Т. Э. Д. Клайн

Церемонии

Заметка от автора

Часто говорят…

Но с чего я в первой же строке прибегаю к такой неопределенной и безвольной манере? Все потому, что дальнейшее наблюдение, кажется, приписывалось (если верить всемирной паутине) почти дюжине выдающихся личностей, от да Винчи до Уистена Одена.

Итак, повторюсь: часто говорят, что произведение искусства нельзя завершить — можно лишь прекратить работу над ним. И пусть у меня не достанет смелости отнести эту книгу к произведениям искусства, работа над ней определенно прекратилась, и даже раньше, чем мне бы того хотелось. Я задержался — кто-то может добавить: «как обычно» — с рукописью, и на протяжении следующих недель и месяцев не укладывался в установленные издателем сроки для сдачи исправлений. Помню, как буквально в последний момент менял что-то в тексте, уже поднимаясь на лифте в офис издательства «Викинг» (впрочем, если вспомнить, что в то же время я редактировал журнал «Сумеречная зона», вовсе поразительно, что я сумел закончить книгу).

Вдобавок ко всему, — скорее всего, из-за моих задержек, — издание в твердом переплете так и не было как следует вычитано. Так что, отправляя книгу в свет во второй раз, больше тридцати лет спустя, я постарался исправить кое-какие обороты, которые казались мне неуклюжими, а заодно избавился от нескольких ошибок и несоответствий. И хотя эти изменения вряд ли заметит кто-то, кроме меня, новая версия мне нравится куда больше.

Впрочем, я даже не пытался подновить текст. Впервые роман «Церемонии» был издан в 1984 году, но повесть «События на ферме Поротов», из которой он вырос, я написал в начале семидесятых. Поэтому события в книге разворачиваются в мире без сотовых телефонов и интернета, а упомянутые в ней места выглядят теперь совсем иначе, хотя определенно не лучше. С тех пор изменились представления об опасности (сигареты, загар), а также зарплаты, цены на продукты и арендная плата. Можно даже сказать, что прошлое — чужая страна… Хотя, кажется, и это тоже уже говорилось прежде.

Представьте себе, никаких ноутбуков! Никаких электронных книг! Предлагаю вам вернуться в этот странный исчезнувший мир.

Пролог: Рождество

Лес полыхал.

Стена огня и дыма воздвиглась от края до края, заслонила звезды и окрасила багровым ночное небо. Растительность съеживалась, и ее тут же поглощало пламя. Громадные деревья с воплями рушились на землю, как умирающие боги под напором жестокого урагана, и рокот их гибели разносился вокруг, как вой тысячи ветров.

Семь дней неугасимо и свободно ярилось пламя. Остановить его было некому. Никто, кроме рассыпанных по округе племен менго и унами, в ужасе бежавших из своих жилищ, не видел, как оно родилось. Некоторые среди них поговаривали, что в тот вечер с неба упала звезда и рухнула в гуще лесов. Другие утверждали, что всему виной молния или непонятная красная жидкость, что сочилась из земли.

Возможно, все они ошибались.

Сойдемся на том, что описанные здесь события начались так же, как однажды закончатся.

Загадочно.

Всю ночь шел дождь и наконец загасил пламя. Утреннее солнце взошло над царством пепла, над серой пустыней без единого дерева, без единого следа жизни. Лишь в самом ее сердце высился обгоревший остов древнего тополя — самый высокий объект на много миль вокруг.

Дерево погибло. Но среди его ветвей, за пеленой все еще поднимающегося от земли дыма, таилось нечто живое; существо, гораздо более древнее, чем человеческий род, и мрачнее огромных, не видевших солнца пещер на какой-нибудь планете в самом отдаленном уголке Вселенной. Оно дышало, строило планы и ощущало неминуемую смерть — и все же продолжало жить.

Оно не было частью природы. Одинокое. Безымянное. Затаившись черной головешкой среди обугленных ветвей высоко над дымящейся землей, существо выжидало. Огонь искалечил его тело. Одну из конечностей пожрало пламя. Там, где прежде были голова и некое подобие лица, осталась лишь осыпавшаяся масса, похожая по виду и фактуре на уголь. И все равно существо цеплялось за жизнь с таким же упорством, с каким его когти обхватывали ветвь. Оно расчетливо выживало. Ему надо было кое-что сделать перед смертью. Время еще не пришло. Но существо было терпеливым. Оно закрыло единственный оставшийся глаз и приготовилось ждать. Время придет.

* * *

Вращалась Земля. Росла и уменьшалась Луна. Возвращались, жадно нащупывая путь среди пепла, растения. Шрам на поверхности планеты затерялся под зеленым пологом, к солнцу вновь потянулись прямые стволы высоких деревьев.

Только небольшая роща неподалеку от сердца пожарища выглядела иначе. Листва здесь была не такой густой, сами деревья росли ниже, их кора выглядела грубее, а стволы казались странно искореженными, как будто перенеслись сюда с вершины горы. Другие принимали необычные формы: расщеплялись на сотню ветвящихся лап, искривлялись или неприятно вздувались, как трупы утонувших животных. Когда с моря налетал восточный ветер и превращал лес в океан волнующихся листьев, затененная роща оставалась неподвижной.

Изменилась даже земля. По ночам она светилась, как будто под ней до сих пор полыхал огонь. Временами от земли поднимались тонкие струйки пара и вились вокруг корней и безжизненных стволов, скрывая верхушки деревьев и небо.

Индейцы редко заглядывали в этот закоулок леса, а после того, как собиравшая хворост женщина описала существо, которое заметила в ветвях мертвого дерева посреди рощи, даже перестали упоминать о нем в разговорах.

Для существа названия не нашлось, а вот роща, в которой оно поджидало, имя все-таки получила…

Ее назвали Макинеакток. Горелое место.

Прошел год. И еще один. И еще пять тысяч. Звезды постепенно сдвигались на своих орбитах. Небо теперь выглядело иначе.

Изменилась и сама планета. Индейцев больше не было, а лес уменьшился втрое. Поселенцы строили среди деревьев дома. Инженеры рассекали глушь дорогами. Фермеры расчищали пестрые квадраты под поля и пастбища. Повсюду возникали деревни, разрастались поселки, а где-то уже возводился город, который нес погибель еще одному миллиону деревьев.

Тут и там еще жили остатки прежних веков, потайные уголки дикой природы, куда не ступала нога человека, а громадные деревья росли как прежде, незримые и нетронутые. Впрочем, таких мест было немного, и они быстро пропадали. За какое-то столетие все тайны леса достанутся человеку.

Даже в краю, который индейцы называли Макинеакток, где лес рос гуще всего, царившая пять тысяч лет тишина нарушилась. Много месяцев назад по роще гуляло эхо далеких ударов молотка. Теперь ее сумеречное молчание в любой момент мог потревожить шум человеческих шагов.

Существо выжидало.

* * *

Мальчик еще не заблудился, но уже заплутал. Пробуя новенькие снегоступы, которые ему подарили этим утром, он по ошибке забрел в эту часть леса и внезапно обнаружил, что не может сдвинуться с места, потому что его левый ботинок утонул в двухдюймовом слое грязи. Повсюду в лесу землю покрывало белое одеяло, но здесь зияли огромные проталины, и в лужах отражалось серое декабрьское небо.

Мальчик сделал шаг назад, вернулся на более надежную почву, отбросил с глаз прядь светлых волос и заткнул ее под вязаную шерстяную шапку. Всю дорогу ему в спину постоянно дул ветер, но теперь он стих; до сих пор ребенок этого даже не чувствовал. Облизнув обветренные губы, он огляделся и напряг слух в надежде уловить хоть какой-то звук. В зимней тишине собственное дыхание казалось ему неестественно громким.

Лес вокруг него выглядел необычно. Теперь мальчик ясно это видел. Не только из-за того, что здесь не лежал снег. Деревья были ниже и принимали странные формы. К лицу ребенка жадно тянулось кольцо безжизненных, острых как когти сучьев, а некоторые стволы и ветви сворачивались в уродливые фигуры, порождения полузабытых снов.

Мальчик зубами стянул с руки меховую рукавицу, наклонился и расстегнул сыромятные ремешки на снегоступах. Близился вечер, и его понемногу начинал одолевать голод. Дома ждал горячий гоголь-моголь, кукурузные лепешки и рождественский пудинг, спрятанный в недрах громадной чугунной печи. Старшие сестры, должно быть, помогают матери по кухне. Остальные поют гимны, и младшие дети подпевают, как умеют. Две его младшие сестры играют на половике в уголке возле печки…

Казалось, лес плотнее обступил мальчика, как будто пытался отрезать ему путь к бегству.

Ребенок остановился, чтобы стряхнуть грязь со штанов и подтянуть шнурки. Потом выпрямился, вытащил ноги из снегоступов, сделал шаг назад и запнулся о голый корень старого тополя. Не глядя, мальчик протянул руку, чтобы удержать равновесие…

И с криком ее отдернул. Дерево казалось теплым на ощупь, как живое существо. Но одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться: перед ним всего лишь мертвый ствол, судя по всему, обожженный молнией или недавним пожаром.

Мальчик торопливо подобрал снегоступы, закинул их на плечо, повернулся к тополю спиной и пошел прямо на восток, куда указывали удлиняющиеся тени. Он практически вышел из рощи, хотя еще не знал верного пути домой, но, повинуясь какому-то неясному побуждению, остановился, оглянулся и увидел нечто — чудовищную черную тварь, что следила за ним с дерева.

Мальчик уронил снегоступы и бросился бежать.

* * *

Он добежал почти до самого дома.

Но не достигнув его, остановился. Потом развернулся и пошел обратно.

Он считал, что возвращается за снегоступами. Что только подберет их и тут же вернется в безопасность, к семье.

Он ошибался. Через мили снега, льда и промороженного декабрем леса его настиг зов.

Его избрали.

* * *

Мальчик никому не рассказал об увиденном. По воле зова он вернулся в потайную рощу и на следующий день, чтобы в ужасе и восхищении глядеть на прячущееся там существо. И снова тварь распахнула единственный холодный глаз и уставилась на него. Не раздалось ни звука, ничто не шевельнулось, не нарушило тишину леса.

Следующий день прошел так же.

И еще один. И еще. И один после этого.

На седьмой день тварь убила мальчика.

А потом вернула его к жизни, но к жизни исковерканной. Извращенной. Безвозвратно измененной. Мальчик ничком упал в грязь и стал поклоняться твари.

Всю весну и лето он возвращался по ночам, глядел, пел молитвы и приносил жертвы.

В последнюю ночь тварь с ним заговорила.

Она распахнула обожженные челюсти и перед самой смертью рассказала в малейших подробностях, что ему нужно сделать.

Книга первая. Предзнаменования

Я с давних пор придерживаюсь убеждения, что, обрети абсолютное и неукротимое Зло человеческую форму, оно явилось бы не в виде какого-то уродливого чудища или призрака в черном плаще и с горящими глазами, но обычным смертным самой безобидной и даже добродушной наружности; возможно, в облике престарелой вдовы, школяра… или старичка.

Николас Кайзе, «Под покровом мха».

Первое мая

Город пульсирует в солнечном свете. Из его сердца лениво поднимается к небесам тонкая дымная спираль. Апрель скончался почти тринадцать часов назад, и мир уже изменился.

В парке над Гудзоном поджидает Старик, помаргивая на солнце кроткими глазами. Насекомые снуют над мусором у края воды, жужжат в траве рядом со скамейкой. Если не считать их гудения, плеска маслянистой воды и шороха пролетающих мимо машин, в парке стоит тишина, воздух замер в ожидании.

Тишину разрывает крик сверху: три долгие, дрожащие ноты — и птица исчезает. Листья едва заметно покачиваются то на одной ветке, то на другой. Старик задерживает дыхание и подается вперед. Скоро начнется.

С реки налетает внезапный порыв ветра. У ног Старика рассыпаются кроваво-алые лепестки. Взвиваются страницы помятой газеты, из-под них показываются смазанные следы ботинок, голая нога, неровная рана.

Над головой Старика тревожно шипит ветер. Единой зеленой вспышкой листья поднимаются и указывают на город. Вся трава склоняется в одном направлении.

Вдалеке дымная спираль качается из стороны в сторону, а потом скручивается в петлю. Ее вершина беззвучно колышется на фоне неба и раздваивается, как змеиный язык.

Старик облизывает губы. Начинается.

* * *

Автобус несся в потоке едущих по каким-то воскресным делам автомобилей, прорезал зловонную дымку в туннеле Линкольна и мчался мимо многоквартирных домов, придорожных кафе и стоянок вдоль трассы, а Джереми Фрайерс размышлял о ферме.

Объявление было соблазнительно неопределенным: всего лишь листок для рецептов три на пять дюймов с полоской зеленых овощей вдоль одного края. Он был прикреплен к доске в библиотеке фонда Джейкоба У. Линдауэра на Западной Двадцать третьей улице как раз над столом, где обычно сидел Фрайерс, будто предназначалось лично ему. Почерк аккуратный и на вид как будто девчоночий:

СДАЕТСЯ НА ЛЕТО

Частный гостевой дом на местной ферме.

Полностью электрифицирован. Тихие окрестности.

90 долл. в неделю, вкл. питание.

1-я служба загородной доставки, 63-й ящик,

Гилеад, штат Нью-Джерси.

При такой цене, да если к тому же удастся сдать на эти месяцы свою квартиру (четвертый этаж, здание без лифта на Банковой улице), за лето Джереми сможет даже кое-что подзаработать. У него было чувство, что «тихие окрестности» — как раз то, что сейчас нужно. Разумеется, это вдобавок может означать пару месяцев полового воздержания, но такое положение вещей не особенно отличалось от всей нынешней весны. Кроме того, Фрайерс на время забудет, что ему исполняется тридцать. Не придется терпеть празднование, которое так хотят устроить ему друзья: шикарный ужин в каком-нибудь слишком дорогом ресторане, за которым последуют выпивка и похлопывания по спине. Ничего не поделаешь, придется праздновать на ферме, вдали от цивилизации, как живший в лесу Торо. Вероятно, это только пойдет на пользу, позволит сосредоточиться на более важных предметах. Помимо прочего, следовало подумать о диссертации, «Что-то там в готическом романе»; рано или поздно он придумает какую-нибудь более определенную тему. Может быть, «Внимание к включенному наблюдателю». Или «Взаимодействие художественного пространства и действующего лица». Или еще более многообещающее «Художественное пространство в роли действующего лица»… Фрайерс был уверен, что, как обычно, скоро что-нибудь придет в голову. Между тем он будет читать книги по теме, первоисточники — Ле Фаню, Льюиса и других — и делать заметки для курса, который ему предстоит вести следующей осенью. И, как знать, возможно, на протяжении еще многих лет. Провести лето среди книг — звучит заманчиво.

Как и возможность сбежать в этом году из города. От трех пролетов лестницы, по которым гуляет эхо, — доверху он неизменно добирался потным и запыхавшимся, хотя проделывал это уже шесть лет. От тесной спальни с полумертвым кондиционером, бесконечно гудящим в окне и закрывающим вид на улицу. И, что, возможно, важнее всего, — от воспоминаний о некой Лоре Рубинштейн, которая делила с ним эту спальню большую часть прошлого лета. Именно то, что осенью она покинула квартиру, заставило Фрайерса, среди прочего, отказаться от запланированной поездки в Англию и упустить выгодное место в колледже Куинсборо (из-за нерегулярного посещения и, по словам главы отделения, «недостаточной подготовки к занятиям»). Из-за нее Фрайерс завел привычку наедаться в одиночестве, засиживаясь до поздней ночи за книгой. К концу зимы он набрал двадцать фунтов и был вынужден серьезно обновить гардероб.

Он все еще скучал по Лоре. Какое-то время даже верил, что она станет его второй женой, человеком, который мог бы доказать: какие бы ошибки Джереми ни совершил прежде, на этот раз он все сделает правильно. После нее была пара других женщин, но ни одна его по-настоящему не заинтересовала. Три недели назад, в тот день, когда Лора вышла замуж за своего прежнего любовника с домом в престижном историческом районе и постоянным преподавательским местом в Нью-йоркском университете, Фрайерс написал в Гилеад, попросил сообщить кое-какие подробности и предложил сегодняшний день, первое мая, для возможного посещения. Он уже обнаружил, что городок слишком мал для большинства карт штата (за исключением одной крайне подробной обзорной геологической карты, которую он отыскал в библиотеке Линдауэра), но с центрального вокзала на Манхэттене дважды в день ходили автобусы транспортной службы округа Хантердон, которые по требованию туда сворачивали.

Ответ на письмо пришел всего через несколько дней. Он был написан тем же девчоночьим почерком на желтой линованной бумаге, явно вырванной из тетради. К письму прилагались три фотографии.

Уважаемый мистер Фрайерс.

Мы с мужем были счастливы получить ваше письмо и с радостью примем вас первого мая и покажем дом. Воскресный автобус прибывает в Гилеад в два с чем-то, водитель высадит вас на улице напротив кооперативного магазина. Магазин будет еще закрыт, но на крыльце есть скамейка, где вы сможете подождать, и мой муж подъедет за вами на машине, как только закончится служба. Ждать долго наверняка не придется, и мы обязательно довезем вас до поселка, чтобы вы успели на обратный автобус.

Гостевой дом организован в одном из подсобных строений. Он недавно отремонтирован, туда проведено электричество, и мы собираемся поставить новые сетки от насекомых на все окна — этого на фотографии не видно. Левую часть здания мы используем под склад, но правой для ваших нужд будет вполне достаточно. Внутри установлена новенькая кровать, шкаф, стеллаж и запасной стол, который вы сможете использовать как письменный. (У вас, судя по всему, очень интересная работа! Когда-то мы с мужем думали заняться преподаванием.)

Мы живем неприхотливо, но я могу обещать вам добротную еду три раза в день, какую едим мы сами. Наша ферма еще не работает в полную силу, но этим летом мы уже надеемся получить кое-какие собственные продукты. Мы с детства состоим в Братстве Искупителя, религиозном движении, известном по всему миру, хотя большинство его членов живет здесь, в Гилеаде, и нескольких поселениях в Пенсильвании и Нью-Йорке. Мы с мужем учились в колледже за пределами общины. Мы рады интересу, который проявляют те, кто не разделяет нашей веры, и не стремимся навязать кому-либо собственные представления.

У нас нет телефона, поэтому, если вы не сможете навестить нас первого мая, пожалуйста, как можно скорее напишите об этом. Не получив от вас известий, мы будем ждать вашего прибытия, и Сарр за вами подъедет. Но я повторяюсь. В заключение, я буду рада встрече и с удовольствием послушаю ваши рассказы о жизни в Нью-Йорке.

С уважением,

(миссис) Дебора Порот.

P.S.: Иеремия — наш пророк, так что ваше имя кажется мне очень добрым знаком!

Фрайерс прочитал письмо в метро по дороге в Колумбийский университет вместе с остальной корреспонденцией. В тоне женщины было что-то очаровательное. Как будто он получил письмо и три необычайные фотографии от приятельницы из другой страны. Но когда Фрайерс начал изучать снимки, поворачивая их так и эдак под яркими лампами в вагоне, он почувствовал смутное беспокойство.

Фотографии были цветными, но, несмотря на это, смотрелись бы к месту в каком-нибудь позабытом альбоме из прошлого. На первой была грунтовая дорога в лесу; бледный зимний свет просачивался сквозь сосновые стволы и голые ветви дубов. На поляне слева стоял небольшой обитый белой вагонкой домик с открытым передним крыльцом почти вровень с дорогой. С одной стороны к нему прижимались бесформенные заросли колючего кустарника. На крыльце было только два узких деревянных стула, один из них пустовал, на втором сидела женщина в длинном черном платье. Ее темные волосы были собраны в узел на затылке, лицо скрывалось в тени. У нее на коленях лежало что-то маленькое и желтое, второй такой же предмет находился у ее ног. Приглядевшись к фотографии, Фрайерс догадался, что это котята. Женщина сидела выпрямившись и смотрела перед собой. От сцены веяло тишиной и неподвижностью, как от картин Эдварда Хоппера [1].

