен, я что-нибудь придумаю, – сказал Чарли, и его хозяин сообщил, что срок истекает в конце месяца.

– Пять тысяч заплатите, – Джимми заговорил, как мастер Йода, – первого числа.

– Хорошо, – ответил Чарли.

Джимми в своей шутливо-грозной манере порассуждал еще о «дальнейших затруднениях», упомянув «дружка-коллектора, который помогает в таких сложных случаях».

Пять тысяч. Это жуткое число с тремя нулями крутилось в мозгу Чарли, словно брошенные монетки, в то время как Джимми вразвалку уходил прочь. Несколькими месяцами ранее у Чарли кончились деньги, которые он накопил в студенческие годы, работая в баре; истратил он и порядочную сумму, доставшуюся ему после смерти бабушки Нуну. И все же Чарли все еще был в таком восторге от Нью-Йорка, что не мог не найти в этой истории некоторого обаяния. «Положение у меня такое отчаянное, – записал он в тот день в своем „молескине“, – что на второе мое лето в Нью-Йорке мой арендодатель грозится меня убить».

Но уже на следующее утро, когда Чарли перенес эту фразу в компьютер, она не породила волшебства, которое, казалось, обещала. Чарли нигде не работал с самого переезда в Нью-Йорк. Каким-то чудом ему удалось заключить контракт с настоящим, пусть и весьма скромным, издательством «Икарус». Половину скудного аванса Чарли получил сразу, а оставшуюся сумму должны были перевести на его счет после сдачи рукописи. «Господи, Чарли, что ты наделал?» – так отреагировала мать, когда он позвонил ей, чтобы сообщить новости о книге.

«Никаких задержек! – в качестве опровержения написал Чарли на стикере и прикрепил его над кухонным столом, за которым вроде как работал. – Твоя задача – писать!»

И все же Чарли опять упорно ничего не писал: ни одно новое предложение не зародилось ни на следующее утро, ни на следующее за ним. Чарли боролся с трудностями с помощью старой отцовской стратегии: парализованный страхом, он прописал себе курс химической амнезии. Следующие несколько недель он провел в пропитанном марихуаной отупении в компании так называемого «цифрового художника» по имени Терренс; вместе они курили рыхлые косяки и целыми днями валялись на лоскутном покрывале в квартире Терренса на Ист-Виллидж, а между ними издавала влажное сопение Эдвина, мопс Чарли.

С приближением нового месяца Чарли все чаще видел Джимми у себя на Восемнадцатой улице – тот шнырял вокруг дома, сортировал мусор, курил свой синий «Парламент» и явно обращал линзы своих очков-авиаторов в сторону неосвещенных окон Чарли. Чарли знал, что не может просить денег у родителей. Такая просьба только подкрепила бы пессимистичный настрой матери, ее суровое осуждение легкомысленных сыновних планов, ее частую критику писательских замыслов Чарли и всей его бруклинской жизни, на которую он возмутительным образом спустил бабушкино состояние, скопленное той в течение долгих, полных лишений лет. Попросить отца? Даже если бы тот и не был без гроша в кармане (а Чарли знал, что отец еле сводит концы с концами, работая в каком-то отеле в Лахитас), юноша скорее встретился бы с тем «дружком-коллектором», чем нарушил пятилетний обет молчания, – таковы теперь были его отношения с неуклюжим депрессивным пьяницей, которого он когда-то называл «Па». Чарли лихорадочно перебрал в уме людей, у которых можно было бы попросить бабла. Но почти каждое имя в его телефонной книге принадлежало к одной из двух категорий: мужчины, с которыми он спал, или университетские друзья, которым он не удосужился написать после переезда в Бруклин. Большой город дает обманчивую иллюзию, что ты не одинок.

Чарли говорил себе, что это просто смешно, что не такие уж большие деньги он задолжал, однако же боялся выходить из квартиры и делал нелепейшие вещи, чтобы создать видимость, будто его нет дома. Когда необходимость сходить в туалет заставляла его пройти мимо окна, он проползал под подоконником. Пытаясь работать за компьютером, он занавешивался пледом, чтобы скрыть светящийся экран. Не обращая внимания на жалобное повизгивание Эдвины, он заставлял ее делать свои дела на расстеленные на полу листы «Виллидж войс». И он мог бы так и сидеть там, питаясь овсяными хлопьями из огромной коробки, если бы не позвонила Ма.

Чарли не брал трубку. Он не знал, как говорить с ней, не упоминая проблемы с деньгами. Они уже очень давно не разговаривали; но с другой стороны, если принять во внимание споры о своем жизненном пути, которые Чарли вел с матерью несколько раз на дню, выходит, разговаривали они постоянно. Чарли не взял трубку, но она позвонила снова. И снова. В последние годы телефонные звонки матери носили такой пассивно-агрессивный характер: если Чарли не перезванивал, вторично она не звонила. Во время их последнего разговора она так долго перечисляла недуги Оливера, что Чарли перестал слушать: «пролежни, тромбофлебит, слабые легкие и опасность пневмонии, гипертония из-за стероидов…»

– Хватит звонить! – заорал Чарли на телефон, но тот не умолкал. – Пожалуйста, пожалуйста, хватит, – сказал он, начиная плакать.

В тот вечер мать позвонила ему девять раз и оставила четыре голосовых сообщения. Чарли чувствовал, что должен что-то сделать – что угодно, только бы убежать из этой квартиры, от звонящего телефона. Он не мог знать того, что она собиралась сказать, ничего не знал о назначенном на этот день фМРТ, но по настойчивости звонков понял: вероятнее всего, это наконец произошло, и все, что осталось от его брата, кануло в небытие.

– Оливер, – сказал Чарли и захлопнул за собой дверь.

Спустя полчаса он вышел из метро на Вторую авеню, прошел шесть кварталов мимо алкоголиков, бродяг и радостных хипстеров и очутился возле дома Терренса. Чарли не мог бы назвать Терренса своим бойфрендом. Четыре месяца они разве что тусили вместе по выходным и порой не общались неделями. В удушливой лихорадке последних месяцев Чарли всегда мог подкрепить силы в компании богатого бездельника Терренса, однако он не был уверен, что это здоровое удовольствие, – как сомнительным был прохладный, пронизанный микробами ветерок, который гнал перед собой поезд в грязном тоннеле метро. И все же в тот момент в жизни Чарли связь с Терренсом больше всего походила хоть на какие-то близкие отношения.

Как и всем парням Чарли, Терренсу достаточно было лишь немного погуглить, чтобы узнать о младшем Лавинге тот единственный факт, который всех интересовал. На их второй встрече возле забегаловки в Нижнем Ист-Сайде Терренс поприветствовал Чарли с тем самым ошеломляющим изумлением, которое было тому уже хорошо знакомо: его скромное участие в масштабном национальном кризисе будто бы придавало ему особый зловещий лоск.

– О господи, – сказал Терренс. – Я даже не догадывался. О таких вещах слышишь в новостях, но знать, что это произошло с одним из знакомых…

Чарли пожал плечами, похлопал себя по карманам в поисках жвачки.

«Я не говорю о тех событиях», – сказал он позже, когда, купаясь в доверительной атмосфере третьего стакана, Терренс задал прямой вопрос. Чарли готов был признать: отчасти это всего лишь уловка. Чтобы достоверно изображать скорбь, понял он, необходимо держать при себе самые жуткие подробности. Дать этим парням понять: чтобы попасть в (кавычки открываются) потаенные глубины его души (кавычки закрываются), нужно как следует постараться. И все же в эти глубины Чарли не впустил бы никого; первые дни после он запер в сундуке, который затем бросил в море. Однако же время от времени сундук пускал пузыри, которые всплывали в сознании Чарли. Безумные глаза матери, сидевшей напротив в конференц-зале больницы. Рука Мануэля Паса ложится на плечо Чарли и уводит его от телевизора, где показывают плачущих школьников. Дряблые руки других матерей стискивают Чарли в коридоре больницы. Глупое ковбойское лицо губернатора – тот сидит на корточках возле Чарли и говорит банальности.

Ничего из этого Терренсу он не рассказывал. Даже об Эдвине солгал. «Из собачьего приюта в Техасе», – сказал тогда Чарли, думая об истинном происхождении Эдвины: утро через несколько недель после, единственный раз, когда Ребекка Стерлинг пришла в больницу. Ребекка Стерлинг, девушка, которую он лишь раз видел в Зайенс-Пасчерз, девушка, ставшая для Чарли неким божеством, – ведь она прошла через этот ужас целая и невредимая. Ее появление в больнице казалось Чарли пророчеством; ему не пришло в голову спросить ее о случившемся. «Я подумала, что тебе пригодится друг, – сказала Ребекка, сунув в руки Чарли брыкающегося щенка. – Ее зовут Эдвина». – «Спасибо». – Чарли принял собаку рефлекторно, словно очередную охапку цветов, которые учителя и одноклассники Оливера все еще приносили в палату. Ма была в коридоре, занятая нескончаемыми телефонными переговорами со страховой компанией, а вернувшись, лишь недоуменно заморгала. «Щенок? – сказала Ма. – Теперь они принесли щенка». Чарли просто кивнул. Слишком много тогда было вопросов без ответов, и Лавингам оставалось просто принимать происходящее как есть.

Стоя на крыльце дома 347 по Четвертой Восточной улице, Чарли отправил Терренсу сообщение: «Хочешь повидаться? Я поблизости». Через минуту, не дождавшись ответа, Чарли написал: «Вообще-то я возле твоего дома. Надо поговорить».

Секунды тянулись, словно урок, который вело само время. Но Чарли был даже рад подождать здесь: под слепящим, таким обыденным и казенным светом фонаря возможная ужасная новость из голосовых сообщений Ма становилась всего лишь еще одним порождением его мнительности. Но хотя бы поговорить с Терренсом и предотвратить куда меньшую катастрофу он сможет.

Однако Терренс не нажал на кнопку домофона, чтобы впустить его. Через пять минут парень в одних пижамных штанах вышел из помеченной граффити двери: разговор обещал быть коротким.

– Я в жутком положении, Терренс. Говорю правду. Знаешь, я видел твою банковскую выписку. Ты ее оставил на столе, прости, но я видел.

Терренс, как ни странно, лишь ухмыльнулся в ответ на это признание. Чарли чувствовал, как приятель тщательно запоминает детали, чтобы позже рассказать кому-нибудь эту смешную историю.

– И я не так уж много прошу, – добавил Чарли. – Скажем, тысяч пять, и я смогу закончить. Я все верну, с процентами. Ты даже можешь быть со мной в доле, типа, получить часть прав на мою работу. Могу показать контракт, если хочешь.

– Ага, – сказал Терренс. – Твоя книга.

– Выслушай меня. Я ведь даже не рассказывал тебе, над чем работаю. Ты никогда не спрашивал.

– Так расскажи.

Чарли сжал губы, опустил взгляд на тротуар и выдал неуклюжий вариант заготовленной для журналистов речи. Говоря о своем детстве, Чарли редко бывал честен, но теперь он рассказал о почти настоящих стихах Оливера, об историях, которые они сочиняли вместе, о том, каким Оливер стал сейчас, о его параличе и безнадежном диагнозе. Откашлявшись, Чарли добавил:

– Какое-то время я не знал, как жить дальше, но потом мне стал ясен ответ: я должен рассказать нашу историю.

Но речь получилась не такой, как Чарли планировал. Он чувствовал, как уголки глаз пронзают слезы. Как объяснить Терренсу, что эта воображаемая книга – единственное, что осталось у него от брата, и что даже она теперь с каждым днем все больше ускользает от него? Что у него по-прежнему нет нормального плана или логической схемы, только смутная мальчишеская надежда как-то отыскать на этих страницах переправу и вернуться к Оливеру. Что этот литературный спиритический сеанс имел полностью противоположный эффект – чем больше Чарли писал, тем больше отдалялся от Оливера.

Терренс глядел на Чарли озадаченно – а может, с жалостью.

– Так сколько страниц ты написал? – спросил он.

– Знаешь, я чувствую такую бешеную энергию. Как будто во мне что-то растет и рвется наружу. Вот честно, я все это из себя вытрясу за три месяца. Ну максимум четыре. Или пять – с редактурой.

Чарли опустил глаза и увидел, что сжимает запястье Терренса.

– Понятно. А может, шесть или семь, – сказал Терренс. – Или, вполне вероятно, никогда.

– Пожалуйста.

Терренс попытался высвободить руку, но Чарли крепко держал ее потной хваткой.

– Мне очень жаль, правда. – Терренс покровительственно покачал головой. – Но пора взглянуть правде в глаза, Чарли. Ты сам во всем этом виноват, и я не вижу, зачем мне участвовать в устроенной тобой катастрофе.

– Думаешь, что я всего этого хотел?

– Все эти истории, которые ты рассказываешь… Все они немного… бабах! – Свободной рукой Терренс сделал жест, изображающий взрыв. – Но я понимаю. С тобой случилась по-настоящему жуткая вещь, и теперь тебе кажется, что жуткие вещи будут происходить с тобой постоянно. Это, видимо, какая-то паранойя, посттравматическое расстройство, да? Вот сейчас ты выдумал гангстера, который переломает тебе ноги.

Чарли редко случалось проводить с каким-либо мужчиной достаточно времени, чтобы позволить тому собрать необходимую информацию для вынесения столь суровой оценки; и теперь он внезапно резко затосковал по парню по имени Кристофер, с которым встречался несколько недель, – стройному, пылкому мужчине с ослепительными русыми волосами, уехавшему в Калексико бороться за права иммигрантов. И все же во время их романа Чарли скучал по другим, тем, кто был до него, и тосковал по мужчинам, которых еще не знал. Он называл это проклятием семьи Лавинг – гибельной верой в то, что любое место будет лучше нынешнего.

– Выдумал? – отозвался Чарли. – Хочешь познакомиться с Джимми Джордано – заходи ко мне.

– Никто тебя не тронет. – Терренс глубоко вдохнул. – Никто не захочет отправиться в тюрьму за каких-то пять тысяч долларов. Но я понимаю, тебе нужны страсти.

– Дело не только в арендной плате. Бедная Эдвина, ты не заметил? У нее проблема с дыханием. Вода в легких или что-то такое. А чтобы просто попасть к ветеринару, надо заплатить восемьдесят долларов.

– Бедный мопсик, – ответил Терренс. – Не повезло собачке с хозяином.

– Он умер, – сказал Чарли. – Мой брат умер. Вот чего я тебе не сказал.

– Что? Чарли… Когда?

– Сегодня. – Палец Чарли, судорожно дернувшись, коснулся подбородка. – Я только что узнал.

Терренс склонил голову набок, словно принюхиваясь к необычному запаху.

– Что ты такое говоришь…

Чарли не смог ответить. Возможно, ему просто требовалось услышать эти слова, чтобы подготовиться к ним в будущем, если это окажется правдой.

– Мне просто нужно было кому-нибудь рассказать, – сказал Чарли. – Тебе рассказать.

– Господи, Чарли… Боже мой. – Терренс оглянулся на дверь. – Послушай, может, мне стоит позвонить кому-нибудь? Может, поговоришь с родителями?

– Пожалуйста, – сказал Чарли. – Это всего лишь заём. Совсем не надолго.

Горячая рука Терренса легла на его плечо.

– Чарли… Надо позвонить кому-нибудь.

– Ладно, – сказал Чарли. – На самом деле он не умер.

– Что?!

– Но может, и умер. Я очень давно не решаюсь позвонить маме.

– Пошел ты в задницу, Чарли. Я серьезно. Пошел в задницу.

– Пожалуйста, – повторил Чарли. – Ты не представляешь, на что я способен.

– Это точно, – сказал Терренс, и брови его сдвинулись. – Определенно не представляю.

В унынии возвращаясь обратно в Бруклин, Чарли терзался мыслями о выкинутых на метро деньгах. Но на Четвертой авеню сырой, пахнущий халяльной пищей воздух Бруклина подбодрил его. В основном Нью-Йорк, который видел Чарли, был стерильным местом, сияющим царством сверхбогатых и сверхчестолюбивых, но все же в некоторых его уголках еще сохранялось особое шероховатое обаяние, которое Чарли ожидал здесь найти. На противоположной стороне улицы хасид орал на бригаду строителей; стайка ребят препубертатного возраста с грохотом катила по тротуару на самокатах; женщина с искусственным загаром сказала в телефон: «Дорогой, чтобы достать сладенькое, надо потрудиться». Проходя возле красного козырька с надписью: «Вклады, инвестиции, консультации иммигрантов, юридическая помощь, обналичивание чеков», Чарли закурил «Америкэн спирит» и приказал своим ногам не замедлять шага.

Он постарался не думать о притихшем телефоне в своем кармане и занялся паническими подсчетами, пытаясь составить стратегию своего нью-йоркского разорения. Чарли знал, что ничего не выйдет, но все же отчаянно надеялся, что если он опустошит свой скудный чековый счет и распродаст свою старую мебель, то сможет заплатить достаточно, чтобы сдаться на милость Джимми Джордано, а затем освободить квартиру. А потом отправиться – куда? Куда-нибудь.

Да и вообще, что хорошего в этом Нью-Йорке? Нью-йоркское столпотворение, которое Чарли с восторгом рисовал себе после того вечера в семейном пикапе, теперь вызывало у него тошноту. Почти десять лет спустя собственный рептильный мозг младшего Лавинга – инстинктивная, неподвластная разуму область – все еще выставлял ограничения на допустимое количество человек, находящихся в одном с ним помещении. Может, и хорошо, думал он, что для Па этот город так и остался воображаемой отдушиной. Детство Чарли прошло в Биг-Бенде, крае огромных торговых центров и типовых особняков, и, как любой техасец, он изголодался по истории, по атмосфере места с долгим прошлым. Но Нью-Йорк в целом походил на любое другое безродное место в Америке – только народу там было больше. Чарли ясно понимал, что такой образ жизни – сидеть в интернете, покупать кофе в «Старбаксе», перекусывать донатсами – он мог бы вести где угодно. А значит, уехать отсюда – не значит потерпеть неудачу, разве нет?

Ковыляя к своему дому на Восемнадцатой улице, Чарли с огромным облегчением констатировал, что хозяин не поджидает его у входа. Когда он ввалился в свою одинокую взрослую квартиру, ему навстречу бросилась Эдвина. Чарли подтащил к обшарпанному стеллажу шаткое плетеное кресло, забрался на него и достал с верхней полки тетрадь, которую засунул туда несколько недель назад. Эта тетрадь хранила в себе все те же слова уже десять лет, только страницы ее пожелтели по краям, а чернила немного расплылись из-за частых касаний пальцев. Свой замысел Чарли определял высокопарным словом судьба, но не так давно он стал задаваться вопросом, что было бы, не открой он в свое время эту тетрадь. Сейчас эта мысль была невыносима: каждый несбывшийся жизненный путь вел к заснеженным горным вершинам, благоухающим азиатским городам, потрепанным ветром хижинам на экзотических островах. Чарли мог бы стать одним из этих ребят с рюкзаком и селфи-палкой – его университетских собутыльников и соседей по общежитию, которым он часто завидовал, листая Фейсбук. Но Чарли лишь снова взял старую тетрадь брата, отнес ее к кухонному столу (он же кабинет) и положил рядом с компьютером, словно талисман.

Потом раскрыл ноутбук. Этот ужас, пытался убедить себя Чарли, мог оказаться тем самым необходимым ингредиентом, магическим катализатором, который соединит и преобразует все неудачные попытки закончить книгу. Ощущение безнадежности, сообщения Ма в телефоне, угроза выселения либо физической расправы прогонят его через весь текст, словно карикатурный черт с раскаленной кочергой. На мгновение Чарли представил отчаянный рывок в стиле Керуака: три недели он безостановочно стучит по клавишам, а потом, осунувшийся, приезжает в издательство и с мягким стуком опускает рулон рукописи на стол.

– Готово, – произнес он вслух, словно звук этих слов мог превратить их в реальность. – Я убил чудовище.

Но за годы бесконечных правок даже ноутбук как будто приуныл. Он долго-долго просыпался, на несколько мгновений показал кусочки очередного неудавшегося текста, а затем вырубился.

– Эдвина, – сказал Чарли, – кажется, мы в жопе.

Он опустился на пол. Он сидел в темноте, в седоватой пыли, которая давно скопилась между досками растрескавшегося пола, и рыдал, давясь мокротой. Его единственный настоящий друг, его коренастый черный мопс слизывал потоки слез с его лица. Но легкие Эдвины не выдержали всей этой суматохи, и теперь она дышала тяжело, словно испуганный дайвер, нырнувший слишком глубоко.

– Эдвина, – сказал Чарли, стуча кулаком по стене.

«Его больше нет», – скажет, задыхаясь, мать, когда он наконец перезвонит. И что он ответит? И как же так получилось, что он до сих пор заражен безумной, изможденной надеждой матери, и новость окажется совсем другой? Даже теперь Чарли не смог противиться видению: Оливер (каким-то немыслимым образом) садится в постели и просит позвать к нему брата.

В каком-то резком, бездумном порыве Чарли совершил сумасшедший поступок: схватил телефон и вызвал номер, который давным-давно отыскал в онлайн-справочнике. Кроме Чарли, только один человек во всем этом паршивом городе мог заинтересоваться новостями из Биг-Бенда. Но снова – уже, наверное, в сотый раз – на телефоне Ребекки Стерлинг ответил механический женский голос, предложивший оставить сообщение.

Окинув взглядом кухню, Чарли увидел, что своим смятением он так расстроил Эдвину, что та немного написала на пол. А еще Чарли увидел вот что: эта комната, со всеми ее бутылками и окурками, весь этот расплющенный и помятый музей жизненных ошибок, ни на что не походила так сильно, как на старую мастерскую отца. Чарли всегда казалось, что с помощью своей воображаемой книги он сможет преобразить случившееся с его семьей в нечто иное. Он думал, что сможет взять ее разрушительную силу и превратить, словно радиоактивный плутоний, в неиссякаемый источник энергии. Но теперь он наконец понял: он ничем не отличался от своих родных, он все еще колотит в стены, запертый внутри того единственного, случившегося годы тому назад мгновения.

Глава седьмая

Чарли было четырнадцать лет, когда он отыскал последнюю тетрадь Оливера, – в тот самый день, когда доктор Рамбл собрал Лавингов в своем кабинете с ковбойским декором и сообщил: хоть тело Оливера еще здесь, сам Оливер уже далеко.

«Иногда смерть выглядит не так, как мы себе представляем», – пояснил доктор. «Ложь», – сказала мать, и, по правде говоря, это же слово жгло изнутри Чарли. Иногда смерть выглядит не так, как мы себе представляем?! Пускай распростертое на четвертой койке тело почти утратило человеческий облик: челюсть отвисла, конечности странно скрючились, – однако Чарли явственно видел – в дрожании глаз, тихом бульканье в горле, безостановочном трепыхании рук – подлинную жизнь. Возможно, на пороге тьмы, возможно, на дне глубокой расщелины – но эта жизнь боролась и рвалась к свету.

В тот вечер, вернувшись в Зайенс-Пасчерз, Чарли лихорадочно перерыл все вещи Оливера, словно так мог найти доказательство того, что брат жив. Он перебрал беспорядочные ворохи бумаг, пролистал несколько научно-фантастических романов, прощупал карманы джинсов.

И наконец, в нижнем ящике письменного стола обнаружил тетрадь в потертом кожаном переплете, которую Оливер раньше постоянно таскал с собой. Чарли задвинул ящик с таким грохотом, что его щенок залаял из соседней комнаты. В те первые месяцы все существование Чарли свелось к вопросам, ответы на которые он боялся получить. Появится ли вновь осмысленность во взгляде брата? Вернется ли он когда-нибудь в школу? Научится ли Ма планировать что-то за пределами нынешнего дня? Перестанет ли Па пить в своем сарае? Будет ли теперь он, Чарли, всегда просыпаться по утрам с кошмарным ощущением, что с потерей брата он лишился рук и ног?

Чарли разбирал вещи Оливера, будто надеясь найти ответ. Но пока все они тщетно ждали, что Оливер заговорит, ему было слишком страшно воочию увидеть почерк брата. В глубине шкафа у Чарли хранилась коробка, оформленная как старинный техасский сундучок, – чей-то давний подарок на Рождество. Чарли засунул тетрадь в коробку и повернул в замке латунный ключ.

Когда он наконец набрался храбрости, чтобы открыть этот сундук, он был уже на три года старше – семнадцатилетний, совсем другой мальчик. Куда ушли эти три года? Вспоминая их позже, Чарли представлял то время как одно большое смазанное пятно, один бесконечный, слишком яркий будничный день. Его так называемое «домашнее обучение»? Он вынужден был признать, что Ма говорила правду.

– Это был твой выбор, Чарли! Ты сказал мне, что хочешь остаться дома. Если ты вдруг забыл, то ты сам этого хотел. Так что будь добр, прекрати изображать меня каким-то тираном.

– Что ж. Ты права. Формально.

– Формально? Что значит «формально»? Это факты как они есть.

У Чарли не хватало духу объяснить, какое значение он вкладывал в мягкую оболочку этого слова. Но почему мать сама не понимала? «Формально»: на самом деле «домашнее обучение» он не выбирал. Ма – неизменный образец, безупречный белый колосс, охранявший его детство, – покрылась глубокими трещинами, которые мог залатать только Чарли. Ведь Па уже рассыпался в прах.

Хотя на первом году домашнего обучения Чарли много времени проводил за выполнением заданий по специальной программе, Ма вскоре потеряла желание их проверять; и было что-то глубоко порочное в том, что ученик за контрольную по математике сам себе ставит четверку с минусом. В конце концов он вообще забросил учебу. На самом деле в основном Чарли занимался тем, что интересовало Ма, а позже они подверстывали к этому образовательную мотивировку. Иногда маму охватывало маниакальное желание бегать по архитектурным чудовищам торговых центров, скупая все подряд, – это именовалось «домоводство». Когда, пытаясь понять, какой приговор ждет Эктора Эспину – старшего, Ма провела месяц в библиотеке, разбираясь в «пособничестве и подстрекательстве» и «незаконном хранении оружия» – она называла это «законодательство США»; объясняя Чарли, что лучше ни о чем не думать, она называла это «прикладной психологией». Как-то Мануэль Пас заехал в Зайенс-Пасчерз и сообщил, что Эктор – старший бежал из штата. После этого Ма погрузилась в черноту, с которой Чарли ничего не мог поделать, так что следующие полгода, проведенные за чтением романов и просмотром фильмов, он определил как «самостоятельные занятия».

– Индивидуально ориентированное обучение, – так однажды назвала Ма эти бесконечные ленивые каникулы, которые заменили для Чарли старшую школу. – Когда ребенок сам занимается своим образованием, в результате может родиться нечто великое.

– А тебя не беспокоит, – спросил Чарли, – что я не имею представления даже о значении слова «тригонометрия»?

– Я тоже не имею, – рассеянно отвечала Ма, – а ведь я ходила в школу.

Со временем Чарли осознал, что все его домашнее обучение было одним долгим уроком о пропасти, которая пролегает между намерением и реальностью. И хотя он не раз колотил в дверь отцовской мастерской с такой силой, что обдирал в кровь руки, Па продолжал сидеть и пить внутри. Вопреки надеждам Чарли, что ему удастся вытащить Па из его хибары в Марфе, куда тот позже скрылся, сыну никогда не удавалось добиться от старшего Лавинга чего-либо, кроме очередного несвязного извинения. Хотя Чарли старался не питать к Па ненависти, все-таки он его возненавидел и всегда отклонял предложения отца «поужинать как-нибудь вместе». Несмотря на его усердные попытки поддержать мать – он варил коричневый рис и тушил куриные грудки, хотя она смотрела на эту полезнейшую еду как на отраву; вытирал пыль и грязь, которая беззвучно покрывала дом; подсовывал матери ухмыляющуюся мордочку Эдвины в безуспешной попытке как-то ее развеселить, – все равно каждое утро она приходила есть приготовленную им яичницу осунувшаяся и одурелая, словно душевнобольная. Только возле четвертой койки, перед вегетативным телом своего сына, маме удавалось выбираться из безмолвия, читая вслух старые книги Оливера. Чарли был согласен на что угодно, лишь бы это помогало матери, но когда он с тоской и тревогой наблюдал за этой странной сценой, видя глубину – чего? веры? самообмана? – внутри него выла тревожная сирена.

Разумеется, Чарли изо всех сил скрывал от матери, что ему не дают покоя вопросы о том вечере. Он ни разу не произнес вслух имени Эктора Эспины. Иногда Чарли не мог удержаться, чтобы не стибрить из приюта газету, но истории, которые он там находил, не объясняли ничего.

Словно маленький молоточек, в мозгу Чарли стучал и стучал невозможный вопрос: каково это – быть Эктором Эспиной в тот вечер, что за ненависть навела пистолет на детей и нажала курок? Перед ним вырастала еще одна граница, непреодолимо высокая стена, на которую не могло вскарабкаться его воображение. «Нет никакого „почему“», – Чарли начинал осознавать мудрость материнского девиза. «Нет никакого „почему“», – говорил он мопсу, которого Ребекка Стерлинг принесла в палату Оливера, говорил так, будто Эдвина что-то знала и могла ему возразить. Но она в ответ только лизала ему нос.

К так называемому выпускному году так называемого домашнего обучения ученик и преподаватель почти не разговаривали. Ма проводила дни, как старуха: движения ее стали медленными, спина согнулась, и, шаркая, она брела сквозь темноту, потерянная в собственной арктической ночи. Чарли как-то удалось уговорить ее на покупку подержанного мотоцикла, и лучшую часть своего первого семестра он провел, путешествуя по компаниям фриков, готов, геев и прочих техасских отщепенцев. Он ходил на тусовки любителей комиксов и там познакомился с двадцативосьмилетним Антонио, чей пронизанный серебром язык наконец-то покончил с сомнениями Чарли по поводу своей ориентации. Но Чарли было только семнадцать, его юность сама по себе казалась обещанием, и он принялся разрабатывать план более полного и решительного освобождения. Однажды бессонной ночью он отпер игрушечный сундучок. И раскрыл тетрадь Оливера.

И там Чарли обнаружил записанную каракулями Оливера хронику его спорадических попыток стать поэтом. Несметное количество разрозненных строк, десятки мертворожденных четверостиший, множество трескучих рифмованных глупостей – но также и несколько законченных стихотворений. Ответ Оливера миру, оборванный на полуслове.

Когда Ма показала младшему сыну «Детей приграничья», единственное опубликованное стихотворение Оливера, Чарли поразило, как резко оно отличается от тех мечтательных историй, которые они вместе сочиняли, – словно писал совершенно другой человек. Откровенно говоря, сначала оно Чарли не понравилось: отрывистые фразы казались странными и бессвязными. Однако и сам Оливер в последние месяцы до казался странным и бессвязным, словно какая-то необъяснимая преграда разделила верхний и нижний ярусы их кровати.

(«О чем ты сейчас думаешь?» – спросил однажды Чарли брата через полчаса после того, как они погасили свет. «Ты не поймешь», – ответил Оливер.)

Но теперь в этой потрепанной исчерканной тетради, в этих беспорядочных записях Чарли отыскал недостающее звено творческой эволюции и понял, как фантазер с нижнего яруса кровати превратился в почти полноценного поэта. И хотя в записях не было никакого порядка, Чарли определил общую тему, впервые заявленную на четвертой странице.

Все еще не могу объяснить —

Найти нужный момент нет возможности,

И слова это не могут вместить,

Да к тому же и с рифмой сложности.

Ребекка.

Я слышал, есть где-то страна,

Где время способно изогнуться,

И часы подчиняются нам,

Могут сжаться или растянуться.

Давай убежим туда вместе?

Отыщем на небе дыру

И отправимся в бесконечность,

Где с умеем закончить игру.

Ошеломленный, Чарли не замечал в этих строчках детской неуклюжести. В его семнадцатилетних глазах они представлялись дорожным знаком, указующим путь в поэзию. В большинстве стихотворений говорилось о существовании иных, скрытых миров, как в их давних детских фантазиях.

В другой вселенной мог бы я

Мгновенно кем угодно стать,

Сто вариантов бытия

В одном лишь теле сочетать.

Но иногда я по ночам

В дающей смелость темноте

Надеюсь в этом мире стать

Таким, как хочется тебе, —

говорилось в одном коротком стихотворении. Другое начиналось так:

Я мечтаю, что время застыло

В той вселенной, где главная ты,

Все, что есть, все, что будет, что было, —

В одном утре рождает мечты.

Чарли понял, что все это были любовные стихи к той доброй, немного грустной девушке, которая однажды приходила к ним посмотреть на звездопад, а позже подарила Чарли мопса. Ребекке Стерлинг, которая явно не отвечала Оливеру взаимностью. Отдавая дань своему кумиру Бобу Дилану, Оливер называл себя «безвестный и бездомный, не нужный никому»[5].

Чарли усердно и терпеливо разбирал каракули Оливера, выпытывая скрытый за ними смысл. Когда он добрался до последних страниц, за окном начало светать и вдали обозначились серые, в пятнах зеленой растительности горы. Зачарованная радость их ночных творческих совещаний давно померкла, но теперь, дочитывая последние слова брата, Чарли ощутил, как в комнату вихрем ворвался отзвук позабытого волшебства. И тут у него возникла идея. Глупая, сентиментальная мысль – он сознавал это. Но как иначе объяснить случившееся с братом, как иначе истолковать таинственную связь между их выдумками о скрытых мирах и тем неведомым пространством, где теперь находился Оливер, – кроме как поверить, вопреки здравому смыслу, что Оливер действительно был призван?

После того утра Чарли стал все чаще слышать голос, мягко, но настойчиво повторявший одно слово: «Уезжай, уезжай, уезжай!»

Он должен был уехать. Он отправился в публичную библиотеку Маратона, сел за побитый жизнью компьютер и на потертой клавиатуре ввел в поисковую строку слова «домашнее обучение» и «колледж». Так Чарли узнал o колледже Дэвида Торо, расположенном в Мерримаунте, Нью-Гэмпшир. «Наш колледж носит имя человека, считавшего самообразование чрезвычайно важным. Разделяя идеи великого ученого, мы стремимся собрать в наших стенах независимых мыслителей». Как сообщила Чарли главная страница сайта, «Колледж Дэвида Торо рассматривает каждого абитуриента как уникальную личность и принимает решение о зачислении, оценивая не обычный аттестат, а глубину и оригинальность мышления». Сайт демонстрировал ухмыляющиеся лица мигрантов, исправившихся малолетних преступников и молодых людей, обучавшихся дома, – в мягком свете Новой Англии, среди трепещущих платановых листьев и колониальной георгианской архитектуры. Абитуриентам давали понять, что для того, чтобы войти в этот теплый круг, требуются только аналог школьного аттестата и оригинальные мысли в голове.

Как его ровесники говорили, что идут на собрание школьного кружка или к другу в гости, и убегали из дома покурить травки, так же Чарли выдумал ярмарку комиксов в Эль-Пасо, чтобы попытаться сдать экзамены за среднюю школу. В тот день в одном кабинете собралась разношерстная толпа юных отщепенцев – наркоманов с землистыми лицами, злоумышленников в татуировках и круглолицых фундаменталистов на домашнем обучении. Благодаря прочитанному в последний момент учебнику Чарли наскреб баллы на аттестат, после чего принялся сочинять эссе-заявку на поступление в колледж Торо. Он рассказал о событиях пятнадцатого ноября, о последовавших затем годах, о вегетативном состоянии брата. О своем чувстве вины, тревоге и надежде, о которых, он знал, мать слушать не в силах. И хотя настоящим литератором в их семье был Оливер, наблюдая, как преображается в слова невысказанная правда последних лет, Чарли подумал, что и он мог бы стать писателем. Однажды, когда мать была в приюте, Чарли совершил набег на тумбочку, где хранились семейные финансовые документы. На следующий день Чарли их отксерил, чтобы запросить спонсирование обучения.

Ма, надо сказать, отреагировала на новость о том, что ее сына приняли в хороший гуманитарный колледж и назначили ему почти полную стипендию, совсем не так, как большинство родителей. Когда Чарли протянул ей толстый конверт из колледжа Торо, руки ее внезапно задрожали. Глаза ее наполнились слезами, но, не дав им пролиться, она извинилась и ушла к себе в спальню. «Ма?» – окликнул ее Чарли из-за закрытой двери. В спальне было так тихо, что он даже испугался, не случилось ли чего. «Береги себя», – сказала она наконец, и Чарли так никогда и не понял, что это было – жестокий упрек или материнское напутствие.

После этого Чарли навещал брата только один раз. С его последнего визита прошло не так много времени, но Чарли показалось, что давно он не видел Оливера так ясно. Теперь он видел, что Оливер стремительно стареет: на руках вылезли жилы, челюсть дрожала, словно у его соседей-стариков, шрам на месте пули, за правым ухом, казался серой монеткой.

Когда мать отошла в туалет, Чарли опустился на колени перед кроватью. «Приветик», – сказал он, но в ответ услышал лишь бульканье капельницы. Чарли собирался рассказать Оливеру, что едет в колледж; поступал ли он эгоистично или, наоборот, правильно?

– Послушай, Оливер, – начал было он, но услышал, что из его гортани выходит голос Ма. Иногда смерть выглядит не так, как мы себе представляем. Теперь Чарли задумался над словами доктора Рамбла, которые раньше вызывали у него такую ярость. Чарли понимал, что обращается не к Оливеру, а лишь к искусственно оживляемому телу. И тут младшему Лавингу пришло в голову, что, возможно, самая правдоподобная история, сочиненная в его семье, не имела никакого отношения к параллельным вселенным и духовным мирам. Возможно, величайший вымысел их семьи – это вера матери в то, что Оливер к ним вернется. Чарли ухватился за хлопчатобумажный рукав, заключавший в себе плоть Оливера.

– Оливер, я знаю, надо уговорить ее тебя отпустить, просто я не… – Его голос сник, поглощенный тихим гулом палаты.

Когда Ма вернулась, Чарли все еще стоял на коленях перед кроватью, сотрясаясь от рыданий.

– Ма…

Чарли понял, что вот он – тот момент, когда он сможет все сказать. Брата больше нет, но Чарли и Ма – они все еще есть друг у друга, они могут быть вместе, как в те первые недели после. Но он ничего не сказал, и лицо Ма посуровело. Она вытащила Чарли в коридор.

– Что, черт возьми, ты себе позволяешь? Ты что, не знаешь, что он все слышит? А ты оплакиваешь его, как покойника! О чем ты только думаешь?!

Прищурившись, она смерила Чарли долгим оценивающим взглядом, словно он был на последнем экзамене домашнего обучения.

– Понять не могу, как это я вырастила такого эгоиста, – сказала Ма.

Несколько недель спустя Чарли, прихватив с собой Эдвину, сел на автобус, даже не позвонив перед отъездом отцу. Спустя три дня, держа в руках тетрадь Оливера, Чарли ступил на зеленую, неведомую планету.

Колледж Торо! Никакими словами не описать радость Чарли, когда он, после четырех лет во льдах семейного горя, оттаял и обнаружил свое жизнерадостное, озорное, подлинное «я». У него собирались шумные вечеринки, о нем сплетничал весь колледж, он стал парнем, который мог на спор пробежаться голым по кампусу. «Ты просто ненормальный», – читалось на восхищенных лицах его новых друзей – Николь, Франчески, Хуана, Майкла и многих других, всех не перечесть. А волшебный снег в ту первую зиму – он все шел и шел, покрывая высокие сосны и замерзшие озера Нью-Гэмпшира. В колледже Торо, где даже его ориентация казалась не неудобной особенностью, а чем-то вроде социального бонуса, – впрочем, думал он, возможно, своей популярностью он обязан Эдвине, – Чарли пользовался всеобщей поверхностной симпатией, которая означала, что он ходил на много вечеринок, гулял с многими парнями и никогда никому не позволял слишком с собой сблизиться.

К удивлению Чарли, когда он позвонил домой, Ма заговорила с ним – ну, как она говорила обычно. «О, Чарли. – Ее голос был бесцветен и сух, словно потрескавшаяся техасская земля, о которой Чарли было больно даже вспоминать. – К сожалению, я долго говорить не могу, но ты и сам должен понимать, что нельзя звонить в такое время, мне же скоро ехать в приют».

И хотя Ма никогда не были интересны истории из его студенческой жизни, хотя к его учебе она относилась как к детской прихоти, с которой приходилось мириться, Чарли был и обрадован, и одновременно обескуражен, осознав, как же мало матери требовалась его поддержка. Когда однажды она сказала Чарли, что продала Зайенс-Пасчерз, чтобы оплатить медицинские расходы, он почувствовал скорее не грусть, а облегчение.

Не успел Чарли опомниться, как наступил солнечный, прохладный и ветреный день вручения дипломов. Весенние вязы выбрасывали свои нежные почки, пухлые облачка неспешно тянулись по возмутительно голубому небу. И куда же ему теперь податься?

Тем вечером, пока его однокурсники вглядывались в свое туманное будущее, Чарли думал о том эссе, которое написал несколько лет назад и которое позволило ему поступить в колледж. Он думал об утерянных стихах пропавшего мальчика, которому нет места в грядущей жизни Чарли. Истинная цель полученного образования предстала перед Чарли, словно некое озарение свыше, ровно так, как он всегда представлял себе творческое вдохновение: прежде чем заняться собственной жизнью, он обязан записать историю своего брата. Именно тогда Чарли задумал книгу, в которой стихи Оливера предстанут иллюстрациями: к истории загубленной жизни юноши; к жизни и смерти Блисса; к смутным воспоминаниям о пятнадцатом ноября, хранившимся в неустойчивой памяти этой необузданной, кровожадной страны; к великой и трагической истории любви Оливера Лавинга и Ребекки Стерлинг. Написать книгу! В воображении Чарли эта идея все росла и ширилась.

Он будет писать, но где? Ответ на этот вопрос, как верилось Чарли, также скрывался в тетради, ставшей истоком книги. С Ребеккой Стерлинг Чарли не говорил с тех пор, как она подарила ему мопса, но часто гуглил ее имя. Поэтому он знал, что девушке удалось переехать в Нью-Йорк и что она пела в ночных клубах. Чарли гордился ею. Нью-Йорк! Как той ночью в семейном пикапе, Нью-Йорк казался ему самим воплощением свободы, которую уже обрела Ребекка и которая ожидала Чарли. Он представлял, как они подружатся. Он подружится с девушкой, которой добивался его брат, – с единственным человеком, который мог рассказать Чарли о самом важном: о последних месяцах до. Он представлял долгие беседы с Ребеккой на верандах городских кафе: Эдвина пыхтит возле их ног, над чашками капучино поднимается пар, в тумане проступает фигура Оливера. Ничего, что Ребекка пока не ответила ни на одно письмо. Чарли сумеет ее убедить.

У Чарли была приличная сумма на счете, так что он взял Эдвину и захватил квартирку-студию в Бруклине, выселив оттуда некоего Джареда – парня, окончившего колледж годом раньше. И хотя так странно было оказаться в месте, столь отличном от родных краев; хотя таким одиноким он чувствовал себя, бродя в многомиллионной толпе; хотя испытывал бесконечный ужас, глядя, как тают деньги на его счете, – все это Чарли твердо решил побороть своим трудом. «Жил как-то мальчик, – писал он снова и снова, – который провалился в трещину во времени».

Жил как-то мальчик, который провалился в трещину во времени, – а что дальше? У Чарли не было еще ни одной нечерновой страницы, но это не помешало ему назначить встречу с человеком по имени Лукас Леви, редактором маленького издательства «Икарус», чьи контактные данные Чарли нашел на сайте выпускников колледжа Торо.

Лукас понравился ему с первого взгляда. Компактный и элегантный, словно европейский спортивный автомобиль, к тому же явно гей: во время разговора он часто игриво касался руки Чарли. Хотя Лукасу было около тридцати, у него была седина, хрипловатый голос и пресыщенный жизнью вид; мальчику, лишившемуся старшего брата, именно этого и не хватало. За распитием модных коктейлей Чарли почти не пришлось ничего рассказывать. Лукас уже успел все прочитать в интернете и теперь несколько раз упомянул о трагической гибели своего дяди (несчастный случай в стрелковом клубе), как будто это как-то роднило его с Чарли. Следует отметить, что беседа продолжилась в еще одном, а потом и в третьем коктейльном баре, где автор и редактор, выйдя во внутренний дворик, оставили догорать свои сигареты, в то время как сами терпеливо, со странной робостью целовались, словно их трепещущим языкам требовалось еще одно, отдельное собеседование.

Спустя три недели Чарли отправил Лукасу энергичный и немного бессвязный текст. Его сорок страниц включали: несколько выдержек из тетради Оливера, вступительную главу, где объяснялось, как Чарли нашел стихи брата, и семнадцатистраничный, наспех написанный «план проекта»: множество вычурных, дилетантских наукообразных рассуждений о «нарративных формах и целительной силе поэзии». Чарли две недели страдал из-за недостатков своего текста, но потом Лукас Леви наконец позвонил. Редактор сообщил, что, хотя большой аванс он предложить не может, книга об Оливере станет его любимым детищем.

– Стихи, конечно, не идеальные. Но, в конце концов, чего еще ожидать от ребенка? К тому же в обрамлении этой трагической истории они могут стать прекрасными. Твой рассказ о том, что случилось с твоим братом, со всеми вами, – он просто поразил меня в самое сердце. Текст сыроват, но в нем чувствуется большой талант. А ведь затем мы и становимся редакторами – чтобы находить и, хм, пестовать таланты?

Последовала пауза, словно Лукас и правда ждал ответа на свой вопрос.

– Конечно, – сказал Чарли.

– Вдобавок, – добавил Лукас, – эти вспышки насилия – позор для нашей страны, для всего мира. С ними надо что-то делать, правда ведь?

На следующее утро Чарли показалось, что за ночь он отрастил пару новых позвонков: он действительно как будто стал выше ростом. Говоря Лукасу Леви: «Я тебя не разочарую, обещаю, я выложусь на все сто», – Чарли не кривил душой. Он даже отклонил приглашение в бар, желая сохранять профессиональный настрой. Чарли прошел бы пешком триста миль через пургу, чтобы испытать это чувство, которое Лукас Леви подарил ему своим коротким «да», – роскошь быть избранным.

Па. Думал ли Чарли об отце в этот блистательный момент? В последующие месяцы младший Лавинг обнаружит, что в его захламленной каморке, где он стискивал в руке свою неподатливую ручку, рядом с ним будет роиться не одно привидение. Одна мысль помогала ему поддерживать огонь даже в самые темные ночи: он сумеет отомстить, если преуспеет там, где Па потерпел поражение. Чарли годами наблюдал, как рушатся иллюзии отца, – и теперь он покажет Па, как выглядит настоящий творческий триумф и каких жертв он требует. Зависть отца: тот склонит свои редеющие волосы над украшенной хвалебными отзывами книгой сына в своих руках. Чаще всего Чарли представлял себе, как когда-нибудь в далеком будущем они снова будут сидеть рядом, и отец поднимет затуманенный взгляд от последней страницы. «У тебя получилось», – скажет Па.

Часто, не сумев ничего написать, Чарли отправлялся с Эдвиной на долгие бесцельные блуждания по Бруклину. Натолкнувшись на какую-нибудь отягощенную метафорой деталь – собрание голубей на мусульманской скотобойне на Гамильтон-авеню; бригаду сварщиков на смертоубийственной высоте Бруклинского моста; яркие колонны света в память о рухнувших башнях-близнецах; восход поезда, прорезающего мрак подземной станции курсивом своих огней, – Чарли принимался думать о брате, который когда-то мечтал увидеть все это своими глазами, и бежал обратно в свою тесную квартирку на четвертом этаже уродливого здания, надеясь, что найденный им особенно мощный символ станет тем самым щелчком, ударом мячика, который приведет в движение хитроумную машину его книги. Но когда он перечитывал написанное, то обнаруживал лишь жалкие попытки претворить в жизнь свои желания: недописанные сцены их с братом совместных прогулок по Бруклину.

– А что там с этой Ребеккой? – спросил его Лукас по телефону одним мартовским утром. Чарли обещал прислать первые страницы к декабрю, но только что признался, что еще месяц-другой у него не будет готового материала. – Ты уверен, что она согласится во всем этом участвовать? Не хочу показаться мнительным, но мы ведь по сути имеем дело с любовной историей, и я беспокоюсь, что без точки зрения Ребекки, без рассказа о том, что они с Оливером той ночью потеряли, – что тогда вообще останется от книги?

И только тогда Чарли впервые пришло в голову, что вообще-то согласие Лукаса – вещь удивительная, что, возможно, редактором двигала жалость или надежда на секс и что теперь, по прошествии нескольких месяцев, он осознал, что это сомнительный повод предлагать контракт на книгу.

– Мне представляется, что эта история Оливера и Ребекки ничуть не уступает истории вашей семьи и вашего города, – сказал Лукас.

Но на многочисленные письма Чарли Ребекка не отвечала. Проведя несколько лет возле четвертой койки, Чарли понимал, что горе походит на ливневый паводок в пустынной равнине: своим потоком оно может начертить самые разные узоры. Но почему Ребекка не соглашалась даже объяснить свое молчание?

В конце концов Чарли решил, что как бы случайно столкнется с ней на улице, где, если верить базе данных в интернете, Ребекка жила. Не раз он прохаживался туда-сюда мимо ее дома на Восьмой авеню. Наконец в один ничем не примечательный вторник он увидел девушку на Седьмой авеню. Она несла в охапке бумажные пакеты с продуктами.

– Ребекка.

Она обернулась, и щелчок узнавания словно бы заставил кровь отхлынуть от ее лица. Странный и головокружительный момент: Ребекка и Чарли, связанные трагедией, отстоящей от них на две тысячи миль и восемь с половиной лет, открытый ужас, все еще разевающий между ними свою пасть.

– Эдвина, – произнесла Ребекка. Она поставила пакеты на тротуар и опустилась на колени перед собакой. Та исполнила свой обычный веселый танец с пыхтением – традиционное приветствие любого общительного незнакомца. Но Чарли рад был видеть, как Ребекка прижимает Эдвину к груди, словно воссоединяясь с близким родственником.

– Я просто хочу узнать тебя лучше, – сказал Чарли. – Ты так много для него значила. Я просто хочу с тобой поговорить.

Бедная Ребекка. Ее взгляд метался между Эдвиной и Чарли, напомнив ему одного старика с деменцией из приюта Крокетта, который с изумлением узнал, какой на дворе год. Чарли подумал, что, возможно, ошибался, что, возможно, Ребекка нашла в Нью-Йорке вовсе не свободу. Возможно, она просто пыталась спрятаться.

– Я знаю, чего ты хочешь, – сказала Ребекка, глядя на Эдвину. – Я читаю свою почту.

– Это благородное начинание, – произнес Чарли заранее заготовленную фразу.

Но Ребекка была права. Он не просто хотел «узнать ее лучше». Непонятное, непроницаемое выражение ее лица вызвало у Чарли неожиданную ярость. Теперь ему казалось, что единственными подлинными фразами, которые он сочинял в последние годы, были те самые вопросы, которые он никогда не отваживался обсуждать с Ма, зная, что с ней сотворит любое упоминание того вечера, – те самые вопросы, которые, как теперь понимал Чарли, и привели его в Нью-Йорк, те самые вопросы, которые он не осмеливался задать Ребекке. Что она видела? Зачем на самом деле Оливер отправился на бал и почему решил пойти за Ребеккой в театральный кабинет? Хотя Ребекка и стала для жителей их города подобием ангела, может ли быть ее спасение вовсе не чудом? И теперь Чарли подумал: возможно, тогда, много лет назад, Ребекка подарила Лавингам мопса как замену объяснений?

– Ребекка… – начал он.

– Нет, – сказала Ребекка. – Чарли, прости, мне правда жаль. Но мне это все неинтересно.

И она разочарованно взглянула на Эдвину, словно собака ввела ее в заблуждение. Потом Ребекка встала, собрала свои покупки и ушла.

Вернувшись к себе на Восемнадцатую улицу, Чарли думал о Ребекке, как мог бы думать любовник. Ее тонкие запястья, слегка поблекшие нежные рыжие оттенки, ее манера покусывать нижнюю губу. Как и чем живет она теперь?

Но только безмолвие мучит как пытка.

Так написал однажды Оливер о Ребекке, и теперь, отвергнув Чарли, она объяснила ему вот что: он начинал понимать то, что давным-давно понял его брат. Он понял, что молчание Ребекки – это богоподобная сила, в которой она может принимать бесчисленное множество обличий.

Глава восьмая

Финансовый крах и неотвеченные звонки Ма хлестнули по нервам Чарли, словно двойной удар колокола; дрожащими неуклюжими руками он взял тетрадь Оливера и опустил ее в кожаную сумку. Эдвина, подняв голову, что-то вопросительно забормотала. Чарли опустился перед ней на колени, поцеловал собаку в мокрый нос, слегка прослезился. Даже сейчас он не мог признать, что уже принял решение.

– Кто-нибудь хочет погулять?

После стольких дней заточения Эдвина выразила радостное согласие, принявшись бешено скакать на месте, и Чарли не сразу удалось пристегнуть поводок к ее ошейнику со стразами.

– Спокойно, спокойно! – приговаривал Чарли.

Дыхание собаки перешло в пугающие, звучные хрипы.

– Ладно, ладно, все, – повторял он, гладя ей уши, пока она не успокоилась.

Затем Чарли снова, уже с Эдвиной, вышел на улицу, в бруклинскую полночь.

Когти Эдвины клацали по разбитому тротуару. Они шли мимо сказочных манящих особняков из песчаника; сквозь французские жалюзи пробивался изысканный свет винтажных ламп. Вот – в сотый или двухсотый раз – и № 511 по Восьмой улице. Чарли поднял глаза на окна третьего этажа, в чьем мягком сиянии часто высматривал силуэт Ребекки. Она не взяла трубку, но, увидев свет в окнах, Чарли не удивился. «Ну а теперь удачи нам, крошка», – сказал он.

Что бы ни пыталась сообщить ему мать, одно было совершенно ясно: десять лет ожидания подошли к завершению; наконец-то Чарли поступит с тетрадью Оливера так, как должен был поступить давным-давно, – отдаст стихи девушке, для которой они были написаны. Он поднялся на крыльцо и нажал на кнопку квартиры номер три.

Кровь бурлила в его венах; он нажал снова и стал ждать. Снова нажал и подождал. Спустя какое-то время он сошел с крыльца и поднял глаза на освещенное окно. Досадно, но факт: он увидел, как шторы на окне Ребекки чуть раздвинулись, на какую-то долю секунды заметил ее лицо, а затем тяжелые бархатные полотна снова сомкнулись.

Чарли вытащил телефон и еще раз набрал ее номер. Ответа не было, и он опять нажал на кнопку домофона. Постоял, касаясь кончиками пальцев растрескавшейся костяной таблички, в то время как Эдвина скреблась о стекло. Другой человек, разумный человек, повернулся бы и ушел – Чарли понимал это. Но он чувствовал, как тетрадь Оливера оттягивает лямку сумки, и не мог просто оставить последние слова брата тут перед дверью.

Чарли никогда не сможет объяснить себе, зачем он тогда сделал то, что сделал. Возможно, ему правда хотелось ее напугать; возможно, ему хотелось хоть раз крикнуть ей в лицо: «Почему ты со мной не разговариваешь?» А может, признавал Чарли, Терренс был прав: ему требовалась эффектная сцена, переломная глава в корявом сюжете его жизни – как замена той истории, которую он никак не мог написать.

– Думаю, – сказал он Эдвине, – нам придется поискать иной путь.

Слева от дома Ребекки он обнаружил редкое для Нью-Йорка явление – узкий проулок, ничем не застроенный кусок земли между четырехэтажным зданием, где жила девушка, и длинным рядом стоявших впритык друг к другу особняков из песчаника. Вход в проулок преграждала неприглядная конструкция из сетчатого забора и куска ярко-зеленого пластика.

Под скептическое поскуливание Эдвины Чарли сунул собаку в сумку и неуклюже перемахнул через забор. Пройдя в садик на задах дома, он встал перед черной, покрытой ржавчиной пожарной лестницей, подпрыгнул и принялся карабкаться вверх.

Добравшись до окон квартиры номер три, Чарли увидел, что она занимает два этажа: металлическая винтовая лестница соединяла нижние комнаты с маленьким кабинетом наверху. Поспешно миновав освещенный нижний этаж, Чарли с облегчением обнаружил, что на верхнем темно и пусто. Приставив к глазам руки, как шоры, он сумел разглядеть обстановку кабинета, пугающе схожую с картиной, которую не раз рисовал в своем воображении. Шероховатый письменный стол, стеллаж во всю стену с рядами книг и альбомов и разнообразными экзотическими безделушками. В углу кучей свалены музыкальные инструменты: гитары с порванными струнами, виолончель с поломанным грифом, изувеченное банджо. Чарли отодвинул москитную сетку, уперся ладонями в стекло, и ему наконец улыбнулась удача – единственный раз за эту неудачливую ночь. Окно было незаперто.

Сложившись втрое, Чарли протиснулся вовнутрь – и сразу же испытал ужас от того, что совершил. Но Эдвина уже выпрыгнула из сумки и изучала комнату, обнюхивая углы.

– Ш-ш, крошка, не шуми, – уговаривал он Эдвину, и тут его пронзила мучительная, обжигающая мысль. Он не мог заботиться о собаке; теперь Чарли понимал: он должен отдать Ребекке не только стихи.

Таким образом, его последний план, который он задумал, чтобы увенчать свое злополучное нью-йоркское существование, наконец близок к развязке. Хоть что-то ему удалось. Теперь Чарли требовалось только положить тетрадь на стол, выбраться из этого окна и спуститься по пожарной лестнице навстречу своему неясному будущему – к выселению, угрозам Джимми Джордано и неизмеримо большему ужасу, о котором пыталась сообщить мать. Стараясь двигаться бесшумно, Чарли отодвинул от стола стул и сел. Пробежался пальцами по изрезанной царапинами и надписями поверхности стола.

Теперь Чарли понимал, что никогда не смог бы последовать по стопам брата. Ему не найти путь в шумный, сверкающий мир Оливерова воображения. Чарли чувствовал, что где-то там таится подлинное волшебство, сияющая поверхность скрытого от глаз солнца, которое сам он порой находил в три часа утра, опустошив упаковку пива «Пабст Блю Риббон», – пока не всходило настоящее солнце, открывая взгляду груду пивных банок, оберток от сэндвичей и несколько страниц с дилетантской писаниной.

Чарли отер лицо тыльной стороной ладоней и встал. Очень осторожно приоткрыл дверь кабинета и долго стоял на лестничной площадке, глядя вниз на ярко-рыжий абрис закрытой двери в спальню. Прохладный воздух квартиры был пропитан затхлым запахом пережаренных кофейных зерен. Тикали часы, гудел холодильник.

– Я люблю тебя, Эдвина, – сказал Чарли и направился к окну.

Но тут за закрытой дверью кашлянула Ребекка, и, заслышав свою старую хозяйку, Эдвина стрелой вылетела из кабинета и рванула вниз по лестнице с такой скоростью, что, казалось, ее лапы не касались ступеней. Поскуливая, она принялась скрестись в дверь спальни. Чарли услышал приглушенное оханье. Наконец дверь, скрипнув, приоткрылась, выбросив полоску света. Эдвина ткнулась носом, дверь широко распахнулась, и за ней показалась фигура Ребекки. Она стояла, занеся над головой толстую книгу, и дрожала так сильно, что едва могла удержать этот том в руке. Разглядеть лицо Ребекки мешал яркий свет за ее спиной, но Чарли почувствовал, что их взгляды встретились.

– О, мать твою. Чарли?

– Ребекка.

Он сделал к ней слишком широкий шаг и, оступившись, полетел с лестницы.

Тремя часами позже, на пятом этаже Методистской больницы Нью-Йорка, Чарли одиноко лежал на кушетке в смотровой. Доктор сказал, что скоро вернется с распечатанной рентгенограммой черепа. Чарли отказывался от рентгена, как и от анализа крови, и от вправления мизинца, который он вывихнул при падении. Программа страхования у Чарли выглядела так: суеверно постукивать по дереву, каждую неделю обещать себе питаться правильно, не курить и смотреть по сторонам, когда переходишь улицу. Но когда Чарли попытался встать с кушетки, медсестра удержала его со словами: «Сейчас не вам решать». Его левое предплечье покоилось в коконе бандажной повязки, и теперь он понимал, что имеют в виду, когда говорят «голова раскалывается»: его распухший мозг так давил на стенки черепа, что Чарли чудилось, будто тот покрывается тоненькой сеткой трещин.

– Господи, Чарли… Какого черта! О господи, господи… Да не двигайся ты… – говорила ему Ребекка, когда он лежал у подножия лестницы. Испуг все еще заставлял ее держать наготове книгу (томик Байрона, отметил Чарли). Ребекка достала телефон из расшитого кармана своего шелкового халата, подержала его минуту в трясущихся руках.

– Ребекка, – сказал Чарли, прокручивая в мозгу возможные последствия: полицейская машина, наручники, тюрьма, смерть. – Пожалуйста. Не надо никуда звонить.

– Мы… нам нужна скорая, – с трудом произнесла в телефон Ребекка слабым от паники голосом. – Мой друг сильно расшибся.

Закончив разговор, Ребекка наконец-то положила Байрона на стол и прищурившись посмотрела на Чарли. Превозмогая боль, Чарли выдавил из себя ослепительную хитрую ухмылку, усвоенную в колледже Торо. Его лицо, надеялся он, как бы говорило: «Да, это все ужасно стыдно, но разве моя дерзость не кажется тебе по-своему очаровательной?»

Однако Ребекка не казалась очарованной. С этого ракурса она вообще не выглядела как Ребекка – та веснушчатая девочка, которая, проходя по коридорам блисской школы, словно излучала особенный свет; которая притягивала даже внимание девятиклассника, чья романтическая жизнь сводилась к мечтам о мальчиках из школы, когда он трогал себя, лежа дома в ванне с декоративными ножками. Ребекке не было еще тридцати, но, вглядываясь сейчас в лицо, которое он так часто представлял в своем воображении, Чарли увидел, что за эти годы ее милые кельтские черты чуть потускнели.

– Ты совсем спятил? – сказала Ребекка. – Я, знаешь, могла бы и полицию вызвать. Нельзя, черт возьми, просто так вламываться в чужие дома.

Но Чарли чувствовал, что перед ним словно две Ребекки: испуганная, рассерженная женщина с морщинками вокруг рта и непослушными прядями ранней седины и отстраненная наблюдательница, юная Ребекка, которую ужасы той ночи отделили от мира глухой завесой немоты. Улыбка сошла с его лица.

– Я больше не могу заботиться об Эдвине. Она плохо себя чувствует. Она сильно болеет – слышишь, как дышит? А у меня нет денег. Так что я принес ее тебе обратно.

– Ты мог бы прийти по-человечески, через входную дверь. Серьезно. Ты что – напугать меня пытался?

– Я пробовал через входную дверь. Пробовал звонить. Ты не отвечала. Ты не взяла бы ее. И не стала бы говорить со мной.

– Ну… насчет последнего ты прав.

– А могла бы и поговорить со мной хоть раз, – сказал Чарли совсем не так яростно, как обычно произносил эти же самые слова, множество раз воображая этот разговор. – Ведь это все, чего я хотел!

– Чего ты хотел? Почему твои желания значат больше, чем мои? По-моему, я ясно дала понять, чего хочу. Что мне нужно. Яснее, сука, некуда. Так в чем же дело? А? Что тебе так нужно мне сказать? Давай, говори.

Чарли подавил стон.

– Я только хотел поговорить об Оливере, – сказал Чарли. – Только и всего. Просто поговорить.

Ребекка опустилась на колени, словно собираясь осмотреть его ушибы, но на самом деле она приветствовала Эдвину.

– Эдвина, – прошептала Ребекка и уткнулась, как в салфетку, в шелковистую собачью шкуру. С Эдвиной на руках она вышла из комнаты, а Чарли долго сидел на нижней ступеньке, с безмолвным ужасом глядя на свой торчащий под странным углом мизинец. Наконец тишину нарушил прерывистый вой сирены, и маячки скорой помощи превратили коридор в дискотеку. В дверь позвонили раз шесть-семь кряду, и Ребекка появилась вновь и пошла открывать.

– Ребекка…

Он помедлила, но не оглянулась.

– Что?

Чарли всегда казалось, что он поймет, о чем спросить Ребекку, если она уделит ему хотя бы минуту. Но сейчас эта минута уже шла, а Чарли осознал, что ему ничего не приходит на ум.

Покачав головой, Ребекка прошла к двери и впустила фельдшеров. Они отвели Чарли к своему фургону и усадили на заднюю скамейку (в ответ на его яростные протесты один из фельдшеров сказал: «Ты на палец-то свой посмотри, а что там у тебя с головой – вообще неизвестно. И к тому же этой ночью нам все равно больше нечем заняться»), и вскоре у задних дверей появилась Ребекка, держа в руках сумку Чарли, где снова лежала тетрадь.

– Ты кое-что забыл, – сказала она. – И знаешь, Чарли, в следующий раз я вызову полицию. Серьезно.

– Пожалуйста… – сказал Чарли.

– Что «пожалуйста»?

К груди Ребекка по-прежнему прижимала Эдвину.

– Пожалуйста, позаботься о ней.

Ребекка кивнула мужчине, закрывавшему дверцы фургона. Фургон лениво тронулся с места. Случай Чарли явно не требовал мигалок.

Часы в палате Методистской больницы Нью-Йорка показывали 4:15. Вытянув шею, Чарли мог видеть, как доктор флиртует с медсестрой за стойкой. По коридору взад-вперед ходила молодая женщина в хиджабе, держа одной рукой лепечущего младенца, а другой – телефон, который показывал какое-то видео. Никто никуда не торопился.

Печально вздохнув, Чарли поднял свое тело с койки и подошел к сваленной в углу одежде, которую сбросил туда, переодеваясь в больничную сорочку. С кряхтением наклонившись, достал из кармана джинсов мобильный. На экране высветился еще один пропущенный вызов Ма. Чарли резко втянул в себя воздух. Он больше не мог вынести ни минуты неизвестности, так что пускай здесь, в этой палате Методистской больницы Нью-Йорка – не столь отличной от палаты его брата – все и случится. Чарли наконец поднес телефон к уху и принялся слушать первое из множества сообщений.

Позднее Чарли будет изумляться, как ему это удалось. Его перевязанная правая рука не гнулась, словно у куклы, его воспаленный мозг отдавался болезненным звоном в ушах, но Чарли сорвал с себя больничную сорочку, упаковался в обычную одежду, выскользнул из палаты и – когда в коридоре медсестра окликнула его: «Мистер Лавинг?» – пустился бегом. Вниз по запасной лестнице, через вестибюль и по Седьмой авеню к метро, где сел на первый же поезд до Манхэттена. На центральном автовокзале Чарли потратил половину оставшихся денег на билет, а потом, пока он поджидал свой автобус дальнего следования, его два раза стошнило от боли – в мусорный бак, который, если судить по его виду, уже не раз использовался для этой цели. Но если на свете и есть место, где покалеченный блюющий молодой человек не особенно выбивается из общей картины, то это, безусловно, автовокзал Порт-Аторити.

И все же позже, размышляя о последовавшей двухдневной одиссее, об этом медленном пути через континент, во время которого он постепенно опустошал пластиковую банку с печеньем, а от боли и истощения в глазах у него порой темнело, – Чарли решит, что добраться до Биг-Бенда без помощи врачей было почти чудом. Но потом, проигрывая первое сообщение Ма, вслушиваясь в очень простую и совершенно немыслимую новость, которую она с трудом выговорила сквозь рыдания, Чарли поймет, что это и была ночь чудес.

Много часов спустя, когда автобус, прогрохотав через Мидленд, устремился на юг, в пустыню, изнеможение Чарли обернулось уютной полудремой: он вновь был в Зайенс-Пасчерз, в своей кровати, его брат все еще лежал на нижнем ярусе, и они вместе находились в доме, который им больше не принадлежал. Оливеру было семнадцать, и он больше не выдумывал вместе с братом фантастические миры. Он только что открыл для себя куда более чудесный мир – на соседнем покрывале, под звездопадом Персеид. Потребовалось лишь одно сообщение от Ма: как над тетрадью брата в то раннее утро много лет назад, Чарли уловил призрачное дыхание разверзшегося древнего портала, ощутил, что их выдумки были неким пророчеством, которое наконец сбылось. Чарли глядел в темноту, в глубокую дыру. Десять лет. Разве есть для этого слова?

«Он там, – произнес голос Ма. – Ты должен знать. Оливер. Они его теперь видят. На компьютере. Чарли, он там. Он с нами».

Оливер

Глава девятая

Портал распахнулся, но чтобы разглядеть что-то в этом затерянном мире, потребуются не только твои мама и брат и новейшее медицинское оборудование. Потребуется также и помощь правоохранительных органов. Потребуется человек по имени Мануэль Пас, капитан отряда техасских рейнджеров округа Пресидио, старший офицер этого устарелого сборища стражей порядка.

Однажды под вечер, спустя примерно три года после, Мануэль Пас стоял в синеватой сумеречной тиши на дальнем краю Национального парка Биг-Бенд, глядя в дыру иного рода. Он находился посреди разрушенного киноварного рудника, на котором гнули спину его отец и дед. Среди обломков, оставшихся на месте шахтерских бараков и плавильных печей, которые не топили вот уже полвека, маячили предупредительные знаки: рудник все еще хранил в своем чреве ртуть, которую предки Мануэля добывали из земли, – живое серебро, вызвавшее у его отца и деда рак. Мануэль покрутил обручальное кольцо на пальце.

Десять лет назад он привел к этому руднику свою молодую жену Лусинду. Девушка тогда только-только перебралась в Техас из Гондураса, вместе с двумя своими сестрами, бежав от разборок наркодельцов, и на начальном этапе их романа Мануэль проводил немало времени, играя роль своеобразного гида. Это место казалось особенно яркой иллюстрацией к истории округа: поколения мексиканцев надрывались здесь, вгоняя себя в раннюю могилу и получая нищенские гроши, – и вот теперь тут остался лишь еще один город-призрак. «Но не так-то просто было от нас отделаться», – сказал Мануэль Лусинде, и она сжала его руку. У него с собой была бутылка вина и корзинка с едой, и они поужинали в домике без крыши. Быть может, неожиданное место для романтического пикника, но Мануэль привел сюда Лусинду не только для того, чтоб рассказывать ей о горестной судьбе своих предков. Старый рудник прятался в глубине национального парка. В парке между Мексикой и США не пролегал забор, и по Рио-Гранде можно было пересекать границу в обоих направлениях.

В конце концов, наступил новый век, и Мануэлю хотелось верить, что старинная взаимная неприязнь, в атмосфере которой он вырос, когда-нибудь ослабнет. В ранней молодости он стал рейнджером в надежде, что на этой должности сможет немного облегчить судьбу латиноамериканцев, прибывавших с того берега реки. С течением лет Мануэль подружился с несколькими пограничниками, и те часто отправляли его на место происшествия, когда дрон или какой-нибудь ответственный гражданин обнаруживал фигуру, бредущую на север по пустыне. Ну а Мануэль, вместо того чтобы надеть на изнуренных путников наручники, давал им карты, бутылки с водой и приготовленные Лусиндой бутерброды (они хранились в автохолодильнике). Мануэль так и продолжал бы в том же духе до самой пенсии, если бы не события пятнадцатого ноября.

Он принял звонок, сидя в своем отделении в Марфе, и, когда несказанный ужас достиг его сознания («Трое детей?» – повторял Мануэль снова и снова), оказалось, что под этим ужасом скрывается еще один. «Молодой мужчина-латиноамериканец» – так описал стрелка по рации прибывший на место полицейский, и, еще не зная никаких подробностей, Мануэль ясно увидел жуткую картину грядущего. Неважно, что Эктор Эспина родился в США и что остановил этого парня эквадорец Эрнесто Руис. Эктор был латиноамериканец с огнестрельным оружием. В представлении белых – вырвавшийся на волю демон.

Трое погибших детей: пусть Мануэль Пас был всего лишь одним из множества полицейских, стянутых в Блисс после случившегося, но он носил в себе это число, словно метафизический недуг, словно зудящий струп, который он вечно будет расчесывать, – а зуд будет все нарастать, мешая ему спать. Трое погибших детей. У Мануэля что-то свербело и требовало объяснения, и он все расчесывал и расчесывал. Он часами молча сидел на заседаниях оперативной группы. Он побеседовал со всеми несчастными ребятами из театрального кружка. Он поговорил с каждым, кто когда-либо знал убийцу. И все же дьявольский источник раздражения по имени Эктор Эспина продолжал терзать его изнутри. Мануэль мог расчесать себя до кости и все же никогда не докопаться до мотивов, которые двигали этим парнем.

В последующие годы подтвердились самые худшие опасения Мануэля. Несмотря на его попытки урезонить депутата Крейга Армисона, число депортаций только возросло. Вопреки всем его мольбам к Отто Кунцу, уполномоченному по школам округа, здание школы – единственное, что могло привлекать людей в Блисс, – теперь навсегда закрылось. «Никому не нужны эти воспоминания», – сказал ему Отто.

Но Отто ошибался. Мануэлю нужны были его воспоминания. Он помнил свои детские годы в этой самой школе, помнил, как боролись за это место под солнцем его предки. «От нас так просто не отделаешься, ведь так?» – повторил Мануэль как-то в ночном разговоре с Лусиндой. «Ты что, не видишь, что не из-за чего здесь больше оставаться?» – со вздохом ответила Лусинда.

Конечно, отчасти она была права. Их улица, расположенная к западу от Блисса, почти опустела. Рабочих мест не стало. Их немногочисленные оставшиеся соседи смотрели на Лусинду с неприязнью; к тому же она беспокоилась за сестер, не имевших грин-карты. И вот так это и случилось: депортации, враждебность, туманные перспективы.

«Ты не понимаешь, – месяц назад сказала ему Лусинда, – что ты – часть проблемы: старик, цепляющийся за возвышенные идеи».

Сестры Лусинды отправлялись искать счастья на север, и она, по сути дела, объявила Мануэлю ультиматум: уезжай со мной, или я уеду одна. Но такой мужчина, как Мануэль Пас, не особенно ценил ультиматумы. Три недели спустя Лусинда отбыла в Чикаго. И теперь, стоя над стволом шахты, Мануэль стащил с пальца кольцо.