За домом виднелся крошечный огороженный сад, хотя ни цветов, ни овощей не было заметно. Кажется, фотографию сделали зимним днем. Фрайерс надеялся, что теперь ферма выглядит позеленее. За деревьями он сумел разглядеть ровное поле, гладкую поверхность которого нарушали только кочки сорняков и разбросанные тут и там кусты ежевики. По краям рос густой лес из все тех же сосен и дубов.

На второй фотографии был виден другой край поля — сухой клочок красноватой земли и жнивья. На дальнем конце неясно поблескивал ручей. В центре изображения стоял худой бородатый мужчина, немного похожий на Линкольна. Он застыл с граблями в руках, в напряженной позе, как селянин на древней гравюре. У его ног свернулся толстый серый кот и недобро смотрел в камеру. Лицо мужчины над каймой темной бороды было чисто выбритым. Смотрелось это несовременно, но ему вполне подходило. Он был одет в черный жилет, штаны из домотканого полотна и несколько помятую белую рубашку без воротника. На глаз мужчине можно было дать около сорока. Его лицо было бледным и серьезным, но Фрайерсу показалось, что в уголках губ проглядывает улыбка — она, без сомнения, предназначалась тому, кто держал фотоаппарат.

Третья фотография была немного темнее остальных, как будто ее сняли в вечерних сумерках. На краю изображения виднелась задняя стена фермерского дома, а в центре — приземистое серое здание из шлакоблоков, чем-то напоминающее казарму. У него, судя по всему, было два входа: в стене с двух сторон виднелись двери со стеклянными вставками. У Фрайерса возникло подозрение, что когда-то это был курятник.

Из-за крыши выглядывала линия леса. Здание было повернуто задней стеной к деревьям, перед окнами раскинулась лужайка. Трава росла у самого порога, без всякого намека на тропинку, как будто до сих пор ни у кого не было нужды приближаться к дверям. Кладка на передней стене практически скрылась под густой порослью плюща, который уже захватил и оконные рамы. Окна были очень широкими и без занавесок, так что сквозь них можно было заглянуть в окна напротив, свет в которых заслоняли стволы громадных деревьев.

Даже находясь в переполненном вагоне метро, Фрайерс ощутил смутное беспокойство. Он все еще не мог определить, что именно его так тревожит. Но фотографии навевали чувство одиночества и казались напоминанием о более простой и здоровой жизни, удаленной от нынешней во времени и пространстве. Возможно, именно так выглядел быт первых поселенцев — и до сих выглядит глушь где-нибудь в штате Мэн. Трудно поверить, что фотографии были сделаны совсем недавно в Нью-Джерси, в каких-то пятидесяти милях от Нью-Йорка.

Месяц назад знания Фрайерса о Нью-Джерси ограничивались давней поездкой на рок-концерт в Медоулендс, куда его затащила жена, злополучным собеседованием в Ньюарке в голодные годы сразу после выпуска (на место учителя, ни много ни мало, «черного» английского для молодежи в бедном районе) и несколькими поездками в Вашингтон на скоростной электричке, в гости к знакомым Лоры. Весь штат представлялся ему одной огромной посеревшей от болотных испарений и грязного воздуха трущобой, населенной гангстерами и всяким отребьем. И где-то за ней оплотами света маячили монашеское уединение Принстона и тротуары Атлантик-Сити, в котором не было ровным счетом ничего, кроме лотков со сладостями, конференц-залов и казино. На восточной окраине штата, сразу через реку от Нью-Йорка, начиналась поросшая сосной болотистая пустошь с редкими нефтехранилищами и озерами, где до глубокой ночи тут и там горели неверные красноватые огоньки.

На деле все оказалось иначе. Вдохновившись фотографиями, Фрайерс за последние несколько недель многое прочитал о штате. Судя по всему, были там и по-настоящему дикие места, с оленями, лисами, гремучими змеями и даже медведями. Была там местность под названием Пайн-барренс, тысяча квадратных миль болот и заросших соснами песков, где можно проблуждать весь день и не встретить следов цивилизации. Книги рассказывали про закоулки, о которых посторонние люди никогда и не слышали, про крошечные деревеньки, совершенно отрезанные от остального штата; церковь да универсальный магазин с парой бензоколонок перед крыльцом — вот и все поселение. Заброшенные города и поселки с названиями вроде Свиная Лужа или Долгожданье, и города, где люди говорят на собственных диалектах. Некоторых даже не было на карте.

На западе простиралась долина реки Делавэр — Фрайерс как-то видел передачу о ней по телевизору. Там, в низине чуть выше по течению от Филадельфии, до сих пор можно было отыскать останки идолов, которым когда-то поклонялись индейцы. К северу от реки вздымалась гряда холмов Такисо, пронизанная сетью неисследованных пещер. Туристы находили там странные слова и символы на камнях, но никто не сумел разгадать их значение или определить, на каком языке они написаны.

Некоторые города по-прежнему оставались для Фрайерса только названиями: Вест-Портал, Уинтерман или Вайнлэнд, объявивший себя «ведьмовской столицей Америки». Другие обзаводились странными историями: в Монсоне произошла серия нераскрытых убийств, в Редклиффе находился «музей дьявола», а в Бадд-лэйке в сороковые годы по ночам иногда слышалось странное пение над озером. Десять лет спустя сообщения о пении неподалеку от доков появились в Джерси-Сити, а в Медоулендсе строители, копавшие котлован под стадион, по слухам, нашли какие-то каменные предметы, которые местные газеты тут же окрестили «древними церемониальными артефактами».

Кроме того, в штате имелись религиозные сообщества, настоящие заповедники невежества, если верить описаниям: бородатые мужчины, женщины в черных платьях, сдержанная неприязнь к посторонним… Трудно было поверить, что подобные места все еще существуют прямо под боком у одного из крупнейших городов мира.

Впрочем, Фрайерс начинал осознавать, что уединение отчасти определяется отношением к жизни. Мало кто заинтересуется случайным крошечным городком — разве что какой-нибудь журналист сочтет его достаточно экстравагантным для фотографии и небольшой заметки. Фрайерс вычитал, что в мае 1962 года «Таймс» отыскала одну такую религиозную общину рядом с Нью-Провиденсом. Она не была секретной, на нее просто не обращали внимания до тех пор, пока однажды утром жители Нью-Йорка не развернули очередной выпуск и не открыли для себя городишко, который выглядел примерно так же, как в 1800-е годы, во времена основания. Старые вероучения и традиции, особые школы — все это осталось неизменным. Все работы на ферме производились вручную, каждый вечер жители собирались на общее богослужение, женщины до сих пор носили длинные платья с высокими воротниками — и это едва ли в тридцати милях от Таймс-сквер.

Подобные поселения существовали на самом деле. Некоторые — местечки вроде Гармонии или Маунт Джордан, Сиона или Царфата, где по радио круглые сутки рассуждали о Библии, — когда-то даже окружали каменные стены. Как Гилеад, куда Фрайерс как раз направлялся.

* * *

Кенилворт, Уэстфилд, Данеллен, Мидлсекс — названия казались такими далекими от Нью-Джерси. Они как будто вышли прямиком из исторических романов Вальтера Скотта и вызывали в уме виды замков, высокогорных водопадов и равнин со стадами овец. Но и дорожные знаки, и книги, и газеты лгали. Все вокруг походило на бесконечный и безрадостный пригород, и пока автобус несся на запад, Фрайерс видел за окном только серое однообразие шоссе, на котором время от времени попадались заправки, закусочные и торговые центры, простирающиеся вдаль, как пустыни.

В автобусе было жарко, и от поездки начала болеть голова. Фрайерс чувствовал, как под саржевыми брюками у него потеют ноги. Устроившись поглубже на сидении, он сдвинул очки на лоб и потер глаза. Вид из окна его разочаровал, но округа выглядела куда лучше по сравнению с тем, что они уже проехали. Казалось, что на самой окраине города каждый клочок земли отдан автомобилям, и вдоль дороги тянулась нескончаемая вереница салонов и мастерских, где чинили глушители и карбюраторы, правили крылья и меняли шины, свечи зажигания и тормозные диски. Теперь вдалеке наконец стали появляться холмы и обширные участки зелени, хотя из-за близости загородных районов длинные отрезки шоссе оказывались в окружении строек и щитов с рекламой банков и парков развлечений. Автокинотеатры — столь же фантастические пережитки прошлого, как религиозные городки, — которые сами выглядели как громадные пустые щиты, зазывали плакатами ужастиков, «семейного» и эротического кино. Объявление возле гоночного трека гласило, что в следующую среду вход для дам бесплатный. В ларьках продавались гамбургеры, курица гриль, жареная рыба и картофель фри. Жаль, что автобус нигде не останавливался. Два часа назад, стоя на кухне в своей квартире, Фрайерс наскоро перекусил омлетом, но теперь снова почувствовал голод.

Со вздохом он вернулся к чтению. Он взял с собой картонную папку с копиями статей из журналов «Зрение и звук» и «Кинематографические тетради»; этого было вполне достаточно, чтобы протянуть еще одну неделю курса по кинематографии, который он читал в Новой школе[2]. К счастью, ему не приходилось особенно стараться: нынешняя группа состояла по большей части из студентов по обмену из школы Парсонса, и им достаточно было дюжины старых фильмов, чтобы получить нужный объем английского.

В автобусе почти не было пассажиров, так что пара сидений рядом с Фрайерсом пустовала. Не нужно поддерживать сбивчивый разговор с каким-нибудь идиотом, который не сообразил взять с собой журнал. Вокруг него сидели обычные обитатели Джерси: неряшливо одетые мужчины и женщины с бессмысленными взглядами направлялись куда-то по своим загадочным воскресным делам. Впереди сидели двое подростков с рюкзаками и кепками на коленях; толстая женщина с такой же толстой дочерью, сжимающие в руках сумки с покупками; старик, который безостановочно болтал с водителем, и одинокая молодая женщина с бесстрастным лицом. Фрайерс решил, что она, скорее всего, едет на встречу с любовником или, может быть, возвращается домой после бурной ночи в городе. Сидящая сзади чернокожая женщина, которая безразлично глядела прямо перед собой, уже смотрелась неуместно. Здесь начиналась страна белых. На сидении перед Фрайерсом бледный рыжеволосый парень с военным вещмешком возился с радиоприемником — не чудовищем размером с чемодан, вроде тех, что таскают с собой черные подростки, или крошечным транзистором, какой был у самого Джереми, а с серой коробкой в надежном пластиковом корпусе, наверняка купленной в каком-нибудь гарнизонном магазине. Песня группы «Дэво» закончилась помехами, потом диктор объявил время: в мире поп-музыки двенадцать двадцать семь. Автобус проезжал очередную промзону с пустующими по выходным парковочными площадками: завод по сборке электроники, консервная фабрика и устрашающего вида предприятие под вывеской «Хемтекс». Небо на востоке было практически безоблачным, и автобус заливали солнечные лучи. Жарковато для мая. Возможно, дальше станет только хуже. В объявлении Поротов упоминалось электричество, но есть ли в доме кондиционер? Маловероятно. Фрайерс подумал, что ему наверняка полезно будет немного пропотеть. Расплавить лишние фунты.

Он почувствовал, что автобус слегка замедлился, и заметил вдалеке дорожный знак с названием «Сомервилль». Фрайерс припомнил карту. Они проехали уже половину штата.

Пейзаж постепенно менялся. Сначала это было заметно только по вывескам вдоль дороги: фермерские магазины с грудами брезентовых мешков с кормом и зерном возле крыльца; тракторный салон; спортивный магазин с рекламой оружия и патронов в витрине. Потом тут и там вдоль трассы начали появляться ухоженные хозяйства. Когда автобус проезжал мимо, фермерские дома в отдалении как будто медленно поворачивались, в то время как заборы и деревья у дороги неслись так быстро, что сливались в единое пятно. Земля здесь стала зеленее, асфальтовые поля и негостеприимная ржаво-красная почва остались на востоке. Фрайерс почувствовал неопределенное волнение. Электронная пастораль «Джетро Талла» в радиоприемнике на сидении впереди утонула в пронзительном скрежете и жужжании, и парень повернул ручку, чтобы найти другую станцию.

— Тогда Иеремия пошел из Иерусалима, — проговорил ведущий, — чтобы уйти в землю Вениаминову, скрываясь оттуда среди народа.

Они уезжали все дальше вглубь сельской местности.

* * *

Фрайерс никогда прежде не бывал за городом. Он вырос в Астории, в южном Куинсе, среди игровых площадок, пустырей и крошечных лужаек, где не было ни единого намека на природу, ничего, что пробудило бы в мальчишке исследователя. В этом районе юные скауты учились читать карты метрополитена, а из диких животных водились только голуби и серые белки.

Единственным свободным пространством кроме аэропорта Ла-Гуардия на севере был парк Флашинг-Медоус да россыпь громадных голых кладбищ, где покоилась бесчисленная родня Фрайерсов, Фрайрайхеров и Боденхаймов. В парке прошли две Всемирные выставки. Теперь он был одним сплошным газоном, но там осталось несколько павильонов, а северную часть занимал стадион имени Уильяма Ши. Мальчишкой Фрайерс много часов просиживал на любимом дереве возле одного из прудов и наблюдал, как в Ла-Гуардии садятся и взлетают самолеты. Они летали и ночью, каждые несколько минут, до раннего утра.

Летними ночами, стоя на крыше своей многоэтажки, Джереми мог посмотреть направо и разглядеть сияющий вдалеке мост Бронкс — Уайтстоун. Слева был мост Трайборо, за ним — огни Манхэттена. Всего в полутора милях возвышалась центральная электростанция, — чудовищное строение с пятью трубами, похожее на выброшенный на берег океанский лайнер, — и Джереми думал, что именно она производит электричество для всех этих огней. Самолеты были прекрасными, мигающими в темноте светлячками. Их шум мальчика не особенно беспокоил; он был фоном его детства. Манхэттен, куда Фрайерс переехал после колледжа, показался ему почти тихим.

Как ни странно, подобно многим детям Нью-Йорка, он вырос с мыслью, что больше всего любит природу. Сочетания вроде «темный лес», «девственный лес» или «необозримые просторы» заставляли его вздрагивать от восторга. Изображения ферм и гор в учебнике вызывали необъяснимую грусть. Его трогал даже плакат с буроватым медведем, призывающим беречь лес от огня. В шесть лет Джереми блуждал по парковке за домом и затаптывал окурки в полной уверенности, что помогает предотвращать лесные пожары. Потом, в средней школе — вместе с половиной класса — мечтал стать лесничим, когда вырастет. Воображал, что будет, как этакий безбородый молодой святой Франциск, целыми днями сидеть в некой уединенной башне, читать книги и время от времени поглядывать в бинокль, потом соскользнет по лестнице вниз, чтобы проведать медведей и покормить оленей.

Теперь, вполне вероятно, Фрайерсу предстояло познакомиться с этим самым диким миром, точнее, с его одомашненным родственником, и он уже не был так уверен в его достоинствах. Автобус свернул с шоссе еще в Сомервилле и уже несколько раз останавливался в небольших городках и возле автобусных станций. Проехали Кловер-Холл, Монтгомери или Раритен-Фоллз — оплоты тишины и скуки, где воскресным майским утром не встретить ни души. Лишь изредка кого-то из пассажиров дожидались высокие хмурые мужчины или женщины с суровыми глазами в грузовиках или пикапах. Здесь не было аптек и банков, жители как один спали по ночам и рано гасили свет в домах. Фрайерс предположил, что дети в таких городках строят дома на деревьях на заднем дворе и крепости в лесу, вступают в трудовые молодежные организации, копят деньги на первую винтовку и проводят вечера, катаясь туда-сюда по разбитым проселочным дорогам, куда фары светят.

Он попытался вообразить себе Гилеад, спрятанный где-то среди таких дорог, в еще менее обжитом закоулке в сердце лесов и болот. Но, в отличие от мест, которые автобус только что проехал, этот городок, должно быть, по-настоящему самодостаточный, замкнутый в самом себе, его обитатели с недоверием относятся к торговым центрам и не интересуются жизнью соседних поселений. Впервые Фрайерс сумел вообразить, как подобные места смогли сохраниться даже в таких быстро развивающихся регионах, как Хантердон. Они мало нуждаются во внешнем мире и практически ничего не могут предложить от себя. Посторонним людям там нечего делать, если только они, как Фрайерс, не отправляются туда с какой-то целью. Родившиеся в общине люди никогда ее не покидают, все их друзья и родственники всегда находятся рядом. И городок остается наглухо запечатанным, закрытым для пришельцев и — учитывая религиозные предпочтения его жителей — для новых веяний. Телевидение считается там орудием дьявола. Телефон тоже вполне может оказаться под запретом. Пороты, судя по всему, обходятся без него. Но даже будь у них телефон, какой от него прок, если звонить вне поселения некому? Какой толк в линиях связи, если ими никто не пользуется? Жители городка в них не нуждаются. Так что Гилеад и дальше продолжит жить отрезанным от мира и следовать собственной необычной дорогой; его и дальше просто будут упускать из виду, не обращать внимания до тех пор, пока с ходом времени — Фрайерс задумался, а возможно ли это вообще, — он не забудется вовсе.

* * *

— И ввел Я вас в землю плодоносную, — певучим голосом произнес диктор слова, заученные за многие годы повторения, — чтобы вы питались плодами ее и добром ее; а вы вошли и осквернили землю Мою, и достояние Мое сделали мерзостью.

Фрайерс в который раз подумал, не стоит ли ему пересесть. Юноша на сидении перед ним остекленевшим взглядом уставился на приемник. По просьбе Фрайерса он убавил звук, но голос проповедника все равно звучал как будто в полную силу. Ведущий библейской программы на радиостанции в Царфате явно был неравнодушен к Иеремии. Город находился многими милями восточнее, но назойливый голос казался неприятно близким, как будто чтец придвинул физиономию к самому лицу Фрайерса. Тот почти ощущал несвежее дыхание и капли слюны на коже. Фрайерс досыта наелся иеремиад, и от всех этих рыданий и «яростей гнева» у него начинала болеть голова. Тем не менее, он отчего-то не торопился просить юношу снова убавить звук. Возможно, это было чистым предубеждением, но Фрайерс считал, что в землях верующих лучше не высовываться. А в ритмичной речи было некое очарование, даже если смысл слов оставался загадкой; как в записи какой-нибудь речи Гитлера. Кроме того, Фрайерсу импонировал факт, что местные жители относятся к Иеремии с таким почтением. Прежде он не особенно размышлял о собственном имени.

Но миссис Порот тут же заметила совпадение имен. Фрайерс задумался, какими окажутся супруги и как они отнесутся к нему. Женщина, кажется, была рада компании.

Фрайерс сунул руку в карман пиджака, лежащего на соседнем сидении, и вытащил конверт с письмом и фотографиями. Поднял первое изображение к солнечному свету и вгляделся в лицо женщины. Трудно было сказать наверняка, — возможно, дело в его распаленном одиночеством воображении, — но она показалась Фрайерсу довольно симпатичной. Выглядит как будто моложе, чем на первый взгляд. Возможно, следовало называть ее просто Деборой.

А муж? Довольно мрачный на вид. С таким не слишком-то повеселишься. Но он, разумеется, по-прежнему оставался загадкой.

Фрайерс посмотрел на третью фотографию. Вполне вероятно, что в этом подновленном курятнике ему предстоит провести лето. Здание выглядело вполне жилым, но было в нем что-то, что с самого начала его обеспокоило.

Возможно, вездесущий плющ, или низкая крыша, или то, как невысоко нависает над дверьми край кровли. Или… Разумеется, все из-за окон. Те, что находились в задней части дома, были слишком большими, деревья стояли слишком близко, как будто угрожающе наступали на стены. Окна в передней части выходили на просторную лужайку, освещенную заходящим солнцем, но задние открывались в сумеречный мир перепутанных ветвей и неясных темных фигур. Фрайерсу подумалось, что под ними не стоит искать защиты.

Потом он гадал, откуда взялась эта мысль, с чего вдруг она пришла ему в голову. Но пока он сидел с фотографией в руках в автобусе, что вез его к этому самому месту, все вопросы отступили перед непоколебимой уверенностью: нельзя строить дом так близко к лесу.