И помедлил, в который раз задумавшись: «А почему бы и не последовать за Лусиндой?» Он наверняка сможет перевестись в другое отделение. Или вообще оставить рейнджерство, найти себе теплое местечко в частной охране. Что его здесь держит? Мануэль целыми днями заполнял бумажки, рапортуя о нарушениях законов, в которые не верил. И все же Лусинде следовало бы получше знать мужчину, за которого она вышла замуж, ведь так?

Вот уже три года прошло, а Мануэль по-прежнему сидел вечерами над документами следственной группы, по-прежнему вел беседы с убитыми горем родственниками погибших. Однажды он даже съездил на машине в Мексику, где тщетно попытался разыскать отца Эктора. Было время, на первом году после, когда Мануэль видел только один способ удержать рассыпающийся город: обнаружить мотив Эктора, какой-то очень конкретный и веский повод, который смог бы прогнать смутные страхи националистов. Но объяснить это безумие так и не удалось, и спустя столько времени это уже не играло особенной роли – Мануэль знал это. Но так уж получается с зудом: чем больше скребешь, тем он сильнее. Сама тщетность этих попыток и превращала их в одержимость.

Но сейчас, занеся над дыркой шурфа обручальное кольцо, Мануэль вспомнил бедную Еву Лавинг. Вспомнил ее прекрасные темные глаза, ее тревожный взгляд, ее редкостное, совсем как у Мануэля, умение оставаться как бы в шорах, не сосредоточиваться на том, что минуло и все равно не вернуть, а отдавать все силы повседневному, насущному, тому, чего жизнь требует от тебя в данный момент. Их с Евой общей чертой была стойкость, упорство – качество, которое Лусинда в муже не ценила. Но возможно, Лусинда была права, и это их с Евой особое упрямство делало их какими-то необузданными, выбивало из общего ряда и заставляло не замечать разрушений, урона, который они наносили окружающему. Мануэль, например, в разговорах с Евой ни разу не обмолвился, не сказал ни слова о несчастной ее дурной привычке, не поделился с ней тем, как уговорил нескольких торговцев отказаться от обвинений ее в краже. Как и в отношении иммигрантов, Мануэль просто делал, что мог, и молчал об этом. Признаться, иногда Мануэль представлял себе, как выглядит под бесформенной одеждой ее тело, и, не в силах подавить искушение, минуту-другую предавался мечтам.

И конечно, Оливер, Мануэль думал о тебе. Он думал об Оливере Лавинге, безмолвном на своей койке, о тишине в ответ на вопросы, которые до сих пор пощипывали кожу Мануэля. Часто, прикорнув у четвертой койки, Мануэль клал руки тебе на плечи, на лоб, и казалось, он вот-вот нащупает объяснение – оно пряталось где-то там, в непроходимом потустороннем мире твоей памяти, где ты был все тем же цельным Оливером, где ты продирался к ответу, неведомому Мануэлю. До того он видел тебя всего несколько раз, но часто представлял себе, каким был Оливер в те последние недели, представлял отнятую у тебя такую заурядную жизнь. Ты был просто семнадцатилетний мальчик, шагавший по улицам обреченного города одним октябрьским утром. Мануэль занес обручальное кольцо над стволом шахты и разжал свои иссохшие пальцы. Он склонил ухо к гулкой пустоте, слушая звук падения.

Было тринадцатое октября, пятница, и до гибели твоего города оставалось всего лишь чуть больше месяца. Однако во время твоих неторопливых блужданий по улицам все в Блиссе казалось тебе древним и нерушимым. И пускай блисская история твоей семьи уходила корнями в XIX век, ты не чувствовал себя на своем месте в крошечном городишке, который строили твои предки. Красные кирпичные дома, плоскость пустыни, лиловые горы вдали – все это казалось тебе чужим.

Чужой: как часто этим злополучным словом называли половину блисской школы. Словно для того, чтобы послать завуалированную угрозу, лейтенанта Уоллеса Ван Брюнта – окружного главу пограничников – пригласили выступить на ежемесячном школьном собрании, где он рассказал о тяготах своей работы всем учащимся. Сквозь густые пушистые усы лейтенант Ван Брюнт много раз выговорил это слово, нередко в непосредственной близости от слова «нелегал». Лейтенант пространно рассказывал об ужасах и бедах, с которыми сталкивался на работе: о детях, погибающих в пустыне от жажды, о женщинах-наркокурьерах, умерших из-за того, что в их желудке разорвался проглоченный пакетик с героином. Смысл этих мрачных историй был ясен: «Мексиканцы, скажите своим родным, чтоб не лезли». Школьники-латиноамериканцы на собрании сидели тихо, но на следующее же утро произошла очередная драка: Давид Гарса ударил Скотти Колтрейна головой о шкафчик. Изо всех сил стараясь соблюдать справедливость, директор Диксон отстранил обоих от занятий на неделю, но это не смирило нараставшую неприязнь. Собрания латиноамериканцев на ступенях школы приобрели смутно-политический оттенок. Плотная стена галдящих ребят теперь протягивалась до боковой двери, так что белым школьникам приходилось проникать в школу задворками. В то утро ты с отсутствующим видом прошел мимо всей этой сутолоки.

Через три дома от школы расположилась хиреющая компания под названием «Сделано в Техасе!». В помещении давно почившего «Блисс-отеля» – почти близнеца твоей школы – теперь производили разнообразные мелкие сувениры, оловянные брелоки в виде бычьих черепов, кошельки из бычьей мошонки – весь этот будущий мусор, который туристы покупают в аэропортах, чтобы подарить родным. В последние недели спертый, лихорадочный, сдавленный воздух в коридорах школы превращал их в тоже своего рода фабрику, в механизм, через который ты проходил каждый день, медленно трансформируясь из мальчика в печаль в человеческом обличье. Вот уже месяц Ребекка не разговаривала с тобой по-настоящему.

В своих одиноких прогулках по Зайенс-Пасчерз; в свои школьные дни, глядя на доску невидящими глазами; в свои ночи, лежа под скалящимися бычьими черепами, в печальной тишине, поглотившей вашу с Чарли кровать, которую вы некогда окружали волшебством, – ты обращался к воображаемой Ребекке с тысячами вариаций одного и того же вопроса: если она собиралась оставить тебя наедине с твоими никудышными стихами и одинокой пульсацией твоей крови, зачем было давать тем поцелуем мучительную надежду? «Ребекка», – часто невольно произносил ты, вздыхая. Каждый день после занятий, не в силах устоять, ты заворачивал к кабинету мистера Авалона, надеясь хоть краем глаза увидеть Ребекку сквозь стеклянную дверь, за которой кружок репетировал песни к Осеннему балу. И пока ты выслеживал Ребекку, за тобой по пятам следовало одно слово – обозначение того, во что ты себя превратил: сталкер.

А если так, чего терять одинокому и неприметному мальчишке?

В то утро в школе ты устроил засаду в коридоре в нескольких шагах от кабинета миссис Шумахер. Когда мимо, чуть не задев тебя, прошла Ребекка, ты сам удивился, как отчетлив твой гнев, как крепко ты схватил ее за плечо.

– Ты должна хотя бы объяснить, – сказал ты. – Хотя бы раз.

Ребекка удивленно склонила голову набок. Она не разыгрывала недоумение – она действительно недоумевала, словно и не ведала, какое разрушение может вызвать.

– Что объяснить?

– Что объяснить? Как насчет этого: ты месяц разговариваешь со мной каждое утро, а потом что? Ничего.

Тебя тревожило, что эта тирада получилась совсем не такой яростной, как ты планировал. Твои глаза наполнились слезами, голос срывался, как у несчастного влюбленного подростка из какой-то романтической комедии. Ребекка уделила тебе всего секунду внимания – и вот уже к тебе во всей полноте вернулось чувство, которое зародилось в те утренние часы перед уроками миссис Шумахер и достигло кульминации (во всяком случае, твоей цензурированной версии кульминации) возле футбольного стадиона.

– Прости, Оливер. – Глаза Ребекки метались, словно выискивая в редеющей толпе кого-нибудь, кто мог бы ее спасти от этой невыносимой сцены. – Не знаю даже, что тебе сказать. Ты меня не привлекаешь в этом смысле.

– Не привлекаю тебя в этом смысле?

– Мне надо идти. Нам пора на урок. Извини меня, ладно? Извини.

И как не поверить в предзнаменования? Именно в этот день миссис Шумахер начала новую тему длиной в месяц: Одиссею Гомера.

– Кто-нибудь знает секрет подарка, который греки преподнесли троянцам? – спросила миссис Шумахер. – Что было внутри коня?

Класс молчал.

– Это был вовсе не подарок, – сказал ты. – Это была ловушка.

– Бинго!

И миссис Шумахер, по своему обыкновению, наградила тебя конфеткой «Хершис кисс».

И вот тогда – в то время как твои челюсти перемалывали заветрившийся шоколад, а твои глаза сверлили красневшую Ребекку – ты увидел. Под твоим пристальным взглядом Ребекка чуть шевельнулась, совершив одно из почти незаметных движений, за которыми ты так внимательно наблюдал в последние недели. Однако в этот раз на бедре чуть выше края юбки ты заметил нечто странное: лиловый бугор с красными прожилками. Он был совсем не похож на бледно-голубые отметинки, которые ты иногда видел на коже Ребекки: это был огромный кровоподтек; его эпицентр прикрывали две полоски пластыря с пятном ржаво-бурого цвета.

К концу занятия ты принялся за новый урок любви – и, возможно, он внушил тебе некоторое сочувствие к матери, чье беспокойство так часто тебя раздражало. Вид синяка на ноге Ребекки впрыснул в твои вены приятнейший заряд тревоги. Мальчик с ноющим сердцем, ты нашел в этом мимолетном видении спасение от своего угрюмого одиночества. Теперь это была новая, мрачная история, а вовсе не унылый заурядный рассказ о том, как тебя отвергли; теперь это была тайна, к разгадке которой ты мог стремиться, раз не мог больше стремиться к самой Ребекке. Один беглый взгляд на большой синяк – и вот ты уже воображал сцены чудовищного насилия. Ее отец? Ты вспомнил, как она беспокоилась во время футбольного матча, как она боялась, что вас увидят вместе. Возможно, ее отец принадлежал к той ревнивой, слегка склонной к инцесту категории, известной в Западном Техасе, к типу мужчин, которые обрушивают свою праведную мораль, словно кнут; возможно, он воспитывает свою дочь, словно стадо коров, и отгоняет парней от того, что считает своим. Твоей обиде требовалось лицо, в которое можно было бы вцепиться, требовалась причина, – и вот здесь (так ты пытался себя убедить) крылся ответ на вопрос, почему Ребекка ограничивала ваше общение утренними разговорами, почему она тебя поцеловала, почему боялась зайти дальше. Она пыталась тебя защитить! Но если у нее был деспотичный отец, почему она всегда говорила о нем так, словно он был всего лишь какой-то отвратительный незнакомец, который жил с ней в одном доме? Почему после всего, что ты рассказал о своих родителях, она об этом даже не упомянула?

Ты молчал, пока Па вез тебя домой; молчал за ужином, в то время как Чарли то и дело бегал к своему рюкзаку, чтобы продемонстрировать последние плоды своих трудов: испещренный маркером и блестками доклад о вулкане Сент-Хеленс, оцененную на пять с минусом работу о постройке Версаля, четверку с плюсом за контрольную по математике. Ты только ковырял вилкой «знаменитую» макаронную запеканку Ма.

– А ты как? – спросила Ма. – Хорошо день прошел?

– Прекрасно. Вообще-то я хотел спросить, можно мне сегодня взять машину?

– Зачем?

– У меня встреча по учебе.

– По учебе? Насчет чего?

– Ну, это проект по Одиссее. Я, кстати, его с Ребеккой делаю.

Зачем ты произнес ее имя? Возможно, просто чтобы ощутить во рту волшебство этих звуков.

– С Ребеккой? Ребеккой Стерлинг? Правда? – спросил Па. – Рад за тебя. И за нее тоже, конечно. Повезло ей найти, ммм… такого товарища по проекту, как ты, да? – Теперь Па ухмылялся своей идиотской хитрой ухмылкой.

– Да так случайно получилось. Учительница назначила.

– А вы будете заниматься у нее дома? – спросила Ма. – Давай я хотя бы поговорю с ее родителями?

– Поговоришь о чем? Что такого может случиться?

– Просто родители обычно так делают, Оливер. Им надо удостовериться, что за детьми будет присмотр.

– Ма! – Все свои контраргументы ты постарался вложить в это короткое слово.

В другой семье такой диалог не показался бы необычным. Но в истории сына Евы Лавинг эти зашедшие в тупик переговоры были новым витком холодной войны, которую в последние недели вели между собой мать и сын.

– Ладно, – сказала мать, махнув рукой. – Делай что хочешь.

В начале восьмого ты продолжил развивать свою ложь. Ты понимал, что это нелепо, но в тебе клокотала ярость больного сердца, бегущая по узкому желобу тревоги, и тебе необходимо было высвободить ее. Голиаф мчался сквозь темноту, кассета песен Боба Дилана стонала: «What drives me to you is what drives me insane»[6], и на искажающей пространство скорости разделительные полосы в лучах фар казались звездами. В начале девятого ты притормозил у дома, который, согласно лежавшему на пассажирском сиденье школьному справочнику, был домом Ребекки Стерлинг.

Что ты ей скажешь? Ты пытался убедить себя в том, что нужные слова, настоящая поэзия, являются сами, когда требуется; и ничего заранее ты не придумал. Тем вечером они тебе и не понадобятся.

В 20:10 во всех окнах этого дома – одного из типовых оштукатуренных особняков, что метастазами расползлись по высоким равнинам, – было темно. Только в вестибюле горел свет, но через несколько минут погас и он. Из дома вышли две взрослые фигуры, споря о чем-то, что тебе не удавалось расслышать. Мужчина шагал вперед нетвердой – пьяной – походкой; сын пьяницы мог распознать пьяного даже с расстояния в пятьдесят ярдов. Это был пухлый грушеобразный мужчина, по виду не имевший никакого родственного сходства со знакомой тебе девушкой. Но худая, как щепка, похожая на птицу женщина, которая следовала за ним? Ты ощутил, как сердце переключилось на более высокую скорость: увидев ее родителей, ты словно узнал секрет, который в твоем воображении Ребекка так часто шептала тебе на ухо. Но где же настоящая Ребекка? Ты хранил неподвижность, в то время как супруги сели в темно-бордовый «мерседес» и уехали прочь. Ты долго оставался там, глядя на пустующие, безупречные оконные стекла, и представлял себе стерильные комнаты, освященные присутствием Ребекки.

Ты представлял, каково ей жить в этом огромном, бездушном музее.

Но сейчас в доме никого не было – во всяком случае, свет был выключен, – и что оставалось тебе, кроме как продолжать свой совместный проект в одиночку? Вернуться домой так рано было бы слишком стыдно. Ты устроился на сиденье поудобнее, смутно надеясь и в то же время страшась, что Ребекка может появиться, если прождать достаточно долго. Ты ждал и ждал и, примеряя на себя роль влюбленного поэта, пытался тем временем сочинить несколько строк. Но сочинять не получалось: то самое суровое слово вернулось к тебе в своей жестокой мощи; парень молча сидит в машине и смотрит на дом девушки – как его назвать, если не сталкер? И все же так ты провел целый час.

Ты вздрогнул, заслышав глухой стук. Суматошно завертелся, но, к счастью, твоя машина стояла в некотором отдалении, в тени тополей. И из этого укрытия ты увидел, что теперь около дома со стороны Монте-Гранде-Лейн припаркована еще одна машина. По улице двигался чей-то силуэт. Это не был отец Ребекки: человек двигался стремительной юношеской поступью. Он подошел к входной двери, и вот тогда, в далеком сумеречном свете настенных фонарей, ты впервые увидел его лицо. Широкий купол бритой головы, скученные непроницаемые черты лица. Молодой человек, которому хватило смелости сделать то, что ты не смог: нажать на звонок. Свет в доме не зажегся, дверь не шевельнулась, и парень стал колотить по ней с такой силой, что вибрация достигла твоей машины. Ответа не было, и он принялся стучать еще сильнее. Был ли это тот самый воображаемый обидчик Ребекки? Ярость, с какой он нападал на дверь, хорошо укладывалась в созданный тобой образ, но даже с такого расстояния этот парень казался неподходящим кандидатом. Он выглядел слишком взрослым для Ребекки, слишком напористым, для того чтобы тихая печальная девушка водила с ним какое-то особенное знакомство.

Наконец, множество раз приложив кулак к двери, а палец к звонку, мужчина пнул ногой по стене и вернулся к своему старому «форду». Но, уже приоткрыв дверцу пикапа, замер на месте. Он смотрел не на темный дом; он смотрел не на дверцу, которую придерживал рукой. Он смотрел на машину, припаркованную в тени. Он смотрел на тебя. В панике ты завел мотор, и Голиаф мигнул фарами, окатив парня яркой фотографической вспышкой. Тот не прикрыл глаз; он сощурился, словно бросая свету вызов. Ты сидел совершенно неподвижно, глядя на парня в упор, – это длилось лишь мгновение, всего долю секунды в реальном измерении, но вместе с тем странно растянулось во времени. И вот тогда прерывистые лучи Голиафовых фар вошли в параллель с работой твоей памяти и подсветили одно воспоминание. Выпуклая окружность лба, легкая косолапость и – особенно – тревожная непроницаемость взгляда; ты не мог назвать его имя, но чувствовал, что узнаешь его. Может, он раньше учился в твоей школе? Или чувство узнавания возникло из-за того, что вы с ним разделяли, – два юноши, безуспешно пытавшиеся поговорить с девушкой, которая куда-то исчезла?

Тогда ты ощущал только странное безысходное чувство родства; даже яркое сияние Голиафа не могло обнаружить, сколько вы с ним разделяли, с этим юношей, который когда-то хотел только раствориться в толпе. Эктор Эспина учился всего тремя классами старше, и ты наверняка сотни раз проходил мимо него в коридорах, никогда его не замечая.

«Иногда, – говорил Па, – во вселенной появляется трещина, через которую можно увидеть другую вселенную». И хотя ты и смог заглянуть в непостижимую расщелину, которая чуть приоткрылась перед тобой в тот вечер, и заметить, насколько невероятны обстоятельства, которые привели вас обоих к дому Стерлингов, ты не мог знать, как тесно твоя судьба переплетена с судьбой этого молодого человека. Ты не мог знать, что так же, как он найдет спасение из ада, начнется ад для тебя. В тот раз ты ничего не сказал Эктору Эспине.

Много позже будет очень легко распекать более молодую версию себя. Заговори с ним! Ты смог бы спасти себя, свой город, свою семью – если бы просто опустил стекло в окне машины и задал Эктору пару вопросов. Но в тот вечер ты просто круто развернулся на Монте-Гранде-Лейн, гадая, кто это приходил к дому Ребекки, что это за сердитый молодой человек; теперь ты не увидишь его до вечера пятнадцатого ноября. Он был черной дырой, в которую ты провалишься. Но в тот момент он оставался лишь еще одним вопросом, над которым ты размышлял по пути домой.

Ева

Глава десятая

В прошлой жизни, когда ей было всего девятнадцать, Ева сама провалилась в бездну иного рода. Всего лишь двумя месяцами ранее ее отец (а ему было всего сорок шесть) умер от инфаркта на полу представительства компании в Эль-Пасо; в последовавшие сюрреалистичные, невесомые недели Ева нашла работу в дешевом кафетерии «Пироги Блисса», сняла квартиру в Маратоне, купила помятый джип с хлипкими дверцами. Она создала некий симулякр жизни, а потом постаралась поверить, что это и есть ее жизнь. В Западном Техасе Ева продолжала болтаться только потому, что после бесконечных перемещений в сиротской юности не могла придумать, куда еще податься.

Мать Евы, воспитанница приюта по имени Девора, умерла, когда Еве было всего четыре года (глупая смерть: инфекция мозга из-за абсцесса на зубе, который Девора много месяцев не могла показать врачам), и Евины воспоминания о женщине, которую она звала мамеле, теперь походили на смутные впечатления о давно потерянном фотоальбоме: мимолетные образы, которые могли быть и настоящими фотокарточками, и более поздними фантазиями. Кудрявые волосы щекочут пухлые цепкие Евины пальчики; руки такие белые, что на них видна вся машинерия вен и суставов.

К несчастью, Евины воспоминания об отце в первые недели после его смерти были убийственно ярки. Мортимер Франкл прожил свои зрелые годы в мятых пиджаках в косую клеточку и в заляпанных супом галстуках, Евин отец не раз получал увольнение или сам уходил из компаний по продаже автомобилей в Топике, Сент-Луисе, Крестед-Бьютте, Пасадине, Альбукерке. «Не знаю, чего ты ноешь, – нередко выговаривал ей отец. – Хоть мир увидишь. У меня в твои годы не было возможности начать все заново».

Заново? В то время как Франклы колесили по неопрятным, малолюдным городам и стерильным, бездушным пригородам, отец Евы оставался все тем же хмурым, дерганым мужчиной с сигарой во рту – разве что становился еще больше самим собой. Родители Морти – морщинистые, говорившие на идише работяги из Балтимора – судя по всему, знать ничего не хотели ни о сыне, ни о внучке. Отец и бродяжье детство научили Еву не ждать от жизни ничего, кроме одиночества, и именно так она и жила после похорон. Свободное время девушка проводила в великой пустыне, раскинувшейся к югу, – в бесконечности, где она могла быть совершенно одна. Ева даже немного влюбилась в эту колючую, потрескавшуюся, раскаленную местность и прилежно изучала ее красоты. Она посетила горное озеро Эрнст-Тинаха, прошла по туристической тропе в национальном парке, не раз ночевала в палатке в горах Чисос.

Мортимер Франкл обращался с дочерью, как со своей машиной – обременительным и капризным устройством, которое тем не менее ему приходилось использовать и содержать, – и Еве казалось невероятным, что еще какой-нибудь мужчина однажды согласится взвалить на себя такую тяжелую ношу. У Евы никогда не было парня, и ей бы и в голову не пришло искать его теперь. Позже Ева будет представлять, как бы она в конце концов одичала, если бы не решила однажды ночью посмотреть на так называемые огни Марфы на поросших жестким кустарником пригородных равнинах.

Эти светящиеся шары породили немало легенд. Предполагалось, что невозможно объяснить, почему ночью по пустыне бродят беспокойные сгустки света. Одни говорили, что это отражения, другие – что это электричество, большинство считали их природу сверхъестественной.

Ева приехала на смотровую площадку – парковку у трассы 90 – сразу после полуночи. Там уже собралась небольшая толпа. Целый час они стояли, вглядываясь в окутанную дымкой пустыню и слушая стук проходивших мимо поездов, но огни все не появлялись.

«Вон там! – вдруг сказал стоявший рядом мужчина прямо у нее над ухом. – Видите? Слева от той горы». И пускай Ева не увидела пресловутые огни, но она заметила кое-что другое: пронзительно красивое, восхищенное лицо мужчины, указывающего в плоскую пустоту ночи. Мужчину звали Джед, и к весне они уже будут женаты, а Ева станет студенткой Государственного университета Сала Росса, расположенного всего в нескольких милях от того места, где они сейчас стояли. Но в тот момент она лишь склонилась к протянутой руке, почти положив голову мужчине на плечо, чтобы проследить, куда указывает его палец. «Ничего не вижу, – сказала Ева. – Покажите!»

Почти тридцать лет минуло с тех пор, и вот Ева, всего в нескольких десятках миль оттуда, ожидала на пустынной равнине другое потустороннее явление. Через три дня после того утра в фургоне фМРТ Ева вышагивала туда-сюда перед грязным стеклянным кубом (постеры на стенах изображали муравейник лос-анджелесских огней и бледно-зеленые волны Миссисипи), который служил автобусной станцией городка Альпина. Сойдя с тротуара на белый квадрат мостовой, Ева смотрела на уходящую вдаль идеально ровную линию шоссе 28, ожидая, что в клубящемся мареве возникнет автобус, везущий Чарли.

В последние годы Ева не раз мысленно обращалась к Чарли с пламенными обличительными речами, но сейчас, стоя у станции и отдирая ноготь, она никак не могла вспомнить, что же собиралась сказать сыну. Она еще не сообщила Джеду о неизбежном возвращении Чарли, так же как не упомянула в своих многочисленных голосовых сообщениях к последнему, что Джед был с ней во время обследования. Словно Великая техасская стена, которую спятившие политики так мечтали построить, отца и сына разделяла непреодолимая преграда. И хотя Ева порой жалела, что сама поучаствовала в строительстве этой преграды, она понимала: карта ее семьи была начертана слишком давно, чтобы теперь пересматривать границы.

Наконец в дымчатом далеке материализовался междугородний автобус и, фырча, неспешно направился к Еве. Поравнявшись со станцией, он зашипел и остановился; его бока покрывала бурая техасская пыль, сквозь которую проглядывал более густой и черный слой грязи Восточного побережья. Стекла были исцарапаны вандалами, бока пестрели пятнами выцветшей краски из баллончиков, и в целом вся эта штуковина выглядела так, как будто от Нью-Йорка отрезали дрянной кусок и поставили его на колеса. А единственным пассажиром, сошедшим в Альпине, был молодой житель Нью-Йорка собственной персоной. Даже сквозь тонирующие наклейки на окнах автобуса Ева видела, как Чарли старается походить на самого обычного пассажира, всем своим видом театрально демонстрируя скуку. Словно, еще не заговорив, он сообщал матери: «У меня теперь такая увлекательная жизнь, что возвращение домой – всего лишь краткая остановка на этом блистательном пути». Словно огромный верблюд, автобус неуклюже осел на брюхо, спуская своего наездника; Чарли ступил на землю и помахал Еве рукой, точно незнакомому водителю с табличкой в руках. Автобус с шипением захлопнул двери, и Чарли нехотя поплелся через асфальтовое поле – крохотная фигурка на пустынной равнине. Ева еле сдерживалась от смеха, глядя на него – в клетчатой поплиновой рубашке, разрисованных джинсах, с хулигански растрепанными волосами и выбритыми висками. Чарли поправил очки в массивной роговой оправе – с каких это пор он носит очки? – с почти трогательным смущением.

– Ма! – воскликнул он, иронически копируя душещипательную сцену из какого-нибудь фильма. – Твой малыш вернулся домой, любезная матушка!

– Чарли, заткнись. – Обнимая сына, Ева почувствовала, что его новый облик не исчерпывается одеждой. Парень теперь мог служить пособием по анатомии – сплошные кости да жесткие мышцы. Чарли подавил возглас боли, и Ева заметила, что его губа и правая щека распухли, а левую руку стягивает гипс.

– Господи, что это с тобой?

– Ты про повязку? Оступился. Тротуары-то неровные. Мэру нашему до окраин и дела нет. В городе черт-те что творится.

– Но лицо!

– Не уберегся вовремя.

Ева только языком прищелкнула.

– Кажется, тебе не помешает немного материнской заботы.

– Как и всем нам.

Стекла у этих дурацких очков так блестели, что разглядеть выражение его глаз не получалось; Ева видела в линзах только свое усталое лицо, а за ним – отражение далеких гор и приземистых зданий в последних лучах солнца.

– А где твой бедный щеночек? Боже, только не говори, что она…

– С ней все в порядке. За ней приглядывают до моего возвращения.

– До возвращения? А когда ты планируешь вернуться?

Чарли вздохнул:

– Давай разбираться со всем постепенно, ладно?

– Ладно.

– Черт побери. – Чарли указал своей негнущейся загипсованной рукой: – Неужто это Голиаф?

– Старый надежный друг.

– Надежный? Единственная известная мне машина, которая в буквальном смысле пердит.

Дверцы Голиафа с жалобным стоном распахнулись, и Ева скривилась: Чарли загоготал, наблюдая, как потихонечку просыпается этот старый зверь. Конечно, очень смешно, когда твой банковский счет в таком аховом состоянии, что приходится ездить на этой рухляди! Когда они тронулись с места, в голове Евы начался яростный спор по поводу ее материального положения. Там же роились и туманные призраки других споров – все эти одинокие ночи, в течение которых Ева беззвучно упрекала этого мальчика за то, что он ее покинул, за то, что собирался превратить их семейную трагедию в пикантную историю на потребу публике. Однако сейчас, в теплом, спертом воздухе Голиафа, Ева могла различить – за вонью немытых волос и несвежей одежды Чарли – его прежний запах. Аромат арахисовой пасты жульническим образом уничтожал годы разлуки и на мгновение возвращал мать и сына на просторы Зайенс-Пасчерз. Весь последний год Ева каждый день мысленно сопровождала Чарли, и в ее представлении Нью-Йорк был переполнен опасностями куда более страшными, чем опасности реальные. Ее бедному Чарли угрожали грабители, мчащиеся такси, монеты, брошенные с верхнего этажа Эмпайр-стейт-билдинг, срывающиеся из-под окон кондиционеры, парни с ВИЧ на вечеринках. Чувство облегчения, оттого что можно просто протянуть руку и коснуться его, было непреодолимым. Но ее пальцы ощутили жесткий гипс и отдернулись, вернувшись к потрескавшейся резине руля.

– Ты поспал в автобусе?

– Почти нет. Я был слишком… бодрым?

Ева кивнула. То же самое происходило и с ней все три дня после обследования. Словно фМРТ профессора Никела сумела обнаружить еще и какой-то новый неисчерпаемый источник энергии. Даже сейчас, слегка одуревшая от бессонницы, Ева все еще могла подключиться к мощному потоку, который по-прежнему испускало то утро.

«Оливер, – повторила тогда Ева в микрофон, который, возможно, ей дали только затем, чтобы успокоить. – Ты меня слышишь? Оливер? Это Ма. Пожалуйста, сосредоточься, они просят тебя сосредоточиться. Сделай это ради меня».

Эта бодрая речь поначалу звучала неловко, но постепенно наполнялась искренней убежденностью.

Профессор Никел и его косоглазые подчиненные сидели перед своими экранами и навороченными панелями, со скукой выполняя привычные действия. Но Ева? Даже тогда она знала то, что знает каждая мать: несмотря ни на какие данные, ее ребенок отличается от остальных. Ну а потом? Не то чтобы кто-нибудь ахнул или вскрикнул – никто вообще не издал ни звука. Однако, сжимая плечо Джеда и приникнув к микрофону, Ева чувствовала: ошибки быть не может. Какая-то сила сгущалась вокруг них, как собирается электричество вокруг того места, куда должна ударить молния.

«Оливер?»

Один из ассистентов, пузатый парень с козлиной бородкой, отпрянул от компьютера и ткнул зеленоватым полукружием ногтя в стекло экрана, отображавшего мозг Евиного сына; картина очень отличалась от черно-белых распечаток МРТ, проведенной много лет назад. Сейчас Ева могла четко видеть все складки и бороздки мозга, наблюдать, как нейронная активность подсвечивает участки серого вещества. Профессор Никел и ассистент притихли, и, хотя после всех ее судорожных поисков в интернете Евины знания можно было назвать разве что любительскими, она понимала, что происходит на экране. Она была убеждена, что понимает. Перед ними был человеческий мозг, озаренный пульсирующей мыслью.

– Господи… – Профессор Никел, внимательно рассмотрев это маленькое окошко в тюремную камеру, где лежал заточенный, но не забытый пленник, повернулся к Лавингам: – О нет…

– Оливер, – снова заговорила Ева в пропахший кофе микрофон, стараясь совладать со своим голосом, стараясь не рыдать. – Оливер, мой храбрый мальчик, я всегда знала… – Так говорила она – или примерно так, потому что в тот момент она немного выпала из реальности. Лицо ее пылало, по коже ползло холодное пламя. Ей вдруг показалось, что Оливер вот-вот окончательно преобразится. Словно этот аппарат сработает, как птица-мать, клювом помогающая птенцу вылупиться из яйца. Словно прямо в этот момент Оливер сможет расколоть хрупкую скорлупу своего тела, выскочить оттуда, расправить крылья. Но, конечно же, Оливер продолжал лежать за стеклом, все так же содрогаясь. Однако на цветных мониторах била крыльями прекрасная птица, и в последующие три дня Ева старалась принять и это как подлинное чудо.

– Сейчас важно, – сказал ей и Джеду Никел во время незапланированной встречи после обследования, – не делать поспешных выводов. Мы ничего еще не знаем наверняка. Например, ясно, что в целом структура удивительно хорошо сохранилась. Поразительна и активность, которую мы сейчас наблюдаем. Но также мы видим значительную деградацию фронтальной коры и затемнения в теменной доле. Мы только замеряем показатели, но не в нашей компетенции давать заключения по поводу когнитивного состояния пациента. Сознание – это ведь не бинарная вещь, которая либо есть, либо нет. Оно может присутствовать только отчасти, и вот какова эта часть, мы и должны выяснить.

То, что профессор Никел излагал свое мнение, сидя в кресле, обычно занимаемом Рамблом, казалось намеренно символичным. Доктор Рамбл, сосланный вглубь комнаты за письменный стол, дергал вверх-вниз зажим своего галстука-шнурка.

– Именно, отчасти, – неуклюже встрял он. – И вполне вероятно, эта часть очень мала. Я бы не советовал слишком обольщаться.

– Я бы не стал говорить, что она мала или велика, – сказал профессор Никел. – Нам необходимо провести еще немало обследований.

– Так что же все это значит? – спросила Ева. – Оливеру просто поставили неверный диагноз? Или что-то изменилось?

– Трудно сказать, изменилось ли что-нибудь, хотя это, безусловно, одна из возможностей. Доктор Рамбл показывал мне результаты фМРТ десятилетней давности. Мне кажется, даже на них можно заметить признаки активности, которая так хорошо видна сейчас. Но в то время оборудование было намного примитивнее, так что сказать наверняка невозможно.

– Тогда я вот чего не понимаю, – обратилась Ева к доктору Рамблу. – Фрэнк, вы сказали мне, что его больше нет. Вы сказали, остался только рептильный мозг.

Доктор Рамбл издал протяжный вздох.

– Откровенно говоря, мы и сейчас ничего не знаем.

Еве пришлось сцепить пальцы, чтобы не придушить доктора его нелепым галстуком. Некомпетентность! Произнесла ли она это слово вслух? Все зло от вашей некомпетентности! Но даже в этот момент Ева понимала, почему у нее жжет в груди: много лет назад именно доктор Рамбл предлагал ей обратиться за сторонней консультацией – хоть и в своей надменной, снисходительной манере. Но у Евы так и не хватило духу настоять на других больницах, на других обследованиях.

– Так или иначе, – продолжил профессор Никел, – я уже связался с одним неврологом из Эль-Пасо. Ее зовут Марисса Гинзберг, она блестящий ученый, опытный специалист как раз по таким случаям. У нее есть целая куча тестов, с помощью которых можно определить сохранность сознания. Снимки мозга, ЭЭГ, уйма тестов на стимулы. Мы записали Оливера к ней на длительное исследование через восемь недель. Вы даете свое согласие?

– Восемь недель? – переспросила Ева.

– Это большой срок, понимаю, – сказал профессор. – Но с такой страховкой, как у Оливера, быстрее подготовить документы не получится.

– Это не просто большой срок, – сказала Ева. – Это издевательство.

И все же Ева была столь переполнена надеждой, что не могла злиться даже на безалаберного доктора, который теперь кривил губы за своим столом. Она осознавала, что и это долгожданное обследование не дало окончательных результатов. Но Ева ничего не могла поделать: только надежда заставляла ее кровь течь по жилам.

– Ну так и что это все означает? – спрашивал теперь Чарли, когда она ввела его в курс дела. – Что нам делать с этой информацией? До нового обследования восемь недель. А нам-то что делать все это время?

– Радоваться. Радоваться этой невероятной новости.

– Ну а тот-кого-нельзя-называть? – спросил Чарли. – Он знает?

– Отец твой знает, – ответила Ева. Да, возможно, сказалась привычка: ложь стремительно сорвалась с ее губ, та самая маленькая ложь, только делавшая ярче настоящий, истинный образ отца, который никогда не поддерживал семью, как подобает отцу. – Доктор Рамбл сказал, что у твоего папы был очень счастливый голос, когда они разговаривали по телефону. Хотя я сомневаюсь, что понятие счастья как-то вяжется с этим человеком, – на всякий случай добавила она.

Еще одного потрясения, помимо возвращения Чарли, Ева бы не вынесла, и была просто не в силах приглашать Джеда в их компанию. И потом, раз Джеду хочется угрюмо торчать в своем бунгало в Марфе, зачем ему мешать?

Горы полыхали в лучах заката. Сидя в Голиафе рядом с сыном, Ева по старой привычке поехала не в ту сторону. Вскоре она поняла, что свернула не к «Звезде пустыни», а на Зайенс-Пасчерз. Они ехали по этой дороге десять минут, прежде чем Ева хлопнула себя по лбу, словно приводя в действие засбоивший механизм.

– Не надо так, мама, – сказал Чарли. – Конечно, это невероятно. Правда. То, что мы узнали. Невероятно.

– Он опять с нами.

– Да? На самом деле мы этого точно не знаем. А если он и с нами, то был ли он здесь все это время? Или его мозг типа раз – и включился? Как лампочка?

– Последние три дня я только об этом и думаю. Полагаю, отвечать на эти вопросы будут специалисты. На следующем обследовании.

– Но, Ма… Если он действительно был там, каждый день, ну, в смысле правда нас слышал и видел… – Чарли запнулся.

– А мы и не знали.

– Но это же настоящий ад. Для нас это, может, и хорошие новости. Но для Оливера? Значит, он все это время провел в аду.

– Ах, а я уж успела забыть… – сказала Ева. – Успела забыть, что это такое, когда сынок мой дома. Это хорошая новость, Чарли. Просто замечательная новость. Как насчет того, чтобы «разбираться со всем постепенно»? Теперь, когда мы знаем, мы можем помочь.

Чтобы не пускаться в лишние объяснения, Ева решила не показывать Чарли, что сбилась с маршрута, и продолжала ехать к Зайенс-Пасчерз. Уже было так темно, что, когда дорогу перебежал койот, глаза его в свете фар сверкнули синими огоньками.

– Помочь? – удивился Чарли. – Как помочь?

– Помнишь Марго Страут?

– Никаких ассоциаций.

– Ну та женщина-логопед! Обычно она работает с теми, кто пережил инсульт или у кого деменция. Но с завтрашнего дня она будет заниматься с Оливером ежедневно. Говорят, она просто чудеса творит.

В эту неделю великих перемен случилось, в частности, и такое немаленькое событие: после стольких лет, в течение которых Ева демонстративно не замечала Марго, отворачиваясь от нее в коридорах, как от ходячего неприятного запаха, – Ева внезапно начала превозносить добродетели этой женщины.

«Это удивительно, не правда ли? – задумчиво молвил однажды доктор Рамбл, заметив за окном Марго. – Какая женщина – столько вытерпела, потеряла дочь, и все равно теперь всю себя посвящает другим людям».

Ева на секунду перестала расчесывать редеющие волосы Оливера, повернулась к доктору Рамблу и сказала: «Просто герой».

Но через несколько дней после обследования не кто иной, как Марго Страут, постучалась в дверь.

– Давайте так, – сказала она. – Давайте мы с вами вместе попробуем начать все сначала?

Голубые глаза Марго с густо накрашенными ресницами смотрели на Еву так бесстрашно, с таким ужасным, победоносным пониманием.

– Значит, теперь вы готовы ко мне прислушаться? Решили, что, может, я и не сумасшедшая? – спросила Ева.

– Я никогда не считала вас сумасшедшей, – отвечала Марго. – Но вы правы, Ева. И всегда, все это время были правы насчет Оливера.

Ева не смогла противиться, когда женщина взяла ее руки в свои. Ей так страстно хотелось разделить свою радость с другим живым существом. После обследования Джед ушел оторопелый, словно человек, изучивший налоговый кодекс; доктор Рамбл и медсестры теперь обращались с Оливером, словно просители с умирающим королем.

– Не могу себе даже представить, – продолжала Марго. – Нет. Могу. Это как если бы дочка моя ко мне вернулась. После всех этих лет. Ева, Ева, милая моя! Как милостив Господь, не правда ли?

– Творит чудеса, говоришь? – переспросил Чарли. – Это хорошо. Нам как раз нужно чудо.

– Одно уже произошло.

– Похоже, нужно еще одно. Для Оливера.

Вздохнув, Чарли поерзал на сиденье в своей обычной страдальческой манере, словно неприятные факты его биографии были тяжелыми коробками, которые ему приходилось таскать по приказу Евы.

– Знаешь, что сказал мне профессор из Принстона? – Ева с силой сжимала руль, выворачивая запястья. – Оказывается, так бывает намного чаще, чем все думают. Ужасно, но, судя по всему, пациентам вроде Оливера сплошь и рядом ставят неправильные диагнозы. Господи. Только представь себе. Но никто об этом не знает.

Чарли кивнул, словно это был еще один довод в пользу его собственных предположений.

– Мы по-прежнему ничего не знаем. Не можем знать. Что там у Оливера в голове. Что он обо всем этом думает. Что он вообще думает или не думает. – Чарли обращался к приборной доске, к воздуху, к воображаемой аудитории в своей голове. – И вообще, как он думает. И мне кажется…

Но Ева уже не слушала. Она моргала и моргала, глядя на прохладную лиловую пустоту со всех сторон.

– Что такое? – спросил Чарли. – Почему ты остановила машину?

– Слишком много всего. Ты вернулся. Нет, не ты, а мужчина с лицом моего мальчика. И Оливер. Почему мы не можем хоть минуту просто порадоваться? Почему ты не позволяешь мне провести один счастливый вечер за десять лет?

– Ма, ну хватит. Я правда слишком устал, чтобы слушать про твои мучения.

– Ну конечно. Я ведь истеричная, пассивно-агрессивная старая крыса.

Опять начиналась эта их привычная перепалка. Им потребовалось меньше получаса, чтобы дойти до этой точки. За краткими репликами слышался гром приближающейся ссоры, но Ева была слишком обессилена, чтобы вынести эту бурю, у нее слишком болели вечно открытые раны от постоянных упреков сына. Чарли, строя из себя психолога, утверждал, что у Евиной личности есть скрытая часть, над которой она не желает размышлять, в то время как Евина жизнь и представляла собой бесконечный круг размышлений и размышлений над размышлениями. Еве хотелось разорвать себя надвое, показать Чарли свои самые потаенные глубины, где якобы обитала эта лицемерная, пассивно-агрессивная крыса.

– Ну пожалуйста, Ма, успокойся, ладно? Послушай… – Чарли потянулся к ее затылку, забыв, что его рука загипсована. Уголок гипсовой повязки заехал Еве по лицу.

– Черт!

Как смешно: даже когда у Евы от боли из глаз сыпались искры, она сожалела, что выругалась при сыне.

– О Боже, Ма.

Она схватилась за больное место, и Чарли другой, свободной рукой попытался отвести ее пальцы от лица. Ева знала, что дело пустяковое – боль уже прошла, – но продолжала сидеть в той же позе, чтобы Чарли еще немного помучился. Чарли зажег в Голиафе слабый верхний свет, и Ева наконец смилостивилась и открыла свое лицо, яростно моргая. Чарли был так близко, и глаза у него были прежние – серые, лучистые.

– Из нас получится отличный дуэт, – заметила Ева. – Клоуны хоть куда.

Чарли захихикал, и Ева тоже. Всего несколько мгновений назад они шли по узкой тропинке, по краю чего-то необъятного и глубокого – и вот этот смех сбил их с ног, швырнул со скалы. Мать и сын не просто смеялись – они кувырком, все глубже и глубже, катились в смех.

– О-о, хватит, хватит, надо остановиться, не то я описаюсь! – сказала Ева, отчего оба только сильнее расхохотались. Они смеялись и смеялись, пока у них не возникло чувство, что они перебрались на другой берег. Ева завела припадочный мотор, привела Голиаф в движение и развернулась под стенание шин.

– Мы куда?

Ева ухмыльнулась в темноту на востоке, где уже зажигались звезды.

– К твоему брату.

В полдевятого вечера в воскресенье фонари на парковке приюта Крокетта не горели. Само здание, освещенное только несколькими сенсорными лампочками, казалось шлюпкой в открытом море.

– Приемные часы давно прошли, так что нам придется проникнуть через заднюю дверь. Главный вход в ночное время охраняет гномик по имени Донни Франко.

На самом деле среди всех работников приюта печальный апатичный Донни был одним из немногих, кого Ева не презирала. Услышав свои интонации, Ева поняла, что снова возвращается к их обычной иронической манере, к этому саркастическому обмену репликами, который им с Чарли удавался лучше всего.

– Донни Франко? Этот бедный олух, мой бывший одноклассник?

– Он самый.

– Ха! – По-видимому, Чарли казалось смешным, что люди, от которых он давно уехал, продолжали жить своей жизнью. – И что случится, если старый добрый Донни обнаружит, как мы вламываемся в приют?

– Давай не будем проверять.

Ева знала, именно так они ладят лучше всего: как сообщники. Даже в последние, непростые годы домашнего обучения Ева с Чарли любили иногда покататься вокруг ближайшей школы, издеваясь над этими несчастными придурками в потрепанной одежде, перехваченной ремнями рюкзака.

Чарли крался на цыпочках к темному зданию, изображая из себя заправского вора. Глядя, как ее сын превращает в место шутовского преступления эти стены, где она страдала столько лет, Ева едва сдержала новый приступ смеха. Но как насчет Евы три часа назад, Евы всего этого безмолвного десятилетия, Евы, которая ждала здесь, пока Чарли гонялся за своими фантазиями в Нью-Гэмпшире и Нью-Йорке? Материнская любовь – вещь бесцеремонная. Она непререкаема и беспощадна; это полицейская бригада, которая бездумно молотит дубинками протестующих, как бы ни были справедливы их претензии.

– Все-таки умеем мы с тобой повеселиться, – сказала Ева. – Ну, когда оказываемся вместе, конечно.

– А когда мы оказываемся вместе?

Внутри все те же коридоры (линолеум на полу, пластик на стенах), по которым Ева проходила шесть дней в неделю в течение девяти с половиной лет. Но теперь, в полутьме, рядом с Чарли, прижимавшимся к стенам, это был одновременно и приют Крокетта, и причудливый сон о нем. Через три поворота Ева приостановилась, чтобы прыснуть в кулак, и схватилась за холодную стальную ручку двери, за которой стояла четвертая койка. Ева повернулась к Чарли; веселье, вызванное их маленькой проделкой, исчезло. Ожидая, что скажет мать, Чарли казался таким юным.

В другом конце коридора какой-то слабоумный кричал в пустоту: «С днем рожденья тебя! С днем рожденья тебя!»

– Он выглядит не так, как в твоих воспоминаниях. Тебе важно это понимать. Вообрази все самое худшее, хорошо? Сделай это прямо сейчас, прошу тебя. А потом мы войдем.

К ее удивлению, Чарли повиновался. Он закрыл глаза, и Ева увидела, как под веками движутся глазные яблоки. Ей пришло в голову, что она никогда не видела человека, так отчетливо, с такой серьезностью представлявшего себе что-либо; она подумала, что, может статься, когда-нибудь потом она попросит Чарли прочитать ей несколько страниц из этой его книги.

– Готово, – сказал Чарли.

Ева повернула дверную ручку, нажала, дверь отворилась – и вот они опять все вместе. Лунный свет очерчивал силуэт кровати, отчего тело на ней казалось чем-то мифическим, немым оракулом, слепым прорицателем из древних легенд. Недавно купленная приютом кровать – механическое устройство, которое должно было препятствовать возникновению пролежней, – постанывала и вздыхала.

Ева нащупала металлический круг прикроватной лампы и, найдя выключатель, чуть не вскрикнула от возникшей перед ней картины. Лицо сына, лицо, на которое она смотрела каждый день, она теперь увидела заново – глазами Чарли. Поредевшие на макушке волосы, стиснутые напряженные челюсти, тяжелый подбородок, кожа как шелушащийся пергамент. Но потом в ярком и теплом свете лампочки глаза Оливера сделали то, что по-прежнему умели делать. Веки задрожали и приоткрылись – рефлекторно, как объяснял доктор, под действием нейронов рептильного мозга, но каждый раз Еве на долю секунды казалось, что это не так. Даже этим вечером казалось, что взгляд Оливера наконец встретится с ее взглядом.

– Оливер, – сказал Чарли, – это я.

За последние четыре дня Ева спала в общей сложности часов двенадцать, и все же, проводив Чарли в спальню, которую постаралась для него обустроить, – это была не настоящая спальня, конечно, просто четыре стены, лампочка без абажура на ящике и матрас, который Ева оптимистически эвакуировала из Зайенс-Пасчерз на маловероятный случай такого визита, – она заставляла себя не спать еще час после того, как затихли шарканье и скрип, доносившиеся из комнаты сына. За два бессонных часа, проведенные в доме, половину времени Ева думала о коробке на чердаке, как будто ее содержимое могло внезапно ворваться к ней в комнату. Сердце Евы, ее предательское сердце, билось сейчас не у нее в груди, а над головой в заветной коробке. Не то чтобы она знала, что делать с этой досадной пульсацией, но решила, что нужно навестить это сердце, убедиться, что замки надежно заперты. Так что Ева встала с постели и прокралась в ванную, переживая из-за каждого скрипа и хруста дешевого напольного покрытия под лысеющим ковролином. Потянула за веревку, открывая невидимый потолочный люк, и перед ней выпала складная лестница.

В семье, состоящей сплошь из мальчиков, невозможно сохранить рассудок без надлежащей дисциплины; и что бы там ни говорил Чарли, даже он не мог отрицать, что Ева прекрасно умела поддерживать порядок. Свой чердак – помещение с запахом сухой плесени и с клочьями розового утеплителя, торчащими изо всех щелей, – Ева аккуратно поделила на два равных отсека со множеством подразделений, где стояли пластиковые коробки. Левый отсек – Прошлое. Коробки, которые после переезда она не открывала ни разу, коробки с останками Зайенс-Пасчерз, выбросить которые ей не хватало духу. По большей части там хранились поблекшие техасские реликвии семейства Лавинг – все эти заржавленные ножи, выцветшие снимки предков Джеда и столько покрытых лаком рогов, черепов, бедренных костей и копыт, что хватило бы на целое стадо. Еве никогда не было никакого проку от этих коробок, но она была рада, что притащила весь этот хлам в «Звезду пустыни»: по крайней мере, теперь здесь что-то отвлекало ее от важнейшей коробки, которая стояла в другом отсеке и символизировала Будущее.

Не реальное будущее. Ева понимала это, понимала ясно. Всего лишь будущее сына, на которое все еще надеялись ее руки. Почему-то Ева испытала облегчение, увидев, что все эти вещи – целая лавина дешевых электронных устройств и DVD-дисков, подарочные издания научной фантастики и фэнтези, обернутые в пленку канцелярские наборы, сотня авторучек, несколько неношеных и устаревших предметов одежды – лежали ровно так, как она их оставила: в коробке, запертой на два замка. Но потом Еве пришло в голову, что эти замки – так же как и бросающаяся в глаза обособленность коробки – не помешают никому, не помешают Чарли обнаружить ее краденые сокровища, а, напротив, привлекут внимание, если ее любопытный сын будет любопытничать и дальше. И Ева, стиснув зубы, принялась погребать Будущее под Прошлым. Спустя десять минут, когда одна коробка была укомплектована, прогнувшийся под ней деревянный пол издал жуткий гул, и Ева запаниковала. Словно девчонка, которая вернулась домой позже положенного, она побежала к себе в комнату и осторожно закрыла дверь, надеясь, что сын ничего не услышал.

Улегшись в постель, Ева проверила телефон, прежде чем выключить свет, и обнаружила целую вереницу сообщений с незнакомых номеров. «Вашу мать», – шепотом выругалась она, хотя едва ли была удивлена. В таких местах, как Биг-Бенд, где изменения происходят раз в миллион лет, любая интересная новость распространяется по сухой жесткой земле, словно ливневый паводок. Неизвестные номера смутили бы Еву, если бы ей не довелось уже один раз стоять там – с завязанными глазами под винтовками журналистских вопросов. Вечером пятнадцатого ноября Ева из мало кому интересной женщины превратилась в развлекательное зрелище; на протяжении недели или двух после она стала чем-то вроде трагической актрисы, выходящей на сцену каждый раз, когда оказывалась на парковке возле больницы, – и к ней тут же слетались электронные стервятники, информационные падальщики, которые питаются человеческими слезами.

Ева не знала, кто рассказал журналистам о последнем обследовании Оливера, и, глядя на все эти номера, она по-прежнему не питала никаких теплых чувств к репортерам, которых теперь интересовала не трагедия ее семьи, а поразительная новость, выболтанная каким-то сплетником из приюта Крокетта. Мир всегда рад проведать о новой жестокости, и одна из самых жестоких вещей заключалась в том, что Ева была так бесконечно одинока, когда нуждалась в помощи, но при этом те аспекты ее жизни, которые она желала скрыть, оказывались выставлены на всеобщее обозрение.

На самом деле были вещи, которые Ева скрывала от всех, даже от мальчика, которому предоставила почти неограниченный доступ к своему внутреннему миру. Она не рассказала Оливеру, и уж тем более Чарли, о печальном заключении, вынесенном Марго Страут после ее первого дня работы у четвертой койки, как не рассказала и о своей странной беседе с доктором Рамблом.

– Можете зайти на минутку ко мне в кабинет? – Доктор Рамбл ошивался в коридоре возле двери в палату Оливера; казалось, он поджидал Еву. Он даже ухватил ее за рукав блузки, словно намереваясь в случае необходимости потащить ее в кабинет силком. И там, среди кактусов в горшках и винтажных френологических скульптур, доктор Рамбл даже не стал садиться в кресло. Он заговорил с Евой в уголке, торопливым шепотом, словно боясь, что помещение прослушивают.

– Чтобы не было никакого недопонимания: я говорил вам обратиться за сторонней консультацией. Много лет назад. Помните? Я говорил. Дело обстояло именно так.

– Именно так? – переспросила Ева. – Дело обстояло вот так: вы девять с половиной лет говорили мне, что шансов нет. Что Оливер все равно что умер. И я единственный человек, который думал по-другому.

Доктор Фрэнк Рамбл был старым болтливым техасцем, созданным для того, чтобы сидеть на веранде и размышлять о прошлом над стаканчиком виски. Унылый, опасливый человек, он вел себя так, словно дело его жизни осталось далеко позади. Но Ева не испытала ожидаемого удовольствия, видя, как перепуган этот отживший свое халтурщик, тюремный надзиратель ее сына. Его ужас смутил ее.

– Господи, Фрэнк, в чем, собственно, дело? Боитесь работу потерять, что ли?

– Ева, – отвечал доктор Рамбл. – Тот полицейский. Мануэль Пас. Он заявился утром с кучей вопросов. Почему не провели обследование раньше? Почему не провели другие обследования? Как подобное могло произойти? Говорил со мной как с преступником.

– К вам приходил Мануэль Пас?

Сколько Ева уже не видела Мануэля? Месяца четыре, возможно больше. Воспоминание о страдальческом, беспомощном взгляде рейнджера, который так часто в эти годы был устремлен на Оливера: от этого Ева почувствовала легкий толчок тревоги.

– Я хочу сказать, – продолжал доктор Рамбл, – что этому человеку вообще нужно?

– Ни малейшего понятия, – ответила Ева, но это было неправдой.

В течение последних десяти лет, не имея никаких разумных объяснений случившемуся тем вечером, Мануэль пересказывал Еве абсурдные теории, которые ему предлагали местные жители, одну сенсационнее другой: якобы Эктор Эспина был племянником мексиканского наркобарона-миллиардера, чей картель и заказал убийства. Якобы у Эктора Эспины был тайный роман с Роем Лопесом, и первый решил заткнуть рот последнему, прежде чем все вышло наружу. «Только на прошлой неделе, – один раз сказал Мануэль, вздыхая, – отец Николаса Йорка пришел ко мне в кабинет и на полном серьезе уверял, что есть причины полагать, будто Эктор перед смертью перешел в ислам». И все же в своей обычной непоколебимо-терпеливой манере Мануэль всегда обещал жителям Блисса проработать любую бредовую теорию, которую ему излагали.

Но однажды, очень давно, Мануэль явился в палату Оливера с вопросами, полностью игнорировать которые Ева не могла.

– Я должен задать вам один вопрос, – обратился к ней Мануэль в тот день, всего через несколько недель после, приведя Еву в конференц-зал приюта, чтобы поговорить наедине. – Я хочу поговорить об этом только один раз, и потом, надеюсь, мы больше к этому возвращаться не будем. Я понимаю, как вам сейчас тяжело.

– О чем поговорить один раз? – спросила Ева.

Мануэль кивнул; сомнение комом стояло у него в горле.

В действительности Мануэль Пас не был даже главным следователем по этому делу, однако именно его мрачное лицо – лицо окружного капитана рейнджеров и коренного жителя Блисса – чаще всего мелькало в уже идущих на убыль новостях о трагедии, которые показывали по телевизору в приемной.

– Видимо, я хочу поговорить о Ребекке Стерлинг, – сказал Мануэль.

– О Ребекке? – спросила Ева так, будто услышала незнакомое слово.

– Их учительница, – пояснил Мануэль, – миссис Шумахер, говорит, Оливер и Ребекка вроде как дружили.

– Что вы хотите сказать?

– Мне интересно, насколько хорошо они были знакомы. Не были ли их отношения романтическими. Оливера и Ребекки.

– И ради этого, значит, вы вызвали меня из палаты. Об этом хотели поговорить наедине.

Мануэль поменял позу, и дрянное больничное кресло под ним отчаянно запищало, словно в его пружинах жило целое семейство возмущенных мышей.

– Ева, – сказал Мануэль. – Спросите меня, так Эктор Эспина – зло во плоти. Даже хуже. Возможно, мы никогда не узнаем его мотивов, если это вообще можно назвать мотивами. Но пострадали не только те трое ребят, но и бедный Оливер, вам не кажется это странным? Что Оливер оказался там? Я просто пытаюсь понять почему.

– Я думала, – ответила Ева, – суть в том, что Эктор хотел что-то доказать. В отместку за то, как мы обращались с вашими людьми. По крайней мере, именно так считают почти все.

– С нашими людьми, – мрачно произнес Мануэль. – Разумеется. Так все говорят, но мне кажется, тут концы не сходятся. Например, как насчет того, что мистер Авалон наполовину мексиканец, что родители Роя Лопеса приехали из Боливии? И в любом случае, насколько нам известно, этот парень никогда не участвовал в протестах и волнениях.

– И какая у вас теория?

– Знаете, что мне рассказывал один тип из тех, кому Эктор продавал наркотики? Молодой парень, укурок, зовут Кен. Говорит, Эктор немного зациклился на его, Кена, девушке. Все закончилось дракой, когда Эктор решил к этой девушке подкатить. Он не мог вынести отказ. А знаете, что всем говорят в школе полиции в первый день? Поведение в прошлом предсказывает будущее. Похоже, проблема этого чувака – ревность, а не политика.

– И как это все связано с Оливером?

– Дело в том, что ко мне приходили школьники и клялись, будто видели, как Эктор с Ребеккой разговаривали на парковке за пару недель до. К тому же почти все ребята, кроме Оливера, были в спортзале. Только театральные ребята и Оливер. И Ребекка из всего этого выходит без единой царапины? Так что мне пришло в голову, что, если Ребекка и Эктор и вправду были знакомы, может такое статься, что у нас как бы было, я не знаю, ну, что-то вроде любовного треугольника? С Оливером.

– Так вы мне говорите сейчас, что мой сын?.. Что он был мотивом? Причиной, по которой сумасшедший убил тех детей?

– Ничего такого я не говорю. Я просто задаю вам вопрос, – сказал Мануэль.

– Ага, – произнесла Ева. – Ага. – Спичка чиркнула, но ветер Евиной ярости был так силен, что не давал вспыхнуть полноценному предложению.

– Ева…

– Мануэль, у меня просто нет на это времени. Мой сын в жизни никому не причинил вреда, и сейчас я нужна ему, поэтому я ухожу.

– Хорошо. Все в порядке. И я понимаю. Никто ничего дурного не говорит об Оливере, разумеется, нет. Но если бы можно было немного прояснить…

– Почему бы вам не задать ваши вопросы Ребекке? – сказала Ева. – Или хоть Джеду?

– Мы задавали. Девушка не особенно хочет с нами разговаривать, и я не могу ее винить. Но она говорит, что Оливера почти не знала. И клянется, что до того дня в глаза не видела Эктора, и, если по правде, мы не можем доказать обратное. У нас есть только двое ребят, которые утверждают, что видели их вместе, но сейчас нам чего только не рассказывают. А что касается Джеда, то скажем так: беседа с вами представляется немного более, хмм, плодотворной. Этот бедняга вообще не поймешь, что бормочет себе под нос.

– С Ребеккой Стерлинг я почти не знакома. Джед пригласил ее однажды к нам посмотреть на метеориты. Оливер знал ее по школе. Помнится, они с ней какой-то проект вместе делали, но, насколько мне известно, этим все и ограничивалось. Больше мне рассказать нечего. Вот мой ответ.

Уставясь в столешницу, Мануэль потер свою голову, словно магический шар.

– Мне нужен. Ответ. Всему городу нужен. Слышали, наверное, о протестах Донны Грасс и ее группы перед школой? В тюрьму мексиканцев, выслать нас всех за реку, всякое такое. Телефон мой трезвонит весь день напролет, у всех есть мысли по этому поводу, а некоторые разговаривают со мной так, будто я был с этим чудовищем заодно. Я! Словно я не жил с этими людьми бок о бок всю жизнь. – Свой монолог Мануэль закончил, низко опустив плечи, словно каждое слово грузом ложилось ему на спину.

– Я хотела бы вам помочь, правда. Конечно хотела бы. Но проблемы города сейчас точно не главная моя забота. Кстати говоря, мне правда пора к Оливеру.

Мануэль протяжно фыркнул, словно удрученный бык. И кивнул, глядя на свои ладони:

– Вы правы. Простите, что побеспокоил со всем этим. – Протянув руку через стол, он дотронулся до Евиного плеча. Касание почти прожгло ткань ее рубашки. – Я очень сожалею. Просто мне очень нужно найти… не знаю, найти что-то. Те следователи из Остина, может, скоро отвалятся, ну а я не остановлюсь. Обещаю вам. Использую каждый след, даже если он ведет в тупик. Я никогда не брошу это дело, обещаю вам.

Теперь, почти десять лет спустя, Ева не могла точно вспомнить, что случилось после того разговора в больнице. Возможно, Мануэль задавал ей еще какие-то вопросы; возможно, она плакала у него на плече. Ева знала, что она не солгала, – проигрывая в голове свои реплики, она видела, что с формальной точки зрения ее слова были абсолютно правдивы. Но этот разговор не просто так въелся Еве в память. Хоть Ева и упомянула о проекте, который Оливер делал с Ребеккой, она ничего не сказала ни о том, как Оливер все выходные проводил, мечтая в своей пещерной крепости, ни о том, как при виде Ребекки, уходящей на телеэкране в темноту парковки, в Евино сердце вонзился осколок льда.

Однако Ева знала: ее сын – невинная жертва, и она не позволит Мануэлю превращать его в персонажа из болезненной истории этого Эктора. Пусть история Эктора умрет вместе с ним, думала Ева, разве заслуживает убийца внимания к своей персоне? Какой, так сказать, гештальт это может закрыть? Пусть жители Блисса рассказывают какие угодно истории; сама Ева верила только в одну – о том, как Оливер возвращается к ней.

В течение последовавших лет в памяти Евы иногда всплывали обрывки из того давнего разговора с Мануэлем, но она всякий раз говорила себе: «Дело прошлое, какое все это теперь имеет значение?» Она по опыту знала, что любая мелкая деталь из тех первых ужасных недель была песчинкой, которую десятилетие ее страданий могло превратить в гору. И все же была и еще причина, почему в том конференц-зале Ева не рассказала Мануэлю всей правды. Дело в том, что Оливер пытался поговорить с ней о Ребекке, всего раз, в один из последних дней до.

– Я даже не знаю, с чего начать, – запинаясь, сказал Оливер однажды вечером; Ева сидела в позе понимающей матери, положив сыну руку на плечо.

И что же ответила Ева?

– Поверь мне, – сказала она сыну, – с некоторыми людьми лучше даже не пытаться понять.

Тогда Ева подумала: «Пускай девушки, разбитое сердце, все это бессмысленное томление приходят позже». В конце концов, он был еще мальчик. Но почему же она не могла хоть раз помолчать и послушать? Что хотел рассказать ей сын?

Но на самом деле тот разговор прервала, прежде чем он успел начаться, не совсем Ева; и не совсем Ева скрыла от Мануэля часть правды в тот день в конференц-зале. То была прежняя, меньшая версия самой Евы, которая до сих пор пряталась под ее кожей, – робкое, зависимое, недокормленное создание из детства, поблекшее в сумраке и духоте тесных комнат. Эта девочка, ставшая хрупкой от одиночества, просто была на это не способна. Она не вынесла бы даже мысли о том, что Мануэль может узнать совсем другую историю, в которой Ева выслушала Оливера в тот вечер и сделала что-нибудь такое, что изменило бы ход событий.

Но теперь, понимала Ева, Мануэль решит, что все неразрешимые загадки, возможно, получат объяснение, словно все ответы на вопрос «Что случилось тем вечером?» все эти годы в действительности пребывали во сне вместе с Оливером и теперь Мануэль наконец-то сможет их найти. Но Ева, конечно, понимала, что это иллюзии. Она хорошо усвоила, какие причудливые узоры рисует порой тщетная надежда, и понимала, что это просто очередная фантазия, которой Мануэль позволил себе увлечься. И все же громадность этой идеи давила Еве на лицо, словно подушка: короткая паника – и вот она уснула.

Глава одиннадцатая

Проснувшись следующим утром, она услышала громыхание своего пылесоса – тот гудел на первом этаже в гостиной. За стопкой рукописи «Иисус – мой лучший друг» (сдать ее надо было неделю назад, а Ева еще даже не приступала к правке) светились цифры будильника – 7:04.

Накануне, когда они наконец добрались до «Звезды пустыни», Чарли ходил по дому на нетвердых ногах, пьяный от усталости. Но теперь в гостиной глазам Евы предстало почти фантастическое зрелище. Чарли стоял на коленях; голова его была повязана косынкой на манер Клепальщицы Рози. Здоровой рукой он держал серебристую трубку пылесоса «Эврика», водя ею по каркасу заплесневелого диванчика.

– Ма, этот твой дом…

Чарли подошел к серой каменной кладке камина, которая вертикальной дорожкой тянулась по стене к трещинам гипсокартонного потолка. Два купленных с рук дивана с грязными бордовыми подушками напоминали мертвые туши неведомых монстров. На пыльном стекле журнального столика стояло полдюжины кружек, жидкости внутри были подернуты плесенью. Чудесное сияние на экране фМРТ так ослепило Еву, что ей даже в голову не пришло убраться к приезду Чарли.

– Знаю, – ответила она. – Поверь, знаю. Но выбора не было.

– Выглядит, как Мак-особняк после ядерной зимы. Какой-то холокост в пустыне.

– Метко сказано, мальчик мой.

– И тут жутко грязно! – жизнерадостно заметил Чарли. – Грязь проникает через окна. А эти трещины на потолке! Не знал, что ты живешь в таких условиях.

– Ты и не мог знать.

– В общем, я тут убираюсь.

– Не надо было этого делать.

– Не стоит благодарности. Кстати, вот посмотри. – Чарли вытащил из кармана мобильник и показал матери зажегшийся экран: НОВОЕ ОБСЛЕДОВАНИЕ ПОКАЗАЛО, ЧТО ЖЕРТВА… – Судя по всему, – с широкой жадной улыбкой сказал Чарли, – об Оливере как-то стало известно. Мне приходят гугл-оповещения на все упоминания его имени, и сегодня моя почта – это просто кошмар. Все говорят, это чудо. Никто не упоминает о следующем обследовании, о том, чего мы еще не знаем.

– Наверно, люди здесь истосковались по чуду.

– И не только здесь! Даже в «Хьюстон – мать ее – кроникл» написали! Коротенькая заметка, но тем не менее.

– И не говори. Видел бы ты, сколько у меня в телефоне пропущенных звонков.

– Будешь перезванивать?

– Не думаю.

– Не думаешь? – Чарли отвернулся, превратившись в неясный силуэт в окне. Но то, что он там увидел, – все эти деревянные скелеты недостроенных особняков, – кажется, что-то для него прояснили.

– Давай позавтракаем где-нибудь? – предложил Чарли. – Где недорого, конечно. Кафе «Магнолия»? Оно ведь недалеко отсюда, правда?

– Не понимаю, зачем деньги тратить. У меня есть яйца.

Чарли потребовалось почти хирургическое усилие, чтобы сунуть руку в карман своих узких джинсов и вытащить оттуда потрепанную банкноту. Он держал мятую двадцатку, как держит свой факел статуя Свободы, словно его независимость только что признало иностранное государство.

– Я угощаю, – сказал Чарли.

Часом позже они сидели в кафе «Магнолия» среди занавесок из бусин и полупогасших рождественских гирлянд. Они устроились друг напротив друга за все тем же скособоченным ламинированным столом – с потрескавшимся изображением Девы Марии Гваделупской, – который был их излюбленным местом пятнадцать лет назад. Все та же официантка Ана Мария принесла Чарли его яичницу с авокадо и суп с тортильей. Ева видела, как расслабляется лицо Чарли, словно его самодовольная городская гримаса крепилась к нему с помощью скрытых шнурков, теперь развязанных невидимыми пальцами жирного сыра и перца халапеньо.

Пока Ева тщательно очищала от скорлупы крутые яйца, Чарли, торопливо поглощая свою фасоль и тортилью, пытался шокировать мать рассказами о Нью-Йорке. О парнях, с которыми встречался. О Терренсе, Кристофере, Брэдли – без умолку и без конца. Чарли изображал как нечто грандиозное свою нью-йоркскую сущность, ожившую в уединенном полумраке кафе «Магнолия»: теперь оставшаяся за дверью пустыня исчезла, и Чарли вернулся в атмосферу Бруклина. В какой-то момент он даже сказал: «У этого парня тело – точно разветвленная молния». Ева не могла понять, зачем Чарли ей это рассказывает: хочет что-то доказать, пытается выдавить из матери несколько разоблачительных капель консервативного неодобрения – из матери, которая на самом деле всегда гордилась нестандартными романтическими наклонностями сына и никогда их не осуждала? Или просто Чарли теперь всегда так рассказывает истории людям, которым симпатизирует? В поисках ответа Ева попыталась поймать его взгляд, но глаза Чарли были устремлены вверх и в сторону; он ораторствовал в пустоту, словно все эти истории случились только в его воображении (мать может на это понадеяться).

Ева старалась держаться так, как, по ее представлениям, полагалось держаться матери, когда ребенок рассказывает ей о своей взрослой жизни. Поощрительно кивала; старалась напомнить себе о совершенно логичном выводе, к которому пришла за эти годы: у Чарли не было другого выбора, кроме как уехать и построить для себя жизнь вдалеке от потрясений своего детства. И все-таки та неуверенная в себе девочка, которая по-прежнему скрывалась внутри Евы, не давала себя убедить. Эта несчастная девочка все еще крутила шестеренки и шкивы Евиного сердца, изготавливая собственные выводы: Чарли бежал не от Биг-Бенда. Как и Джед, как и собственный Евин отец, он хотел освободиться от нее, Евы.

– Все, хватит с меня сальностей, – сказала она.

Лицо у Чарли вытянулось, словно от этого упрека ему и правда стало стыдно.

– Я кое-что тебе не рассказал.

– Так-так.

– Ничего такого уж особенного. Обещай, что не будешь особо психовать, хорошо?

– Сначала скажи, в чем дело.

– Ну, мне тут просто денег надо бы призанять.

– Денег?

– Зелененьких бумажек. С портретами президентов.

– Тебе нужно занять денег… для чего?

Чарли испустил свой обычный вздох – будто поднимал тяжести.

– Должен признаться, что дела идут не очень хорошо. В смысле с книгой.

– Ну а деньги тут с какого бока?

– Я задолжал за квартиру. За несколько месяцев. У меня долг, Ма. Вот и все. Вот и вся история. Так что помоги мне Господь.

Ева глянула на его загипсованную руку, на нижнюю губу, все еще пухлую, как огурчик. И поднесла руку ко рту.

– Кому ты должен денег?

– О, только не бесись! Сумма не такая уж большая, пять тысяч всего. Пустяк по сравнению с тем, что я получу, когда закончу книгу.

– Пять тысяч. Ты спятил? Я серьезно, Чарли. Надо быть психически больным, чтобы сейчас просить у меня пять тысяч долларов. Думаешь, мне нравится ездить в этой машине? Нравится жить в этом доме?

– Ну хорошо.

– Прости меня, но нет. Нет! Зачем я буду спонсировать то, что не одобряла с самого начала?

Чарли рассмотрел гипсовую повязку на своем запястье и убрал руку под стол, словно нечто постыдное.

– Не знаю, Ма. Может быть, затем, чтобы поддержать своего сына.

Откровенно говоря, ей было немного жаль мальчика, но в свое время Ева очень много размышляла обо всем этом. Она даже терпеливо выслушивала накофеиненные тирады Чарли о его «работе», но ей удалось зафиксировать только одно: существовала тревожная вероятность, что младший Лавинг унаследовал от отца все самое худшее и теперь превращает Нью-Йорк в собственную версию убыточной мастерской. Кроме того, Ева не могла объяснить проект Чарли ничем, кроме очевидного и возмутительного желания использовать трагедию семьи как карьерный трамплин.

– Вообще-то, – сказала она Чарли, – во время финансовых переговоров критиковать заимодавца не принято. В любом случае у меня денег нет. Даже если бы я могла – как там? поддержать тебя – мне нечем. Может, хоть раз обратишься к отцу?

– Жестокое предложение.

– Рациональное.

– Ну конечно. Как будто у Па могут водиться деньги. Удивительно, как он себя ухитряется прокормить.

Лицо Чарли приобрело фиолетовый оттенок. «Па» – кажется, впервые за много лет он в разговоре с матерью произнес это слово.

– И потом. – К Евиному удивлению, он схватил ее за руку. – Я никогда не перейду на темную сторону, сколько бы денег Дарт Вейдер мне ни предложил.

– Чарли, он не Дарт Вейдер. Он просто несчастный человек, который не может ничего с собой поделать.

– Так значит, теперь ты Па будешь защищать?

– Нет, – сказала Ева. – Не буду.

Как ни удивительно, деньги у Евы были. Согласно последней выписке из банка, на счете у нее значилось 7817 долларов, а ожидалось еще полторы тысячи – пятьсот из губернаторского фонда и тысяча, если у нее получится остановить глаза на абсурдистских притчах из «Иисуса – моего лучшего друга» (в книге Спаситель давал советы подростку, размышляющему о предложенном косяке, о запотевшей банке пива, о непристойном посте в соцсетях). Но Ева вела и другие подсчеты – и как часто она ощупывала их, словно струпья. Пять лет: столько она живет без Чарли. Девять раз: столько он звонил ей за последние двенадцать месяцев. Почти две тысячи: столько раз она посещала приют, пока Чарли не было.

Следующая встреча с Марго Страут была назначена на девять утра; когда они вышли из кафе, Ева с ужасом обнаружила, что уже 8:50. В набирающем силу зное Голиаф заворчал и закашлял, словно бродяга, которого разбудили, ткнув в него дубинкой. Ева спрашивала себя, не следовало ли ей рассказать Джеду о назначенной встрече; она довольно сильно злилась на него за то, что он не проявлял никакого интереса к событиям после явившегося им чуда.

Равнина за окнами машины до самого края земли была утыкана жалкими клочками чапараля и опунции. После двадцати безмолвных обидных минут Чарли внезапно заерзал на сиденье, пытаясь достать из кармана вибрирующий мобильник. Извлек его и посмотрел на вспыхнувший экран так, как однажды в детстве смотрел на стакан с соком, который выскользнул из его руки и разбился.

– Что? – спросила Ева. – Кто это?

Дрожащей рукой Чарли повернул к ней светящийся дисплей, на котором шрифтом Arial было написано имя.

– Ребекка Стерлинг? – сказала Ева. – Тебе сейчас звонит Ребекка Стерлинг?

Еще мгновение Чарли смотрел на мобильный, но тут имя исчезло, и экран погас. Чарли встряхнул телефон, словно тот сломался.

– Видимо, до нее дошли новости? – сказал он словно самому себе.

– Да откуда она знает твой номер? Вы что, общаетесь?

– Да нет, – ответил Чарли тонким голосом. – Я звонил ей пару раз, когда в Нью-Йорк перебрался. Подумал, что ей интересно будет узнать, что в городе теперь живет ее знакомый из Техаса. Но она, похоже, не хотела вступать в контакт.

– Так что же ей сейчас-то могло понадобиться? – Ева не могла придумать, что еще спросить.

Она бросила взгляд на сына; камни и кустики фукьерии за окном размывались из-за стремительного бега Голиафа и пятен, которые Чарли оставил на стекле, выглядывая наружу, словно заключенный. Но Чарли не ответил, просто робко пожал плечами, не отрывая глаз от окна. Ева смотрела на сына опасно долго, надеясь увидеть выражение его лица, но он не повернулся к ней.

Ребекка Стерлинг, или, по крайней мере, ее имя, снова в Евиной жизни; ужасно думать, что эта девушка по-прежнему существует, почему-то неприятно осознавать, что Ребекка не осталась просто образом в Евиной голове: далеким воспоминанием о фигуре, ускользающей в темноту, сотней вопросов без ответа, запертых в прошлом. Даже сейчас Еве не удавалось облечь в слова вопрос, бившийся внутри: чего Чарли пытался достигнуть в разговоре с Ребеккой? Ева потянулась к приемнику, включила музыку с потрескиваниями – волна 93.3, «Золотые хиты». Так случилось, что играла песня Боба Дилана «Like a Rolling Stone».

Ева и Чарли наконец посмотрели друг на друга, и на короткое мгновение их взгляды встретились.

Солнце уже стояло высоко, приклеивая их короткие тени к асфальту под ногами на парковке возле приюта. Пока они шли по коридорам, масляно-сметанная суспензия супа с тортильей, несколько ложек которого Ева по глупости все-таки съела, поддавшись на уговоры Чарли, клокотала в ее животе, словно лава.

Подойдя к палате, Ева часто заморгала, увидев открытую дверь.

– Мануэль?

– Ева! А это Чарли? Господи, только посмотрите, какой стал!

– Приветик! Слишком долго на меня смотреть опасно.

– Ха-ха, – отозвался Мануэль.

Техасский рейнджер капитан Мануэль Пас поднялся с дополнительного стула, который кто-то принес в палату. Ева почувствовала, что они с Чарли чему-то помешали. Сидящая возле постели Марго вспыхнула. Мануэль смущенно мял поля своей ковбойской шляпы, закрывшие медные пуговицы формы. Он был так не похож на мускулистого рейнджера, который приходил к четвертой койке много лет назад. Словно у облетевшего одуванчика, последние прядки волос исчезли с его головы; Мануэль сжался, превратившись в более плотную, более жесткую версию себя. Фрэнка Рамбла, что неудивительно, нигде не было видно.

– А вы что тут делаете? – спросила Ева, позволив Мануэлю приобнять себя и похлопать по спине.

– Ева… – Мануэль отстранился, держа ее за плечи вытянутыми руками. – Господи, даже не знаю, что сказать. Эта новость…

– Марго Страут, я полагаю? – спросил Чарли. – А я брат Оливера. Чарли.

– О, я помню тебя, Чарли! – Просияв, Марго уклонилась от протянутой руки и крепко прижала к груди небольшое и тощее юношеское тело. – Помню еще с тех пор. И конечно, капитан Пас прав. Вот это да! Ты теперь взрослый мужчина.

В Западном Техасе нельзя начать беседу, не обменявшись предварительно дежурными любезностями. Завязалась болтовня, главным образом о погоде («Вы только подумайте, какая жара!») – на бессмысленную, но почему-то излюбленную тему обитателей пустыни. В какой-то момент Марго, с неколебимой искренностью оригинальной мысли, изрекла: «Но на самом деле влажность – вот что хуже. По крайней мере, хоть об этом можем не беспокоиться!»

Чарли улыбнулся.

– Итак, что же мы пропустили? – спросил он.

– Да, вернемся к насущным делам. Я только что говорила капитану Пасу то же, что сказала вам в пятницу, – обратилась Марго к Еве.

– В пятницу? – Чарли повернулся к матери. – А что Марго сказала тебе в пятницу?

Марго помолчала, потрогала свою челку, переводя взгляд с матери на сына.

– Я сейчас говорила капитану Пасу о том, что узнала на своих курсах. В Остине. Нам там рассказывали, что такие пациенты с синдромом изоляции, даже если мозг у них функционирует нормально, иногда могут утратить языковые способности. – Голос Марго, погружавшейся в материал курсов, звучал все увереннее. – Что язык – это что-то вроде мышцы. Его надо использовать, иначе он пропадет. Как у тех одичавших детей, которые выросли в лесу, никакая цивилизация не может научить их говорить нормально. Но в таких случаях, как у Оливера, все гораздо сложнее. Иногда через сколько-то лет речь исчезает. А иногда нет. И конечно, есть повреждения мозга, о которых мы пока не знаем, – во всяком случае, до новых обследований.

В наступившей тишине с улицы послышался вой патрульных машин; пограничники гонялись за нелегальными мигрантами, но из-за нервной музыки сирен происходящее напоминало сцену из немого кино. Чарли нахмурился с видом человека, который в замешательстве разглядывает свою банковскую выписку.

– То есть вы хотите сказать, – начал он, – что если бы Оливера засунули в эту фМРТ раньше, не было бы так поздно?

– Я не говорю, что сейчас уже слишком поздно. Но, да, положа руку на сердце, такая вероятность есть.

– Тогда у меня еще вопрос. Почему обследование не провели раньше? Прошло, сколько там, восемь лет с последнего фМРТ? Или девять? Почему врачи не направили его на еще одно? Чтобы услышать еще чье-то мнение. Что мешало?

Марго пожала плечами и ссутулилась, словно пытаясь уменьшить свою монументальную фигуру. Но когда она подняла голову, ее направленный на Еву взгляд не был взглядом внимательного профессионала, которого она из себя изображала в последние дни. Марго смотрела открыто, с осуждением. Как стерва, подумала Ева. Чарли прищурился на мать, и, когда до него начало доходить, рот его слегка приоткрылся.

– Как бы там ни было, – сказала Марго, – все эти рассуждения про язык – чистая абстракция. Мы, возможно, не знаем, способен ли Оливер нас понять, но я не собираюсь томить мальчика в ожидании ни одного дня. С такими больными обычно требуется провести множество тонких измерений, собрать множество данных и как следует поволноваться. Но главное – требуется верить. Я всегда говорю: верьте сейчас, об остальном подумаем потом.

Ева смотрела, как в резервуаре капельницы формируется, готовясь упасть, капля жидкого антибиотика.

– Вы не проверяли его руки? – спросила Ева. – Говорю вам, иногда он может шевельнуть левой. Всего чуть-чуть, но все-таки я…

– Но как же так, Ма? Не понимаю. – Чарли сделал широкий жест рукой, словно включая Мануэля и Марго в некую группу, словно все они собрались сегодня, чтобы задать один вопрос. – Почему ты не настояла на сторонней консультации? Что, было слишком дорого везти Оливера еще куда-то? Так мы нашли бы деньги.

– Значит, теперь ты специалист по моим деньгам.

– Ма…

Ева почувствовала, как отзываются дрожью все ее обожженные супом внутренности, но, встретившись взглядом с Чарли, она почему-то успокоилась, словно они уже находились в другом месте, а этот разговор остался в далеком прошлом.

– Не знаю, что тебе сказать, Чарли. Все это время доктора и медсестры твердили мне о смерти мозга, о том, что он ссыхается, чахнет. Сторонняя консультация… Конечно, сейчас, задним числом, это кажется тебе логичным. Но ты забываешь обо всех этих днях, неделях, месяцах, что я провела здесь. Не ты, а я. И – и я просто была не в силах ни с кем больше консультироваться. Все эти диагнозы, все эти рассуждения убивали меня. В буквальном смысле.

Сидевший по другую сторону кровати Мануэль Пас с шумным вздохом откинулся на спинку стула.

– Конечно, мы понимаем, – сказал Мануэль. – Я вам ровно это говорил все эти годы. Я, по правде, не представляю, что делал бы, будь Оливер моим мальчиком. Каждый должен это понимать. Согласен, Чарли?

Чарли долго смотрел на Мануэля, а потом легонько кивнул, словно что-то вспомнил. Ухватив здоровой рукой прядь своих волос, он с силой потряс головой.

– Господи, – произнес он. – Господи.

– Послушай меня. Послушай.

– Ева! – Из дверей послышался новый голос. – Господи боже, Ева!

– О, – сказала Ева. – Это вы, Дойл. И не один!

Во главе процессии с цветами ковылял бывший директор блисской школы Дойл Диксон, похожий на мистера Монополию после нескольких лет банкротства; его усы теперь приобрели грязновато-белый оттенок лежавшего неделю снега. Вслед за Диксоном вышагивала Донна Грасс, устало улыбаясь из-за охапки гвоздик. С ними были еще четыре учительницы – красивые угловатые дамы, так похожие друг на друга в своей иссушенной солнцем, простодушной веселости, что Ева с трудом припоминала, кто из них кто. Доусон, Хендерсон, Шумахер и… да, Эбби Уолкотт. Команда с кастрюльками, которая раньше нередко навещала Зайенс-Пасчерз, предлагая рагу из цыпленка, контейнеры с энчиладами и горстки банальностей: «Божий замысел раскрывается не сразу», «Идти можно только вперед», «Чарли нужна просто нормальная жизнь». Эти женщины, всю свою нафталиновую жизнь проведшие в радиусе ста миль от места, где родились, никогда не смогли бы понять такую женщину, как Ева, – женщину без родного дома, которая сама решала, что лучше для нее и ее семьи. И сейчас они явно это демонстрировали, со смехом выставляя свои слишком белые зубы и своими объятиями выталкивая весь воздух из палаты.

– Неужто это правда? – сказал Дойл, выпуская Еву из своих мощных рук. – Чарли? Неужто это Чарли Лавинг?

– И почему никто не может поверить?

– Я верю. Но в какого же красавца ты превратился!

О, Ева тоже верила. В конце концов, перед ней предстало неопровержимое доказательство того, что Чарли по-прежнему оставался собой. Достаточно оказалось одного простейшего комплимента, чтобы полностью переформатировать его настроение. Евин хладнокровный обвинитель теперь ухмылялся, краснея.

Ева наблюдала, как миссис Доусон, миссис Уолкотт, миссис Шумахер и миссис Хендерсон суетятся вокруг кровати, расставляя свои дешевые стеклянные вазы, трогая Оливера за плечо и приветствуя Мануэля слишком продолжительными объятиями. Вынести все это Ева была не в силах; оставив своих мальчиков с кастрюльной командой, она вышла и принялась бесцельно бродить по коридорам.

Несколько долгих минут спустя она очутилась в самом дальнем крыле здания, где было множество плюшевых мишек, бодрых жизнеутверждающих плакатов («Живи настоящим!», «Живи здесь и сейчас!») и пациентов с альцгеймером и паркинсоном, которые пускали слюни, ругались в пустоту и зевали в стерильном воздухе. Над головой сутулой, прикованной к креслу-каталке женщины, которая с энтузиазмом ковыряла струп на большом пальце, висел рисунок: термометр утирает пот со лба, изо рта у него вылетает облачко со словами: «ВРЕМЯ ГОДА: ЛЕТО! ТЕМПЕРАТУРА: ЖАРКО!» Негодование, оттого что ее сын вынужден жить с этими маразматиками, всколыхнулось в Еве с новой силой.

Она находилась в другой части здания, но перед глазами все еще стояла картина, как Чарли хватается за голову, его ошеломленное лицо подергивается. Жизнь сиделки при больном, давно усвоила Ева, зиждется на непрочном грунте, полном провалов. Чтобы не обрушить фундамент своего рассудка, необходимо обходить множество мест, на многие мысли ступать с осторожностью. Но ее нетерпеливый, скорый на обвинения сын особенно ловко умел пробить брешь в этом хрупком материале: показать имя Ребекки Стерлинг на экране мобильника, в первое же утро после возвращения потребовать ответа за решения, принятые в его отсутствие. И теперь прямо под Евой снова зияла та чудовищная мысль. Только вера и любовь, только душевная щедрость руководили ей все эти годы возле постели сына – Ева знала это. И все же, когда Ева в своей нервозности все оттягивала и оттягивала более надежные обследования в более надежных больницах, не отдавала ли она предпочтение своей собственной надежде перед результатами, которые не смогла бы пережить? Но что еще, хотелось ей закричать в лицо Чарли, должна она была делать?

Ева направилась обратно в палату Оливера. Подходя, она обнаружила, что вся веселая компания – ядовитое облачко платьев в цветочек и зубастых улыбок – уже тянется в холл. Дамы продолжали щебетать, их глаза увлажняли слезы счастья. Дойл тихонько сказал что-то смешное, и все загоготали; Ева не сомневалась, что такого громкого смеха не раздавалось в этих коридорах уже много лет. Чарли коротко оглянулся на шумную компанию.

– Нам надо оставить Марго, чтобы она могла спокойно поработать, – сказал он. – Директор Диксон сейчас рассказывал, что на горе у старого рудника открыли новый маршрут, и предложил меня туда подбросить.

– В парк? – спросила Ева. – А обратно ты как доберешься?

– Поймаю попутку. – Чарли беспечно пожал плечами. – Я позвоню, если ты мне понадобишься. Но это вряд ли.

Возможно, они с Чарли никогда не смогут понять друг друга. Ее сын так сильно отличался от нее, он так легко мог завязать с Дойлом веселую болтовню, от которой сама Ева уклонялась все эти годы. Чарли сумел превратить себя в заурядного, поверхностного добродушного парня, легко ладящего с людьми, со всеми этими семью миллиардами Хендерсонов, Шумахеров, Уолкоттов и Доусонов. Откровенно говоря, Ева ему завидовала.

– Что ж, повеселись в свое удовольствие, – сказала она.

Глава двенадцатая

Несколько часов спустя, припарковавшись возле магазина электроники в Маратоне, Ева сказала себе, что только поищет Оливеру новые наушники для сна. Однако очутившись в громадном ангаре, где из колонок доносилось бормотание «Only the Lonely» Роя Орбисона, Ева обнаружила, что хорошие наушники с подушечками заперты за стеклянной витриной, где каждый ярлычок с ценой был маленьким оскорблением. Это слишком жестоко. Был ли здесь кто-нибудь, кто больше нее нуждался в этих наушниках, кто меньше нее мог их себе позволить?

И вскоре Ева обнаружила, что ее влечет вглубь магазина по тому же маршруту, которым всегда следовали ее мальчики, когда она привозила их сюда на часок предаться консюмеристской зависти. Словно компенсируя свой допотопный образ жизни в Зайенс-Пасчерз, Чарли и Оливер обожали купаться в холодном голубом свете высоких технологий, поглаживать волшебные устройства, которыми не могли обладать. «Представляешь, как быстро я мог бы писать, – сказал однажды Оливер, – если бы у меня был вот такой компьютер». И он указал на ряд предметов, которые с точки зрения Евы вообще не походили на компьютеры – скорее на космические корабли для популяции крошечных инопланетян. Ева всегда мечтала скопить денег и подарить такой Оливеру на день рождения.

И сегодня, когда Ева положила ладони на один из таких портативных компьютеров, обтекаемые металлические формы вернули ее пальцам то старое чувство. Началось оно с горчайшего унижения, оттого что предмет, который мог сделать ее сына немного счастливее, находился в ее руках, но ему был недоступен. Еву одновременно возмущало и радовало то, что ноутбуки были надежно прикреплены к столу какими-то электронными веревочками, с которыми у нее хватало ума не связываться. Ева вышла из компьютерного отдела и направилась к выходу. От яркого света за раздвижными дверями ее отделяло всего несколько ярдов.

Но рядом, на стеклянном прилавке сервисного обслуживания, холодным серебристым призывом сиял компьютер – точная копия той модели, которой Ева только что касалась. Был полдень, и сотрудники магазина в красных футболках стояли за открытой дверью, жуя сэндвичи из коричневых бумажных пакетов. Никто из них даже не думал смотреть в ее сторону.

И Еве оставалось только гадать: что же это, как не испытание? Точно такой ноутбук, которым она восхищалась, почему-то лежит без коробки и магнитных бирок, в то время как сотрудники поглощены ланчем. Частью сознания Ева, конечно, понимала, что это было не испытание, а простое совпадение. Но пока она неотрывно смотрела на матовый металлический корпус, все, как всегда, свелось к одному вопросу. Верила она в будущее своего сына или нет? Верила ли она в то лучшее будущее, которое никогда не могла дать своим мальчикам, – будущее, в котором они смогут иметь все, в чем нуждаются? Осмелится ли она рискнуть, поддаться своему убеждению – или повинуется житейским условностям и оставит Оливера гнить? И разве может быть совпадением, что символ этой дилеммы – как раз компьютер, с чьей помощью Оливер когда-нибудь, возможно, начнет карьеру, о которой мечтал? И разве…

Одна из красных футболок уже комкала в руках бумажный пакет. Времени на размышления у Евы не было. Она смотрела, как ее руки хватаются за угол компьютера и суют его в большую бордовую кожаную сумку, которую тремя годами ранее она выбрала в универмаге «Сирс» как помощника в своем воровстве. Только в плотном, горячем воздухе на парковке Ева снова обрела контроль над своим телом и велела ему сделать вдох.

– Ты в порядке, – сказала она.

Дрожа, Ева мчалась под градом солнечных лучей на пределе допустимой скорости. Сумка лежала на пассажирском сиденье, внутри неторопливо мигал встроенный в металлический корпус огонек. О компьютерах Ева знала достаточно, чтобы понять, что ноутбук включен и находится в спящем режиме; ее охватила паника, словно это было живое существо, похищенный из колыбели ребенок, который поднимет крик, когда проснется в незнакомой машине. Ева потянулась к ручкам сумки и перекинула ее на заднее сиденье. Впереди на шоссе столб пыли яростно вычерчивал свою роспись на потрескавшемся асфальте.

Евино тело демонстрировало внешние признаки стыда – горячий лоб, жгучий румянец, – но внутренне стыд себя не проявлял. Как так получалось, что Джеда даже сейчас не было рядом, чтобы помешать ей превратиться в нездорового человека, который способен спереть чужой компьютер? О, в такой день, как сегодня, Ева жаждала хаоса, потрясения, прорыва – и она еще не закончила. Спустя сорок минут Ева обнаружила, что Голиаф едет по улицам самого презираемого во всем Биг-Бенде городка.

И вскоре она убедилась, что ироничное снобство города Марфа в штате Техас лишь возросло за те годы, что она тут не бывала. Старые заброшенные складские помещения и автозаправки для трейлеров переделали в новомодные лофты: сплошной бетон и стекло, в полупустых внутренностях виднеется несколько абстрактных геометрических этюдов. Время было обеденное, и возле старого вокзала какая-то хипстерская спецстоловая в побитом фургончике обслуживала бородатое, татуированное, утыканное гаджетами население. Перед викторианским зданием суда – известняковым сооружением с множеством башенок, словно взятым из книжки о стародавнем Техасе, – расположилась выставка скульптур, где центральное место занимала огромная чугунная вагина, выполненная в грубоватом стиле Огюста Родена. Из складок этого чудовища высунулся мужчина в вязаной шапочке и модных женских библиотекарских очках, маша девушке с камерой в руках. Мужчина орал так истошно, словно случилось нечто страшное. «Мальчик родился!»

Так вот, значит, где решил поселиться ее муж. «На ужин» Ева всегда привозила Джеда в «Звезду пустыни», и теперь она со страхом ожидала увидеть, как он живет, – одичавшее создание, плещущееся в грязи собственной разрушенной жизни.

«Навидадский дикарь» – одна из любимейших историй ее покойной свекрови. Нуну часто рассказывала эту незамысловатую легенду о монстре, который якобы родился в тине реки Навидад. Великан из грязи, техасский голем, который, как утверждала Нуну, преследовал первых поселенцев Западного Техаса, совершая по ночам разбойничьи набеги, убивая скот и детей, похищая и насилуя женщин, поджигая усадьбы. Еву все эти бородатые предания никогда не интересовали так, как ее мальчиков, и она, вероятно, даже не запомнила бы эту историю, если бы Нуну не упомянула о еще одном имени дикаря, которым его прозвали техасские рабы.

«Они называли его „То-что-приходит“», – произнесла Нуну умело-зловещим голосом, словно рассказывала страшилку у костра, и эта фраза застряла у Евы в памяти.

В Евиной жизни до это имя она дала глиняному монстру, который часто приходил за Джедом и утаскивал его в сырую черноту, откуда Джед потом пытался выкарабкаться неделями. Ева называла это «То-что-приходит» – так же, как Джед называл это искусством, так же, как психотерапевт назвал бы это клинической депрессией. Разумеется, То-что-приходит было созданием, которое Ева хорошо знала еще со времен своего детства, проведенного на заднем сиденье автомобиля Морти Франкла.

Действительно, имея за плечами такое прошлое, Ева должна была задуматься, не этот ли самый монстр привел ее к Джеду. Даже в их первые лихорадочные недели, в той квартирке над банком, которую она снимала в Маратоне, Ева могла разглядеть в своем новом парне что-то неуловимое, что-то отстраненное, что-то бесконечно печальное; даже в те лучшие их недели Джед мог молчать часами, в то время как его глаза метались из стороны в сторону, словно созерцая долгую душераздирающую битву, происходящую в его мозгу. После множества подобных угрюмых вечеров в компании отца это безмолвие казалось Еве знакомым, почти родным. И с Джедом их объединяло далеко не только это. Грубый и жестокий отец Джеда, как и Евин, умер очень рано; бабушки и дедушки Джеда, как и ее собственные, были мертвы или находились далеко; как и Ева, Джед не особенно любил говорить о прошлом.

«Все девушки, с которыми я старался построить отношения, – они все как будто меня не видели по-настоящему», – говорил Джед. «О, я вижу тебя», – отвечала Ева, запуская язык ему в рот. Значит, ей все-таки не придется бродить по миру в одиночестве.

Еве не приходило в голову, – по крайней мере, довольно долго не приходило, – что печаль Джеда могла оказаться не тем сортом печали, который ей был знаком. Она была достаточно молода и благодарна судьбе, чтобы не задумываться о том, что его отношения с властной матерью, облаченной в тюль дамой, называвшей себя Нуну, могли быть частью проблемы. Ведь Еве было всего двадцать.

Но после трех лет в американской глубинке Ева начала пускать корни в жесткую почву. Она забеременела, и хотя ее беспокоило, что с появлением ребенка назойливая опека свекрови станет вдвое сильнее (например, Ева уже согласилась, что, если родится мальчик, его назовут в честь знаменитого скотовода Оливера Лавинга, который, по уверениям Нуну, приходился Евиному мужу какой-то дальней родней), когда Нуну в первый раз взглянула на своего внука, Ева поняла, что центр власти сместился, – корона перешла к ней.

– Познакомьтесь с Оливером Лавингом. – Ева приподняла младенца, которого держала у груди.

– Слава Господу, – сказала Нуну. – Король родился!

Когда на свет появился Чарльз Гуднайт Лавинг (да, еще одна уступка Нуну, но, в конце концов, в том, чтобы называть мальчиков именами легендарных друзей-ковбоев, было определенное простонародное очарование), Нуну внезапно загрустила, стала часто уезжать «отдохнуть сама с собой» в отель «Тандерберд» в Альпине, который в последние годы перед смертью стал для нее постоянным жилищем. Оставшиеся в Зайенс-Пасчерз Ева с Джедом, наконец-то получив прекрасный предмет для обсуждения, стали чаще разговаривать друг с другом.

«Боже мой, – сказал однажды Джед, придя в себя после того, как сын опрокинул ему на рубашку большую банку яблочного пюре, – говорят, когда у тебя рождаются дети, ты превращаешься в своего отца; но, оказывается, иметь детей – значит все время пытаться не походить на своего отца. Что чертовски трудно».

Что бы там Джеду ни приходилось заталкивать в мусоропровод своей биографии, он скрывал это так надежно, что Ева, со своими собственными грустными историями, не могла этим не восхищаться.

Но где-то впереди поднимался на своих зловонных лапах речной монстр; То-что-приходит вернулось за Джедом. Творческие путешествия в мастерскую все чаще оборачивались недельными запоями. Иногда Ева жалела мужа, иногда отчитывала, и всегда он только кивал. К тому времени когда Чарли пошел в детский сад, Ева воспитывала сыновей практически в одиночку.

И все же даже тогда Ева еще отчасти сохраняла запал первооткрывателей, полагая, что, если только Джед согласится попробовать, вместе они придумают, как одолеть монстра. Однажды она привезла от доктора Платца, их заботливого семейного доктора, брошюрку под названием «Победить депрессию» и сказала Джеду: «Думаю, тебе следует ее прочитать и поразмыслить».

Чистое безумие! Словно она не знала, как Джед поступит с этой брошюрой, – ровно так же, как со всеми Евиными распоряжениями. Мельком взглянув на брошюру, он кивнул.

– Я не могу все делать одна, – сказала Ева. – Я не могу одна растить двух сыновей.

– Ты права, – сказал Джед. – Это подло с моей стороны. Я ничтожество. Твоя взяла.

– Моя взяла? Я не хочу ничего брать. Мы не на соревновании. Я даже ссориться не хочу. Я только хочу, чтобы ты рассказал мне. Почему ты никогда мне не рассказываешь? Что тебя гложет? Помоги мне понять.

И снова, в который раз, она увидела это выражение на его лице: почти высказанная исповедь темной пеленой застилала Джеду глаза.

– Пожалуйста, – сказала Ева.

Разумеется, Джед снова закивал, словно признавая ее потребность в ответе. Но какой же ответ он дал в действительности? «Я и сам не могу понять».

Шли годы. Тополь перед домом раскидывал свои руки, опунция выбрасывала красные цветки, агава выпускала свое стреловидное соцветие. Природа вытягивала и Евиных сыновей: удлиняла им ноги, ломала голоса, затемняла волосы, румянила щеки. Бороздки вокруг Евиных глаз становились глубже, из головы тянулись серебряные нити. «Не может понять» – чего? Она продолжала спорить с Джедом, но только мысленно.

Но все равно даже тогда ей не хватало его силуэта, если он не материализовывался в кровати рядом с ней. Как получалось, что из-за его отстраненности она только нуждалась в нем больше? Не была ли она жалкой – женщина под сорок, которая вела себя словно нервный подросток, расценивая исчезновения Джеда как отказы и отчаянно желая доказать, что достойна его общества? Как Ева ненавидела это в себе, эту истосковавшуюся по вниманию девочку, для которой никакая близость не могла отменить тех уроков нелюбви, которые так настойчиво преподавал ей отец.

В течение многих лет ее сыновья – их стычки, их домашние задания, их страдания от неподвластных Еве сил – полностью поглощали ее внимание. Кивки Джеда, его исчезновения она никогда не прощала, но накопительный эффект времени и повседневных забот отчасти походил на прощение. Евины мальчики составляли сущность ее дней, и за каждым часом таилась невозможная мольба о том, чтобы сыновья никогда ее не покинули.

И вот, словно некий демонический дух, желавший что-то доказать, ночью пятнадцатого ноября судьба исполнила Евино желание самым чудовищным способом. Обеими руками Ева ухватилась за четвертую койку, но Джед? Его трясущиеся пропитые кулаки не могли бороться с монстром. То-что-приходит утащило его в трясину. Джед больше не пытался выкарабкаться и вернуться домой. Его мастерскую заполнили пустые бутылки.

– Ты права, – сказал он однажды ночью. – Мне нужно уйти. Я уеду. Во всяком случае, на какое-то время.

И даже в тот момент ей хотелось закричать ему: «Уехать? Почему ты не хочешь бороться? Бороться за себя? Бороться за то, чтобы остаться со мной?»

Но, прожив полжизни, проведя 19 лет в браке, она хорошо знала мужа и совсем его не понимала. На этот раз кивнула Ева.

Она не могла вспомнить точно, где теперь Джед живет. В первые годы после она несколько раз подвозила Чарли до убогого жилища отца, и в памяти у нее осталась картина растоптанного одноэтажного дома, чьи пластиковые панели оплетал змеиный клубок виноградных ветвей, – все это где-то в западной части города. Ева раз пять прокатила Голиаф по одним и тем же улицам, прежде чем поняла, что снова и снова проезжает мимо этого дома. Его легко было пропустить за густой умирающей листвой. Виноград обвил все, что мог, а потом погиб – словно он придушил дом, высосал из него все соки, а потом скончался сам. Этот дом был из тех, в какие звонят на спор соседские мальчишки.

Но когда кнопку звонка, десять раз подряд, нажала Ева, изнутри никто не отозвался. На стук ответа тоже не последовало. Она почти слышала, как звук отскакивает от потрепанной мебели, стопок нечитаных журналов, пустых бутылок из-под алкоголя, которые, как ей представлялось, находились в доме. В голубом небе над головой что-то сверкнуло. Разведывательный дрон летел на юг, в пустыню. Ева уже направилась было обратно к машине, когда из сарайчика, стоящего за домом посреди бурой травы, раздался громкий механический рев.

– Джед! Джед! Эй, Джед!

За открытой дверью сарая виднелась фигура Джеда, который словно изображал сцену из «Техасской резни бензопилой». Профессиональный респиратор закрывал ему рот, как намордник; защитные очки делали его безглазое лицо похожим на робота; на голове у него были большие наушники. Джед занес над головой ревущую бензопилу и глубоко вонзил ее в какой-то металлический предмет перед собой; вокруг полетели стайки искр. У Евы возникло иррациональное чувство, будто ей необходимо остановить Джеда, прежде чем тот не сделал что-нибудь ужасное. Она вошла в промозглое, пропахшее железом помещение, которое казалось черным из-за огненного блеска на верстаке, и положила ладонь Джеду на спину. Тот вздрогнул, и пила, выскользнув у него из рук, зажевала несколько дюймов бетонного пола. Джед подошел к пиле, нажал на аварийный выключатель и снял респиратор.

– Ева… Господи, что ты тут делаешь?

Джед совершал какие-то неловкие движения, словно пытаясь заслонить собой внутренность сарая.

– Не знаю, – ответила Ева. – Просто подумала, может, ты хочешь узнать последние новости.

Джед вытер лоб рукавом замызганной джинсовой рубашки и сгорбился, принимая знакомую позу опустошенного человека. Когда Евины глаза привыкли к тусклому свету, пробивавшемуся сквозь щели между досками, она смогла увидеть фрагмент произведения, над которым работал Джед. Оказалось, что оно совсем не похоже на мрачные абстрактные полотна, которые виделись ей в воображении. Вовсе не те старые второсортные «ван гоги» и «мунки». К балкам сарая были подвешены человеческие фигуры, выполненные из странных материалов: заржавленных автомобильных бамперов, костей животных из пустыни, колючей проволоки, упаковок от еды… В общем, того мусора, что оставался валяться по всей округе, после того как ветер, солнце, грифы и гиены уничтожали все, что могли. И… о нет, не простые человеческие фигуры, поняла Ева. Из изломанных, ветхих плеч у них торчали ржавые крылья.

– Значит, ты теперь скульптор.

– Да не совсем, – ответил Джед. – Я не знаю, как называть эти штуки. Скульптуры? Не уверен. Мусор.

– Мусорные ангелы, – сказала Ева.

– Я бы не смог придумать названия лучше.

– Они прекрасны. Не ожидала.

– Семь архангелов.

– Кажется, их как минимум на два больше.

– Видимо, не смог остановиться вовремя, – сказал Джед.

Изувеченный лист металлолома, с которым Джед работал, – судя по всему, это была дверца старого холодильника, – испустил сдавленный стон.

– И что ты с ними будешь делать?

– Делать? Не знаю. – Джед посмотрел на Еву благодарным взглядом, полным печального понимания. – Не думаю, что они кого-нибудь заинтересуют.

– Знаешь что? О-он вер-ну-улся! – Ева по-чарлиевски произнесла реплику из какого-то старого пошлого фильма ужасов.

– Что, прости?

– Чарли. Я ему позвонила и рассказала. Насчет обследования. Не поверишь, мальчик наконец-то смог купить билет на автобус.

– Господи. – Джед посмотрел на своих ангелов и покачал головой. – Чарли. Как он? Я все время думаю и думаю.

– Ты можешь сам посмотреть.

Джед не ответил. Вопрос просто замер между ними, словно еще один подвешенный под потолок странный предмет, о смысле которого они не говорили вслух.

– Ты сказала про новости, – сказал Джед. – Что за новости? Как там Оливер?

Ева пыталась придумать несколько фраз, чтобы объяснить свой приезд в Марфу. Но ее мысли витали за шестьдесят миль к юго-востоку, рядом с Марго Страут, которая сегодня во второй раз ощупывала Оливера в поисках чего-нибудь. В поисках слов, переставших быть словами.

– Ну, у меня не то чтобы настоящие новости. С ним работают, пытаются найти способ коммуникации. Нет, на самом деле новостей нет. Но я решила, что все равно нужно сказать тебе.

Джед повесил свою пилу на крюк. В этот момент Еву охватила странная ностальгия – не как обычно, не по солнечно-ярким годам, когда вся ее семья была с ней в Зайенс-Пасчерз, но по угрюмому спокойствию дней, проведенных между «Звездой пустыни» и приютом Крокетта, по той ущербной жизни, которой только что положила конец фМРТ профессора Никела. По тем временам, когда Ева не могла надеяться на что-то конкретное, а потому могла питать самые смелые надежды; по жизни, в которой были только мать и сын – и безумные надежды, что связывали их воедино. По временам, когда Оливер принадлежал только ей.

За стенами сарая поднялся ветер, со свистом врываясь в щели между деревянными досками. Когда он стих, воцарилась девственная тишина.

– Мы сделали для него все, что могли, правда ведь? – услышала Ева собственный голос.

– Это ты про что?

– Про Оливера. Иногда я просто не понимаю. Иногда я спрашиваю себя, может, ему было бы лучше, если бы мы просто отпустили его. Ты об этом задумываешься? Каково ему. Даже сейчас.

Ева смотрела, как пальцы Джеда выпрямляют кусочек металла, потом сгибают его снова. Когда Джед повернулся к Еве, она увидела, что его лицо преобразила восхитительная ярость. Стоя здесь, рядом с Джедом, Ева понимала, что в ее вопросе скрывался еще один вопрос. Мысль, которая преследовала ее в сумерках ее жизни. Желал ли когда-нибудь Джед, чтобы приют Крокетта сделал с их сыном то, для чего этот приют и был предназначен: позволил какой-нибудь инфекции или врачебной халатности освободить их от необходимости решать, от бесконечной спирали сомнений, самобичевания и жгучего отупляющего горя, которое они проживали каждый день?

«Ты можешь уйти», – однажды сказала Ева Оливеру, повторяя реплику, которую десятки раз слышала в фильмах, и со страхом прислушиваясь к словам, выходящим у нее изо рта. Но настоящий стыд у нее вызывало – по сей день – слово, которое сорвалось у нее с губ как логическое завершение фразы: «Пожалуйста», – добавила она.

– Ты делала все, что могла. – Словно молотком, Джед стукнул кулаком по верстаку, потревожив металлическую стружку. – Что ты еще могла сделать? Какой у нас был выбор? Скажи мне. Я весь внимание.

Ева пожала плечами. Часть ее хотела крикнуть, что согласна, другая часть – в стиле Джеда оставить вопрос без ответа, чтобы его столь редкий гнев разгорелся сильнее. Неужели это и есть ее муж? Неужели страдания и тяжелые запои наконец-то преобразили его? Внезапно застарелое напряжение щелкнуло где-то внутри нее, словно неудовлетворенный позыв чихнуть. У Евы возникло иррациональное, лихорадочное ощущение, что Джед может ее ударить. Но Джед разжал кулак, и вместо ссоры Ева выбрала нечто другое – почти не хуже. В три шага она приблизилась к мужу, прижала кончики пальцев к грязной плоти руки, ощущая под ними ошеломительно грубую кожу. Они сплели пальцы и долго смотрели на свои руки, словно на новую скульптуру, которую только что создали. Что они создали? Двух мальчиков, конечно, но что за странную конфигурацию породили они вдвоем, еще до того, как появились их дети? Нечто абстрактное, не особенно красивое, но, безусловно, такое, что арт-критик назвал бы гипнотическим; и маловероятные метаморфозы они могли претерпевать только в присутствии друг друга. Те краткие годы в начале их брака, когда в них обоих преобладали лучшие стороны, прежде чем их потаенные, скрытые сущности – Евино желание держать всех поблизости, желание Джеда никого не иметь поблизости – победили. И как же так получалось, что даже сейчас – даже сейчас! – Ева приняла несколько секунд его безраздельного внимания как драгоценный подарок? Даже сейчас, стоило Еве только увидеть Джеда, ее справедливый гнев исчез и ей захотелось только одного: чтобы Джед сказал, как сильно скучает по ней, как сильно ему ее не хватает.

– Я знаю, что я права, знаю, – сказала Ева. – Но почему ты всегда оставляешь меня одну? Я что, такая ужасная?

– Нет, – ответил Джед. – Не ты. Я.

И вот так просто все началось снова. Как логическое продолжение сцепленных рук в тот день в фургоне фМРТ, как на их «ужинах» в полупустом доме в «Звезде пустыни», сжатые пальцы стали сжатыми телами и ртами. Сперва в этом не было особенной сексуальности. Сексом они занялись, но он просто представлялся Еве лучшим способом притянуть Джеда так близко, как ей хотелось бы, – и все равно этой близости было недостаточно. В конце концов, ее лучшая часть была далеко, в руках Марго Страут.

Со стоном мужчины, после долгого дня откупоривающего бутылку пива, Джед вскарабкался на Еву. Впоследствии она много раз будет вспоминать именно этот момент. В ее вздохе было и горе, и облегчение, и нотка сожаления – оттого, что она так использует мужа. Но ведь он был ее мужем, в конце-то концов. И его глаза в полумраке сарая уже не казались красными и водянистыми, как под флуоресцентными лампами приюта. Это были знакомые глаза, кристально-серые, устремленные на нее все с тем же вопросом, который они задавали в ее старой квартире над банком в Маратоне, словно десятилетия и бесконечное молчание теперь не разделяли их, словно Джед по-прежнему был воодушевленным незнакомцем, с которым она только-только познакомилась на смотровой площадке перед огнями Марфы. Что было в том вопросе? Нечто связанное с начинаниями, но также (она чувствовала это еще в те времена) с милосердными завершениями. «Возможно ли это?»

Но когда все окончилось и они лежали рядом в звездной вечерней лиловости, проникавшей в щели крыши, Ева думала о Мануэле Пасе. Она спрашивала себя: может ли быть, что ее руки, которые всегда понимали ее нужды лучше, чем она сама, весь этот день руководствовались не замеченными ею мотивами? Возможно, безумства ее пальцев в последние часы были лишь попыткой вытеснить воспоминания, вызванные в то утро взглядом Мануэля, чье лицо было бесстрастным и упорным, словно полная луна? За прошедшие годы Мануэль так регулярно навещал четвертую койку, так добросовестно «расследовал» самые невероятные теории горожан, что Ева поняла: он и вправду делает то, что обещал. Он действительно не мог остановиться. В Мануэле было что-то механическое, он весь был старинные сцепления и шестеренки, этакий локомотив, который не перестанет громыхать по рельсам, пока не придет к месту назначения.

Нет никакого «почему» – все эти годы Ева бесчисленное количество раз ритуально повторяла эту мантру, заклинание, отгоняющее ужасные мысли, которые по-прежнему иногда посещали ее: о Ребекке Стерлинг и о последних мрачных неделях сына, обо всем, что Ева не рассказала Мануэлю. Сколько раз она убеждала себя, что ошибается, что горе превращает ее в параноика, что расскажи она все Мануэлю, ничего бы не изменилось. И все же Ева сто раз перечитывала «Детей приграничья», и ее восхищение омрачало «ты», к которому обращалось стихотворение. А однажды, в самом конце домашнего обучения, Чарли показал ей найденную тетрадь Оливера, где были еще стихи; и тогда Ева увидела – в нескольких строчках, которые Чарли заставил ее прочитать, пока этот почерк не выбил ее полностью из колеи, – что в этих рифмованных, подростковых стихах Чарли давал этому «ты» имя: Ребекка. Не было ли своего рода ложью не рассказать об этом Мануэлю во время его частых посещений четвертой койки?

Евин ужас заставил ее вскочить на ноги.

– Думаю, мне пора, – сказала она Джеду. Тот кивнул.

Вернувшись в «Звезду пустыни», Ева обнаружила, что Чарли уже уснул; она была тронула, увидев, что он по-прежнему спит в своей глубокой мальчишеской манере, легонько постанывая на каждом выдохе.

Бесшумно ступая ребрами босых стоп, Ева подошла к джинсам, которые он швырнул рядом с кроватью, и нащупала в кармане телефон.

Раньше Ева была так уверена, что во время того давнего разговора в конференц-зале поступила правильно, что разгадка не сможет ничего изменить, что объяснение невозможного несчастья, которое вселенная обрушила на ее сына, не может быть связано с каким-либо человеком или рациональной причиной. Ева чувствовала: если и есть в этом какой-то смысл, он всегда будет реять над ней, в непознанной силе, стоящей за всеми прочими силами, – в той тайне, которая породила гравитацию и запустила звезды по их орбитам. Но время показало, что Мануэль был прав, а она ошибалась. Почему? Этот безмолвный крик в начищенное небо над пустыней, вопрос, ставший частью ее жизни и жизни Чарли тоже, этот его ужасный проект, рысканье по темным комнатам прошлого, – что он еще там обнаружит? Ева смотрела, как ее пальцы листают адресную книгу в мобильном Чарли, пока не увидела имя «Ребекка Стерлинг». Номер она скопировала к себе в телефон.

Уже лежа в постели, Ева прижала телефон к уху и слушала долгие гудки до тех пор, пока автомат не ответил ей, предложив оставить сообщение. Словно повторялась история с ее звонками Чарли несколькими днями ранее, Ева завершила вызов и позвонила снова. Наконец, с четвертой попытки, гудки прекратились и Ева уловила легкий шелест дыхания.

И тогда, впервые за долгие годы, она услышала голос настоящей, живой Ребекки Стерлинг; Ева была так потрясена, что не успела ответить, прежде чем Ребекка положила трубку. «Вы ошиблись номером, пожалуйста, перестаньте мне звонить», – сказал звучный молодой женский голос. И тогда Еве захотелось начать другой разговор, который она все это время вела в тишине и в котором так остро нуждалась. Она думала, как можно было бы объяснить все это Джеду.

Оливер

Глава тринадцатая

Оливер, помнишь ли ты, как отец рассказывал тебе о явлении под названием «жуткое дальнодействие»? Так Эйнштейн именовал тревожное поведение запутанных частиц. Эти маленькие мерзавцы приводили ученого в замешательство; они ломали все уравнения, с помощью которых бедный Альберт пытался описать вселенную. Получалось, что, если между двумя частицами устанавливается связь, они будут перемещаться вместе, даже если их разделяют миллионы световых лет. Если одна частица дергается вверх, то ее партнер, находящийся на расстоянии нескольких световых лет, дергается в том же направлении. Что за странная сила связывает их друг с другом? Эйнштейн не мог этого понять. Но, возможно, такая же сила, слепая к галактическим расстояниям, действовала в годы после между тобой и твоей семьей. В конце концов, не ты один был заперт в глухой тюрьме, не ты один прижимался, дрожа, к ее тонким стенкам.

Отец. Долгие годы он оставался где-то на периферии вашей семейной истории, колошматя по своему мусору в полумраке сарая. Болезненная истина: он предпочел, насколько это возможно, изъять себя из твоей трагедии. Но другая истина заключается в том, что эффект жуткого дальнодействия, возможно, сильнее всего сказался именно на Джеде Лавинге. Возможно, никто другой не разделял так полно твое заточение.

Возьмем, к примеру, наугад какой-нибудь из его вечеров, через год или два после того, как ты оказался в темнице. Дом Джеда находился в плачевном состоянии – самодельная тюремная камера. Маленькое бунгало в Марфе стало новой версией его прежней мастерской, собранием брошенных вещей: недопитые бутылки газировки, недоеденная еда навынос, работающий без звука телевизор. И все же в этом дрянном домишке был праздничный вечер воскресенья.

Твой отец расстегнул джинсовую рубашку и с наслаждением рухнул на покрытую кратерами заплесневелую планету, которая в его доме выполняла функцию дивана.

Джед только что завершил вторую рабочую неделю на должности администратора в галерее «Готлиб и Крав», которую одна немецкая пара устроила в бывшей скотобойне. Джед не понимал эти галереи в Марфе – вся эта странная арт-культура казалась каким-то издевательством над простыми обитателями Западного Техаса, – и его не особенно интересовали работы, которые пытались раскрутить «Готлиб и Крав», – музыкальные подвески из демонтированных нацистских орудий. Однако он каждое утро являлся в изысканно отделанное помещение трезвый и жизнерадостный. Твоя мать и твой брат не разговаривали с ним (а может, это у него не получалось с ними разговаривать?) примерно три месяца, но у твоего отца был план.

Первый шаг на пути реабилитации Джеда Лавинга: доказать себе, что он ответственный взрослый человек, способный удержаться на приличной должности. Получив первый чек с месячной зарплатой, Джед ступит на страшную, куда менее надежную почву второго шага: вернуться домой и продемонстрировать, что он ответственный отец.

Однако тем теплым воскресным вечером он оглядывал свое жалкое бунгало, словно это была старая кожа, которую он скоро сбросит. Джед рисовал себе картины ужинов в Зайенс-Пасчерз за шероховатым столом. Представлял, как рука об руку с женой и сыном будет приходить к твоей постели. Еще две недели.

Джед почесал свой впавший с возрастом живот, провел большим пальцем по ширившейся окружности лысины. Вот уже почти месяц он не бывал в здешней версии своей мастерской – пристройке на поросшем сорняками заднем дворе. Но в этот трезвый, наэлектризованный вечер Джед чувствовал себя храбрым, способным преобразиться; он решил, что можно просто заглянуть туда на секундочку, посмотреть, правда ли его последний творческий рывок – серия утопических морских пейзажей на металлических обрезках, найденных на свалке, – действительно так плох, как ему помнилось.

Потребовалось меньше пяти минут созерцания, чтобы погасить его лучезарную бодрость. Изначально Джед думал, что такое эстетическое сопоставление будет смотреться интересно: романтические красоты на проржавленных листах алюминия и стали. Но вместо этого работы выглядели так, будто Томас Кинкейд переживал особенно трудные времена.

Просто смешно. Он ведь знал. Джед знал, как нелепо по-прежнему думать, что из последних ужасных лет ему удастся создать что-то стоящее, возможно, даже годное на продажу, но хотя бы не постыдное. И все же в тысячный раз твой отец сказал себе: сейчас или никогда; возможно, он очень близок к созданию чего-то, что сможет с гордостью называть своим; а чтобы вернуться как должно, необходимо не только изображать из себя дееспособного взрослого человека, но и стать им.

Так в пристройке-мастерской начался крах первого запланированного шага. Джед стирал морские пейзажи и писал странные библейские сцены (ангелы и демоны в стиле Босха) до самого рассвета, после чего позволил себе немного выпить, просто чтобы рука была тверже. Он заглотил стакан бурбона; жар и шум в голове даровали ему пять милосердных минут. Он налил себе еще. Что было потом? Джед почти ничего не мог вспомнить, когда в середине дня в понедельник его разбудил звонок Микеля Готлиба, сообщившего, что Джед пропустил приватный показ для заезжего коллекционера. «На третьей неделе работы. Очевидно, что у нас с вами ничего не получится».

Провалившийся план с работой в «Готлиб и Крав» был историей его жизни в миниатюре. «На пороге чего-то нового, – Джед правда верил в то, что говорил родным все эти годы. – Возможно, скоро произойдет прорыв». Даже после пятидесяти твой отец мог подойти к закрытой двери «мастерской», глядя на нее, как когда-то смотрел на брак с Евой: воображая, что из этого кокона он вырвется, как бабочка, сбросив свою задубевшую кожу. Станет совершенно другим человеком.

И все эти проекты преображения и самосовершенствования касались не только искусства. В твои первые больничные недели Джед говорил себе: когда худшее останется позади, когда хоть одно исследование даст какую-то надежду, – тогда он наконец покончит со своими сеансами пьянства, станет отцом, которым ему до сих пор не удавалось быть. Когда твоя мать изгнала его из усадьбы, он говорил себе, что это лишь временная отлучка, что он приедет обратно очень скоро. Когда ужасы того вечера перестанут бесконечно проигрываться под его закрытыми веками, он отложит бутылку на пару недель, вновь обретет твердую поступь, и тогда он сможет вернуться домой. Или напишет длинное покаянное письмо, объяснит все, о чем никогда не говорил, – и вот тогда сможет вернуться домой. Или подождет, когда спадет немного жуткая летняя жара, и потом, прохладной благодатной осенью, сможет вернуться домой. Или подождет, когда Чарли уедет в колледж и с Евой можно будет поговорить наедине, и тогда сможет вернуться домой. Или дождется, пока Чарли приедет из Новой Англии и пройдет уже столько времени, что его, Джеда, ошибки станут далеким прошлым, – и вот тогда сможет вернуться домой.

Учитывая особенности последнего плана, после духовного преображения остальное не должно было составить особого труда. До дома можно было доехать всего за сорок пять минут. И все же каждый раз, как Джед пытался сделать несколько шагов в этом направлении, земля начинала шататься у него под ногами и он позволял себе немного выпить. Но маленький глоток виски «Джордж Дикель» никак не влиял на вспышки памяти под закрытыми веками: как тем вечером над танцполом внезапно зажегся свет; столпотворение юношеских тел в блестках и слишком больших пиджаках; смятенные крики, нарастающая волна паники. Как Джед, не понимая, что происходит, все-таки исполнил обязанности дежурного: распахнул двери, прокричал в пустеющий спортзал, что надо сохранять спокойствие и выстроиться в очередь. Но в плотном потоке тел и в хаосе проблесковых маячков нигде не было видно его сына. Безумная пробежка по старому зданию школы, к дальнему коридору, где нарастали крики. И там, в расползающейся луже – словно разворачивался красный флаг – невидимое тело, заслоненное людьми в форменной одежде. И наконец Джед увидел – и теперь всегда будет видеть. Оливер. Два, пять, девять лет спустя Джед наливал себе второй стакан. Стакан вел к новым стаканам, к новому провалившемуся плану, новому, с распухшими глазами и ноющими зубами возрождению к совершенно новым намерениям.

И в то время как ты на четвертой койке мучился иссушающей монотонностью дней и лет, так же и в тюрьме марфского бунгало жизнь твоего отца проходила, словно подчиняясь процессу разложения, словно невидимая камера кадр за кадром зафиксировала, как человек съеживается в собственной оболочке, а его художественные работы претерпевают постепенные метаморфозы. Пейзажи стали портретами, потом глиняными скульптурами, потом металлическими листами, скрепленными паяльной лампой, потом хламом, который оставляют возле дороги для мусорщиков. Сотни раз на рассвете Джед пошатываясь выходил в милосердную лиловость пустыни и смотрел в ту сторону, где находился дом твоей матери. Но он никогда не завершал свой путь. Потому что в конце концов твой отец понял: стены его тюрьмы отличались от твоих, но были не менее крепкими. Пускай он мог ступать по земной тверди, но все это оказывалось иллюзией. Для тебя тюрьмой было твое тело, но для старшего Лавинга? Незаполняемое, непростительное пространство под его ногами. Вся история его жизни, невысказанная и невыразимая сила, которая ломала скалы, поглощала омертвевший грунт, сбивала нетвердый шаг твоего отца.

Джед зашел в сарай и стал крушить свои новые скульптуры, словно они были чем-то вроде Франкенштейна – монстром, который, пробудившись, может уничтожить своего создателя.

Одинокий, несчастный человек – да, но даже в тот момент эффект жуткого дальнодействия связывал тебя с отцом. Где-то, в какой-то далекой галактике, в последние месяцы до ты находился вместе с ним, в мастерской собственных поражений, размышляя над собственным безмолвием. Где-то по-прежнему было жаркое октябрьское утро, и под тобой все еще шевелилось твое тело.

Было четырнадцатое октября, утро после твоей засады возле дома Стерлингов, и в Зайенс-Пасчерз ты спрятался в свое одиночество, в свою тайную берлогу. Погода в твоей голове соответствовала атмосфере дня: невыносимо ленивой, слишком жаркой для октября даже в Западном Техасе. В своей пещере у ручья, где стояли ломберный стол и складной стул, ты старался утихомирить свою тревогу, подточить ее острые края. Кровоподтек у Ребекки на ноге действительно был гораздо больше тех еле заметных синячков, которые часто испещряли ее бледную кожу, но истории, которые ты навыдумывал, – это чистый абсурд. Какие у тебя доказательства, что Ребекка не просто ушиблась при падении? И с чего ты взял, что этот странный лысый парень, внезапно возникший около ее дома, имеет какое-то отношение к Ребекке? Вполне возможно, убеждал себя ты, он просто работает на ее отца. А что тебе может быть известно о самом отце Ребекки? Твоим итоговым впечатлением от этого человека был всего лишь неясный силуэт, который ковылял через лужайку, переругиваясь с женой.

И все же события предшествующего дня оказались неподатливым материалом, и твой клинок затупился. Ты не мог уничтожить воспоминание о смутно-умоляющем выражении, которое появлялось на лице Ребекки, пока ты рассказывал ей о своей семье, своей астрономии, своих выдумках. Это чувство было знакомо тебе по твоим неудачным поэтическим опытам: как ты ощущал, но не мог облечь в слова какую-нибудь идеальную, полную откровения строку, так же ты мог уловить, что в жизни Ребекки существует какой-то невыразимый, все проясняющий, но недоступный тебе факт. Но, с другой стороны, твое ли это дело – пытаться понять Ребекку? Разве не она прекратила разговаривать с тобой? Так ты оправдывал свое нежелание сделать очевидную, страшную вещь, которая почти наверняка еще сильнее разобьет тебе сердце: попросить Ребекку снова заговорить с тобой.

Перед пещерой качались проволочные руки фукьерии, скрипя, словно корабль в море. Сверчки отбивали свою злобную, оргазмическую барабанную дробь, поднимаясь до лихорадочного звона, а потом обрываясь в молчание. На этот раз ты не принес в пещеру свой магнитофон; в тот день Бобу Дилану не суждено было пропеть тебе твою судьбу. Вдали на безжизненной равнине, простиравшейся за зарослями фукьерии, ты заметил тяжелую, обиженную поступь вашего последнего семейного лонгхорна, вола, которого твой отец назвал Моисеем. «Он как библейский Моисей, – говорил Па, – путешественник пустыни, последний представитель вымершего клана». По рассказам бабушки Нуну, когда-то ранчо сотрясали бесчисленные копыта предков Моисея. Вол повернул к тебе голову, и вы долго смотрели друг на друга. «И не говори!» Вокруг пахло скунсом.

Ближе к вечеру к пещере подошел отец.

– Ужин через час, – сообщил он.

– Знаю.

– Ма готовит твою любимую лазанью.

– Замечательно.

– Так, значит, – сказал Па, – как прошло свидание?

– Это было не свидание. Мы делаем проект.

Отец ответил мерзкой понимающей улыбкой, словно эти мальчишеские уловки были ему хорошо знакомы.

Ты отвернулся, уставился на свои ладони. Тебе не составило труда подавить в себе желание рассказать правду. В летней истоме все слова, которые тебе пришлось бы произнести, казались слишком тяжелыми и громоздкими. Ты ограничился пожатием плеч в манере Моисея – медленным, со страдальческим видом и опущенной головой.

– Добро пожаловать в мир женщин, – сказал Па.

– Ха.

Дрожащая, в чернильных пятнах рука легла на твое плечо.

– Это чрезвычайно загадочный мир, и, поверь мне, понять его до конца невозможно.

– Это ты про Ма? – спросил ты.

– Ну… Нет, с твоей матерью, кажется, все по-другому. Эта женщина сама тебе все подробно объяснит, ха-ха.

Никогда раньше ты не обсуждал с отцом его брак, и эта маленькая беседа показалась тебе весомым утешительным призом для неудачника в любви. В последние угрюмые недели ты утратил свое почитаемое положение безупречного маминого сына. На ее вопросы ты отвечал хмуро и односложно, и она стала вести себя соответствующе, стараясь вообще с тобой не заговаривать. Но сейчас ты недоуменно взглянул на Па, и тот с сожалением дотронулся большим пальцем до подбородка, словно вспомнив установленный порядок вещей: ему было позволено жить своей неудачливой жизнью в обмен на молчание об абсолютной материнской власти во всем, что касалось Лавингов.

Когда Па ушел, ты откинулся на спинку стула, с облегчением погружаясь в свое скверное настроение. Так вот какова природа любви? Этот перекос: один всегда впереди, а другой идет следом? Небо темнело, и зной уже не притуплял твоего озлобления. Остывая, оно высвободилось на волю. Ты сложил последнюю строфу «Бесконечной погони» – стихотворения, которое сочинял в тот день. Свои стихи ты никому не показывал, но по поводу этого у тебя возникла дикая мысль: по понедельникам миссис Шумахер давала дополнительные баллы каждому ученику, прочитавшему вслух какое-нибудь короткое художественное произведение. До сих пор такое желание выразили только несколько чувствительных девиц: пухлая Бетти Грин написала оду шоколадному торту, словно это был вероломный возлюбленный, которого следует отвергнуть; Кара Стимсон не смогла дочитать пятистраничную оду к несчастному подопечному своей матери, утонув в собственных слезах. И только один мальчик – Карлос Рамирес, единственный латиноамериканец на вашем спецкурсе, – заглотил наживку и прочитал эссе о столкновениях своих родителей с картелями в Гвадалахаре, о том, как они оставили свой маленький продуктовый магазинчик и бежали в Америку. «Амарииика! – Парни из вашего класса так долго передразнивали акцент Карлоса, что в конце концов это слово стало его прозвищем. – Эй, Амарииика! Не знаешь, где бы травки взять?»

Однако тебе показалось, что зарождавшуюся «Бесконечную погоню» ты сможешь, набравшись храбрости, прочитать для посторонних ушей – а точнее, для ушей одной девушки, которой, казалось, было совершенно безразлично все, что ты можешь сказать. «Бесконечная погоня» была рассуждением на тему одного из любимейших сказаний бабушки Нуну – предания, которое седеющий священник повторил на ее скромной поминальной церемонии одним декабрьским вечером. Согласно этой истории, громыхающие раскаты столь редких в Биг-Бенде гроз – вовсе не гром, а шум, с которым призраки-ковбои гонятся за призрачным стадом. Ты представил себя в этом мире – мальчик, ставший облаком. И написал:

Неужели я так же

Обреченный судьбой

В вечном облаке грома

Устремлюсь за тобой?

Ты яростно зачеркнул каждое слово. Как только стихотворение было окончено, оно внезапно показалось тебе жалким. Разве может автор этих банальных строк надеяться стать поэтом? Твое будущее, сокрушенно подумал ты, обречено стать таким же, как у Па. Ты унаследуешь эту землю, женишься на девушке, которую не будешь любить по-настоящему, будешь тяжко трудиться в тени мертвых мастеров. Единственная разница – ты будешь создавать плохие стихи, а не плохие картины. И работать будешь в пещере, а не в сарае.

И ты решил положить всему этому конец. Ребекке, поэзии, мечтам в кабинете миссис Шумахер. Ты не станешь поэтом, сказал себе ты, но станешь кем-нибудь еще. Кем? Тебе на ум приходили только профессии, которые появляются в стандартных детских ответах на вопросы о взрослой жизни: врач, адвокат, пожарный.

Ранним утром понедельника ты все еще пытался себя убедить. Одного только решения было недостаточно. Внутреннее озарение, внешняя неизменность – так мыслит поэт, и тебе требовалось что-то предпринять. И поэтому, едва небо за окном посерело с рассветом, ты выбрался с нижнего яруса кровати, стараясь не разбудить брата. Сунул тетрадь со стихами в нижний ящик стола, похоронил ее там. Но, спрятав тетрадь в ящике, ты почувствовал, что все-таки не поставил необходимую финальную точку; поэтому ты отыскал чистый лист бумаги и принялся сочинять эпилог к своему загубленному будущему, своего рода эпитафию твоей жизни как молодого поэта. Последнее стихотворение – о твоей фабрике-школе, твоем неудавшемся будущем с Ребеккой, обо всем, чем ты никогда не станешь. К несчастью, только сочиняя эти прощальные строки, ты стал понимать, что делало прочие твои стихи столь слабыми. Как способные менять форму обитатели фантастических миров, которые ты придумывал, ты всегда пытался надеть новую оболочку, однако в последнем стихотворении ты писал от себя, не скованный условностями рифмы. Это стихотворение в итоге станет твоим первым и единственным напечатанным произведением. Более того, через год после этого утра заключительные строки появятся на мемориальной доске на обочине автострады 10. Но в момент создания это была всего лишь зарисовка, набросанная меньше чем за полчаса.

Два часа спустя, без всякой надежды в сердце, ты явился точно к началу урока в кабинет миссис Шумахер. Позже ты будешь удивляться мальчику, который пришел в тот день в школу, который смотрел через весь кабинет прямо на Ребекку, который поднял руку, когда миссис Шумахер спросила: «Кто-нибудь решится выступить сегодня?» И который тогда – невероятно! – вышел и встал перед собравшимися одноклассниками, сжал листок в дрожащей руке и вслух прочитал содержимое своей души. Было ли это изнеможение? Отчаяние? Ты тогда стал практически другим человеком. Ты закончил читать. Уронил листок на стол миссис Шумахер. Саркастически щелкнул пальцами. Сел. В то время как миссис Шумахер начала рассказывать о путешествии Одиссея в подземный мир, ты вновь стал прежним Оливером Лавингом, пылая от стыда, глядя, как Ребекка за своей партой старается не смотреть на тебя и постукивает пальцами по подбородку.

И словно предлагая жесточайшую рецензию, на следующий день Ребекка не только не пришла пораньше, но не появилась вообще. Она отсутствовала весь день, и следующий, и следующий затем. Поначалу это тебя смущало, потом рассердило, затем ты забеспокоился. К четвергу пятно, которое ты видел на ее пластыре, опасно просочилось сквозь твои размышления. Может, она в серьезной беде? И ты решил спросить о ней у единственного человека в школе, который, по твоему мнению, мог что-то объяснить. Раньше ты никогда не разговаривал с мистером Авалоном, что было неудивительно. Местная аура славы окружала Реджинальда Авалона, бывшую детскую полузвезду, ставшую неопределенно-мятежным взрослым, который чурался учительских штанов-чиносов, предпочитая им стильные театрально-черные брюки.

– Глядите-ка, – сказал мистер Авалон, положив на стол свой сэндвич. – Сынок Джеда Лавинга.

– Оливер, – сказал ты.

– Точно, Оливер. Ты, полагаю, Ребекку ищешь?

Могла ли она рассказать своему учителю, что вы дружите? Болезненная надежда заворочалась у тебя внутри.

– Я ее уже несколько дней не видел, – сказал ты. – Начинаю беспокоиться. Я подумал, она вам могла рассказать, что с ней. Она заболела или что-то такое?

– Ты хочешь знать, что с ней? – Мистер Авалон бросил на тебя такой взгляд, каким оглядывают попавшую в тесто муху. – Мне тоже интересно. Из-за этой девицы у меня весь план репетиций летит к чертям.

– Так, значит, вы ничего не знаете о ней?

– Ребекка динамщица, – ответил он. – Просто динамщица. Не может ничего довести до конца. Говорит, что-то с желудком. А я думаю, ей просто наплевать.

Ты оттянул ворот своей рубашки поло, который внезапно стал натирать тебе шею.

– Наплевать?

– Именно, – подтвердил он и вернулся к своему ланчу, сердито откусив кусочек сэндвича. И проговорил с набитым яичной начинкой ртом:

– Учти это и сделай себе самому одолжение. Не связывайся особенно с этой девицей.

Но на следующее утро Ребекка наконец-то пришла. Была пятница, редкий для Западного Техаса пасмурный рассвет: серо-бурая равнина пустыни повторялась в небе.

Когда солнце было скрыто, в пустыне почти веяло холодом; ты бесцельно шагал, коротая предшкольные часы за блужданием по четырем кварталам Блисса. До урока оставалось еще полчаса, и, не в силах вынести муку одинокого ожидания в кабинете миссис Шумахер, ты шатался возле скромного кирпичного замка муниципальной школы. Ты смотрел, как потрепанные шнурки твоих некогда белых конверсов метут тротуар, когда чья-то рука с силой дернула тебя за рукав. Словно твой разум внезапно обрел магическую силу; подняв голову, ты увидел, что твои мысли материализовались.

– Ребекка, – сказал ты.

Она слегка запыхалась. Казалось, ей пришлось бежать от школы, чтобы тебя найти.

– Ты искала меня? – спросил ты.

– Не знаю, – ответила она. – Ты написал то стихотворение. И я, знаешь, ждала тебя в кабинете. Наверно, чтобы сказать спасибо.

– Пожалуйста, – буркнул ты с горящим сердцем.

– Мне понравилось. Правда. Я знаю, я могу быть необъективна. Ха-ха. Я даже не представляла, насколько… Ну, в общем. Просто хотела тебя поблагодарить.

Твои глаза вновь уперлись в шнурки; соблазнительный ванильный запах ее шампуня жестоко мучил тебя.

– Ты настоящий поэт, – добавила Ребекка очень серьезно. – Это абсолютно ясно.

– Я, наверное, перестану писать. Хотя бы на время.

– Это было бы ошибкой.

Знала ли Ребекка, что она и поэзия стали для тебя неотделимы? Было ли это своего рода приглашением? Но ты вспомнил последние безмолвные недели, и на секунду ощутил к ней ненависть за этот лучик надежды.

– Где ты была? – спросил ты.

– Болела.

– Выглядишь ты не очень.

– Сильно болела.

– Я волновался. Даже спрашивал о тебе у мистера Авалона.

– Знаю. Он рассказал. Это ты зря. В смысле волновался. Правда зря.

– Прости, – хмуро сказал ты. – Но, Ребекка… Дело не только в том, что тебя не было.

– Ты о чем?

– Ну, это тупо прозвучит.

– Что именно?

Ты посмотрел на Ребекку, постарался сфокусироваться на россыпи веснушек на спинке ее носа, но обнаружил, что не в силах сказать ей это в лицо. Ты обратился к асфальту; стыд, оттого что приходится все рассказать, вместе с жалким признанием того факта, как много ты о ней думал, вырвались из тебя стремительным огнем, на одном дыхании:

– Просто я одну вещь заметил, большой такой синяк у тебя на ноге, и, наверное, ну, наверное, я просто всякого навыдумывал, что, может, тебя кто-то ударил. Типа того.

Однако же Ребекка не ответила. Слово «ударил» словно бы ударило ее саму. Глаза Ребекки наполнились слезами, будто ей дали пощечину.

– Извини, – неизвестно почему повторил ты.

Ребекка закусила губу, посмотрела на свои ладони, кивнула.

– Строго говоря, – сказала она, – ну, в смысле с юридической точки зрения он ничего плохого не сделал. Поверь, я смотрела в интернете. Судя по всему, телесные наказания – одна из славных традиций вашего штата. Полностью законны по отношению к собственным детям.

– Твой отец?

Ребекка дотронулась до своих волос.

– И все не так уж страшно, – сказала она. – Не как раньше.

– Но ты не ребенок, и он тебя не просто шлепнул. Господи, Ребекка.

Ребекка пожала плечами. От вида худеньких плеч, прижатых к шее, у тебя слегка перехватило дыхание.

– Я вот что знаю точно, – проговорила она. – Если я что-нибудь скажу, будет только хуже. Или ты скажешь. Обещай, что не будешь этого делать.

– Тебе надо с кем-нибудь поговорить.

– Не могу, говорю же. Но ты не волнуйся. Все правда стало получше. Я думаю, мы движемся в верном направлении. Честно.

Ты кивнул и выпятил грудь, чувствуя в этой роли извращенную радость.

– Если такое повторится, мне придется что-нибудь сказать.

– Что ж, – ответила она, – верю.

На секунду ты ощутил, как милое сияние ваших утренних бесед разгорается снова, все такое же яркое и жаркое под слоем пепла.

– У меня все наперекосяк, Оливер, – сказала Ребекка. – Я все время поступаю неправильно. Прости, если ввела тебя в заблуждение, я знаю, что часто так делаю. Но тебе ведь и не нужна такая злая девочка, правда?

– Не надо мне говорить, что мне нужно. – И к вашему обоюдному удивлению, ты оставил Ребекку и потопал к школе, чтобы в очередной раз провести семь часов в молчании.

Минутой позже, всего в нескольких шагах от здания школы, ты наткнулся на компанию, которая, как обычно, собралась у ворот: Давид Гарса, десяток незнакомых тебе ребят и Карлос «Амарииика» Рамирес. Их насмешливые ухмылки показали то, чего ты сам не замечал: что твое лицо покрывала пелена слез, что ты бил себя кулаком в открытую ладонь.

– Смотрите-ка, наш Вилли Шекспир идет, – сказал Карлос, совсем не похожий на того неловкого, тяжело вздыхавшего мальчика, каким он бывал на уроках. – Что с тобой случилось на этот раз?

Что случилось? Даже ты сам не смог бы объяснить. Даже ты не мог знать, что значил тот разговор с Ребеккой; к несложенному пазлу того дня у тебя был только свой, никуда не подходящий кусочек. Но наконец, годы спустя, частицы из двух далеких вселенных снова начали сближаться. После очень долгого отсутствия твой отец стал навещать тебя на четвертой койке.

Случалось это не часто, и когда он приходил, его кожа источала запах тяжелой жизни: вонь подмышек и никотина, сладковатый жар виски из вздыхающих ноздрей. Посещения отца очень отличались от всех прочих. Никаких рассказов о событиях дня, никаких новостей, никаких разговоров в роли обоих собеседников. Твой Па смотрел на тебя так, как смотрел иногда, сидя за мольбертом: щурясь в пустынную долину, в то время как его затуманенные глаза ожидали открыть в пейзаже что-то новое. Когда же он начинал говорить, то говорил, как сдержанные мужчины, без любезностей и светской болтовни, призванных смягчить решительный момент. «Как я мог это допустить? – спрашивал он в тишине, которая была твоим единственным ответом. – Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня? Пожалуйста, Оливер…»

Но потом твой отец отходил от твоей постели. Он уходил. Оставлял тебя еще на одну ночь на четвертой койке – нет, оставлял лишь твое тело. А ты сам? Ты по-прежнему был неизмеримо далеко, по-прежнему просто мальчик в тисках давней истории.

Чарли

Глава четырнадцатая

Как-то утром в четверг, спустя несколько недель после возвращения в Техас, Чарли носился по равнинам. Он катил по асфальту на своем старом ядовито-розовом мотоцикле «сузуки».

Несмотря на огромные надежды его матери и жителей этого гиблого городка, воскрешение мотоцикла стало единственным настоящим чудом, которое Чарли довелось увидеть по прибытии. Не прошло и двух суток после возвращения в Биг-Бенд, как Чарли ощутил, что быстро погружается во взрослую версию своего домашнего обучения: читает романы и журналы в своей комнате; записывает свои меланхоличные размышления, которые не покажет никому; в молчании покидает любое помещение, где мать пытается побыть с ним вместе; мрачно смотрит в окно машины, направляясь в приют Крокетта, чтобы навестить изувеченное тело своего брата. Поскольку он не взял с собой никакой одежды, теперь Чарли даже носил свои старые подростковые шмотки: стыдные шорты-карго и ироничные пестрые рубашки с короткими рукавами – вещи, которые мать почему-то решила сохранить. Поэтому Чарли испытал огромное облегчение, когда немного масла и свежий бензин возродили мотоцикл к неторопливой жизни. И теперь его дрожь приятно резонировала у Чарли в паху, в то время как сильный горячий ветер гнал одинокое облачко над захудалым, пропахшим бензином туристическим городком Студи-Бьютт. Чарли поддал газу.

В то утро он рано приехал в бежевое чудовище приюта Крокетта. Стоя перед журналами, которые только что разложила на столике, рецепционистка Пегги восторженно потрясла ладонью. Когда-то давно она работала в «Пирогах Блисса», и, хотя они с Чарли никогда не разговаривали во времена до, Пегги, казалось, имела такие же жизнерадостные виды на Чарли, как и все остальные жители его города, вечно сверкая своими брекетами, когда тот проходил мимо. Чарли кивнул Пегги и пошел по знакомым коридорам, сгибая и разгибая мизинец левой руки, все еще тревожно чувствительный (несколько дней назад Чарли распилил гипс ножом для мяса). Войдя в палату, Чарли обнаружил объемную персиковую фигуру Марго Страут, нависшую над четвертой койкой. Аппараты продолжали безостановочно гудеть и пищать. Марго что-то тихонько шептала пациенту на ухо.