* * *

Окрестности Флемингтона стали прибежищем охотников за скидками, беспокойным миром торговых центров и магазинов-салонов, но сам город наслаждался воскресной тишиной; впрочем, на парковках возле церквей на границе с деловым районом выстроились ряды автомобилей. Автобус остановился чуть дальше по улице, возле кондитерского и сувенирного магазина. В витрине здания из красного кирпича виднелись лотерейные билеты, ветер трепал объявления на доске возле двери. Несколько пассажиров, включая парня с радиоприемником, покинули автобус. Одинокая симпатичная девушка уже давно пропала где-то среди небольших городков вдоль дороги. Зашипели пневматические тормоза, и автобус продолжил путь мимо почтенных белых колонн «Юнион-отеля», мимо пекарни со странными звездчатыми хлебами в витрине, мимо бюро недвижимости со свернутыми козырьками над окнами и старого здания суда, где когда-то проходил процесс над убийцей Линдберга-младшего. В конце улицы находился офис местной ежедневной газеты, «Домашние известия округа Хантердон». Рядом тротуар затенял козырек над входом в похоронное бюро.

Автобус свернул с центральной улицы города на запад, где магазины и городские здания сменились симпатичными жилыми домами с покатыми крышами, резными ставнями и широкими ухоженными газонами; те в свою очередь уступили место свежевспаханным полям, пастбищам со стадами и редким клочкам леса. Потом автобус резко свернул на север, с главной дороги на более узкую, что вилась между высоких изгородей, как тропинка, которой, наверное, когда-то и была. Из тени деревьев вдоль нее выглядывали небольшие домики, в стороны сворачивали потайные переулочки, полностью скрытые листвой. Автобус свернул в один из них, и тут же с двух сторон его бока принялись царапать ветви. Переулок миновал строй тополей и потянулся вверх по пологому склону, где среди редких деревьев обильно росли ежевика и собачья мята. Затем показалось нечто вроде остатков древней стены: линия камней разбегалась в обе стороны от дороги и терялась среди деревьев. Когда автобус ее проехал, у Фрайерса возникло ощущение, будто он вторгся на чужую землю.

Дальше путь лежал сквозь аллею тополей и кленов, которые выглядели так, будто росли здесь многие века. За ними стоял ряд домов под темными крышами, три с одной стороны, четыре — с другой. Лишенные всяких декоративных элементов строения явно были старыми. Перед ними простирались опрятные лужайки, сзади выглядывали сады. Сразу за домами дорога внезапно расширилась и уперлась в другую, перпендикулярную, как верхняя черта буквы Т. На перекресток смотрело обширное белое здание с просторным передним крыльцом и почтовой вывеской перед дверью. Сразу за ним возвышалась ржаво-красная колонна силосной башни, судя по всему, пристроенной к задней стене, и черная двускатная крыша амбара со скрученным от старости гонтом.

Автобус замедлился перед перекрестком, затем шумно подкатил к зданию. Фрайерс увидел три старомодные бензоколонки, а сбоку, перед гаражом по соседству с амбаром — небольшую погрузочную зону с широкой рампой. Возле одной из дверей стоял пыльный маленький трактор и телега, доверху нагруженная мешками с зерном; впереди, возле бензоколонок — пустой пикап. Другой притулился в тени амбара. Судя по виду, обоим автомобилям — и еще одному, который Фрайерс заметил на улице чуть раньше, — исполнился не один десяток лет. Все они были темными, без всяких украшений или хромированных деталей.

Улица пустовала. На крыльце стояла одинокая деревянная скамья с прямой спинкой. Дверь в здание была заперта, окна закрыты ставнями. Все вокруг казалось заброшенной киношной декорацией. На здании не было вывески, на улице — дорожных знаков, а перед поселением — щита с названием города. Но даже до того, как водитель автобуса обернулся и выкрикнул его имя, Фрайерс знал, что добрался до Гилеада.

* * *

Автобус оставил его в одиночестве перед магазином, с пиджаком и конвертом вырезок в руках. Как и предупреждала в письме Дебора Порот, его никто не встретил, и, оглядевшись, Фрайерс почувствовал себя покинутым. Напротив, за колоннадой громадных дубов стояло здание, которое он посчитал школой: прямоугольное строение из красного кирпича с безрадостно-коричневой игровой площадкой и парой печальных качелей перед входом. На противоположном углу на небольшом возвышении находилось маленькое кладбище, старое, но явно ухоженное, хотя тут и там памятники стояли немного косо, как деревья после грозы.

Шум автобусного двигателя затих за поворотом дороги, и воцарилась тишина, которую нарушали только жужжание насекомых да редкие крики птиц.

Фрайерс не ожидал, что городок окажется таким маленьким. Он надеялся, что здесь будет хоть какое-то центральное пространство, где встречаются жители. Но кроме школы за деревьями, поблизости не оказалось никаких других общественных строений. Не было даже здания фермерского собрания или объединения ветеранов.

Больше всего его поразило отсутствие церкви. Со своего места Фрайерс видел только чистенькие дома по обеим сторонам дороги, дубы и клены. Свежая листва деревьев казалась прохладной по сравнению с раскаленным голубым небом, верхушки деревьев уходили вдаль, к череде невысоких зеленых холмов. Нигде не было заметно ни золотого креста, ни тонкого белого шпиля. Возможно, службы проводились в какой-нибудь неприметной молельне, скрытой за поворотом дороги.

Фрайерс со вздохом повернулся к обитому вагонкой белому зданию; видимо, это тот самый кооперативный магазин, упомянутый в письме, хотя казалось странным, что в его окнах нет ни одного рекламного плаката или объявления. Фрайерс поднялся на крыльцо, жалея, что поблизости не видно уборной. Скамейка оказалась неудобной на вид и на поверку. Устроившись на сидении, Фрайерс обнаружил над собой ряд зловещего вида крюков, торчащих из балки навеса. Должно быть, здесь жители города вешали грешников. Фрайерс рассеянно подумал, какие грехи лежат у него на душе.

Несколько минут он сидел, наслаждаясь покоем. Если на ферме будет так же тихо, как в городке, ему там понравится. Как знать, даже от скуки может быть польза. «Однообразие как средство терапии: Польза безделья. Время как способ…» Его уже начала одолевать сонливость. Многочасовая поездка на автобусе, а теперь еще жара и одиночество — все это выматывало.

Мочевой пузырь Фрайерса был переполнен, но вряд ли где-то поблизости найдется туалет. Разумеется, он не сообразил сходить в треклятом автобусе. Ряд дубов перед школьной площадкой напротив отбрасывал причудливую тень на дорогу. Но там он будет слишком заметен. У дальнего поворота улицы белели на ярком солнце каменные надгробия на кладбище; за ними виднелась уединенная рощица. Самое подходящее место. Кроме того, на кладбище могут быть интересные памятники; надо бы как-нибудь собраться снять с них копии. По крайней мере, это поможет как-то убить время.

Фрайерс спустился с крыльца и перешел улицу. Взбираясь на холм, он почувствовал беспокойство. Что, если местным жителям не нравится, когда приезжие топчутся над головами их прапрадедов? Хотя, куда там. Наоборот, здешние обитатели наверняка гордятся тем, как далеко в прошлое уходят их корни.

Вот, например. Фрайерс сверху вниз поглядел на небольшой белый камень, почти стертый от старости. Эфраим Лундт, скончался в 1887 году, на 63-м году жизни. Не так давно, как он ожидал. Видимо, не стоило судить о возрасте надгробия по его состоянию; светлые камни снашиваются быстрее.

Рядом Фрайерс заметил памятник постарше, который выглядел лучше. Иоганн Стуртевант, призван Творцом в 1833-м, на пятьдесят первом году. Его преданная жена Кора присоединилась к нему в Раю в 1870-м, на семьдесят восьмом году. Прожить сорок лет вдовой, да еще в таком месте!

Чуть дальше виднелась небольшая ивовая роща, а за ней — неряшливая живая изгородь. Подойдя к ним, Фрайерс расстегнул ширинку и выпустил на корни дерева желтую брызгучую струю. Вокруг закружились потревоженные насекомые. Справа Джереми заметил надгробия — Бакхолтер, Стадемайр, ван Миер… — которые собрались рядом, как зрители; но здесь никто не мог его увидеть, разве что призраки умерших, а они наверняка смотрели на него с сочувствием. Возможно, даже с завистью. Как давно его избалованного городской жизнью члена не касался солнечный свет? Да, это местечко должно благотворно действовать на здоровье! Фрайерс застегнулся и, не имея нужды сливать за собой воду, вернулся к могилам.

Он медленно побрел между рядами памятников, время от времени останавливаясь и читая надписи на камнях постарше. От тишины и ощущения физического и душевного покоя снова потянуло в сон. На многих надгробиях были изображены лица — ангельские головки или черепа. На некоторых камнях поновее, вроде того, что он только что прошел, красовались плакучие ивы. Были на кладбище и надгробия поменьше, для детей. Представляя себе крошечные деревянные гробики, Фрайерс попытался вообразить, что чувствовали родители во времена, когда половина населения умирала в детстве. Может быть, они не особенно-то и горевали.

Часто у семейных пар было общее надгробие, но нередко камней было два, один — для мужа, другой — для жены. Как будто они при жизни спали в разных постелях и не видели смысла что-то менять после смерти. Вот могилы ван Миеров, Рахили и Яна, два камня рядом, как изголовья кроватей. У нее:

1845–1912.

Где я теперь,

Там будете и вы.

Этакое жизнерадостное напоминание. У муженька:

1826–1906.

Напомню: краток путь земной,

Скоро пойдете вслед за мной.

Не то, о чем сейчас хотелось размышлять. Может, попозже. Фрайерс пошел дальше, стирая пот с шеи. Может, он так устал от солнца. Между надгробий порхали бабочки, в высокой траве у подножия холма возились пчелы. Он снова посмотрел на магазин напротив. Дверь по-прежнему оставалась закрытой. Никто так и не появился.

Почти в самом конце ряда Фрайерс нагнулся и попытался разобрать очередную надпись. Сланцевая плита осы́палась и стала почти нечитаемой. Выпрямляться было слишком утомительно. Фрайерс бросил пиджак и конверт, тяжело уселся на землю и вытянул ноги; ботинки оказались в тени соседнего надгробия. Оно было самым крупным в ряду: темная квадратная колонна с неровной покатой вершиной, явно высеченной так нарочно, как будто памятник изображал обломленный шпиль. Фрайерс вытянул шею, чтобы прочитать надпись. Под этим надгробием покоилась целая семья. Возможно, из соображений экономии: можно оставлять немного свободного места после имен и добавлять даты смерти одну за другой по мере того, как люди умирали.

Супруги умерли в один год. Что поделать, иногда такое случается от тоски. Был ли подобный исход счастливее или только еще печальнее?

Исайя Троэт, 1839 –1877

Ханна Троэт, 1845 –1877

У Фрайерса отяжелели веки. Он откинулся на спину, лег головой на траву и, прищурившись, стал разбирать остальные имена.

Их дети:

Руфь, 1863 –1877

Тавита, 1865 –1877

Амос, 1866 –1877

Авессалом, 1868 –

Фамарь, 1871–1877

Лия, 1873 –1877

Товия, 1876 –1877

Странно. Они все умерли в тот год. Видимо, случилось какое-то несчастье. Чума, наводнение или голод.

Фрайерс закрыл глаза. Солнце грело веки, травинки касались щек. Несколько секунд ему виделись давно умершие люди со странно написанными именами.

Почти погрузившись в сон, он припомнил еще одну странность: рядом с именем одного из детей, Авессалома, не было даты смерти. Фрайерс принялся бесцельно гадать, что бы это значило. Может, Авессалом просто умер в тот же год, что родился?

«Бедный малыш», — подумал Фрайерс и уснул.

* * *

Порывы ветра несут над Гудзоном вонь нефти с берега Джерси. Нефть, что-то горелое — и неожиданный аромат далеких роз.

Никто ничего не замечает — никто, кроме полноватого человечка, который пристроился на краю скамейки и положил рядом старенький зонтик. Никто больше не смотрит. Никто не понимает. Никто не видит узоров на воде, не чувствует запаха гниения в аромате цветов, не слышит скрытных звуков, которые разносятся среди травы, когда стихает ветер.

Воздух вновь замирает. Крошечные зеленые мотыльки порхают среди травинок. Над мусором жадно жужжат шершни. Никто не догадывается, что происходит. Невидимая река катится мимо парка. Планета вращается, ни о чем не подозревая. Черная тень Старика протягивается все дальше от скамейки.

Спрятанный в ней от вечернего солнца младенец мирно спит. Его крошечное оливковое личико едва высовывается из плотного свертка одеял. Рядом, безвольно обмякнув, сидит женщина, вероятно, мать: голова свисает на грудь, запавшие глаза закрыты, тощие руки лежат по бокам, как у покойницы. На земле рядом с ней валяется смятый бумажный пакет, из которого торчит горлышко бутылки. Крышка давно укатилась в траву.

Кроме троих людей на скамейке, в парке никого нет. Двигаются только шершни возле мусорного бака — пара блестящих черно-желтых тел поднимается и ныряет в неустанном поиске пищи. Старик бесстрастно наблюдает, как одно из насекомых исчезает из виду за краем бака и жадно набрасывается на какую-то гниль внутри. Второй шершень принимается летать вокруг по все расширяющейся дуге и в конце концов долетает до скамьи и зависает над бумажным пакетом. За размытым пятном крыльев яростно содрогается полосатое тело. Приземлившись на бутылку, насекомое исчезает внутри.

Внезапно воздух меняется. Старик это чувствует. Прошептав второе из Семи имен, он обращает взгляд на реку, на далекий берег и темные холмы за ним. На горизонте появились странные облака. Вторая часть действа почти завершена. Старик замирает наготове, цепенеет в предвкушении. Еще секунда… еще одна секунда…

Крошечный зеленый мотылек пролетает мимо его лица и садится на тыльную сторону его ладони. Медленно раскрывает и закрывает крылья, раскрывает и закрывает… и наконец распахивает их и застывает. Все замирает.

Женщина на другом конце скамейки во сне запрокидывает голову, как будто подставляет горло под нож. На ее губах вздувается и лопается мельчайший пузырек слюны. Рот женщины раскрывается как роза.

Высоко в небе носится из стороны в сторону белая птица, потом с воплем ныряет в сторону Гудзона.

Теперь знаки повсюду вокруг Старика. Время пришло. Старик напевает под нос смертную песнь, Девять нот, и содрогается от восторга. Он ждал этого момента больше ста лет; предвкушал, планировал, готовился к тому, что предстоит совершить. Теперь время грядет, и он знает, что долгое приготовление не было напрасным.

Небо над парком все еще ослепительно голубое. Беспощадное солнце заливает землю. Металлически поблескивающий шершень отрывается от пиршества в мусорном баке, по спирали приближается к женщине и повисает в нескольких дюймах от ее распахнутого рта. Насекомое из бутылки подлетает к лицу младенца. Мать и дитя продолжают спать.

Старик молча их разглядывает, следит, как медленно вздымается и опускается грудь женщины, смотрит на ее впалые щеки и истерзанную плоть, на погруженного в сон младенца. Вот оно, человечество, во всей красе.

У Старика есть на него планы.

Наконец, после векового созерцания, он волен действовать. Наконец будущее прояснилось. Он слышал странные пронзительные крики кружащих в небе птиц. Читал древние слова, вырезанные на почерневших кирпичах города. Видел гниль на краешке нежного лепестка и темные очертания, скрытые в облаках. Прошлой ночью, отмечая рождение мая торжественным ритуалом на крыше своего дома, он видел серп луны со звездой между рогами. Больше предзнаменований не будет.

Смахнув мотылька с руки, Старик берет зонтик, поднимается со скамейки и вдавливает крошечное насекомое в землю. Младенец, больше не защищенный от солнечного света, ворочается, морщится и открывает глаза. Полосатое насекомое садится ему на щеку; второе заинтересованно жужжит возле отчаянно дергающегося века.

Спеленатый младенец напрасно пытается высвободить руки. Его ротик распахивается в вопле. Женщина ничего не слышит и продолжает спать.

Какие-то время Старик стоит и наблюдает. Затем с ледяной улыбкой направляется к городу.

* * *

Мир потемнел. Глубокий голос выкликал его имя. Фрайерс вздрогнул, проснулся, чувствуя недовольство и страх, и обнаружил, что на его лицо падает тень. В первую секунду он не мог понять, где находится. Над ним, заслоняя солнце, кто-то стоял.

— Джереми Фрайерс?

Фрайерс промямлил что-то в ответ.

— Меня зовут Сарр Порот. Моя машина тут, на дороге.

Мужчина казался таким же высоким, как соседнее надгробие. Из-за светящего сзади солнца его трудно было рассмотреть. Все еще чувствуя себя осовелым, Фрайерс поднялся на ноги и отряхнулся, подобрал пиджак и папку. Потом потер глаза под очками.

— Извините, кажется, поездка на автобусе меня вымотала.

Фрайерс почувствовал себя глупо и попытался собраться с мыслями. Следом за Поротом прошел вдоль рядов надгробий и спустился по склону к старому темно-зеленому пикапу у обочины дороги. Кооперативный магазин на другой стороне улицы теперь был открыт, на соседней парковке стояло несколько грузовиков и легковых автомобилей. Большая их часть выглядела старыми и темными, как и те, что он видел раньше. Как автомобили на старых фотографиях. Теперь на окнах кооперативного магазина не было ставней, возле распахнутой двери лежали груды товаров, и лысеющий мужчина в очках и с характерной окладистой бородой, но без усов выволакивал на крыльцо корзины с губками, топорищами, резиновыми сапогами и рабочими комбинезонами. Казалось, он собрался съезжать. Навес над крыльцом уже заполнился, с крюков, которые прежде показались Фрайерсу такими зловещими, свисали гирлянды бельевых веревок, блестящих садовых инструментов и керосиновых ламп. Коренастый механик возился под капотом автомобиля, припаркованного возле бензоколонок. До Фрайерса доносился ритмичный скрежет какого-то металлического инструмента; вдалеке рычал трактор. Звуки цивилизации. Следуя за Поротом к автомобилю, Фрайерс моргал на свету. После сна ноги еще не совсем слушались.

Сетчатый экран в дверном проеме магазина распахнулся настежь, и на крыльцо вышли два молодых человека — по виду братья, едва вышедшие из подросткового возраста, — с авоськами покупок. Парням явно было не больше девятнадцати, но оба, как и Порот, носили бороды без усов и были одеты в черные комбинезоны и белые рубашки без воротников, отчего казались почти стариками. Они оживленно о чем-то болтали, но умолкли, заметив спускающихся с кладбищенского холма мужчин. Шедший впереди Порот приветственно поднял руку, они помахали в ответ. Парень пониже изумленно посмотрел на Фрайерса, но тут же отвел взгляд и следом за братом спустился с крыльца и пошел к одному из автомобилей на стоянке. Странной, почти чужеземной казалась не столько даже их одежда, сколько манера двигаться: парни держались ближе друг к другу, а в их походке отсутствовала вызывающая развязность, характерная для многих городских мальчишек. Они забрались в кабину и в последний раз исподтишка оглянулись на Фрайерса. У того возникло подозрение, что ребята с удовольствием попялились бы еще, но это было бы проявлением неприличного любопытства. Такая сдержанность отчего-то вызывала тревогу. Фрайерс чувствовал то же, что, наверное, ощущали первые европейцы в Японии: местные жители принимали их вежливо и обходительно, но явно считали себя выше гостей.

Он пожалел, что надел саржевые брюки и «рабочую» синюю рубашку: здесь эта одежда выглядела по-идиотски, ребячески. Да еще это отвислое пузо… Настоящие сельские жители, судя по всему, носили такие вот однообразные и неудобные на вид черно-белые наряды, какие были на Пороте и двух парнях. Фрайерс подозревал, что под рубашкой широкая спина Порота такая же мускулистая, как у всех его знакомых, тратящих по шестьсот баксов в год на абонемент в фитнес-клубах или проводящих свободное время с гантелями в университетском тренажерном зале. Правда, приглядевшись, Фрайерс заметил, что сама рубашка вся в пятнах пота и в целом выглядит не слишком чистой. Неужели он в таком виде ходит в церковь?

Порот похлопал крыло старого зеленого пикапа, как будто тот был скотиной, и с сожалением произнес:

— Машинка, может, уже не такая бодрая, какой была. — Фрайерс ожидал, что он добавит что-нибудь еще, какое-нибудь заверение в безыскусных достоинствах автомобиля, но Порот забрался на водительское сиденье и дождался, когда Фрайерс сядет рядом.