– Миссис Страут, – окликнул ее Чарли, и женщина нехотя повернулась.

– Марго, – сказала она. – Я же сказала называть меня Марго. Я уже почти пятнадцать лет не миссис.

– Привет, Марго.

– Немножко рано для посещения, а?

– Простите.

Она была так раздражена, что пульс Чарли слегка участился.

– Я направлялся на завтрак с друзьями, проезжал мимо. Показалось, что неправильно будет не заскочить, не узнать, как дела.

Марго удрученно пожала плечами:

– Да все то же самое.

В последние недели Чарли наблюдал, как терпение Марго улетучивалось с почти осязаемой очевидностью, словно ртуть в термометре. Однако во время их первого разговора – после той неприятной сцены, когда Чарли продемонстрировал готовность высказать матери то, что другие сказать не решаются, – Марго показала себя совершенно другим человеком: любезной, предупредительной дамой, такой участливой, что заставляла Чарли краснеть.

– Господь подает нам, правда же? – задумчиво говорила Марго в тот день. – Я занялась этой работой, потому что потеряла ребенка. И вот теперь работаю с таким мальчиком, как Оливер.

Чарли кивнул. Он вырос в непосредственной близости от подобных жизнерадостных христианских рассуждений, и они по-прежнему казались ему уютными, хоть и немного приторными, словно кусок яблочного пирога с корицей из «Пирогов Блисса».

– Что ж, – сказал Чарли, – если есть на свете женщина, идеально подходящая для этого дела, то это вы.

Он и вправду так думал. В том первом разговоре обнаружилось, что Марго любит прикасаться к собеседнику: хватать за кисть, плечо, колени – так же делали учителя муниципальной школы, когда заходили проверить, как идет домашнее обучение.

– Спасибо, – ответила Марго. – Правда спасибо. Надеюсь, ты прав.

Ощущение пальцев Марго на его ладони было сильнейшим и тревожащим; его отношения с матерями – не только с его собственной – складывались непросто. Когда в колледже, а потом в Нью-Йорке друзья Чарли рассказывали об обидах, которые им нанесли матери, Чарли с энтузиазмом поощрял их жалобы. Но, читая книги и смотря фильмы, Чарли неизменно обнаруживал, что сопереживает именно матерям. И вот здесь, в этой надушенной женщине с обвисшими щеками, скрывалась еще одна мать, которая потеряла еще одного ребенка; ее сила ошеломила Чарли.

– Расскажите о себе, – попросил он.

И Марго с радостью поведала ему свою жуткую историю. О том, как муж оставил ее на последних сроках беременности, а Кора родилась с тяжелым генетическим заболеванием; о четырех астматических, безмолвных годах, после которых девочка умерла от удушья. О том, как Марго провела год в апатии, мысленно разговаривая с дочерью, и о ее «втором рождении» – двухгодичных курсах в Остине, где время было поделено между университетскими аудиториями и больными с мышечной дистрофией, болезнью Паркинсона, церебральным параличом и аутизмом, за которыми Марго ухаживала в государственной больнице в западной части Остина. О том, как Марго и ее сокурсники с энтузиазмом неофитов выполняли даже самую тяжкую работу: помогали старикам напечатать сальные реплики, обращенные к медсестрам; с помощью кукол-марионеток озвучивали жалобы аутичных детей, которые хотели дольше играть в компьютерные игры; показывали словарные карточки онемевшим после инсульта девяностолетним пациентам, которые в ответ на веселую болтовню логопедов могли только закатывать глаза. Как все в ее скромном кружке разделяли одну мечту: поработать с больным с синдромом изоляции.

– Заниматься такими пациентами, как Оливер, – сказала Марго с печальной улыбкой, – для нас, логопедов-нейропсихологов, – это все равно что расписать Сикстинскую капеллу, возвести собор.

– Не сомневаюсь, – ответил Чарли и указал на койку. – И куда же вы заложите первый камень в фундаменте этого собора?

– У нас в Остине была невероятная преподавательница, профессор Брукс. Просто потрясающая женщина. Я могу о ней рассказывать часами. Так вот, эта профессор Брукс, она любила говорить, что работать с такими больными – это примерно как работать радистом в старые времена. Твои пальцы и ЭЭГ – как антенны, но сначала они улавливают только шумы. Твоя задача – осторожно менять настройки и очень внимательно слушать, пока не начнешь различать сигналы.

В Марго Страут Чарли узнал типаж, известный ему по колледжу Торо: она была одной из этих тревожно-взбудораженных студентов, столь благодарных колледжу за то, что у них не попросили предъявить их жалкий или вообще отсутствующий школьный аттестат, и столь упорных в желании не упустить этот чудесный второй шанс.

– С таким поражением мозга, как у Оливера, произвольные движения скорее всего можно обнаружить в районе шеи и выше. Там я и начну, – объяснила Марго, а потом позволила Чарли понаблюдать за ней; он постарался не выказывать скепсиса, глядя на ее грубо-примитивные «техники».

– Моргни дважды, чтобы сказать «да», и один раз, чтобы сказать «нет», – сотни раз повторяла Марго, обращаясь к Оливеру, словно к связанному партизану с кляпом во рту. Она касалась своими пальцами-антеннами области возле его глаз и не отрываясь смотрела на индикаторы датчиков ЭЭГ, которые предварительно крепила к голове Оливера. Разумеется, его глаза продолжали просто бессмысленно подрагивать, как неправильно вкрученные лампочки. Проходили дни, Марго повторяла ту же процедуру на челюстном суставе, на спинке языка, на горле, на каждой брови. С помощью своих электронных устройств она демонстрировала Оливеру разные цвета и картинки, проигрывала звуки. И часто останавливалась, чтобы перепроверить программу обработки ЭЭГ.

– Я знаю, выглядит не очень убедительно, – сказала Марго Чарли и его матери спустя несколько дней. – Но в этом безумии есть своя логика. Существует строгая система: как и где проверять. И возможно, самое главное для меня сейчас – просто остаться с ним наедине. Неловко это говорить, но необходимость работать на публику немного отвлекает.

Намек понят. Иногда Марго удавалось выкроить для четвертой койки лишь полдня; иногда она вообще не могла прийти. Но Чарли и его мать знали, что даже несколько часов этого волонтерского труда означают, что другие неврологические больные Западного Техаса остаются без голоса; поэтому Чарли и Ева боялись по неосторожности сделать что-нибудь, что отобьет у Марго охоту, напомнит ей о других ее обязанностях.

Но все же Чарли не мог удержаться. Каждый день поздним утром, когда они приезжали к Оливеру, Чарли спрашивал Марго, есть ли новости, словно думал, будто Марго не ищет какой-нибудь знак, а медленно прокладывает кабель связи между Оливером и миром. Расспросы младшего Лавинга явно раздражали Марго; жизнерадостная женщина, еще недавно рассуждавшая о чудесах, все чаще отвечала тяжелыми вздохами. Однако Чарли подозревал, что Ма досаждала Марго даже больше – тем, что вечно избегала ее взгляда, страшась прочитать в ее глазах нежелательный ответ.

– Поверь мне, – говорила сейчас Марго. – Когда у меня будет что вам сообщить, я сделаю это немедленно.

– Хорошо, – сказал Чарли, потирая руку, словно предлагая ее Марго для нового пожатия. – Если уж совсем по-честному, у меня к вам еще вопрос есть.

– Вот как?

– Да. Я, кажется, никогда еще не спрашивал: обычные сроки, они какие? В смысле существуют ли временные рамки? Сколько обычно требуется времени на такого пациента, как Оливер? Если вообще там есть что искать.

– К сожалению, здесь нет ничего «обычного». Каждый случай индивидуален. Требуется терпение. Иногда много терпения. Пока что мы даже не знаем, насколько Оливер способен нас понять. Очень важно всем нам это хорошо осознавать. Когда проведут следующее обследование, мы получим очень ценную информацию.

Чарли услышал какое-то сдавленное скрипение. И не сразу понял, что этот звук вырвался из его собственной носоглотки. Черты округлого лица сидящей перед ним женщины импрессионистически смягчились.

– Ой, – сказал Чарли, хлопая по своим слезам. – Боже, извините.

Однако же это, судя по всему, оказалось тайным паролем, открывающим крепость сердца. Марго вновь взяла его руку в свою, затем обхватила его плечи и спину. Чарли тонул, захлебываясь в надушенной ложбинке солидной груди.

– Нет, – сказала она. – Не надо просить прощения. Не извиняйся, милый мальчик. Это ты меня извини, если была немного резка с тобой, но ведь мы – одна команда, правда же? Все мы мечтаем об одном.

Чарли выкарабкался из ее декольте, приник к ее плечу. Он представил себе пустой дом, куда, должно быть, Марго возвращается каждый день после работы, храбрость, а может, детски-простодушную веру, которая поддерживала в ней христианскую бодрость в этих унылых комнатах.

– Я вот что поняла, – сказала Марго. – Надо сохранять веру. Так велит нам Господь.

– Господь? – переспросил Чарли. – Боюсь, мы с этим большим чуваком сейчас не разговариваем.

Марго улыбнулась, почти ностальгически, словно безверие Чарли было ступенью развития, которую необходимо преодолеть и которую сама Марго давно переросла.

– Он – это единственное, что есть у каждого из нас. Думаю, со временем ты это поймешь.

Чарли пожал плечами.

Безусловно, в чудесном воскрешении «сузуки» чувствовалась рука божества, но больше пятидесяти мотоцикл не разгонялся; а этого было вовсе не достаточно – как понял Чарли в свои первые печальные недели в Биг-Бенде, – чтобы оставить позади тревоги, которые гнались за ним через полконтинента.

Со дня его возвращения домой Джимми Джордано звонил шестнадцать раз, а Чарли ответил на его звонки ноль раз. Зачем вообще, недоумевал Чарли, он держит телефон включенным, если теперь ему звонит только арендодатель? Даже Терренс махнул на Чарли рукой; его прерывистый поток сообщений («Ты где?», «Все в порядке?», «Что с тобой происходит?», «Я волнуюсь») завершился так же, как и все дружбы и романы Чарли: его собственным нерешительным бездействием, которое превратилось в отсутствие ответа. За последние недели Чарли захотелось ответить только на один звонок, но прежде чем он успел поднести к уху мобильный, Ребекка Стерлинг оборвала вызов. Почему же после стольких месяцев упрямого молчания она вдруг решила позвонить? На следующее утро в «Звезде пустыни» Чарли долго лежал на матрасе с выступающими пружинами, глядя на кнопку вызова под номером Ребекки. Он остановил выбор на коротком бодром сообщении, о котором пожалел сразу же, как нажал «Отправить».

«Ты звонила?» Чарли долго смотрел на окно эсэмэс-переписки, стараясь силой телепатии заставить Ребекку ответить. Примерно через десять минут на экране наконец появился пульсирующий овал, означавший, что Ребекка печатает ответ. Всего три таинственные точки, но их оказалось достаточно – во всяком случае, так представлялось Чарли, – чтобы передать ему через пространство всю полноту картины. Ребекка снова в шелковом халате, темную спальню освещает лишь мерцание телефона. Эдвина похрапывает на своей подушке. Ребекка думает, опять думает. Но в конце концов оказалось, что максимум, что она может предложить Чарли, – это овал с тремя точками. Кончики его пальцев побелели, пока он яростно перенаправлял Ребекке некоторые из новостных статей, которые Гугл присылал ему на телефон, – чрезвычайно небрежных, слишком оптимистичных рассказов о результатах фМРТ. Как и ожидалось: в последующие дни Ребекка ничего не ответила.

А вот звонки от Джимми Джордано, разумеется, продолжались; и даже когда телефон молчал, испытываемый Чарли ужас превращался в отдельный аппарат, который никогда не переставал трезвонить. Как сильно было его отчаяние: однажды, через неделю после возвращения, Чарли пролистал список контактов, задержал дыхание и нажал «Вызов» на имени Лукаса Леви.

– Так-так-так, Чарли Лавинг, – ответил Лукас. – Мой любимый писатель.

– Твой любимый писатель работает не покладая рук.

– Что же, Чарли, что тебе угодно?

– Парочку пафосных коктейлей. А может, ужин.

– Да?

– Шучу. На самом деле хотел тебе рассказать, что дела продвигаются хорошо.

– Надо же. И куда же они продвигаются?

Хотя поток статей после новости о «чуде в Биг-Бенде» быстро иссяк, прежде чем позвонить Лукасу, Чарли попытался подбодрить себя мыслями о своем уникальном взгляде на события. Мир – во всяком случае, часть мира за пределами клочка округа Пресидио – вновь заинтересовался Оливером, и только Чарли имел доступ к внутренней информации. Он заново представил себе целую книгу, которая будет включать все детали прошедших недель, описанные в живой, эмоционально захватывающей манере, – детали, при мысли о которых, по правде говоря, Чарли становилось нехорошо. И все же, словно пробуя пальцами ноги прохладную воду, он чувствовал возможность облегчения: он убедил себя, что в свете поразительных новых фактов Лукас, возможно, согласится заранее выплатить остаток денег, которые полагались Чарли после сдачи рукописи.

– Господи, – сказал Лукас Леви, выслушав сумбурный и путаный рассказ Чарли о событиях последних недель: о результатах последнего обследования, о работе Марго Страут, о нескольких новых статьях в местных газетах. – Но вы по-прежнему не знаете, сможет ли он когда-нибудь коммуницировать?

– Да, – ответил Чарли, и на несколько секунд воцарилось молчание.

– И что там у тебя продвигается?

– Вот об этом и речь, – сказал Чарли. – История меняется так быстро, что мне придется все начать сначала, и тут, я надеюсь, ты сможешь мне помочь.

– Помочь?

– Мне просто надо еще немного денег по контракту. Сколько сможешь дать.

– Чарли…

– Обещаю! Я быстро закончу.

– Ясно.

– Послушай…

– Нет, это ты послушай, – прервал его Лукас. – Не хочется этого говорить, но иначе невозможно. Мой босс – должен сказать, он подумывает расторгнуть контракт.

– Расторгнуть?

– Тебя это правда удивляет? Мы договорились, что ты покажешь часть работы к декабрю, а сейчас август. Август! И каждый раз ты говоришь мне, что начинаешь все заново.

– Но как насчет того, о чем ты говорил? О национальном позоре?

– Да, это так. То, что случилось с твоим братом, – трагедия, позор, как я говорил, но сейчас стрельбу устраивают каждый месяц. Если честно, не могу винить людей за то, что эта тема их утомила.

Чарли понурил голову, кивнул. Согласно громкому и краткому потоку дискуссий, который разразился в прессе после вечера пятнадцатого ноября, мотивом Эктора Эспины был малопонятный сплав душевной болезни, насилия в СМИ, белой ксенофобии и проблем с наркотиками; но в частых лихорадочных размышлениях Чарли над неведомыми причинами этого поступка самым подлинным ответом оказывался следующий: Эктор, парень, который не смог устроить свою жизнь после окончания школы, надеялся принудить весь безучастный мир запомнить его имя, хотел использовать пистолет в своей руке как особый аппарат, который трансформирует его одинокую агонию в чернейшую славу, превратит личное несчастье в массовое кровопролитие. Однако он был переполнен, этот пантеон злодеев – все эти одинокие, мучимые гормонами, фанатичные, безумные юноши, которые устраивали ад в школах, на военных базах, в церквях, в ночных клубах, в кинотеатрах, торговых центрах и аэропортах. С точки зрения статистики трагедия Блисса стала довольно незначительной – просто единица информации в обновлявшейся инфографике, на которую либеральные конгрессмены сердито указывали всякий раз, когда очередной сумасшедший юноша пытался превзойти своих предшественников. В течение многих лет друзья и бойфренды осторожно предлагали Чарли дать должный выход своей ярости: присоединиться к ребятам с плакатами на ступенях законодательных учреждений и бороться за ужесточение законов об оружии. Но как истинный техасец Чарли знал, что каждая катастрофа была для обезумевших граждан только поводом вооружиться еще старательнее.

– Я вовсе не хочу сказать, что ты безнадежен, Чарли, – продолжал Лукас. – Я уверен, что, вероятно, однажды в тебе зародится хорошая книга, когда ты, хммм, станешь более зрелым писателем. Но издатели иногда допускают ошибки. Я начинаю понимать, что ошибку допустил я.

Ужасная пауза.

– Но… – произнес Чарли, отчаянно желая найти придаточное предложение.

– Давай так, – предложил Лукас. – Давай ты пришлешь мне, не знаю, сто страниц примерно. К концу месяца. И я сделаю, что смогу. Однако должен предупредить, что перспективы не очень.

Но даже тогда Чарли сумел как-то справиться с паникой. Он рассудил, что просто напишет эти страницы, и работа все скажет сама за себя.

– Скажет сама за себя, – заметила Ма два дня спустя, когда, преисполненный ложной самоуверенности, подкрепленной огромными количествами кофе, Чарли подбадривал себя рассказами о своих – кавычки открываются – потрясающих успехах – кавычки закрываются. – Интересная формулировка.

– Интересная?

– Ты имеешь в виду – скажет за нас. Скажет за твоего брата. А как насчет того, что сказал бы он сам?

– Именно. Как насчет этого? Я как раз и говорю…

– Я правда очень устала и не хочу спорить. Если тебе нужно хобби, занимайся своим хобби. Но если правда хочешь помочь, попробуй подыскать себе работу.

– У меня есть работа. Есть договор, если хочешь, могу показать.

– И сколько тебе платят на этой твоей работе?

– Уже заплатили. И еще заплатят. Но дело в том, что просто я двигался не в том направлении. По существу, моя работа сейчас только начинается.

– Ясно, – сказала Ма.

– Да, – ответил Чарли. – Ясно.

Для Чарли было большим облегчением вернуться к матери в бесплатное жилье, но он начинал видеть истинную скрытую цену такой аренды. И еще он видел вот что: даже оставляя в стороне вопрос о долге за квартиру, единственный выход из материнского дома – писательством проложить себе путь к свободе.

– Я тут собираюсь студию себе организовать неподалеку, – сообщил он Ма, – где я смогу уединиться и работать.

– В каком смысле «неподалеку»?

– Я просто думаю, что нам необходимо установить границы.

– Ладно, но где именно неподалеку? – справедливо поинтересовалась Ма.

В тот день младший Лавинг потратил немало времени, исследуя недостроенные дома в мамином жилом комплексе и, обнаружив редкую для Техаса вещь – подвал под одним из домов, который никогда не будет возведен, – понял, что нашел свою студию. Да, это был всего лишь темный цементный мешок, но Чарли представил себе, как Уильям Фолкнер строчил свой шедевр «Когда я умирала»: на самодельном столе, сооруженном из тачки, которую писатель подобрал во время своей ночной смены на электростанции. Когда Чарли удалось найти свою собственную тележку – огромного уродца из ржавого железа, он решил, что это не случайное совпадение. Он распахнул ногой металлический люк, скатил свой письменный стол по ступеням и водрузил на него сверху лист ДСП. На первой странице, которую Чарли положил перед собой, он написал новый девиз, руководящий тезис своего пересмотренного будущего. Говори ПРАВДУ. И глядел на эту шаблонную фразу, словно на некое откровение.

Сидя за этой чудесной тележкой, в то время как перед ним маняще расстилался одинокий ночной труд, Чарли снова почувствовал это: покалывающие спину старые выдумки, древние заклинания магов, которые поднимают из земли мертвецов, головокружительный разряд, пронизавший его, когда он, стоя в больнице, впервые поднес к уху сообщения Ма. Он там. Он с нами.

Но Ма не рассказала ему тогда всей правды, только свою отчаянную версию событий. Не случайно, понял он, Ма не посвятила его во все подробности того фМРТ, пока он не добрался благополучно до дома. «Он там», – сказала Ма, но было вполне возможно, что Оливера там вовсе нет, или есть, но частично. А может быть, он был там все это время? Говори ПРАВДУ: и вот уже дивный новый девиз натолкнулся на преграду. Какую правду? Произошло чудо, как говорит Ма и весь город? Возможно. Возможно, для них. Но Чарли также думал, что с определенной точки зрения – с самой важной, с точки зрения Оливера – даже если следующие обследования в Эль-Пасо дадут наилучшие, самые чудотворные результаты, даже если доктор Гинзберг обнаружит, что Оливер полностью в сознании, не окажется ли так, что это чудо будет вовсе не чудесным, а совсем наоборот? Подтверждением немыслимого ужаса, вероятно, самой жуткой разновидностью одиночного заключения, которое когда-либо создавало человечество, порождением помешанной на оружии нации, медицинских технологий двадцать первого века и удушающей материнской любви? А может, Ма была права в тот день накануне отъезда Чарли в колледж – не проявил ли он верх эгоизма, когда оплакивал брата, лежавшего рядом и слушавшего его прощальные рыдания? Как, как, как могла Ма ни разу не настоять на новом обследовании за все эти годы? Хуже того: как мог сам Чарли не заставить ее настоять? Первые четыре года после он провел, заботясь о матери, каждое утро горделиво полируя свою корону хозяина дома, – но теперь, ощущая болезненную резь в пищеводе, Чарли спросил себя, как в результате всех этих усилий он только укрепил мать в ее губительных заблуждениях? Неужели он и впрямь виновен не меньше ее? Задавая себе эти вопросы, Чарли чувствовал себя отчаянно одиноким.

Со дня своего возвращения Чарли даже не приближался к Марфе, но присутствие Па он ощущал, как ощущает тело прожитые годы – эту нежную, но все крепнущую тяжесть, нечто неразличимое и непокорное, что гнуло его к земле. Но что он мог сказать этому человеку? «Как делишки, папаня?»

Положив руки на тележку, Чарли написал: «Фолкнер говорил, что прошлое не окончено, что это даже не прошлое. Но в Западном Техасе все обстоит еще хуже. Это – будущее». Он воодушевлял себя чистотой своего гнева, словно сущность вещей могла обнаружить себя на лежащей перед ним странице, как в этих игрушечных «шарах предсказаний». И все же, сидя каждый вечер за своей тележкой, Чарли видел, что только создает новые бессмысленные страницы. Проходили дни, и Чарли постепенно потерял из виду зерно своей идеи; он утратил даже убежденность своего гнева. Он часами щелкал по страницам соцсетей на своем телефоне, зациклившись на одном анархисте по имени Кристофер, с которым когда-то провел неделю в Бруклине. Чарли часто увеличивал фотки его обнаженного торса, рассматривал выдающуюся мускулатуру на его животе, словно карту некоего лучшего мира, – доказательство, что жизнь Чарли, хотя бы в короткий период, проходила вдали от этой иссохшей, растрескавшейся земли. Кристофер теперь жил в Остине, и, хотя до этого города надо было ехать восемь часов, Чарли не раз уже прокладывал маршруты и смотрел на подсвеченные голубым дороги на карте своего телефона.

– Ну что, Чарли Диккенс, – сказала Ма однажды в пятницу, когда они в очередной раз возвращались домой из приюта. – Как твоя книга?

– Трудно писать, – ответил Чарли, – когда история еще не закончена. Но я не сдаюсь.

Он долго молча глядел на мать, отмечая про себя сеточку морщин возле ее глаз, истончившиеся до почти полного исчезновения губы, исхудалую шею, ее манеру никогда не встречаться с ним взглядом, словно за все эти одинокие годы она немного, едва заметно, тронулась умом. Она постепенно превращалась в крошечную полоумную старушку, каких Чарли нередко встречал на бруклинских улицах: толкаясь локтями, они прокладывали свой одинокий путь сквозь столпотворение лет. Не был ли он жалок, все еще чего-то от нее ожидая? От своей матери – учителя, директора, единственного друга и любящего тюремщика его последних школьных лет, от Высшего Существа всех его неврозов – он по-прежнему ждал, жаждал одобрения.

– Это не история, Чарли. Это наша жизнь. Реальная жизнь. И нечего делать такое лицо.

Оставив Марго и своего брата в приюте, Чарли оседлал мотоцикл и помчался через пустыню, мимо ее окаменевших русел, ее миллионов камней с белыми, солнечными лицами – престарелых зрителей. Чарли ехал на бранч.

– Бранч в твою честь, – сказал ему по телефону бывший директор Дойл Диксон; городское слово «бранч» в его устах звучало нелепо.

– Бранч?

– Несколько человек хотели бы тебя повидать. Если ты не против. Для них это будет событие дня. На самом деле даже месяца.

– А кто именно?

– Несколько моих дорогих учительниц. Еще Мануэль Пас. Мы все хотели бы побеседовать в спокойной обстановке. И я решил, что бранч – отличный повод заставить меня привести в порядок дом.

– Мануэль Пас?

– Так точно.

Чарли помедлил, вспоминая старомодного лысеющего техасца, которого видел в приюте Крокетта. Перспектива бранча в компании Мануэля Паса и любопытных болтливых учительниц вызывала у него крайнее беспокойство, но Чарли вспомнил о своем собственном предписании. Говори ПРАВДУ. Он решил, что бранч можно вытерпеть, но только ради расследования.

– С удовольствием, – сказал он.

Дом Дойла находился сразу за парком, с западной его стороны, и Чарли выбрал живописный маршрут. Через известняковые ворота он въехал на тысячу двести квадратных миль девственной пустыни, альпийских гор и каньонов в излучинах Рио-Гранде, которые вместе образовывали национальный парк Биг-Бенд. За охранным постом рейнджеров Чарли увидел группу хмурых мужчин: добровольцы-патрульные совещались с полицейским, рядом на обочине сидел латиноамериканец, уткнув голову в свои наручники. Расстилавшийся за этой печальной сценой пейзаж мог бы быть фотографией Марса в сепии. Неудивительно, подумал Чарли, что эта пустыня породила столько астрономов-любителей, что она вручила телескопы ему самому, его отцу и его брату. Нигде больше Чарли не ощущал так явственно, что стоит на круглом камне, мчащемся сквозь космос.

Прибыв по указанному Дойлом адресу, Чарли обнаружил несколько уже припаркованных машин, среди них одну полицейскую. Даже снаружи было видно, что Дойл не напрасно предупреждал о состоянии своего дома. Штукатурка на фасаде отваливалась неопрятными клоками, а капающие кондиционеры висели под окнами, словно мешки под глазами.

– Чарли! – поприветствовал гостя Дойл, и в ярком утреннем свете Чарли увидел, как старо выглядит бывший директор, как обвисли его щеки.

В суматохе объятий, рукопожатий, похлопываний по плечам и дешевых духов Чарли вошел в дом. Мануэль Пас протянул ему свою массивную, загрубелую ладонь.

– Добро пожаловать на заседание суда! – сказал он.

– Ха! – хмыкнул Чарли, уже чувствуя к этому человеку некоторую симпатию.

Состояние жилища оказалось плачевным, словно это был отдельный маленький город-призрак, куча обломков посреди пустынной бесконечности равнин. Дойл, с грустью констатировал Чарли, превратился в патологического барахольщика. Некоторые вещи были довольно красивы: Чарли приметил прекрасно сохранившийся каркас эймсовского стула, тканый турецкий ковер – на блошином рынке в Бруклине такой потянул бы на несколько сот долларов, – причудливую каминную доску, полностью сделанную из бычьих черепов. Но все эти удивительные предметы были свалены в неаккуратные кучи. Чарли пришлось с силой сглотнуть, чтобы скрыть изумление, когда над диваном с множеством пледов он увидел картину Па – ту самую, которую они втайне помогли Дойлу купить в далекой жизни до.

– Знаю, знаю, насчет моего дома. Кажется, я не могу перестать покупать вещи. Я как будто закупаюсь для особняка, куда когда-нибудь перееду, – сказал Дойл, взмахнув тростью.

Для своих гостей Дойл приготовил запеченный омлет. Чарли вспомнил, что Ма годами отгоняла от себя флотилию сковородок, которые когда-то приплывали к порогу Зайенс-Пасчерз, и принялся за влажную, полусырую массу с чувством триумфа. Пока они ели за георгианским обеденным столом, который Дойл частично расчистил для гостей, учителя задали множество вопросов о бруклинской жизни Чарли.

– У тебя там кто-нибудь есть? – поинтересовалась миссис Шумахер.

– Объясни мне, как пары могут удержаться вместе в городе, где такой большой выбор? – добавила миссис Хендерсон.

Их вопросы вызвали у Чарли сначала облегчение, потом восторг, потом некоторое сожаление. Последние десять лет он жил с убедительной историей: такому тоненькому мальчику со странной походкой было не место в муниципальной школе Блисса, и «домашнее обучение», несмотря на его сомнительные причины, предоставило Чарли милосердный выход из ситуации. Конечно, Чарли, отдавая его родителям должное, никогда не чувствовал семейного давления из-за своих романтических интересов. Едва он немного подрос, как его наклонности стали столь же очевидны, как и его худощавое телосложение и рост выше среднего. Но не все жители Западного Техаса были столь прогрессивны. В тринадцать лет, когда его одноклассники-мальчики начали устраивать воинственные выступления, высмеивая то, что высмеять проще всего, – словно сами по себе издевательства делали их крутыми мужиками, – Чарли почувствовал, что стоит на крутом краю пропасти и рискует утратить так легко завоеванный статус всеобщего любимчика. К тому времени, когда младший Лавинг собрался переходить на домашнее обучение, за их школьным обеденным столом, где Чарли сидел со своими многочисленными друзьями, все чаще стали появляться хамоватые прыщавые ребята. Пробуя на вкус горечь банальных оскорблений, которые они слышали от старших братьев, эти парни почти ежедневно нарекали Чарли «дрищом», «гомосеком», «заднеприводным», «членососом» и простым старым «пидорасом». Так что Чарли был только рад, что ему не придется спускаться в гормональную преисподнюю девятого и десятого классов. И все же, возможно, Чарли недооценивал техасцев? Возможно, протесты под радужными флагами наконец докатились сюда из больших городов?

– И пожалуйста, – попросила миссис Доусон. – Расскажи нам про еду. Что обычно ест житель Нью-Йорка?

Даже Мануэль Пас с улыбкой слушал, как Чарли с охотой отвечает на вопросы учителей и превозносит свою нью-йоркскую жизнь, выставляя ее куда более роскошной, чем на самом деле. Он рисовал образ успешного молодого писателя, который пользовался большим профессиональным и романтическим успехом. Разыгрывая роль местного героя, Чарли смотрел на густо нарумяненные женские лица с влажной помадой на губах, словно это была какая-то позабытая им традиционная особенность местного быта.

– И над чем же ты сейчас работаешь? – спросила приятно морщинистая миссис Хендерсон.

– На самом деле, – ответил Чарли, – я пытаюсь написать обо всем этом. Об Оливере. О нашем городе. Всю историю.

В комнате воцарилось молчание; Чарли ковырял вилкой рыхлый кусочек шампиньона.

– Ну ничего себе, – через некоторое время произнесла миссис Шумахер. – Не знаю, как у тебя хватает сил думать об этом каждый день. Ты, должно быть, очень храбрый мальчик.

Чарли пожал плечами.

– Все записывать, выплескивать на бумагу все свои мысли – это для меня единственный способ обрести какой-то контроль над миром. Хотя, разумеется, я понимаю, что, скорее всего, это иллюзия.

Дойл Диксон, сжав губы, с сочувствием смотрел на Чарли.

– Вообще-то, – сказал Чарли, – раз уж мы коснулись этой темы, я бы хотел задать кое-какие вопросы.

Он с трудом смог взглянуть на Мануэля Паса, чувствуя себя настоящим обманщиком. «Шляпа-то у тебя большая, а стада нету», – скажет ему этот старый техасец.

– Серьезно? – спросил Мануэль. – Интервью, что ли? Сделаешь меня знаменитым?

– Вряд ли. Но трудно вообразить историю Оливера без вашего участия. Вы определенно один из главных персонажей. Техасский рейнджер до мозга костей!

– Ха, тут не поспоришь, – ответил Мануэль.

– А как вообще становятся рейнджерами?

Последовала неловкая заминка. Биографический вопрос Чарли прервал поток болтовни за обеденным столом. Но Мануэль лишь откинулся на спинку стула, скрестил ноги и принял атавистическую позу техасского рассказчика – старика, что вспоминает годы юности, сидя в сумерках у костра.

– Мы, рейнджеры, любим говорить, что это призвание, все равно что в священники пойти, но я давно подозреваю, что мы в детстве просто насмотрелись сериала «Дымок из ствола».

После чего Мануэль кратко рассказал о своей жизни и признался, что вступление в ряды рейнджеров – этого легендарного отряда бойцов, который оборонял Западный Техас от вторжения, воровства и разбойничьих набегов, – теперь казалось ему нелепой детской мечтой.

– Люди хотят наркотиков, – сказал Мануэль. – Латиноамериканцы хотят лучшей жизни в Америке. А я просто поддерживаю порядок. Моя работа – следить, чтобы выполнялись законы, на которых настаивают сотни миллионов людей из северных штатов – людей, которые ничегошеньки не понимают в жизни здесь, возле границы. Я просто обычный чиновник с красивым названием.

Мануэль нахмурился, и на его лице отразилась вся печальная история его жизни. В последние годы, по мере того как пятнадцатое ноября становилось донным мусором, который выбрасывает на берег омерзительная волна, плещущаяся туда-сюда по континенту, жизнь Мануэля, и не только профессиональная, застопорилась. Ма рассказывала Чарли, что Лусинда Пас давно ушла от мужа.

– Но в то время ваша роль была куда значительнее, – заметил Чарли. – Вас все время показывали в новостях.

– В новостях… Ну, положим, это так. – Мануэль поморщился, ковырнул в зубах ногтем. – Девять с половиной лет, но как будто вся жизнь прошла, и в то же время как будто вчера.

– Верно, – сказала миссис Доусон. – Очень точно.

– Знаете, родители этих бедных ребят по-прежнему приходят ко мне, – продолжал Мануэль. – По нескольку раз в год наведываются. Главным образом чтобы поплакать передо мной, а не перед пустыми стенами. А я сижу и слушаю. Я все понимаю. Это как убийство Кеннеди. У людей в голове не укладывается, что такая трагедия случилась всего лишь из-за одного свихнувшегося парня. По правде, я чуть не бросил это дело. Раньше я считал, что нужен пытливый ум, какой-нибудь Шерлок Холмс, и тогда во всем можно будет разобраться. Но как подумаешь, что такие люди существуют, что, возможно, у некоторых вещей нет причины…

– Именно так, – сказала миссис Доусон. – Никакой причины! А вы знаете, что этот мальчик у меня учился?

– Учился? – переспросил Чарли.

– Да. И у миссис Хендерсон тоже. – Миссис Доусон указала на хмуро кивнувшую коллегу. – И кажется, твой Па тоже его учил, так ведь? На уроках живописи.

– Он… что? – Чарли хлопнул себя по плечу, словно его укусил комар.

– А, ну… – Миссис Доусон дотронулась до своих губ. – Может, я что-то путаю. В любом случае, все это было несколькими годами раньше, и кому бы могло такое в голову прийти? Что можно было сказать о таком мальчике? Бормочет что-то под нос, ходит сердитый. Я, к примеру, никогда не верила, что тут замешана политика. Он не был каким-то там борцом за свободу. Он был просто, я не знаю – где-то там.

– Должен сказать, – вмешался Мануэль, – что склонен с вами согласиться.

Последовала пауза, и Чарли почувствовал, как наэлектризован воздух в комнате, с каким напряжением Дойл и его бывшие подчиненные ждут продолжения. Мануэль приложил к губам два пальца, словно вдыхая из невидимой сигареты дым воспоминаний.

– Но я, наверное, как те родители. Честно, эта история по-прежнему иногда не дает мне спать по ночам. Все эти вопросы. Почему Эктор, почему именно тот кабинет, почему Редж Авалон. Или, например, с чего вдруг твой бедный брат находился там. Почему, почему, почему? Я это называю детективным зудом. Чем больше чешешь, тем сильнее свербит.

– Редж… – вздохнул Дойл. – Мне до сих пор даже имя его слышать трудно. Дорогой мой приятель.

Миссис Хендерсон провела рукой вдоль его позвоночника, и Чарли почувствовал, что игра в журналистику заканчивается. Следующие слова выпалил не предполагаемый писатель – а брат:

– Я всегда думал, что он там был из-за Ребекки. Тем вечером. Оливер, видимо, ее искал. Вы знаете, что они общались? Несколько раз. Какой-то проект делали. Ма никогда не рассказывала вам о тетради, которую я нашел?

– О тетради? – эхом отозвался Мануэль.

– Да, тетрадь, куда Оливер написал целую кучу – я бы назвал это любовными стихами. К Ребекке.

Мануэль кивнул, но, глядя на его отрешенное лицо, Чарли задумался, не оказалась ли эта тетрадь для него новостью. Рейнджер помолчал, посмотрел на Чарли, на учительниц.

– Эти вопросы, – наконец заговорил он, – возможно, им никогда не будет конца. Иногда я не понимаю, почему для нас еще важно это «почему». Но я, конечно, не отличаюсь от остальных. Я даже хуже. Я знаю, это бред, но когда я услышал про обследование на новом крутом аппарате и что с твоим братом работает миссис Страут… Мне же, по сути, больше не на что надеяться.

Миссис Шумахер часто задышала:

– Вы правда думаете, что они найдут, как с ним заговорить?

Чарли пожал плечами:

– Бывают же чудеса.

– Конечно, бывают, – сказал Дойл. – И кажется, одно чудо уже случилось.

– Да, кажется, – отозвался Чарли.

– Врачи сказали, какова вероятность? – спросила миссис Доусон.

– Вообще-то я не уверен, что врачам стоит доверять.

– Но они не сказали? Есть ли шанс? – вмешалась миссис Шумахер. – У этой Страут что-то получается?

– Честно, не имею понятия.

– Как вы думаете, что бы он сказал? – Миссис Шумахер говорила высоким голосом, словно против сильного ветра. – Я все думаю и думаю об этом.

– Мне тоже это интересно, – сказал Чарли.

В лице Мануэля что-то еле заметно дрогнуло.

– А как твоя Ма со всем этим справляется? – спросил он. – Я беспокоюсь за нее.

– О, не стоит.

– Может, ты и прав, – сказал Мануэль. – Но такая уж у меня теперь работа. Специалист по беспокойству.

– Ха!

– А что твой отец? – спросил Дойл. – Как он сейчас? По-прежнему работает в том новом отеле в Лахитас? Давно его не видел.

Чарли мотнул головой, словно ощутил во рту неприятный вкус.

– Послушай. – Тон Дойла наводил на мысль, что этот разговор был запланирован заранее. – Я могу представить, какие у вас с ним отношения. Но этот человек страдает.

С нами не общается. Мы о нем беспокоимся. Он не такой сильный, как ты или твоя мама.

– Это ну очень мягко сказано.

– Повидайся с ним, когда будешь готов, – сказал Дойл, поднимая вверх ладони.

– Это легче сказать, чем сделать.

Мануэль поскреб ножом тарелку.

– Ты, конечно, прав. – Он подался вперед, упер руки в колени. – Но вот тебе мой совет, Чарли, и заодно цитата для твоей книги. Семейные дела – это такая тайна, в которой ни один детектив, будь он хоть Шерлок Холмс, не разберется.

Глава пятнадцатая

– Где ты была вчера? – лениво спросил Чарли следующим утром на рассвете. – Кажется, ты пришла только – да – около полуночи.

– Пегги разрешила мне еще несколько часов посидеть с Оливером. Они так подобрели ко мне в последнее время. Все эти медсестры и врачи хотят проникнуть в ореол его славы. Некрасивое поведение, но таковы уж люди.

Усталость Чарли не помешала ему заметить, что слова «некрасивое поведение» были камнем в его огород, но помешала дать матери отпор. Почти всю ночь он провел, наблюдая, как голубой квадратик лунного сияния перемещается по дешевой гипсокартонной стене, высвечивая нежные трещинки и абсолютно неподвижного скорпиона. Старое покрывало навахо пахло камфорными шариками. Мозг Чарли превратился в чудовищную машину, которая стучала, скрипела, сотрясалась, не в силах обработать информацию от миссис Доусон. Эктор был учеником отца? Даже сейчас, сидя за кухонным столом, Чарли пытался придумать, как сообщить об этом Ма. Но, казалось, в этом не совсем понятном уравнении новая переменная отсылала к чему-то, о чем мать и сын никогда не говорили.

Ма уставилась в тарелку, принялась дробить ядро ореха.

– Эй, а где твои очки? Я думала, ты теперь очки носишь.

– Ой, да! Спасибо. Забыл надеть.

На самом деле Чарли не нужны были очки, которые он теперь взял со своего ящика-тумбочки. Он был только самую малость близорук. В его бруклинской жизни очки часто неделями лежали на старом стеллаже. Чарли понимал, что мать догадывается об истинном их назначении: черепаховая оправа придавала ему солидно-профессорский вид.

– Какие планы на сегодня? – спросила Ма. – Надеюсь, ты ездишь осторожно. И надеюсь, ты не решишь, что я тебя – как ты там говорил? – а, инфантилизирую. Я тебя не инфантилизирую, когда говорю, что мне совсем не нравятся твои катания на этом нелепом мотоцикле.

– Вообще-то сегодня я, наверное, тоже прокачусь.

– Да?

Накануне вечером Чарли выключил свой телефон и сунул его в ящик, но теперь он представлял, как многочисленные звонки Джимми Джордано перенаправляются на голосовую почту, как этот человек, сидя в своем унылом бруклинском офисе, разрабатывает свой план Б. Чарли сглотнул, кивнул, гадая, сможет ли он правда сделать то, что задумал.

В детские годы Чарли Лахитас был резиденцией подлинной национальной знаменитости: мэра этого городка, Достопочтенного Клея Генри, козла, который пил пиво. «Козел – любитель пива!» – друзья Чарли по колледжу всегда произносили эту фразу на первый или второй день знакомства. Эта история с ее простонародным деревенским обаянием отлично шла за ужином в элегантной Новой Англии. «Богом клянусь, это чистая правда!» – говорил Чарли, для пущего эффекта добавляя в речь немного техасских интонаций. Чарли замалчивал один печальный факт: жители городка могли выбрать в мэры козла-алкоголика, потому что формально это был уже не город, а поселение без официального статуса. Основным экономическим ресурсом этого полумертвого поселка были бутылки пива, которые туристы покупали на торговом посту, чтобы напоить шатающегося, мучимого газами Клея Генри, а затем отправиться в парк. Но Чарли много лет не бывал в Лахитас, и теперь, несмотря на предупреждения Ма, он не мог поверить своим глазам.

Как множество мексиканских магазинчиков и целый латиноамериканский квартал в Блиссе, улицы в Лахитас были полностью стерты с лица земли. Там, где раньше стоял загончик Клея Генри, теперь был аккуратный кактусовый сад. А на другой стороне улицы – удивительное, фантастическое зрелище. За вытравленной лазером вывеской со словами «ГОЛЬФ-КЛУБ ЛАХИТАС» располагался комплекс, оформленный как старое поселение Дикого Запада; там был банк с рекламой техасских украшений, кораль с хлорированной водой, салун с маятниковыми дверями. Нечто вроде техасского тематического парка.

Па, думал Чарли. Как велела ему Ма перед первым посещением четвертой койки, Чарли постарался представить себе самое худшее. Щеки с лопнувшими сосудами, дряблую кожу, часто моргающие красные глаза. Но единственный образ отца, который Чарли удавалось вспомнить, происходил из их последней встречи в Марфе, в этом заваленном бутылками и консервными банками хранилище печалей, которое Па называл «новый дом»; они прощались у порога, и отец ерошил свои неопрятные космы.

– Что я хочу тебе сказать? – произнес тогда Па. – Единственное, что я хочу сказать: даю слово. Есть еще порох в старой пороховнице, правда же? Мне просто надо понять, как вернуться к…

– К чему? – спросил Чарли.

– Не знаю. К тебе. Ко всем вам.

– Удачи в этом. – Последние слова, которые Чарли сказал отцу.

Прошло шесть лет, и теперь Чарли выпрямил спину, собираясь с силами, чтобы изображать ложную самоуверенность. Он зашел в главный вход самого большого здания – имитации старого техасского борделя, с массой красного дерева и витражей в лобби; в таких декорациях карточный игрок спускает свой выигрыш в каком-нибудь голливудском вестерне. Пахло моющими средствами и свежей штукатуркой. Автоматическое пианино громко отстукивало кабацкие мелодии, но, за исключением уборщика в комбинезоне, моющего сверкающий мраморный пол, в лобби было пусто.

– Чарли.

Чарли знал, что Па надо искать за стойкой администратора, но человек, который окликнул его по имени, не был его отцом. Это был никто, один из этих взаимозаменяемых мужчин, каких можно увидеть возле реабилитационных клиник: жилистые тела, расстроенные нервы, лица, которые выпивка и курение превратили в единообразные блестящие, шероховатые маски. Чарли подошел ближе; чтобы убедиться, ему нужно было хорошо разглядеть глаза Па. В конце концов, это были глаза самого Чарли, пусть и затуманенные. Он смотрел в отражение собственных глаз в стоялой дождевой воде.

– Па…

Волосы покинули папин затылок и основали колонии на его шее и подбородке. Этот бедствующий незнакомец, этот сомнамбулический пьяница с серыми, как у Чарли, глазами стоял за стойкой неподвижно, как статуя. А потом, словно забыв об этом препятствии, он ринулся к Чарли и стукнулся ребрами о мраморную столешницу. Этот человек казался таким хрупким, что Чарли ожидал услышать стук костей. Автоматическое пианино на мгновение замолкло, а потом с каким-то водевильным безумием заиграло «Полет шмеля» в такт колотящемуся сердцу Чарли.

– Да, вот и я, – сказал он.

Теперь их разделяло всего несколько шагов. Па. Тот самый человек, которого Чарли поносил, по которому тосковал, которого считал мертвым, теперь просто стоял здесь – обыкновенный потасканный мужчина, одетый в рабочую униформу с лиловым воротником. Это был просто еще один момент жизни, и его заурядность показалась Чарли особенно страшной.

– Ма сказала мне, что ты вернулся, – сказал Па.

– Сказала?

Всего одна фраза, а Чарли уже был разочарован. Он приехал сюда в роли почтительного сына своей матери, готовясь выставить перед отцом стену презрения, возводить которую его научила мать. А теперь получается, что она сама же эту стену сломала?

– Как ты? – спросил Па.

– Да нормально.

Чарли скрестил руки на груди, обхватил себя, словно демонстрируя, как ему пришлось стать отцом самому себе. Улыбка, которую Па пытался изобразить на своем исхудалом лице, продержалась недолго.

– Чарли. Господи. Ты. Так здорово выглядишь. Взрослый. Красивый.

– Что за чертовщина тут творится? – спросил Чарли. – Что это за место?

– Ты о чем?

– В последний раз, когда я сюда приезжал, тут жило полтора человека. А теперь – вуаля! – тут Диснейленд. И где старина Клей Генри?

– Козел?

Па почесал заплатку своей лысины с виноватым видом, словно, конечно же, сыну нужно было показать старого мэра, а он, отец, не смог этого предвидеть.

– И что за идиотская музыка? Эм-м, послушай… можно мы найдем какое-нибудь место потише, чтобы поговорить? Всего несколько минут? Это важно.

Па на секунду задумался. Бросил вороватый взгляд на женщину в подсобном помещении, которая что-то печатала на компьютере. Потом, словно зарегистрировав нового постояльца, деловой походкой подошел к стойке, схватил ключ и сжал его в трясущемся кулаке.

Па молча провел Чарли вверх по роскошной деревянной лестнице, а затем по коридору с обтянутыми бархатом стенами к двери с табличкой «Номер люкс рейнджера Уоллеса». Внутри Чарли увидел безликий гостиничный номер с небольшими вкраплениями «техасских» элементов: на журнальном столике – бронзовая статуэтка ковбоя верхом на вздыбленном мустанге, над окошечком в ванной – гипсовый бычий череп. Двойные двери вели на террасу, откуда открывался вид на невероятные зеленые холмы поля для гольфа. Вдалеке помахивал клюшкой мужчина в стереотипном беретике с козырьком.

– Но серьезно. – Чарли обернулся. Па стоял в сумраке комнаты, сцепив руки. – Это место…

– Какой-то телемагнат скупил целый город и все это понастроил.

– Телемагнат, которому ты верно служишь.

Па неловко передернул плечами, словно ему мешала дурацкая накрахмаленная рубашка, которую его вынуждали носить.

– Поверь, я искал другую работу. Но, кажется, такое место – все, чего я заслуживаю.

Чарли почувствовал, как сжимаются его легкие. Действительно ли Па не заслуживал большего, или просто разыгрывал покаяние? Однако Чарли понимал: он сам заслуживал именно этой сцены, раз нарушил шестилетнее молчание для того, чтобы занять у отца денег. Он шагнул с террасы в комнату.

– Ты не волнуйся, я не буду истерить. – Чарли очень хотел, чтобы начал истерить отец. – Я приехал, чтобы задать тебе один вопрос.

– Один вопрос, – сказал отец.

– Именно. Про Эктора Эспину.

Па принялся быстро, ошалело мотать головой.

– Он был твоим учеником.

– Что?

– Пожалуйста, не прикидывайся тупым. Я только об одном прошу, чтобы ты ответил мне честно. Я знаю, что он был твоим учеником. Мне миссис Доусон сказала.

– Миссис Доусон? Зачем ты разговаривал с миссис Доусон?

– Почему ты нам не рассказал?

На лбу у Па проступили капельки пота. Даже когда их разделяло несколько шагов, Чарли чувствовал исходящий из пор отца знакомый ядовитый запах никотина и этилового спирта.

– Да что я мог рассказать? – ответил Па. – Я это ничтожество почти не знал. А мог бы убить этого парня собственными руками, прежде чем стало слишком поздно.

– Ага, понятно. Ты ничего не знаешь. Какая неожиданность! Джед Лавинг абсолютно ничего не знает.

Плечи у Па теперь были совсем худосочными, но все же он смог пожать ими в знакомой Чарли манере – словно говоря: «Да что тут поделаешь».

– Он был просто очередной странный парень у меня на уроке. Таких, как он, полно было на моих занятиях, Чарли. За все годы у меня таких ребят было немало.

– Ясно, – ответил Чарли.

Па стало трясти сильнее; Чарли показалось, что, если прислушаться, можно услышать, как гремят его кости, словно зерна в высохшем гранате.

– Давай попробуем начать все заново. – сказал Па. – Давай попробуем поговорить. Я имею в виду, по-настоящему поговорить. Выскажи все, о чем ты думаешь. Не важно что.

Отец всегда был человеком, который вечно кивает. Чарли стал человеком, который мотает головой.

– Я все еще твой отец, – сказал Па.

– Я бы не был так уверен.

Чарли отвернулся, взял статуэтку в виде ковбоя на мустанге и взвесил ее в руке, словно хотел шарахнуть по голове этого незнакомца, который носил испуганное лицо его отца, и тем самым освободить их обоих от этого мучительного разговора.

– Чарли…

– Мой отец тяжело болел и не мог жить с нами. – Эту фразу Чарли говорил множеству чужих людей; из десятков фильмов и книг он усвоил, что эту ложь все ожидали услышать от такого разозленного, покинутого молодого человека, как он. – А потом он умер.

Чарли чувствовал, как в нем с новой силой разгорается праведный гнев, зарождается вопль подросткового монстра, которого он вынашивал все эти безмолвные годы домашнего обучения, все эти годы, что Оливер провел на четвертой койке, все эти годы, за которые отец ни разу не сказал Ма: «Это неправильно, так больше продолжаться не может». Чарли не хотел произносить последовавшие слова, но они вырвались сами.

– Как мог ты докатиться до такого? И ни разу, ни разу не попытаться поговорить со мной? За годы. Годы! Тебе не интересно, где я жил? Что я делал? Тебе не интересно, что происходит с Оливером? Что происходит сейчас?

Па кивнул, почему-то немного оживившись, словно Чарли только что в чем-то признался.

– Конечно, мне было интересно, – ответил он. – Но ты не стал бы со мной говорить.

– Я не стал бы с тобой говорить? Кажется, ты немного перепутал.

– Ладно. Ты прав.

– Я никогда не знал своего отца.

– Ладно.

– Да ё-мое.

И Чарли прошел в ванную, чтобы немного отдышаться в ее стерильной тесноте. Вскоре в дверном проеме возникла призрачная фигура отца.

– Послушай, – произнес Па, и Чарли ждал, по-настоящему ждал продолжения.

Но после нескольких напряженных, безмолвных секунд Чарли опустился на крышку унитаза.

– По крайней мере, мой отец преподал мне один хороший урок, – сказал Чарли. – От нашей семьи надо бежать как можно скорее.

К удивлению Чарли, отец поднял указательный палец, протянул его в ванную и ткнул им себе в грудь.

– Это я все испортил. Я все порчу. Я. Я. Когда-нибудь ты поймешь. Твоя мать сделала все, что в ее силах.

– Ты не имеешь ни малейшего понятия, о чем сейчас говоришь.

– Думаю, все-таки имею.

– Я серьезно говорю. – Чарли теперь тоже била дрожь, словно отцовская белая горячка была генетическим заболеванием. – Почему этот чужой дядя рассуждает о моей семье так, будто знает нас? Я его не узнаю. Все, что в ее силах? А ты знал, что Ма никогда не обращалась за сторонней консультацией по поводу Оливера? Тебе когда-нибудь приходило в голову, что это чудо, о котором все твердят, – всего лишь обследование, которое никто не потрудился сделать еще много лет назад? Мы похоронили его. Мама, мы все.

– Что-что мы сделали?

– То, что я сказал. Но, возможно, Ма наверняка поступила бы иначе, будь у нее муж.

Па с силой прижал ладони к глубоко запавшим глазам. Несколькими месяцами ранее Чарли видел в новостях сюжет о девяностолетнем нацисте, которого привлекли к суду за преступления, совершенные семьдесят лет назад. Тогда Чарли одновременно думал: «Так ему и надо» и «Дайте старику умереть спокойно».

– Прости, – сказал Па.

– Ага, ну конечно. Кредо Джеда Лавинга: когда злишься, проси прощения. Пожалуйста, Па. Оставь. Оставь меня в покое.

– Оставить тебя в покое? Разве не ты ко мне приехал?

– Мне нужно побыть одному. Правда. Очень, очень, очень нужно.

Па пожал плечами, задрав их еще сильнее.

– Ладно, – сказал он. – Если ты этого хочешь.

– Если ты этого хочешь, – фыркнул Чарли. – Напечатай это на своей визитке. Прикажи выбить на надгробии.

Чарли закрыл глаза и через мгновение услышал осторожные шаги Па, щелчок закрываемой двери. Наконец младший Лавинг вышел из ванной, побродил по «номеру люкс рейнджера Уоллеса», немного постоял на фешенебельном балконе, вглядываясь в бурые древние горы, окаймленные зелеными полями – несколькими акрами уэльского вереска, перевезенного в великую пустыню Чиуауа.

Снова сев на «сузуки», Чарли дробил колесами асфальт; горячий ветер кричал ему в лицо. Он подумал было вернуться в Лахитас, и от его сомнений «сузуки» задрожал и опасно накренился набок. Но Чарли вернул ему равновесие и снова набрал скорость. И отправился в долгий путь до дома.

Этот эпизод неделями не шел у него из головы. Может быть, думал Чарли, книгу стоит начать не с вечера пятнадцатого ноября, а вот с чего: непутевый сын идет через перекати-поле по улицам родного города. Конечно, все покажется ему словно уменьшенным; Чарли знал, что город, лишенный экономического рычага в виде школы, переживает тяжелые времена. Молодой человек из мегаполиса увидит, что эпицентр его детской вселенной теперь стал всего лишь еще одним поселком, чахнущим на высоких равнинах.

Но тут Чарли осознал, что к внушительному списку ошибок его воображения придется добавить еще один пункт. Пока «сузуки» в пыли ехал вперед, Чарли начал понимать, что Блисс не просто уменьшился. Наполовину заколоченная главная улица, какой Чарли ее помнил, под суровостью солнца и ветра уже почти превратилась в нечто вроде всех этих шахтерских поселений, мириад городов-призраков, испещривших пустыню. «Пироги Блисса» теперь представляли собой огромную консервную банку с точечками ржавчины и листами фанеры вместо окон. Фасад второго и последнего блисского предприятия – фабрики «Сделано в Техасе!», которая когда-то выпускала пошлые сувениры в стиле Старого Запада, – прогнулся внутрь; стены его посерели и покосились. Чарли сбавил скорость, заметив какое-то движение внутри. Это оказалось семейство пекари, диких свиней Западного Техаса, – попытка этого края предложить свой архетип уродства. Их клыкастые аналоподобные вытянутые морды ворошили керамические осколки, которые усеивали прогнивший пол.

Это был город, выстроенный поколениями его предков. Двадцать с чем-то зданий на главной улице служили декорациями легендарным событиям, древней любви и соперничеству, которые сформировали Чарли и его брата, – во всяком случае, их унаследованные от отца половины. Но теперь из живых обитателей Блисса Чарли смог обнаружить только свиней и парочку хохлатых кукушек, зигзагами скачущих по трещинам асфальта, словно они только что вернулись после долгого отсутствия и немного обезумели от горя.

Чарли был не в силах осуществить задуманное; он не спешился, чтобы совершить мифическую прогулку по городу. Он ехал вперед, так медленно, как только мог ехать, не теряя равновесия. И наконец, вот и она – красно-кирпичная кожура муниципальной школы Блисса. Все фрагменты окон были аккуратно перебиты, западный угол крыши просел, словно после авианалета. Чарли мог разглядеть кусочек стадиона «Блисских ягуаров». По центральной линии – высокая сухая трава. Флагшток получил удар в живот и сложился вдвое. О цветах, венках и записочках, когда-то висевших на проржавленных воротах, напоминали только маленькие обрывки проволоки, валявшиеся на земле, и выцветший ламинированный лист бумаги со строчками из английской версии «Бесаме мучо» – песни, которую театральный кружок мистера Авалона так и не смог исполнить в тот вечер: «О, мой дорогой, если ты покинешь меня, мое сердечко, выпрыгнув из груди, полетит вслед за тобой и жизнь моя прервется». Чтобы прикончить город, хватило всего лишь одного спятившего парня.

Прав был Мануэль Пас: ужас был абсолютным, невозможным. Кто-то должен за него ответить. Кого-то надо заставить поплатиться. Однако же Чарли хорошо усвоил историю Техаса. Он думал о древних племенах могольонов, апачей, команчей, об испанцах и мексиканцах, о тысячах людей, которые погибали на четвереньках, ползком пробираясь в Америку. Обо всех этих людях, сокрушенных историей. О его собственных предках, которые пытались установить человеческое время в бесконечности пустыни, которая так быстро смела их с лица земли.

С запада поднялся ветер, в воздух взмыло призрачное облако пыли и накрыло Блисс, содрав еще несколько крошек с фасадов на главной улице. Затем пыль устремилась вверх, в непорочную голубизну, и растворилась в пустоте на востоке.

Глава шестнадцатая

Вернувшись в «Звезду пустыни», Чарли целый час прятался от матери в туалете; его ноги затекли, пока он сидел на унитазе. Сейчас он был не в силах находиться рядом с Ма ни минуты.

Сидя над прохладной фаянсовой чашей, Чарли думал об отце, каким тот был очень давно. О тяжелом шарканье его ботинок, гнавшемся за ним по грунтовой дороге Зайенс-Пасчерз. О мозолистой увесистости его рук в пятнах чернил. Они вместе на родео в Эль-Пасо в «чисто мужской компании», Па извлекает брызги коровьего навоза из сырного соуса Чарли. Па изображает свистящий звук падающего снаряда, его пальцы движутся к Чарли, который лежит в кровати.

«Все сюжеты „Западного канона“ так или иначе повествуют об утрате рая», – сказал однажды профессор Уайтерс на курсе «Шедевры английской литературы» в колледже Торо. «Но разве изгнание из райского сада не является метафорой? – спросил Чарли. – Того, что все мы чувствуем, будто утратили что-то из детства; то бездумное, невинное состояние, в котором пребывали до того, как поумнели?» Разумеется, Чарли сознавал, что жизнь Лавингов до была вовсе не раем, но ему казалось, что теперь они утратили и идею рая, идею той семьи, какой они могли бы быть. Семьи, намеком на которую была пачка собранных денег на ярмарке у школы, восторженная темнота сочиненных вместе с братом историй, головокружительный вид, как-то раз открывшийся Лавингам с вершин водопада, чья известняковая рамка казалась дверью в совершенно другую страну. В тот вечер умерли не только те пять человек. Когда Чарли было тринадцать, на школьном балу Эктор Эспина убил иное будущее, которое могло бы принадлежать им. Десять лет прошло, а как Чарли ни старался, он был точно таким же, как и в первые дни после, – рассерженным сыном, который каждый день сопровождал мать в приют Крокетта, не произнося ни слова. Что изменилось? Только дата.

Как объяснить внезапное решение, которое Чарли принял, сидя на унитазе? Даже тогда он знал, что оправдания ему нет. Но впереди маячили невыносимые часы и дни в обществе родных, непомерная тяжесть взаимных долгов, которые они никогда не смогли бы выплатить. Почему? «Детективный зуд», вопрос, что стучал в стенки каждого дня, который проживал Чарли, Ма, весь город. Не было способа распахнуть эту дверь, поэтому некоторые, заслыша шум, начинали кричать, другие пытались с ним разговаривать. Чарли запер дверь на замок, заткнул уши, притворился, что не слышит. Но стук периодически возникал – громко, потом тихо, потом его не было, потом он опять звучал громко; невозможно было его не замечать. Чарли думал о грядущем обследовании в Эль-Пасо. Думал обо всем, что по-прежнему не знал, но мог бы знать. Многое после возвращения казалось ему невыносимым, но ужаснее всего была эта надежда. Голос брата где-то рядом, готовый вот-вот ответить на этот стук. Надежда. Чарли наблюдал, как мать потратила внутри нее десять лет, и теперь он вновь решил изгнать из своей жизни это слово.

Спустя несколько часов Чарли находился в своем нежилом подвале, разглядывая мрачную картину в тусклом свете керосинового фонаря. Вид лихорадочных, сбивчивых заметок, нацарапанных на бумаге для принтера и раскиданных по полу, наводил на мысль, будто Чарли забил свою рукопись до смерти. С сумкой на плече Чарли долго стоял там, стараясь запомнить все, что видит. Он словно специально оставил для себя небольшую деморализующую метафору: на полу лежал затоптанный и присыпанный пеплом листок со словами «ГОВОРИ ПРАВДУ!».

– Вот и все, крошка. – Чарли по-прежнему иногда ловил себя на том, что в некоторые мрачные мгновения обращается к мопсу. Он подумал об Эдвине, что теперь с Ребеккой на Восьмой улице, обо всех ответах, которые навсегда останутся ему недоступны. Теплое продолговатое тельце Эдвины лежало возле его ног, свернувшись калачиком, всю нью-йоркскую зиму.

– Конец, – произнес он вслух и постарался поверить в это.

«Дорогая мама, – начал он писать на вырванном из тетради листке, – думаю, мы оба понимаем, что текущее положение дел не подходит ни тебе, ни мне».

Но в таком зачине Чарли увидел пассивную агрессию, к тому же с эдиповым оттенком. Он скомкал бумагу.

«Дорогая мама, я понял, что для меня невозможно оставаться самим собой в этом месте, где прошлое с его ужасами и смятением опутывает меня, точно паутина, не давая пошевельнуться. Понимаю, как эгоистично это звучит».

Достаточно искренне, но и правда эгоистично. Чарли представил на полях красную пометку почерком Лукаса Леви: «Слишком вычурно». «Неужели, – подумал Чарли, – я не состоянии написать даже прощальную записку?»

Дорогая Ма.

Думаю, ты не удивишься, узнав, что я не смог оставаться здесь больше ни дня и уехал. Когда-нибудь я свяжусь с тобой. Я буду думать о тебе и об Оливере каждую минуту каждого дня.

С любовью,

Чарли.

Он видел, что и эта записка вышла неудачной, но все же пошел в дом матери и магнитиком прикрепил листок к холодильнику, словно последнее сочинение по программе домашнего обучения. Только одна мысль утешала Чарли: наконец он сделал это. Своей запиской он окончательно разобьет материнское сердце, покончит с надеждой, будто когда-нибудь он станет таким сыном, какой ей нужен. Тук-тук-тук: мысли Чарли снова устремились к тому, что может случиться, к следующему обследованию, новым обследованиям. Нет. Он заново убедил себя, что должен уехать.

В пять тридцать утра, с рюкзаком, где лежала его старая подростковая одежда, тетрадь Оливера и сто сорок два доллара – все его состояние, – Чарли оставил на подъездной дорожке «сузуки», вышел за пределы «Звезды пустыни» и направился к грохочущей фурами трассе 28. Рассвет только что начал гасить фары проезжавших машин, и, как раз когда Чарли достиг полоски асфальта, солнце взобралось на горизонт, выбросив свою длинную тень на запад, в мягкую, окутанную бензиновой дымкой красноту. Чарли перешел на другую сторону, которая воплощала древний миф о перерождении и преображении, – там, где дорога вела на запад. Подобно тысячам невезучих поэтов до него, Чарли поднял большой палец, указывая в сторону Тихого океана. В мечтах он смутно видел Сан-Франциско, несколько ночей в общежитии Христианского союза молодежи, работу барменом.

Но случилось то, что ничего не случилось. На дороге возникло очень многозначительное затишье. Чарли прождал пять минут, но машин не было. К востоку земля была идеально плоской, но к западу она дыбилась тревожными волнами – вторжениями южной оконечности Скалистых гор. С одного из дальних холмов ему мигнула фарами едущая на восток машина. Со своей сверхъестественной чуткостью к знакам и приметам, Чарли опустил большой палец и принял решение: поставить окончательную точку в грустной концовке своей юности. А может, он искал способ отложить свой преступный эгоистичный план. В восемь шагов Чарли пересек дорогу и снова поднял большой палец, теперь указывая на восток.

Через пятнадцать минут и одну очень странную беседу – о полигамии с водителем грузовика, носившим неожиданное имя Франсуа, – Чарли стоял всего в паре сотен футов от четвертой койки, в дальнем конце парковки. Потребуется всего несколько минут, сказал он себе, – а через полчаса он уже будет на пути в неведомое будущее. Чарли дернул на себя заднюю дверь.

Внутри – все те же стерильные коридоры, по которым он когда-то ежедневно ходил с Ма. Его шаги следовали за зеленоватыми отблесками флуоресцентных трубок. На случай, если его заметит Донни Франко или кто-нибудь еще из ночных дежурных, Чарли постарался сделать свою походку одновременно быстрой, целеустремленной и беспечной; с уверенным видом он вошел в палату, а потом остановился, чтобы отдышаться. Кровать стояла за углом, и, чтобы не пасть духом при виде мрачной, скрюченной фигуры, Чарли приготовился выполнить свое намерение – то же самое, какое пытался осуществить в квартире Ребекки несколько недель назад. Из рюкзака он извлек предмет, тяжким грузом висевший на нем в последние годы. Чарли собирался всего лишь положить тетрадь на тумбочку, возможно, сказать брату пару слов, а потом уйти.

Если бы Чарли попросили выбрать одно слово, которое лучше всего описывает его существование на этой планете, у него не возникло бы затруднений: однако. История Чарли Лавинга, чувствовал он, была не чем иным, как двадцатью тремя годами сплошного однако; его намерения и реальность постоянно накладывались друг на друга, и размытая картинка никогда не обретала четкость. А вот и последнее однако: из своего укрытия Чарли услышал нечто удивительное. Высокий механический голос, интонациями похожий на записанное обращение политика, который выступает с хорошими новостями. Автоматический голос, произносящий слово «Да». Выглянув из-за угла, Чарли обнаружил, что над четвертой койкой склонилась покрытая цветочным узором фигура Марго Страут.

– Марго?

На этот раз женщина так вздрогнула, что чуть не свалилась с табуретки. Марго покачивалась из стороны в сторону, и ее глаза казались не просто испуганными – они казались чуть сумасшедшими и странно обнаженными. Впервые Чарли видел ее лицо без слоя косметики. Неприукрашенная, Марго выглядела почти мужеподобной. Над кроватью был установлен сенсорный экран на поворотной консоли.

– Чарли… Опять так рано. Даже очень рано. Сколько сейчас, шесть? Мне не спалось, и я подумала, что лучше уж делом займусь.

Желая избежать вопросов Марго о том, что он здесь делает в такой час, и надеясь отвлечь ее внимание от тетради, которую он теперь засовывал обратно в рюкзак, Чарли спросил:

– Что это за странный механический звук?

Марго и Чарли удивительно долго смотрели друг на друга. Судя по всему, слез Чарли в их прошлую встречу оказалось достаточно, чтобы Марго отнесла его к категории «дорогой мой мальчик». Теперь эта женщина улыбнулась, щелкнула пальцами, протянула Чарли руку для пожатия. Он повиновался.

– Сегодня я собиралась сказать вам обоим.

– Что сказать?

– Чарли, милый мой, – сказала она, коснувшись его щеки и часто-часто моргая.

– Простите?

– Похоже, я наконец-то немного продвинулась. – Казалось, Марго специально использует негромкое слово, с удовольствием скрывая то, что стоит за ним.

– Но вы же не хотите сказать, что…

Чарли умолк, чувствуя одновременно и страшную тяжесть, и гелиевую легкость, которые содержались во второй части его незаконченной фразы.

– Как я говорила, – сказала Марго, – с такими черепными травмами, как у Оливера, обычно что-то можно обнаружить на шее и выше. – Губы Марго чуть изогнулись, предвещая хитрый многозначительный взгляд. – Но потом я решила прислушаться к твоей матери. Стала проверять руки, как она всегда предлагала.

– Его руки.

– Если точнее, левую кисть. Тенарные мышцы. Маленький клубок между большим пальцем и запястьем.

Чарли пощупал собственные тенарные мышцы, словно ища пульс.

– Сначала казалось, что там такая же дрожь, как и везде. Просто непроизвольные мышечные сокращения. Но, вероятно, было что-то еще. Странное, но произвольное движение – такое учишься улавливать шестым чувством. Ну, я продолжала разбираться. Целый день. Разбиралась и проверяла нейронные реакции на ЭЭГ. – Она указала на маленькие наклейки с проводочками, которые превращали череп Оливера в электронную Медузу Горгону. – Конечно, сами по себе эти данные мало что дают, но когда я сопоставила их с тем, что начала чувствовать…

– Чувствовать что?

– Вот здесь, – сказала Марго и притянула руку Чарли к Оливеру.

За последние недели Чарли много смотрел на блуждающий взгляд брата, на его вечно жующую челюсть, на кожу почти желтушного цвета. Чарли пользовался приобретенными в подростковые годы навыками, успевая разглядеть лицо брата урывками, за доли секунды. По вечерам, когда Ма перед уходом целовала Оливера в лоб, Чарли лишь похлопывал его по плечу. Но теперь, когда Марго положила пальцы Чарли на ладонь Оливера, он не стал сопротивляться. Он чувствовал запах кофе в дыхании Марго, видел поры на ее носу, влажность вокруг ее глаз – все эти неловкие интимные детали.

– Вот так, чувствуешь эту мышцу?

Но сперва Чарли почувствовал вовсе не мышцу, о которой говорила Марго. Он почувствовал – и это его ошеломило – телесную реальность руки Оливера в своей руке. Это была самая обычная рука, такая же, как все те мужские руки, которые Чарли сжимал в карманах пальто, выходя из какой-нибудь нью-гэмпширской или нью-йоркской забегаловки. Вместо того чтобы нащупать под кожей Оливера какое-то слабое движение, Чарли еще раз убедился в собственной неправильности, почувствовал, что все его книги, все его писательство и его выдумки были ложными. Вся его работа казалась ничтожной в сравнении с влажной, теплой истиной руки его брата.

– Я что-то не уверен… Что я должен найти?

– У меня тоже не сразу получилось. Но если ты посидишь так, подержишь пальцы вот здесь и перестанешь обращать внимание на дрожь… Вот… Оно там.

А затем Марго повернулась к четвертой койке и спросила:

– Ведь так, Оливер?

И словно цепляясь за скалу, чтобы не соскользнуть в пропасть, Чарли вонзил пальцы в грубую поверхность Оливеровой руки.

– Как и раньше, – услышал он голос Марго. – Два раза – это «да».

И тогда соединение рук словно превратилось в живой провод, ударивший по Чарли. Он выронил руку Оливера, схватил свою собственную, прижал к груди. В пальцах Чарли оставалась память о быстрой сдвоенной пульсации. Он все еще чувствовал ее, словно и теперь еще тенарные мышцы Оливера все еще трепетали возле его руки.

– И он может…

– Кажется, он отлично все понимает.

Теперь Марго приступила к финальной части своего сеанса технологического колдовства. Она возобновила работу, которой занималась до того, как Чарли отвлек ее: повернула к кровати сенсорный монитор, разделенный надвое. Слева на сочно-зеленом поле было написано слово «ДА», справа, на красном фоне, – слово «НЕТ».

– Когда на ЭЭГ волна резко идет вверх и его мышцы сокращаются дважды, я нажимаю его рукой на «да», а когда мышцы сокращаются один раз, он с моей помощью нажимает «нет».

Чарли тяжело дышал широко открытым ртом.

– Оливер, – сказала Марго, – ты знаешь, кто стоит здесь рядом со мной?

– Подождите…

Обернувшись, Марго бросила на Чарли недовольный взгляд – а может, то было обычное выражение ее обвисшего лица? Она резко крутанулась обратно и снова стала смотреть на монитор, указывая на экран свободной рукой.

– Вот так, – сказала она и поднесла безвольные пальцы Оливера к зеленой части экрана.

– Да, – сказал бодрый компьютерный голос.

– Хочешь поздороваться с братом? – спросила Марго.

– Да, – ответил механический голос.

В наступившей тишине Чарли споткнулся о свой рюкзак и едва не упал в постель брата.

– Оливер… – сказал он. Или не сказал. Чарли с трудом мог сформировать это имя из воздуха.

– Да, – отозвался компьютер.

– Ты и правда меня слышишь?

– Да.

– И все еще, там, внутри, все еще… – Чарли не знал, как закончить свой вопрос.

– Да.

Лишь через двадцать минут Чарли смог немного прийти в себя и вспомнить, зачем приехал в приют Крокетта так рано утром.