Парни только что уехали со стоянки и скрылись за поворотом дороги, так что теперь самым громким звуком в окружающей тишине был размеренный металлический скрежет с противоположной стороны дороги, где механик возился с машиной. Мужчина уставился на какую-то невидимую им деталь под капотом, но, когда Порот завел двигатель своего пикапа, посмотрел в их сторону, без дружелюбия или интереса. Его борода выглядела неуместно рядом с засаленным комбинезоном: как будто библейский персонаж пытался сойти за современного человека.

То ли желая произвести впечатление, то ли просто торопясь вернуться домой, Порот вел быстро. Благодаря высоте автомобиля перед Фрайерсом открывался отличный обзор дороги. На каждой неровности оба подскакивали на пружинистых черных сиденьях, как ковбои на лошадях. Фрайерс несколько раз невольно клал руку на поцарапанный металл приборной панели. Он исподтишка поглядел на Порота. Кожа его спутника была удивительно светлой для человека, который проводил большую часть дня под открытым небом. По сравнению с темной бородой его лицо казалось еще бледнее. Из-за бороды и невероятных размеров Порота трудно было определить его возраст. Глядя на фотографию, Фрайерс решил, что хозяину фермы около сорока, но теперь начинал подозревать, что он по меньшей мере на десять лет моложе, может быть, даже его ровесник. Попробовал мысленно убрать бороду с подбородка спутника и укоротить длинные, явно остриженные дома волосы. Как выглядел бы Порот, живи он в городе? Фрайерс попытался вообразить своего спутника в костюме-тройке или в вагоне метро, с чемоданом под мышкой; или потягивающим пиво в ресторанчике возле Абингдонского парка… Нет, все не то. Порот никуда не вписывался. Он был слишком высоким, слишком широким в плечах, как будто специально созданным для работы на свежем воздухе. Черты его лица были слишком суровыми, лоб слишком выдавался вперед. Казалось, что в городе не может быть подобного человека.

Порот до сих пор не спросил у Фрайерса ничего о нем самом, о его интересах, впечатлениях — никакой болтовни, которую можно было бы завязать с воскресным гостем. Может, Фрайерс сделал что-то не так? Возможно, Пороту не понравилось, что он задремал на кладбище.

— Я умудрился уснуть на кладбище, в месте упокоения, так сказать, — сказал Фрайерс, перекрикивая шум двигателя. — Надеюсь, я не нарушил покой каких-нибудь ваших родственников.

Как ни странно, Порот ответил не сразу, а сначала как бы исподтишка глянул на Фрайерса.

— По правде говоря, — произнес он наконец, — тут практически все друг другу родственники. Мы все как одно племя. Сами понимаете, ограниченная территория, где живет несколько крупных семейств. Социологам здесь понравилось бы.

Порот говорил с ним как равный: один образованный человек обращался к другому. Фрайерсу тут же вспомнились слова в письме Деборы: Мы с мужем учились в колледже за пределами общины. Сарр определенно хотел об этом напомнить.

— Звучит несколько… кровосмесительно. — Фрайерс тут же пожалел о своих словах. — Я не хочу сказать, что вы здесь практикуете кровосмешение.

Порот пожал плечами.

— Не больше, чем в любом другом племени. В нашей общине довольно строгие порядки. Члены Братства живут не только в Гилеаде, так что мы не заключаем браки только между собой. Моя жена родом из Сидона, деревеньки в Пенсильвании, еще меньше нашей.

— Вы познакомились в колледже?

— Нет, мы впервые встретились за много лет до этого, на Кваринале — это что-то вроде фермерского фестиваля. Но после этого не виделись до самого колледжа. Я учился в Трентоне, Дебора провела два года в Пейдже. В библейском колледже. — Он помедлил. — Мы вернулись в Гилеад всего шесть-семь месяцев назад. Дебора все еще пытается вписаться в общину.

— А это так важно?

— Очень.

Фрайерс почувствовал возрастающий интерес.

— В таком случае, подозреваю, у нас с ней будет много общего.

Порот быстро глянул на него.

— В каком смысле?

— Мы оба приезжие.

Его собеседник какое-то время размышлял, нахмурившись.

— Пожалуй, да. В Гилеаде есть несколько влиятельных личностей, и некоторые до сих пор не вполне ее признали. Все это Деборе немного в новинку. Она пока даже не разобралась во всех семейных делах. Нужно запомнить много новых лиц. Имен. Связей.

— Да, многие из этих имен есть на надгробиях. Стуртеванты, ван Миеры…

— Вот именно. А еще Райды, Троэты, Бакхолтеры, несколько Вердоков…

— То надгробие, под которым я уснул, — припомнил Фрайерс. — Троэты.

— А, да, — Порот не отводил взгляд от дороги. — Дальняя ветвь семьи моей матери. Она тоже из Троэтов. Но этой ветви больше нет.

— Кажется, они все погибли одновременно.

Порот кивнул.

— Говорят, случился какой-то пожар. Пути Господни неисповедимы. — Он умолк, потом, как будто сообразив, что этого может быть недостаточно, добавил: — Пожары в деревнях всегда были серьезной опасностью. Правда, нынче и у нас люди живут примерно так же, как все остальные, и умирают от тех же болезней: сердечные приступы, рак; время от времени случается несчастный случай… Все как обычно. Разумеется, когда работаешь в полную силу, дышишь свежим воздухом и питаешься тем, что сам вырастил, можно прожить на несколько лет дольше.

— Ну что же, этим летом я тоже намерен хорошенько поработать, — заявил Фрайерс, откидываясь на спинку сидения. — Хотя моя работа по большей части умственная. Но даже ею заниматься тут как будто полезнее. — Он похлопал себя по животу. — Может, сумею сбросить несколько фунтов.

Впервые за время их разговора Порот улыбнулся.

— Должен предупредить: Дебора отлично готовит. Надеюсь, вы умеете противостоять плотским искушениям.

Фрайерс рассмеялся.

— Подозреваю, не лучше других. Знаете ведь, как лучше всего избавиться от искушений. — Он вновь рассмеялся и глянул на Порота, но тот больше не улыбался.

* * *

Они уже миновали ряд кирпичных домов. Все строения были замечательны только отсутствием на лужайках детских игрушек, полуразобранных автомобилей и дурацких украшений, какие Фрайерс видел рядом с другими загородными домами. Многие здания окружали грядки, на которых тут и там пробивались зеленые ростки. Дети работали в садах наравне со старшими. Когда машина проезжала мимо, они махали Пороту и с любопытством поглядывали на Фрайерса.

Один из домов только строился, и по лесам вокруг него сновали бородатые мужчины, как моряки на корабельных снастях. Они тоже махали с безразличными лицами.

— Смотрю, у вас нет запрета на работу по воскресеньям, — заметил Фрайерс.

— Даже наоборот. Мы верим, что труд благословен, и должно освящать им каждый день. «Ты будешь есть от трудов рук твоих: блажен ты, и благо тебе».

— Аминь, — по привычке откликнулся Фрайерс, хотя цитаты из Библии обычно вызывали у него скуку; как иноязычный текст, ставший бессмысленным из-за перевода. Но теперь он, по крайней мере, знал, отчего одежда Порота находится в таком состоянии: по всей видимости, каждое пятно пота было знаком отличия.

Они поднялись на небольшую возвышенность, и Пороту пришлось прибавить оборотов двигателя, чтобы не потерять скорость. На другой стороне дорога проходила мимо обширного красного фермерского дома с громадным амбаром, который казался пришпиленным к земле большой силосной башней. На склоне паслись коровы.

— Это хозяйство, судя по всему, процветает, — заметил Фрайерс.

— Молочная ферма Вердоков, — сказал Порот. — Тоже родня. Лиза Вердок — сестра моего отца.

Все коровы стояли головами в одну сторону, как будто молились. Несколько животных в стаде двигались как в замедленной съемке, но остальные оставались неподвижными, будто нарисованными на рекламном щите. Фрайерс уловил запах травы и навоза и глубоко вздохнул. Вроде как все это очень полезно.

— Они встают задом к ветру, — говорил между тем Порот, — так что, если все стадо смотрит на восток, как сейчас, — это к хорошей погоде. — Он кивнул на более внушительный дом в конце длинной аллеи, показавшийся следом за фермой: — Стуртеванты. Брат Иорам — достаточно влиятельный человек в нашей общине.

— У вашего отца тоже есть ферма поблизости?

— Нет, этой осенью будет десять лет, как он умер. И он никогда не был фермером. Он управлял кооперативным магазином. Как и его отец, и отец его отца. Теперь магазином управляют Стуртеванты, брат Берт и сестра Амелия. Мать Берта из Стадемайров, так что он, получается… двоюродный или троюродный брат, — Сарр ухмыльнулся. — Как видите, семейные связи становятся все сложнее.

— Думаю, я стану считать всех здесь одной большой счастливой семьей.

Порот как будто на какое-то время задумался.

— Да, — наконец откликнулся он. — Да. Счастливой, — и кивнул, скорее собственным мыслям, чем собеседнику.

Фрайерс смотрел на проплывающие мимо виды, темные поля, простеганные рядами ранней кукурузы. Значит, Порот вернулся к земле после того, как несколько поколений его семьи прожили в городе. В каком-то смысле он был таким же профаном в фермерстве, как сам Фрайерс. Отчего-то эта мысль утешала.

Они свернули вправо и стали спускаться по чуть более крутому склону. У основания холма Порот резко свернул влево, на тенистую дорогу, вдоль которой бежал наполовину скрытый за деревьями быстрый поток. Через открытое окно Фрайерс слышал постоянный шум: вода катилась по камням, как будто напевая себе под нос.

— Ручей Уасакиг, — сказал Порот, повышая голос. — Его протока проходит возле границы нашего участка.

Они ехали вдоль ручья, мимо взъерошенных фруктовых садов, полей и редких, древних на вид фермерских домов — в такие зимними ночами стучатся продрогшие путники, а внутри в очаге горит огонь. Все это выглядело сценой прямиком из какой-то из его детских книг.

— Надо же, — сказал Фрайерс, — как будто мы в тысяче миль от Нью-Йорка.

Порот посмотрел на него с любопытством.

— Это приятное ощущение, или нет?

— Думаю… приятное, — Фрайерс улыбнулся. — Ближе к вечеру станет понятнее.

Дальше дорога шла сквозь рощу буков и тополей. По крыше автомобиля застучали ветки, по лобовому стеклу зашлепали листья. Фрайерс отодвинулся от окна и мелькающей рядом растительности.

— Как по мне, — неожиданно заявил Порот, — так тысяча миль — это как раз сколько нужно, — судя по всему, он хотел высказаться. — Было бы две тысячи — я бы только обрадовался.

— Вот как? — Фрайерс все еще смотрел на мелькающие ветви. — Как я понимаю, вы не собираетесь на Манхэттен.

— Не собираюсь. Впервые я там побывал лет десять назад, и с тех пор ноги моей там не было.

О-хо-хо. Джереми на мгновение позабыл, где находится: среди деревенщины, пусть и более ухоженной ее разновидности. На выборах эти люди голосовали против городов и, вероятно, проповедовали против них.

— Кажется, та поездка вышла не слишком приятной.

— Запоминающейся — это уж точно. Может быть, я как-нибудь о ней расскажу.

Фрайерс задумался, подразумевал ли он: если вы останетесь на лето.

— И сколько вам тогда было?

— Дайте подумать. Мне тогда было… всего семнадцать.

Получается, Порот моложе него. В это трудно было поверить. Как и в то, что молодой человек со здоровым любопытством мог вырасти так близко от Нью-Йорка и ни разу не запрыгнуть в автобус и не скататься в город, чтобы поглядеть, каково оно там.

— Мир огромен, Сарр. Вам не кажется, что стоит присмотреться к нему еще раз?

Порот покачал головой.

— Я уже насмотрелся на мир, с меня достаточно. Прожил там семь лет. Сколько лет вы провели здесь?

— Ни одного, разумеется, — сказал Фрайерс. — Но это же совсем другое дело.

— Я бы поспорил, — ответил Порот. — Вы видели только одну сторону мира. Я видел обе. А теперь, как и положено, вернулся домой.

— Чтобы больше никогда не уезжать?

— Да, сэр! Я и помереть намерен тут, в Хантердоне.

— И Дебора, — осторожно уточнил Фрайерс, — с вами согласна? — Он уже подозревал, что с ней все не так просто.

— Нет, Дебора немного… беспокойнее. И определенно не спешит с выводами. Она несколько раз бывала в городе, и я не стану врать, что она разделяет мое мнение.

— Значит, это Дебора повесила объявление в библиотеке?

На лице Порота отобразилось недоумение.

— В какой библиотеке?

— Линдауэра, где я занимаюсь исследованием. Именно там я увидел ваше объявление, на доске.

Порот отвел глаза от дороги и с подозрением посмотрел на Фрайерса.

— Вы имеете в виду написанную Деборой заметку?

— Ее самую. Кажется, на каком-то листке для рецептов.

Фермер покачал головой.

— Не может быть. Я сам ее вывесил на автобусном вокзале во Флемингтоне. Поначалу я не был уверен, что нам нужны постояльцы откуда-то издалека.

— В смысле, из Нью-Йорка?

— Да, поначалу. Видите ли, мы никогда прежде этим не занимались. И нам казалось, что будет безопаснее по первости сдать помещение кому-то, знакомому с районом. Объявление было вроде эксперимента. Я подумал, что кто-нибудь проездом во Флемингтоне заметит его на автобусной остановке, — он помедлил. — Я думал, вы его именно там и видели.

— Не-а. До сегодняшнего дня я ни разу не бывал во Флемингтоне. — Фрайерс пребывал в таком же недоумении, как Порот, но вместе с тем наслаждался замешательством спутника. — Я определенно увидел ваше объявление в Нью-Йорке. Видимо, кто-то решил его перевесить.

— Да, но кто?

Фрайерс пожал плечами.

— Наверное, какой-то доброхот. Или, может быть, судьба. Или у вас есть кто-то еще на примете?

Порот задумчиво уставился на дорогу, постукивая пальцами по рулю, и ничего не сказал.

Через несколько минут, когда деревья поредели, он все еще молчал. Впереди дорога разделялась, и правое ответвление вело к переправе. На противоположном берегу ручья, на середине склона стоял под охраной ряда престарелых кедров небольшой приземистый каменный дом с шиферной крышей. Его стены заросли плетьми какого-то вьющегося растения. Целая армия цветов отделяла дом от раскинувшегося вокруг луга. Впереди были высажены дополнительные ряды, которые ступенями спускались к воде.

Над ручьем изгибалась каменная арка моста, построенного из того же камня, что и дом, и такого узкого, что по нему мог бы проехать только один автомобиль. Перила были низкими и явно непрочными. Водитель успел бы услышать, как они гнутся и ломаются под весом машины, но простые деревянные планки не смогли бы предотвратить падение. Когда автомобиль въехал на мост, Фрайерс невольно задержал дыхание, но Порот вел уверенно, возможно, даже с некоторой лихостью.

На другой стороне, на дороге у основания холма он неожиданно замедлил ход. Отсюда дом казался сторожевой крепостью, оберегающей жителей от наступления цивилизации. Окружающие его цветы были спящими стражами, готовыми пробудиться в любую секунду.

— Симпатичный домик, — заметил Фрайерс, когда они проехали мимо.

Порот кивнул.

— Дом моей матери. Я думал, что она будет в саду. Эту часть дня она обычно проводит там. — Он оглядел двор, пытаясь угадать, дома ли она, и как будто несколько встревожился, не найдя никаких определенных знаков. Хотя, может, его до сих пор донимала мысль об объявлении.

— А это что такое? — спросил Фрайерс, кивая на троицу ящиков на ножках, что-то вроде карликовых шкафов, установленных во дворе в самом дальнем от ручья углу.

— Ульи, — ответил Порот. — Она держала пчел, даже когда мы жили в городе. Они вечно жалили нас с отцом. — При этом воспоминании он покачал головой.

Когда они проехали чуть дальше по дороге, Фрайерс оглянулся. Ему показалось, что за секунду до того, как дом скрылся за стеной самшита, в одном из окон на втором этаже показалось лицо, хмуро глянувшее на них из темноты.

* * *

Миссис Порот овдовела больше девяти лет назад. Этим вечером она стояла на верхней площадке лестницы и смотрела вслед автомобилю до тех пор, пока он не скрылся из виду. Солнечный свет падал под углом сквозь мелкие стеклянные квадраты и резко оттенял черты лица женщины: сильный, почти ястребиный нос, мужественный подбородок и жесткие короткие линии в уголках опущенных как будто в печали губ. А ей было о чем печалиться. Видение подтвердилось. Пророчество оказалось верным. Иная женщина расплакалась бы.

Весной миссис Порот обычно проводила воскресные дни в саду, безмолвно ухаживая за розовыми кустами. Но сегодня она, бледная и обеспокоенная, вернулась к себе после длительной утренней службы в доме Амоса Райда — долгих песнопений и воззваний к Господу — и заняла пост перед окном с твердым намерением не пропустить автомобиль сына и увидеть привезенного им гостя до того, как тот увидит ее.

Теперь она его видела.

Погрузившись в размышления, женщина спустилась по старой лестнице и как во сне прошла среди протянувшихся поперек гостиной теней к входной двери. Снаружи она без улыбки посмотрела на сад. Солнце скрылось в легкой дымке, и все вокруг заливал янтарный свет. Среди цветочных рядов на южном склоне холма сонно возились пчелы. Миссис Порот застыла в дверном проеме; ее волосы все еще оставались черными — седина лишь недавно прочертила их угольно-серыми полосами, ее черное платье доставало почти до полу. Женщина казалась единственным по-настоящему темным пятном в округе.

Ей нужно было поразмыслить о столь многом, о событиях столь мрачных, что разум поначалу отказался их касаться и по привычке обратился к повседневным заботам о земле, растениях и погоде. Наметанным глазом женщина окинула ряды цветов. Клумбы тянулись вниз по склону холма, мимо раскиданных тут и там розовых кустов и сиреней, до самого берега ручья. До сих пор, как и предвидела миссис Порот, стояла необычайно теплая погода, но теперь все указывало на то, что лето будет особенно суровым. Тюльпаны и гиацинты начинали увядать, и женщина знала, что уже скоро — слишком рано, может быть, уже на этой неделе — расцветет лаванда; в ближайшее время ее нужно будет собирать.

Кусты сирени тоже расцвели раньше времени, еще месяц назад, хотя должны были полностью распуститься только к сегодняшнему дню, первому мая, Бельтайну, священной, как считали некоторые, даты для тинне Белена — жертвенного огня древнего бога. Легенда обещала красоту на весь следующий год всякому, кто искупается в этот день в росе с сирени.

Обещание это было для миссис Порот пустым звуком. Годы ее красоты давно миновали, и она уже перестала по ним тосковать. Никто на свете больше ее не заботил, даже собственный сын, Сарр. Сирени тоже отцветали; скоро они завянут и побуреют.

Женщина вышла из дома и с мрачным видом зашагала между ровными рядами цветов под аккомпанемент жужжания цикад и пчел. Жизни растений, пусть и короткие, всегда интересовали ее куда больше, чем людские. Крокусы и подснежники давно отошли, нарциссы почти увяли, но пионы и качим только распускались. Другие цветы как раз достигли пика цветения: голубые и фиолетовые водосборы, листья которых могут придать смелости боязливому; нежные розовые левкои, проросшие из слез Девы Марии, — их лепестки можно использовать для прорицания; ландыши, которые, как говорили, родились из крови святого, бившегося с драконами в лесной чаще, — приготовленные должным образом, чашечки их цветков помогают при потере памяти.

Не то чтобы у миссис Порот были проблемы с памятью, или ей недоставало храбрости или сил прорицания. Она ничего не забывала, мало чего боялась и предвидела больше, чем хотела бы. Господь в своей жестокой мудрости выделил ее из прочих. Он показал ей тени будущего, измучил видениями грядущего мира. И проследил, чтобы ее счастье никогда не было долгим, какое бы добро ни выпало ей на долю.

Так было не всегда. Она родилась, как говорили в Братстве, «одаренной»: время от времени ей случалось сделать некое смутное предсказание, случайную счастливую догадку или прочесть потаенную мысль при взгляде на лицо человека; но это умели многие женщины в ее семье. До нее были и другие.