– Послушай, – прервала канонаду его вопросов Марго. – Может быть, нам стоит позвонить вашей Ма? Я думаю, ей будет интересно тоже порасспрашивать твоего брата.

Чарли бешено закивал в ответ и неуклюже вытащил из кармана мобильный.

– Ма? – сказал Чарли в телефон. – Ма?

– Чарли? Ты где? Что происходит?

Позже Чарли не сможет вспомнить, как он все это объяснил; в то время все его мысли были поглощены разговором с братом – первым за десять лет. Нет, не первым разговором, но первым настоящим диалогом.

«Да», – слышал Чарли; так говорил Оливер с помощью мышц левой руки, с помощью Марго Страут, с помощью идиотского жизнерадостного компьютера.

– Ты правда понимаешь каждое слово? – спрашивал Чарли.

– Да.

– Я… Что могу я тебя спросить? Что мне сказать тебе?

– Да.

– Ха-ха-ха!

В глазах Чарли стояли слезы, фразы порождали новые фразы.

«И все это время ты все понимал? Ты думал, что никто об этом не узнает? Ты знаешь, что у Ребекки все хорошо? Я виделся с ней – она скучает по тебе, она никогда не сможет оправиться, ты же, наверное, понимаешь это?»

– Да, – отвечал компьютерный голос.

Но не всегда звучало «Да» – после некоторых вопросов Марго подводила руку брата к красной части экрана, чтобы ответить «Нет».

«Тебе очень больно?» – «Нет». – «Мы сделали все, чтобы тебе было удобно?» – «Нет». – «Кровать неудобная?» – «Нет». – «А, значит, окно? Хочешь, чтоб его открыли?» – «Да».

После всех этих лет Чарли понимал, что его вопросы были неполноценными. Из-за односложных ответов Чарли не мог придумать, как задать правильный вопрос. Но открыв окно и тем самым позволив Оливеру вдохнуть свежего воздуха – возможно, впервые за десять лет, – Чарли понял: отвечал ли механический голос «да» или «нет», заданный вопрос оставался неизменным.

Да. Хотя Чарли никогда и не обсуждал этого с матерью, он всегда был твердо уверен: если это окажется правдой, если в теле Оливера еще отчасти осталось сознание, то единственным ответом его несчастнейшей жизни будет «Нет». И все же «Да». Все отчаяние Чарли, все его нереализованные амбиции, все, что казалось ему невыносимым, – какое все это имело значение, когда Оливер, в самой ограниченной жизненной форме, по-прежнему дважды сокращал тенарные мышцы, чтобы сказать «да»?

– Что ты такое говоришь мне? – спрашивала по телефону Ма снова и снова.

– Правду! – сказал Чарли. – Правду!

Правда сделает вас свободными. Его друг Кристофер любил цитировать это изречение из программы анонимных алкоголиков.

Пятнадцать минут спустя Чарли пребывал в щедром, великодушном настроении. Он думал о Ребекке и Па, думал, что может позвонить и сообщить им чудные новости; думал, что эти новости сделают свободными и их; думал, что наконец-то расскажет Ма постыдную, опасную правду о Джимми Джордано и его «дружке-коллекторе» и будет упрашивать мать о помощи – потому что разве не для этого и существует семья?

Десятилетием ранее, на ступенях муниципальной школы Блисса, Эктор Эспина высвободился из этого мира; теперь Чарли наконец узнал, что его брат нашел трещинку в стенах своей тюрьмы, луч света между кирпичами, узкий туннель, ведущий наружу из призрачного мира. Почему? Теперь настойчивый кулак нашел дверь и стучал как никогда громко; возможно, они смогут повернуть заевшую задвижку, нажать на ручку, и вот тогда…

Позже Чарли будет вспоминать, как улыбался ящерице, которая весело бежала по парковке. Будет непросто простить себя за тот бездумный оптимизм, за вновь возродившуюся отвагу, за надежду на то, что досадная двойственность его жизни наконец осталась в прошлом. Тогда Чарли и в голову не приходило, что это совпадение – его приезд и многочасовая чудодейственная работа Марго – могло быть вовсе не совпадением, а только историей, которую сам Чарли и привел в действие.

Оливер

Глава семнадцатая

Жуткое дальнодействие. Не только твою семью и обитателей твоего города связывал с тобой этот неудобный закон физики. В тысячах миль от тебя, в квартире на Восьмой улице, находилось еще одно связанное с тобой тело, заключенное в тюрьму иного рода. Ах, эта квартирка, утерянное обиталище твоего будущего! Книжные шкафы красного дерева, листья комнатного растения зеленью заполняют окна, между зданиями брызжет солнечный свет. И там находилась она, Ребекка Стерлинг, проводя еще один неприметный день на втором этаже своей квартиры: извлекла из гитарных струн что-то немелодичное, отбросила гитару, схватила пальто и вышла на улицу.

Ребекка Стерлинг, теперь двадцатишестилетняя: еще одна пленница того вечера, запустившего цепь ее собственных несчастий. Бренчанье на гитаре, тысяча перекусов хумусом с крекерами, две тысячи чашек кофе. Многочисленные неудачные попытки в работе (младший редактор в журнале – шесть месяцев; помощник агента по недвижимости – три месяца; инструктор по йоге – бросила, даже не завершив курсов в одном из ашрамов в пригороде), череда случайных мужчин, которых она затаскивала к себе в постель и потом быстро выгоняла («У меня утром встреча», – говорила Ребекка, или просто: «Не умею спать с кем-то рядом»), бесчисленные отрезвляющие рассветы, снова в одиночестве в постели. Жалкие картины, но, возможно, они утешили бы тебя, Оливер? Прошли годы, вас разделяли тысячи миль, но жуткому дальнодействию не было до этого дела. И пусть давно потерянная любовь твоих подростковых лет находилась далеко, жила в будущем, где тебе не было места, но она оставалась и рядом с тобой, скованная этой таинственной силой. Как и ты, скованная молчанием.

И все же иногда она принималась печатать на компьютере нечто вроде исповеди; она брала телефон и смотрела на имя твоего брата. Но в итоге каждый раз, добираясь до единственного по-настоящему важного рассказа, она становилась такой же безмолвной, как и ты.

Конечно, ты позавидовал бы всем этим мужчинам в постели Ребекки, но вот что могло бы тебя утешить: ни один из них, никто, с кем Ребекка общалась в Бруклине, не знал того, что знаешь ты. Страшного факта, который запер замок в третью квартиру и выставил сигнализацию. Того, чему ты оказался свидетелем в один из октябрьских вечеров.

Пятнадцатое октября. Предвечернее солнце прожгло пелену облаков, в то время как ты снова находился возле школы. Тебе предстояло убить еще полчаса, пока твой отец закончит с оставшимися отбывать повинность учениками. Ты сидел в Голиафе, мечтая, чтобы по-летнему нагретый салон машины спутал твои мысли. Даже тусовка латиноамериканских ребят пострадала от жары. Словно вода, она растворилась в послеполуденном мареве, оставив только пару одуревших парней, которые потягивали из банок колу.

Какая ирония: когда ты впервые мельком увидел правду, ты изо всех сил старался ни о чем не думать. Но именно тогда, в половине пятого, в знойном мареве западнотехасского дня, ты увидел две фигуры, выходящие из боковой двери муниципальной школы. Они расплывались, как мираж, но ты узнал обоих. Шаркающую походку чуть сутулого мистера Авалона и робкую, почти на цыпочках, поступь Ребекки. До Осеннего бала оставалось чуть больше недели, и ты знал, что Ребекка после занятий остается репетировать. Но все же было что-то странное в том, как поспешно они вышли из школы, и еще страннее было то, что они вместе сели в шикарный винтажный «кадиллак» мистера Авалона. Завелся мотор, и они уехали, оставив за собой густое облако выхлопных газов.

А два часа спустя, после томительно-молчаливого пути домой в пикапе отца – слишком светлая гостиная Зайенс-Пасчерз, твоя семья подносит вилки к мясному рулету, твой брат хихикает себе в колени, перечитывая длинное послание от кого-то из друзей. Новая просьба взять машину, вновь появившаяся тревога матери, которая принимается допрашивать говядину у себя на тарелке, тыча в нее ножом:

– Снова Ребекка Стерлинг? Опять совместный проект.

Ты пожал плечами:

– Мы еще не все доделали. Почему ты так странно реагируешь?

Напряженное мгновение, Ма собирается с силами, ерзает в кресле, словно не хочет ничего говорить, но не в состоянии остановить поднимающиеся на поверхность слова.

– А ты как реагируешь? Внезапно мы вообще перестали разговаривать, и на самые простые вопросы ты… – Ее голос оборвался, прежде чем она добралась до сути дела, о которой ее благоразумие советовало молчать.

Но ты и без объяснений понимал, чем недовольна мать. Ты был ее любимчиком, вас все еще связывала невидимая пуповина, и материнский обескураженный взгляд, каким она часто смотрела на тебя в последние недели, проистекал из ее осознания, что огромная и важнейшая часть твоей жизни происходит за пределами вашего ранчо.

Так что тем вечером в полвосьмого, мучаясь чувством сыновней вины, ты снова сидел за рулем Голиафа, направляясь на очередное фальшивое учебное свидание. Ярко-розовый румянец заката; одинокая песня койота над равнинами. Прожив много лет в подростковой диктатуре, созданной твоими одноклассниками, ты знал, какой приговор выносят таким парням, как ты. «Лузер», – произнес ты вслух. Но ничего поделать ты не мог. В тот вечер ты вновь стал частным детективом, который вел расследование для требовательного и сумасбродного клиента – твоего брошенного, смятенного сердца. Было так удивительно видеть Ребекку в машине мистера Авалона, вдобавок мистер Авалон так странно сердился, когда ты спрашивал его о Ребекке, – не понимая ничего, ты чувствовал потребность что-то предпринять. Неразрешимые вопросы вновь гнали тебя сквозь пустынную ночь. Не на восток к особняку Стерлингов, а на север, мимо школы и дальше, к дому Реджинальда Авалона. Подъезжая, ты выключил фары.

Уже стемнело, и в последних отблесках дня небо казалось электронным, с голубоватой подсветкой. Стены мексиканского домика с облезшей штукатуркой напоминали оплывшую свечу или покрытое шрамами, обожженное лицо. Ты мог видеть только, что в одной комнате горит свет – рыжий прямоугольник окна на фоне прохладной лиловости вечера.

Ты твердил себе, что это идиотизм: парень в родительском пикапе ведет слежку за учителем. Ха! И все же. Ты открыл дверцу Голиафа и ступил в сухой воздух техасского вечера.

Ну и что теперь? Подползти к освещенному окну, как какой-то вуайерист? Сесть на корточки под оконным выступом, вцепиться в раму и осторожно приподнять голову? Жалкая картина. Но именно это ты и сделал.

Очень медленно ты стал подбираться к дому, постоянно пробуя землю под ногами, словно она могла провалиться. Сухие стебли на давно заброшенной клумбе скрипели и похрустывали. Но пока ты продвигался вперед, тишину поглотил другой звук – куда более громкий, чем твои шаги. Из окна исходили легкие гитарные переборы. И теперь ты был прямо под окном. Твои пальцы дрожали на оштукатуренной раме. Ты поднес лицо к свету.

Ты был молчаливым и несчастным созданием, скрючившимся в лунном свете зверьком из пустыни, и в том окне ты увидел все то, что никогда не станет твоим. Ребекка Стерлинг просто сидела в гостиной рядом со своим учителем. Музыку порождали пальцы Ребекки: она играла на гитаре красивую мелодию. Ты понятия не имел, что она умеет играть на гитаре. Сейчас ее веки были сомкнуты, словно она сама превращалась в музыку – нежную, простую, грустную. Поднялся ветер, Ребекка открыла рот, и полилась песня.

I was living in a devil town,

didn’t know it was a devil town[7].

Голос Ребекки окреп.

Oh, Lord, it really brings me down

about the devil town[8].

Голос, способный разорвать твою кожу, выбить окно, раскрошить толстую известняковую стену между вами и рассеять ее по пустыне. Пусть твое длинное худое тело все еще пряталось за окном, но сам ты теперь был в комнате с мистером Авалоном. Ты был мистером Авалоном, когда Ребекка играла последние аккорды. Это твои руки аплодировали, твое тело поднялось с дивана, это ты чуть не налетел на журнальный столик.

Нет, не ты. Уже не ты.

Яркий исступленный взрыв. Прежде чем ты смог осознать, обдумать смысл, ты ощутил древнюю любовную тоску, жестокость рук – не твоих рук, – которые обвили ее. Ребекка вскинула голову навстречу мистеру Авалону.

Ты находился по ту сторону окна и одновременно очень далеко, вглядываясь в объектив отцовского телескопа. Ты начинал разбираться, что к чему, – так же как Галилей, когда он вскрыл истинное незавидное положение Земли в Солнечной системе: сперва ему пришлось терпеливо изучать тени, движущиеся по поверхности далеких планет. Ты тоже провел немало подсчетов и измерений. Ласковая ухмылка, которую мистер Авалон обращал к Ребекке в школьных коридорах. Мрачное выражение на ее лице, когда ты упомянул этого человека. Эти наблюдения и твое пристальное внимание к Ребекке позволили тебе приблизиться к пониманию того, что происходило сейчас перед твоими глазами. Но такой астроном-любитель, как ты, не смог бы понять всю правду, далеко не всю.

Мистер Авалон склонился к Ребекке, и твой мир рухнул. Ошибался ли ты? С другой стороны, что тут непонятного? Мистер Авалон прижался губами к ее губам. И совсем не как ты, не робко и неуклюже. Он держал ее щеки в ладонях и раскрыл рот. Ребекка не сопротивлялась, но и не отвечала на его поцелуй. Она просто подставила ему свое лицо и спокойно, привычно приняла его губы.

Ты не заговорил, не вскрикнул. Ты постарался не шуршать, соприкасаясь со стеной. И обратился к ночи с мольбой, на которую Ребекка в конце концов отозвалась. Фактически ее взгляд встретился с твоим, но он был где-то очень далеко. В миллионах световых лет от тебя.

Какой-то треск. Сухая ветка в мертвом саду мистера Авалона. Он обернулся. Ты кинулся на землю. Видел ли он? Что он видел? А что видел ты?

Миллионы световых лет: но жуткое дальнодействие, таинственные стежки нашей вселенной опровергают обывательские представления о времени и пространстве. И как ты смотрел в окно мистера Авалона, так же десять лет спустя, в далеком мире над твоей постелью, твои родные смотрели в отверстие иного рода. Смотрели, но не понимали – пока еще нет.

Ева

Глава восемнадцатая

«Да».

В первые пять дней, пока Марго Страут передавала в мир ответы ее сына, эти да сжимались у Евы внутри, даже когда она лежала одна в своей постели в «Звезде пустыни». Да, вскоре поняла Ева, могло означать и отрицание. Она перестала тайком ездить к мужу в Марфу. Склад на чердаке, который она собирала для будущей жизни своего сына, не прирос ни единой книжкой. Накануне она даже не притронулась к хорошенькой перьевой ручке, оставленной кем-то на ресепшене.

Да: слово в левой руке сына, именно там, где утверждала Ева. Если точнее, в тенарных мышцах, прямо под большим пальцем. «Мне надо было прислушаться к вам раньше», – призналась Марго Страут, и это был один из самых прекрасных моментов в жизни Марго. Ева в ответ пожала плечами: «Матери чувствуют такое».

Конечно, Марго Страут – с ее приборами для чтения ЭЭГ, ее приспособлениями для коммуникации и ее образованием – была нужна для того, чтобы превращать подергиванья руки в нечто понятное, но все же Ева чувствовала, что это второе чудо принадлежало ей. Она твердо потребовала от Чарли и даже от Пегги ничего не рассказывать ни активистам «Пятнадцатого ноября», ни кружку Уолкотт-Хендерсон-Доусон-Шумахер (которые то и дело забегали с овсяным печеньем), ни более крупной политизированной компании под предводительством Донны Грасс (которая прислала гвоздики), ни журналистам, которые по-прежнему иногда звонили Еве. Труднее было игнорировать – хотя она и делала так уже три дня – звонки от Мануэля Паса, просившего заглянуть к нему в участок. «Понимаю, как вы сейчас заняты, – сказал Мануэль в одном из голосовых сообщений, – но нам необходимо поговорить». Хотя Эктор Эспина уже десять лет лежал в земле, Ева знала, какова будет реакция бывших жителей Блисса. Потерянный мальчик, необъяснимая жертва необъяснимой катастрофы в исчезнувшем городе, единственный живой памятник почти забытой трагедии – наконец сможет заговорить.

– Я думаю, мы имеем право узнать, что нам хочет рассказать Оливер, прежде чем сюда набьется толпа народа, – сказала она Чарли. – Думаю, Оливер имеет на это право. Он заслуживает передышки. Как и все мы.

– А как насчет Па? – спросил Чарли. – Разве не надо ему рассказать? Избавить его от мучений?

– Скоро, – искренне ответила Ева, – я сама ему расскажу.

Но что-то мешало ей поделиться новостью с мужем. Возможно, давняя злопамятность, а может, что-то еще, что-то связанное с тем темным безмолвным местом, где они оказывались с Джедом, когда она приезжала навестить его в Марфе. Тепло-грустная комната безопасности, надежно закрытая от сумбура теперешней Евиной жизни.

Всего пять раз она была у Джеда, и каждый раз собиралась только «рассказать новости», проявить немного доброты к потасканному депрессивному старику. Но каждый раз по пути в Марфу Ева чувствовала, как все ее тело наливается в предвкушении резкого облегчения, – так же, как дрожали ее руки от желания совершить очередную кражу. Вот только эта потребность не была связана с будущим – разумеется, нет. Тут не было никаких пустых сентиментальных мыслей о поддержке в эти беспокойные дни, точно никакой надежды (боже упаси!) на то, что они снова будут вместе. Однажды под его кроватью Ева нашла – хотя он невразумительно уверял ее, что это был прокисший яблочный сидр, – две банки с мочой! Но у нее получалось не обращать внимания на мочу; все это казалось нереальным, немного безумным; краденые часы в доме Джеда были так далеки от ее каждодневного существования, что Ева знала: ей никогда никому не придется в этом признаваться. И невозможно отрицать, как приятно было сознавать, что есть какой-то факт, о котором Чарли – со всем его самодовольным осуждением, с его двадцатитрехлетней уверенностью в том, будто он знает гораздо больше матери, – все-таки не знал. Что бы он подумал о таком? Часто Еве не удавалось сдержать ухмылки.

Тем утром, когда Чарли в слезах позвонил из приюта Крокетта, Ева уже успела обнаружить на холодильнике его прощальную записку. «Сказать по правде, Ма, – признался он ей позже в редком приступе откровенности, – у меня проблемы, серьезные проблемы». Чарли громко плакал, и Ева укачивала его, утешая. «Я заплачу. Конечно же, я помогу тебе, – сказала она. – Я знаю, ты порой забываешь, что я не только диктатор, от которого ты сбежал, но еще и твоя мать, которая любит тебя». Момент триумфа, ставший еще триумфальнее, когда Чарли рухнул в ее объятия. Так что ей ничего не оставалось, кроме как выполнить свое обещание, и теперь все совокупные сбережения Лавингов составляли 962 доллара. Накануне вечером Ева почувствовала, что лежащая на тумбочке рукопись «Иисус – мой лучший друг» источает осуждение – словно Евина жизнь была нравоучительным эпилогом для христиан, которые отвергали советы Христа, – так что она собрала листки и сунула их в нижний ящик тумбочки.

Наконец сбылись ее страхи по поводу финансов. Ева вот-вот должна была пересечь красную черту. Лавингам придется жить в кредит: Еве – с помощью своей блестящей синей карты Visa, Чарли – с помощью надорванной материнской щедрости, ее изношенного терпения. Она спрашивала себя, хоть этого делать и не стоило: как она ухитрилась воспитать сына, способного на такую глупость – задолжать за три месяца за квартиру этому человеку с гангстерским выговором? «Семья, – сказал ей по телефону Джимми Джордано (его правда так звали!), – это великая вещь. Рад, что этот паренек сейчас с матерью, которая его любит».

– К твоему сведению, я считаю, что надо было давно рассказать Па. Но позволю решать тебе, – сказал Чарли.

– Позволишь мне, – ответила Ева. – Как благородно.

Но в Биг-Бенде любая новость быстро становится достоянием общественности. Ева не знала, чьих это рук дело, – она подозревала Пегги, доктора Рамбла или даже Марго, – но в пятницу к ней явилась кандидат медицинских наук (или, по ее собственным словам, «специалист по горю и страданиям») по имени Линда Финфрок, чтобы «помочь вам и Оливеру в этот радостный, но также и очень непростой период». Под «помощью» Линда понимала длинную лекцию о посттравматическом расстройстве для Евы и Чарли – мол, не стоило поднимать крышку слишком поспешно.

– Это как крышка ящика Пандоры, – сказала доктор Финфрок своим академическим, мелодичным и текучим голосом. Белоснежная прядь в ее волосах напоминала точку с запятой. – Конечно, вы хотите задать Оливеру много вопросов, да и кто бы не хотел? Но нам нужно двигаться осторожно. Никто из нас не может даже вообразить, каково ему сейчас. И насколько я поняла миссис Страут, у Оливера все еще трудности с самыми базовыми словами. Необходимо дать ему время, много времени, прежде чем ставить перед ним сложные вопросы. Мы ведь не хотим выпускать всех духов разом.

Ева кивнула:

– Абсолютно с вами согласна.

– А как вы себя чувствуете? – спросила доктор, указывая ручкой на Евины отекшие и покрасневшие глаза. – Все хорошо? Для вас ведь это тоже не мелочь.

– Просто великолепно, – ответила Ева.

– Алфавит, – начала Марго Страут, когда Ева и Чарли уселись возле четвертой койки. – Он далеко не идеален. Но дело движется.

– Алфавит?

Марго улыбнулась и громко причмокнула ириской. Со своей любовью к театральным эффектам, которую Ева заметила в последнюю неделю, Марго не стала ничего объяснять, чтобы демонстрация все сказала сама за себя.

– Оливер, ты знаешь, кто пришел? С кем я разговариваю? – Марго вновь приняла рабочее положение и сжала между пальцами тенарные мышцы Оливера.

Проводки ЭЭГ задрожали.

Ева ожидала услышать знакомое жизнерадостное механическое «Да», но на этот раз Марго сделала нечто иное.

– А? Б? В? – Не сводя глаз с расшифровки ЭЭГ, Марго перечислила буквы до середины алфавита, остановилась на «М» и нажала на экран, установленный над кроватью. А затем стала перечислять буквы сначала: – А? – спросила она, но больше ничего не сказала.

Марго снова нажала на экран, и компьютер назвал Еву так, как называл Оливер, – не «мать», не «мама», а по-техасски ласково: «Ма».

– Оливер.

Ма: резкий удар в спину. У Евы перехватило дыхание. Доктор Финфрок была права, но ящик Пандоры принадлежал не только Евиному сыну. Из нее с криками рвалось все – годы, ужас, украденные вещи, разваливающийся дом, потерянный и безалаберный сын, ежедневная многочасовая молитва. Все это бежало по ее щекам, клокотало в ее глотке. Ее едва не вырвало.

– Черт побери, – сказал Чарли, – ну просто черт побери!

– Именно так, – засмеялась Марго.

– И мы можем спросить его о чем угодно? – спросил Чарли. – Сказать что угодно, а он сможет ответить?

– Ну, я бы воздержалась от разговоров о политике. Ха-ха! Пока все очень медленно, по буквам. – Голос Марго дрожал, теряя профессиональную бесстрастность. – Но есть способы нарастить темп. Мы перейдем к другому алфавиту, где буквы сгруппированы по частоте…

Но тут, казалось, логопед утратила дар речи. По ее коже пошли пятна – красные континенты на глобусе ее головы. В конце концов, она тоже была матерью, еще одной матерью, утратившей часть собственного тела. Еще одной матерью с растерзанным сердцем, которая пыталась начать вторую или третью жизнь, вытаскивая слова из больных людей в клиниках и больницах, затерянных в техасской пустыне. Глядя, как влага собирается и стекает по пылающему лицу Марго, Ева впервые позволила себе предположить, что доктор Рамбл и остальные были правы насчет этой женщины. Ева никогда не говорила с ней ни о событиях того вечера, ни о погибшей дочери Марго, ни о бросившем ее муже; но теперь Еве показалось, что в ее истории действительно был негромкий героизм – в том, как она сублимировала свое горе в важнейшую работу. И к собственному немалому удивлению, Ева увидела, что руки ее тянутся к Марго Страут и обхватывают эту женщину, отчего их мокрые от слез шеи, соприкоснувшись, издали хлюпающий звук. Даже Чарли попытался принять участие в этой сцене, похлопывая обеих по спине.

Они разомкнули объятия и сделали вдох. Ева положила ладонь на щеку Оливера; его глаза продолжали лихорадочно метаться. Марго приподняла левую руку Оливера, погрузила пальцы в мякоть его ладони. Какие слова следует сказать, когда после десяти лет молчания ты наконец можешь поговорить с утраченным сыном? Что сказать сначала, что потом? Первое, что пришло Еве в голову, была, возможно, самая затертая фраза в языке, старинный лингвистический рецепт, который использовали снова и снова, так что он здорово приелся, – но что еще она могла сказать Оливеру, кроме «Я люблю тебя»?

– А? Б? В?

– Л! – объявила Марго, ощутив на этой букве двойное дрожание тенарных мышц.

– Люблю, – произнес механический голос. И хотя смысл был уже ясен, Марго продолжила, чтобы передать полноценную фразу. Минутой позже компьютер произнес: – Тебя.

В последние два часа, перед воскресным перерывом, Марго перевела с движений большого пальца на механический голос восемьдесят шесть слов. Все на одобренные доктором Финфрок темы. На вопрос, удобно ли ему, – «Трубка жмет». На вопрос о развлечениях – «Толкин» и «Дилан».

Об одиночестве – «Иногда». О скуке – «Иногда». О тех, кто может его навестить, – «Папа».

– Папа? – Чарли вскинул глаза на Марго, которая щурилась на экран расшифровки ЭЭГ.

– А? Б? В? – переспросила Марго.

– Хочу видеть Па, – наконец произнес автоматический голос.

Тем вечером, привычно поцеловав Оливера в щеку и собрав свои вещи, Ева долго смотрела на Марго, которая разминала свою затекшую руку. Когда Чарли убежал в туалет, Ева окликнула женщину по имени.

– Да? – Марго подняла глаза от своей аппаратуры, шмыгнула носом.

– Не знаю, – сказала Ева. – Это какая-то ирония. Я не нахожу слов, чтобы сказать, как я – признательна? Благодарна. Как я вам благодарна.

– Это просто моя работа, – отвечала Марго. – Только самая радостная ее часть.

– Дело в том, что я хочу просто сказать… Хочу сказать, что понимаю, как это трудно. Если я бы потеряла ребенка и потом стала бы делать то, что вы делаете с Оливером… Думаю, я бы не вынесла. А может, я ничего не понимаю. Но я хочу вас поблагодарить.

По обычаю всех Лавингов, Ева давно научилась превращать свою кожу в камень, защищать себя от внешнего мира, оборонять то, что внутри. В том, как Марго взяла ее руки в свои, было нечто глубоко ошеломительное: напоминание, что человек может ответить другому человеку с такой откровенностью.

– Нет, – сказала Марго. – Это вам спасибо.

Глава девятнадцатая

Утро воскресенья. Чарли ушел на рассвете, оставив на кухонном столе записку: «Работаю. Вернусь позже». В отместку Ева решила не сообщать ничего о собственных планах на день, кроме мстительного послания: «Уехала». Некоторое время она смотрела на это слово, нацарапанное на бумажном полотенце, и наконец решила исправиться и добавила: «Обнимаю, целую. Ма».

Спустя час Ева свернула на Пайсано-Лейн в Марфе. Она окинула взглядом участок, но не увидела Джеда в сарае за подвешенными мусорными ангелами. Приставив ладони козырьком к фрагменту грязного стекла, скрытого за плетями винограда, Ева не сумела обнаружить никаких следов мужа среди потрепанной мебели в сероватом свете гостиной. Казалось, за прошедшую с ее последнего визита неделю место их абсурдных тайных рандеву помрачнело, и теперь томительная ностальгия их романа, о котором они стонали на бурой волне этого продавленного дивана, вызывала у нее стыд.

Было воскресенье, и Ева вспомнила: Джед говорил, что на выходные куда-то уезжает. Но куда? Она подумала о месте, куда Джед отправлялся на «добычу» материалов для творчества. Свалка промышленных отходов, карьер в Таск-Маунтин, который должны были засыпать в конце года.

Свалка обнаружилась на расстоянии десяти миль к югу от Марфы; в своей безысходности это место даже казалось печально-прекрасным. Огромный кратер посреди пустыни, гигантская чаша западнотехасского мусора, словно какой-нибудь астероид полностью разрушил маленький городок, когда-то стоявший у подножия горы. Ева припарковала Голиаф у кромки карьера и посреди сверкающего металла, в какофонии красок, постепенно сливавшихся в единую красно-бурую ржавчину и серо-бурую гниль, увидела мужчину в джинсовом комбинезоне, сидящего на корточках; дымя сигаретой, он пытался вытащить какой-то предмет. Ева замахала этому спасшемуся из Армагеддона, и движения лопаток подожгли фитиль ее позвоночника.

– Джед!

Он поднялся и вместо ответного приветствия швырнул сигарету в мусор; на одну головокружительную секунду Еве показалось, что сейчас все взорвется.

В карьер надо было спускаться по лестнице, прикрепленной к известняковой кромке.

– Тебе нельзя тут находиться. – Джед протянул руки, помогая ей сойти на рыхлую, скрипучую поверхность.

– Может быть. Но я тут.

– Я в том смысле, что это опасно. Раньше оно все светилось. По ночам. Богом клянусь.

– Тогда что ты здесь делаешь?

Словно для демонстрации, Джед поднес очередную сигарету к своему складчатому лицу. Морщась, он облучал себя сразу тремя способами: канцерогенным полыханием в легких, ультрафиолетом солнца на коже и нестабильными ядрами свалки с их бета-частицами и гамма-лучами.

– Милый… – В своем голосе Ева услышала снисходительные интонации Чарли. – Не надо строить из себя мученика.

Джед кивнул и вернулся к прерванной работе: принялся вытаскивать из-под завала какой-то деревянный набалдашник; свежая сигарета у него во рту пыхтела, как трактор. Внезапно он потерял хватку и пьяно плюхнулся на задницу.

– Можно я хотя бы тебе помогу?

Подойдя к нему, Ева присела на корточки и попыталась приподнять лист шифера, прикрывавший находку Джеда. Она мельком подумала, что все это донельзя странно – что такой была в данный момент ее жизнь на этой планете: хрипя и кряхтя, вместе со своим помятым мужем/тайным любовником принимать роды мусорного ребенка. Совместными усилиями они наконец-то вытащили этот предмет. Старинный портновский манекен.

– Уже пятый такой, – восхищенно сказал Джед. – Думаю, можно будет начать новую серию.

– Твоя мать ведь была швеей? В военное время?

Джед не ответил. Передав сигарету Еве, он принялся счищать прилипшую к подмышке манекена бурую корку.

– Он заговорил, – сказала Ева.

Джед повернулся к ней, наморщив задубелую кожу на лбу.

– Помнишь Марго Страут? Логопеда. Она почувствовала движение в его левой руке. Как я всегда и говорила.

Ева рассказала про пальпирование и ЭЭГ, про первые «да» и «нет», про алфавит.

– Это он, Джед, – заключила она тихим восторженным голосом. – Это Оливер.

– Я знаю, мне сказали. Доктор Рамбл мне звонил. – Джед посмотрел на нее, словно что-то подсчитывая в уме.

– Тогда я не понимаю. Господи, Джед! Мы все должны праздновать. Почему ты не примчался, как только услышал?

Джед внимательно посмотрел на безголовый манекен, покачал головой:

– Не знаю.

– Чего ты не знаешь?

Он забрал сигарету у Евы, втянул губами дрожащий кончик.

– Ты знала, что Чарли приезжал ко мне? – мягко спросил он.

– Да ладно?

Джед потер себе плечо – обычный его жест умолчания, словно он в буквальном смысле удерживал свое мнение при себе.

– В общем, он приезжал.

– Ты не сказал ему о… о нас? Не сказал?

Джед покачал головой.

– Ева. Он задал мне один вопрос.

– Что ж, хорошо.

– Он спросил, почему мы никогда не добивались новых обследований, сторонних консультаций. Насчет Оливера. Спросил, почему мы не узнали. Раньше. Много лет назад.

– И что ты ответил?

– Я не знал, что ему ответить.

– Никому и в голову не приходило… – начала Ева.

– Почему мы их не заставили? – кротко спросил Джед. – Почему ты их не заставила?

– Я не заставила? А почему ты никогда меня не удерживал? Если я все так плохо делала, почему ты не вмешался? Я тебе скажу почему. Потому что ты был неизвестно где. Лежал свернувшись клубочком на дне бутылки бурбона.

Даже и тут Джед промолчал. Он ахнул, сигарета вывалилась и обожгла ему руку.

– Черт! – Джед ухватил себя за запястье. В его глазах была ярость.

– Хочешь знать, почему я не приехал? – прошипел он. – Я не приехал, потому что просто не могу этого вынести. Я правда не понимаю, кому верить.

– В каком смысле?

– В таком, что я все время думал о словах профессора, что мы просто не можем знать, понимает ли нас Оливер. И Марго Страут ведь как-то раз пробовала работать с Оливером, правда? И ты говорила, что не доверяешь ей, помнишь? Мол, она фанатичная христианка, витает в своем мирке. А теперь она вдруг что-то нашла? Послушай. Может, ты и права. Но я не могу позволить себе надежду, пока не буду знать наверняка. Больше не могу.

– Пока не будешь знать наверняка? Это он, Джед. Приезжай и увидишь. Это он.

– Ладно. Я говорю только за себя. Не хочу сказать, что ты не права.

– А что же ты хочешь сказать?

Джед покачал головой:

– Прости. Не слушай меня. Что я могу знать? Ничего.

– Значит, это наконец произошло, – сказала Ева. – Ты полностью утратил способность верить в хорошее. Как грустно.

– Может, ты и права, – ответил Джед. – Как обычно.

Еве в ноздри ударило облако какого-то невыразимого упадка, ртути, смерти и чего-то похожего на йогурт. Что бы она ни хотела сказать, ее ответ был словно увиденная во сне книга: слова исчезали, едва она пыталась их прочитать. Но хотя бы теперь Ева понимала, почему не сразу поделилась новостями с этим ходячим аффективным расстройством размером пять футов девять дюймов, считавшимся ее мужем. Из-за его неверия в любую хорошую новость, беспомощности, которую он усвоил за тридцать с лишком лет, что пытался укрыться в мастерской.

– Удачи с твоими манекенами, – произнесла Ева. – Надеюсь, их общество интереснее нашего.

Она направилась обратно к скрипучей лестнице.

– Хочешь знать, чем мы тут занимаемся? – сказал ей в спину Джед, и она обернулась. – Вот это все, что мы делаем. Мы оба ищем оправдание.

– Оправдание? Оправдание чему?

Джед поднял упавшую сигарету. То, что он произнес потом, прозвучало заученно, как давно сочиненная реплика:

– Того, во что мы его превратили.

Ева смотрела на этого пьяницу с грустными глазами, с посеревшими зубами. Ее шею жег раскаленный добела, всепоглощающий гнев.

– Если сумеешь протрезветь так, чтобы сесть за руль, – сказала она, – может, захочешь узнать, что тебе скажет Оливер.

– Надеюсь, ты права. Искренне надеюсь. – Такие снисходительные интонации никогда не удавались даже Еве. Печаль старика, умудренного священника, что обращается к маленькой девочке.

– Надеешься, что я права? Тут дело не во мнениях. Вот честно, я никогда не смогу тебя понять. Вообще никак.

На обратном пути Ева немного испугалась, увидев, что машины вокруг размываются и искажаются от слез. Но она сосредоточилась на бело-желтых линиях разметки (хрестоматийный пример точки схода) и сумела добраться до «Звезды пустыни». Припарковавшись на подъездной аллее, Ева яростно вытерла нос и так надавила на веки основаниями ладоней, что перед глазами вспыхнули искры. Но, отведя руки, она почувствовала этот запах: из-под масляной вони мусора пробивался острый никотиновый дух Джеда Лавинга.

Ева терпеть не могла курения. Даже когда отец утверждал, что бросил, он все равно часто курил свои сигары в туалетах мотелей; выползавший из-под двери дым наглядно иллюстрировал вредоносное воздействие Морти Франкла на дочь. Ева никогда не могла понять, насколько надо быть глупым, чтобы совать себе в рот и поджигать собственную смерть. Но теперь она яростно втягивала в себя этот ненавистный запах, этот химический привкус саморазрушения. В разболтанном механизме Евиного утомления этот запах стал неотделим от тепла, которое вскрывалось в ней, когда она находилась рядом с мужем. Что такое было в печали Джеда, что всегда сокрушало ее ярость? Может, отец оставил на ее психике какое-то роковое клеймо, установил схему, которую она не могла поломать? Возможно, она… Евина мысль оборвалась, когда она обнаружила эпицентр запаха – костяшки пальцев левой руки, тогда она поднесла их к усеянным слезами ноздрям. Она глубоко вдохнула и подумала, не поехать ли обратно. И еще: «Я в последний раз вдыхаю его запах». Отчасти она понимала, как это сентиментально, и беззвучно потешалась над этой нюхающей кулак Евой. Другой своей частью она в отчаянии продолжала смаковать этот запах.

Когда она расстегнула джинсы и запустила свободную руку под резинку, ощущение почему-то напомнило кражи в магазинах: радость от отвращения к себе, яркое, хотя и своеобразное свидетельство, что Ева давала себе то, в чем мир ей отказывал. Она уже давно, очень давно не трогала себя подобным образом; и теперь та утраченная Ева, молодая Ева, через нажатие пальцев соединилась с этой жалкой стареющей женщиной. Она громко, бездумно застонала и потому не услышала шума приближающейся машины. Однако она не могла не услышать громкое хлопанье дверцы. Ева вздрогнула, вытащила руку, но не успела до конца застегнуться, прежде чем в окошко ее машины постучал Мануэль Пас.

– Мануэль?

Сейчас грозная фигура Мануэля не была похожа на знакомого Еве мужчину, который приходил к четвертой койке с виноватой физиономией. Сейчас возле машины стоял капитан Пас; его рука имела форму пистолета, где дулом служил указательный палец, направленный на Еву. Она сердито опустила стекло.

– Надо же, кто к нам пожаловал.

– Вы должны были перезвонить, – сказал Мануэль. – Почему вы этого не сделали?

– Я была занята.

– Что ж, – печально заметил Мануэль. – В следующий раз, думаю, правильнее будет перезвонить, когда с вами пытается связаться полицейский. Потому что теперь наша беседа будет официальной.

Ева долго смотрела на этого лысого рейнджера, который не совсем убедительно играл роль строгого служителя закона. Позади него, куда ни глянь, земля серебрилась от зноя, голубое небо отражало равнину. Они могли быть наедине, Ева и Мануэль, посреди океана.

– Что ж, ладно, – сказала Ева.

Через десять минут Мануэль Пас выложил на облупленный шпон Евиного стола размытый снимок с магазинной камеры видеонаблюдения, зернистое изображение того, как Ева опускает ноутбук себе в сумку. Почему-то Ева восприняла это свидетельство как нечто давно прошедшее; она смотрела на глянцевую распечатку так, словно изображенная там женщина была не совсем ею. Первой ее реакцией было беспокойство оттого, какой нездоровой – тощей и слегка безумной – казалась женщина на снимке. Но даже сейчас мысль о том, что ее сын разговаривает, могла на инерции перенести Еву через любую пропасть, словно Хитрого койота из мультфильма.

– Охранник прислал пленку, где появляется женщина в деловом костюме, – пояснил Мануэль. – Местные копы не смогли ничего понять, но я вас мгновенно узнал.

Ева кивнула. К этой новости она отнеслась философски. Она подумала о мерцающем огоньке ноутбука, погруженного в электронную дрему. Похоже, она была права: ноутбук действительно оказался испытанием. Вот только она не могла точно определить, испытанием на что.

– Я верну его, – сказала Ева. – Конечно верну.

Мануэль сощурился на нее, ковырнул ногтем в зубах.

– Так-так.

Наконец Ева опустила глаза. Она вспомнила неопровержимые аргументы, которые приводили ей пальцы, прежде чем совершить все эти мелкие кражи. Те самые пальцы, что теперь поглаживали отломанный кусочек шпона: в этом доме они казались пальцами сумасшедшей.

– Не знаю даже, что и сказать, – проговорила Ева. Знакомое, изрешеченное годами лицо Мануэля чуть расплылось. – Простите.

– Вы знаете, сколько он стоит? – спросил Мануэль с отеческим огорчением. – Две тысячи долларов. Две тысячи.

Ева понурилась.

– А я ведь даже ни разу не включила его. Честно. Не могу объяснить.

Мануэль притронулся к пальцам Евы, сжал их.

– Попробуйте, – сказал он не особенно ласково.

Ева вновь кивнула. Разве не будоражила ее всегда, зарождаясь где-то в пальцах, мысль о том, что ее поймают, что очень личная трагедия ее жизни окажется на всеобщем обозрении и ей наконец придется выговорить невыразимое? Не была ли эта сцена тайным заговором, который много лет готовили ее пальцы?

– Это для Оливера. – Признавшись, Ева немедленно почувствовала облегчение. – Знаю, это прозвучит безумно. Я знаю, это неправильно, знаю. Трудно объяснить. Но иногда… Я вижу что-то, что он бы хотел. И как будто – как будто я окажусь плохой матерью, если ничего не сделаю. Думаю, вы как раз способны это понять.

Деликатные манеры внезапно изменили Мануэлю. Он отстранился от Евы и сжал в кулаке ручку с каким-то супружеским остервенением; его горечь затвердела, словно камень.

– К вашему сведению, – сказал Мануэль, – это не первый случай, когда магазин присылает мне такие снимки. К вашему сведению, вы меня вынудили давать объяснения уже много раз. Мол, несчастная женщина потеряла сына, немного не в себе. Не трогайте ее, просто не пускайте больше в магазин. Я даже лгал ради вас. Мол, не знаю, кто это на пленке. Я уже не первый раз лгу ради вас, Ева.

Ева искренне ужаснулась, но всего на три или четыре тиканья секундной стрелки.

– Я не просила вас лгать, – сказала она.

Губы Мануэля сжались в ниточку.

– Однако могли бы и спасибо сказать. Вы на меня взвалили тяжелый груз.

– Я взвалила на вас груз? Неужели?

Мануэль помахал в воздухе пустым листком бумаги, словно в знак того, что устал от этой ерунды.

– Так арестуйте меня, если вы к этому клоните, – сказала Ева. – Только сначала сделайте одолжение, объясните, почему именно сейчас вы решили завести этот разговор.

Мануэль разжал руку, надул щеки, глубоко вздохнул.

– Наверно, – ответил он, – потому, что, когда увидел эту пленку, я подумал, что покрывать вас больше не хочу. Раз оказалось, что вы с самого начала не говорили мне правду.

– О чем это вы?

Мануэль взял тремя пальцами свой подбородок в белой щетине – поза человека, который размышляет наедине с собой.

– Ева, – сказал Мануэль, – почему вы мне лгали?

– Простите?

На стол приземлилась оса, потом полетела к окну и принялась тщетно биться о стекло.

– О чем я, по-вашему, лгала?

– Недавно Чарли рассказал мне кое-что интересное. Он говорит, Оливер писал любовные стихи к этой девочке Стерлинг.

– Чарли вам это рассказал?

Еве удалось произнести эту фразу как вопрос и, вцепившись в стол, сдержать в груди отчаянный крик. У Чарли что, есть специальный список людей, которых он обходит, чтобы причинить Еве максимальные страдания?

– Ну и что с того? Оливер много лет назад написал несколько грустных стихов, ну и что? Какое это может иметь значение? Господи, Мануэль.

– Конечно, – ответил Мануэль, – может быть, вы и правы, может быть, сейчас уже не важно. Но если это не имело никакого значения, почему вы мне ничего не рассказали? Немного странно, нет?

Мануэль опять поднес руку к лицу и долго сидел, прикрыв рот, напоминая обезьянку «ничего не скажу».

– Должен сказать вот что, – наконец продолжил он. – Долгие годы я говорил себе: если я не способен ничего прояснить для вас, то после всего, что вы пережили, нужно хотя бы помогать, чем смогу. Но, возможно, чувство вины меня немного ослепило. Возможно, я должен был допрашивать вас настойчивее. Послушайте. Может, поступок Эктора нельзя объяснить, может, все эти люди правы и он действительно пытался что-то доказать. Но я все еще не могу поверить. Просто не могу поверить, что парень безо всякой причины внезапно превратился в чудовище.

– Так, значит, – хладнокровно заговорила Ева, – вы считаете, что любовные стихи, которые мой сын написал десять лет назад, как-то объяснят смерть троих детей?

– Если вы помните, меня волновало, почему Оливер оказался в тот вечер рядом. А также почему Эктор дал Ребекке уйти. Может быть, он ревновал, потому что Ребекка и Оливер…

– Ребекка и Оливер! Вы все говорите «Ребекка и Оливер», как будто они были парочкой. Не были они. Не были! Неужели я могла не знать о таком?

– Судя по всему, – заметил Мануэль, – то, что вы могли знать, никому не известно.

Ева ничего не ответила и даже не покачала головой.

– Вы знаете, что солгать полицейскому – преступление? – спросил Мануэль. – Это называется «воспрепятствование правосудию».

– Ну, значит, и делайте, что положено. Арестуйте меня! И, если уж на то пошло, арестуйте и Джеда тоже. Или только мне положено во всех подробностях описывать, как Оливер проводил время?

Мануэль уперся пальцем в кончик ручки, принялся крутить ее в руке.

– Ева, прошло почти десять лет, и я очень много раз шел по ложному следу, выслушал очень много бреда. Немало дорогих мне людей покинули город – с ними обращались как с преступниками, только потому, что их родители приехали с той стороны реки. Но я все никак не могу оставить это место. Мне нужно узнать, что произошло. Что бы это ни было. Что угодно. Мне нужно знать. А вам?

Ева глубоко вздохнула. Лежавший перед ней снимок, на котором тощая женщина средних лет опускала себе в сумку компьютер, служил наглядным медицинским свидетельством того, какой нездоровой была ее скрытность. Так почему бы не рассказать все Мануэлю и разом не покончить с этим? Эту мысль и давно представляемое признание разделяла лишь одна бесконтрольная секунда чистого ужаса.

– Как-то раз он пытался поговорить со мной о ней, – услышала Ева собственный голос.

– Оливер? Пытался поговорить с вами о Ребекке?

Ева медленно склонила и подняла голову.

– Он хотел что-то рассказать, как он о ней беспокоился, но я не дала ему договорить.

Мануэль откинулся на спинку стула, обивка которого заскрипела.

– Понятно, – сказал он.

– Вам понятно? – Ева теперь смотрела на Мануэля умоляюще, так же, как раньше смотрела на всех этих охранников. – Вам понятно, каково это – десять лет гадать, что случилось бы, если бы тем вечером я просто его выслушала? Вам понятно, почему я не могла, просто не в силах была о таком рассказать?

Мануэль не отвечал. Он только изучающе глядел на нее, словно каждое ее слово, подергивание носа, ее прикосновения к пучку волос на затылке предполагали совсем другой разговор.

– Он теперь говорит! – выпалила Ева. – Вы знали? Если у вас столько вопросов, спросите самого Оливера.

– Говорит?

Ева постаралась успокоиться и объяснить про тенарные мышцы и алфавит. Недавнее чудо, о котором дрожащим голосом рассказывала сейчас Ева, казалось какой-то сомнительной историей, придуманной ею на ходу. Это явственно читалось в сощуренном взгляде Мануэля, словно он уже научился не верить ее выдумкам.

– Что ж. – Мануэль растянул губы. – Это интересно.

– Интересно? – переспросила Ева. – Это не просто интересно. Это правда. Чудесная правда.

– А вам не кажется, – заметил Мануэль, – что, если внезапно произошло такое чудо, было бы неплохо и мне узнать об этом факте?

– Я не подумала, что это вас касается. В смысле какой у вас план? Будете допрашивать мальчика, которому на одно слово требуется пять минут? – Ева задыхалась от слез.

– Мне искренне жаль вас, – сказал Мануэль. – Правда.

Ужасно было то, что он действительно смотрел на нее с жалостью, с покровительственным видом человека, который разговаривает с умалишенной. Он снова хотел до нее дотронуться, но на этот раз Ева резко отдернула руки.

– И вот что, – добавил он. – Как насчет того, чтобы мне утром подъехать в приют Крокетта и лично убедиться во всем этом?

– Убедиться в чем?

– Ну, видимо, – ответил Мануэль с грустной полуулыбкой, – в том, действительно ли мы имеем дело с самым что ни на есть всамделишным чудом.

Ева не подняла глаз на Мануэля, когда он похлопал ее по плечу на прощание. Она подалась вперед и прижалась лицом к прохладному столу, слушая, как удаляются шаги Мануэля.

Ева давно научилась перерабатывать свой гнев в более надежный и устойчивый материал, переплавлять его в тонкую колючую проволоку, которой она огораживала свою жизнь. Однако сейчас в ограде появилась брешь. В то время как фургон Мануэля отъезжал от дома, Ева думала не о позорном снимке и даже не о своем признании Мануэлю. Она думала о том, как неуверенно звучал ее голос, когда она рассказывала об успехах Марго. Еще она думала о Джеде, стоящем посреди карьера, о том, как он произнес имя Марго Страут, словно это было ругательство. И теперь Ева обратила внимание на это пятнышко тревоги, которое проигнорировала в своем радостном облегчении. «Ты хочешь с кем-нибудь повидаться? Кого мне привести сюда?» – спросила Ева сына. И в ответ компьютер произнес не то слово, которым Оливер называл отца, – не «Па», а «Папа».

Сжав руку в кулак, Ева забарабанила им по столу быстрыми резкими ударами, но это досадное короткое слово из динамика компьютера никуда не делось. Как и давний разговор, в котором она отказала сыну. Маленькое красное пятнышко на ее уверенности. Папа.

И подумать только: этот день готовил ей еще одно унижение. Ева вздрогнула, услышав скрип половиц под чьей-то тяжестью. По-видимому, у сцены, которую она сейчас пережила, был свидетель. В сумраке у подножия лестницы сидел Чарли; он похлопывал по своему заросшему щетиной подбородку.

– Нам надо поговорить, – сказал он.

Оливер

Глава двадцатая

Оливер, события твоих последних недель, вероятно, задали тон всей истории твоей жизни, но зачем напрасно страдать, размышляя только над этими днями твоего вертикального существования? В далеком эфире, на дальнем конце четвертой койки, были и счастливые воспоминания – так почему бы, прежде чем погрузиться в самые жуткие картины прошедшего, не взять передышку и не вернуться к одному из лучших? Туманный летний вечер, испачканная чернилами книжка у тебя в руке, стойкий запах приправы для сэндвичей? Твоя семья?

Июль в Западном Техасе напоминает глухой февраль в тех местах, где климат имеет четыре сезона. Когда ты был заперт внутри бесконечных дней, время превращалось в разболтанную, аморфную субстанцию, а бой часов походил на ежечасно повторяемую саркастическую ремарку. По правде говоря, несмотря на твои жалобы, возобновление занятий в первых числах августа приносило облегчение. Школьные кондиционеры во много раз превосходили единственный жужжащий аппарат в Зайенс-Пасчерз.

Но в тот летний день, о котором пойдет речь, тебе было четырнадцать, на дворе стоял июль, была середина блеклого дня. Вы все вместе сидели в гостиной. Сонный после ланча, устроившись возле кондиционера, ты прятался за своими книгами. Часто ты принимался жаловаться на то, что отец громко сопит, что брат ковыряется в носу и изображает странные звуки из видеоигр. Казалось, твою мать меньше всего угнетало это вынужденное заточение. Когда тебе стало невмоготу и ты собрался уйти, чтобы окунуться в теплый, солоноватый ручей, она сказала с упреком:

– Сейчас время побыть вместе всей семьей!

Однако впоследствии оказалось, что те дни не были бесконечными. Позже каждый из вас отдал бы что угодно, чтобы прожить еще один такой же.

– У меня идея! – сказала Ма, тем самым вызывая многоголосый стон – частую реакцию на ее необъяснимые послеобеденные фантазии. – Давайте каждый нарисует картинку.

– Картинку?

– Да! – подтвердила она. – Каждый нарисует Зайенс-Пасчерз. Первое, что приходит в голову при мысли о доме.

– Фу, – сказал ты.

Но ты слишком разомлел от жары, чтобы протестовать, когда Ма вернулась в гостиную с коробкой цветных карандашей и четырьмя листами бумаги на школьных планшетах с зажимом. Эта затея казалась донельзя утомительной, но еще хуже было бы молчаливое неодобрение Ма. Ты взял коричневый карандаш и принялся делать набросок.

Рисование никогда не было твоим коньком, но картинка, проявлявшаяся на твоем листке, показалась тебе неплохой. Ты ничего заранее не придумывал, просто начал выводить изогнутую линию, которая в итоге оказалась широкими рогами вашего последнего вола Моисея.

Ты не пытался таким образом что-то доказать матери, продемонстрировать, что возникший у тебя образ – не погнувшийся обветшалый дом и не групповой портрет вас четверых на лужайке, а одинокий блуждающий зверь. Просто твоя рука хотела изобразить именно это, и чем дольше ты рисовал, тем сильнее удивлялся, сколько помнишь деталей. Ты мог в точности воспроизвести узор коричневых пятен на шкуре Моисея, проплешину на задней части, и, кажется, тебе прекрасно удались глаза вола – мудрые, полные дзена, как у младенца.

– Ну, все, – сказала мать. – Давайте сравним. На счет «три»: раз, два, три!

Густую знойную тишину гостиной разорвали взрывы смеха. Смех отскочил от черепов на стенах, встряхнул фарфоровые статуэтки ковбоев и жеребцов в буфете. На всех четырех картинах был изображен бредущий по холмам Моисей.

У Чарли был схематичный приблизительный силуэт, у матери – неистовая косматая загогулина; отцовский рисунок был выполнен в обычной вихревой вангоговской манере, а твой походил не столько на быка, сколько на какой-то гибрид быка и чудовища. Но вы все еще смеялись, надрывая животы. Смеялись и смеялись, потому что в удушающей июльской жаре, которая обступала вас, словно глубокие воды, превращая каждого в отдельный остров, вас все-таки объединяло общее неожиданное представление о том, что такое дом.

Однако же, Оливер, теперь это неизбежно: что извлеченная со дна твоей истории затычка; что черная дыра, где сгибается само время. И неизмеримая тяжесть, к которой возвращаются все твои воспоминания, – бессмысленно бороться с их неудержимой силой. Вечер пятнадцатого ноября.

Пятнадцатое ноября; восьмой час вечера; ты смотрел на те самые портреты Моисея на стене в твоей комнате, когда в кухне зазвонил телефон. В раздражении ты только повернул голову на подушке, и тут телефон наконец умолк, чтобы сразу же зазвонить снова. Предполагалось, что на Осенний бал допускаются только старшеклассники, но даже у твоего брата имелись большие планы на этот вечер – очередное многолюдное сборище друзей в кинотеатре Альпины. Чарли туда повезла мама, заручившись сомнительным обещанием, что обратно его привезет чья-нибудь другая мама. Ты прошлепал в кухню, вынул телефон из его гнезда и вернулся с трубкой в постель.

– Почему бы тебе не прийти? – спросил по телефону Па. Он был дежурным на танцах, и до тебя доносился фоновый гомон толпы и басы какого-то знакомого, но неопознаваемого хита. – В твоей жизни будет только два Осенних бала.

– Я и так неудачник, – отвечал ты отцовским подавленным тоном, – а ты еще хочешь, чтобы я заявился туда один.

В тот день в школе твое одиночество бросалось в глаза – следствие традиции штата, которую гордо поддерживала блисская школа. Вечером накануне бала старшеклассники собирались в гостиных по всему округу Пресидио, чтобы под вспышки фотоаппаратов обменяться розетками и подвязками: розетками для девочек, подвязками для мальчиков. И те и другие представляли собой букетики пестрых ленточек и шелковых цветов – иногда со световыми и звуковыми эффектами, – сделанные вручную дорогим человеком и предназначенные для того, чтобы надеть их в школу на следующий день. Так что пятнадцатого ноября размежевание стало очевидным: избранные прохаживались по коридорам, позвякивая колокольчиками с яркими ленточками, на которых были написаны имена их партнерш. Одиночки бродили ненарядные и какие-то обделенные.

Тебе самому претило то, как близко к сердцу ты принимал все эти подростковые драмы. Но с вечера возле окна мистера Авалона прошла неделя, и увиденное тобой было столь значительно, что ты не понимал, как действовать. Значит, ее отец – или какой-то другой парень – не был чудовищем. Но не права ли Ребекка – возможно, ей действительно будет хуже, если ты все расскажешь? Да и что ты знал об отношениях, сексе, любви? Мистер Авалон ее не принуждал, она подняла голову ему навстречу. Но что тогда значит синяк на ноге? Ты был слишком слаб, чтобы сжать эти полыхающие факты в кулак. Единственное, что ты предпринял, – возобновил свою слежку; после занятий ты подходил к театральному кабинету, чтобы посмотреть, как мистер Авалон играет на пианино, а Ребекка и другие ученики поют известные песни: «Bésame Mucho», «Amigo», «Oye Como Va», «Mambo No. 5». Из коридора репетиция казалась настолько будничной, что ты почти убедил себя, будто весь этот вечер возле дома учителя ты придумал сам. Ты всегда был тревожным мальчиком, но сейчас даже мама заметила новый уровень твоего беспокойства.

– Давай просто попробуем поговорить по-настоящему? – предложила она несколькими днями ранее, обнаружив тебя вечером одного на веранде. – Уже пора.

– Пора?

– Я беспокоюсь о тебе.

Ты пожал плечами.

– Ходишь хмурый, потерянный. Еле ноги передвигаешь. Я не могу делать вид, что не знаю причину. Твоя новая подружка по учебе.

– Ма…

– Не волнуйся, я не собираюсь тебя допрашивать. Только хочу сказать тебе, что… совершенно очевидно, что ты страдаешь, и я просто хочу сказать: нельзя позволять девушкам так тебя расстраивать.

– Ладно, – сказал ты.

– Я вот, как только увидела ее в тот вечер, когда она тут была, сразу поняла, что от нее одни проблемы.

Ты не мог не отметить, что мать употребляла только местоимения – «она», «ее», – словно не желая удостаивать Ребекку даже именем.

– Проблемы? – переспросил ты.

– У нее взгляд такой. Грустный и задумчивый вид. Может, от нее и нет проблем, но сама она точно с проблемами.

– С проблемами. – Ты потер шею – мысль о том, чтобы рассказать матери всю правду, холодила твою кожу. – Ребекка… – начал ты. – Она, кажется… даже не знаю, Ма. Даже не знаю, с чего начать.

– Значит, и не надо, – ответила мать. – Поверь мне. С некоторыми людьми лучше даже не пытаться понять.

– Но…

Твердость в лице Ма помешала тебе продолжить.

Ты понимал: дело было не в Ребекке и даже не в тебе. Дело было в неоправданной вере, которую тебе с детства пыталась внушить мать: все, в чем ты нуждался, было прямо перед тобой, на очень тесной, но бесконечно любящей планете, которую мать могла обхватить руками, – а все, что простиралось за ее пределами, могло только испортить эту простую и прекрасную картину.

– Наверное, ты права, – сказал ты, потому что так завершить разговор было проще всего. Проще просто молчать.

Нынешним вечером это было еще проще – проще жалеть себя, проще прятаться в своей комнате за потрепанной книжкой «Конец детства», когда Па уходил на танцы.

– Я думаю, многие тут без партнеров, – говорил теперь Па по телефону. – Взять, например, эту твою Ребекку Стерлинг. Она не носила сегодня розетку. Однако она здесь и, добавлю, прекрасно выглядит в милом красном наряде. Ребекка, кстати, спрашивала о тебе. Придешь ли ты.

– Да ладно. Серьезно?

– Серьезнее некуда.

Ты почти слышал ухмылку отца.

– Что это значит? – удивленно спросила мать часом позже. Вернувшись, она обнаружила, что ты облачаешься в один из плохо скроенных костюмов отца.

– Просто я подумал, что мне хочется пойти, – ответил ты.

– Да? Ты уверен, что это хорошая мысль? Пойти на танцы без партнерши? Может, времена переменились, но в мое время это означало бы испорченный вечер.

Ты пожал плечами:

– Ну, не знаю, конечно. По-моему, я все равно смогу повеселиться.

Ты не стал говорить о звонке отца: ты знал, как рассердилась бы мать, узнав, что он толкает тебя на это унижение. Ма покачала головой; свое недовольство она выразила тем, что всю дорогу молчала и цокала языком в лобовое стекло.

Полчаса спустя показалась муниципальная школа Блисса – столетний кирпичный исполин в последний вечер своей жизни; ее сердце – как в популярной в том году песне Бейонсе – все еще билось в теплой тьме. Ты ухватился за ручку дверцы, распахнул ее и вышел.

– Оливер?

– Да?

– Ох, не знаю даже, – ответила мать с водительского кресла.

Ее глаза умоляли тебя не подвергаться позору; ее тело неловко ерзало, словно материнская обязанность – позволить сыну совершать собственные ошибки – была чем-то вроде техники айкидо, которую она исполняла, чтобы побороть желание высказать тебе все.

А потом мать произнесла последние слова, которые скажет тебе по ту сторону четвертой койки:

– Ну, раз так, постарайся повеселиться.

Школьный спортзал, украшенный ленточками и бархатными портьерами, был почти неузнаваем. Сара Маклахлан пела свою душещипательную песню о прекрасных руках ангела, и подростковые тела в дешевом атласе и шелке мягко покачивались в такт – белые подростковые тела: танцы, как и футбольный матч, были исключительно «белым» мероприятием. Небольшое число латиноамериканских ребят – маленькая выборка с твоих спецкурсов – сбились в кучку возле буфетной стойки, оглядываясь, словно дети на берегу озера – робея и прикидывая, прыгнуть ли в воду. Ты долго стоял в дверях, чувствуя себя до ужаса неловко в запятнанном мешковатом костюме.

– Ты добрался! – Па радостно приобнял тебя. – Горжусь тобой.

– Не уверен, что это хорошая идея, – сказал ты.

– Хм-м, хм-м… – Он с притворной задумчивостью приложил палец ко рту и кивнул: – Она вон там.

И вот тогда подвешенные под потолком световые приборы вошли в идеальный резонанс с твоим юношеским сердцем. Тьма расступилась, словно под действием небес. Столпотворение исчезло, когда единственный яркий луч опустился на Ребекку, мечту о Ребекке, мечту, которую ты унесешь с собой, Ребекку, чье бордовое платье казалось второй шелковистой кожей, в то время как она слегка покачивалась в божественном свете. Где-то диджей нажал на кнопку, разразилась сверкающая гроза световых эффектов, загремела песня «Whatta Man» группы Salt-N-Pepa. Ровно в этот момент взгляд Ребекки остановился на тебе, и отец пихнул тебя в спину, словно толкая в холодную воду.

Ты обернулся с сердитым видом. Также ты обернулся, чтобы в последний раз во времена до взглянуть на Джеда Лавинга.

– Будь смел, – процитировал Па любимую фразу из Гете с идиотской смущенной улыбкой, – и могущественные силы придут тебе на помощь.

Но ты не был смел, не в тот момент, и никакие силы не пришли тебе на помощь. Очень долго, наверное минут пятнадцать, ты стоял ссутулившись в углу, приняв позу мальчика, погруженного в увлекательную беседу со своими истертыми ботинками. Наконец, не в силах это дольше вынести, ты поднял глаза, и, казалось, они знали, где найти ее.

Ребекка Стерлинг находилась теперь в глубине зала и направлялась к буфету. Не то чтобы ты последовал за ней – тебя притянула ее гравитация. Ваш первый разговор за много дней состоялся в начале пустого коридора, тускло освещенного флуоресцентной лампой возле спортзала.

– Ребекка, – произнес ты.

– О, Оливер! Привет!

Радость оказаться рядом с Ребеккой чуть не сбила тебя с ног.

Однако вблизи ты заметил небольшой изъян в этом прекрасном образе, которым любовался в спортзале: глаза Ребекки окаймляла влажная краснота. В собственной истории, которую ты снова попытался сочинить, ты принял свою новую роль – худосочного защитника Ребекки.

– Что он сделал? – спросил ты.

– Ты о чем?

– Ты плакала.

– А, ты об этом. Это я просто глаза новой тушью накрасила. Наверное, аллергия.

– Ясно, аллергия.

– Честно, больше ничего.

Ты по-отцовски окинул взглядом зал, словно все в нем были отчасти виноваты.

– Боже, Ребекка. Мы должны кому-нибудь рассказать. Нельзя позволять ему так обращаться с тобой.

Ты произнес «ему», не совсем понимая, подразумеваешь ли ее отца или мистера Авалона.

Даже тогда ты сомневался, что осмелишься что-то предпринять, но все-таки сделал бросок в сторону. В сторону кого? Кого-то. Как стыдно: больше всего ты хотел, чтобы Ребекка попыталась тебя остановить, – тогда этот твой маленький спектакль смог бы длиться дальше. На одно благодарное мгновение ты обрадовался, что Ребекка исполняет свою роль, схватив тебя за кисть.

– Что он с тобой сделал? – снова спросил ты.

– Кто «он» и что «сделал»?

– Кто? Мистер Авалон. Как давно вы… – Ты осекся.

Веснушки на щеках Ребекки вдруг стали ярче на внезапно побледневшей коже. Но девушка так тебе и не ответила. К вам, позвякивая, подошел парень в полном облачении мексиканского мариачи. Это был Рой Лопес; ты не знал его, да и сам он не знал, что проходит сквозь последние мгновения своей жизни.

– Что ты тут делаешь? – спросил он Ребекку. – Мы все тебя ждем в театральном кабинете. Тебе надо надеть костюм. Начало через полчаса!

– Мне надо идти, – сказала тебе Ребекка. – Правда надо.

– Но…

Но момент был упущен.

Прежде чем ты успел сообразить, что еще сказать, Ребекка повернулась к тебе спиной, словно желая, чтобы ты исчез. Однако в тот момент ты все-таки не ушел. Ты оставался на месте, внимательно глядя, как мистер Авалон, стоя под баскетбольной корзиной, замахал Ребекке, в то время как та медленно двинулась через зал. И когда взгляд мистера Авалона скрестился с твоим взглядом, ты узнал, что теория шести секунд также верна. Ты не мигал гораздо дольше.

Как-то в обсерватории Мак-Доналд экскурсовод рассказывал клубу юных астрономов, что, если через мощный телескоп посмотреть на любой затемненный участок небосвода, можно увидеть тысячи галактик в облаке сияния. Скрытые созвездия, чей узор хранит память четырнадцати миллиардов лет, тайну Большого взрыва. В тот момент ты только начинал видеть этот узор, но у тебя не было формул для анализа. В тот момент ты просто смотрел, как мистер Авалон идет за Ребеккой к театральному кабинету. Ты развернулся и пошел в другую сторону.

И вот почти в девять вечера пятнадцатого ноября ты бродишь по муниципальной школе Блисса. Теперь коридоры казались нереальными и уютными в своей безлюдности – приятное напоминание о том, что в этих душных стенах время двигалось вперед и ты был здесь только гостем. Ты провел рукой по ряду ободранных шкафчиков, по доске объявлений, где висело множество самодельных открыток для футбольной команды «Ягуары Блисса» в обрамлении безвкусных извилистых линий; доску окаймляла рама – жизнерадостное, вихревое изображение школьного здания, выполненное Па. Издалека, сотрясая стены, доносилась глухая пульсация танцевальной музыки.

Вслушиваясь в знакомые аккорды песни «Baby Got Back», ты брел по коридорам – «одинокий, как облако», подумал ты в трагично-поэтическом настрое, вспоминая стихотворение Вордсворта, прочитанное в девятом классе. Ты был одинок, словно облако в небе Западного Техаса, и, словно конденсат, ты упал туда, где когда-то впервые поднялось ввысь твое одиночество, – за парту в пустом кабинете миссис Шумахер. На доске было написано: «ОДИССЕЯ: ЧЕМ ОНА ИНТЕРЕСНА СЕГОДНЯ?» Ты вряд ли даже услышал тот первоначальный надтреснутый шум.

Однако же ты встал и вновь вышел в коридор. Тебе было страшно, но ты не понимал почему. Ты крался вдоль дремлющих шкафчиков, мимо кожаного, казенного запаха библиотеки. Полированные деревянные половицы скрипели под ботинками, которые ты взял у отца. Ты почти убедил себя в том, что что-то странное происходит только в твоем собственном извращенном мозгу. Пол под ногами щелкнул, потом застонал. Потом раздался недвусмысленный звук: громкий вопль, совсем не похожий на обычные девичьи визги, часто звучавшие в этой школе. Этот крик отозвался в какой-то первобытной части твоего сознания, паника смыла волной все рациональные мысли, и теперь ты бежал.

В течение многих недель ты украдкой подглядывал в театральный кабинет, пытаясь понять или хотя бы просто увидеть Ребекку. Почему она общалась с тобой, поцеловала тебя, а потом бросила тебя одного? Почему она делала с мистером Авалоном то, чему ты стал свидетелем? Сердце дергалось у тебя в груди; ты в который раз свернул в длинный коридор, ведущий к театральному кабинету, и в последние мгновения твоей подвижной жизни в тебе только множились вопросы.

Треск петарды – быстрые, резкие щелчки. Ты в последний раз свернул за угол, и там был он. Человек, которого раньше ты видел лишь издали в тот вечер возле дома Ребекки, тот парень, мимо которого ты наверняка сотни раз пробегал в школьных коридорах, не замечая, потому что вы оба пристально разглядывали свои ботинки. Молодой человек, о котором ты в своих любовных переживаниях почти забыл. Ты всегда видел его только издалека, скованный своей собственной историей; ты не мог знать, что вас объединяло. Даже оказавшись рядом, ты не мог видеть его отчетливо. Он так сильно трясся, что его черты расплывались. Ты почувствовал острый сернистый запах. «Что-то не так», – громко говорил тебе первобытный мозг, но ничего не мог объяснить. Ты так и не увидел, что за предмет держал этот человек. Паника помешала тебе понять. Руки парня бесконтрольно двигались, странно окоченевшие. У него был потухший, непроницаемый взгляд. Если ты и тогда ничего не понял, то только потому, что, подобно еще 736 обитателям твоей школы, до этого вечера ты не мог поверить, что в этих краях подобное возможно.

– Кончено, – сказал тебе человек, голосом глухим, как эхо в каньоне.

– Ладно, – ответил ты.

Его маслянисто-темные глаза расширились, взгляд стал настойчивым, словно он пытался тебя в чем-то убедить.

– Мне пришлось.

– Ладно, – повторил ты.

– Он купил мне собаку, – сказал парень.

Соответственно, последним твоим словом был вопрос:

– Кто?

А потом пришел слепящий удар, страшная белизна, трещина во времени.

А что потом? В этот момент тебя потеряли родные и приняло место, подобное тому, о котором отец рассказывал однажды в своей мастерской. Черная дыра, где тебя не обнаружил бы ни один телескоп. Размолотые годы, бесконечно тяжелая слепота, заброшенный пустынный остров в безбрежном океане – и как теперь семья смогла бы найти тебя? Возможно, только в еще одной невероятной фантазии. Только в рассказах, которым они по-прежнему пытались верить.

Чарли

Глава двадцать первая

Жил как-то мальчик, который провалился в трещину во времени. В тот воскресный день, когда Мануэль Пас ушел, Чарли спустился с сумрачной лестницы, и эта фраза показалась ему автобиографической. Крышка откинулась, обнаружив запрятанный материнский секрет, и Чарли затопило знакомое подростковое чувство вины: он был не в силах помешать Ма стать тем, кем она стала. Он робко подошел к кухонному столу с ощущением, будто его шесть футов роста – это какой-то маскарадный костюм, который позволяет ему притворяться взрослым мужчиной.

– Ма, кражи в магазинах? Серьезно? И много их было?

– Не знаю.

– Никаких «не знаю». Сколько всего ты украла?

– В последний раз или вообще?

– Господи!

Но после двадцати трех лет под непререкаемой тираничной властью Ма не было ли некоторого удовольствия в этой роли, во внезапном моральном превосходстве? Чарли пришлось напрячься, чтобы не допустить на лице улыбки.

– Это все для Оливера, – сказала Ма.

– Ну разумеется, – ответил Чарли. – Покажи мне.

Послушно, словно она всегда предвидела этот момент справедливой кары, Ма поднялась из-за стола и повела его вверх по скрипучей, прикрытой тонким ковролином лестнице. В неиспользуемой ванной второго этажа она указала на свесившуюся с потолка веревку. Чарли, подпрыгнув, как игривый котенок, ухватился за веревку и потянул ее. Вывалилась складная лестница. Поднявшись по перекладинам, Ма зажгла старенький фонарь и сняла замок с большого пластикового короба. Чарли совершенно обомлел при виде того, что там скрывалось, – кучка завернутого в полиэтилен добра.

– Ма, – сказал он. – Боже мой.

– Я знаю, – ответила она. – Это ужасно.

– Можно, конечно, и так сказать.

Чарли долго ощупывал свою голову, словно пытаясь угадать собственные мысли.

– Вот что я тебе скажу, – произнес он наконец. – Если честно. Мне это все напоминает мою книгу, только вместо бессмысленных страниц тут вещи.

Он взял DVD-диск «Космическая Одиссея 2001 года», подержал, бросил обратно в коробку.

– Значит, – сказал он, – по поводу второй темы вашего разговора.

Ма кивнула, вибрируя от усталости. Но слишком долго она держала все в себе, и теперь поведала все о том ужасном эпизоде в конференц-зале больницы, случившемся много лет назад. О вопросах Мануэля насчет Эктора и Ребекки; о том, что она не рассказала; о ее чувстве вины («словно болезнь, которую я ношу в себе») из-за давнего разговора с Оливером о Ребекке Стерлинг, который она оборвала, не дав ему ничего объяснить.

– Не знаю, как это вышло, Чарли. Просто не знаю.