Троэты были людьми некрупными и больше интересовались учением, чем фермерством, что обособляло их от остальной общины. Но в каком-то смысле им досталась иная сила, чем фермерам. Как ни странно, этой силой, как правило, обладали женщины, и выражалась она не в противопоставлении себя природе, не в бесплодных попытках ею управлять, но в своеобразном повседневном союзе с ее законами. И в ответ природа вознаграждала их, женщины в семье Троэт — по меньшей мере, одна или две в каждом поколении — имели особенное чутье, как будто куда лучше фермеров понимали особенности важнейших процессов: дождей, грядущих ветров, циклов жизни растительности, сменяющихся времен года и фаз луны. Миссис Порот помнила, что ее бабушка по материнской линии, похороненная под фамилией Бакхолтер, но урожденная Троэт, умела читать погоду по петушиному крику или по углу солнечных лучей и между делом говорила о «неприметных знаках», на которые другие не обращали внимания. Она не могла объяснить свой дар. Когда ее спрашивали о нем, — как делала, будучи еще ребенком, внучка, — пожилая женщина лишь пожимала плечами и отвечала, что у нее просто «другой способ смотреть на мир».

Сама миссис Порот, как считалось, унаследовала некоторые способности от своей бабки; ребенком она смутно начала понимать, как заставить мир говорить с ней запахами и оттенками цветов, формой листьев или облаков. В ее талантах не было ничего особенного — до тринадцатого лета ее жизни, когда, подчиняясь необъяснимому порыву, она в день похорон бабки забралась по лестнице на чердак дома старой женщины и нашла Картинки.

Неумелые рисунки были выведены яркими карандашами и мелками на дешевой, пожелтевшей и хрупкой от старости бумаге — такие мог нацарапать девятилетний ребенок. Судя по всему, с тех пор прошло по меньшей мере полвека.

Распахнув глаза от изумления, девочка разглядывала одну картинку за другой и чувствовала, как внезапно сильнее забилось ее сердце. И хотя они были неумелыми, изображения выделялись на фоне растрескавшейся, пожелтевшей бумаги с ужасающей ясностью. Двадцать одна Картинка, каждая на отдельном листе — и все они внушили девочке невыразимый ужас, каждая по-своему. Было там белое, похожее на птицу создание с окровавленной грудкой, оно явно умирало. Был омут с черной водой, под поверхностью которой что-то таилось. Бледно-желтая книга, толстая и отчего-то отвратительная. Невысокий земляной холм странной формы, сатанински-красное солнце, холодная, гнетущая луна и круглый белый предмет на черном фоне, который девочка поначалу приняла за еще одно небесное тело, какую-то планету или луну, но в конце концов с содроганием осознала, что это громадный, круглый, лишенный век глаз.

Некоторые изображения были столь странными, что она не могла понять их смысла. Например, тонкая и черная вроде бы палка. Или существа, похожие на собак, но так дурно нарисованных, что нельзя было сказать наверняка. Или нечто одутловатое — то ли свернувшийся червь, то ли улыбающиеся губы. Еще на одном рисунке было что-то темное и бесформенное в окружении неопределенной мертвечины и гниющих листьев. Как будто ребенок пытался нарисовать существо, о котором слышал, но никогда не видел собственными глазами.

И каждая Картинка вызывала невероятные воспоминания. Еще более странным было изображение трех кругов, один в другом, с красной чертой поперек. Оно отчего-то казалось почти болезненно знакомым. Другие были еще хуже: ужасающая сцена, целиком нарисованная белым, другая — черным; уродливая форма, должно быть, роза, но отчего-то с зубами; и дерево, на котором сидит существо, глядит и манит к себе.

Девочка знала, что манит оно ее. Комната начала опрокидываться. Девочка начала соскальзывать, падать, мир завертелся вокруг нее, подтягивая все ближе к ужасной твари на дереве…

Несмотря на головокружение, у нее хватило сил спрятать чудовищные Картинки, сунуть их под стопку старых бумаг. Только потом, едва разбирая дорогу, почти в бреду она спустилась по лестнице.

Когда через несколько минут родственники отыскали лежащего без чувств ребенка на площадке второго этажа, все решили, что она упала. Девочку перенесли в бабушкину спальню и уложили на кровать покойницы. Кое-кто чувствовал себя неуютно, используя комнату столь недавно умершей женщины, и один из младших братьев вслух предположил, что его сестра могла упасть после того, как увидела на чердаке призрак бабки. Но члены Братства были в первую очередь людьми практичными и не придавали значения подобным опасениям. Они знали, что могут не бояться привидений.

Девочка пролежала весь день как заколдованная, от ее слабого дыхания едва колыхалось поднесенное к ноздрям гусиное перо. Лицо превратилось в неподвижную маску. Когда кто-то поднял ей веко, оказалось, что глаз закатился так далеко наверх, что виднеется только белок, как будто ребенок пытался заглянуть внутрь собственного черепа. Семья только что похоронила одну родственницу и теперь боялась за жизнь девочки. Ее родные много часов провели в молитвах, упрашивая Господа удовлетвориться старой благочестивой женщиной, которую Он только что призвал к себе, и пощадить никчемное дитя. Но если небеса услышали их мольбы, они не подали виду.

Беспамятство продлилось всю ночь до утра; в жаркий и безветренный день дом превратился в печку. Члены Братства собрались на первом этаже, вытирали пот со лбов и молились за душу девочки. Многие уже мысленно готовились к новым похоронам. Кое-кто гадал, не наказание ли это всего клана Троэтов за их своеволие.

И так продолжалось до вечера, когда девочка внезапно села в постели с широко распахнутыми глазами и напугала собравшихся вокруг постели людей криком: «Жжется, жжется!» Ее тут же объявили выздоровевшей, а внезапное пробуждение посчитали лишь завершением кошмара. Семья с облегчением обнаружила, что, несмотря на ее слова, жара у девочки нет.

Но она была уверена, что кошмар не был сном. Пока она лежала в бабкиной постели, ее преследовали видения, сцены убийства. Девушка, девочка вроде нее самой вот-вот погибнет где-то совсем рядом с Гилеадом. В видениях были свет, дерево и странный рисунок с кругами…

Путаные рассказы ребенка не отмели немедленно: зная, что Господь время от времени позволяет человеку заглянуть в будущее, Братство очень серьезно относилось к подобным предостережениям. Но в бессвязном лепете трудно было отыскать что-то определенное. Дерево? Всего в полумиле от дома растут тысячи деревьев. Девушка? Это может быть чья угодно сестра или дочь. Что же до рисунка, как вообще разобрать, о чем речь? Едва ли можно было что-то предпринять на основании столь неясного пророчества.

И в конце концов она сдалась. Может, правы ее семья и остальные. Может, все это действительно всего лишь кошмар, навеянный найденными Картинками — а их существование девочка старательно скрывала.

* * *

Через два дня группа охотников нашла в части леса под названием Закуток Маккини подвешенное на дереве полуобгоревшее тело девушки из соседней деревни.

Девочка чувствовала себя отчасти виноватой в ее гибели. Даже чужак не заслуживал столь чудовищной смерти. Ей было даровано видение, но она ему не вняла. Подобное никогда больше не случится.

Все это произошло в 1939 году. С тех пор миссис Порот много раз перебирала Картинки, изучала их перед сном, сидя в постели, пусть и без особой охоты. Ей уже не нужно было разглядывать все. Достаточно было пристально всмотреться в несколько выбранных наугад. И сны всегда приходили.

Она никогда никому не рассказывала о том, откуда проистекает ее знание. Община ни о чем не подозревала. Братство считало миссис Порот примером благочестия. После того, как первое ее предсказание оказалось истинным, члены общины стали относиться к ней с суеверным почтением — и не без легкого страха — и часто обращались за советом. Миссис Порот сомневалась, что они с пониманием отнеслись бы к Картинкам.

Она сама терпеть не могла отвратительные изображения, потому что знала, какие ужасные видения вдохновляли их создателя. Знала, что это за темное, бесформенное существо и на какие чудовищные деяния оно способно. Поняла смысл символа из трех кругов и его назначение. И узнала — и знала всегда, — кто создал все изображения. Уже в первых снах в доме бабки она видела Картинки в руках своего пропавшего предка, Авессалома Троэта.

Через много лет она смутно начала подозревать, какие наставления мог получить мальчик. И содрогалась при мысли о них. Потому что во всех снах, которые навевали Картинки, присутствовала мрачная уверенность, отравляющая каждую минуту ее жизни; видение будущего, которое, как она знала, будучи девочкой, женщиной и теперь — одинокой вдовой, невозможно изменить или предотвратить.

В то же время она знала, что должна попытаться. Разумеется, именно этого ожидал от нее Господь.

В последние годы миссис Порот реже обращалась к Картинкам — так человек откладывает, не прочитав, письма с дурными известиями. Она даже избегала их и предпочитала засунуть поглубже в большую Библию в кожаном переплете, что лежала на столике рядом с постелью, как будто надеялась их освятить. Ей не нужно было открывать Библию, она помнила каждое слово в книге так же хорошо, как нарисованные Авессаломом изображения.

И ныне чего ожидать мне, Господи? Надежда моя — на Тебя.

Спускаясь к ручью, миссис Порот нахмурилась; что-то в представшей перед ней картине ее тревожило. Тут и там по склону были разбросаны розовые кусты: поздние чайные, ранние дамасские, моховые. Они о чем-то ей напоминали.

Прошлой ночью, зная, что первого мая в их общине появится гость, чужак, — и с ужасом осознавая, что, точно в соответствии с пророчеством, вскоре наступит месяц двух полнолуний, — женщина поддалась любопытству и требованиям совести. Перед сном она раскрыла Библию, вытащила Картинки и наугад вытянула изображения луны, розы и змеи.

Во сне, как припомнила теперь миссис Порот, она оказалась прямо здесь, в саду, рядом с тем кустом моховых роз на полпути к ручью.

К ней начали смутно возвращаться образы из видения.

Она шла по склону, точно как теперь, только во сне стояла жаркая ночь, в небе светила луна. В призрачном свете один лист на кусте моховой розы, один-единственный листок, скрытый в непроглядной тени дамасской розы, выглядел иначе, чем остальные, но зоркие глаза женщины заметили его за несколько ярдов. Самый его кончик казался как будто белесым…

Нет, не только кончик. Приблизившись, она увидела, что весь лист обрамлен белым, и знакомый темно-зеленый окрас отступал, как от инея или невидимого ледяного пламени.

Миссис Порот провела пальцами по поверхности. Она тонко чувствовала растения, они говорили с ней сотней неприметных знаков, и у листка наверняка была какая-то тайна.

Но на этот раз прикосновение ничего ей не сообщило. Воздух вокруг пульсировал от жужжания невидимых пчел. Ухватившись за ветку розы, миссис Порот слегка потянула листок, но тут же почувствовала пронзительную боль, вскрикнула и отдернула руку. Из ладони прямо под большим пальцем торчал бледно-зеленый шип, неровно обломанный у основания. Женщина выдернула его. Шип выглядел зловеще: изогнутый, почти дюйм длиной. Как она могла его не заметить?

Жужжание становилось все громче и настойчивее. Когда миссис Порот поднесла пораненную руку к губам и почувствовала вкус соленой, теплой крови, на ветке что-то появилось.

В нескольких дюймах от ее лица шевельнулся бутон.

Женщина распахнула глаза. Почему она не заметила его прежде? Бутон был крупнее остальных, его поверхность казалась влажной и как бы пористой. Он висел на тонкой ветке, как кусок гнилого мяса.

Миссис Порот осторожно протянула к нему руку. От ее прикосновения бутон как будто сместился. Гневное жужжание насекомых гудело в ушах тревожным набатом, и тут в сердце жаркой, залитой лунным светом и пронизанной ароматом роз ночи ее охватил холод.

Она сорвала бутон с ветки, и он тяжело лег ей на ладонь. Женщина ощупала пронизанную темными жилками чашечку цветка. Лепестки разошлись один за другим, потом отпали, как шкурка пустого фрукта. Внутри лежало бледное, липкое существо, похожее на свернутый кусок кишки. Когда его коснулся свет луны, существо шевельнулось.

Теперь миссис Порот разглядела его как следует: жирный белый червь, толстый, как детский палец. Жирный белый червь, который у нее на глазах развернулся, поднял гладкую голову и посмотрел на нее. Жирный белый червь с человеческим лицом.

Скорчившись от отвращения, женщина бросила существо на землю. Она была уверена, что слышала вопль, когда раздавила его ботинком. Что человеческие легкие, человеческое горло, человеческий рот выплюнули в ее сторону слова какого-то темного, древнего языка, который она никогда прежде не слышала, — но пробудилась с уверенностью, что поняла их значение.

Сегодня днем она видела приехавшего с ее сыном гостя, полнотелого, розового и невинного. И она узнала черты его гладкого лица. Сон не лгал. Картинки были правдой. Впервые в жизни она ощутила такую усталость, что не смогла молиться.

Старик — Авессалом — все еще жил; это знание преследовало миссис Порот на протяжении всего ее безрадостного существования. Она знала, что однажды он начнет действовать, соберет актеров — мужчину, женщину, Дхола — и запустит процесс. Знала, что все начнется первого мая и завершится первого августа, в месяц двух полнолуний.

Но она всегда думала, что у нее есть еще по крайней мере десять лет. Что времени на подготовку будет больше. Она не подозревала, что все начнется так скоро. В этом году. В этом мае.

Этим летом.

* * *

Его путешествие завершается на юге, где небоскребы отражают закатное солнце и отбрасывают громадные тени поперек проспекта. Беспечная воскресная толпа заполняет тротуары, течет мимо уличных торговцев и выплескивается из магазинов, чтобы присоединиться к общей массе, которая сливается, распадается и вновь сливается, как живой поток.

Среди него незамеченным идет Старик.

Навстречу ему бредет хромой полуголый мальчишка с бледной головой, раздутой, как перезрелый фрукт; в руках у него засаленный конверт. Слепой трубач в дверном проеме заброшенного здания пытается передудеть шум автомобилей. Кто-то ссутулился над таксофоном — яростно двигаются губы. На углу изможденная женщина размахивает грифельной доской со множеством имен и призывает планету спасаться. Человечество было осуждено, кричит она, и сочтено недостойным.

Старик знает, что она права. Он сам — один из судей. Он поворачивается спиной к женщине и оказывается нос к носу с собственным отражением в витрине: низенький полный человечек с зонтом в руках; синий саржевый костюм, брючки с мешковатыми коленями; широкое ангельское личико в нимбе тонких белых волос.

Отражение неприметного старичка.

Когда-то у него было что-то общее с толпой, что течет теперь мимо него по тротуару. Когда-то, больше века назад, он был одним из них — частью заполонившего планету мерзкого стада. Теперь осталась лишь видимость: органы, кости, плоть. Он был начисто отмыт от человечности; он не ощущает и тени родства с этими отвратительными, обреченными созданиями — лишь ледяную, неусыпную ненависть. Старик идет по проспекту, и люди расступаются перед ним, как кукурузные стебли.

Сигнал светофора меняется с красного на зеленый, и толпа подается вперед. Автобус с ворчанием отъезжает от обочины. Скрежещут тормоза, сигналит такси. Темные кошачьи тени прячутся под припаркованной машиной, потом бросаются в проулок. Из соседнего квартала несутся детские крики, в другой части города воют сирены. Солнце клонится к далеким холмам Джерси, к фабрикам, свалкам и нефтеочистительным заводам. Старик вновь поворачивает на запад. Внезапно земля озаряется красным, заводы вспыхивают, как раскаленные, холмы охватывает пламя. Река сияет огнем.

Добрые глаза Старика моргают, он улыбается. Грядут великие события; все, что он видит теперь, никогда уже не будет прежним. Толпа, автомобили, ненавистные мордочки детей — скоро, после Вул, они уже не будут его донимать.

Но сначала требуется еще кое-какая подготовка. Осталось не так много времени, и у него не будет другой возможности. Пройдет еще пятьсот лет, прежде чем все знаки вновь сложатся как надо. Нужно действовать быстро.

Он уже отыскал мужчину, какого-то малозначительного преподавателя без семьи и будущего. В городе живут сотни таких же, как он: молодых, полных надежд и как один обреченных. Но именно этот родился в нужный день и (хотя глупый мальчишка этого не осознает) интересуется как раз нужными предметами. Сейчас он болтается по ферме и наверняка пытается убедить себя в том, что ему там нравится. Он кажется крайне внушаемым. Вполне сойдет.

Но теперь Старику предстоит куда более важное дело, с которым нужно покончить до летнего солнцестояния.

Нужно отыскать женщину.

Не какую угодно. Она должна быть верного возраста. И происхождения. И иметь правильный цвет волос.

И, разумеется, она должна обладать этим древним, высмеянным нынче качеством…

* * *

— Как тут у вас замечательно, — сказал Фрайерс, пробираясь следом за Поротом через подлесок; его восхищение было лишь отчасти неискренним.

Ферма выглядела лучше, чем на фотографии, определенно зеленее, но требовалось еще много работы, чтобы привести ее в порядок. Это было очевидно даже для Фрайерса, в последний раз видевшего ферму в фильме «Дни жатвы», в котором Ричард Гир втыкает отвертку в Сэма Шепарда. Пороты уже расчистили поле неправильной формы, почти в два раза больше футбольного — оно простиралось на запад от лужайки позади дома, мимо амбара и до извилистого ручейка у южного края их земель, — но им еще предстояло разобраться с территорией во много раз большей, включая неухоженный участок на другом берегу ручья, который, по словам Сарра, они «оставили на следующий год».

Земли были куда обширнее, чем казалось с дороги, в общей сложности почти пятьдесят акров, хотя большую часть покрывал лес или заросли сорняков, такие высокие и плотные, что сквозь них невозможно было пробиться. Но Пороты переехали сюда только прошлой осенью, напомнил себе Фрайерс, а до этого земля семь или восемь лет лежала заброшенной. Наверное, поэтому молодая пара смогла позволить себе покупку.

Теперь, когда они перекусили и оказались вдвоем на зеленом, залитом солнцем просторе, ему хотелось расспросить Порота, во сколько им обошелся участок. Но до этого Сарр почти весь день — по крайней мере, с тех пор, как они проехали дом его матери, — находился в странном расположении духа и отвечал на вежливые расспросы Фрайерса с мрачной рассеянностью. Вот там — дом брата Лукаса Флиндерса, говорил он, слегка кивая в сторону опрятного фермерского двора, когда они проезжали мимо. А этот принадлежит Райдам. А вон там живет брат Мэтт Гейзель… К другим разговорам он, судя по всему, не был расположен. Потом, пока они на головокружительной скорости преодолевали последние три мили неровной грунтовки, что вилась среди деревьев и кустарника, Порот вообще почти перестал разговаривать, стараясь не дать старому автомобилю улететь в канаву. Фрайерсу начало казаться, что дорога брыкается и извивается под колесами машины, как дикое животное, и временами едва не складывается пополам. Он покрепче вцепился в ручку двери и в надежде, что водитель сбавит скорость, вслух заметил, что она будто пытается их скинуть. Ради чего он так гонит? Порот ответил только, что такая дорога не предназначена для езды, и даже не оглянулся на Фрайерса.

Джереми узнал дом с фотографии, как только он показался впереди: приземистое, крытое шифером строение, почти одинаковое в ширину и в высоту. Довольно старое на вид здание стояло у самой дороги, как будто ему не терпелось приветствовать странников, которые сумели забраться в такую глушь. Розовые кусты у стены теперь зазеленели, на них тут и там показались темно-красные бутоны.

Когда автомобиль подъехал поближе, на крыльцо вышла Дебора, жена Порота. У ее ног, как пара детишек, устроились две кошки. Даже с такого расстояния Фрайерс заметил, что и женщина выглядит практически так же, как на фотографии, в черном домотканом платье, которое закрывает ее тело от шеи до лодыжек. Дебора весело махнула им рукой, когда Порот вывернул руль, подогнал машину к боковой стене дома и резко остановился на пустом участке лужайки.