– Что ж, – сказал Чарли, отряхивая пыль со своей короны хозяина дома. – Не буду говорить, что тебе не стоит переживать из-за того, что ты ничего нам не сказала. А утаить информацию от полиции? Весьма опрометчивое решение.

– Мне ли не знать.

– Но знаешь, Ма… Я ведь тоже все время об этом думал. Насчет Ребекки. Мне это настолько не давало покоя, что я подкараулил ее в Бруклине, просто чтобы поговорить.

Ева отвернулась от Чарли, не желая показывать, что его признание сделало с ее лицом.

– И что же? – тихо спросила Ма. – Она поговорила с тобой?

– Да нет, – сказал Чарли. – Но вот чего я не могу понять. Почему я просто не рассказал тебе обо всем? Почему я это скрывал, как какую-то страшную тайну? Я как будто думал… я как будто не хотел тебя мучить разговорами о той ночи. Но вот теперь я думаю, может, я очень ошибался? Может быть, гораздо, гораздо мучительнее было не разговаривать о ней.

– Но ведь сейчас мы будем говорить? – сказала Ма, и запальчивость ее тона совершенно не вязалась с тем, как она кивнула на коробку, прикрывая рот тыльной стороной ладони, словно эта постыдная груда была наконец исторгнута из ее тела болезнью.

– Ну и что теперь нам делать?

– Теперь? – переспросила Ма. – Теперь, по-моему, нам стоит пренебречь советом этой Финфрок. Завтра же зададим Оливеру все эти давние вопросы, прямо в присутствии Мануэля Паса. Оставим все это позади и сосредоточимся на том, что действительно важно. На том, чтобы помочь Оливеру.

– Правильно.

В эту ночь Чарли снова почти не спал. Около шести утра, когда он оставил попытки уснуть, измождение жгло ему глаза. Живот крутило. Ма крала вещи из магазинов; всю ночь он обдумывал эту шокирующую новость, и, когда прошло изумление, вместе с ним пропал и сладостный привкус морального превосходства. Какая женщина, спрашивал себя Чарли, будет красть чужие вещи, словно ее собственные безумные потребности значат больше общепринятых законов? Какая женщина, отвечая на вопросы полицейского, будет цепляться за жалкое и лживое оправдание, в то время как правда могла бы что-то прояснить? Наверное, думал он, та же женщина, которая забирает сына из школы, чтобы он утешал ее в горе. Которая предоставляет близким справляться с ее страданием.

Большую часть ночи Чарли варился в ядовитом воспоминании – оно относилось к первым годам после, – которое наполнило его такой злостью на мать, что он решил не дожидаться ее, хотя по скрипу фанеры понял, что она уже поднялась. Чарли оставил записку, сообщавшую, что он уехал в приют на мотоцикле. Наскоро заглотив маффин, он быстро проскользнул по растрескавшемуся особняку и бесшумно запер входную дверь.

Оголенное нежное солнце всходило над дальними горами, и его радостный свет прорисовывал четкую тень мотоцикла на асфальте. Но даже и на максимальной скорости воспоминание не уходило из головы Чарли, которую трепал ветер.

Ему было пятнадцать, а может, шестнадцать. Они уже довольно долго жили без Оливера, и Чарли начал догадываться, как напрасны его попытки удержать мать от безумия и занять чем-то, помимо ежедневных поездок в приют. Однако в то утро он все еще пытался.

– Название танца, пять букв, начинается на «т», – сказал Чарли, постучав карандашом по журналу с кроссвордами у себя на коленях.

Мать даже не шевельнулась, явно занятая игрой в гляделки со стеной.

– Ладно, – сказал Чарли. – Тогда, может, слово из четырех букв, означающее «семья»?

Она опять не отозвалась, и Чарли придвинулся к ней на диване поближе и положил журнал ей на колени. Словно она очнулась от глубокого сна, ее руки дрогнули, отбросили журнал, и край страницы резанул ее по пальцу. Мать раздраженно сунула палец в рот.

– Не понимаю, почему ты не можешь оставить меня в покое! – сказала она. – Постоянно задаешь мне все эти вопросы. Почему ты не можешь просто помолчать?

Вытащив раненый палец изо рта, мать уронила руку на протертую коровью шкуру диванной обивки.

– В этом разница между тобой и братом, – продолжала она. – Тебе всегда нужно быть в центре внимания.

А потом она поднялась и оставила Чарли наедине с молчанием, которое он нарушил.

Чарли много раз слышал от матери этот упрек в различных вариациях. «Есть люди, которые умеют быть наедине с собой, а есть такие, кто не знает, как важно прислушиваться к собственным мыслям», – одна из формулировок ее теории. На самом деле мать всегда делила людей на две категории: благородные, вдумчивые, покладистые люди, как Оливер и Ма, и беспокойные, разрушительные люди, как Чарли и его отец. В теперь почти забытой предыстории Лавингов, в семье, которой они были до пятнадцатого ноября, Ма часто говорила «как Оливер», имея в виду «хорошо», и «как Чарли», имея в виду «плохо». Но Чарли знал правду: «как Оливер» означало человека, который всегда будет таким, как ей нужно: робким, неизменно внимательным и сговорчивым мальчиком.

И после той страшной ночи Чарли продолжал пытаться. Он потерпел поражение, стараясь заключить негласный договор, который раньше существовал между Ма и братом: что он всегда будет рядом и предаст горькую правду молчаливому забвению. «Есть люди, которые умеют быть наедине с собой», – говорила Ма. Самая жуткая мысль, которая мелькнула у Чарли в тот день на диване, но которую он ясно осознал только сейчас, мчась по шоссе: тихо внимающий, всегда находящийся рядом сын – вот все, о чем мечтала Ма, и в страшной трагедии ее жизни ее мольба была услышана.

* * *

Спустя полчаса под приятное шипение автоматических дверей Чарли снова погрузился в глубокое время, в бесприютное пространство приюта Крокетта. Он помахал Пегги, которая, как обычно, энергично потрясла в ответ кистями.

Оказавшись возле четвертой койки, он выполнил все обычные действия: включил Боба Дилана, придвинул пластиковый стул, безуспешно попытался избежать беспокойного, неспящего, вечно блуждающего взгляда. Жестяные клинки настенных часов показывали 6:45. Чарли предстояло ждать целый час, и теперь он понял, что приехать так рано было ошибкой.

– Почему ты никогда за меня не вступался? – услышал он собственный голос. Эти слова породили храбрость гнева, и Чарли понял, что теперь хочет посмотреть брату прямо в глаза. Он ухватил Оливера за уши, и дергающиеся зрачки несколько раз встретились с его глазами. – Я имею в виду, не вступался перед Ма.

Отчасти Чарли чувствовал, что ведет себя нелепо, жестоко, жалко. Другой частью он думал: «За этим я и приехал».

– Почему ты ни разу не сказал ей, что это неправильно? Обращаться со мной так, будто я твоя неполноценная тень.

Это был очень давний гнев; словно эрозия, он долго прокладывал борозды, по которым теперь хлынула ярость. Она текла сквозь Чарли, неся с собой злые слова, обращенные к брату.

– Почему ты всегда позволял мне оставаться для нее разочарованием?

В кармане джинсов лежала пачка «Америкэн спирит». Чарли вытащил сигарету, зажег ее, выпустил в воздух серую струйку.

– А потом ты просто оставил меня, – продолжал он, – всех нас оставил гнить. И знаешь что? Я правда пытался. Пытался стать для нее вторым тобой, и вся моя жизнь была только ты, ты, ты. Ты знаешь, каково это было? Каково это сейчас?

На кончике сигареты отрос кривой пепельный палец, а затем самоампутировался, упав на подушку, – пятнышко экскрементов на крахмальной белизне постели. Чарли смахнул пепел, распахнул окно, выбросил окурок.

Потом тяжело плюхнулся на пластиковый стул и в последовавшие полчаса больше ничего не сказал своему брату. Боб Дилан пел и стонал на очередной прокрутке альбома Blonde on Blonde. Острый запах креозотных испарений прогнал из комнаты остатки сигаретного дыма.

– Чарли… – сказала Марго, возникнув в дверях ровно в 7:15. – Как всегда, ранняя пташка.

Едва она вошла, Чарли заметил какую-то перемену, словно веселые светлые занавески ее благочестивых манер чуть раздвинулись и за ними показалась непознаваемая чернота.

– Не вытерпел, – ответил Чарли.

Марго кивнула:

– Твоя Ма сказала, что до восьми никто не придет. И вообще, что происходит? Твоя Ма вроде велела всем помалкивать, а тут вдруг у нас встреча с Мануэлем Пасом.

– Я и сам толком не пойму.

Марго причмокнула бордовой помадой.

– Что ж. Полагаю, скоро мы все узнаем.

Казалось, болтливая Марго, любительница брать собеседника за руку и прижимать к широкой груди, полностью исчезла; возможно, ее вспугнула, вытеснила другая Марго – так хорошо знакомая Чарли типичная техасская Ма, с пристальным взглядом, обращенным в бескрайность пустыни, с каким-то высокомерием, властностью, материнской жестокостью в глазах, словно она уже один раз объяснила миру, как положено себя вести, и повторять не собирается.

С досадливым кряхтением Марго распаковывала аппаратуру. Ее желание остаться наедине с пациентом казалось осязаемым, нагревало воздух в палате. «Матери», – подумал Чарли. Матери, что вечно предъявляют права. Голос его брата – и не только голос Оливера, казалось теперь Чарли, но и история их семьи, история всего Блисса – принадлежал теперь очередной цепкой, надменной, сокрушенной горем мамаше. Почему-то Чарли показалось это смешным. Он постарался не смеяться, но от этого смех только вышел громким, похожим на икоту. Марго, которая прикручивала к кронштейну экран, свирепо обернулась:

– Что тебя так рассмешило?

– Да ничего. Я о другом думал.

– Хмм.

Теперь Марго устанавливала сенсорное устройство.

– Не хочу показаться невежливой, но приготовления займут какое-то время. Может, ты подождешь в другом месте?

– Я буду сидеть тихо.

Чарли терпеливо сидел на стуле возле четвертой койки. Когда Марго крепила датчики ЭЭГ, Чарли чувствовал, как она заставляет себя его не замечать, словно бы отталкивает его рукой. Прошло десять минут, экраны загорелись, и Марго положила пальцы на ладонь, с которой она считывала сигнал.

– Доброе утро, Оливер. А? Б? В?

– Доброе, – вскоре произнес робот, – утро.

– Смотри-ка, кто это пришел тебя навестить? – И Марго жестом указала на Чарли. – А? Б? В?

– Привет, Чарли, – сказал компьютер.

«Привет, Чарли» – как будто он не сидел тут целый час, как будто он только что пришел. Но эта несообразность была лишь последним тычком, легким ветерком, который обрушил прогнившую крышу.

– Оливер, – сказал Чарли, – что я делал чуть раньше?

– Что ты хочешь сказать? – спросила Марго.

– Что я сделал, разбудив тебя? – Чарли склонился над койкой, приблизив свое лицо к самому лицу Оливера. – Что я делал до того, как открыл окно?

– А что ты делал?

– Я спрашиваю Оливера.

– Это нелепо.

– Почему нелепо?

Марго выпустила руку Оливера.

– Это что, какая-то проверка?

Она смерила Чарли хмурым, недовольным взглядом. Казалось, он огорчил ее.

– Но это же простой вопрос.

– Пожалуйста, оставь нас. – Голос Марго звучал властно и напоминал голос Ма, словно Марго и ее пациента объединяла любовь, которую не могли понять окружающие.

– Оливер, – снова сказал Чарли надтреснутым голосом. – Что я делал до прихода Марго?

– Чарли…

Лицо Оливера было всего в нескольких дюймах от его лица. Дыхание брата туманило очки Чарли.

– Пожалуйста, скажи. Скажи что-нибудь. Что угодно. Не знаю… Про нашего лонгхорна. Как звали вола на нашем ранчо?

Чарли повернулся к Марго. Ее дрожащие руки лежали на коленях.

– Пусть он ответит, – попросил он, – возьмите его руку, и пусть он ответит.

Медленно, скорбно Марго покачала головой.

– Не могу, – сказала она. – И не буду. Когда ты так кричишь на меня.

– Пожалуйста, – сказал Чарли.

На него обрушилось сокрушительное понимание, и Чарли постиг, какой это был неустойчивый, несчастный дом. Нищенские листки Чарли, беседы Ма с оболочкой сына, все, что они с матерью никогда не сказали. «Вера, – часто говорила Марго, теребя крест на шее. – Мы должны сохранять веру». Вера: возможно, именно так назывался этот дешевый, слабый клейстер, который удерживал вместе их безысходные жизни. Нелепая, возмутительная, бесконечная вера. Как сектанты, которые отчаянно выборматывают свое скорбное прошлое под господством чистой иллюзии, – не так же ли и Марго прижимала пальцы к руке Оливера, веря, что нашла то, что нужно? Не так же ли поступал и Чарли, и Ма?

– Послушай, – сказала Марго.

Но Чарли вскочил с места и потом долго смотрел на винтажную афишу «Бедовой Джейн».

– Вы ведь знаете, что мне придется все рассказать.

Марго отводила глаза, но он видел, как паника заливает краской ее шею. Помедлив секунду, она резко придвинула стул к койке и твердо опустила пальцы на обычное место. У Чарли все еще оставалась безумная, бесконтрольная надежда, что он ошибается. Однако же прошла минута, еще одна. Марго внимательно смотрела на монитор, несколько раз меняла положение руки, словно в поисках пульса. Чарли слышал, как в коридоре Пегги визгливо смеется над какой-то шуткой.

– Не могу ничего найти, – сказала Марго. – В данный момент.

– Нет.

– Метод несовершенен! – Ярость Марго только больше обнаруживала очевидный факт: с таким негодованием отвергают скорое обвинение. – Он не дает стопроцентного результата, но я точно говорю…

– Вы всерьез считали, что никто не узнает? – Глядя на эту женщину, Чарли даже испытывал к ней некоторую жалость. – И как долго вы собирались так продолжать?

Через окно в палату заползал раскаленный воздух.

– Пожалуйста, – сказала Марго, – оставь нас.

Когда Чарли покинул здание, он увидел Ма, выходящую из Голиафа. Недалеко был и Мануэль Пас: рейнджер стоял в дальнем углу парковки возле патрульной машины и, поставив ногу на покрышку, потягивал кофе. Еще не было даже восьми, но Чарли уже ощущал, как жар просачивается под череп. Пристально глядя на Чарли, Мануэль не спеша двинулся вперед своей широкой, техасской походкой и, подойдя, успел расслышать окончание краткого разговора.

– Куда ты? – спросила Ма. – Ты что, уходишь?

Позже Чарли будет до безумия мучиться совестью оттого, как вел себя в то утро. Оттого, что задал вопрос прямо там, в присутствии Мануэля. Что не подумал о последствиях. Ведь если бы он отвел Ма в сторону и поговорил с ней наедине, он избавил бы ее от множества мучений. Но в тот момент он чувствовал себя неудержимым, мудрым, словно Шива, наделенный разрушительной силой истины. Словно выговорив истину на парковке перед приютом, он смог бы развеять морок, прогнать дешевый дым и зеркала веры и заблуждений, под властью которых они жили все эти годы.

– Ты ведь знала, правда? – Даже тогда Чарли слышал, как зло, как мстительно звучал его голос. – Наверняка в глубине души знала.

– Что знала?

– Что мы разговариваем не совсем с Оливером.

– Что за бред ты несешь? – Но Ма глядела на Чарли так, словно они наконец-то добрались до сути.

– Бред? Я говорю о Марго Страут. О том, что никто из нас ни разу не задался вопросом, не обман ли этот ее волшебный фокус.

– Что-что?

– О господи, – сказал Чарли. – Я было подумал, что мы наконец-то сдвинулись с мертвой точки, начали разговаривать откровенно. Но нет, нет, нет, ты ведь не способна слушать других!

– Чарли, пошел ты к черту, вот правда. Просто уходи, если тебе так хочется. – Голос Ма дрожал, но в ее возмущении было что-то неубедительное – во всяком случае, для того, кто был с детства знаком с ее интонациями. Как и почти всегда, когда дело касалось Оливера, это была дырявая ярость, из которой сочилось сомнение.

Чарли бросил взгляд на Мануэля и расценил его сурово-печальный вид как поддержку.

– Давай так, – сказал Чарли матери. – Сообщи мне, когда наконец будешь готова сказать правду.

– Я не имею ни малейшего понятия, о чем ты.

– Ох, Ма, – сказал Чарли.

Солнце завершало день без всякой наигранной утренней робости, устроив бурю алых и оранжевых огней. Чарли должен был сделать еще кое-что, но ему хватило ума подождать до вечера, укрывшись в своем подвальном «кабинете» с бутылкой дрянного виски; там он изо всех сил старался не думать о том, что устроил в приюте.

На закате, не совсем трезвый, Чарли медленно катил по шоссе; но потом, ударом ноги остановив мотоцикл, он помедлил, ожидая, пока сгустятся сумерки. Наконец он остался один в бледном голубом свете ущербной луны посреди зарослей бизоньей травы, в четверти мили от ворот Зайенс-Пасчерз.

Этот воздух, напоенный запахом кедров и мескитовых деревьев, что росли вдоль ручья Лавинг-Крик – их семейного притока Рио-Гранде, – был тем самым воздухом, которым Чарли впервые научился дышать. Глубоко вдохнув целительную атмосферу родной планеты, Чарли ощутил себя зорким, проницательным, немного гениальным. Если поначалу он сомневался, не стоит ли повернуть обратно, то теперь знал, что доведет задуманное до конца. Он последовал за исступленной песней козодоев к воротам Зайенс-Пасчерз.

Чарли понимал, как огорчила бы его любая перемена, и теперь с облегчением увидел старые ворота, все ту же кованую решетчатую щеколду с брызгами ржавчины – все в точности так же, как пять с лишним лет назад, когда он в последний раз закрыл эти ворота. И тот же знак-указатель, который установил его прадед, со словами «Зайенс-Пасчерз», написанными извилистым старинным шрифтом, и стрелкой в сторону изрытой ямами дорожки. Ворота были закрыты на новый замок с цепью, так что Чарли оглянулся, на цыпочках прошел по громыхающему железному мостику и перемахнул через забор. Он двинулся вглубь поместья с безмятежностью пилигрима. В зарослях агавы молнией мелькнул чернохвостый олень. Тропинку переползла королевская змея.

Долгая восторженная прогулка по долине. Чарли понимал, что корявый дуб у дороги, покосившийся отцовский сарай, приземистые скалы, на которых они с Оливером когда-то выцарапывали грубые рисунки, существовали задолго до Лавингов и намного переживут их, обретая все новые смыслы. Но Чарли с братом так старательно мифологизировали каждый дюйм этой земли, что даже камень в виде льва или особенно карикатурный клочок опунции казались символическими, значительными. Он пересек по мелководью Лавинг-Крик – теперь лишь пересохший илистый поток, но также и целый потоп воспоминаний – о ловле раков, о рыбалке, об опасных гадюках, о половодьях, когда они радостно проводили дома целые дни, читая книжки и смотря кино. О том, как они с Оливером бездумно, радостно бежали, чтобы вручить Ма только что сорванные пучки чертополоха и табака.

Чарли, конечно, сознавал, что его раннее детство вовсе не было идиллией, хотя сейчас и хотелось его немного подредактировать. В конце концов, родители обычно молчали друг с другом; Па проводил мучительные серые ночи, ослепленный неподражаемым сиянием старых мастеров; Оливер был прыщавым, безнадежно влюбленным подростком; Ма была тревожной и беспокойной, словно только она могла изобрести лекарство от болезни времени и тяги к путешествиям, которая вплеталась в их гены, и навсегда удержать сыновей рядом с собой. Чарли сказал Оливеру правду. В угоду матери Оливер охотно взял на себя роль, ради которой Ма привела его в этот мир: ежедневное беспрекословное послушание в обмен на букеты и аплодисменты для любимчика матери. Но разве Оливер не сделал кое-что и для Чарли? Он дал ему избавление – и не только в историях, которые они сочиняли вместе. Поскольку Оливер стал безропотным объектом маминых забот и наследником всех невоплощенных мечтаний Па, Чарли в их семейном театре смог облачиться в роль по собственному вкусу. Весельчак, клоун, шут. И возможно, именно поэтому Чарли хотел держать под рукой историю Оливера, его стихи. Жизнь Чарли без Оливера казалась слишком печальной, чтобы проводить ее в одиночестве.

В тени обступавших дорогу тополей Чарли решил воссоздать приятное детское воспоминание – преодолеть бегом несколько последних поворотов. Он почти споткнулся на рытвине, громыхнул на втором железном мостике, установленном каким-то предком, чтобы коровы не забредали во двор.

Но потом Чарли остановился, оцепенев при виде невероятной картины. Настолько невероятной, что он два раза повернулся вокруг своей оси в уверенности, что попал не туда. Он был ошарашен почти до тошноты; это походило на дверь из сна – дверь, которая ведет не в комнату, а в совершенно другое время.

Дом его детства исчез. А тот, что стоял на его месте, – был ли он вообще домом? Он больше напоминал картинку из архитектурного журнала, и трудно было вообразить, что здесь могут проводить свои дни живые люди. Безупречные квадраты окон, белая штукатурка стен – нечто среднее между домом и минималистской скульптурой.

– Эй там! – раздался мужской голос.

Теперь Чарли обратил внимание на людей, которых не заметил, пораженный прямыми линиями нового строения. Четыре тени – отец, мать и двое детей, напоминавшие старомодный семейный портрет, – темнели на фоне безусловно новомодного сияния галогенных ламп.

– Это частное владение! – крикнул мужчина. – Вы вторглись на чужую территорию!

– Простите, простите, – забормотал Чарли.

Мужчина сделал несколько шагов вперед, но Чарли словно врос в землю.

– Уходите немедленно, – произнес мужчина над новым, химически-ярким газоном. – Джойс, вызови полицию и принеси мне мой пистолет.

– Нет, я не…

– Советую вам убираться, откуда пришли, – сказал мужчина, и Чарли наконец подскочил и бросился прочь, словно испуганный олень.

В панике, потерянный во времени, Чарли вспомнил об эвакуационном пути, который они с братом когда-то проложили «на случай интервенции». Теперь интервентом был Чарли, но он все равно побежал к той тропе и скользнул в густую траву, которая заполонила прорубленную когда-то просеку. Когда огни невозможного дома исчезли из поля зрения, исцарапанные руки Чарли кровоточили от колючек и острых ветвей хлипких мескитовых деревьев. Он прошел через топь ручья и вскоре выбрался на прогалину – маленький клочок земли, поросший невысокой травой. Там он и перевел дух.

Бабушка Нуну рассказывала, что более века назад, когда Лавинги обосновались в Зайенс-Пасчерз, название «пажить» как нельзя лучше соответствовало этому месту. В течение первых лет существования ранчо, необычно влажных лет, эта земля представляла собой луг, поросший низкой жесткой травой, которую тщательно «подстригало» некогда большое стадо. Даже Чарли помнил времена, когда травы было намного больше и среди ее высоких пучков бродил их последний дикий, ностальгический вол.

Маленькое пастбище, на котором оказался Чарли, стеной окружали мескитовые деревья, ароматные, как рождественские ели, и поэтому поляна напоминала театр на открытом воздухе, где прожектором служил острый полумесяц. Когда дыхание Чарли выровнялось и он услышал гудение насекомых, на сцену вышел мистический герой их ночных выдумок – столь неподвижный, что поначалу Чарли не поверил собственным глазам.

Чарли сделал шаг вперед. Гигантские скобки рогов опустились, и юноша охнул. Даже в лунном свете он различал бело-коричневый узор, бычью кляксу, которую и сейчас смог бы нарисовать по памяти.

– Моисей? – позвал Чарли и двинулся навстречу волу. Когда-то этот зверь позволял Чарли и Оливеру касаться его эльгрековского черепа, слизывал сено и соль с их ладоней своим чутким липким языком.

Однако теперь Моисей отпрянул и, казалось, готов был умчаться в заросли колючих кустов и россыпи камней на склоне холма. Это был бы, понял Чарли, очень печальный побег. Лонгхорн совсем отощал от суровых условий – мяса у него на костях было не больше, чем у среднего мужчины, а ноги с пораженными артритом выпирающими суставами била дрожь.

– Моисей… – произнес Чарли тихо, остановившись от него примерно в пяти шагах – достаточно близко, чтобы ощутить знакомый терпкий запах сена и грязи. И достаточно близко, чтобы видеть огромные маслянистые округлости глаз животного. В глазах Моисея, последнего напоминания об их семейном стаде, и раньше читалось нечто не похожее на коровью тупость. Прикосновение его носа приносило настоящую радость.

Но, так или иначе, Моисей был всего лишь волом, а Зайенс-Пасчерз, с его ручьем и романтическими скалами – лишь двухсотакровым участком сухой земли. А вот их дома больше не было. Чарли понимал, что, скорее всего, новые владельцы оставили Моисея здесь ради местного колорита, который придавала имению фигура лонгхорна; что, учитывая среднюю продолжительность коровьей жизни, Моисей был не волшебным видением, а лишь очень крепким старым зверем. Но даже понимая, что не божественная рука, не провидение вывело беднягу Моисея ему навстречу, Чарли был бессилен перед этим четвероногим символом, последним пережитком старого ранчо.

Стоя на залитой лунным светом лужайке, он вытащил из кармана телефон, нажал на его единственную кнопку, и яркий экран затмил и траву, и звезды, и Моисея. Чарли вызвал номер, на который звонил множество раз, не получая ответа. Однако.

– Чарли.

– Пожалуйста, не клади трубку.

Очень долго было тихо, и Чарли ожидал щелчка, который прекратит разговор.

– Это правда? – спросила Ребекка. – То письмо, что ты мне прислал. Все эти статьи. Он правда…

– Да, правда, – ответил Чарли, словно суровый тон мог сделать эти слова реальностью.

Но если Оливер не в состоянии выдать ни слова, как они могут знать, что в нем осталось? Прошло несколько недель с того фМРТ, а все, что они знали о сознании Оливера, – это та таинственная пульсация на экране, которую Ма видела в июле. Лишь намек на то, что там теплится мысль, и можно только гадать, насколько она глубока и широка. На самом деле нынешний день брата был для Чарли так же непостижим, как и тот вечер десять лет назад.

– Во всяком случае, – добавил Чарли, – так они говорят.

Следующие слова Ребекка произнесла так тихо, что Чарли мог принять их за собственный вздох:

– Как он?

– Как он? – Чарли почувствовал, как из него рвется гнев, но сдержался. Моисей все еще смотрел на него, Моисей, брошенный и оголодавший, все-таки продолжал топтаться на последнем клочке пажити. – Если ты хочешь это знать, то почему я звоню тебе? Почему я вечно выпрашиваю возможность поговорить, если ты так беспокоишься?

– Ну, – сказала Ребекка, – вот сейчас я же с тобой говорю.

– Нет, – ответил Чарли. – Ты просто слушаешь. Поздравляю, Ребекка! В кои-то веки ты взяла трубку.

– Ну вот, я действительно тебя слушаю. И что ты хочешь мне сказать?

Чарли вжал в щеку скругленные углы телефона, но долго не мог найти нужных слов. Внезапно в памяти всплыли строки из тетради Оливера. В стихотворении говорилось о молчании, которое окутало единственный в его жизни любовный опыт.

Бывает ли что-нибудь хуже,

Чем мысль об утраченном времени?

Куда лучше смерти отдаться,

Чем жизнь проводить в ослеплении.

Глядя в сине-черную ночь больных глаз Моисея, Чарли наконец смог высказать Ребекке то, что вынес из этой странной встречи, из лжи Марго, из чудовищной веры его семьи. Из этого замкнутого маленького мирка, созданного Лавингами, где они не могли видеть правду друг о друге.

– Это неправильно, – сказал Чарли. – Это такой эгоизм, Ребекка. Вот что я хочу тебе сказать. Он отчасти еще здесь и все продолжает жить, совсем один. И ни разу ты не пришла к нему. Ни разу не пришла поговорить с нами.

– Чтобы сказать что? – Казалось, тугой узел ее извечного презрения немного ослабляется. – Что, по-твоему, могла я вам сказать?

– Не знаю. Что-то. Мне кажется, что-то должно быть. Мне так кажется.

– Ясно. Это тебе так кажется, – ответила Ребекка.

– Я не хочу сказать, что сам не виноват, – сказал Чарли. – Ведь я его пять лет не видел, ты знала? На пять лет я его оставил гнить в обществе нашей сумасшедшей матери. И знаешь что? Я по-прежнему не могу там находиться. Не могу больше ни дня.

– Мне жаль. Правда жаль.

– Ага. Так почему ты не пытаешься что-то сделать?

– Значит, ты считаешь себя вправе указывать мне, что я должна делать? – Голос Ребекки окреп. – Считаешь, что понял все насчет меня, и знаешь, что мне пришлось пережить?

– Так расскажи мне.

– Да пошел ты…

– Ладно.

Столько лет Чарли мечтал всего лишь об одном разговоре с Ребеккой, но теперь сам нажатием пальца отключил вызов.

Позже, забравшись на «сузуки» и удаляясь от Зайенс-Пасчерз и от Биг-Бенда, Чарли все еще думал о Моисее; он все еще думал об Оливере, который бродил где-то в пустыне, огороженной колючей проволокой прошедших лет, запертый там собственной семьей. Луна утонула за горой Чисос, и ночной мрак с трудом поддавался слабому лучу мотоцикла. Что лежало впереди? Страдания, которые Чарли пока видеть не мог.

Но даже тогда, ощущая в глотке порывы ветра, Чарли обнаружил у себя во рту собственные слова – заклинание, способное воссоздать историю, которая так и не появилась в его компьютере; способное также возродить и его брата. Мечту о том, как Оливер очнется, мысль обо всем, что могло бы случиться, которую Чарли по-прежнему не мог отогнать. Жил однажды мальчик, который провалился в трещину во времени. Даже сейчас, не зная ответов на свои вопросы, Чарли не мог не представить себе, как скрытая, таинственная ипостась его брата по-прежнему ждет Чарли в каком-то незримом месте, чтобы все ему рассказать. Но даже тогда Чарли продолжал блуждать во мраке.

Оливер

Глава двадцать вторая

Жил однажды мальчик, который провалился в трещину во времени, – а что потом?

Жил однажды мальчик, который провалился в трещину во времени, но правда заключалась в том, что провалился он не до конца. Половина мальчика осталась здесь, по эту сторону.

Оливер, какими были они, первые секунды после пробуждения? Наверное, ты решил, что все еще спишь. Сколько же, думал ты, придется тебе ждать в этом бесцветном сне? Но в этом сне время было неразличимо. Ты почувствовал во рту полиуретановый герметик, соединявший доски школьного пола вечером пятнадцатого ноября, и каждая секунда острой колючкой вставала в твоем горле. Но потом время потянулось, словно вата, в этой невесомой, белой кружевной дреме.

А потом? Постепенно твой светлый белый сон приобрел овеваемые кондиционером гипсокартонные очертания больничной палаты. Надо всем висела пуховая прозрачность, но постепенно она начала отступать. Теперь лица перестали расплываться. Ты мог видеть морщины и родимые пятна. Лица сменяли друг друга, словно узоры на шелке.

Врачи, медсестры, мать, отец и брат, священники, раввин, журналисты, учителя, незнакомцы. Только не Ребекка. Ты все еще видел сны.

Но потом далекое ворчание в твоих ушах превратилось в тиканье часов. Над тобой склонялось лицо матери. Она что-то тебе рассказывала. Что? Историю о твоем брате, и ее тон показался тебе странным. Конечно, она и раньше жаловалась на Чарли, но никогда столь откровенно. Никогда, во всяком случае не с тобой, она не говорила таким тоном, который в твоем детстве приберегала для отца.

– И, по правде говоря, я даже понимаю, почему такому мальчику, как Чарли, может показаться немного… тесно. Ему тяжело сидеть взаперти. Он целыми днями дома. Но разве он не понимает, каково ему, с его особенностями, было бы в обычной техасской школе…

Ты не знал, почему это произошло в тот момент, но именно тогда ты очнулся от своего глубокого белого сна. И теперь ты просто был сыном своей матери в больничной палате в середине дня.

– А? – сказал ты. Однако же не смог сказать.

– Ма? – сказал ты. Однако же не смог сказать.

– Ма! – закричал ты, но твое лицо перекрывали какие-то воткнутые в ноздри трубки. Ты потянулся, чтобы смахнуть их. Но не смог потянуться.

– Вот честно, он как будто считает себя каким-то психотерапевтом. Он обожает говорить, как важно нам – цитирую – «учиться справляться». Вот только я не могу понять, как кто-то, особенно мой сын, может быть таким эгоистом.

Ты напряг все свои силы; ты сдавил свою панику. И все-таки.

Твой рот был недвижим. Руки безмолвствовали. Твое тело спало крепким сном. Ну а сознание? Оно было связанным чудовищем, плененным драконом, который яростно и тщетно громыхал своими цепями. И пока ты готовился снова атаковать свои невидимые, необъяснимые оковы, ты почувствовал, как в твоем животе зарождается слово. Оно рывком поднялось в груди. Оно обошло бесполезное отверстие рта. И взорвалось у тебя в мозгу. Ребекка.

Когда начали тикать часы, когда материнское лицо стало четким, твоя память тоже стремительно высвободилась. И вот теперь ты лежал, давясь последним воспоминанием. Тем, что ты понял, но слишком поздно. Именем, которое силился выкрикнуть, однако же…

Утраты были слишком велики, слишком инородны, чтобы осознать их. Это были орды вооруженных варваров у твоих ворот, и тебе пришлось выйти на бой. Ты не мог кричать или махать кулаками, но твой запертый разум размахивал призрачными кулаками, издавал призрачный, беззвучный боевой клич. Ты всего лишь вопил в пустоту, но каждый день ты вопил снова, засыпал и просыпался, чтобы с новыми силами вступить в немую битву.

Ты не мог направлять свои глаза; это были отдельные, хаотичные создания, обитавшие в твоей черепной коробке. Но созвездия на потолке своей палаты ты изучил так же хорошо, как веснушки на своих руках. Когда мать покидала тебя по вечерам, компанию тебе составляли только техасские картинки на стенах. Пустынные пейзажи, старые афиши «Родео-шоу Баффало Билла» и фильма «Бедовая Джейн», пожелтевшие, в потрескавшихся деревянных рамах. Время в этой жуткой атмосфере отсчитывали дешевые сувенирные часы со стрелками в виде охотничьих ножей.

Если бы ты смог заговорить, твои первые слова были бы: «Что с Ребеккой?» Ты так отчаянно хотел это узнать, что в тот день, когда у твоей постели появилась учительница литературы, чтобы помолиться об усопших – Кейт Ларсен, Вере Грасс, Рое Лопесе и мистере Авалоне, – твое горе затмила бешеная радость, оттого что имени Ребекки в этом перечне не было. И все же даже там, даже тогда ты оставался страдающим влюбленным мальчиком, недоумевавшим, почему она не приходит.

И наконец, однажды утром ты проснулся побежденным. Ты был слишком утомлен, чтобы в очередной раз сразиться с прошлым, и твой разум погрузился в безмолвие, как и твой рот. Ты хотел только одного: закутаться в тишину, словно в одеяло. И ты обнаружил – по крайней мере, в первый момент, – что, завернувшись в небытие, можно устроиться довольно уютно. Самым ярким чувством, которому ты тогда дозволял проникнуть в себя, была зверская, непрестанная тоска по кусочку настоящей еды. Ты с восторгом принял бы обыкновенный крекер, что угодно, что имеет вкус и не похоже на эти мешки с питательной смесью, присоединенные к твоим венам и к безобразному новому отверстию пищеварительной системы. Но больше всего тебя терзало воспоминание о чизбургере из кафе «Магнолия». Очень долго, пока твое тело продолжало безостановочно содрогаться, в твоем разуме не было ничего, кроме немой тишины и мучительных видений фантастических чизбургеров.

А что твой разум? Проведя много месяцев в водах неизмеримого, белого, зыбкого пространства, он наконец снова причалил к твердой земле – мягкому берегу четвертой койки в приюте Крокетта. Не означало ли это, что когда-нибудь к тебе вернутся твои руки, ноги и голос? Ты ждал. Они не возвращались.

Врачи крепили к тебе датчики. Светили тебе в глаза фонариками. Проверяли твои рефлексы резиновыми молоточками. И все эти так называемые врачи говорили о тебе так, будто тебя не было рядом. Иногда ты убеждал себя, что способен сжать мышцы, и изо всех старался подать сигналы SOS. Когда мать чувствовала что-то в твоей левой руке, она звала врача, а тот вздыхал и называл это «непроизвольным мышечным сокращением».

– К сожалению, должен повторить вам, миссис Лавинг…

Твой рот и твое тело все так же безмолвствовали. Доктор думал, что безмолвствует и мозг. Тогда ты хотел только одного: соответствовать ожиданиям окружающих. И скажем прямо: да, в первые месяцы ты много раз решал присоединиться к ребятам из театрального кружка и мистеру Авалону, силой воли оборвать свою жизнь. Ты представлял себе белую дыру смерти и старался проникнуть в нее. Но приборы упорно поддерживали работу сердца, мочевого пузыря, кишечника. У тебя не было выбора. Оливер, у тебя не было выбора, кроме как жить.

В первые месяцы мать всегда появлялась с макияжем, словно наносила себе на лицо упрямую надежду. Однажды – ты не знал, чем этот день отличался от десятков предшествовавших, – на ее лице не было косметики. Ее седеющие волосы торчали в стороны под странными углами, словно ее тревога выдавила эти пряди из узкого черепа, как побочный продукт иссякнувшей надежды. В тот день она впервые упомянула Эктора Эспину. Только тогда ты осознал, что раньше она ни разу не произносила его имя в твоей палате. Это имя, понял ты, закупоривало сосуд ее горя.

– Эктор.

Она сковырнула крышку, и горе хлынуло наружу. Она пыталась вытереть слезы, но они все равно лились на тебя дождем. Ты плакать не мог, и эти слезы на твоем лице принесли тебе облегчение.

Она спрашивала тебя, зная, что ответить ты не мог. Но нет, она не спрашивала: вопросы вылетали, словно грозный, хриплый напев, – эти фразы она повторяла сама себе снова и снова, с тех самых пор, как ты оказался на этой койке.

– Что произошло? – начала она.

За вопросами вспыхивали вопросы, они росли и ширились, порождая все новые и новые – об Экторе Эспине, о том, что ты видел в тот вечер, зачем ты вообще оказался там и было ли тебе больно? Этот допрос имел логику пожара: не прекращаться, пока не сгорит все, что есть.

Ты пытался как только мог. На каждый вопрос ты формулировал ответ и изо всех сил старался перебросить его через пропасть себе в глотку. Но все твои объяснения, извинения, заверения, все твое замешательство не достигали другой стороны. Ответы были внутри тебя, перед мысленным взором. В руке ты мысленно чувствовал ответ – «да», «нет», «возможно». Ты направил туда свои усилия. Ответы, в которых нуждалась твоя мать, находились всего в шести дюймах от ее ушей, но они могли бы находиться за несколько миль оттуда, рассыпаясь в прах на просторах пустыни.

И что же тебе оставалось? Лежа в своей постели, ты часто вспоминал одну из бабушкиных историй – о Сейнди, великом ловкаче из преданий племени кайова. «Кайова верят, – сказала однажды бабушка, – что люди изначально были подземными обитателями. Мы жили там, в подземном мире, но однажды Сейнди сделал нас маленькими, как муравьи, и вывел через дупло срубленного тополя. Люди выбирались наружу, но потом возникла заминка. Одна беременная женщина застряла, как Винни-Пух в норе. Половина наверху, половина внизу. Кайова говорят, что женщина все еще там, и половина человечества по-прежнему заперта в подземном мире».

Ты был как та женщина из мифа племени кайова – зажат в своем собственном проходе, вот только держала тебя там не беременность. Тебя держала история твоих последних дней, тысячи слов – плотных, узловатых слов, что набухали внутри тебя.

«Половина человечества по эту сторону земли, другая половина все еще под землей, – продолжала бабушка. – И иногда, если сидеть очень тихо, можно услышать, как люди под нами стучат в потолок своего подземного мира. Так же и они там внизу порой могут слышать удары наших шагов. Несчастная беременная женщина, она нас разделила надвое, и мы можем только гадать, каково им там по другую сторону. Но слушай дальше. Сейнди ведь хитрец, и вот его главная хитрость. Он оставил там беременную женщину, но у каждой беременной есть особенность: однажды она должна родить».

О, ты прекрасно слышал. Иногда по ночам, в тошнотворном зеленом свете палаты, ты мог уловить приглушенные голоса под твоей кроватью. «Что это? – спрашивал ты. – Ответьте».

У тебя не получалось разобрать ответ, но из-под пола ты слышал знакомые интонации. Ты знал, чьи сдавленные крики раздаются в палате, сотрясают твою койку. «Па! – кричал ты беззвучным криком. – Ребекка!» Хуже всего было то, что твоя койка загораживала проход, удерживала взаперти отца и Ребекку. «Ответьте! – пытался ты крикнуть через линолеум. – Вы меня слышите?» Нет, услышать тебя они не могли.

Жил однажды мальчик, который провалился в трещину во времени, но даже и он сам пытался думать о своей судьбе так, словно она принадлежала не ему. Однако каждый день подтверждал жестокую истину. Оливер, этим мальчиком был ты. Одним далеким вечером в какую-то долю секунды тебя выдернуло из обыкновенной жизни и ты очутился в мифе. Но кто или что выдернуло тебя? Ты задавал, но не мог задать один и тот же вопрос, как и все, кто приходил к твоей койке. «Почему?»

Но ты чувствовал, что если бы мог вытащить из себя хоть слово, если бы передал это слово женщине, склоненной над твоей постелью, – тогда она смогла бы потянуть за нить и распутать весь туго сплетенный клубок. Возможно, чувствовал ты, твоя мать действительно смогла бы высвободить все эти слова и тем самым освободить тебя. И ты снова пытался выговорить ее имя.

Ева

Глава двадцать третья

– Ева.

– Кто это?

Ева, конечно, понимала, кто это. Даже без определителя номера она узнала бы звонившего с первого же слова или даже раньше. Безошибочные звуки дыхания; казалось, даже его молчание сопровождал покаянный вздох. Но почему-то Еве хотелось прикинуться дурочкой.

– Это я.

– Кто я?

– Джед.

– А-а…

Было позднее утро в «Звезде пустыни». На Еве был все тот же серый деловой костюм с подплечниками – ее униформа для воровских вылазок и бесед с докторами. Уже сутки она ничего не ела, ее тело словно исчезало вместе с ее верой, как фея Динь-Динь. Но голос мужа жестоко возвратил Еву в ее зловонную оболочку, к неустойчивому столбу позвоночника, к сумбурной пульсации мыслей. Было четверть двенадцатого, но сегодня она не собиралась в приют. Почти десять лет в своих долгих разговорах с сыном Ева отвечала за обоих собеседников; но сейчас она не могла представить, что сказать Оливеру, как объяснить все это. И голос Джеда казался особой, специально задуманной местью; ровно так же и Чарли знал, что, покинув ее – в очередной раз, – сумеет сделать ей больнее всего. Ева не разговаривала с Джедом с той встречи в Таск-Маунтин; теперь она слышала, как он затягивается сигаретой, пытаясь собраться с мыслями.

– Мне доктор Рамбл позвонил и рассказал насчет Марго, – сказал Джед.

– Вот как?

– Ева, мне очень, очень жаль.

– Я думала, ты твердо решил ни на что не надеяться.

– Не уверен, что когда-нибудь сумею.

Снова, хотя они почти ничего не сказали, разговор перешел за опасную черту.

– Слушай, – выпалил Джед. – Я просто… Доктор Рамбл сказал, там был Мануэль Пас. И я не понял зачем. Объясни мне, пожалуйста, что происходит.

– Значит, теперь ты хочешь знать. Теперь ты хочешь помочь.

– Я знаю…

– Что ты знаешь? – Ева невольно произнесла реплику из сценария десятилетней давности, возмущенной речи, которая вечно крутилась в ее мозгу.

Мгновение спустя телефон с черным экраном покоился на кухонном столе. Произнесли ли они что-нибудь еще? Или она повесила трубку? Ева не могла вспомнить; паника стирала из ее памяти целые минуты. Она попыталась дышать ровно.

Но каждый раз, когда Ева отпускала свои мысли, они возвращались на все тот же неизменный безумный круг все тех же мгновений предыдущего утра. Это была простая, до абсурдности простая проверка. Простая проверка, которая дала отрицательный результат и тем самым лишила Еву всех надежд, выкачала воздух из легких, кровь из сосудов. Проверка, которую повлекли за собой обвинения ее сына на парковке. Мануэль и доктор Рамбл обо всем быстренько договорились, и весь тест занял меньше десяти минут. Они отправили Марго Страут в конференц-зал, словно в «конус тишины», а доктор Рамбл тем временем рассказал Оливеру сказку о Гензеле и Гретель, показал ему синий пластиковый стаканчик, спел «Deep in the Heart of Texas». Когда Марго вернулась, доктор Рамбл спросил Оливера, какую он рассказал историю, что показывал, какую песню пел. Теперь Еве казалось, что проводки ЭЭГ, прикрепленные к голове ее сына, высасывают из него жизненные соки.

– Это просто смешно, – заявила Марго, даже не пытаясь получить у Оливера ответ. – Это не так работает.

– А как это тогда работает? – спросил Мануэль.

Притулившись возле четвертой койки, Марго оправила свои брюки и спокойно заговорила, уставившись в колени, словно читала из учебника:

– Это как настраивать радиоприемник. Иногда слышишь только помехи. Но потом погода улучшается, и ты ловишь сигнал.

– Дайте-ка угадаю, – сказал доктор Рамбл, пытаясь за суровостью тона скрыть смущение оттого, что все это допустил, – сегодня утром на всех станциях слышны только помехи.

Марго пожала массивными плечами в знак того, что, увы, дело обстоит именно так.

– Может, все-таки попробуете? Просто ради нашего удовольствия, – сказал Мануэль.

Марго опять пожала плечами как можно более равнодушно, словно вся ее работа – карьера логопеда, ее будущее возле четвертой койки, смысл жизни, который она пыталась найти после бессмысленной смерти дочери, – не висела сейчас на волоске. Словно она просто выполняла каприз невежественных мужчин. Ева глядела, как Марго включает свои приборы ЭЭГ, погружает пальцы в руку пациента. И если, как утверждала Марго, ее метод был вроде работы радиста, сейчас ее действия напоминали настройку дешевого транзистора во время грозы. Ева видела бусинки пота в том месте, где рука Марго встречалась с рукой Оливера.

Марго закрыла глаза, и Ева чувствовала, какой нелепой, какой дикой должна казаться Мануэлю вся эта сцена: современная медицинская версия гадания по руке, общение с духами умерших в двадцать первом веке. Проходили секунды, и Ева ощутила напряжение – не только в Марго Страут, не только в подозрениях, сгущавшихся вокруг нее. Казалось, что-то натянулось до предела, что-то, благодаря чему Ева могла держаться прямо. Левая нога Оливера дрогнула и опять застыла.

– Как я и говорила, – объявила наблюдателям Марго. – Только помехи. В данный момент.

В эту секунду, когда Оливер вторично утратил свой голос, Мануэль смог вымолвить только протяжно-техасское «О боже».

– Вы этого хотели? – бросила ему Ева. – Рады теперь?

– Нет, Ева. Не рад. Конечно же нет. Нет.

Последовало мгновение тишины, коллективная афазия.

Хрипло урчал кондиционер, тикали часы. Но лицо Марго было гневным, уверенным, твердым, словно единственной выявленной неудачей оказалось возмутительное безверие аудитории. Тишину нарушил официальный голос доктора Рамбла: из его глотки с низким кряхтением раздался звук имени.

– Миссис Страут, – сказал он. – Слышали ли вы о так называемом идеомоторном эффекте? Я как раз сейчас читаю об этом явлении.

Марго картинно закатила глаза под паучьими лапками наклеенных ресниц. Но Ева тоже читала об идеомоторном эффекте. За время своих исследований Ева давно научилась игнорировать некоторые факты – например, что шансы Оливера на восстановление когнитивных функций становятся все меньше. Так же она изгнала из своего сознания и результаты нескольких научных статей: логопедическое лечение, именуемое облегченной коммуникацией, вызывает некоторые сомнения; иногда им злоупотребляют при работе с вегетативными пациентами. По мнению скептически настроенных исследователей, такое лечение подвержено идеомоторному эффекту, или эффекту спиритической доски. Например, известно, что иногда логопеды приписывают собственные подсознательные импульсы пациентам, которых они пальпируют в поисках ответа. И не то чтобы эти несчастные логопеды лгали, но они, возможно, поступали даже хуже – отчаянно желая поверить, они убеждали себя в своих собственных иллюзиях. Как писатели, они говорили голосами персонажей, которых считали подлинными. Мысль, которой место в далекой Сибири Евиного сознания: как и она сама, несмотря на все свидетельства, эти специалисты в своих иллюзиях слышали исчезнувший голос. Глядя на все эти хитроумные аппараты – мониторы нейронной обратной связи, сложные программы обработки речи и ЭЭГ, – Ева не могла представить себе, что работа Марго возле четвертой койки чем-то похожа на спиритический сеанс. Но сейчас, когда надменное возмущение Марго ярко горело на ее раскрашенных пухлых щеках, Еву посетила безобразно очевидная мысль, которая иногда касалась ее затылка, но которую она никогда не хотела принять. Кто, как не еще одна скорбящая мать, захочет использовать руку Евиного сына, чтобы написать свою собственную маленькую выдумку?

– Идеомоторный эффект. Да вы шутите. Пощупайте сами его руку, если мне не верите. Пощупайте! – Марго почти кричала: – Это он!

– Хорошо, хорошо, – сказал доктор Рамбл твердым властным голосом. – Думаю, что теперь нам стоит просто подождать. Ведь пока мы так и не знаем, в какой степени сохранно сознание бедняги Оливера. Исследование в Эль-Пасо не за горами, так что подождем и посмотрим, что будет.

Мануэль Пас издал шумный вздох – порыв ветра над мертвой травой пустыни.

– Ева, – сказал он, – надо признать, что все мы слишком уж многого захотели. Это нас всех касается. Мы подумали, что наконец что-то изменится. Что мы найдем ответ. Найдем что-то. Приняли желаемое за действительное. Я тоже в этом повинен.

Одиннадцать пятнадцать, двенадцать пятнадцать, двенадцать тридцать. Время стало беспокойным, напористым – пропадали целые минуты; ее мысли метались, как воробьи, резко взмывая в небо сразу после приземления. Ева огляделась в грязноватом свете своей гостиной. Жуткие черные трещины рассекали потолок, словно окаменевшие молнии. На оконных рамах уже снова наросли бурые подушки пыли. Ева не видела Чарли после того разговора на парковке, и он не приходил домой прошлым вечером. Он что, спал в этом своем подвале?

А затем – мысль, обрушившийся сверху взрыв, который рывком вернул ее в действительность. В своем расстройстве она не поняла того, что давно надо было понять, и теперь эта мысль прокрутила время назад, вернула Еву к вопросу, который она должна была задать накануне утром в присутствии Мануэля и доктора Рамбла. Ева последовала за направлением этой мысли, назад в раскаленную духоту Голиафа, потом сорок миль по асфальту, через поля с брошенными буровыми вышками, чьи стальные головы склонялись в застывшей молитве.

Ева не знала адреса Марго Страут, но знала, что та живет в комплексе «Горизонты Чиуауа» – скоплении из восьмидесяти совершенно одинаковых корпусов, возведенных несколько лет назад возле Студи-Бьютт. Дома в «Горизонтах Чиуауа» очень походили на безликие сооружения, в которых Еву когда-то в детстве держал отец. Нагромождения кубиков-квартир, покрытые штукатуркой цвета пустыни. В середине буднего дня на безупречных тротуарах и в лазурно-голубом бассейне никого не было. Ева никогда ничего не пыталась узнать о Марго Страут, но хорошо знала ее машину. И обнаружив на одной из одинаковых улиц знакомую белую «короллу», Ева припарковалась и поднялась по металлическим ступеням к ближайшей двери. На жестяном почтовом ящике, врезанном в штукатурку, значилась фамилия Страут. Сделав глубокий вдох, Ева постучала дверным молотком из искусственной меди.

– О, Ева.

Как ни странно, Марго как будто не удивилась, увидев Еву на своем пороге. Из сумрака пятнадцатой квартиры она высунула свою голову-пельмень в яркий свет дня. Курчавые шторы ее непричесанных волос под солнечными лучами загорелись, словно блондинистый пожар. По всей видимости довольная, что Ева приехала одна, Марго взмахом руки пригласила ее войти.

Ступив в гостиную, Ева огляделась в поисках какой-нибудь детали, способной что-нибудь рассказать о Марго. Но квартира номер пятнадцать, как и весь комплекс «Горизонты Чиуауа», отличалась безликой лаконичностью. Квадратная дешевая мебель, словно разом заказанная по каталогу. Пустой столик перед диваном, без журналов или книг, способных дать намек. Картины на стенах, типичные для отелей: горные цепи и каньоны, залитые медовой охрой сентиментальных закатов. Вид на пустыню за окном был заблокирован еще одним точно таким же зданием. Страшно представить одинокую жизнь Марго в этой бесцветной коробке. Чем она вообще тут занимается? С другой стороны, а чем занимается Ева, когда оказывается дома? Ева схватила ртом воздух и задала вопрос, который должна была задать уже давно. Она обратилась к задернутым шторам соседнего дома:

– Откуда вы могли все это узнать? Про Оливера. Откуда вы узнали про Ребекку? Или даже, не знаю, что он любил Толкина? Или Боба Дилана? Как так вышло? Вам рассказали окружающие?

– Не знаю, что вам ответить, – сказала Марго. – Конечно, кое-что мне рассказали. Но вы правы. Всего знать я не могла. И не знала.

– Тогда это невозможно.

– Да. Это было бы невозможно. Тут вы правы.

Ева обернулась, и увидела, что Марго кивает ей, – как сама Ева кивала своим мальчикам, бившимся над математической задачкой. «Осталось чуть-чуть».

– Ева, – сказала Марго, – когда я училась на курсах в Остине, преподаватели говорили нам, что логопед-дефектолог должен не только помогать людям заговорить. Он должен открывать сознание миру. Но это несовершенное искусство. Я всегда это говорила. Я никогда не утверждала, что у меня получается каждый раз. Не знаю, почему доктор Рамбл не может этого понять.

– Вы этого не говорили. Не говорили! Господи, знай я, как вы станете лгать, я бы записывала за вами. Никогда вы ничего такого не говорили.

У Евы заломило поясницу, ноги подкосились; к счастью, она смогла упасть на диван.

Марго отодвинула от стола громоздкий стул и подтащила его к дивану. Она сделала такое же сосредоточенное лицо, с каким обращалась к пациентам – брови нахмурены, губы внимательно сжаты, – словно теперь высвобождала другое сознание, запертое в Евином больном стареющем теле.

– Послушайте. Послушайте меня, – заговорила Марго. – Когда я потеряла Кору… Я вам рассказывала об этом?

– Господи, при чем тут вообще ваша дочь?

– Я только пытаюсь кое-что объяснить. Просто дайте мне договорить.

Марго похлопала Еву по руке, и та отдернула руку, словно ее ударили.

– Хорошо, ладно, – сказала Ева. – Я вас слушаю.

Марго зажмурилась и глубоко вздохнула, точно собиралась нырнуть в холодную воду.

– Примерно год после этого… Знаете, Ева, я просто никак не могла поверить. Я продолжала жить на старом месте, возле Терлингуа. Продолжала жить в том же доме и не могла тронуть хоть что-то в дочкиной комнате. Ее маленькая кроватка так и стояла незастеленная, как в то утро, когда я отвезла Кору в больницу. Я так ее и не убрала. Нет. Все было даже хуже. Я иногда готовила ей завтрак. Я даже разговаривала с ее фотографией, да, разговаривала. Говорила с ней так, будто она все еще со мной. Но вокруг был только пустой тихий дом.

– Ну и? – спросила Ева. Теперь каждое мгновение ей приходилось бороться с собой, и ее злило, что она не может подавить слезы.

– А потом наконец я попыталась начать все заново. Пошла учиться. Устроилась на работу. Работала. Каждый день пыталась вести себя так, словно верила, что лишилась дочери навсегда. Но на самом деле я до сих пор не могу поверить. Куда девать слова, когда некому их больше слушать? И ты начинаешь верить в слушателя, ведь что тебе еще остается? Я знаю, вы думаете, что я помешалась на Иисусе, но я ведь не специально решила уверовать. Вера или смерть – такова для меня альтернатива. Но может быть, и для вас тоже?

Где-то с ворчанием повернулся автомобильный мотор, но завестись не смог.

– То есть, как я вас понимаю, – сказала Ева, – вы вернулись сюда, чтобы использовать моего сына для воплощения какой-то смехотворной фантазии.

– Нет. – Марго распростерла руки, словно молилась или сравнивала вес двух невидимых предметов. – Я только пытаюсь сказать, что, как всегда в этом мире, все сводится к вере. Да, я знаю правду. Знаю. То, чем я занимаюсь, несовершенно. Я первая это признаю, однако это не значит, что я лгу.

– Не понимаю! – Ева мотнула головой. – Не понимаю, почему вы говорите всю эту чушь про веру. Вы же профессиональный врач, Марго! По крайней мере, я так думала.

– Но ведь все именно так, как вы сказали, верно? Откуда мне было знать все эти вещи об Оливере? Я просто хочу сказать, ну, разве у вас есть выбор? Даже если новые обследования дадут хорошие результаты и мы узнаем, что Оливер способен слышать и понимать, как мы поможем ему, если он ничего не может сказать? – Марго чуть задыхалась, в ее голосе клокотала мокрота. – И получается вот что. Если вы думаете, что есть хоть какая-то вероятность, что я права, то у вас действительно нет выбора, и никто не может вас за это винить.

– Вам легко говорить, – сказала Ева, вставая.

– Ева… Вы же не просто так приехали ко мне. По-моему, вы уже сделали выбор и просто надеетесь услышать то, что вам хочется услышать. Но я могу сказать лишь то, что знаю. А вы сами решайте, верить мне или нет.

В целом Ева слушала эти поучения скептически. Она знала вещи, неведомые этой простой набожной даме, какие бы утраты той ни пришлось пережить. Однако существовала другая часть Евы, маленький ранимый кусочек, и теперь этот кусочек вздохнул и произнес:

– Но разве вы сможете вернуться? Кажется, доктор Рамбл велел вам прекратить работу.

Марго подцепила бордовый уголок ногтя на мизинце левой руки, оторвала обломанный краешек.

– Мне не могут запретить приходить в приемные часы. Если меня кто-то пригласит.

– Значит, вы собираетесь что-то доказать.

– Вы думаете, меня заботят доказательства? Тогда вы совсем меня не знаете. Я могла выбрать из сотни профессий, но пошла по этому пути. Я попала к вам не случайно. Теперь я это знаю. Разве может еще что-то иметь значение?

Ева притронулась к своим глазам, с силой дернула ресницу. Марго отвела ее руки от лица.

– Не надо, – сказала она. – Будьте добры к себе.

Ева скрестила руки на груди, демонстрируя свою непреклонность. Однако сразу же поймала себя на том, что смотрит на поддельные часы Марго, проверяя, успеют ли они сегодня в приют. И потом она заговорила голосом, который приберегала только для жесткого каменистого дна самых ужасных мгновений; надломленным голосом, который всего два дня назад понадобился ей для разговора с Чарли, когда они стояли на чердаке, глядя на краденое барахло – ее собственный стыд, который затмил стыд долгов ее сына.

– Обещаете? – Теперь Ева говорила умоляюще.

Еву не беспокоило, что Марго видит ее такой. Ева хотела, чтобы Марго видела ее такой. Хотела запомнить, как смотрела на нее Марго, сохранить этот момент на будущее – когда вернется Чарли, когда Мануэль, или доктор Рамбл, или Джед начнут упрекать ее за то, что она снова позвала эту сомнительную гадалку. Ева хотела запомнить, какой слабой она чувствовала себя в этой безликой квартире. «Я была опустошена. Я была беспомощна. У меня не было выбора».

– Конечно, обещаю, – сказала Марго. – Неужели вы до сих пор не поняли? Не всегда надо слушать врачей. Есть вещи, доступные лишь нам, матерям.

Вот только это не было правдой. Еве придется сделать выбор еще раз. Когда вместе с Марго она шла в обжигающем свете больничных коридоров, стараясь держать голову высоко и уверенно, по пятам за Евой двигалась знакомая тень – вопрос, который всегда поджидал ее у койки четыре, подкарауливал во тьме прямо за огненным кругом Евиного упорства. Если все эти обследования и проверки в Эль-Пасо не обнаружат признаков сознания, Ева с помощью медицинской доверенности сделает неизбежный вывод: Оливер никогда не заговорит, он затерян в своем теле, и нет страдания страшнее.

У Евы будет выбор, которого никто не вправе требовать от матери. Вскоре, в точно такой же день, как и три с половиной тысячи предыдущих, окажется достаточно всего лишь подписать несколько бумажек, отсоединить питательную трубку. Но чего хотел сам Оливер? Ева знала: ответ на вопрос, который она так часто задавала – молча, шепотом, иногда в слезных мольбах над содрогающимся телом сына, – мог находиться или не находиться в его левой ладони. Марго снова установила свое оборудование и так крепко вцепилась в руку пациента, что у нее побелели костяшки пальцев.

– Оливер? – спросила Марго. – Знаешь, кто это вернулся? А? Б? В?

– Ма, – ответила машина.

– Видишь? – сказала Ева. – Я никуда не ухожу.

Прошло четыре дня. Чарли не объявлялся – куда же он подевался на этот раз? Но больше всего Еву удивляло собственное равнодушие. Ей было все равно, что Джед даже не позвонил. Как-то утром она почти отпихнула Мануэля Паса, когда тот появился у входа в палату и спросил:

– Вы уверены, что размышляете здраво? Я понимаю, вам тяжело, но нельзя вести себя так, будто ничего не изменилось.

– Мы еще не закончили, – сказала Ева, пытаясь обогнуть его мощный торс.

– Что ж. – Протянув руку, Мануэль остановил Еву. – Как это ни печально, я вынужден с вами согласиться.

Ева нетерпеливо переступила с ноги на ногу.

– В каком смысле?

– Думаю, вам следует знать, – он потер себе затылок, – что я вынужден был сообщить ребятам из полиции про наш разговор насчет Ребекки. Подозреваю, вскоре они свяжутся с вами.

– Вот спасибо, Мануэль, – сказала Ева. – От души спасибо.

Мануэль положил руку на вздернутое плечо Евы.

– Все, что от вас потребуется, – это сказать правду.

Но когда на следующий день раздался звонок со зловещим остинским кодом, Ева не обратила на него никакого внимания. Она снова решила свести круг своих забот к телу на четвертой койке.

Снаружи сгустились тучи и чуть не пролились дождем, но потом их разорвал ветер. Скоро придется ехать в Эль-Пасо, и мир ее снова изменится. А раз так, почему бы не провести еще несколько дней в разговорах с сыном? Или даже несколько недель? Может, даже отложить обследование в Эль-Пасо еще где-то на месяц, подождать, пока все уляжется?

– Вот и мы опять, – сказала Ева сыну, когда они с Марго подошли к четвертой койке. – Мы обе снова здесь.

Но на этот раз мир не позволит Еве отчаянно тянуть время. Вскоре ей придется понять, как все эти годы она заставляла Оливера слушать разговор матери с отзвуками ее собственных надежд, глухой к лежащей перед ней подлинной истории; как охотно она позволила этой богобоязненной женщине убедить себя, что можно продолжать эту одностороннюю беседу сколько угодно. «Оправдание, – сказал Джед, – того, во что мы его превратили».

– А? Б? В? – спросила Марго.

И голос робота дал свой ответ; старое блюдо, вновь поданное на стол.

– Люблю тебя, – произнес компьютер.

Оливер

Глава двадцать четвертая

Оливер, почти десять лет в междумирье – и каким ты стал теперь? Но как описать такое место, где даже слова потеряли свои очертания?

Очень долго ты изо всех сил старался держаться за разум. По мере того как голоса и лица возле четвертой койки начали терять индивидуальность, а белая мгла стала снова проникать в твои дни, ты старался сохранять здравомыслие. Чтобы избежать настоящего безумия, ты призвал себе на помощь небольшие фантазии. Ты узнал, как нуждается человеческое тело в движении, как тебе его не хватает. И в воображении ты создал свой старый дом в Зайенс-Пасчерз и постарался в него поверить. По утрам, когда сестра Хелен будила тебя, укрытого лиловым войлочным одеялом, ты называл камеру, где находился, своей спальней. Во время утренних процедур – обработки пролежней, бритья, установки нового мешка питательной смеси – ты представлял себя в старой домашней ванной. Ежедневные визиты Ма – это как будто распахивалась входная дверь, а ее разговоры с тобой – это ты гулял среди кактусов и фукьерий, скал и канюков. Когда тебя отправляли на физиотерапию, где санитары привязывали твои конечности к машинам, чтобы они двигались, вращались, сгибались до изнеможения, – ты представлял себе редкую поездку в город. В одиночестве после отбоя, когда компанию тебе не составляло даже радио, только бесконечный перестук аппаратов, которые поддерживали в тебе жизнь, – что ж, было очень непросто думать, что это ужин в вашей старой столовой. И все же ты пытался в это поверить.

За несколько месяцев до начала своего заключения ты прочел историю узника, запертого в темной одиночной камере на острове Алькатрас. Лишенный света, зрения, хоть какого-то предмета, на котором можно было бы сосредоточиться, он придумал для себя игру. Это была очень простая игра. Он отрывал пуговицу от своей плотной шерстяной робы, швырял ее так, что она отскакивала от темных стен, и потом долго ползал на четвереньках, на ощупь отыскивая металлический кружок. Момент торжества был краток; как только пуговица оказывалась у него в руке, заключенный отбрасывал ее снова.

В твоей тюрьме тебе не посчастливилось обладать пуговицей, да ты и не мог поднять руку для броска, не был способен ползать и искать. Но когда твой ужас поблек до скуки, эта скука стала невыносимой. Так что взамен пуговицы ты наугад срывал какую-нибудь дату, швырял ее в запертые коридоры своего сознания и отправлялся на поиски.

Твое последнее четвертое июля: ты подкинул этот день, долго шарил в потемках и наконец нащупал его очертания. Колючее облако порохового дыма в воздухе над стадионом Блисса. Руки отца, липкие от мороженого. Какого-то ребенка рвет ядовито-зеленым на его футболку с даласскими ковбоями. Картинка покрылась пузырьками и почернела, и ты схватился за другую – твой тринадцатый день рождения. Яркое солнце высоко над национальным парком. Пикник на лысом плато по пути к Затерянной шахте. Чарли раскидывает руки, словно пытаясь взлететь над утесом. Стоп, минутку. Это двенадцатый день рождения. Тринадцатый – лазерный бой в Мидленде, где ты кричишь, размахивая мечом, и в темноте пульсирует ритм Fatboy Slim. Кола, чипсы и торт в унылой линолеумной комнате.

Ты сжимал в ладони эти детали, пока на тебя не обрушивалось твое одиночество, и тогда ты подбирал новые даты и бросал их так далеко, как только мог. После множества бросков, когда ты сжимал пальцы вокруг дня и подносил его к своему мысленному взору, безумие твоего одиночества преображало его отчаянным волшебством. В твоем кулаке четвертое декабря уже не было просто сияющей кучкой фактов, закованных в эмаль. День рождения брата – прогулка верхом к вершине водопада, мать фотографирует кусочек неба над каньоном, отец весело курит, сидя на валуне, – теперь это воспоминание пробивалось ярким лучом, словно через дырочку в черной шторе, заполняя стены твоей тюрьмы светом техасского дня. Ты ткнул в этот свет пальцем, и его края обкрошились и осыпались.

Третье сентября, меньше десяти недель до. Лопасти опунции, порозовевшая кожа на твоих плечах, густой запах креозота, косое утреннее солнце касается глаз Ребекки – она нашла тебя возле здания школы. «Оливер», – сказала она, и для твоего безгреховного, полного надежды сердца это имя в ее устах прозвучало как приглашение. «Вот она где», – смог ответить ты, хотя на самом деле ты этого не сделал. Потому что теперь пуговицы служили для тебя маленькими норками в потерянную вселенную твоей памяти; они были словно широкие деревянные двери школьного здания перед тобой – отверстие, с помощью которого ты мог на время укрыться от палящего ада.

Однако же, разумеется, ад всегда возвращался; стрелки-ножи на часах запускали метроном, который тиканьем рассекал твое страдание. Твое тело просто лежало, терпя заботы матери – перемену носков, чтение журналов вслух, бритье твоей сжатой челюсти. Что тебе оставалось? Когда-нибудь ты расскажешь свою историю – вот единственный смысл, который тебе удалось отыскать в своем нынешнем положении. Ты говорил себе, что оказался в заточении, чтобы когда-нибудь вернуться к живым и поведать о том, что видел.

И поэтому ты проводил очень много времени, навещая то небывалое место, нащупывая свои последние дни в поисках того, что они открыли бы тебе, если бы только ты умел смотреть: настоящую причину, почему Ребекка выпустила твою руку возле футбольного стадиона; правду о мужчине, которого ты видел у ее дома; восхитительную боль десятков утренних разговоров, во время которых ты ни разу не попытался выведать у нее хоть что-нибудь. И конечно, самая мучительная пытка, пуговица, которую ты искал дольше других. Она причиняла тебе острую боль, но это воспоминание стало одержимостью, воспалением в твоей руке. Пятнадцатое ноября. Безупречное звездное небо над Западным Техасом, Ребекка мягко покачивается в столбе света. Понимание, которое пришло слишком поздно.

Но ты далеко не всегда мог проживать те мучительные последние дни и иногда по целым неделям не притрагивался к своим пуговицам. И когда доктор Рамбл, сестра Хелен, Пегги, твоя мать, иногда твой брат и твой отец вновь заговаривали с тобой, голоса их сливались в бессмысленный шум, отзвук дальнего грома. Наконец ты потерялся в смутной дреме, бесконечном сне наяву, и твоя жизнь превращалась в знойный мираж в раскаленной пустыне. Ты был ничто, ты был туман. И так продолжалось месяцами в твоем бессловесном месте. Слов для этого не существует.

Но иногда все-таки в воздухе собиралось напряжение, и ты ощущал, что обостряешься в молнию. Хорошо известно, что метеорология – хитрая наука; бывает трудно предугадать, какие условия породят бурю. Песня Боба Дилана в магнитофоне, рука медсестры на твоем подбородке, знакомый запах еды из столовой. Все это вместе возвращало тебя в сознание, яркими буквами записывая твое несчастное положение: глаза Ма, твоя пустая глотка, хихиканье аппаратов, поддерживающих работу мочевого пузыря и кишечника, механическая кровать, дышащая под тобой. Однако иногда условия были понятнее – в твою комнату приходил новый циклон. Например, однажды, после долгого отсутствия, к тебе вернулось лицо твоего брата – точнее, не совсем его лицо, а стильная взрослая интерпретация в очках. «Это я», – сказал Чарли, и ты прекрасно его услышал. И в последующие недели ты продолжал слышать все, даже слишком отчетливо.

Другое неожиданное явление возле четвертой койки. Ты уловил что-то знакомое в ее отважном лице, в ее настойчивой жизнерадостности. Когда-то, очень давно, она провела с тобой целый день, нашептывая что-то в ухо, пальпируя твое тело. Затем она порой приходила к твоей постели и плакала, как и многие другие. «Здравствуй, Оливер! Помнишь меня? – сказала она теперь. – Я Марго Страут. Я буду опять заниматься с тобой».

И правда, она занималась или, по крайней мере, пыталась. Она допрашивала твое тело, трудясь целыми днями. «Два раза, если да, один раз, если нет». Однако правда заключалась и в том, что, когда ее руки болезненно прижимались к твоим щекам, векам, горлу, она говорила тебе вещи, не очень связанные с работой. «Оливер, ты причина всего, что произошло со мной. Теперь это для меня ясно как день, – говорила она так, словно это комплимент. – Ты знаешь это? Два раза если „да“, один раз, если „нет“».

Чтобы оказать ей любезность, ты пытался дернуться, изображая «да». «Люблю тебя» – десятки раз ты слышал, как компьютер говорит это твоей матери, и иногда тебе почти удавалось убедить себя, что ты говоришь это сам.

На самом деле ты был не настолько обеспокоен всем этим, как можно было бы предположить. Пусть родные верят в то, в чем нуждаются. Когда грань между бодрствованием и сном стала еще более зыбкой, ты грезил своими собственными выдумками. Ты был вовсе не Оливером Лавингом, решил ты, а просто духом, который вселился в вегетативного пациента по имени Оливер Лавинг. Когда брат похлопывал тебя по рукам, которые не могли тоже похлопать, когда мать обнимала твое тело, которое не могло обнять ее в ответ, ты думал, что этот Оливер Лавинг, эта семья, это прошлое не имеют к тебе никакого отношения. Ты был просто духом, который взял этот череп в аренду и сочувствовал настоящему владельцу. Ты впитывал горе этой семьи, словно оно было твоим собственным. Внутри этой истории тебе удавалось даже прощать отца за то, что он так долго тебя не навещал. Разведенный с самим собой, ты понимал, какой мукой будет для него видеть тело, которое когда-то принадлежало его сыну. В роли духа ты становился лучше, ты был замечательным, щедрым, понимающим.

Вынести все это ты мог, однако не в силах был видеть, как твоя мать теряет последнюю надежду, которая держала ее возле твоей койки. «Какой предмет мы тебе показали? Какую историю? Какую песню?» – спросил однажды доктор. «Пожалуйста», – силился крикнуть ты, но не мог. Убитая горем Ма ушла, оставив тебя одного на четвертой койке. «Пожалуйста», – продолжал ты кричать той ночью, и наконец тебе ответил какой-то голос.

– Ладно, ладно, успокойся.

Той ночью, почти через десять лет после, тебя посетил дух.

Этот дух совсем не походил на того, в которого ты, по своим уверениям, превратился. Такие духи, как этот, наверное, могут существовать только в подобных местах, где время спутано, а мертвые могут принимать все качества живых. Его шаги по линолеуму звучали как шаги самого обычного живого человека. Ты чувствовал его призрачный, хвойный, марихуановый запах запущенного немытого тела. Ты пытался не замечать эту вонь и сосредоточиться на музыке, альбоме Blonde on Blonde Боба Дилана, но звук внезапно отключился. «Нет», – подумал ты, желая закрыть глаза и уснуть. Но твои веки закрывала только волна утомления, и ты не был над ними властен. Ты продолжал бодрствовать и был вынужден смотреть. Чьи-то руки схватили тебя за уши и повернули твою голову. Твой взгляд уткнулся в лицо, которое ты видел в последние секунды своей подвижной жизни.

– Глаза радуются, – сказал Эктор Эспина.

Перед тобой предстало жуткое подобие того парня, которого ты едва замечал в школьных коридорах, молодого человека, чью фигуру выхватили из темноты фары Голиафа в тот вечер возле дома Ребекки. Но с лицом его теперь было что-то не так. Третий, невидящий глаз над бровями – его самоубийственная рана все еще слегка кровоточила. Очень долго вы просто смотрели друг на друга; Эктор пытался распознать что-то в твоем взгляде, который трепетал над суровыми обломками его лица. Пусть ты и не заговорил с Эктором, когда мог, тем вечером возле дома Стерлингов, но сейчас наконец он заговорил с тобой.

– Так что же, – произнес он хриплым шепотом. Его тон предполагал какую-то мрачную общность, словно вы были товарищами по злодеянию – два бандитских главаря, которые, прервав войну, договариваются о новых условиях. – Значит, ты думал, что нашел, как выбраться отсюда? Наверняка думаешь, что тебе будет что рассказать.

Под тяжестью этой близости ты почувствовал клокочущую ярость, которая в начале твоей жизни на четвертой койке полыхала месяцами. В тебе бурлила бессмысленная надежда – что ты найдешь способ сказать то, что так и не сказал. Но вдруг нечто поразило тебя. Серные слезы Эктора обжигали твое плечо.

– Ты и я, Оливер, мы с тобой похожи больше, чем ты думаешь.

И Эктор был прав: когда ваши взгляды встретились, в его усталых, затуманенных смертью глазах, в маленьком отверстии у него на лбу ты увидел что-то от себя.

И вот в легенде об Оливере Лавинге ты наконец достиг чудовища своего лабиринта. Но твое чудовище было куда более жутким, чем этот истощенный бритоголовый парень, которого проклинал твой город. Твоим настоящим чудовищем было отражение тебя самого в лице Эктора. Прошли годы; ты заснул мальчиком, а проснулся стареющим мужчиной. Ты еще не смотрел на себя в зеркало, но лицо Эктора давало понять, что ты увидишь. Нечто искаженное смертью и временем. Эктор Эспина – еще один мальчик, которого твой город превратил в миф, не зная его подлинной истории.

Только ты мог сейчас увидеть эту историю. Он находился вместе с тобой в черной дыре, и его глаза, в которых виднелась его собственная искаженная фигура, показывали тебе воспоминания Эктора, словно какое-то страшное кино. Сын дворника, жестокого отца, чьи руки обременяла тяжесть пережитого в детстве насилия. Мальчик, чью мать в наручниках отправили на другой берег, когда ему было всего пять; она оставила лишь дымчатое неясное воспоминание об утрате, шрам на его судьбе, который был виден всем вокруг. Парень, выросший в западной части города, среди людей, которых считали бродягами-разнорабочими, людей, которые обращались с ним – тихим, запинающимся мальчиком, – как с мишенью для шуток; в школьном дворе были в ходу песенки о слабаке Экторе, противной вони, которой якобы от него несло. Молодой человек, утешавшийся только невысказанными мечтами о спасении через песни, которые он напевал себе, когда никого не было рядом. Однажды Эктор сидел возле школы, подпевая группе Boyz II Men на кассетнике, когда на его плечо легла чья-то тяжелая рука. Вздрогнув, Эктор стянул с головы наушники и увидел склоненное к нему с ухмылкой усатое лицо. «Вот это голос!» – сказал театральный учитель мистер Авалон. На следующий день, рассчитывая на обещанные уроки вокала, Эктор сел в красивый «кадиллак» мистера Авалона.

Все это ты мог наконец видеть в спутанном времени своей черной дыры. Теперь ты понял, что родство, которое ты ощутил в тот вечер возле дома Ребекки, имеет куда более глубокие корни. На самом деле Эктор был очень похож на тебя, но это был Оливер с другой, куда более темной планеты. Он был неразговорчивым, сердитым созданием – твоя собственная неуклюжесть могла бы сделать тебя таким же, если бы не постоянная поддержка Ма. У этого мальчика тоже были нереализованные творческие мечты, однако, если ты мог выбрать себе множество других путей, Эктору повезло меньше. Когда Эктор окидывал взглядом безрадостные тропки своего будущего, он мог видеть только грузовик отца, безнадежный физический труд – судьбу, казавшуюся во много раз ужаснее из-за краткой надежды, которую дал ему мистер Авалон, из-за того, как мистер Авалон использовал эту надежду, чтобы делать с Эктором все что ему вздумается, позже полностью утратив к мальчику интерес. И что бы ни произошло в действительности пятнадцатого ноября, те события стали вашей общей болезнью, которая преобразила вас обоих, проклятием, которое превратило тебя в небылицу и сковало вас вместе в междумирье.

Жил однажды мальчик, который провалился в трещину во времени, но провалился он не до конца. Как та женщина в дупле из бабушкиной сказки, он страдал, застряв на половине пути, не выпуская отчаявшийся подземный народ, – какофония, которая сотрясала его каждую ночь. Но наконец к нему протянулись руки, чтобы вытащить его на свободу.

Быстрым движением Эктор склонился над тобой. Десятью годами ранее он сумел выбраться из ада утраченной надежды, и сейчас вернулся, чтобы оказать и тебе подобную милость. Страх стучал тебе в виски, пока ты ждал, что вот сейчас Эктор унесет тебя в свою неведомую страну – не рай и не ад, не прошлое и не будущее, просто умиротворяющее небытие. Ты видел, как нездешняя белизна распахивала свою яркую, немую расщелину. Открывался великодушный глаз. Бесконечность, истина времени, огромный слепой океан, который милосердно смоет маленькую темную щепку твоей земной жизни.

Эктор потянулся к твоей шее, но, как только его руки коснулись твоей кожи, они рассеялись в дымке. «Нет, пожалуйста, еще не сейчас», потому что на четвертой койке наступило новое утро; потому что, несмотря на проваленное обследование, твоя мать вернулась.

– Видишь? – сказала Ма. – Я никуда не ухожу.

«Однажды она должна родить», – сказала тебе бабушка, и сейчас, когда ты взглянул на склонившуюся над твоим телом мать, история, которая тебя сдавливала, начала возрождаться внутри тебя к жизни, карабкаясь и процарапывая путь к дневному свету.

Твоя история. Ты много лет репетировал рассказ о своих последних днях, и она уже едва ли походила на историю – просто на жизнь, разломанную злой случайностью. Почему? Как и твои родные, ты выкрикивал это слово, даже когда не мог кричать, и вслушивался в тишину, по-прежнему веря, что объяснение придет. Оно так и не пришло – во всяком случае, не в виде слышимых слов. И все же ты хорошо усвоил слова отца: космологические тайны всегда разрешаются в пользу жизни; в невидимой бесконечной борьбе материи и антиматерии материя всегда имеет небольшой перевес; несколько безжизненных молекул в благоприятных условиях превращаются в живую цепочку органического вещества. По причинам, неведомым науке, вселенная всегда предпочитает нечто перед ничем, так почему бы ей не предпочесть нечто в твоем случае? Возможно, не стоило гадать, что означают дни и годы в этой постели; возможно, твоя жизнь и была ответом. Застрявшее между двумя мирами, твое тело хранило в себе путь к тому месту, которое никто больше видеть не мог.

Однако же твоя история не могла появиться только через тебя. Эти руки – руки матери, руки Марго Страут, – даже сейчас ты все еще чувствовал, что они пытались тебе помочь. Они все еще были там, все тянули и тянули тебя. Но для твоего освобождения потребуются и другие руки, которые наконец начали толкаться снизу, из преисподней безмолвных голосов под твоей кроватью, из того потерянного измерения, где ты их запер. Теперь ты чувствовал их – двести триллионов частиц, связанных с твоими частицами, толкались возле твоих ног, пробивали маленькие отверстия в потолке. С шипением вылетали крохотные обломки, но ты замирал, чтобы взглянуть вниз в образовавшиеся дырки. И наконец спустя почти десять лет, там оказались они. Ребекка и твой отец возвращались домой.

Ребекка и Джед

Глава двадцать пятая

Уже пройдя половину коридора к шестому гейту международного аэропорта Мидленда, Ребекка Стерлинг поняла, что совершила ужасную ошибку. Она вспыхнула, вспомнив себя два дня назад – взбудораженную, лихорадочно курящую сигарету за сигаретой, ругающую себя, решительную Ребекку, которую на краткое мгновение высвободил суровый голос Чарли в телефоне. Но она обнаружила, что та Ребекка не имеет ничего общего с робкой девушкой, которая вошла в унылый провинциальный терминал. О чем она вообще думала, зачем в каком-то порыве купила этот билет? Ребекка подошла к женщине в дурацкой кепочке сине-красной расцветки авиакомпании:

– Когда ближайший рейс в Нью-Йорк?

– Но вы же только что прибыли! – заметила женщина.

Ребекка кивнула:

– Верно подмечено. Но все-таки когда ближайший рейс?

Прямые рейсы до Нью-Йорка бывали раз в сутки, и женщина сообщила Ребекке, что вылететь можно будет только следующим утром. Ребекка прошла к стойке выдачи багажа, подхватила сетчатую цилиндрическую сумку и обратилась к приплюснутой мордочке внутри. Пропив курс отхаркивающих, предписанных ветеринаром, Эдвина вновь обрела способность скулить на впечатляющей громкости.

– Не плачь, щен, мы здесь пробудем всего восемнадцать часов.

Одним вечером несколько лет назад, когда мать Ребекки снова осторожно попыталась заговорить о ее «планах», девушка со вздохом сказала, что, раз ее музыкальная карьера никуда не движется, она хотела бы стать триажной медсестрой, работать в госпитале Красного Креста, зашивать шрапнельные раны. «Лечить раненных на войне, – задумчиво ответила мать. – Нетрудно догадаться, что тебе сказал бы психотерапевт». Отец Ребекки давно вышел «на покой» и исчез где-то в Таиланде, и Ребекка понимала, что нужна своей матери гораздо больше, чем мать нужна ей. «Я честно говорю, – сказала Ребекка матери, – я думаю, было бы здорово посвятить себя чему-то подобному». Привлекательность этого дела, как казалось Ребекке, заключалась не в том, чтобы заштопать разрушенную историю, а в том, чтобы покориться силе куда более могущественной, чем ты сама. Начиная с пятнадцатого ноября – нет, на самом деле даже раньше, – Ребекка всегда ждала от мира непререкаемых указаний, и теперь она восприняла расписание «Америкэн эрлайнз» словно веский довод. Полчаса спустя, когда они с Эдвиной забрались в арендованный «Форд-Фиесту» и выехали из гаража под памятный Ребекке невозможно голубой купол техасского неба, она пыталась убедить себя, что уже ничего не может поделать, что порядок вещей и расписание самолетов сделали выбор за нее.

Разумеется, на самом деле ее привел сюда звонок Чарли – а также поразительные вещи, которые она прочитала об Оливере в интернете, – но даже в тот момент, когда Ребекка гнала машину на юго-запад, к Биг-Бенду, трудно было представить, как она исполнит задуманное, как скажет то, что собиралась сказать.

Навестить Оливера в больнице? Об этом было страшно даже подумать. Когда Оливер снился ей, его кожа была окрашена в зловещий красно-черный цвет высохшей крови и усеяна камешками и пылью, которые прилипали к нему, пока он волок свое тело навстречу Ребекке через пустыню.

Огромность голубизны над головой, россыпи камней; куда направиться Ребекке в этом опустошенном небом краю, чтобы вернуть себе решимость, которую она чувствовала два дня назад в Бруклине? Ребекка включила левый поворотник, просигналив в пустоту.

В Блиссе семья Стерлинг только остановилась на трехлетнюю стоянку, после чего отец продолжил свое мировое грабительское турне по нефтяным запасникам Земли. И поэтому два часа спустя, когда Ребекка ехала по опустошенному, разваленному Блиссу, она не почувствовала ни радости от возвращения домой, ни трагической тоски по ушедшим временам. В действительности город оказался таким же, каким он стал в ее воспоминаниях: гниющий экзоскелет, опасный, только если подойти слишком близко и вдохнуть его ядовитые споры. Проезжая мимо муниципальной школы, Ребекка полуприкрыла глаза.

За Блиссом находился край земли или, во всяком случае, конец человеческой цивилизации. Не столько пейзаж, сколько этюд художника-минималиста: идеальный лазурный купол наверху, идеальная бурая равнина внизу. Было пять вечера, но солнце палило и палило.

Ребекка продолжала путь сквозь пустыню Чиуауа в сторону дальних очертаний синих гор, что вгрызались в горизонт. Эдвина покоилась на спине на пассажирском сиденье, нежась в косых солнечных лучах. Для Ребекки это место никогда не было домом. Ее дом был нигде и везде. Череда одинаковых особняков в Шотландии, Сингапуре, Рио-де-Жанейро, Дубае, Норуолке. Но потом Ребекка вновь ощутила, что Западный Техас – именно то место, откуда она родом, место-нигде. Она была никто из ниоткуда. Она чувствовала себя дилетантом, неудавшимся музыкантом, самозванцем, бродягой, устроившим себе лачугу под мостом трастового капитала – подарка бабушки на восемнадцатилетие. Ее жизнь была словно какой-то организм в лабораторной клетке, а Ребекка, словно ученый, изучала его с помощью двустороннего зеркала. Что происходит с человеком после нескольких неизменных лет, как долго можно прожить без контакта с людьми, каковы минимальные человеческие потребности? Она писала музыку, о которой никто не знал. Ее прошлое и ее утраченное будущее – все это содержалось внутри дешевого гипсокартона, ДСП и убогой каменной кладки, составлявших покинутый дом ее семьи на Монте-Гранде-Лейн, где Ребекка сейчас припарковала «фиесту».

Оливер. Сейчас она была недалеко от него, но в пустыне расстояния обманчивы. Ребекка находилась в пятидесяти милях от реального Оливера на койке приюта Крокетта, но этот унылый дом на сером клочке лужайки был совсем как тот мальчик, которого она когда-то знала. Двери заперты, комнаты пусты. Но нет, не пусты. Ребекка знала: намного проще считать, что Оливер – всего лишь пустой дом, лишенный жизни. И все же, когда она наконец узнала правду, ей показалось, что она знала ее все это время.

Почти десять лет Ребекка тренировалась рассказывать свою историю. Часто, бредя в одиночестве по молчаливым улицам Бруклина, лежа под телом очередного незнакомца в Нижнем Ист-Сайде, бессонно пылая среди ярких городских огней, Ребекка мучила себя мыслью, что она могла бы просто все рассказать. Кому угодно – полицейскому, матери, психотерапевту, прохожему на улице, Чарли. Но слова оставались на месте, запечатанные и припорошенные пылью.

Ребекка приоткрыла дверцу машины, и на нее обрушился беспредельный жар – волна воспоминаний, уносящая прочь годы. Заныл прыщик на подростковом подбородке, свело судорогой живот, как это часто бывало в те месяцы. Ее покрывал грязный телесный запах ее тайны. Ребекка потянулась к ручке, чтобы вновь запечатать дверцу, но было поздно. Эдвина торпедой метнулась наружу и теперь маниакально носилась кругами по бурой лужайке. Ребекка вдохнула колдовство пыльного воздуха. Ей было двадцать семь, когда она подняла ногу и опустила ее на шероховатый цемент. Ей было семнадцать, когда она вышла из автомобиля.

Глава двадцать шестая

В пятидесяти пяти милях к северо-западу, в номере четырнадцать по Пайсано-Лейн в Марфе, Джед проснулся, заморгал, посмотрел на свои рябые руки, на грязные ногти. Шесть ночей подряд он сражался с ангелами. Архангелы, мусорные ангелы – его последняя так называемая серия.

Накануне вечером, подогретая литром виски и двумя оранжевыми таблетками аддерала, которые Джед выиграл у Франциско, носильщика в отеле, битва разгорелась с особенной яростью. Джед против ангелов; и ангелы победили. Он подносил к большому крылатому чудищу бензопилу и паяльную лампу, но в лице ангела только читалось еще больше осуждения, его крылья простирались с еще большим торжеством. Лунный свет на ржавом металле; жжение в горле; сталь, дерево и пластик искаженных форм. Его ссора с Евой на свалке; все, что он сказал и так и не сказал. Металлическая крошка била в его защитные очки. Он горел всю ночь и весь следующий день.

В пять часов вечера Джед выдохся. Принятые вещества с унынием покинули его, десны под неухоженными стиснутыми зубами кровоточили. Джед почти успел снова заснуть, как вдруг его туман, словно резкий запах, прорезал какой-то сигнал. Телефон кричал, возвращая Джеда в ранний вечер в его марфском бунгало. Дом был в плачевном состоянии: Джеду пришлось искать телефон по звуку, ожидая очередного сигнала, чтобы можно было определить его местоположение. Аппарат находился под скомканным грязным мешком, на стопке старых газет, которые Джед думал использовать в качестве защитной пленки. С седьмым звонком Джед нашел кусок дешевого лилового пластика, откинул крышку. Он пытался собраться, замаскировать утомление громкостью. Голос получился как у диктора на телевидении.

– Слушаю!

– Джед? Вы ответили. Хорошо. Это Мануэль Пас.

В голосе полицейского Джед услышал странные интонации, иногда затмевающие его обычную старотехасскую церемонность. Неуверенное, едва слышное растягивание гласных. И зачем только Джед ответил? Уже много дней, с тех пор как доктор Рамбл рассказал о неудаче с Марго, Джед не появлялся на работе. И притворялся, что его нет, оба раза, когда машина Мануэля подъезжала к дому.

– Что? В чем теперь дело?

Джед был катастрофически трезв.

– Я собирался переговорить с вами лично, но в отеле вас не было, а на звонок в дверь никто не ответил.

– Звонок не работает.

– А.

Молчание. Джед – человек, проживший в молчании пятьдесят семь лет, – ощутил, что нынешнее молчание может заключать в себе, ощутил все, чего он по-прежнему не знал.

– Мануэль. Говорите, – сказал Джед.

Немного позже Джед гнал свой пикап от заката, на восток. Он не знал, куда едет, но потребность в движении оказалась первым, что он осознал в своей неустойчивой трезвости, после того как Мануэль рассказал слишком много: Ева ворует в магазинах, Марго снова работает с Оливером, вопросы и вопросы об Экторе, Ребекке, его сыне, тех неделях, том вечере. «Я понимаю, как много вам пришлось пережить, и я пытался уберечь вас от лишних страданий, но я просто не могу прекратить думать обо всем этом, мне нужно знать», – сказал Мануэль.

«Я не знаю», – ответил ему Джед несколько раз. Словно даже теперь он все еще пытался своим притворством остановить черное цунами. Делая вид, что по-прежнему не слышит бурлящий ледяной поток под каждым часом своей жизни, не замечает тот вечер, который так старался спрятать под ветхими покровами – бутылками «Джорджа Дикеля», пачками «Пэлл-Мэлла», белыми холстами, мусором. Это не помогало, разве что ненадолго. Где-то там Джед все еще был на несколько лет моложе. Он видел, но не говорил.

Глава двадцать седьмая

Ребекке было семнадцать, когда она стояла перед их семейным особняком одним августовским днем. Мистер Авалон, учитель сценического искусства, подвез ее до дома. Как странно: когда Ребекка вышла из машины, он последовал за ней, словно она пригласила его зайти. Вот так все и началось.

– Их часто не бывает, да? – спросил мистер Авалон. – Я несколько раз видел, как ты пешком идешь домой.

Ребекка пожала плечами. Она пыталась держаться уверенно, как в школе, делая вид, что ей все нипочем, но полпинты материнского джина, который она весь день потягивала из термоса, ударили ей в голову. Выпрямить спину оказалось невыносимо трудно; Ребекку огорчил звук ее собственных детских пофыркиваний.

– Бедняжка, – сказал мистер Авалон. Он приобнял ее за плечи, словно ровно так и должен себя вести учитель с ученицей. Но что могла знать Ребекка? Возможно, так учителя и поступают.

– Я знаю, каково это, мои родители были такие же. Но послушай, если тебе захочется с кем-нибудь поговорить… – сказал мистер Авалон, и Ребекка кивнула.

Невозможно отрицать: когда мистер Авалон был рядом, все как будто становилось эффектнее. Двадцать лет прошло с тех пор, как он приобрел и утратил некоторую популярность, исполняя латиноамериканские песни, но до сих пор этого худого, замкнутого, смуглого мужчину окружал некий ореол славы. «Он выглядит как рок-звезда, правда?» – спрашивали одноклассницы, и Ребекка не могла не согласиться. Мистеру Авалону было около пятидесяти, но в нем сохранялась какая-то подростковая беспечность – в его длинных блестящих волосах, в небрежно расстегнутом вороте рубашки, в мальчишеской манере, с какой он, откинувшись на стуле, скрещивал на столе ноги в кроссовках. А его театральный кружок обладал особенной репутацией. Ученики мечтали поучаствовать в его «Латиноамериканском концерте», словно это был бродвейский мюзикл.

Кружок давал только два представления в год – на Осеннем балу и на выпускном, – и прослушивания оборачивались настоящей трагедией. Даже такой новичок, как Ребекка, не мог не заметить глубокую враждебность, которая разделяла школу, похожие на бессмысленные, но испанские слова, которые задиристые белые мальчишки выкрикивали своим латиноамериканским одноклассникам, опасную веселость латиноамериканцев, которые тусовались возле ворот школы, периодические стычки в коридорах. Однако, судя по всему, и те и другие одинаково стремились получить обидный отказ от мистера Авалона. Ребекка не могла винить одноклассников за то, что они немного ее возненавидели. Она получила роль без прослушивания: просто спела на уроке арии из «Отверженных», и мистер Авалон сразу настоял, чтобы девушка выступила на концерте.

Возле двери ее дома мистер Авалон вручил Ребекке CD-диск.

– Послушай четвертую песню, «Historia de un amor». Для нее нужен большой диапазон, виртуозное исполнение. Я никогда не мог найти певицу, достойную исполнить эту песню на концерте. Но, кажется, теперь нашел. – И мистер Авалон подмигнул ей.

В тот вечер Ребекка много раз прослушала песню, а на следующий день на репетиции спела ее а капелла. Даже когда она прикрывала глаза, чтобы выдать высокие ноты, она видела, что все слушатели сидят с раскрытыми ртами. А еще она видела, с какой радостью, чуть подавшись вперед, наблюдает за ней мистер Авалон. Могло ли что-то в мире принести больше счастья, чем одобрительное внимание мистера Авалона? Он тянулся к ее голосу, как домашнее растение к окну, словно легкие Ребекки источали некую животворящую субстанцию. По окончании репетиции мистер Авалон ухватил ее за блузку.

– Это было восхитительно, – сказал он. – Ты необыкновенное создание.

– Спасибо, – сказала Ребекка.

– Но, знаешь, вчера я беспокоился о тебе. У меня для тебя кое-что есть, но передать это здесь я не могу.

Ребекка склонила голову набок. Слова, которые затем произнес мистер Авалон, ударили ей в кровоток, расползаясь по ней восторгом, словно болезнь, словно инфекция.

– Не хочу, чтобы другие ребята завидовали. Сейчас мне надо заполнить кое-какие бумажки. Встретимся у школы минут через пятнадцать?

Более трезвая, чем накануне, Ребекка поджидала мистера Авалона на школьной парковке. И именно тогда, сидя на раскаленном гриле скамейки и пытаясь принять позу искушенной жизнью женщины, Ребекка увидела его в первый раз – молодого человека, подошедшего к мистеру Авалону, который как раз вышел из школы с портфелем наперевес.

Этот парень приблизился к учителю так, словно они должны обняться или, по меньшей мере, пожать друг другу руки, но ни того ни другого не произошло. Между Ребеккой и беседующими мужчинами лежал бурый клочок двора, и ей трудно было что-то понять про этого незнакомого человека. Он держался по-юношески нахально, но мальчишеское лицо под бритым черепом не вязалось с его манерами. Ребекка не смогла расслышать ни слова, но по тому, как были напряжены их плечи, как подергивался мистер Авалон, словно порываясь уйти, можно было догадаться, что беседа не из приятных.

– Бывший ученик, – объяснил мистер Авалон, когда наконец подошел к Ребекке. – Забежал повидаться.

– А-а, – ответила Ребекка и вновь скользнула взглядом по этому бывшему ученику, который не двинулся с места. Он просто стоял и смотрел, как мистер Авалон разговаривает с Ребеккой. С облегчением она забралась на прохладное кожаное сиденье старомодного «кадиллака». В неловком молчании они доехали до дома мистера Авалона, и тогда Ребекка почувствовала замешательство. Она видела, как ее отец подавал себя миру – как веселого, щедрого, внимательного человека, – но дома он, казалось, снимал это обличье вместе с костюмом. Дома отец страдал от «нервов». «Нервами» он называл минное поле своего характера, где неверный шаг в любом направлении влек за собой взрыв. Любое слово Ребекки могло завести отца, и часом позже она уже заклеивала очередную ссадину, в то время как мать убеждала ее попросить прощения.

Однако мистер Авалон оказался прямой противоположностью: в своем захламленном мексиканском домике он стал еще добрее.

– Итак! – Мистер Авалон хлопнул в ладоши. – Готова к сюрпризу?

Сюрприз ждал ее в маленьком сарайчике – дощато-асбестовой постройке во дворе. Как только мистер Авалон открыл дверь, сюрприз выпрыгнул наружу.

– Как?.. – У Ребекки перехватило дыхание.

Как мистер Авалон догадался, о чем она мечтала с девяти лет? Черный шерстяной комочек, резвящийся щенок, двенадцать дюймов умиления – все это теперь принадлежало ей. Она подхватила повизгивающего песика, прижала его к лицу. У нее возникла мысль, одновременно чудесная и ужасная: не все взрослые такие, как ее родители. Проще было поверить в мир, где каждый прятал свои секреты, скрывал синяки, смывал джином воспоминание о матери, спящей в собственной рвоте. Как грустно думать, что она могла бы родиться дочерью мистера Авалона, что с таким отцом у нее была бы совсем другая жизнь.

– О боже, я сделал что-то не то? Почему ты плачешь?

Ребекка закусила губу и покачала головой:

– Ее придется держать здесь. Мои родители ни за что не разрешат взять ее домой.

– Конечно, мы так и сделаем. Ты сможешь навещать ее каждый день. Позаботься только об одном – как ее назвать.

Следующие недели были очень счастливыми. Каждый день после репетиции Ребекка навещала мистера Авалона и Эдвину, ужинала полуфабрикатами, после чего учитель помогал ей с уроками, заданиями по сценическому искусству и прочим. Что же до оплаты, то, прощаясь, мистер Авалон только похлопывал себя по щетине, и Ребекка слегка чмокала его в щеку. Когда закончилась первая четверть, оценки Ребекки не вызывали у отца его обычного припадка «нервов».

Она пока не рассказывала мистеру Авалону про своих родителей, но порой, когда они вдвоем склонялись над учебником геометрии, он проводил пальцем по вздутому, как шарик, синяку на ее плече, и глаза его увлажнялись. Она не смогла бы ничего объяснить, и была рада, что мистер Авалон не допытывается. Но однажды, когда мистер Авалон вез Ребекку к себе домой, он казался не в духе, словно отец, когда тот переступал порог их дома. Когда она спросила, как прошел день, учитель лишь втянул в себя пахнущий кожей воздух «кадиллака» и поморщился, словно Ребекка только что пукнула.

– Зачем ты говорила с Оливером Лавингом? – спросил ее мистер Авалон позже за вечерней пиццей «пеперони».

– С Оливером?

Ей вспомнился добрый, ботанского вида мальчик, с которым она болтала перед уроками литературы; мальчик, робко коснувшийся ее руки в тот вечер, когда по приглашению его отца Ребекка пришла посмотреть на звездопад. По правде говоря, беседуя с Оливером, Ребекка часто думала о том, как добр к ней мистер Авалон и как она могла бы отплатить ему.

– Он кажется одиноким, но он очень милый.

– Не прикидывайся дурочкой. Я видел, что ты с ним вся… – И мистер Авалон преувеличенно изобразил девчоночьи кокетливые ужимки, откинув волосы назад и хихикнув. – Его семья совсем не такая, как у тебя или у меня. К твоему сведению, они и представить себе не могут, что значит быть такими, как мы с тобой.

Мистер Авалон теперь стоял и позой напоминал отца, когда в том готовился мрачный взрыв.

– Чтобы быть особенным, надо быть надломленным. Такова сделка. Такой мальчик, как Оливер, этого не поймет.

Ребекка так боялась утратить внимание мистера Авалона, что не стала спрашивать «Почему?». Она сокрушенно кивнула.

– Я никому не позволю помешать тебе на твоем пути, – сказал мистер Авалон, словно дело было в этом, словно этот мило-застенчивый, тощий старшеклассник как-то претендовал на нее. Но Ребекка поняла, что, по мнению мистера Авалона, это заявление должно породить объятие, и именно тогда она встала из-за стола, чтобы он принял ее, именно тогда он впервые поцеловал ее поцелуем, совсем не похожим на те легкие касания ее губ к его щеке. Она ощутила его вкус – терпкий и сладкий. Она попыталась оценить, что значит этот поцелуй, но толком не могла этого понять; она знала только, что это исправит его мрачное настроение, и ответила на поцелуй.

– Кто там? – спросила мать из кабинета, когда около полуночи Ребекка пришла домой.

– Никто, – ответила Ребекка. Она перескакивала через ступеньки. Лежа в постели, она чувствовала внутри огонек своего секрета, и ее кожа светилась в темноте.

Глава двадцать восьмая

Секрет Джеда, плохо запрятанный: когда-то давным-давно Эктор Эспина был всего лишь одним из его учеников.

Джеду было чуть больше сорока и, как потом выяснится, он находился в зените своей жизни, хотя не мог тогда этого знать. Джед Лавинг, провинциальный преподаватель рисования, чьи мечты стать признанным художником еще не совсем рассыпались, чьи посиделки с виски пока ограничивались выходными. Джед никогда не хотел становиться учителем, но эта работа ему в общем-то нравилась. Детство у Джеда было сложным, и теперь все эти ребята – которые наряду с обычными драконами, цветами и красивыми закатами рисовали горестные сцены своей домашней жизни, – словно ежедневно подавали Джеду пример, намекая, что с помощью живописи он может освободиться от прошлого.

Но Джед видел даже тогда, что Эктор Эспина несчастнее большинства учеников. Хрупкий, неуклюжий мальчик с торчащими локтями, он вставал за мольберт в глубине кабинета, а в коридорах старался двигаться, словно тень своих соучеников. Беспокойный, скрытный, дрожащий мальчик, чьи первые рисунки были весьма мрачными.

– Это твой отец? – Джед потом будет вспоминать, как однажды задал этот вопрос Эктору.

– Это ночной кошмар, – отвечал Эктор. – Мой ночной кошмар.

Джед смотрел на размазанное изображение какого-то синего тела, источенного червями и обнаженного.

– И правда, – сказал Джед.

Эктор пожал плечами, глядя на свою мазню.

– Уродство, – сказал он.

– Но ведь уродство здесь и нужно?

– Получилось не так, как я хотел.

Джед кивнул:

– Может, в следующий раз попытаешься нарисовать что-нибудь повеселее? Твою ма?

Эктор стиснул веки, тряхнул головой:

– Мою мать? Она уехала в Мексику, когда мне было пять.

Джед отреагировал так же, как и всегда реагировал на подобные признания своих учеников: он был не в силах взглянуть на несчастного парня. Вместо этого он смотрел на рисунок. Если оставить в стороне ужас самого образа, рисунок был выполнен очень грубо. У Эктора не было художественных способностей. Однако этот мальчик как никто другой нуждался в поощрении.

– Ты делаешь успехи, Эктор. Единственный момент, – сказал Джед, – тебе необходимо наносить тени.

Парни за спиной Эктора даже не пытались подавить смешки. С первого же дня Джед понял, что Эктор – самая неудачная мишень подростковых издевательств: он не молчал, а пытался обороняться.

– Идите в жопу, – прошипел парням Эктор, чем доставил им немалое удовольствие.

– Не слушай их, – тихо сказал Эктору Джед. – И тебе стоит следить за языком.

Эктор кивнул, и Джед похлопал его по плечу, очень сочувствуя этому парню. Каждый день, стоя перед классом, Джед объяснял все те же избитые темы: правила перспективы, цветовой круг, разбивка лица. Но иногда ему казалось, что его работа больше похожа на психотерапию, а не обучение рисованию.

Рисунки как у Эктора были не редкостью среди определенной категории угрюмых мальчиков. На самом деле Джед часто подталкивал их к катарсису через художественное насилие. В начале каждого семестра, чтобы показать, что искусство – это не только все красивое, Джед демонстрировал классу слайды, которые неизменно пользовались среди учеников успехом, – фрагменты «Сада земных наслаждений» Иеронима Босха, фантастически-зловещие картины ада, демонов, упивающихся гротескными страданиями скорченных тел, обреченных на вечные муки. Эти слайды были маленьким бунтом Джеда против банальности официальной программы. Но кроме того, Джед надеялся, что так ученики вдохновятся выписать собственных демонов.

Но, возможно, Джед совершил ошибку; на Эктора Босх произвел такое впечатление, какое еще не производил ни на кого. Каждые полтора месяца ученикам Джеда полагалось представить законченную работу для «выставки», на которую Джед приносил круассаны и кофе без кофеина, стараясь создать светскую атмосферу. На первом «вернисаже» Эктор показал своим одноклассникам и учителю по-настоящему жуткую работу – детскую оду к Босху, которая испугала бы самого Босха.

Картина была разделена на три части. Внизу, в аду, – неуклюжее босховское изображение несчастий, где демоны поглощают стейки из человеческих ляжек, нежатся на ковре из содранной человеческой кожи, избивают несчастных людей различными предметами – скалкой, клюшкой, бейсбольной битой. Центральная часть, видимо задуманная как чистилище, представляла собой корявое изображение Блисса. Наверху, в раю, находилась деформированная фигура Эктора на облаке, под которым стояла толпа таких же деформированных зрителей, протягивая к Эктору руки. Но сейчас Эктора окружала другая, куда менее восторженная толпа – его одноклассники, которые глумились не таясь. Джед повысил голос, пытаясь перекричать их:

– Это ты? Что ты делаешь на сцене? Это спектакль?

– Я пою, – ответил Эктор сердитым шепотом, ощетинившись под насмешливыми взглядами.

– Правда? Ты занимаешься пением? А я и не знал.

– Еще узнаете, – сказал Эктор, окидывая кабинет вызывающим взглядом. – Когда-нибудь все узнают. У меня очень большие способности.

Джед чуть скривился, переживая за Эктора. В собственном детстве и за годы работы с детьми Джед хорошо усвоил: ничто так не привлекает насмешников, как претензии на исключительность.

– Точно! – выкрикнул кто-то сзади. – Эктор Эспина, рок-звезда!

Эктор напрягся, повернулся лицом к обидчику.

– Так, Генри… – начал было Джед, но он не умел поддерживать дисциплину, и ученики это знали.

Протиснувшись вперед, Генри встал в нескольких шагах от Эктора.

– Знаешь, где ты будешь через десять лет? А, марикон[9]?

И Генри указал на то место на картине Эктора, где демон тычет в стоящего на коленях человека чем-то, напоминающим ружье.

Внезапная вспышка ярости, и Джеду почудилось, что он слышит, как обрывается поводок. Теперь Эктор сидел верхом на Генри, удерживая его коленями. Он успел дважды врезать однокласснику по лицу, прежде чем Джед бросился вперед, чтобы оттащить нападавшего. Учитель пытался, но толку от него было мало. По-медвежьи обхватив спину Эктора, Джед чувствовал неумолимость его рук – молотилки, которая не остановится, пока дело не будет сделано. К счастью, на помощь Джеду пришли друзья Генри; они оттащили Эктора, приперли его к доске. Десять минут спустя, когда кабинет опустел, Джед все еще смотрел на вспухшую губу Генри, на зреющую шишку на голове Эктора. И что же сделал Джед? Вечный противник конфликтов, он поступил так же, как и всегда после маленьких стычек, случавшихся в кабинете рисования. Никто из мальчиков не хотел отправляться к Дойлу Диксону, который неизбежно позвонил бы родителям. Джед заставил мальчиков пожать друг другу руки, и о случившемся больше никогда не упоминали. Проходили недели, семестр наконец-то закончился, и проблема Эктора перестала заботить Джеда.

Ведь в действительности Эктор был лишь одним из многих неуравновешенных ребят, появлявшихся на уроках рисования; если бы не событие, случившееся через несколько лет, эти воспоминания, скорее всего, улетучились бы, не нагруженные сокрушительной тяжестью. Однако Джед слишком ясно помнил, какую ярость чувствовал в Экторе, когда держал его за плечи; это была машина, приведенная в бешеное действие, жестокость, остановить которую могли только усилия других тел.

Глава двадцать девятая

Однажды, в обычный тихий вечер за уроками на кухне мистера Авалона, Ребекка настороженно вскинула голову, услышав стук в дверь. Ребекка еще не признавалась себе, что стесняется их вечеров вдвоем, но все же ощутила легкий испуг, не желая, чтобы ее увидели здесь.

– О, – сказал мистер Авалон темной фигуре в дверях.

– Забыли обо мне? А ведь говорили забегать в гости, – произнес голос, и странные интонации оторвали Ребекку от книг, заставили ее подкрасться поближе и осторожно выглянуть. Лицо человека оставалось в тени, но Ребекка узнала бритую голову парня, которого видела возле школы.

– Опять она?

Что-то в его голосе странным образом подействовало на Ребекку. Свое имя она смогла произнести только шепотом.

– Ребекка, – сказала она. – Я Ребекка.

– Что тебе надо, Эктор? – Мистер Авалон потрогал свои усы.

– Давно не видались, разве вы мне не рады?

– Не совсем удачное время. В данный момент. У нас работа в разгаре. – Мистер Авалон уже начал закрывать дверь. – Если хочешь зайти как-нибудь потом, я с радостью поговорю с тобой.

– Ага. Работа. – Вытянув шею, молодой человек заглянул за спину учителя. – Так что он сказал тебе, Ребекка – так, кажется, тебя зовут? Что ты станешь рок-звездой? Должен предупредить: он лжет.

– Эктор…

– Он лжет! Знаешь, что он даже никогда не давал мне спеть на его идиотском кружке? Даже не допускал меня на свои занятия! «Сперва надо отточить твое мастерство»! Отточить мое мастерство! Ха-ха!

Рука мистера Авалона дернулась, словно он собирался повалить парня на пол. Но он лишь захлопнул дверь перед ухмыляющимся лицом Эктора.

– Прошу прощения за эту сцену, – сказал мистер Авалон, когда ворчание машины замерло вдали. Он откашлялся, передернул плечами, словно промокший пес. – Эктор… На самом деле, этот парень был очень талантлив. Еще один из неблагополучной семьи. Я думал, что смогу ему помочь, но он пошел по дурной дорожке.

– По дурной дорожке?

– Я слышал, он впутался в какую-то темную историю. Торгует наркотой. Очень, очень жаль, такой талант загублен, а мог бы многого достичь. – Мистер Авалон сделал мальчишескую гримаску, выпятив блестящую нижнюю губу. – Но, возможно, я такой же, как он, правда? Я тоже мог бы многого достичь.

Ребекка понимала, что мистера Авалона следует подбодрить, но не могла найти правильных слов.

– Но для такой девочки, как ты, все обстоит иначе, – добавил мистер Авалон чуть раздраженно. – Ты не смогла бы понять.

– В каком смысле?

– Ты даже этого не замечаешь, да? Преимущества, которыми тебя одарила жизнь. Больно думать, чего я смог бы добиться, будь мои родители богатыми, как твои.

Ребекка смущенно кивнула.

– Дело вашей жизни – помогать таким ребятам, как я. А это немало, – сказала Ребекка. Она не спросила: «И сколько было таких, как я?»

Ребекке не нравилась мысль о других совершенно особенных учениках, которые были до нее. Ей страшно было подумать, что мистер Авалон может направить свое внимание на кого-то еще. Когда-нибудь, когда он покончит с ней. Но больше всего Ребекка боялась, боялась постоянно, что она как-нибудь огорчит мистера Авалона и все станет как раньше. В ее жизни все улучшилось, включая работу желудка. Даже ее отец, который никогда ничего не замечал, заметил перемену: «Гляди-ка, наконец-то повеселела немного!» У Ребекки оставалась нерастраченная доброта. Несмотря на наставления мистера Авалона, она каждый день проводила один милый, теплый час под пристальным вниманием Оливера Лавинга.

Глава тридцатая

Эктор, изображавший тело своего отца как пир червей; парень с невнятной речью, который однажды внезапно превратился в машину, орудие наказания, – почему Джед никогда не сказал об этом ни слова?

Безмолвию Джед научился у отца. Когда Джед был ребенком, его Па, Генри Лавинг, разговаривал с семьей с помощью кряхтения, вздохов и кашля. Безмолвию Джед научился и у матери. После того как отец скончался от удара, Джед и мать почти о нем не говорили. У его Ма был талант к светской болтовне, которая никогда не касалась важных предметов. Словно в качестве компенсации, все свои подростковые годы Джед заполнял их домик прекрасными видениями с плотными слоями краски. Джед лелеял мечту о художественном училище и представлял себя в нью-йоркских галереях или на балконе где-нибудь в Европе, одетым в халат с пятнами краски; представлял жизнь, настолько непохожую на Западный Техас, что его родной дом мог полностью стереться из памяти. Однако же вот он был здесь, почти тридцать лет спустя, просто учитель в своей старой школе, а время все так же текло мимо. И наконец Джед все понял. Фантазии, в которых он писал картины где-нибудь в Нью-Йорке или Париже, – ложная надежда. А вот повторение судьбы отца, ночные запои, мрачные мысли – реальность. Он – сын своего отца. Нет, за вычетом провальных картин, которые он все еще малевал, он и был своим отцом. Безмолвием в облике мужчины, каждодневным разочарованием для семьи, никому не высказанной тревогой.

Годы просто шли и шли, но для школьного учителя время оказывалось целительным, унося учеников с их заботами. Эктор Эспина перестал ходить на рисование, и Джед больше никогда с ним не разговаривал. В кабинете появлялись новые фигуры с новыми проблемами. Оставались только учителя.

Реджинальд Авалон. В то время он был просто еще одним преподавателем – человеком, с которым Джед когда-то учился в той же самой школе; в юности Авалон стал в Блиссе чем-то вроде местного божества, и его портрет пел свою песню с потертого билборда над заправкой. Реджинальд Авалон. Позже Джед будет удивляться его умению преображаться. В детстве у Реджа, как и у Джеда, почти не было друзей. Полубелый, полумексиканец, Редж, казалось, не вписывался ни в одну компанию. Наблюдая за ним издали, Джед восхищался его умением использовать одиночество на благо искусства. Особенно привлекательной в его выступлениях была нотка какой-то усталой меланхолии, звучавшая в его голосе. Глядя на него из зала, Джед думал, что узнает собственную грусть аутсайдера, но он никогда не перекинулся с Реджем больше чем парой слов. И вряд ли когда-нибудь разговаривал с мужчиной, в которого превратился Редж.

Проведя несколько лет в Лос-Анджелесе, Редж вернулся в Западный Техас, где выступал на ярмарках со своими испанскими песенками перед редеющей толпой, а однажды перестал выступать и стал учителем. Кто ничего не умеет, учит других: Редж и Джед, неудавшиеся местные творцы, оба пошли по этому пути.

«Отсроченная мечта». Оливер однажды показал ему эту строчку из сборника стихов Лэнгстона Хьюза. «Все узнают», – сказал Эктор о своей грядущей славе. «Но что случается с отсроченной мечтой?» – спрашивал Хьюз. Она может «высохнуть на солнце, как изюминка», как это произошло у Джеда и Реджа. Или, писал Хьюз: «Она оседает, как тяжкий груз. А может, взрывается?»

В конце концов Джед прозреет. Годами Эктор не попадался Джеду на глаза, но в первые недели после Джед будет видеть его лицо каждый день – в местных новостях в приемном покое больницы. И тогда Джед поймет, что мог остановить все это несколькими годами раньше. Он мог сделать что-нибудь. Мог показать картины этого парня школьному психологу или полицейскому, который периодически обходил школьные коридоры. Мог отправить Эктора и Генри после драки к директору; мог рассказать директору о полыхавшей в Экторе ярости, совсем не похожей на маленькие потасовки, которые порой случались в кабинете рисования. Но старые тревоги окажутся не самым мучительным, о чем молчал Джед.

Пятнадцатое ноября. Оливер хотел остаться дома. Оливер остался бы дома, если бы не Джед. Однако же в тот вечер, стоя возле дверей спортзала, Джед позвонил в Зайенс-Пасчерз. «Ты еще хочешь, чтобы я заявился туда один», – сопротивлялся Оливер, но Джед сумел его уговорить. «Ребекка спрашивала о тебе», – солгал Джед своему сыну, чтобы заставить его пойти. В тот момент это был шутливый короткий разговор. Позже это превратится в тошнотворный комок, который Джед будет проглатывать раз за разом, не в силах признаться жене или Чарли. Джеду придется отрастить в животе особый орган, чтобы удерживать все внутри. Но глубоко в его черном желудке невысказанные слова будут все разрастаться, отравляя организм вредоносными метастазами.

Это я виноват, что Оливер там оказался. Я. Я.

Глава тридцать первая

Годы спустя бесчисленные вечера с мистером Авалоном смешаются воедино. Его глаза – темные, дикие. Оглушительный стрекот цикад. Комок в горле. Далекий рев поезда в пустынной ночи. Больше всего стыдно было Ребекке, когда мистер Авалон не гасил яркий свет. Какой хрупкой, веснушчатой девочкой видел ее мистер Авалон и какими их с мистером Авалоном увидел бы любой посторонний? Мысль эта раздирала Ребекку на части. Она ощущала, что меняет форму, словно существо из преданий, о котором рассказывал Оливер. Она превращалась в чудовище, насекомое, жабу – и однажды, словно это могло сработать как в сказке, она нашла Оливера у футбольного стадиона и позволила ему себя поцеловать. Но как в сказке не получилось, во всяком случае, не для нее. К своему ужасу, она увидела в просветлевшем лице Оливера, что для него получилось именно так.

Стоял октябрь. Все близилось к апогею. Театральный кружок мистера Авалона отрепетировал песни почти до идеала. Они заказали себе традиционные мексиканские костюмы, и даже белые члены кружка разгуливали в них по школьным коридорам, вызывая замешательство и насмешки и с латиноамериканской, и с белой стороны. С Ребеккой никто, даже ее товарищи по кружку, почти не разговаривал.

Эктор не оставил их в покое, как просил мистер Авалон. Пару раз она замечала Эктора на школьной парковке: тот молча наблюдал, как они садятся в машину мистера Авалона. Однажды утром прямо перед началом занятий Эктор зажал ее в углу возле заднего входа в школу.

– Просто спой мне. Хочу послушать, как звучит этот якобы чудесный голос, – сказал Эктор, обдавая ее щеки горячим дыханием. Ребекка смотрела, как в школу заходят ученики, видела их любопытные взгляды.

– Пожалуйста, оставь меня в покое, – ответила она, как велел ей мистер Авалон. Но хоть этот парень и пугал ее, Ребекка была так одинока со своей тайной, что чуть было не спросила: «Что он с тобой сделал?»

Что она делала с мистером Авалоном – на диване, на кровати в спальне, в сарае на полу, на заднем сиденье «кадиллака» – совершенно сбило в ней все настройки. Ее тело само решало, что делать; иногда, возвращаясь домой от мистера Авалона, ее руки инстинктивно тянулись к маленькому ножу и всаживали его в бедро. Ее желудок начинало пучить в самый неожиданный момент, и так резко, что она боялась, что в следующий раз не успеет добежать от кабинета литературы до туалета.

Уроки литературы, бедный Оливер. По утрам она часто обнаруживала его в кабинете, где он сидел, делая вид, что вовсе и не ждал ее. Иногда она замечала, что Оливер подглядывает в стеклянное оконце двери, за которой они репетировали. Уже несколько недель она не разговаривала с ним. Она не хотела ранить его еще сильнее. По правде говоря, она почти не думала об этом мальчике. Но потом однажды он сделал нечто удивительное: поднял руку и прочитал перед всеми свое стихотворение. Это стихотворение Оливер создал из их бесед, из звезд, из ее молчания. Стихотворение показалось Ребекке прекрасным, и тем ужаснее было оттого, какая пропасть пролегала между девочкой в воображении Оливера и той, кем она стала. Ей хотелось только исчезнуть, чтобы никто на нее не обращал внимания. Она провела дома три дня, мечтая, чтобы все закончилось, но потом мама все узнала и заставила ее пойти в школу. Она пыталась придумать, как сказать Оливеру, чтобы он оставил ее в покое. Разумеется, он не понимал. Она чувствовала, что носит свой секрет на своем теле, но теперь заново ощутила, как она одинока с этим секретом.

А может быть, и не совсем одинока. Эктор снова пришел, всего один раз. Она была у мистера Авалона. Они сидели на диванчике и смотрели один из фильмов с Ширли Темпл, которые учитель настойчиво рекомендовал Ребекке. На этот раз в дверь не стучали. Эктор вошел в гостиную самолично, пошатываясь на нетвердых ногах.

– Какого дьявола ты…

Но когда Эктор плюхнулся в кресло, предмет у него на коленях заставил мистера Авалона замолчать.

– Говорю в последний раз. – У Эктора с его невнятной речью плохо получалось изображать крутого парня. Дрожащим пальцем он водил по рукояти зачехленного охотничьего ножа. – Если ты такая необыкновенная, давай послушаем, как ты поешь.

Даже в безумии страха другая Ребекка, та, что претерпевала метаморфозы внутри себя, почувствовала облегчение, оттого что наконец наступил переломный момент.

– Эктор… – начал мистер Авалон.

– Пой, – сказал Эктор Ребекке.

Что ей было делать? Она взглянула на мистера Авалона, и тот слабо кивнул. Положила руки на колени. Открыла рот, но звука не было.

– Никем ты не станешь. Никем. Как и я, – сказал Эктор так, словно что-то решилось.

Он поднялся с кресла, неуклюже встал на колени, чтобы подобрать упавшее оружие, но мистер Авалон оказался проворнее. Учитель принялся так нелепо размахивать ножом, все еще зачехленным, что это выглядело почти смешно.

– Если я еще раз тебя увижу, вызову полицию.

Эдвина, сопя, наблюдала эту сцену.

– Собака, – сказал Эктор. – Неужели вы и собаку ей купили?

– Ее зовут Эдвина, – сказала Ребекка.

Она подхватила мопса, словно боясь, что Эктор его похитит. Глаза парня затуманились. И он задал мистеру Авалону вопрос, который никогда не задавала Ребекка:

– Только скажите. Сколько у вас было таких, как мы?

– Пожалуйста, – сказал мистер Авалон. – Просто уходи.

И тогда Эктор повернулся к Ребекке с настойчивым взглядом расширенных глаз.

– Ты зря надеешься, – сказал он. – Мне жаль тебя. Правда.

После того случая Ребекка и мистер Авалон пытались вести себя как прежде, но чары развеялись, проводка перегорела. Они почти не прикасались друг к другу, во всяком случае, не так, как прежде. Эктор больше не появлялся, и Ребекка просто пела для мистера Авалона его любимые песни и кантри-хиты: «Jolene», «Achy Breaky Heart», «Devil Town», «The Thunder Rolls», «West Texas Waltz».

Только однажды один человек увидел истину – тот мальчик с грустными глазами с занятий по литературе. Лицо Оливера виднелось за окном, когда мистер Авалон склонялся над ней. Оливер был там, а потом исчез. Может, он просто почудился ей в очертаниях лунного света, высеченных на стекле?

И вот пятнадцатое ноября, Осенний бал. Оливер отвел ее в сторонку и сказал, что обо всем расскажет. Она умоляла его ничего не говорить; однако больше всего на свете ей хотелось, чтобы он что-нибудь сказал. Но тут мальчик из театрального кружка дернул ее за рукав, увлек за собой в театральный кабинет. Издалека неслись звуки песен: «Baby Got Back», «Push It», «Kiss from a Rose». Кто-то настраивал инструменты, кто-то повторял тексты. Ребекке казалось, что она смотрит на своих товарищей-музыкантов из-под воды. Она находилась внизу, на дне своего собственного темного моря, когда вновь увидела Эктора Эспину, заключенного в рамку дверного проема.

Глава тридцать вторая

В ящике письменного стола Джед хранил листок, затершийся до тканевой мягкости. Джед перечитывал его тысячи раз. Это была хроника событий, которую он составил с помощью официального полицейского отчета. Цифры эти были пыткой, но только они могли удержать в себе вспышки ужаса, которые по-прежнему пронизывали Джеда. Невыносимо яркий свет в спортзале, хаос подростковых тел и огни патрульных машин на улице, слепая паника гонит его по коридорам, краснота на сияющем школьном полу. Его удерживают чьи-то руки, из глотки раздается вой. Из его глотки.

21:06. Эктор Эспина заходит в школу с винтовкой AR-15 в руках.

21:08. Эктор Эспина заходит в театральный кабинет.

21:09. Эктор Эспина производит первый выстрел и поражает Брэда Розенберга в ногу.

21:10–21:11. Произведено двадцать два выстрела. Джонатан Стром, Брайан Хедли, Анна Хоук и Дженнифер Шмидт ранены. Кейт Ларсен, Вера Грасс, Рой Лопес и Реджинальд Авалон убиты.

21:13. Эктор Эспина выходит из кабинета и в коридоре сталкивается с Оливером. Производит три выстрела, две пули попадают в стену, одна – в Оливера.

21:16. Эрнесто Руис набрасывается на Эктора в вестибюле, отбирает у него винтовку. Эктор убегает через парадный вход.

21:20. Из вестибюля Эрнесто Руис слышит звук еще одного выстрела.

21:25. Прибывает первая полицейская машина и обнаруживает у входа в школу тело Эктора с револьвером в руке.

«Двадцать один тринадцать», – произносил Джед вслух множество раз в течение многих лет, словно эти цифры могли вернуть его в то мгновение. Мучительный, жуткий факт, которому вскоре исполнялось десять лет: та минута прошла. Двадцать один тринадцать: «Оливер, – мог закричать он. – Эктор!» Мог бы схватить этого парня, броситься телом на винтовку. Принять на себя выстрел. Убить его. Оливер! Слишком поздно. 21:13 перетекло в 21:14, перетекло в десять лет. Джед ничего не сделал.

Глава тридцать третья

Щелк. Щелк. Щелк. Снято. Вера Грасс, напористая девочка из театрального кружка. Красная точка у нее на виске, в лице пустота. Крапинки, перфорация, сочащийся пунктир на ее руках, на теле. Что-то не так и с лицом Роя Лопеса. Ребекка не сразу поняла, что части лица не хватает. Крики, не похожие на крики, бьющая в стороны взрывчатая тишина. Она хотела сказать: «Тебе не надо этого делать». Как будто уже не было слишком поздно. Там, перед ней. Там. Уже не совсем мистер Авалон – отметина на лице, отверстие в груди, легкое посвистывание. Глаза его закатились, как у навеки возмущенного человека. Ребекка положила руки на мистера Авалона, словно хотела собрать его воедино. Когда она подняла глаза, ее взгляд встретился со взглядом Эктора. Тот склонился к ней, словно желая что-то объяснить. Он поднял свою винтовку, наставил ее между глаз Ребекки, и она крепко зажмурилась. Но потом, без единого слова, Эктор повернулся и ушел. Он оставил Ребекку с ответами, которые она никогда не вымолвит, и с вопросами, на которые она никогда не сможет ответить. Почему и не ее тоже? Почему он навел на нее дуло, а потом просто ушел? Пожалел ее? Или хотел наказать Ребекку, оставить ее жить с этими вопросами? Или в этом вообще не было никакого смысла? Но Эктор вышел из кабинета, и Ребекка шарахнулась, услышав шум из коридора. Когда звук шагов стих, она приблизилась к двери, и вот тогда увидела. Оливера.

Пятнадцатое ноября – водораздел, эпоха трансформаций в персональной эволюции Ребекки. Мистера Авалона и Эктора не стало, и Ребекка была теперь особью другого вида. Истина случившегося была слишком очевидной, чтобы ее высказать. Когда Ребекка попыталась поговорить с Мануэлем Пасом, ее горло не смогло издать ни звука.

Только один раз Ребекка вернулась к домику мистера Авалона. Двери были заперты, окна тоже. Она бродила по двору и вскоре очутилась посреди серой обветшалости сарайчика.

Ржавые гвозди в банках, отвертки на полке, тяжелое дыхание и запах кожи и пота за приторной вонью чего-то прокисшего – такой сильной, что Ребекку чуть не вырвало. Она нашла одну-единственную лампочку, зажгла ее. За верстаком – клочок черной шерсти. Эдвина едва дышала, лежа в своих экскрементах.

Ребекка забрала Эдвину домой и выходила ее. Стала просто собачьей нянькой: большего она вынести не могла. Родители так сильно жалели Ребекку, что не заставили ее отказаться от собаки. «Не знаю, – говорила девушка, когда к ней приходили с расспросами. – Я не знаю». Она никогда не ответит им, не ответит так, как требовалось вопрошающим. Но когда Эдвина несколько оправилась, Ребекка отнесла ее в палату Оливера. До последнего она не знала, что пришла туда, чтобы отдать щенка. Отдать родным Оливера все, что у нее осталось.

– Ее зовут Эдвина, – сказала Ребекка.

– Спасибо, – ответил брат Оливера. Но больше она ему ничего не сказала.

Каждый день она говорила себе, что ее история теперь не имеет смысла, что уже слишком поздно. Но на самом деле она могла кому-нибудь рассказать. На самом деле она могла все это предотвратить.

Шло время. Вот ей восемнадцать, она получила школьный аттестат и не особенно успешно училась в нью-йоркском колледже. Вот ей двадцать три – по-прежнему без диплома, без цели, с деньгами. А вот ей двадцать шесть, и однажды вечером прошлое, которое она старалась прогнать, вернулось к ней. На бруклинском тротуаре к ее ногам жалась Эдвина. «Ребекка. Я Чарли. Чарли Лавинг».

Вряд ли она когда-нибудь разговаривала с этим мальчиком во времена до, но видела его достаточно часто, чтобы теперь удивиться его возмужалости. Красивый парень в клетчатой рубашке, за модными очками – сияющие серые глаза. Но она тоже изменилась, а потом изменилась снова. Ее кожа обветрилась, веснушки разрослись и превратились в бежевые пятна. Родители, которые некогда ее разрушили, растворились в серой дымке. Она жила в одиночестве, без работы, словно какая-то старая дева, разве что без кошек. Чарли уже не был мальчиком, а она не была девочкой. «Что тебе нужно?»

«Просто поговорить», – отвечал он. Глаза Чарли, с их ярким серым светом, были глазами того мальчика, с которым она разговаривала каждый день по утрам перед уроками, – в той иной жизни, когда она еще могла стать другим человеком. Что, если бы она просто продолжала разговаривать с Оливером? Что, если бы она прекратила ездить к мистеру Авалону? Правда находилась там, прямо возле ног Чарли. «Эдвина», – произнесла Ребекка.

Просто поговорить. Но разве она могла? «Психическое заболевание, – говорили люди по телевизору, качая головами. – Насилие в СМИ. Иммиграционная политика.

Нарковойны. Терроризм». И пускай Эктор с его озлобленным бормотанием и правда был нездоров, пускай он и правда видел жуткие записи, на которых его предшественники превращали свои страдания в страшный спектакль, Ребекка знала: эти обстоятельства послужили лишь хворостом для костра. Пламя разожгла ярость. Бешенство отчаявшегося, оскорбленного, отвергнутого ребенка, которого поманили ложной надеждой.

Однажды в колледже на лекции по дантовскому «Аду» преподаватель рассказывал, какие муки уготованы для гневливых. «Они вечно пребывают в иле реки Стикс, – сказал профессор, – бесконечно сокрушаясь о своих грехах, и их слова теряются в густой черной реке. Невыносимо, не правда ли?» Но проведя несколько лет в своей собственной преисподней, Ребекка могла опустить голову в мутные темные воды и расслышать жалобы Эктора. «У меня не было ничего, ничего, ничего; никто не пришел мне на помощь; почему никто не пришел мне на помощь; почему никто его не остановил; надежда была самой ужасной пыткой; почему никто не пришел мне на помощь?»

И теперь Ребекке было двадцать семь, и она стояла возле пустого родительского дома. Тополя вдоль канавы за домом стали вдвое выше. Эдвина скакала в густых пучках травы, устилавших землю. Она восторженно резвилась с удивительной для ее возраста энергией, словно искала подстреленную утку. «Эдвина!» – позвала Ребекка, и собака подбежала к ее ногам. Ребекке было семнадцать, когда она отдала Чарли щенка. Ей было двадцать семь, когда она присела на корточки возле той же собаки, чья шерсть вокруг носа поседела. Эдвина лизнула ей лицо. Бедного мопса сковывала собственная печальная история: дважды его спасали от близкой смерти. «Прости меня», – сказала Ребекка и, подхватив Эдвину на руки, направилась к машине.

Глава тридцать четвертая

В этот вечер, почти через десять лет после, Джед находился в салоне своего «ниссана». Солнце в пустыне в половине восьмого – низкий немигающий шар. Когда Джед доехал до поворота к дому жены, ему потребовалось собрать все силы, чтобы свернуть с дороги.

Возможно, самым страшным преступлением Джеда была жалость к себе. На самом деле его жизнь не была сплошь трагедией, как он себе рассказывал. Случались и настоящие чудеса. Его сыновья. Их кожа, мышцы и кости, их широко распахнутые ясные глаза обычным воскресным утром, когда мальчики летали в воздухе, выводя на веревочных качелях дуги над ручьем. «Вот это скорость!» Возможно, это были самые счастливые часы его жизни. Если бы он только знал об этом тогда. Но каждый новый день ему опять не удавалось стать таким отцом, какого он себе представлял; он так исступленно любил своих мальчиков, что понимал: он все испортит, как и всегда случалось со всем, что он любил.

«История не повторяется, но часто рифмуется» – эту цитату миссис Хендерсон повесила в своем кабинете истории. И это было правдой, и не только потому, что жизнь Джеда перекликалась с жизнью его отца. Сейчас, в то время как его пикап громыхал по шоссе, Джед обнаружил, что думает о человеке, о котором не вспоминал уже несколько лет. Он думал о Реджинальде Авалоне. Реджинальд и Джед, Эктор и Оливер: две стихотворных строфы, четыре молодых человека, чьим творческим мечтам не суждено было сбыться. История рифмуется, но в этой симметрии чудилось нечто загадочное. Пикап, казалось, сам нашел дорогу. Джед находился возле этого странного нового потрескавшегося Евиного жилища. Не настоящего дома. Джед стоял у двери и стучал.

– Джед, – сказала Ева.

– Привет, – сказал он, глядя на свои стариковские руки. – Чарли тоже тут?

– Чарли? Ты приехал сюда, чтобы поговорить с Чарли?

Джед пожал плечами, уставившись в дверной коврик с надписью «Добро пожаловать».

– Его нет, – сказала Ева, – и я понятия не имею, куда он подевался.

– Вот как, – сказал Джед.

– Ну и? Что теперь? – спросила она, и он поднял взгляд.

Ева. Когда-то Джед писал для своей семьи более прекрасные вселенные, но единственная вселенная, в которую он старался поверить, была создана Евой. Вера, замалчивание фактов. Их идеальный сын, увядающий, незрячий; сын, которого много лет не обследовали и на которого слишком страшно было смотреть. Подлинная история Джеда? Его молчание было тюремщиком. Он так и не сказал Еве: «Это неправильно. Ты должна отпустить Оливера. Должна разрешить Чарли жить собственной жизнью». Так и не сказал родным: «Это я заставил его прийти в тот вечер». Так никому и не сказал: «Этому мальчику Эктору нужна помощь».

Но теперь Джед заговорил. Он открыл рот, и все содержимое черного желудка наконец выплеснулось наружу. Ему требовалось только отпустить, и теперь слова шли и шли. Когда он закончил, Ева долго молчала.

– Не понимаю, – наконец выговорила она.

– Я знаю.

– Так это из-за тебя? Из-за тебя он пришел в тот вечер?

– Да.

– И Эктор…

– Да.

– Зачем ты мне это рассказываешь? Зачем, Джед? Зачем сейчас?

– Я не мог не рассказать. Больше не мог.

– Почти на десять лет опоздал.

– Ты права. Разумеется, ты права.

Ева повернулась к нему спиной, прошла в свою убогую гостиную. Они долго беззвучно стояли там, нарушая тишину лишь дыханием. Когда Джед попытался коснуться ее, она с дрожью отстранилась.

– Пожалуйста, – произнес Джед, и она покачала головой.

Джеду казалось, что его сейчас разорвет на части и его плоть расплющится о стены. Как-то ему удавалось держаться прямо.

– Джед, – наконец сказала Ева.

Она протянула руку, и Джед отпрянул, ожидая пощечины. Но Ева только ухватила его за волосы на затылке, прижала его лоб к своему. Ее дыхание заполняло его рот, его слезы текли по ее лицу.

– Мне очень, очень жаль тебя, – сказала она, крепче хватая его за затылок. – Но слишком поздно теперь все это рассказывать и ожидать прощения. Слишком поздно думать, будто все еще как-то изменится.

Джед мягко отстранился, сжал в ладонях ее руки.

– Много еще осталось того, о чем мы никогда не говорили, – сказал он.

– Например?

– Мы должны остановиться, – сказал Джед. – Должны это прекратить. Ты должна прекратить.

– Что я должна прекратить?

– Ева…

– Иди в задницу. Серьезно, Джед. Иди в задницу. Я не хочу слышать больше ни слова.

– Но ты ведь никогда не слушала меня? Ты слышишь только то, что хочешь слышать.

– Легко тебе говорить.

– Мне никогда не легко говорить.

– Уходи. Просто уходи. Большего ты не заслуживаешь.

– А чего заслуживает Оливер?

– Уходи. – Ева указала на дверь.

– Выслушай меня, – сказал Джед.

– Не могу, – ответила она. – И не буду.

– Выслушай меня, – повторил Джед, и его рука опустилась на угол телевизора.

В течение трех десятилетий Джед изыскивал способы не издавать ни звука. Он всегда осторожно ступал по половицам, кивал за ужином, а затем удалялся в отцовскую тишину в домике переселенцев. Но сейчас он схватил телевизор и швырнул его об стену. Джед теперь был другим, и Ева с разинутым ртом смотрела на человека, в которого он превратился. А может, не превратился. Просто наконец проявился.

– Хорошо, – сказала она. – Я тебя слушаю.

И в шесть утра, сидя в Евиной кухне, они все еще разговаривали, когда раздался телефонный звонок.

Глава тридцать пятая

Мидленд. Ребекка успокаивала себя мыслью о малоэтажных бетонных отелях, которые видела с автострады. Сейчас она поедет обратно, переночует в безликом контейнере «Хилтона», а наутро улетит. Она резко нажала на педаль газа.

Однако, словно желая что-то доказать, прежде чем отпустить ее, навигатор арендованной машины провел Ребекку мимо мексиканского домика, который всегда будет стоять в черном центре всех ее воспоминаний. Его оштукатуренные стены теперь совсем облезли, двор был завален мусором. Все тот же старый «кадиллак» на пеноблоках под ветхим синим чехлом, ржавый трехколесный велосипед. Ребекка сказала себе, что быстро проедет мимо, но ее «фиеста» замедлила ход и остановилась. Во дворе все еще слабо копошились ее воспоминания, бродя между домом и сараем. Знакомая сутуловатость мистера Авалона, его немного вывернутые колени, обезьяньи взмахи рук, череда детей. Сколько их было? Он так и не ответил Эктору на этот вопрос. «Нет», – сказала Ребекка в окно машины. Воспоминание исчезло, оставив после себя поле мертвой травы в глубоких сумерках.

Когда-то Оливер был всего лишь долговязый парень, автор любовных стихов, которого она встречала на уроках литературы; откуда ей было знать, что он станет единственным человеком, который все видел, у которого могут найтись нужные слова? Он все еще являлся к ней в неожиданных местах. В уютном запахе старых книг в Бруклинской библиотеке – напоминании о тысячах страниц, которые он никогда не напишет. В тишине между нотами, которые Ребекка извлекала из гитары. Оливер был в своем брате, который следовал за ней по улицам Бруклина. Его глаза были глазами Чарли. Серые, с коричневым ободком вокруг зрачка. «Это неправильно, – сказал ей Чарли по телефону. – Мы никогда не думали о том, что нужно ему». В одном из двух деревьев перед домом мистера Авалона, – том, у которого в кроне трепетал изорванный бумажный змей.

Ребекка крутанула руль. Неужели она сможет это сделать? Она представила, что может ожидать ее в больнице. Щелкнет выключатель настольной лампы, высветится ее лицо.

Было время, когда Оливер глядел на Ребекку словно на ангела, спустившегося с небес. Какой, думала Ребекка, она покажется ему после стольких лет? Она знала: теперь она превратилась в ангела иного рода, в ангела, несущего смерть.

Оливер

Глава тридцать шестая

«Конец космоса, – сказал однажды отец на заседании клуба юных астрономов, – будет ровно таким же, как его начало: он сожмется обратно в сверкающую точку. Большой хлопок – так это называется – станет новым Большим взрывом, перерождением вселенной». Возможно, отцовские претенциозные теории были скорее метафорами, чем наукой, но в конечном итоге все оказалось ровно так, как описывал отец. После нескольких лет ширившейся тьмы – внезапное сжатие, и безмерная тяжесть прошлого и настоящего соединилась в одну яркую точку. В свет, который разбудил тебя.

Это оказалась прикроватная лампочка на гибкой ножке, и, пока твои глаза мучительно пытались сфокусироваться, ты различил очертания запястья. Но чье это запястье? Оно превратилось в руку, которая потянулась и направила лампочку вверх. Ты моргал и моргал, и постепенно фигура обрела четкость.

«Suddenly, I turned around and she was standing there»[10]: строка из твоей любимой песни твоего последнего подвижного года, из «Shelter from the Storm» Боба Дилана. За несколько месяцев вашего знакомства Ребекка редко бывала убежищем – во всяком случае, бурей она бывала не менее часто. Но в другой жизни, быть может?..

Что ж, вы оба были здесь, действительно в другой жизни. И пусть обернуться ты не мог, но все произошло, как и обещал Боб Дилан. Внезапно она оказалась рядом. Но не было ни серебряных браслетов на запястьях, ни цветов в волосах. Ее знаменитые янтарные кудри были убраны в аккуратный хвост, а одета она была в полузастегнутый худи, под которым виднелась лиловая блузка.

Руки Ребекки прикоснулись к твоему лицу и удерживали его так, чтобы ты не мог отвести взгляда. Тебе очень хотелось отвести взгляд. Хватит, говорил ты себе. Ты знал, что твой мозг наконец сокрушил последние барьеры и воссоздал для тебя Ребекку, но ты обнаружил, что у тебя не хватает мужества смотреть на эту умоляющую галлюцинацию. Девушка, которую ты помнил, была чудесной бескрылой птицей, окаменевшей в радужном изваянии. Но нынешнее видение, глядящее на тебя после стольких лет… Ее полураскрытые губы, ее широко распахнутые глаза, которые выражали нечто среднее между ужасом и отвращением? Слишком невыносимо, слишком похоже. Ох, даже ее ванильный аромат казался мучительно достоверным. Ты хотел, чтобы она исчезла. Однако эта воображаемая Ребекка осталась на месте и откашлялась.

– Оливер, – сказала она.

Поразительно подробный мираж продолжал реять рядом. Даже легкая хрипловатость дыхания, о которой ты не помнил, снова звучала в твоих ушах. Ты обрадовался при мысли, что перед тобой наконец-то предстал твой ангел смерти в своем подлинном, милосердном обличье.

– Уверена, ты удивлен, – сказала Ребекка, и вот тогда ты наконец поверил. Ребекка, живая, настоящая Ребекка.

Но ты не был особенно удивлен. Ты… Какое слово подобрать, когда твои самые упорные мечты воплощаются в осязаемую, дышащую, рыжеватую жизнь? Разумеется, только одно слово. Ребекка. Ты не мог подняться, чтобы исследовать перемены руками, и поэтому ты изо всех сил постарался исследовать их глазами, которые быстро бегали по ее лицу.

– Оливер? – Голос Ребекки звучал словно издалека, как будто в телефоне с плохой связью. Словно пытаясь что-то проверить, она прижала губы к твоему лбу и отстранилась. – Неужели это ты?

В резком контрастном свете лампы Ребекка выглядела так, словно для нее прошло больше десяти лет. В янтарных завитках струились серебристые пряди. Как и у твоей матери, ее лицо превратилось в изборожденную карту множества тяжелых лет. И ее голос, который ты так часто вызывал в памяти, оказался на целую октаву ниже. Она изменилась. Это было в порядке вещей, и ты смирился с этим. Но покорность такого приятия невольно ужаснула тебя.

– Я не могу, не могла. Прости, – сказала Ребекка. – Я должна была прийти к тебе. Много лет назад. Но я просто не могла.

– Все в порядке, – не смог сказать ты.

– Нет, не в порядке, – сказала она.

Больше всего тебя ужаснуло, что даже сейчас в твоем теле пробиралось вверх безумное, ванильно-пьянящее чувство. Даже сейчас, только увидев этого почти чужого человека, ты ощутил давнюю потребность. Ты по-прежнему столько всего хотел ей рассказать.

Ты, конечно, понимал, что для женщины, склонившейся к твоей постели, ты был Мученик, Погребенная Истина, Тайный Стыд – но никогда не был Утраченным Возлюбленным. На самом деле ты был всего лишь мальчиком, которого она однажды поцеловала; многие были до тебя и очень многие после. За десять лет, что ты смотрел снизу вверх на свою мать, ты понял трагедию любви: мы можем любить идеальной любовью только того, кого потеряли; только он, существующий в тесном безъязыком пространстве, способен полностью нас понять. И поэтому, возможно, великая любовь твоей жизни была лишь увлечением, которое непреодолимые расстояния раздули до гипертрофированных размеров, только лишь символом твоего пропавшего будущего. Но когда по утрам ты разговаривал с Ребеккой в кабинете литературы, тебе казалось, будто эта девушка придает твоей речи особенную гибкость; возможно, в этом более искусном, недостижимом языке ты нуждался больше, чем в ней самой. С помощью этого языка, более глубокого, полного странной красоты, ты хотел рассказать обо всем, что случилось и не случилось, о том, как тебе удалось выжить, потому что выбора у тебя не было.