В первую очередь Фрайерса поразила тишина; он заметил ее, как только Порот заглушил двигатель. Когда Джереми с облегчением выбрался на твердую землю, ему показалось, что весь мир вдруг замер. Оказавшись в одиночестве в центре Гилеада, он испытал подобное ощущение неподвижности, но там она не казалась такой необъятной. В городке тишина была хрупкой, ее в любой момент должен был нарушить какой-то неизбежный шум: автомобиль, трактор или ворвавшиеся извне человеческие голоса. Здесь же, несмотря на тихое жужжание насекомых, пение птиц и шорох ветра в кронах деревьев, она была важнейшей и неизменной частью жизни.

Дебора немедленно спустилась с крыльца и пошла им навстречу. Она была симпатичной женщиной — куда симпатичнее, чем показалось сначала Фрайерсу, — с выдающимися скулами и большими темными глазами под тяжелым, неженственным лбом. Чувственные, полные губы широкого рта не очень подходили пуританскому образу. Немного косметики, подходящая одежда — и на нее можно было бы засмотреться. Черные волосы наверняка оказались бы густыми и длинными, но Дебора зачесывала их назад и стягивала на затылке в столь сложный и плотный узел, что процесс казался почти болезненным. Фрайерс попытался представить, как бы она выглядела с распущенными волосами.

— Надеюсь, вам не пришлось ждать слишком долго, — сказала женщина после того, как Сарр ее представил. — Служба у Райдов всегда выходит длинной, чтобы брат Амос успел выговориться. Я боялась, что вы не утерпите и пешком отправитесь обратно в Нью-Йорк.

Фрайерс изо всех сил постарался выглядеть дружелюбно, отчасти потому, что видел, с каким хмурым видом смотрит на жену Порот. Вероятно, ему не понравилось, как непочтительно она говорит о соседях.

— Я вовсе не собирался идти домой. По правде сказать, я немного вздремнул.

— Я нашел его на кладбище, — сказал Порот. — Под тем большим камнем Троэтов.

Дебора рассмеялась.

— Отличный выбор! Это дальние родственники Сарра.

— Да, — откликнулся Фрайерс. — Как я понимаю, тут практически все друг другу родня.

— Угадай, где оказалось твое объявление? — сказал Порот. — То, что я повесил во Флемингтоне?

— Где? — Дебора посмотрела на Фрайерса.

— Я нашел его на доске объявлений в Нью-Йорке.

Это, судя по всему, ее удивило. Женщина перевела взгляд с гостя на мужа, как будто подозревала, что мужчины что-то от нее скрывают.

— Как оно туда попало?

— Этого мы не знаем, — мрачно ответил Порот. — Наверное, какой-то шутник.

— Или какой-то добрый самаритянин, — сказала Дебора. Она задумалась, потом кивнула. — Ну, разумеется, так и есть. Видите, как здорово все сложилось. Должно быть, это знак свыше. — Распахнув глаза, она повернулась к Фрайерсу: — Как и ваше имя — от Иеремии. Я уверена, что это тоже знак, — она широко улыбнулась. — Может, вы тоже окажетесь пророком.

Фрайерс нервно рассмеялся.

— Уверен, что он мне не родня. С другой стороны, откуда мне знать?

— Я уверена, — откликнулась женщина, — вам суждено было к нам приехать. Вы наверняка придетесь здесь как раз ко двору. — Взяв на руки одну из кошек, она пошла к дому. — А теперь пойдемте уже. У меня готов обед, а потом Сарр покажет вам округу. Вы оба наверняка проголодались. У нас есть ветчина и сыр, свежая зелень одуванчиков… — Дебора оглянулась на Фрайерса и добавила: — Не из нашего сада, мы пока ничего не собирали, но Гейзели прислали ревеневый пирог. Они живут дальше по дороге. — Повернувшись к Сарру, она сказала: — Брат Мэтт хотел зайти попозже. Думаю, ему любопытно поглядеть на нашего гостя.

— Прямо то, что доктор прописал, — сказал Фрайерс, следуя за ней. По дороге он мельком заметил за домом флигель, в котором собирался поселиться. Тот выглядел куда менее привлекательным, чем основное здание. Может, Пороты не хотели показывать ему помещение, пока он немного не разомлеет? Ну и ладно. Обед не помешает. Фрайерс поднялся по ступеням крыльца следом за Деборой, тайком поглядывая на ее бедра, упрятанные под черное платье. Подол покачивался в каком-то дюйме от пола — удивительно, что он не собирал на себя всю пыль.

Оставшийся на лужайке Порот вздохнул. Судя по всему, тема объявления была закрыта.

— Я оставлю машину снаружи, — крикнул он им вслед. — Нам надо будет выехать в пять, чтобы успеть к автобусу.

Дебора придержала сетчатую дверь, чтобы Фрайерс мог пройти, и мимо ее ног внутрь прошмыгнули две кошки, и сразу за ними — еще одна, которой он раньше не видел. Фрайерс забеспокоился; он не думал, что животных окажется так много.

Внутри дома было темно и тесно, в воздухе витал явный кошачий запах. В носу у Фрайерса подозрительно защипало. Он услышал шаги Порота на крыльце за дверью. Скрипнули старые доски.

— В задней части дома светлее, — сказала Дебора, показывая дорогу. Они миновали небольшую прихожую и комнату, которая явно служила гостиной: внутри, лицом к небольшому камину стояли кресло-качалка и низкий, довольно потертый диван. Дальше была кухня; солнечный свет лился в окна и сквозь сетчатую дверь в задней части дома.

Фрайерс не сразу понял, чего не хватает. Он напрасно оглядывался в поисках ламп, выключателей или телевизора. На каминной полке в гостиной стояла небольшая керосиновая лампа. Войдя в кухню, Фрайерс увидел еще одну на полке рядом с дверью. Он откашлялся.

— Мне казалось, что в объявлении упоминалось электричество.

— Во флигеле есть электричество, — сказал Порот, пригибаясь, чтобы войти в кухню. — Я сам сделал проводку всего пару месяцев назад. Но в нашем доме… — Он пожал плечами. — Мы предпочитаем держаться на некотором расстоянии от современного мира. Здесь, как видите, мы не зависим от города и тамошнего образа жизни.

Фрайерс не в первый раз уловил в тоне фермера намек на неодобрение. На другом конце кухни он заметил огромную чугунную дровяную печь, а рядом с ней — небольшую чистенькую плиту. Он повернулся к Деборе, которая возилась у раковины; у ее ног крутились кошки.

— Плита, как я понимаю, работает на газе?

— Все верно, — ответил Сарр. — Мы купили подержанную у человека в Трентоне.

— Дорогой, — бросила Дебора через плечо, — покажи Джереми баллоны за домом.

Посмотрев на тарелку с ветчиной, которую она поставила на кухонный стол, Фрайерс понял, насколько проголодался.

— Вот, поглядите. — Порот толкнул сетчатую дверь и провел Фрайерса на заднее крыльцо. На пыльных ступенях разлеглись еще два кота. — Каждого хватает примерно на месяц, — сказал Порот, указывая не на них, а на два похожих на миниатюрные космические кораблики серебристых баллона, установленных у задней стены дома в окружении розовых кустов и сорной травы. — Обычный пропан. Он греет нам воду и готовит еду. — Перекинув одну длинную ногу через перила, он оперся спиной о потемневший столб крыльца и сложил руки на груди.

— Я не понимаю, — сказал Фрайерс. — Вы говорили, что хотите отделиться от современного мира, но газ ничуть не древнее электричества. И, кажется, почти такой же дорогой.

Он подумал было, что обидел Порота, но эти слова фермера скорее позабавили.

— Знаю, звучит не слишком логично, — сказал он. — Я и не притворяюсь, что тут есть какая-то логика. Наши решения были по большей части… символическими. Это знаки нашей веры. — Он иронично скривил губы. — Вы понимаете, о чем я?

Фрайерс пожал плечами.

— Наверное.

— Поймите правильно, — продолжил Порот, — мы с Деборой — не какие-то фанатики. В доме есть водопровод. Я вожу автомобиль. Когда кто-то заболевает, мы обращаемся к врачу. Кое-кто в Братстве ограничивает себя еще строже. Кое-кто считает слишком строгими нас. В нашей общине не все живут на один манер. Вы не поверите, насколько непредвзятым может быть Братство.

Фрайерсу действительно трудновато было в это поверить: он еще не забыл, как смотрели на него люди в городке. Но все же вежливо ответил:

— Полагаю, вы куда терпимее, чем я думал. Я-то решил, что у вас тут что-то вроде поселения амишей, только в стиле Нью-Джерси.

Порот скривился.

— Мы зовем их «черношляпниками». По мне они — всего лишь развлечение для туристов.

— Полагаю, я судил по внешнему виду. В смысле, вы одеваетесь практически одинаково — не считая шляп.

— У нас действительно есть кое-что общее. Кое-какие традиции, привычки — все в таком роде. — Порот показал на свои брюки: — Поглядите, например. В них нет карманов. Карманы приводят к корысти. Как только у человека появляются карманы, ему хочется в них что-нибудь положить. «Корыстолюбивый расстроит дом свой», — фермер улыбнулся. — Все это — символы, понимаете?

— И правда! То-то мне показалось, что эти брюки выглядят странно. — Фрайерсу не терпелось рассказать об этом знакомым в Нью-Йорке.

— С бородой то же самое. Понимаете? Братья сбривают усы, потому что усы носили военные, — по крайней мере, в Европе, — а мы отказались уходить с ферм. — Порот внезапно перекинул ногу обратно и встал прямо. Он был почти на голову выше Фрайерса. — Электричество — тоже символ. В моем автомобиле есть аккумулятор; радио работает на батарейках. Нам нравится слушать библейские чтения. Но мы с Деборой не стремимся экономить силы и жить в роскоши. У нас нет никакого желания затягивать весь дом проводами. По мне, электрический провод — это золотая цепь, что приковывает человека к городу, который есть оплот греха. Мигни город — мигнули бы и мы. Погасни город — погасли бы и мы. Нам неплохо живется и без этой связи.

Он пошел обратно внутрь. Фрайерс на секунду задержался на крыльце, разглядывая земли позади дома, подсобные строения, фруктовый сад и поля, но вспоминая при этом чудовищную электростанцию в Астории и как она освещала ночное небо, будто океанский лайнер.

Наконец пейзаж привлек его внимание. Поля спускались от дома пологим склоном, и там, где они заканчивались, виднелся отдаленный отблеск воды. Участок был куда обширнее, чем думал Фрайерс, хотя точные границы определить было трудно: они постепенно растворялись среди леса, который служил задником для всей картины. Таящиеся под деревьями черные тени не казались привлекательными даже в разгар жаркого дня. Фрайерс внезапно осознал, как далеко оказался от города, и ощутил легкую дрожь волнения. Вот она, настоящая жизнь.

* * *

Они втроем поели на кухне, рассевшись на тяжелых стульях с высокими спинками вокруг старинного деревянного стола, который сделал какой-то давно умерший родственник Порота. Как оказалось, в доме не было столовой. Здание было слишком маленьким: три комнаты на первом этаже, две — на втором. Местами между грубыми досками пола было такое расстояние, что можно было разглядеть пространство под домом. Дебора с улыбкой заметила, что, когда она подметает пол, крошки падают через трещины в погреб, где их едят мыши.

— А их в свою очередь едят кошки, — добавил Сарр, как будто напоминая. — Все по воле Божьей.

Пока Порот читал молитву, под столом беспокойно сновали кошки, а Фрайерс изучал обоих супругов. Если не считать разницы в росте — даже сидя Сарр возвышался над гостем и женой — и того, что Дебора была пышногрудой и широкобедрой, а ее супруг — высоким и довольно сухощавым, оба они казались во многом похожими, как будто сошли с выцветшего фотоснимка какого-то предыдущего поколения. Несмотря на темные волосы, супруги могли похвастаться удивительно светлой и гладкой кожей, хотя им наверняка приходилось проводить много времени на открытом воздухе. Фрайерс уже понял, что Дебора дружелюбнее мужа, но сидя вот так, с опущенными глазами, и прислушиваясь к молитве, в которой Сарр благодарил Господа за щедрость и посланного им гостя, она исполнялась таким же сдержанным достоинством, как и муж. Они казались практически братом и сестрой: двое выращенных в глуши детей с серьезными лицами; оба — накоротке с Богом.

К концу молитвы внимание Фрайерса было полностью поглощено неодолимым желанием чихнуть.

— Ничего страшного, — пояснил он с некоторым смущением, когда хозяева дома наконец подняли головы. — Просто у меня аллергия на некоторые вещи; в основном — на кошек.

Он стиснул зубы и криво улыбнулся, когда два явно молодых зверька, один полосатый как тигр, другой — угольно-серый, подобрались ближе и стали тереться о его ноги. Фрайерс в равной мере злился и на животных, и на себя. Он бы с радостью наклонился и погладил их, почесал бы мягкую шерсть за ушами, но при каждом вздохе его нос закладывало все сильнее, как будто где-то в его теле заработал неподвластный ему механизм. У Фрайерса уже защипало уголки глаз.

Сарр молча наблюдал за ним. Вероятно, подобная неприятность казалась ему слабостью или знаком божественного неодобрения. Дебора проявила больше сочувствия.

— Мне кажется, это добрый знак, — объявила она, заглядывая под стол, где две кошки все еще деловито терлись о штанины Фрайерса в надежде оставить на незнакомце свой знак. — В смысле, то, как они к вам отнеслись. Значит, вам здесь рады. Думаю, нам всем недоставало компании.

Сарр нахмурился. Его, судя по всему, раздражала подобная болтовня.

— Я могу выгнать их за дверь.

Этого Фрайерсу хотелось больше всего, но он не собирался устраивать представление. Животные были для Поротов почти как дети. За лето он наверняка что-нибудь придумает.

— Нет-нет, все в порядке, — легкомысленно ответил он и выдумал некое дикое объяснение (хотя как знать, может, в нем и была доля правды) о том, как аллергию можно одолеть, только если почаще общаться с животными, которые ее вызывают.

— Моему организму всего лишь нужно выработать правильные антитела, — сказал он и мысленно поклялся, что запишется к приличному аллергологу, как только вернется в город.

Дебора явно успокоилась.

— Главное, не забывайте, — сказала она, — если летом у вас начнутся подобные неприятности, в аптечке всегда есть антигистамин.

Она говорила так, будто Фрайерс уже решил остаться у них на лето. Возможно, так оно и было. Ему начинало казаться, что он с ними давно знаком. Фрайерс послушно отправился в ванную комнату за таблетками, радуясь, что Дебора не предложила ему какое-нибудь одобренное Братством средство вроде трав, грязи или еще какого безумного народного лекарства.

Ванная оказалась небольшой тесной комнаткой рядом с кухней. Крошечное занавешенное окошко смотрело на розовые кусты у боковой стены. В углу стоял большой металлический бойлер, соединенный, судя по всему, с баллонами за домом. Рядом находилась простая раковина с отдельными кранами для горячей и холодной воды. Фрайерс удивился, что никто не догадался сделать один кран, ведь для этого требовался простейший соединитель. Главное место в помещении занимала громадная старинная ванна на четырех когтистых лапах. В ней могли поместиться два человека, но потребовалось бы много часов, чтобы наполнить ее водой. Если он решит провести здесь лето, душ ему явно не светит. Фрайерс заверил себя, что в ванне легче расслабиться: какое-нибудь классическое произведение, негромкая музыка по радио — можно неплохо провести время.

Содержимое аптечки было показательным: пыльные полиэтиленовые пакетики с корешками, цветные порошки, плавающее в коричневых баночках без этикеток неопределимое нечто и тут же — нужное ему брендированное антигистаминное средство, несколько рецептурных успокоительных, препаратов от головной боли и тошноты, а на верхней полке, в самом углу — полупустая пачка средства для вагинального спринцевания с ароматом клубники. Брак Поротов, судя по всему, был несколько необычным.

К тому времени, когда Фрайерс вернулся на кухню, Дебора уже поставила рядом с ветчиной тарелку с сыром и деловито нарезала краюху плотного ржаного хлеба, какой в городе продавался в немецких пекарнях; Джереми он всегда казался слишком дорогим. Женщина орудовала ножом размером с половину меча, а Сарр бесстрастно наблюдал за ней, как король на троне.

— Все это выглядит очень аппетитно, — сказал Фрайерс, садясь напротив Порота. Налил себе молока из большого керамического кувшина и запил таблетку.

— Это молоко, между прочим, только из-под коровы, — сказала Дебора. — Прямиком с молочной фермы дяди Сарра.

— А, я помню. Мы проехали ее по дороге. — Фрайерс проглотил большой кусок хлеба с сыром. — Готов поспорить, хлеб вы печете сами.

Дебора кивнула с довольным видом.

— Мы не покупаем хлеб с тех пор, как уехали из Трентона. Теперь я пеку его сама.

— В этой печи? — Фрайерс кивнул на громадную черную печь рядом с газовой плиткой, уже представляя себе сценки с какой-нибудь сентиментальной картины или открытки, изображающей сельскую жизнь. — На вид ей под сотню лет.

— Так и есть, — ответила Дебора. — Она такая же старая, как дом. Но с ней трудновато управляться. Мы топим ее только зимой, для отопления и… в ритуальных целях.

— Здесь сильно холодает зимой?

— Чердак надо отремонтировать, — сказал Сарр, явно наслаждаясь перспективой. — Я собираюсь положить новую теплоизоляцию этой осенью.

— Зимой здесь еще как холодает! — воскликнула Дебора. — Слышали когда-нибудь выражение «ночь трех собак», когда нужно засунуть в постель трех собак, чтобы согреться? Так вот, в этом январе нам с Сарром довелось пережить пару ночей шести кошек!

Фрайерс содрогнулся, но не при мысли о холоде. Глаза у него по-прежнему были красными, и он все еще хлюпал носом.

— Жуть, — заметил он. — Я бы, наверное, вовсе не выжил! Хотя на такой ферме от шести кошек должна быть какая-то польза.

— Семи, — сказала Дебора. — Вы, наверное, еще не видели Бваду. Это его питомец, — она кивнула на Сарра.

— И где он? — спросил Фрайерс.

— Она, — поправил Сарр. — Бвада предпочитает проводить день на улице. Иногда и ночь тоже. Она куда смелее остальных. Я ее завел еще котенком.

— Толстая и ужасно злобная кошка, — добавила Дебора. — Поэтому она всегда спит одна. Остальные куда приятнее… — И до самого десерта она подробно рассказывала ему об остальных шести кошках и даже об их происхождении. Их звали Хаббакук, Товия, Азарий… Имена происходили прямиком из каких-то полузабытых частей Библии и немедленно вылетели у Фрайерса из головы. Он полностью погрузился в мысли о Деборе. Воображал, как приятно было бы зимней ночью завалиться вместе с ней в громадную перьевую постель, какая наверняка стоит у них на втором этаже, задрать ее фланелевую ночную рубашку выше талии и грудей и почувствовать, как тепло ее тела разгоняет холод и мрак снаружи.

На десерт Дебора выставила на стол красный ревеневый пирог и кружевное печенье из патоки вроде того, что продается на городских ярмарках. Выпив вторую чашку кофе, Фрайерс начал опасаться, что, если и остальные обеды будут такими же плотными, ему вряд ли удастся сбросить вес. Впрочем, он все равно останется доволен.

Как только с кофе было покончено, Порот вытер губы, оттолкнулся от стола и предложил Фрайерсу прогуляться по округе.

— Надо вам посмотреть то, ради чего вы приехали, — сказал он, вставая и потягиваясь так, что пальцы его рук согнулись под самым потолком.

— Мой сад видно отсюда, — заметила Дебора, показывая через окно на небольшой огороженный участок бурой земли рядом с домом, — он пока выглядит невзрачно, но летом там вырастут тыквы, помидоры, горох, огурцы, морковь… Могу точно сказать, что питаться мы будем отлично.

Пороты явно старались представить ферму в наилучшем свете. Должно быть, эти девяносто долларов в неделю были им очень нужны.

— В этом году мы очень уж поздно начали, — сказал Сарр, когда они с Фрайерсом спустились по ступеням заднего крыльца. Дебора решила остаться на кухне. Следом за мужчинами, как раз перед тем, как захлопнулась сетчатая дверь, наружу прошмыгнула пара кошек. — Еды, наверное, едва хватит на нас троих. Но к следующему году мы надеемся вырастить и кое-что на продажу.

Это предсказание показалось Фрайерсу слишком оптимистичным. Огород не выглядел таким уж пышным, пусть в одном месте и показались небольшие ростки моркови, а над молодыми помидорами стояли полные надежд ряды свежевыструганных колышков. В то же время почва на лужайке по соседству казалась поразительно плотной, как будто эти земли на самом деле предназначались для жилой застройки, что уже захватила значительную часть округа.

Сбоку, на другой стороне открытого пространства виднелись заросшие сорняками останки деревянного сортира; двери заслоняла трава. Фрайерс сморщил нос, когда они подошли ближе, но вокруг пахло только сырой землей и соснами.

— Можете им пользоваться, если захотите, — выдал Порот редкую шутку. — Насколько я знаю, он в полном порядке.

— Замечательно! — Фрайерс заглянул внутрь через щель между досками. В скамье зияло два отверстия, для высшей деревенской сплоченности. Все в духе настоящих первопоселенцев! Фрайерс порадовался, что на ферме есть современная канализация.

Ниже по склону стояла задней стеной к лесу похожая на казарму постройка, которую он собирался снять на лето. Именно ее он заметил с переднего крыльца. Фрайерс немедленно узнал здание с фотографии.

— Мне чудится, — спросил он, — или раньше это был курятник?

— Так и есть, — ответил Порот. — Но мы его никогда не использовали. Мы держим куриц в амбаре.

В лучах весеннего солнца здание выглядело несколько более жизнерадостно, чем в ту пору, когда была сделана фотография, хотя теперь плющ покрывал стены еще плотнее и заползал по краям окон, сужая обзор со всех сторон.

— Я еще не закончил ремонт, — сказал Порот, окидывая постройку критическим взглядом. — Нужно будет еще установить сетки. Но нам все равно стоит заглянуть внутрь.

Внутри оказалось неожиданно темно — плющ заслонял почти весь свет.

— Я подрежу его перед тем, как вы приедете. — Порот щелкнул новеньким выключателем на стене, и под потолком зажегся свет. — Если срезать ветки сейчас, к лету они отрастут снова.

Комната выглядела совершенно непривлекательной. В воображении Фрайерса она в лучшем случае могла стать монашеской кельей; помещение было лишено всякой романтики, но вполне подходило для умственных трудов, которым он надеялся себя посвятить. В комнате стояли только крепкая кровать (он прикинул, что уместиться на ней сможет только один человек), комод и устрашающего вида старый деревянный шкаф, установленный, как надзиратель, в углу. Пол покрывал голубой линолеум со слегка неровным швом посередине. Чулан, судя по всему, был только один.

— Чуть позже этой весной я установлю тут несколько книжных полок, — пообещал Порот, оглядывая голые, покрытые гипсокартоном стены, — и мы можем перенести сюда стол, чтобы вы могли за ним работать. — Казалось, он был рад уйти.

Другая половина здания, с отдельным входом, служила кладовкой. На бетонном полу в беспорядке валялись дрова, потрепанного вида мебель и пыльные чемоданы. В воздухе витал запах плесени. Ряд пустых банок на подоконнике переднего окна собирал пыль и дохлых мух.

— Дебора хочет отремонтировать и эту половину, — сказал Порот, — раз уж мы провели электричество. Хочет и тут тоже сделать гостевую комнату.

Фрайерс разглядывал стопку старых книг с поблекшими и покоробленными обложками. «Законы приношений». «След Господа». «Божий промысел и Евангелие». Религиозные тексты.

— И что вы об этом думаете?

Его собеседник заколебался.

— Хочу сначала посмотреть, как пройдет это лето.

Он развернулся и собрался было уйти, но Фрайерс протолкался мимо мебели к двери в дальней стене.

— Куда она ведет? В чулан?

— Откройте и посмотрите.

Фрайерс распахнул дверь и улыбнулся. Перед ним была соседняя — его — комната. Тут же он с удивлением понял, что мысленно уже в ней поселился. Знакомый линолеум и узкая кровать казались почти родными.

Когда они оказались снаружи, Порот неуверенно взглянул на него.

— Ну так что, — спросил он наконец, — решитесь снять у нас комнату?

— Да, определенно, — ответил Фрайерс, хотя до этого мгновения не был так уж уверен. — Кажется, это как раз то, что мне нужно.

Порот кивнул.

— Прекрасно, — фермер казался искренним, но не улыбнулся, и на его лице читалась как будто неуверенность. Фрайерс был немного разочарован. — И когда же вы планируете приехать?

— Вероятно, как только закончится последнее занятие. Я веду вечерний курс по пятницам, и он не закончится до двадцать четвертого июня. Надеюсь приехать сюда в те же выходные.

— Хорошо. Постараемся все подготовить к вашему приезду. — Вместо того, чтобы вернуться к дому, Порот зашагал к полю, явно ожидая, что Фрайерс пойдет за ним. — К тому времени, как вы приедете, я расчищу это поле до самого ручья. — Он махнул рукой в сторону далеких деревьев. — Здесь все будет выглядеть как положено.

Ряд пней на западе показывал место, где Порот начал вырубать ряд наступающих сосен. Земля прямо перед ними была голой, но тут и там лежали груды пепла от сожженного кустарника и травы. На поле как будто недавно прогремела битва.

— Разумеется, тут еще работать и работать, — сказал Порот, оглядываясь с явным удовлетворением. — Так случается, когда земля долго остается без присмотра. Мы с Деборой уже отстаем в своих трудах. Почти все братья закончили сев неделю назад. Под последней полной луной.

Фрайерс сообразил, что последнее замечание сделано специально для него.

— Очень колоритно. И что вы обычно выращиваете?

— Хлеб. Земля для того и создана. «Даст тебе Бог от росы небесной и от тука земли, и множество хлеба и вина». Разумеется, старый Исаак имел в виду вовсе не индейскую кукурузу, которую собираюсь сажать я.

— А. Ну что же… — к чему вообще он все это рассказывает? — Вам разрешается пить вино?

— В меру. А вы любите выпить?

Фрайерс похлопал себя по животу.

— Как я уже сказал, еда — это моя слабость.

Порот улыбнулся, пусть и коротко, затем его лицо вновь приобрело обычное озабоченное выражение, и он пошел дальше.

Прямо перед ними высился громадный обветшалый амбар, рядом с ним, почти касаясь нависшей кровли, стояла почерневшая от старости ветла с корой, похожей на чешую динозавра. Казалось, будто дерево и здание выросли вместе. За ним простиралась все еще не очищенная земля, заросшая теми же худосочными сорняками и невзрачными деревцами, какие Фрайерс видел на заброшенных участках в Нью-Йорке.

В дождливую погоду Порот загонял автомобиль в амбар. Над разбросанным по полу старым сеном кружили мухи, хотя здесь явно уже много лет не держали скотину. У стены лежала коллекция ржавых сельскохозяйственных орудий, а в тени в задней части помещения стояла допотопная сенокосилка, которую Порот собирался починить. Все они показались Фрайерсу музейными экспонатами. Трудно было представить, что кто-то в действительности может ими пользоваться.

В левой части амбара, на чердачной платформе на высоте примерно в рост Фрайерса, Порот соорудил курятник. Внутрь можно было попасть по простой лестнице, через откидную дверь в полу настила. Внутри сидели только четыре недавно купленные упитанные несушки и воинственного вида черный петух, который поглядел на Фрайерса осуждающе, как будто знал, что при иных обстоятельствах жил бы в помещении, которое собирался занять гость.

— Они все с фермы Вернера Клаппа в Гилеаде, — пояснил Порот. Он прогнал кошку, которая принялась было точить когти о лестницу. — Пока курицы не несутся как следует, но к лету у нас должно появиться достаточно яиц.

К лету. К лету. Постоянная присказка Поротов. В их оптимизме было что-то трогательное, как будто они, как самоотверженные дети, могли превратить эту землю в свой личный рай. И Фрайерс почти поверил, что им это удастся. Разумеется, он не умел ни ремонтировать дома, ни боронить землю и не знал того колдовства, что заставляет почву производить на свет скрытые в ее недрах плоды. Но Пороты, пусть им и недоставало опыта, были земледельцами, они родились в деревне. И они определенно не были ленивыми. Как знать, на что они способны?

Рядом с амбаром стояла небольшая коптильня с серой крышей; кустарник и ползучие растения скрывали стены, дверь повисла в полуоткрытом положении.

— Не советую туда соваться, — предостерег Порот, обходя ее стороной.

— Почему?

— Осы. — Фермер кивнул на нескольких черных насекомых, кружащих как стражи возле дверей. — У них там улей, под самой крышей. Я сниму его, как только дойдут руки.

Фрайерс заглянул внутрь, когда они проходили мимо. Под потолком, как и на крыльце кооперативного магазина, висел ряд устрашающих на вид железных крюков, на которых много лет назад, должно быть, висели куски ветчины и сала.

За коптильней земля спускалась к неглубокому ручью, который Фрайерс заметил с заднего крыльца дома. Вода бежала по камням и стволам упавших деревьев, потом русло сворачивало из леса и проходило, причудливо извиваясь, вдоль акров старого жнивья, которое однажды могло превратиться в ниву, и в конце концов исчезало в заболоченных лесах на западе. Официально участок Поротов продолжался и на другом берегу, но там теперь рос лес. Тесным рядам сосен, дубов и кленов никогда не угрожал топор дровосека, по крайней мере, в этом веке, так что ручей фактически отмечал южную границу собственности.

А также окончание их сегодняшней прогулки. Порот остановился у воды, сложил руки на груди и проследил за извилинами ручья так, будто думал направить его в новое русло.

— У нас здесь водится кое-какая мелкая рыба, лягушки и несколько черепах, — сказал он. — Никакой форели в ручье, разумеется, не найдется.

— В таком случае оставлю удочку дома. — Фрайерс бездумно уставился в прозрачную глубину ручья. До возвращения в город хотелось еще посидеть в доме и, если получится, провести еще какое-то время с Деборой. Он посмотрел на часы: почти четверть пятого. Скоро надо будет ехать обратно. Солнце уже склонялось к соснам на западе. Фрайерс подумал о работе, которую собирался сделать до понедельника; она дожидалась его в городе, в душной квартире.

Порот заметил, как он взглянул на часы.

— Собственно, показывать больше нечего, — угрюмо сказал он. — Можно уже и… а, вот ты где! — Он смотрел на крупную, внушительного вида серую кошку у своих ног. — А вот и Бвада.

Он наклонился и принялся чесать кошку за ухом — с этим она, судя по всему, едва мирилась, потому что лишь ненадолго прикрыла глаза, как будто от удовольствия, но тут же отодвинулась подальше.

Фрайерс наблюдал за ней с сомнением. Упитанное и гладкое животное с блестящим мехом, цвет которого был чем-то средним между угольно-серым и серебристым, казалось достаточно миролюбивым, но с кошками никогда не поймешь наверняка. Он неуверенно протянул руку, чтобы ее погладить, и Бвада отпрянула как бы в страхе, но когда ладонь оказалась слишком близко, угрожающе зарычала. Фрайерс решил, что лучше держаться подальше.

— Она самая старая из наших кошек, — сказал Порот. — Ей нужно время, чтобы привыкнуть к людям. Она и в Деборе-то пока не уверена. — Он вздохнул и прищурился, глядя на солнце. — Ладно, нам, наверное, стоит идти обратно. Хочу пораньше довезти вас до города.

Фрайерс поднялся следом за ним по травянистому склону, сквозь удлиняющиеся тени. Оглянувшись, он увидел, что Бвада пристроилась на берегу ручья и широко распахнутыми глазами следит за ныряющим полетом стрекозы. Она подалась вперед, вытянула лапу и коснулась движущейся воды, как будто пробовала, достаточно ли прочна ее поверхность, чтобы по ней ходить. Потом кошка снова уселась и стала наблюдать и ждать.

— Она научилась перебираться через ручей по упавшим деревьям в лесу. — Порот оглянулся, чтобы посмотреть, почему остановился Фрайерс. — И боится переходить в других местах. Терпеть не может воду.

Он снова пошел к дому. Его походка была пружинистой, как у спортсмена: на каждом шаге он поднимался на носки, руки свободно двигались по бокам, как будто Порот черпал энергию из какого-то личного запаса. Лодыжки у него тоже явно были крепкими. Фрайерс уже чувствовал себя измотанным. Дело было не только в ходьбе, в городе он каждый день ходил куда больше. Может быть, все из-за антигистамина. Или чего-то в деревенском воздухе? Воздух здесь казался свежим, но, может быть, это ощущение обманчиво? Хотя сосны у ручья пахли несомненно лучше и приятнее, чем синтетические ароматизаторы в аэрозолях или лосьонах, к которым он привык. В городе настоящий хвойный запах можно было уловить только зимой, возле палаток с рождественскими елками.

Обойдя амбар, они увидели, что перед домом припаркован еще один автомобиль. Фрайерса охватила внезапная волна разочарования.

— Это брат Мэтт Гейзель, — донесся до него голос Порота. — Они с сестрой Корой — наши ближайшие соседи. Живут дальше по дороге, сразу за поворотом.

Войдя в дом, они обнаружили гостя на кухне вместе с Деборой. Мужчина стоял, неловко прислонившись к кухонному столу, будто его ноги были слишком длинными и не гнулись как следует, и из-за этого он не мог сесть на стул.

— Здрасти вам! — поприветствовал он вошедших, с широкой ухмылкой переводя взгляд с Порота на Фрайерса. — У нас тут с зимы завалялось несколько кустов пастернака, я и подумал, вдруг они вам пригодятся. — На вид ему было около шестидесяти или семидесяти. Изрезанное морщинами лицо с темным загаром походило на сшитые вместе лоскутки выделанной кожи.

— Брат Матфей принес столько, что хватит для большой семьи, — сказала Дебора, кивая на груду зелени и бледных, похожих на морковь кореньев, сваленных на кухонном столе возле раковины. Потом женщина шутливо нахмурилась.

— Хотела угостить его печеньем, но брат Мэтт говорит, что слишком растолстел.

Гейзель широко ухмыльнулся, демонстрируя полный рот мелких пожелтевших зубов.

— Это не только я так говорю. Кора тоже так думает! — он моргнул. — Так уж вышло, что у нас с зимы остался полный погреб пастернака, а по такой погоде он очень скоро станет совсем ни на что не годным. Что толку хорошему продукту портиться?

— Брат Матфей, — сказал Порот, — познакомьтесь, это Джереми Фрайерс.

Старик торжественно пожал протянутую руку Фрайерса. Хватка оказалась стальной, как и ожидал Джереми.

— Вы — тот самый парень из Нью-Йорка? — спросил Гейзель, потом склонил голову на бок и посмотрел на него с шутливой — как догадался наконец Фрайерс — грубоватостью, обычной для таких вот стариканов.

Фрайерс кивнул, подыгрывая.

— Номер четыреста пятьдесят два по Банковой улице. Самое сердце Манхэттена.

— Джереми снимает наш гостевой дом на лето, — добавил Порот. Дебора просияла. Торопливо взглянув на мужа, который кивнул, подтверждая новость, она с улыбкой повернулась к Фрайерсу.

— Джереми, как хорошо! Я так рада. — Фрайерс почувствовал, как теплеют у него щеки. Ему показалось, что не будь обстановка такой формальной, она бы его обняла.

Но выражение на ее лице уже изменилось.

— О нет, нам же надо вовремя довезти вас до города!

— Я как раз собирался, — сказал Порот.

Гейзель подался вперед и объявил:

— А я-то как раз собрался в кооператив. Могу подвезти вашего приятеля.

— Спасибо, — сказал Фрайерс и, заметив, что Порота предложение как будто обрадовало, добавил: — Да, это было бы очень кстати. — Он посмотрел на часы. Почти пять. — Но, как мне кажется, нам стоит выехать прямо сейчас.

Когда они все вышли на крыльцо и пошли к припаркованным машинам, Фрайерс невольно коснулся бумажника, гадая, не потребует ли Порот какой-нибудь задаток.

— Ну, значит, мы обо всем договорились, так? — спросил он, остановившись возле автомобилей. — Я рассчитываю на выходные, о которых говорил: после двадцать четвертого июня. Я, разумеется, свяжусь с вами перед этим. Сможете снова встретить меня на автобусной остановке?

— Я подъеду, — ответил Порот. — Только дайте знать, к какому времени.

Старый черный «Форд» Гейзеля выглядел даже более потрепанным, чем автомобиль Порота. Старик хлопнул машину по ржавому крылу и спросил с ухмылкой:

— Красавица, а? — Он открыл водительскую дверь и осторожно забрался на сиденье. — Дай-ка только мне тут пристроиться… — В то время, как речь Поротов отшлифовалась за годы, проведенные в колледже, Гейзель говорил с неопределенно-деревенским акцентом. Фрайерс заподозрил даже, что старик может притворяться, чтобы произвести на него впечатление.

Он уселся рядом с водителем и ждал, пока тот возился с зажиганием и заслонкой карбюратора. Теперь Гейзель был совершенно серьезен: ему нужно было управляться с машиной, в которую он не до конца верил. Мотор загрохотал, провернулся и заработал. Фрайерс помахал Поротам, улыбнулся Деборе. Стоя вот так перед старым серым домом, который уютно пристроился за их спинами, Пороты казались частью какой-то старомодной картинки. Когда автомобиль развернулся, выезжая на неровную дорогу, Фрайерс оглянулся. Сарр, уже занятый мыслями о каком-то деле, повернулся к полям, а Дебора отошла к крыльцу, но все еще махала рукой. Закатное солнце оказалось практически у нее за спиной и очертило ее полную фигуру: бедро выставлено в сторону, одна нога на ступеньке крыльца. Помахав в последний раз, Фрайерс невольно отметил про себя, что под длинным черным платьем на ней как будто ничего не надето.

* * *

Хрясь!

Топор вонзился глубоко в древесину, во все стороны полетели куски коры. Сосна содрогалась, ее ветви тряслись. Дерево было частью Бога, и он ощущал, как оно его испытывает. Но сейчас его занимали другие мысли. Сарр замахнулся для нового удара.

Хрясь!

Он думал о приближающемся лете — и сегодняшнем госте, который вскоре поселится среди них со своими книгами, одеждой и городскими привычками. Правильно ли они с Деборой поступили?

Хрясь!

Оставив топор в стволе дерева, Порот выпрямился, пригладил волосы и вытер пот. Потом задумчиво провел большим пальцем по бороде. Он находился в замешательстве. Видит Бог, они нуждались в деньгах, которые мог заплатить постоялец, с этим не поспоришь. И, как ни отвратительно было брать плату за то, что честный христианин должен бы предлагать гостям бесплатно, они с Деборой сильно задолжали кооперативу, — которым когда-то управлял его отец (это вызывало особенную горечь), — и он не сможет смотреть другим членам Братства в глаза до тех пор, пока все не вернет. Да, деньги определенно пришлись бы кстати. И все же…

Он выдернул топор из ствола, примерился и замахнулся вновь.

Хрясь!

И все же с самого начала затеянное предприятие вызывало недобрые чувства. Он с готовностью — с радостью даже — возвратился к занятию, которое его семья когда-то отринула, и был счастлив отныне называться фермером, землепашцем, работником в Господнем винограднике. Он не мог вообразить другого более честного занятия перед лицом Господа и в собственных глазах: добродетельная и независимая жизнь в союзе с природой. Сувенирная табличка над камином отлично это описывала: Плуг на поле суть самое благородное из древних орудий. Но теперь — хрясь! — придется изменить мечте. Хотя Сарр не хотел признаваться в этом даже самому себе, одна — недостойная, себялюбивая, даже высокомерная — мысль не давала ему покоя: он не хотел становиться владельцем гостиницы. Это было неправильно, унизительно. Им с Деборой придется стать почти что прислугой, деревенщиной, нанятой безбожным хозяином…

Хрясь!

Зря он позволил Деборе его уговорить. Это она придумала найти жильца и уже настаивала, чтобы он подготовил вторую комнату. Именно она убедила его переделать старый курятник в гостевой дом и провести туда электричество («покажи гостям керосиновую лампу, и они развернутся и уедут домой»). Она написала объявление и велела повесить его на доске во Флемингтоне, несмотря на неодобрение других членов Братства, которым подобное занятие казалось происками дьявола.