Ребекка стиснула пальцами свое лицо, отняла руки, стиснула вновь. Твой аппарат для пищеварения тихонько булькнул, Ребекка вздрогнула, и, словно случайно пролитые, из нее потекли мокрые и вязкие слова:

– Я знаю, что уже слишком, слишком поздно. Поздно говорить, как я сожалею. Но я очень, очень сожалею. Прости, что я не приходила. Что не сказала никому, что происходит, пока не стало слишком поздно. И что до сих пор не сказала. Много лет. Годы и годы. Оливер. Прости, прости. Я буду это говорить, думаю, всегда буду твердить это, как молитву. Прости. Но что вообще значит это слово?

Хотя в своем воображении ты и превратил Ребекку в Пенелопу, ждавшую тебя в конце твоей больничной одиссеи, однако, даже если бы ты смог сейчас заговорить, ты совершенно не знал бы, что ей сказать. Ребекка часто заморгала, словно у нее помутилось в глазах.

– Хочу показать тебе кое-что.

Она убрала руки от твоего лица и склонилась, чтобы достать из сумки какой-то листок. Разумеется, твои глаза не смогли бы задержаться на тексте, но ты узнал очертания своих строчек, как узнал бы фотографию своей школы. Это были стихи как раз о твоей школе – «Дети приграничья», последнее стихотворение, которое ты написал для Ребекки. Это была вырванная из журнала страница, грозившая вот-вот рассыпаться на части; слова были стерты и смяты, как на старых банкнотах.

– Узнаешь, Оливер? Я все время его перечитываю. Я запомнила все слова, но видеть их на бумаге – это словно ты где-то еще есть. Я читаю эти строчки и чувствую – не знаю даже, Оливер. Чувствую радость. Радость, что знала тебя.

– Я тоже, – не смог сказать ты.

Возможно, твои руки никогда больше не поднимутся навстречу ее рукам. Все, что обещали ваши утра в кабинете литературы, никогда не станет твоим. Но у тебя было лучшее, на что может надеяться человек: просторная мысль, в которой ты был не одинок.

– Господи боже! – Палату заполнил новый голос: знакомый, чуть гнусавый западнотехасский говор администраторши, которая раньше работала в «Пирогах Блисса». – Ребекка Стерлинг!

– Простите?

– Я Пегги. Пегги! Из старого кафе!

– А, действительно. Привет, – неуверенно проговорила Ребекка. – Я заходила к Оливеру, а сейчас мне пора.

– Как ты тут вообще оказалась? Я слышала, ты живешь в Нью-Йорке.

– Так и есть. Я здесь проездом и вот решила навестить его, но сейчас мне правда надо бежать.

– Не так быстро! Разве ты не хочешь сфоткаться с нашим мальчиком? Наверняка он будет рад. И его родные тоже.

Пожалуйста, думал ты. Не надо фотографий. Пусть лучше это воспоминание останется там, где оно случилось, – за твоей изменившейся, инородной оболочкой. Но воспротивиться ты, конечно, не мог, и Пегги, вытащив фотоаппарат, жестом попросила Ребекку приникнуть к твоей кровати. Словно вы все вместе были на какой-то веселой прогулке, Пегги закрепила на своем лице широкую улыбку и отставила руку для группового автопортрета. Ребекка постаралась быстро смахнуть влагу с лица.

И тогда утешение, которое принесла с собой Ребекка, улетучилось в вечернюю пустыню. Держа камеру на вытянутой руке, Пегги делала снимок за снимком. Но ты молился не о том, чтобы съемка закончилась. А о том, чтобы исчезло изображение на дисплее, экран с яркой картинкой, это электронное зеркало, в котором было видно три лица, прижатые друг к другу.

Твои мечущиеся, неспособные сфокусироваться глаза далеко не сразу нашли и увидели тебя. Ты удерживал взгляд всего секунду, а потом он испуганно бросался в другую сторону. Но ты все-таки увидел, а потом еще и еще раз. На экране было твое лицо. И в то же время пугающе чужое. Челюсть, разросшаяся от постоянной дрожи. Волосы, поредевшие, словно от стыда за лицо, которое обрамляли. Твои глаза глядели в твои глаза, как смотрит спросонья дряхлый старик, не понимая, где он. И ты осознал, что истории, которые ты себе рассказывал, не были правдой. Твои пуговицы не были волшебными лазейками, а только яркими воспоминаниями. На самом деле ты просто был прикован к больничной койке, а вовсе не застрял в портале между двумя измерениями. Ты не был призраком, поселившимся в изувеченном теле юноши. Однако каждая черта, которую ты видел в этом овоще, выглядела как твой призрак, запертый в другом существе. В монстре.

Когда Ребекка ушла, ты надеялся только на одно: что твой мозг сможет наконец отключить сам себя. Но и это было только лишь фантазией.

Утром опять пришла Марго Страут.

– Вот и я! – сказала эта страдалица, собираясь снова радостно сочинить своего вымышленного Оливера, в то время как настоящий Оливер мог только молчать. Ты пытался размякнуть, сбросить себя в то место, где голоса снова станут бессмысленны, как грозовые тучи над крышей. Но взрыв цветочной гранаты – духов Марго – пробудил бы даже мертвого.

– А? Б? В? – спрашивала Марго. Наконец компьютер ответил: «Соскучился по вам».

В то утро, возможно в самую черную минуту за все твои годы в приюте, под твоей посеревшей кожей не было ничего, кроме ярости. И злился ты не на молодого человека, который уложил тебя на койку, и не на эту едко пахнущую женщину, которая записывала свои истории твоей рукой. Твой гнев был обращен на другую женщину – ту, что все эти годы, склонившись, наблюдала, как ты превращаешься в это отвратительное существо. Сколько раз в своей вопящей тишине ты умолял ее отпустить тебя? Но Ма все продолжала, словно ее ежедневная забота была проявлением самоотверженной любви, хотя на самом деле – так казалось тебе теперь – все было ровно наоборот. Вы с братом всегда ясно видели невысказанную, темнейшую мечту матери: что вы с ним станете прекрасной компенсацией ее печального бесприютного детства, что вы никогда не отделитесь от нее, и ваши потребности вечно будут определять жизнь этой женщины, которая никогда не умела определить себя как-то иначе. «Я всегда верила», – говорила она тебе. Но ее вера стала коконом, в котором ты претерпел обратную метаморфозу, превратившись в личинку, в бескрылое насекомое.

И гнев на отца. На этого человека, который, кивая, совершал свои грехи, человека, который вел себя так, будто он тут ни при чем, будто в его семье все наладится, только если он будет держать рот на замке. И на Чарли. На мальчика, убежавшего во внешний мир, словно где-то там у тебя еще было будущее, словно он мог освободить тебя с помощью книги, словно он мог найти лучшего, совершенно целого Оливера, за много миль от дома.

Склоняясь над четвертой койкой, Марго Страут все еще что-то говорила – об одной из твоих любимых книг, «Планете людей» Сент-Экзюпери. Видимо, про нее Марго узнала от Чарли.

– Когда продерешься через весь расизм, история и вправду оказывается увлекательной.

Но потом, примерно через час, Марго замолчала, потому что в палату кто-то вошел. Даже сквозь забивавший ноздри запах Марго ты безошибочно уловил слабый ванильный аромат шампуня.

Но в то утро к тебе пришла не только Ребекка.

– Марго, – произнес голос матери.

Твои глаза беспомощно метались по плитам потолка, и ты не мог толком разглядеть, что происходит, но ощутил столкновение безмолвий, ощутил решительность Ма. На дрожащей периферии твоего зрения мелькнула какая-то фигура, но твою руку взяла не материнская рука. Знакомая заскорузлая кожа в твоей ладони. Пальцы отца.

– Ах, – сказала Марго.

Ах, подумал ты, чувствуя, как тебя покидает тяжесть, пригвождавшая тебя к четвертой койке. Пусть ты и был всего лишь паралитиком на больничной постели, сейчас тебе так не казалось. Ты был мальчиком, который упал в зазор между вселенными, в пространство, где возможна любая реальность, где ты мог принимать любые обличья. И теперь тебе пригодился освоенный когда-то фокус трансформации. Ты почувствовал, как становятся полыми твои кости. Как твое зрение крепнет и заостряется. Кожа у тебя на шее сморщилась и отошла от согнутого позвоночника. Волосы на руках выросли и расцвели в сияющие перья. Став крыльями, твои руки вновь смогли двигаться. Ты мощно взмахнул ими, чем слегка шокировал посетителей. Кто-то догадался открыть окно, и ты с карканьем вылетел из приюта Крокетта. Этим утром одного Лавинга не хватало, и теперь ты взмыл над своей иссохшей, разрушенной землей и устремился к далеким горам и дальше, к пыльной столице штата, чтобы позвать брата домой.

Чарли

Глава тридцать седьмая

– Ты приедешь в Остин? – Казалось, Кристофер, покинувший Бруклин несколько месяцев назад, не особенно обрадовался, когда Чарли позвонил ему с какой-то заправки возле Одессы и объявил, что наконец-то решился принять давнее туманно-романтическое предложение и поселиться у Кристофера и его новых друзей в бунгало в восточной части Остина.

– Ты правда едешь? – снова спросил Кристофер, а потом еще раз, и его радостный тон звучал не особенно убедительно.

Во время своего бруклинского эротического загула Чарли провел с Кристофером всего одну восхитительную неделю в декабре, после чего тот уехал в Сан-Диего, чтобы помогать нелегальным мигрантам. Когда он ненадолго вернулся в Бруклин, их отношения не возобновились, но, перебирая в уме свою многочисленную свиту «ничего серьезного», о Кристофере Чарли иногда думал как о «что-нибудь возможно»; имя Кристофера во входящих и все эти протестные и пляжные фотографии в ленте Фейсбука всегда зажигали в груди Чарли искру.

Однако, стоя на пороге нового дома Кристофера, Чарли видел, что их роману следовало оставаться таким же, как раньше: чисто теоретическим.

– Я мало что могу тебе предложить, – сказал Кристофер, нервно ероша русые волосы, – но у нас есть немного места в теплице.

– Звучит просто великолепно.

«Бунгало» Кристофера оказалось чем-то вроде развратной анархистской ночлежки. Над фрамугой висела украденная где-то шикарная табличка от какого-то поместья; название на ней замазали красной краской, а сверху серебристым спреем написали: «Антидом». Обитателями Антидома были бородатые мужчины и небреющиеся женщины, которые спали на разбросанных по полу подушках, прижавшись друг к другу, как щенки. Сам Кристофер спал в обнимку с парнем по имени Том Зайн, которому на вид было лет семнадцать (скорее всего, мальчик сбежал от родителей, предположил Чарли). Этот Том цеплялся за Кристофера, словно детеныш ленивца, а в ответ на попытки Чарли заговорить с ним только смотрел угрожающим диким взглядом парня, которому нечего терять. Днем обитатели Антидома расходились по своим делам, чтобы организовывать забастовки и создавать общественные парки, а по вечерам употребляли немалое количество галлюциногенов и подбадривали друг друга в праведной ярости – все это под плакатами с лозунгами вроде «Капитализм – раковая опухоль», «Революцию начинает одиночка» и «К херам человека». Если кого и могла восхитить оппозиционная работа этих немытых анархистов, то это должен был быть Чарли – сын приграничья, полтора века зажатого между двумя нациями, где этническое перетягивание каната наконец разорвало Блисс на части. И все же для Чарли, приехавшего в Антидом из разрушенного города своего детства, вся эта деятельность казалась хуже чем напрасной. Она казалась очаровательно бредовой: дети играли в анархистов, которых видели в кино.

Прошло несколько мрачных дней. Но Чарли был рад, что может угрюмо сидеть в своей теплице – стеклянной коробке, которая под остинским солнцем прогревалась примерно до двух тысяч градусов. Во время своего долгого знойно-ветренного путешествия Чарли сказал себе, что должен привести мысли в порядок. Как и пять лет назад перед побегом из Зайенс-Пасчерз, Чарли решил – точнее, не решил, а просто физически ощутил, словно жажду или голод, – что не может совершить необходимую умственную перекалибровку, находясь так близко к Ма и Па. «Сообщи, когда будешь готова сказать правду», – сказал он матери, но его телефон молчал. Однажды Чарли даже позвонил в приют и спросил Пегги: «Моей Ма там рядом нет?» – «Чарли! – воскликнула Пегги. – Куда ты подевался? Да, она здесь, в палате с Марго и твоим братом». – «С Марго», – повторил Чарли. «Именно. Позвать ее?» – «Нет, думаю, я ей попозже домой позвоню». И прежде чем Пегги успела возразить, он дал отбой.

Однако (и это было позднее однако, которое Чарли осознал лишь задним числом) существовала вероятность, что Чарли и сам не желал признать правду. В конце концов, всего несколько дней оставалось до нового обследования в Эль-Пасо, со специалистом по когнитивной деятельности и хитроумной нейровизуализацией, – до проверки, которая окончательно и решительно определит, что осталось в мозгу его брата. Возможно, Чарли не столько бежал от иллюзий своей матери, сколько пестовал собственную иллюзию, заранее отгородившись от грядущих результатов. Сидя посреди зарослей марихуаны и мака, который анархисты выращивали в теплице, Чарли вяло пытался сочинить новую главу своей жизни.

«Больше никаких планов», – написал он в своем молескине, после того как поговорил с Кристофером по телефону на заправке. Больше никаких грандиозных амбиций. Тихая, уютная жизнь. Во время утомительного пути на мотоцикле, чувствуя, как немеют руки, Чарли пытался придумать образец такой жизни. Когда в восточной части ночного неба появились розоватые пятна городских огней, Чарли решил, что можно никогда не возвращаться в Биг-Бенд или Нью-Йорк, а просто устроиться на работу в остинскую библиотеку. И хотя казалось, что должность библиотекаря противна природе Чарли, он решил держать тетрадь брата под рукой, чтобы напоминать себе о своем грандиозном провале.

Но сюрреалистично-анархистская жизнь в пригороде Остина оказалось совершенно иной: не отголоском большого провала, а чем-то странно новым, и для Чарли было так же сложно провести разведку в своем пересмотренном будущем, как и влиться в упоротое сообщество Антидома. Почти все время он проводил в теплице, потея до полуобморочного состояния и листая те немногие книги, что нашлись у анархистов, – предсказуемый набор романов Буковски, Миллера, Керуака и Воннегута. По вечерам из гостиной Антидома доносились такие звуки, словно большое семейство струнных инструментов умирало мучительной смертью. Чарли с завистью прислушивался к беспечному анархистскому веселью, удивляясь, как эти люди могут верить в свое братство, и недоумевая, что с ним не так, как он умудрился свести свою жизнь к таким жалким иллюзорным вещам, как несколько незаконченных текстовых файлов и смятый, в кофейных пятнах, неисполнимый договор.

Одним вечером, когда Чарли провел уже три дня среди этих цветущих наркоманов, Кристоферу удалось отцепить от себя Тома Зейна и в одиночестве прийти в теплицу. Кристофер попытался воссоздать момент их первой встречи на закрытой танцевальной вечеринке под Уильямсбургским мостом: поцеловаться, прежде чем произнести хотя бы слово. Гость пришел в чьем-то чужом халате и в уютных трусах, его лицо казалось немного глупым от похоти. Он наклонился над Чарли, прижался губами к его губам.

Когда Чарли провел руками по грудине юноши и ощутил под пальцами ее знакомую необычную выпуклость – словно под ребрами Кристофера билось двойное сердце, – по лицу Чарли потекли горячие слезы.

Кристофер, поначалу принявший его всхлипы за поощрение, принялся еще быстрее тереть его член, но вскоре Чарли отвел его руку.

– Что это с тобой? – спросил Кристофер.

– Не знаю.

– Если ты насчет Тома…

Чарли осклабился.

– Здорово, что ты так помогаешь этому парню.

– Ты так думаешь? А мне иногда кажется, что было бы лучше отправить его обратно домой.

– Кто его знает, трудно сказать.

Когда Кристофер ушел, Чарли, лежа на убогом матрасе, слушал пульсацию басов с анархистской гулянки. В задней двери появилась чья-то фигура и запустила в ночь петарду – над стеклянной крышей взвились белые дуги. Словно ворчливый сосед, Чарли забеспокоился, что может случиться пожар. Что вы там празднуете? – думал он. Но он знал, что им есть что праздновать. Свою молодость, все то, что у них впереди. Они находились в начале своей истории, а Чарли казалось, что он находится в конце своей. Ему было всего двадцать три, но он чувствовал, как кости его дряхлеют под кожей. А что было под кожей у Оливера? Чарли чувствовал: вся эта беготня с тетрадью Оливера, писательство, блуждание по улицам были напрасными; в его распоряжении были только неверные истории.

Однако. Вот удивительный парадокс: освободившись от надежды узнать правду, от попыток отыскать дорогу в их старые мистические порталы, Чарли почувствовал право на неудачу. Он разрешил себе предаться ностальгии, которая мучила его в тот вечер, разрешил себе отбросить провальные журналистские амбиции, вызвать к жизни своего собственного воображаемого, незаконченного Оливера, пусть только на страницах своего молескина. Только его собственный образ Оливера, который всегда казался Чарли намного четче, чем его образ самого себя. «Тебя зовут Оливер Лавинг», – написал Чарли.

Позже Кристофер вернулся, неся в пластиковой коробке гамбургер, который он тайком протащил мимо своей веганской компании. И предложил Чарли «поучаствовать в истории с твиттер-аккаунтом, который мы собираемся запустить. Будем писать твиты от имени людей, у которых нет доступа к компьютеру. Которые часто не умеют писать и читать. Нигерийские секс-рабы, вьетнамские фабричные рабочие, вымирающие коренные народы Бразилии. Типа такого. Мы назовем это „Твиты из преисподней“. Но фишка в том, что нам нужен человек, который хорошо пишет. И мы подумали, что ты как раз можешь подойти».

– Кто знает, – ответил Чарли. – Возможно, это как раз работа для меня.

Но пока Чарли продолжал заполнять страницы. Он стащил у анархистов пачку листовок «Против „Макдоналдса“» и заполнял оборотные стороны все новыми словами.

Чарли знал, что на это мать сказала бы: «Вот типичный Чарльз Гуднайт Лавинг». Он все еще обитал внутри мечты о брате, которого описывал со всей возможной эмпатией, при этом отгородившись от настоящего Оливера – так же, как он отгородился от дневного света, так же, как выключил и больше не включал мобильный. Чарли стал ночным животным, он увлеченно рыскал по прошлому в свете луны, забыв о нынешнем Оливере, о драме возле четвертой койки, об обследовании в Эль-Пасо. Муки совести только заставляли его писать еще быстрее.

Но однажды, спустя неделю после прибытия в Остин, Чарли, как обычно, проснулся поздно и вдруг обнаружил, что его кожа не хрустит от жара. Он вышел на улицу и глубоко вдохнул прохладный сентябрь. Даже крики пересмешников тем поздним утром не казались такими злобными – птицы щебетали весело, как иволги. Чарли попытался сесть за работу днем, но в голове было пусто, солнце отупляло. Он подумал, что можно проветриться, прокатившись по городу, но не смог завести мотоцикл. Его верный «сузуки», очевидно, был истинным обитателем пустыни; в зеленом, влажном Остине он наконец скончался.

В тот же вечер, когда Чарли, помочившись возле виргинского дуба на заднем дворе, стряхивал последние капли, о его лодыжку потерлось что-то пушистое. Он ошарашенно обернулся, неуклюже натягивая джинсы, и увидел возле своих ног черного скулящего мопса. Его перекошенную мордочку, эти черты, сжатые в гримасу любвеобильного недовольства, не узнать было невозможно. Чарли склонился к собачке, подхватил ее на руки, и, пока ее длиннейший язык облизывал ему лоб, он нашел ошейник: розовый ремешок в стразах с подвеской в виде косточки, на которой значилось имя «Эдвина» и телефонный номер Чарли.

– Эдвина! – сказал он, и та снова взвыла. – Но как?

– Наконец снова вместе.

Чарли крутанулся волчком, так что ноги Эдвины описали круг в воздухе. На бордюре тротуара, возле задней двери, чуть изогнувшись, стояла фигура – видение из нуарного фильма.

– Ребекка?

– Удивлен? – спросила она. – Но у меня не было выбора. Эдвина мне о тебе все уши прожужжала.

– Забавно, – ответил Чарли. – Раньше она о тебе говорила не умолкая.

Ребекка пожала плечами:

– Наверно, времена меняются.

– Нашла его, значит? – сказал подошедший Кристофер.

– Начинаю подозревать, что в доме завелся шпион.

– Прости. Я решил, что неправильно не сказать твоей маме, что ты в порядке. Я нашел ее номер в твоем телефоне. Помнишь о такой штуке? – И Кристофер, помахав в воздухе аппаратом, кинул его Чарли.

– И она послала тебя? – обратился Чарли к Ребекке. – Как ты вообще очутилась в Техасе?

– Я сама вызвалась. Сказала, что мне все равно пора с тобой поговорить.

– Да ладно, – сказал Чарли невозможной реальности лица перед собой. – Не верю. Зачем тебе приезжать за мной? И почему сейчас?

Ребекка скривилась, потом кивнула:

– Хорошо, что нам долго ехать. Я довольно долго буду рассказывать.

– Долго ехать?

– Ты им нужен. Это обследование…

Чарли кивнул, поднял ладонь в знак того, что продолжать нет нужды.

Ребекка промолчала. Его постыдное бегство было достаточным аргументом, но гораздо ярче – со звоном в ушах, с холодной голубизной вокруг глаз – оказалось облегчение. Чарли собрал в теплице свои листки и выписался из Антидома, крепко пожав Кристоферу руку. А Кристофер? Он вновь прильнул губами к губам Чарли, и их щетинистые щеки, соприкоснувшись, породили электрический разряд.

Глава тридцать восьмая

Чарли и Ребекка ехали в арендованном автомобиле через хаос звезд по горбатой черной Хилл-Кантри. Под яркими лучами «форда» леска шоссе вела их домой.

Первые час-два прошли в тишине, словно автозаправки, жилые комплексы и горные поселки слишком отвлекали, а Ребекке, чтобы рассказать ее историю, требовалось находиться в пустоте, в идеальном вакууме. Когда мир свелся лишь к редким фонарям, бросавшим тусклый свет на западные равнины, возникло ощущение, будто они остались одни во всем мире.

– Это был трудный год для меня, – начала Ребекка. – Меня как будто никто не замечал, а потом мистер Авалон…

Ребекка продолжала, но вскоре Чарли перестал вслушиваться в ее страшный рассказ. Ее слова трансформировали его; Чарли вновь стал тринадцатилетним мальчиком в тот самый первый день в конференц-зале больницы. Но зал переменился: имя «мистер Авалон», ядовитый газ, густой и серый, заполнял воспоминание, выталкивая кислород.

Позже они ненадолго остановились в Озоне, а потом Чарли сел за руль, давая Ребекке передохнуть. Как только они вернулись на автостраду 10, Ребекка уснула; на ее коленях дремала Эдвина, посапывая, к счастью, уже без страшного клокотания в горле.

Мистер Авалон. Их местное божество, их несостоявшийся музыкант, их воображаемый мученик. Почему? После того как Ребекка наконец замолчала, а Чарли оправился от потрясения, он понял, что даже эта история не сможет по-настоящему ответить на вопрос, который стал осью его жизни. История Ребекки поможет что-то объяснить, но не найдется полного ответа об Экторе и его поступке – теперь Чарли это ясно видел. А через ветровое стекло он видел, как они въезжают в пустыню, которая, в свою очередь, видела пять обездоленных поколений Лавингов.

Этот синеватый край, казалось, совсем не подходил для человека. Чарли подумал, что, возможно, неправильность, «досадность», как называла это бабушка Нуну, крылась в самой земле. Зло, болезнь, которые повлекли за собой заточение брата, увядание отца, убийство школьников, скрытое насилие над Ребеккой, Эктором и, возможно, многими другими, – все это вместе напоминало одну из легенд, которые Чарли с братом шепотом обсуждали, лежа на двухъярусной кровати. Родовое проклятие, которое поразило семью за много поколений до того, как они прибыли в эти зловещие места. Однако: не только жизнь Чарли строилась вокруг этого гибельного слова. Однако было наследственным недугом этой области, историей техасского приграничья, безжизненного края, где уже более ста лет появлялись и умирали утопические видения. Последняя надежда апачей, амбиции белых предпринимателей с их стадами и шахтами, иссохшие упования сотен тысяч иммигрантов – всем этим мечтам пустыня дала свой древний ответ. Однако. И вечером пятнадцатого ноября древняя юная одержимость и порожденное ею насилие преобразились, но никуда не исчезли; кровавый сиквел поблекших преданий продолжал разворачиваться и в наш цифровой век – в стране, истерически вооруженной и готовой к концу света. Однако было и историей Эктора Эспины, – юноши, который, должно быть, всегда носил в карманах рассыпавшуюся мечту о славе. И все же, когда на западе горизонт окаймила синяя кромка рассвета, освещая горы, которые казались древними обитателями океанов, окаменевшими при выходе на сушу, пейзаж перед глазами Чарли сработал как ключ, щелкнув всеми бороздками и высвободив чувство, которое Чарли мог назвать только домом.

Ребекка проснулась, когда Чарли подрулил к автозаправке с кафе на выезде из Форт-Стоктона. Сощурившись, она взглянула на вновь заливавшее пустыню утреннее солнце.

– А теперь еще одна новость.

– Еще одна?

Ребекка пожала плечами:

– Ха. Нет, знаешь что? Пусть это будет сюрприз.

Чарли все еще барахтался в потоке новых фактов и не был способен на что-либо, кроме простейшего инстинкта: молотить руками по воде.

– Но, Ребекка? Ты рассказала моим родителям? Они знают то, что ты сейчас рассказывала мне?

– Я им все рассказала. На следующий же день, как вернулась, рассказала. – Стиснув зубы, она взглянула на Чарли и кивнула в ответ на вопрос, который ему даже не пришлось задавать: – Наверное, все потому, что я увидела Оливера. Я увидела Оливера и подумала: Чарли прав. Я так беспокоилась о себе, так себя жалела, но подумала: что нужно Оливеру? И я, конечно, знала, что ему нужно. Всегда знала. Только правда.

– Правда, – сказал Чарли. – А мои родители рассказали все это Мануэлю Пасу?

– Я сама ему рассказала. Не знаю, что он с этим теперь сможет сделать. Что все мы сможем сделать. Но я сказала твоей маме, что если нужно, чтобы кто-то съездил за тобой в Остин, то я могу это сделать.

Ребекка и Чарли смотрели, как крапивник ворошит клювом пустую коробочку из-под картошки фри и, ничего не найдя, упархивает прочь.

– Послушай, – сказала Ребекка, – сходи возьми нам кофе, а потом я за руль сяду.

Через час, не доезжая пяти миль до приюта, Ребекка свернула с автострады 385. Как ни странно, они не говорили ни слова; между тем их маршрут становился все очевиднее: мелкий гравий и неопрятные дома вдоль шоссе 90 обмахивали с себя пыль, принаряжаясь для единственного изысканного места во всем Биг-Бенде.

– Опа! – воскликнул Чарли.

Ребекка не ответила, только дальше вела машину по решетке центральных улочек Марфы. Наконец она припарковалась возле маленького, придушенного вьюнками, одичалого дома.

– Дом твоего отца.

– Вижу. Но зачем нам сюда?

– Он сказал твоей маме, что ей не стоит оставаться одной, когда такое происходит, – сказала Ребекка. – Она здесь уже почти неделю.

– Серьезно? Я… – Чарли осекся, увидев небывалое зрелище: его мать в расхристанном виде – кудри торчали во все стороны, худую фигуру облекал до невозможности розовый халат – выходила из побитых дверей. Чарли повернулся к Ребекке, все еще с разинутым ртом, и увидел, что девушка слегка помахала его матери рукой.

– Кажется, кто-то хочет поздороваться с тобой, – сказала Ребекка.

– И правда кажется.

Отвернувшись, Чарли стал смотреть, как в небе медленно выводит круги гриф-индейка.

– Она очень тепло ко мне отнеслась, – сказала Ребекка. – Хотя должна признать, разговаривать с ней не всегда просто.

– Зайдешь со мной?

Ребекка покачала головой:

– Похоже, мое дело тут сделано.

– Сделано?

– Я сказала твоей маме, что хотела бы остаться, хотя бы до этого обследования, но она взяла с меня слово, что я устранюсь. Не знаю, что это – проявление доброты или желание, чтобы я убралась поскорее.

– Добро пожаловать в семью Лавинг.

Ребекка хмыкнула, глядя на полосу Пайсано-Лейн.

– Ну и, – обратился Чарли к ее профилю, – куда же ты поедешь?

– Кто знает. Обратно в Нью-Йорк? Хотя, думаю, пора еще куда-нибудь податься.

Эдвина пыхтела на коленях у Чарли, и он, теребя ее уши, растопырил их так, что она стала похожа на гигантскую летучую мышь.

– Но Эдвина… – начал Чарли.

– Это даже не обсуждается, – ответила Ребекка. – Она принадлежит тебе. А может, это ты ей принадлежишь? Ха-ха! Так или иначе, вы с Эдвиной принадлежите друг другу.

Даже после их долгого разговора Ребекка не в силах была встретиться с Чарли взглядом; он положил ладонь ей на щеку. К его удивлению, она с готовностью приняла этот жест и приникла лицом к его ладони. Теперь она улыбалась ему немного грустной улыбкой.

– Знаешь, – сказал Чарли, – в прошлом году я очень часто придумывал, что мог бы тебе сказать. «Спасибо» вряд ли появлялось в этом списке.

Ребекка пососала ранку на пальце, кивнула.

– Нет, – сказала она. – Это тебе спасибо.

Чарли открыл дверцу и вынес Эдвину в марфийское утро. За его спиной заурчал двигатель, и вскоре машина скрылась из виду.

– Ма, – крикнул Чарли через чахлый палисадник, – что за чертовщина?

– Надо же, кто к нам пожаловал.

Чарли медлил, стоя на разбитом тротуаре. Они по-прежнему были матерью и сыном; извинения и признания, нападения и оборона всей их жизни вставали на свои прежние места. И все же, после всех этих лет, их скрестившиеся глаза, казалось, завершили утомительную битву и обговорили условия перемирия – за тот короткий миг, что Чарли пересек лужайку и крепко обнял мать.

– Можно я прямо сейчас кое-что скажу? – спросила она.

– Ма…

– Нет. Мне нужно сказать, и ты знаешь, как мне это тяжело. Но ты был прав. Чарли, я не должна была верить Марго. Следовало быть умнее. А на самом деле я и была умнее.

Чарли закусил губу, пытаясь удержаться от энергичных кивков.

– И что же в конечном счете тебя убедило?

Ма подбородком указала на то место, где только что стояла машина Ребекки:

– Мы привели ее в палату, и Марго даже не могла сделать так, чтоб Оливер произнес ее имя. Словно Ребекка Стерлинг была просто какой-то незнакомой девушкой. Конечно, для Марго так оно и было.

– А-а.

– Я разговаривала с ложью. Думаю, на самом деле я это понимала с самого начала. – Ма прижала к губам дрожащий палец. – Но у меня больше ничего не было.

– Нет, было, – сказал Чарли.

– Да. – Ма покаянно подняла руки. – Ты прав. У меня был ты.

– И сейчас есть.

– И правда есть, – сказала она.

– Я вернулся, – сказал Чарли. – Я не должен был уезжать.

– И Ребекка тебе рассказала.

– Все.

Ма кивнула, словно недоумевая, что теперь сказать. Чарли ртом втягивал воздух, и на его зубах оседали пылинки.

– Но правда, объясни мне хотя бы вот что. Что ты вообще делаешь здесь?

Но мать лишь прикусила губу, и вид у нее был слегка виноватый.

Внутри дом Па уже не напоминал увеличенное, забитое бутылками и окурками подражание его давней мастерской, которое Чарли видел раньше, навещая отца. По всей вероятности, в то время как младший Лавинг развлекался своим проектом в Антидоме, Ма тоже осуществляла небольшой проект. Комнаты Па были вычищены, и теперь мемориал его одиноких лет высился пирамидой в мусорном мешке возле подъездной дорожки. Это было странное, неловкое место. Мебели оставалось так мало, что укрыться было негде. Но, лихорадочно проспав несколько часов, Чарли постарался свыкнуться с удивительной, анархической атмосферой этого дня.

Пока Па готовил ужин – противень энчилад, густо политых соусом, – и Чарли радостно предвкушал, как Ма будет ими давиться, отец с сыном изо всех своих неуклюжих сил постарались завязать разговор над помятой, покрытой коррозией духовкой.

– Послушай, – сказал Чарли, – насчет того, что я наговорил тебе в прошлый раз в гостинице…

– Тебе не надо мне что-либо объяснять, – ответил Па. – Если кто-то и должен давать объяснения, так это я.

– Ну давай, объясняй, – сказал Чарли.

Но его подростковая ипостась, этот смелый бунтарь со своими саркастическими ремарками, теперь был очень утомлен и сидел где-то в дальнем подвале сознания, пытаясь остановить кровотечение из носа. Чарли посмотрел на изношенное лицо отца, на решетку морщин вокруг его рта. В тот момент Чарли хотел задать ему только один вопрос: не хочет ли он походить на встречи анонимных алкоголиков, что каждую неделю проводились в марфийском здании суда.

Но потом Па действительно дал Чарли объяснения, как только мог подробно. Позже Чарли пожалеет, что не запомнил все дословно, а только фрагменты, мокрые обломки, которые плескались в пропитанной алкоголем памяти отца: невысказанная тревога об ученике Экторе, стыд за то, что не распознал сущность Реджинальда Авалона. «И твой брат, Чарли. Ты знаешь, что это я уговорил его прийти в школу в тот вечер? И я никогда об этом не говорил. Десять лет, а я не сказал ни слова». Чарли крутил вентиль конфорки, теребил пуговицы рубашки, чтобы не смотреть, как Па тяжело дышит в растопыренные пальцы.

Чарли знал, что, наверно, его должна возмутить эта жалкая попытка отца, опоздавшая на десятилетие. Но трагедия Джеда Лавинга казалась сейчас куда правдивее, чем потрепанное негодование Чарли. Он кивнул.

– Значит, если я правильно помню, – сказал Чарли, – здесь только две спальни. Если я займу гостиную, тогда…

Па устало улыбнулся:

– Не знаю, как сказать тебе. Все это очень, очень, очень странно. Не знаю. Мы как бы в темноте пробираемся на ощупь.

– Ха-ха-ха! – наигранно проблеял Чарли.

Такое открытие – что между его родителями еще возможен роман – всего несколько месяцев назад повергло бы его в шок, почти опасный для жизни. Но теперь Чарли припомнил поздние возвращения Ма в «Звезду пустыни», хитроватую улыбку, порой мелькавшую на ее лице, и испытал шок оттого, что все это вполне логично. Не только потому, что объясняло поведение Ма, но и в качестве последнего, важнейшего аргумента в его пересмотренной жизненной философии: ты никогда не можешь полностью знать истории, которые вращаются вокруг твоей собственной. А может, нельзя по-настоящему знать и свою историю, даже если целый год заниматься самокопанием.

– О господи, – сказала Ма, появившись в дверях. Лицо ее вспыхнуло и пошло пятнами. – Что такое?

– Да ничего, – со смехом ответил Чарли. – Твой парень мне тут рассказал интересную историю.

Позже, когда они уничтожили большую часть энчилад, Ма рассказала о телефонном разговоре с неврологом Мариссой Гинзберг, которая в пятницу будет контролировать главную часть обследования.

Доктор Гинзберг, объяснила Ма, работает на аппарате вроде того, с которым приезжал в приют профессор Никел; но она придумала, как получать с помощью этого аппарата новые результаты. Оказывается, когда люди выполняют различные умственные задачи, на дисплее подсвечиваются разные участки мозга; умная доктор Гинзберг несколько раз использовала фМРТ, чтобы таким окольным путем читать мысли пациентов: они отвечают «да» или «нет», не шевельнув даже пальцем. «Представьте, что бежите, если хотите ответить „да“, спойте про себя песенку, если хотите ответить „нет“», – говорила доктор Гинзберг испытуемым. Ответы ограничивались только «да» и «нет», ничего сложнее с помощью этой машины сделать не получалось, да и сам процесс, признавала доктор Гинзберг, был дорогим и кропотливым.

– Этот фокус, конечно, не очень много нам даст, – сказала Ма Чарли. – Мы не сможем узнать все мысли Оливера, но ответы «да» или «нет» без посредства Марго Страут – это уже немало.

– Ты права, – ответил Чарли. – Это уже немало.

На следующий день рано утром, когда Лавинги готовились к очередному дню возле четвертой койки, до Чарли донесся какой-то тревожный шум, похожий на сдавленный вопль, – возможно, белка попала под колеса грузовика. Оказалось, что такой звук теперь издает дверной звонок, который Па недавно попытался починить. Чарли остался с матерью в пустой гостиной, а отец открыл дверь, за которой обнаружилась грушевидная женская фигура с чем-то тяжелым в руках.

– Миссис Страут, – сказал Па.

– Марго, – сказала женщина.

– Не могу, – сказала Ма Чарли. – Я не могу разговаривать с этой женщиной.

– Хорошо, – ответил Чарли, но сделал несколько шагов по направлению к Марго Страут, чьи ботинки уже лизала Эдвина. Заметив Чарли, с которым они не виделись с того неприятного утра в приюте, женщина залилась краской. Она положила руку на лоб; над ее головой выводили круги два овода – так в мультфильмах изображают сильную боль после удара головой.

– Я вам запеканку принесла, – сказала Марго, обращаясь к Ма и протягивая ей прикрытый фольгой керамический лоток.

– Чарли, – Ма использовала свой привычный пассивно-агрессивный ход, – пожалуйста, скажи ей, что мы не хотим ее здесь видеть.

– Я всего лишь хотела поговорить с вами, – сказала Марго. – Всего лишь хотела объяснить. Сказать, что мне очень, очень, очень жаль.

– Пожалуйста, скажи этой женщине, что никакие разговоры с ней нам не интересны.

– Ева, – сказала Марго, – я обещаю…

У Ма перехватило дыхание.

– Я по горло сыта вашими обещаниями, – ответила она Марго.

Чарли не знал подробностей того утра, когда Ма наконец прогнала хиромантку с ее места возле койки четыре. Но зато прекрасно узнавал мамин праведный гнев, которым она всегда прикрывала собственные муки совести.

– Послушайте, Ева, пожалуйста, выслушайте меня. – Марго говорила через плечо Чарли, дрожащим, торопливым голосом. Косметика на лице ее плавилась и стекала по щекам. – Я могу потерять работу. Я могу вообще перестать заниматься этим делом. Вы можете меня ненавидеть, я пойму это. И я знаю, как это звучит для вас, но я никогда не перестану верить. Я не могу. Не могу не верить, что я действительно чувствовала Оливера. Так же я чувствую и Кору, она рядом и слышит каждое мое слово. Слышит то, что я говорю прямо сейчас. Даже если вы думаете, что я заблуждалась.

Чарли посмотрел на Марго; посмотрел на мать. Возможно, Марго и заслуживала материнских проклятий; возможно, эта женщина с ее любовью к Христу и ее иллюзиями решила с помощью Лавингов написать собственную утешительную историю. Но Чарли был слишком утомлен, чтобы тоже разозлиться. Он думал: кто поймет этих матерей лучше, чем они понимают друг друга?

– Спасибо за запеканку, – сказал он, принимая ношу из рук Марго. – Наверняка это очень вкусно. Может, попробуете зайти как-нибудь в другой раз?

Она кивнула, и Чарли сжал Эдвину между лодыжками, в то время как Марго побрела прочь. Он отогнул краешек фольги и взглянул на малоаппетитное месиво, которое приготовила эта женщина. Грецкие орехи, авокадо, картофель и кусочки курицы, смешанные в массу зеленоватого цвета. Лавинги молча разбрелись по дому, и Чарли сунул лоток в холодильник. В тот день они не говорили о Марго возле четвертой койки, не упоминали ее и на следующий день. Но поздно вечером, выбравшись на кухню, чтобы перекусить, Чарли заметил, что фольга на керамическом лотке была потревожена, а в запеканке появился небольшой пустой квадратик, – а Чарли помнил, что Па ненавидит грецкие орехи.

Чарли устроился во второй спальне, и, хотя она могла похвастаться лишь скрипучей кроватью и древней школьной партой, это была лучшая комната из всех, где ему доводилось жить со времен детства. Однако сейчас, впервые за долгое время, он смотрел на парту, не пытаясь представить, как будет за ней писать.

За почти полтора года спорадических попыток что-то написать у Чарли появилось всего несколько сырых страниц, но он знал: пора поделиться ими с первым читателем.

Вот только, конечно, читать его брат не мог. Поэтому поздним вечером в четверг Чарли, набравшись храбрости, прочел вслух Оливеру все, что было в молескине и на оборотах листовок из Антидома, прямо в присутствии родителей. В тот день Пегги проявила дерзкое своеволие, разрешив им находиться в палате сколько угодно. Под вечно блуждающим взглядом Оливера Чарли прочел продолжение их старых выдумок, снова обращая свой рассказ к мальчику, который лежал внизу.

Когда-то во время их ночных совещаний Чарли с братом воображали битвы, собранные по кусочкам карты, хитрые испытания, которые им надлежало пройти, чтобы попасть в другой мир. Но, возможно, настоящий ответ на загадку портала был таков: сначала ты должен упасть на колени, признать, что в том далеком мире увидишь только вымечтанные и неполные образы, которые нарисовал в воздухе, – а потом суметь простить себя, подняться и переступить через порог. «Больше того: как не поверить в твою избранность?»

Голос Чарли истончился, и он с трудом преодолел последние страницы.

Рука матери коснулась его затылка.

– Чарли, – сказала Ма, – я и не подозревала, что ты это носишь в себе. Даже не подозревала.

– Ну, я же был в старшей школе лучшим учеником, – заметил Чарли. – Хотя, наверное, можно сказать, что был и худшим.

– Лучше дочитывай, – ответила Ма.

Было около часа ночи, когда Чарли с Эдвиной наконец забрались в постель во второй комнате Па. Всего одна ночь пролегла между этим моментом и последним испытанием брата. Но Чарли не пытался вообразить, что может произойти завтра. Он думал о брате – не о том, каким он стал теперь, но о том, каким он был когда-то, в тот первый день, когда Ребекка села рядом с ним в кабинете литературы. Где-то все еще существовало это утро, это место, где было возможно любое будущее.

Оливер

Глава тридцать девятая

В сорока милях от Марфы ты находился в этом воспоминании вместе с братом. Ты знал, что тебя ждет – последнее испытание, назначенное на утро, – но как ты мог к нему подготовиться? Даже если впереди маячила свобода, ты был как заматерелый заключенный, который не желает расставаться со своими привычками. Ты схватился за ниточку одного августовского утра, подбросил вверх эту прекрасную пуговицу и быстро нащупал ее рукой.

Двадцать девятое августа, самое начало твоего последнего семестра в муниципальной школе: в мягком утреннем свете кабинета литературы, за полчаса до начала занятий, ты смотрел на свой кофе, купленный в «Пирогах Блисса», – подслащенный тремя пакетиками сахара, но все равно безнадежно горький. Ты попробовал выпить эту бурду залпом, словно это было медленное зелье, способное распрямить сутулость твоего позвоночника, прогнать неуклюжесть из твоих суставов, превратить тебя в мужчину. К поглощению кофе ты подошел так же серьезно, как к посредственным стихотворным строчкам, которые ты вымарывал в лежащей перед тобой тетради. Накануне твой отец заманил Ребекку посмотреть на поток Персеид, и теперь ты репетировал, что ей скажешь.

– Оливер, привет.

– О, привет! Как ты рано.

– Ты тоже. – Ребекка кивала. – Ну и вот. Что ты там пишешь?

Уже много дней ты внимательно наблюдал за Ребеккой со своей галерки. Ты мог бы по памяти нарисовать черты ее лица, млечный путь рыжеватых веснушек. Ты изучал янтарные завитки ее волос, как Моне – стога сена. И вот теперь лицо, которое ты так тщательно рассматривал издалека, опять оказалось невозможно близко. Ты снова ощутил исходящее от нее тепло, ванильный аромат ее шампуня. Ты яростно заморгал; рука твоя пылала в том месте, где накануне соприкасалась с ее рукой.

– Это стихи, – ответил ты. И попытался передернуть плечами с грубоватостью Джеймса Дина.

– Правда? – спросила Ребекка. – Не знала, что ты сочиняешь стихи. Я люблю поэзию. Уолта Уитмена, Каммингса, Сильвию Плат. Ты любишь Сильвию Плат?

Ты кивнул, уткнувшись в свой стаканчик кофе. Набравшись храбрости, задержав дыхание, ты снова посмотрел на Ребекку Стерлинг и увидел, что она улыбается. Ее улыбка была под стать твоей – так же подрагивала в уголках. Это был лишь первый ваш утренний разговор, и в этом воспоминании это всегда будет просто ваше первое утро, не потревоженное тем, что случится дальше.

– Слушай, – сказала она, – может, когда-нибудь ты и мне стихотворение напишешь?

Ева

Глава сороковая

Это было жгучее, страшное мгновение: водитель распахнул задние двери санитарного фургона, который привез Лавингов в Эль-Пасо, и полуденный зной вместе с ужасом вспыхнул у Евы на коже, словно горючая смесь. Но санитары Мемориальной больницы держались деловито, быстро отцепили носилки Оливера и спустили их на тротуар, а когда Лавинги вошли внутрь, их успокоила необходимость подписывать многочисленные документы.

– Марисса Гинзберг, – представилась женщина в больничном халате, встретив их возле самых дверей. – Как чудесно, что вы приехали.

В лихорадке надежды и ужаса последних дней Ева представляла себе Мариссу Гинзберг как какого-то заклинателя, но на деле это оказалась застенчивая женщина, по-профессорски неловко-любезная, все время ерошившая рыжую копну своих волос.

Кратко рассказав Лавингам о назначенных тестах, доктор Гинзберг сделала простую и необычную вещь, сразу вызвав у Евы симпатию: склонившись к носилкам, она положила ладонь Оливеру на голову и заговорила без всякой снисходительности:

– Оливер, сейчас мы сделаем тебе небольшой укол. Он нужен, чтобы потом проследить машиной, как работает твой мозг. Через полчаса мы начнем обследование.

Санитары вкатили носилки в небольшую комнату с сияющим медицинским оборудованием и запахом хлора и йода. Комната очень походила на палату Оливера в приюте, только без ностальгических западнотехасских украшений. Ожидая, когда радиоактивные изотопы преодолеют гемато-энцефалический барьер в мозгу Оливера, Лавинги хранили молчание; из коридора доносились шаги врачей.

– Ну, вот мы и здесь, – сказал Чарли.

– Да, вот мы и здесь, – ответила Ева.

Она вытащила маленький портативный динамик, который когда-то давно украла в магазине, подключила его к своему мобильному. Боб Дилан протяжно запел первые песни с альбома Blonde on Blonde.

Опустив взгляд, Ева посмотрела на тонкие дергающиеся губы Оливера, на его пожелтевшие веки, почти прозрачные в солнечном свете, лившемся из окна, на тонкие голубые вены, напоминавшие легкую сетку, которая будто удерживала Оливера в его коже. Она гадала, что думает Оливер о первом за почти десять лет выезде из приюта. Всю дорогу до Эль-Пасо Евины мысли, словно канюки, кружили над фотографией, которую она увидела утром на обложке «Биг-Бенд сентинел». На снимке был изображен импровизированный караул, который бывшие жители Блисса устроили накануне вечером возле муниципальной школы.

Учитывая, что в Биг-Бенде новости распространялись со скоростью света, не следовало удивляться тому, что жуткий рассказ Ребекки – о Реджинальде Авалоне, об Экторе Эспине, обо всех невыразимых вещах – уже стал известен всем, но даже Еву удивило, как быстро все эти семьи и бывшие учителя переранжировали свою шкалу скорбей.

Накануне Донна Грасс и Дойл Диксон оставили Еве голосовые сообщения, приглашая ее прийти вечером к школе; теперь обложка «Сентинела» демонстрировала молебен, который Ева пропустила: прямо у школьных ворот десятка два людей образовывали созвездие своими маленькими свечками. Ева смогла разглядеть в толпе размытые фигуры миссис Шумахер, миссис Хендерсон, миссис Уолкотт и миссис Доусон. Опять все эти люди, думала Ева, глядя на снимок, но она и раньше знала, что посетителей к четвертой койке привлекал вовсе не ее сын – или, во всяком случае, не только ее сын – и не только ради ее сына люди собрались вчера вечером. Прошло почти десять лет, и каждый ноябрь на поминальных службах свечи горели все тусклее, но новые разоблачения, похожие на окончательный ответ, в последний раз привели людей в разрушенный и временно возрожденный город Блисс, чтобы поскорбеть и похоронить десятилетие скорби.

Ева уже давно разработала умственный механизм, который преобразовывал горе в более практичную ярость; но в это утро, рассматривая печальное собрание на фото, она не смогла вызвать в себе надлежащий гнев на Реджинальда Авалона. Глядя в этот коридор зеркал, она испытывала лишь головокружительное, отчаянное замешательство.

– Мы порылись немного в его прошлом, поговорили с несколькими бывшими учениками, – сказал Еве по телефону Мануэль Пас. – Честно скажу, когда я заговаривал про него с этими ребятами, они начинали сходить с ума прямо у меня на глазах. Рыдали, чуть не в обморок падали. Ужасно. Ужасно думать, как он пользовался детьми все эти годы, а никто ничего не замечал. Мы должны были заметить. И я был так же слеп, как и все, считал этого Реджинальда Авалона чуть не святым, и я правда не знаю, смогу ли когда-нибудь себя за это простить.

– Нет, – был Евин странный ответ, словно она обращалась к тем ребятам. – Это мне жаль. Жаль, что я так и не рассказала.

Эктор. Как и все в городе, Ева раньше считала этого парня человеческим мусором, словно его собственная история просто отсутствовала. Но что бы Эктор ни сделал, у него все же была своя, очень мрачная история. Несчастный, бесправный мальчик с нищим отцом и депортированной матерью, страстно желающий добиться внимания приятного, среднеобеспеченного учителя, который проявил к нему некоторый интерес. Доверившийся единственному человеку, который мог вытащить его из ада, но вместо этого сделал прямо противоположное. Однако существовала еще одна непостижимая связь: между страданиями Эктора и тем, что он совершил, – и разве можно это назвать иначе как злом? Что иное, кроме зла (высокопарное слово, в которое Ева не верила во времена до), может вызвать у мальчика желание сжечь свой мир дотла?

Конечно, на обложке «Сентинела» было не все население Блисса, а лишь несколько представителей его «белой» половины. Десятилетняя мечта Мануэля Паса об объяснении, которое исцелило бы город, сбылась слишком поздно. Смерть Эктора только усугубила несправедливость его жизни; и теперь, когда жители Блисса узнали правду о Реджинальде Авалоне и Экторе Эспине, когда закончились десять лет ксенофобских фантазий, уже почти не осталось латиноамериканцев, которым можно было бы принести извинения. «Закрыть гештальт» – это просто мольба о завершении, которое никогда не наступит, просто умное название еще одной пустой веры.

Пусть люди превратили Оливера в миф, в мученика, в символ всего, что жители Блисса не могли понять, в горькое напоминание о безумии, которое охватило мир, но Ева знала правду, всегда знала. Фантазия о том, как Оливер очнется и даст своему городу ответы, в которых все так нуждались, была просто фантазией. В действительности не существовало объяснения, почему Оливер, почему Эктор Эспина, почему все случилось именно тогда, а не в другое время. Чистая случайность превратила тихую жизнь их семьи в жутко-уникальную историю, произвольность и хаос сделали из Лавингов непостижимый символ, заставили ее младшего сына высвобождаться из истории, которая в умах людей будет навсегда связана с ним. Нет никакого «почему», Ева всегда это знала. Так как же получалось, что даже сейчас она не могла заставить себя поверить в это? Еве невольно припомнился тот давний вечер под метеорным потоком Персеид. Лежа вместе с родными в мягкой пыли Зайенс-Пасчерз, она смотрела в ясное вечернее небо, и вспышки звезд были неотличимы от вспышек на рецепторах ее сетчатки. Ева пришла в экстаз от этой мысли – как мало ее глаза смогут когда-либо постичь.

В небольшой комнатке Мемориальной больницы Эль-Пасо Ева нащупала дряблый покров, который теперь облекал твердые плечи мужа. Сейчас ей хотелось бы, чтобы комнатка наполнилась народом. Чтобы кислорода не хватало, чтобы плотный телесный жар путал мысли. Но эта комната была бесчеловечной и безликой, как самая страшная бессонница, холодной и тесной, как окончательные вопросы, прятавшиеся у них внутри. Еще несколько минут. Здесь, среди хрома, пластика и стерильных поверхностей, иллюзиям было негде разогнаться.

– Оливер, – сказал Джед. Сгорбившись, он низко склонился к Оливеру, но все-таки ему приходилось прилагать усилия, чтобы издать слышимый звук. Уже несколько часов он страдал без спиртного, и сейчас его била крупная дрожь. – Выслушай меня.

Ева смотрела, как бегают глаза Оливера, словно быстро читают строчки невидимой книги. Джед отстранился и встретился взглядом с Чарли. Отец кивнул неспешным, долгим кивком, словно соглашаясь с чем-то, что сказал ему сын. И снова наклонился к уху Оливера.

– Тебе нужно сказать правду. Хорошо? Когда ты там окажешься, обещай мне, что скажешь то, что думаешь. Что бы это ни было. Обещаешь?

Когда Еве удалось поднять голову, она увидела, что ее рука опустилась на левый большой палец Оливера и крепко его сжимает.

В конце концов Ева узнала, что не зря мучилась из-за того прерванного разговора, который Оливер пытался завести с ней всего за несколько дней до, и призналась в этом полицейскому, когда наконец решилась ему перезвонить. «Если бы только я выслушала его тогда?» – сказала она в трубку, но не дала на свой вопрос ответа. Ева понимала: этот вопрос всегда останется непомерной тяжестью, которую ей придется научиться носить, но сейчас она хотя бы может сделать то, что не сумела сделать десятилетие назад. Она может послушать.

– Оливер, – сказала Ева. – Папа прав. Мы только хотим, чтобы ты отвечал честно. Я знаю, ты можешь нас слышать. Знаю и хочу, чтобы ты ответил, ради себя. Не ради меня, не ради Чарли или Па, а ради себя. Я хочу сказать тебе, что мы поймем. Поймем, если ты готов. Если ты хочешь сказать нам это, мы найдем в себе силы выстоять. Если ты готов уйти, ты нам скажешь, да? Пожалуйста, скажи нам, если ты хочешь этого.

Возвратились санитары. Лавинги прошли за носилками к вертушке двери с надписью «РЕНТГЕН И ТОМОГРАФИЯ». Спустя полчаса они стояли по одну сторону стеклянной перегородки; по другую сторону в бежевом аппарате находился Оливер. Перед ними сидели доктор Гинзберг и два оператора, которые работали перед монитором.

Ева подумала, что это напоминает запуск космического корабля из любимых ее сыном старых фильмов. Застучали клавиши, повернулись рычаги, и мозг Оливера в трех ракурсах засиял на мониторах. Оливер стал суммой данных, выраженных на трех осях координат.

– Ма… – Чарли прижал руку ко рту. – Не могу…

– Ничего страшного, – сказала она, стиснув пальцы Чарли одной рукой и беря руку Джеда другой.

– Начинаем, Оливер, – сказала в микрофон доктор Гинзберг. – Я знаю, что ты это уже слышал, но сейчас пора попробовать на деле. Для начала мы должны установить знак для «да». И вот что тебе надо делать. Когда ты хочешь сказать «да», представь, будто ты бежишь. Представь, что твои ступни отрываются от земли, ноги быстро переступают. Можешь так сделать? Представить, что бежишь?

Мысли Евы теперь тоже бежали. Она поднялась в воздух, перепрыгивая через барьер. Она зажмурилась и всего на секунду зависла в высшей точке прыжка. Последнюю секунду, когда важнейшие вопросы оставались только вопросами.

Что бы ни думали о ней родные, Ева не считала себя особенно суеверной женщиной. Приметы, символы, насыщенный метафорами мир – так скорее смотрели на жизнь ее сыновья и муж. Но, возможно, так всегда происходит, если ты растешь на ограниченном участке земли, каждый дюйм которой ты превращаешь в фетиш, выискивая в своем мирке едва заметные приметы лучших миров. Делаешь из мучимого газами старого вола пророка, возводишь первобытные памятники из камней, гоняешься за веснушчатой девушкой, словно она перенесет тебя в рай. Но после нескольких замкнутых лет в «Звезде пустыни» и приюте Крокетта, после десятилетнего разговора с безмолвным сыном Ева стала лучше понимать мужа и сыновей; стала понимать, как ограниченность и молчание заставляют верить. Как можно читать свою жизнь, словно невидимый текст. Как можно бесконечно склонять ухо к звуку немого голоса. Как этот голос, когда ты начнешь его слышать, будет бесконечно говорить с тобой особыми таинственными путями. Например, в этот момент между первым вопросом доктора Гинзберг и первым ответом ее сына – всего одно повисшее мгновение – Ева почувствовала, что Оливер уже дал ей все ответы.

Оливер

Глава сорок первая

Если бы пришлось выбирать, то среди множества мучительных видений на четвертой койке самым мучительным оказалось бы воспоминание о беге. Твои последние минуты были ужасны, но ты часто утешался мыслью, что в последний раз, когда ты мог пользоваться ногами, ты использовал их по максимуму, промчавшись по затхлым коридорам муниципальной школы. О, тебя никогда нельзя было назвать спортивным. В конце своей подвижной жизни ты тяжело дышал, пульс стучал у тебя в ушах. И все же больше всего тебя терзало мгновение, когда твои силы были на пределе. Стремительность была как наркотик, сваренный твоим телом, как гормональное беспамятство. Когда ты бежал, ты утратил способность думать, во всяком случае на несколько секунд. Ты был просто бездумное движение. Смазанное пятно выцветших шкафчиков и древних школьных трофеев в стеклянных витринах. Пусть твоя школа была унылым местом, но то были прекрасные картины твоей подвижной жизни, которые теперь остались позади.

Каково это было – вспоминать о той скорости, когда твое тело навеки застыло в неподвижности? Это чувство не сильно отличалось от мыслей о Ребекке Стерлинг. Та восхитительная энергия иссохла, оставив лишь кожуру, но кожура, как это ни жестоко, оставалась под твоим одеялом, никогда не позволяя тебе забыть.

И все же порой, в полудреме, когда тиканье часов на стене сливалось в единый безвременный стон, тебе по-прежнему иногда казалось, будто ты еще не растратил всю инерцию того последнего рывка. Как иногда ты слышал голос Ребекки, доносящийся оттуда, где ты ее оставил, так же ты чувствовал, что воспоминания о твоей скорости достаточно, чтобы швырнуть тебя в то последнее мгновение. Ты все еще испытывал невозможное чувство, будто ты наконец сможешь прорваться к цели, как-то успеешь всех спасти, сможешь даже спасти самого себя.

В аппарате фМРТ Мемориальной больницы Эль-Пасо ты дрожал под гул крутящихся магнитов. Уже знакомая труба аппарата теперь казалась почти уютной. Это было переходное пространство, как зал ожидания, сумерки, твоя пещера у ручья, смычка между вселенными. Место вне реальности, где реальность начинала терять значение.

– Постарайся отогнать все посторонние мысли, думай только о беге, – сказала доктор Гинзберг.

Твои ноги не двигались уже много лет, но ты снова направил их в свое последнее воспоминание: пробежка по тусклым школьным коридорам. Да.

– Оливер! Замечательно, – сказала доктор Гинзберг. – Просто чудесно! Так, хорошо. Давай теперь попробуем сказать «нет»? Чтобы сказать «нет», пожалуйста, спой себе песню. Твоя мама говорила, что ты любишь Боба Дилана. Я тоже. Не мог бы ты спеть про себя какую-нибудь песню Боба Дилана?

Но как бы тебе ни хотелось погрузиться в любимые тексты, ты не стал петь. В тебе все еще отзывалось мощное воспоминание о беге.

– Оливер? Попробуй спеть, пожалуйста. – Ты не слушался, и тогда доктор Гинзберг сама начала напевать: – The answer, my friend, is blowing in the wind…[11]

Перекрывая голос доктора Гинзберг, магниты рокотали собственный напев. Твои конвульсивные глаза превращали полукруглый свод в бежевое пятно. Пришлось очень сосредоточиться, чтобы не подпеть доктору, но ты продолжал удерживать внимание на своих призрачных ногах, все подгоняя и подгоняя их.

– Оливер?

Как и брата с отцом, тебя всегда завораживало то, что нельзя увидеть: погребенные миры и жуткое дальнодействие, таинственные эффекты темной энергии и головоломная математика космических струн. Приметы скрытых сил за силами, которые мы можем видеть. И оказалось ли просто совпадением, что такой мальчик был избран, чтобы перекинуть мост через невидимую пропасть между мирами? Возможно, и так. Возможно, это было просто совпадение. И все же ты говорил себе, что найдешь смысл в случившемся, что расскажешь потрясающую историю спасения, когда наконец сможешь говорить. Межпространственный эпос, который превзойдет даже твои самые любимые книги: о злоключениях Эпсли Черри-Гаррарда в Антарктике, об аварийной посадке Сент-Экзюпери в Ливийской пустыне. Но теперь ты видел, что никакая история, если рассказывать ее достаточно долго, не была историей спасения. Спасение – не история, которую можно рассказать. Спасение – это сам рассказ, и в этом и заключалось бремя и счастье жизни.

– Оливер… – Голос доктора Гинзберг в микрофонах теперь звучал глуше. – Пожалуйста. Просто постарайся спеть про себя. Может быть, другую песню? Twinkle, twinkle, little star…[12]

Ты знал, что твои ноги не шевелились девять лет и 314 дней и что ты никогда не сможешь шевельнуть ими вновь. Ты знал, что никогда не расскажешь свою историю; и также знал, что Ребекка никогда не любила тебя так, как ты любил ее; как знал, что ты никогда не мог быть таким, как требовала от тебя материнская любовь; и также ты понимал, что все твои воспоминания, возможно, не какая-то потерянная вселенная, а просто дни, которые прошли и никогда не вернутся. Но ты не позволял этим мыслям сбить тебя с толку. Ты следовал примеру своих родных. Твоей матери и ее беседам с воображаемым голосом. Твоему брату, который читал тебе историю, написанную за тебя. Твоему отцу, параллельным измерениям его лучших надежд. Твоему городу и его мольбе об ответе. Тебя вела эта вера, отказ видеть бессмысленность происходящего, мысль, что, возможно, твоя история все-таки была не просто длинной чередой несчастных дней, что в ней, вопреки логике, все же был какой-то смысл. В конце концов, разве не эти десять лет наконец привели твоих родных к истине, а тебя привели в этот день, когда ты мог дать им свободу? Доктор Гинзберг все еще пыталась уговорить тебя спеть «нет», но ты снова представил, что ты в муниципальной школе и партия басов пробивается сквозь стены. Ребекка и остальные музыканты все еще были в театральном кабинете и застегивали свои костюмы. И в этот раз, когда появится Эктор Эспина, ты побежишь так быстро, что опередишь его. Да.

Через некоторое время голос доктора Гинзберг в микрофоне сменился голосом Ма:

– Оливер? Пожалуйста. Только подай нам знак. Только скажи нам, чего ты хочешь?

Но Ма уже задавала этот вопрос в смотровой. Тот самый вопрос, над которым она думала каждый день в течение нескольких лет. И, хоть она никогда себе в этом не признавалась, она была рада, что ты не можешь ответить на этот вопрос прямо. Ты готов?

А ты все бежал, все быстрее и быстрее.

Послушай. Кто-то будет говорить, что в тот день в Эль-Пасо ты не сказал «да», что твои родные наблюдали на мониторе лишь какой-то таинственный сбой нейронов. Ведь за тем первым фМРТ последовали и другие неудавшиеся тесты. Когда твоих родных проводили в коридор, тебе пробовали показывать узоры и проигрывать мелодии, с тобой разговаривали, осторожно мяли твое тело, делали новые снимки мозга.

– Единственный несомненный ответ за весь день, – сообщила вечером твоим родным доктор Гинзберг, – обнаружен в моторной коре. Но мы выявили патологические нарушения и поврежденные зоны. Передние доли – средоточие высшей мыслительной деятельности, вызывают больше всего беспокойства. Утрачено двадцать процентов массы, активности почти нет. Поразительно, что мозг в целом так хорошо сохранился. Но, к моему огромному сожалению, я должна сказать вам, что того Оливера, которого вы знали, с нами больше нет. Я очень, очень сожалею, что у вас были такие надежды.

Но что бы ни говорила доктор Гинзберг, твои родные все равно знали, что они видели там, по другую сторону стеклянной перегородки. «Да», – сказал ты, и впервые в жизни даже твоя мать усмирила свою безумную надежду и услышала тебя. Да: так ты просил родных отпустить тебя, а еще сделать твой уход как можно менее болезненным. Состояние минимального сознания – ты завоевал этот ярлык, пробежав воображаемый марафон, и теперь оставалось только оформить документы.

Некоторые скажут, что твои ответы доктору Гинзберг не имели никакого отношения к твоим настоящим желаниям. Что с самого вечера пятнадцатого ноября ты не понимал и не произнес про себя ни единого слова. Что вся твоя история – лишь плод воображения, а то и хуже. Выдумка, обман, вторжение, надругательство, гадание по скупым данным, идеомоторный эффект, растянутый на сотни страниц. Что твой брат, который наконец-то писал свою книгу и рассказывал историю твоей семьи так, как мог бы рассказать ты из своего вневременного пространства, не имел на это права. Что голос, который он все еще слышал, это вовсе не твой голос. Многие даже сейчас не поверят в эти слова. Но все-таки теперь, после всех этих лет скольжения по бесконечным мирам прекрасных воспоминаний, ты знал: невозможно навязать веру с помощью одних лишь доказательств. Мы сами должны решать, во что верить.

– Ладно, – сказала мать в микрофон тем утром в Эль-Пасо. – Ладно.

Но ты продолжал бежать, подпрыгивая над землей, которая разверзалась под твоими ногами.

«Все в космосе, – говорил когда-то отец, – начинается так же, как и заканчивается: яркой пылающей точкой». И в этот момент, когда ты оттолкнулся от неверной поверхности земли, энергия, которую доктор Гинзберг видела на своих аппаратах, взорвалась в тебе ослепительной вспышкой. Яркий свет оторвал подкладку от твоей одежды, плоть от кожи, разбросал все твои пуговицы. Взрыв был таким мощным, что в этот раз твои пуговицы полетели в другую сторону. Ты много лет бросал их назад, и вот теперь твои драгоценные кружочки ринулись вперед. Они просвистели в воздухе, словно противостояние пулям, которые выпустил Эктор Эспина, – снаряды, которые не заканчивают истории, а начинают их. Твои пуговицы рвались вперед, в другую вселенную, где ты будешь нигде и в то же время везде. И ты уже гнался за ними, устремляясь в будущее.

Дети приграничья

Тихие дети

сегодняшний урок

посвящен истории Техаса

которая творилась

ружьями, коровами и нефтью

но также и истории Техаса

которой не было

потому что ты не сказала

что же с нами не так

только одно

слово

могло бы все изменить

и все же

сегодняшний урок посвящен астрономии

которую мы наблюдаем

на обычном ночном небе

чернота между звездами

доказывает, что вселенная конечна

так как будь она бесконечной

свет звезд ослепил бы нас

и все же

сегодняшний урок

посвящен космологии

если верить некоторым ученым

может статься

где-то существуют

другие вселенные

бессчетное количество

и иногда

может случиться

трещина

в небе

темнота или

яркость или

тихие дети

сегодняшний урок

посвящен грамматике

когда я молчу

когда я неподвижен

и слышу

свое юное сердце

в груди будущего мужчины

который умеет слышать там

где должна быть только тишина

есть что-то

вздох

жизнь

между этой ручкой и этим листком

все еще не могу объяснить

но я знаю

где-то

мы все еще говорим

все слова

что мы никогда не сказали

Благодарности

Этот роман не смог бы появиться на свет без энтузиазма, поддержки и неутомимой редакторской мудрости моего агента Билла Клегга и моего редактора Колина Дикермана. Кроме того, мне выпала редкая удача найти прекрасную команду издателей, в их числе: Марион Дювер, Анна Вебер, Крис Клеманс, Генри Рабиновиц, Саймон Туп, Дэвид Камбу и прочие сотрудники «Te Clegg Agency» и «United Agents»; Уитни Фрик, Джеймс Мелиа, Амелия Поссанца, Марлена Биттнер, Грег Виллепик, Кейт Хайес, Джефф Крипшью, Боб Миллер и прочие сотрудники «Flatrion Books»; Уилл Аткинсон и вся команда «Atlantic Books». Также я должен особо поблагодарить всех моих замечательных зарубежных издателей за помощь и профессиональную работу.

За бесценные подарки – время, пространство и дружбу – я всегда буду благодарен организациям, которые помогали мне писать книгу, и великодушным людям, которые ими управляют. Это Беатриче Монти делла Корте фон Реццори, Эндрю Шон Грир, Александр Штарритт, Наиля Эламин, Бриджида Баккари и Жуан Колес из «Santa Maddalena Foundation»; Майкл Адамс, сотрудник Техасского университета в Остине и директор стипендиальной программы Техасского литературного института «Dobie Paisano Fellowship»; Пьетро и Маддалена Торриджани из замка Фосдиново; Норин Томасси, директор «Center for Fiction».

За советы, поддержку и творческие дополнения я бы хотел поблагодарить Энн Тибо, Стива Тольца, Джуди Турман, Джейми Аттенберга, Дэвида Гудвилли, Тедди Уэйна, семью Бауман, Мэри Майер, Питера Майера, Уильяма Пола и мою семью: моего брата Аарона Блока, моих родителей Эндрю Блока и Дебору Блок. Моя жена, Лиз Блок, отредактировала изначальный вариант романа, когда это была совершенно другая книга, и именно Лиз показывала мне компас и карту всякий раз, когда я сбивался с пути.

Во время написания романа я черпал материал из нехудожественных книг, научных трудов и фотографий. Особенно многим я обязан следующим работам: «Сказки старого Техаса» (Tales of Old-Time Texas), «Длиннорогие быки» (Longhorns) и «Дети Колорадо» (Colorado’s Children) Дж. Франка Доби; «Одинокая звезда: история Техаса и техасцев» Т. Р. Ференбаха (Lone Star: A History of Texas and the Texans by T. R. Fehrenbach); «Прощай, река» Джона Грейвса (Goodbye to a River by John Graves); альбом фотографий «Безумие от жары: хроника двадцати лет в Биг-Бенде» Джеймса Эванса (Crazy from the Heat: A Chronicle of Twenty Years in the Big Bend by James Evans); «Биг-Бенд: история последней техасской границы» Рона Тайлера (Te Big Bend: A History of the Last Texas Frontier by Ron C. Tyler), «Как выжить в пустыне» Дэвида Аллоуэя (Desert Survival Skills by David Alloway); «Энциклопедия Великих равнин» под редакцией Дэвида Уишарта (Encyclopedia of Te Great Plains, edited by David J. Wishart); «Элегантная Вселенная» Брайана Грина; «Космос» Карла Сагана; «О Вселенной в двух словах» и «Краткая история времени» Стивена Хокинга; «Колумбайн» Дейва Каллена; статья «Странное дело Анны Стабблфильд» Дэниэла Энгбера (Te Strange Case of Anna Stubblefeld by Daniel Engber), опубликованная в Te New York Times; «Мальчик-призрак» (Ghost Boy) Мартина Писториуса, и «Скафандр и бабочка» Жана Доминика Боби.

СТЕФАН МЕРРИЛЛ БЛОК (р. 1982) родился и вырос в Техасе. Окончил Вашингтонский университет. Его первый роман «История забвения» (The Story of Forgetting) стал международным бестселлером, получил премию Римского литературного фестиваля, премию Лиги писателей Техаса и целый ряд других. После выхода второго романа, «Гроза у порога» (The Storm at the Door), Стефан получил грант Техасского университета и арт-резиденции фондов Санта-Магдалены и Кастелло Масалпина Фосдиново в Италии. «Оливер Лавинг» – его третий роман.

Рассказы и эссе Блока публикуют New York Times, New Yorker, Los Angeles Times, Guardian, Granta и другие издания. Живет Стефан в Нью-Йорке, в Бруклине.

Примечания

1

Теханос – мексиканцы, живущие в Техасе. – Прим. пер.

2

Вперед, давай (исп.).

3

Здесь и далее перевод стихов В. Люсиной.

4

Я пришел из диких мест – создание, лишенное облика. Заходи, сказала она, я дам тебе укрыться от бури (англ.).

5

Отсылка к песне Боба Дилана «Like a Rolling Stone».

6

То, что привлекает меня к тебе, сводит меня с ума (англ.).

7

Я жила в дьявольском городе, я не знала, что это дьявольский город (англ.).

8

О Боже, как же мне грустно, что это дьявольский город (англ.).

9

Педераст (исп.).

10

Внезапно я повернулся, и она была там (англ.).

11

Ответ, мой друг, несется с ветром… (англ.)

12

Сияй, сияй, звездочка… (англ.)

Content

Стефан Меррилл Блок
Оливер Лавинг

Оливер Глава первая

Ева Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Оливер Глава пятая

Чарли Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Оливер Глава девятая

Ева Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Оливер Глава тринадцатая

Чарли Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Оливер Глава семнадцатая

Ева Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Оливер Глава двадцатая

Чарли Глава двадцать первая

Оливер Глава двадцать вторая

Ева Глава двадцать третья

Оливер Глава двадцать четвертая

Ребекка и Джед Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Оливер Глава тридцать шестая

Чарли Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Оливер Глава тридцать девятая

Ева Глава сороковая

Оливер Глава сорок первая

Благодарности

Примечания