И вот — хрясь! — плоды ее трудов. Скоро среди них появится чужак, незнакомец, которому непонятна их вера и безразличен избранный ими жизненный уклад. Да, он кажется достаточно вежливым, но в каждом его слове сквозит безбожие, он принес с собой вонь развращенного города, из которого так хочет сбежать. Он уже задал слишком много вопросов. Говорил слишком легкомысленно. Разумеется, он кажется образованным, — в том, что считается за образованность среди мирян, — хвалится даже, что преподает; и Деборе, несомненно, приятно будет иметь еще одного собеседника. Но — хрясь! — как знать, к чему это приведет? Дебора — добрая, богобоязненная жена, но иногда ее женская природа восстает против страха Господня. В одну секунду она ведет себя скромно, в следующую в ней вскипает кровь… Никогда заранее нельзя знать, что она вытворит. Как предупреждал пророк?

Лукаво сердце человеческое более всего…

Хрясь!

Порот знал, что Дебора склонна сходить порой с пути истинного, и этот сладкоголосый учитель мог оказаться самым опасным влиянием. Утверждает, что проведет лето за книгами… От этой мысли Пороту стало не по себе. Он сам когда-то изучал книги, интересовался ими куда больше, чем хотелось бы Братству. У него до сих пор осталось несколько. Он ощущал их колдовское влияние, соблазн мирских знаний, новых идей, приятных уху фраз. Но с Божьей помощью он сумел оставить все это в прошлом. Как много раз говорили ему старшие — до тех пор, пока повторение не стало откровенно утомительным: Библия есть единственная истинная книга. Все прочие ведут лишь к праздности, а та влечет за собой остальные грехи.

Да, за чужаком надо будет приглядывать. Кто знает, что у него на уме? В машине он практически признался, что в его привычке поддаваться любому искушению, какое возникает в его жизни. Как будто пузо не выдавало его с головой! А уж как он смотрел на Дебору…

Хрясь!

Дерево застонало, расщепилось и с грохотом рухнуло на землю.

* * *

Старый автомобиль с ревом катился к городу. Гейзель управлял им как кораблем в бурю. Он ехал медленно, вытянув голову на длинной шее далеко вперед, и щурился на дорогу впереди.

— Ну так что, — наконец произнес он, поворачиваясь к Фрайерсу, — что вы думаете о нашем мелком городишке?

Мысли Фрайерса были заняты Деборой. Ему показалось, или она в самом деле…? Со вздохом он повернулся к Гейзелю. Он намеренно избегал разговоров, опасаясь, что старик, прямо как теперь, отвлечется от дороги и случайно съедет в канаву. Фрайерсу вовсе не улыбалось погибнуть в этой глухомани вместе с фермером, которого он даже не знал.

— Город и правда маленький, — наконец сказал он, глядя прямо перед собой. Может, Гейзель уловит намек? — Я даже удивился, какой он крошечный. Один большой универмаг — вот и весь город.

Гейзель, кажется, посчитал это комплиментом.

— Так точно, все, что нужно человеку, всегда под рукой. Но вы не думайте, там через дорогу есть еще библейская школа, в ней хранятся городские записи. И не забывайте про кладбище.

— Я его видел, — сказал Фрайерс. — Заметил несколько очень старых надгробий.

Старик улыбнулся.

— Ходили поглядеть на наших предков, ага?

— Прочитал пару имен. Было интересно, как зовут местных жителей.

Его собеседник добродушно закивал.

— Точно, точно. Там-то мы все в конце концов и окажемся. Поживете у нас подольше — и тоже там окажетесь.

Фрайерс нервно рассмеялся.

— Надеюсь, я не задержусь здесь так долго. Я приезжаю только на лето.

— Знаю, — согласился Гейзель. — Наш молодой брат Сарр уж прямо так здорово в этом доме все сделал. Вам там точно уютно будет жить. Я видел даже, что они с сестрой Деборой провели туда электричество!

— Подозреваю, это не слишком обычно для ваших мест?

Старик на секунду задумался.

— Ну, ни у кого из нас его нет. По правде сказать, кое-кто постарше… — Он едва различимо улыбнулся, — не одобряет то, как живут Пороты. Говорят, что эти двое уж больно вольны в некоторых вопросах.

Дебора без нижнего белья, клубничное средство для спринцевания… Может быть, в Братстве был свой конфликт поколений.

— И вы тоже так думаете?

— Вот уж нет. Брат Сарр и сестра Дебора — наши соседи, мы их поддерживаем. Они — люди богобоязненные, вы это быстро поймете. В этом-то сила нашей веры. Вам, со стороны, может, так и не покажется, но мы верим, что существуют разные взгляды на мир. Господь хочет, чтобы мы жили по его законам, но он знает, что все мы — дети, и… он нас никогда не обижает.

Гейзель умолк. Они оставили грунтовую дорогу позади и теперь подъезжали к ручью. Фрайерс с удовольствием отметил, что уже составил некоторое представление о расстояниях, пусть и не помнил каждый поворот. Обрамленные живыми изгородями тропинки и уютные фермерские дома проплывали мимо теперь в обратном порядке и казались почти знакомыми. Вся местность будто уменьшилась, как комната из детских воспоминаний, куда возвращаешься после долгих лет отсутствия.

Дорога постепенно спускалась вниз. Они выехали из-за стены самшита, и внезапно Фрайерс увидел на склоне слева небольшой каменный дом матери Порота.

— Это местечко, — сказал он, — выглядит просто замечательно. — Когда автомобиль проехал мимо дома, он заглянул в окна, но на этот раз не заметил никакого лица. — Как будто прямиком из книги сказок.

— Дому уже… — Гейзель что-то прикинул в уме, — больше ста шестидесяти лет. Он всегда принадлежал Троэтам.

— Я думал, что теперь там живет миссис Порот.

— Да, ну так и она из той же семьи.

— Да, точно. Сарр упоминал об этом.

Гейзель кивнул.

— За долгие годы эта линия практически вымерла. Считай, один брат Сарр и остался.

Вцепившись узловатыми пальцами в руль, старик провел машину вокруг основания холма и въехал на узкий каменный мост, по которому проехал куда медленнее, чем Порот. Фрайерс дождался, когда они оказались в безопасности на другой стороне.

— Я видел их надгробие на кладбище, большой гранитный памятник. Сарр сказал, что они погибли во время пожара.

— Так точно. Годах в 1870-х, еще до моего рождения. — На этот раз он не улыбнулся. — Целой ветви семьи как не бывало.

Фрайерс тщетно пытался представить, как все эти люди могли погибнуть в одном пожаре. Должно быть, стояла ночь… Но могла ли целая семья спать настолько крепко? Мать, отец, дети? Почерневшие трупы среди пепла…

— Вот что странно, — сказал он, — в списке имен у одного не было даты смерти.

Старик поджал губы.

— Да вот так вышло, что маленький Авессалом Троэт не погиб во время пожара. По правде сказать, кое-кто считал, что он же его и запалил.

— Что? Вы хотите сказать, он убил собственную семью?

Гейзель пожал плечами.

— Этот Авессалом — люди говорили, что он был странным. Конечно, все это случилось еще до моего рождения, так что я-то не знаю всех подробностей. Но бабка моя, упокой Господь ее душу, она его помнила. Она вместе с ним выросла. И рассказывала, что он был миловидным из себя, лицо у него было прямо как у младенца. И обходительным, и богобоязненным, как любой другой парень… А потом, как-то зимой, вроде бы ушел куда-то, а когда вернулся домой, то был словно сам не свой. После этого он вечно всем пакостил. В него как будто бес вселился!

* * *

Теперь ветер дует постоянно, воздух становится холоднее. Солнце превратилось в коричневый мазок над берегом Джерси. Верхние половины самых высоких зданий все еще освещены и полыхают как пламенные столпы. Нижние этажи скрываются в тени.

Старик устал, но его путь наконец завершен. Он достиг района жилых домов, древних складов и магазинов с иностранными именами. Маслянистые воды реки остались позади. Он достиг своей цели.

Над ним возвышается серый от сажи собор. Святые и демоны вокруг громадных бронзовых дверей над лестницей ожидают его прибытия. Кресты на башнях по обеим сторонам уловляют последние солнечные лучи.

Над головой пронзительно кричат белые птицы, Гило. Свет меркнет, и их тени исчезают. Кресты скрываются во мгле. Небо становится пепельно-темным.

Тротуар у Старика под ногами содрогается от грохота подземки. Камни храма дрожат. Сунув зонт под мышку и пробормотав Третье Имя, он начинает подниматься по ступеням.

Впереди слепые глаза святых вокруг дверей как будто распахиваются шире, словно от внезапного осознания. Демоны в своих цементных тюрьмах ухмыляются все гаже. Гаргулья хохочет в голос.

За дверями начинается место поклонения; за ним — монастырь. Здесь Старик и начнет поиски.

Он знает, что придется нелегко. Нужно будет вести себя деликатно. И убедительно. Сестры отнесутся к вопросам чужака с подозрением и не станут с ним откровенничать.

Сначала нужно будет заслужить их доверие. Понадобится время.

В конце концов, не может же он просто войти в монастырь и объявить: «Мне нужна девственница».

Двадцать четвертое июня

Кэрол смотрела в окно в детском отделе, когда к ней подошел невысокий старичок. Девушка удивленно подняла голову. Взрослые, как правило, оставались на нижнем этаже, в общем читальном зале библиотеки, и редко заходили на второй этаж без сопровождения какого-нибудь мальчишки или девчонки. Исключениями были молодые мамаши, у которых дома остался больной ребенок, или те, кто забрел сюда случайно.

Но гость был немолод — на вид по меньшей мере лет шестидесяти, а то и семидесяти — и вовсе не выглядел заблудившимся. Он направился прямиком к ней. Из-под клапана старенького кожаного портфельчика у него под мышкой выглядывал кончик коротенького зонтика, хотя за весь день не было даже намека на дождь. Мешковатый костюм и тонкие, блестящие на солнце белые волосики придавали ему комический вид.

Кэрол поправила занавеску и повернулась к посетителю. Наверное, чей-нибудь заботливый дедушка. Судя по тому, как он поглядел на девочку, которая шаловливо перебежала ему дорогу, он обожал детей.

Подойдя к окну, старичок подался вперед, как будто собирался рассказать ей какую-то тайну, потом хитровато улыбнулся, и его глаза заблестели.

— Кажется, — сказал он, — вас-то мне и надо.

* * *

Эта пятница завершала однообразную неделю и обещала еще одни скучные выходные. Кэрол провела утро в постели; она лежала голой на простынях, лениво глядела в окно и чувствовала себя слишком уставшей, чтобы подняться с кровати. За запертой на навесной замок оконной решеткой и чугунными перилами пожарной лестницы виднелись темные кирпичи соседнего здания, верхние ветви дерева и узкая полоска неба.

Кэрол лежала в тишине, придавленная разогретым воздухом, и вспоминала балет, который видела прошлым вечером: танцоры в ярко-красных трико на фоне снежного поля. Они были такими сверхъестественно прекрасными! Как кружащие розы. Кэрол начала было описывать балет в письме к живущей в Сиэтле замужней сестре, но забросила его, не закончив страницу. Сам процесс переноса мыслей на бумагу вызвал в ее памяти совершенно иные воспоминания — как будто взбаламутил воду у самого дна пруда — не о балете, но о сне, что приснился девушке этой ночью. И сон этот был не самым приятным. Что-то про розы; что-то такое, что лучше забыть… И Кэрол забыла. Но все утро ее преследовало неопределенное предчувствие; где-то в тенях на грани сознания танцевало неясное беспокойство.

Наконец Кэрол усилием воли заставила себя встать с постели, стряхнула сонливость и обратила мысли к работе, одежде и еде. Ее соседка по квартире, Рошель, ушла, съев последний апельсин и кусок сыра. Холодильник был практически пуст, если не считать полудюжины яиц, но с некоторых пор Кэрол сомневалась, правильно ли их есть. От мяса она отказалась еще во время учебы в колледже Святой Марии. Лучше не поддаваться искушению. Девушка надеялась, что Господь наградит ее за проявленную твердость. В конце концов она ограничилась чашкой растворимого кофе и толстым куском итальянского хлеба, который подогрела над горелкой плиты, нацепив на вилку. Судя по пустоте в холодильнике, Рошель сидела на очередной диете. Недавно она с неприкрытой завистью стала звать Кэрол «анорексичкой». Под влиянием момента Рошель могла быть щедрой и добросердечной, но порой ее эгоизм и, возможно, даже растущая неприязнь становились очевидными. Они жили вместе меньше месяца, но Кэрол начинала подозревать: ей не стоило подселяться к Рошель. Можно было только гадать, как их отношения будут развиваться дальше.

Сама Кэрол всегда была худой. Она старалась не набирать больше ста фунтов, и в последний раз (до прошлого месяца она жила в квартире пожилой женщины, миссис Славински, у которой были весы) с удовольствием убедилась, что по-прежнему неплохо держится: она весила девяносто семь фунтов. Еда, как и многие другие явления в жизни, была испытанием воли, искушением, которому следовало противостоять.

Стоя в душе, Кэрол пробежала пальцами по волосам, которые теперь были острижены почти по-мальчишески коротко, и почувствовала волну облегчения. Она носила длинные волосы и закалывала их на манер, который казался ей старомодным, пока не осознала, что такая прическа просто уродлива. Не хотелось оставлять четверть зарплаты в одном из дорогущих салонов, где под грохот рок-музыки юноши и девушки с мертвыми глазами болтали друг с другом поверх неподвижных голов клиентов. Рошель предложила ее постричь — скорее из страсти к приключениям, чем из дружеских чувств, — но Кэрол представила себе, как неряшливая соседка стоит над ней с ножницами, и отказалась от эксперимента. В конце концов, как-то на прошлой неделе она вернулась, потная и уставшая, с занятий танцами и срезала волосы сама. Это тоже было испытанием воли, ведь волосы были самой привлекательной ее чертой. Кэрол знала, что в остальном далеко не красавица. Она выглядела так, будто у нее есть очень симпатичная сестра (что было правдой). Но даже в толпе люди иногда оборачивались, чтобы взглянуть на ее шелковистые, густые и поразительно рыжие волосы. По словам ее отца, они были рыжими как закатные лучи, пробивающиеся сквозь витражное стекло.

Кэрол скучала по отцу. Иногда в случайные моменты ее посещала мысль: «Бедный старик!» Он был старым, сколько она себя помнила: сухощавый и седоволосый мужчина с бледной кожей, безвольно свисавшей с костей. Слишком старый, чтобы стать отцом пяти детей. Отец Кэрол был почти на двадцать лет старше ее матери, которая сама вышла замуж, когда ей было за тридцать. В том, что она произвела на свет одного за другим пятерых младенцев, было одновременно нечто удивительное и омерзительное. Каким-то образом супруги нашли в себе силы наделать четырех дочерей — Кэрол была третьей — пока наконец, на пятый раз, не получили сына. После чего остановились, по всей видимости, удовлетворившись результатом. Впрочем, к этому времени мать Кэрол превратилась в изможденную женщину с бесформенным телом, кругами вокруг глаз и седеющими на глазах ее детей волосами, а отец, перенесший первую из множества подрывающих волю к жизни операций, внезапно полностью погрузился в мысли о собственной смертности. Пока слабое здоровье не заставило его уйти на пенсию, он кое-как перебивался продажей рекламного места на щитах. Иногда в приступе злости и разочарования Кэрол думала о том, что его единственное наследие — это бесконечная череда уродливых плакатов вдоль шоссе. Совершенно лишившись сил, он умер в прошлом декабре, перед самым Рождеством. Кэрол вспоминала, как он провел последние дни своей жизни: сначала неподвижно сидел перед телевизором, потом — без сил лежал в больничной палате и ожидал смерти, как казалось поначалу, со стоицизмом, но на самом деле — всего лишь с безразличием, почти со скукой. У него не осталось сил на страх или размышления о жизни вечной.

Кэрол отчасти понимала его чувства; она встречалась с подобной безысходностью прежде. Двадцать лет из своих двадцати двух она провела в неприглядном фабричном городке чуть выше Питтсбурга по течению реки Огайо и отлично знала, что такое скука. Она помнила, как ее брат подолгу в одиночестве бросал баскетбольный мяч в кольцо; как соседский мальчишка каждый вечер бесцельно катался туда-сюда по шоссе; как ее бабка по материнской линии, проводившая дни в полумраке и одиночестве в комнатке в конце коридора, как-то объяснила, почему всегда поднимается после десяти: «Потому что если проснуться раньше, день выйдет слишком длинным».

Иногда в детстве случались дни, когда Кэрол чувствовала себя так же. Но не часто. Жизнь переполняли возможности. Кэрол была сказочной принцессой, рожденной под покровительством луны, и привыкла получать все, что пожелает. Она знала, что рано или поздно появится принц, который женится на ней, и вместе они станут вершить великие дела. Нужно только немного подождать.

Кэрол и теперь не могла сказать, насколько бедной была ее семья. Ее детские годы в шатком доме на две семьи, стоявшем возле железнодорожных путей, прошли в уюте и безопасности. На ее памяти, пока был жив отец, она получала все, что хотела, — за исключением разве что молочно-белого жеребца, драконьего яйца и (в один короткий период) монашеского облачения.

Как и две старшие сестры, Кэрол поступила в школу Святой Марии, большую и богатую приходскую школу для девочек в соседнем Эмбридже, хотя к тому времени семье пришлось не без стыда принять кое-какую помощь в оплате ее обучения. Двое младших детей оказались в государственной школе. И вновь Кэрол увидела в этом свою удачливость, почти избранность.

Она закончила школу Святой Марии, не растеряв уверенности, которую к концу курса стала называть «верой». Бог — или кто-то еще — непременно о ней позаботится. Бог — или кто-то еще — всегда заботился о ней. Ей ни разу не пришло в голову задуматься, что на самом деле ждет ее в будущем. Она была слишком занята, заигрывая с куда более приятными образами (занятия балетом; карьера в кино; современная Жанна д’Арк) и время от времени — с молодым школьным священником, который с удивлением обнаружил, что его приняли за принца. С мальчиками своего возраста Кэрол сталкивалась только на праздниках, организованных совместно с другими школами, или по соседству с домом, и все они без исключения казались ей невежественными и незрелыми. С ними и поговорить-то было не о чем, кроме достижений в баскетболе да автомобилей, которые они однажды купят. Кроме того, ее внешность не могла привлечь много поклонников. Кэрол напоминала себе, что на девушек, которые становятся утонченными красавицами, профессиональными моделями или актрисами, в школьные годы часто не обращают внимания из-за стеснительности или худобы. Так что ее увлечения ограничивались старшеклассницами, хотя она с любопытством посматривала на парней, которые приходили к ним домой с ее старшими сестрами. Младшая и более развязная из двух приводила домой много кого. Через год, во время вечеринки на Хэллоуин один ее ухажер — тихий молодой человек с густыми ресницами и длинными, как у поэта, каштановыми волосами — стал первым человеком, кроме врача, которому Кэрол позволила коснуться своих грудей. Опыт настолько ей понравился, что она раскраснелась и почувствовала головокружение, но нескоро решилась его повторить — и никому не позволяла трогать себя ниже пояса. В небольшом католическом городке в штате Пенсильвания даже в семидесятые годы легко было заработать определенную репутацию. Кэрол слышала, как люди судачат о ее сестре, которая, несмотря на обучение в приходской школе, лишилась девственности в шестнадцать и, по слухам, садилась в машины к тридцатилетним мужчинам. Кэрол стыдилась сестры; ей хотелось считаться добродетельной.

Желание танцевать, сниматься в кино, стать звездой ее не покинуло, но за сонные годы, проведенные под покровительством другой святой Марии, — на этот раз в колледже на очень скромную стипендию, которую весьма кстати предоставила церковь, — ее мир стал более замкнутым и нематериальным. Теперь Кэрол посвящала свое время Фоме Кемпийскому и Толкину, ее мысли заполняли сахарные картинки: Вифлеемская звезда, воскрешение Гэндальфа, Христос, проповедующий хоббитам… Она мало что знала о копящихся долгах и счетах за лечение, хотя до сих пор жила дома. Даже когда ее отцу пришлось бросить работу, девушка едва ли осознавала, насколько изменилось положение их семьи. Разумеется, отцу станет лучше. Возможно, это было испытанием, вроде тех, что выпадали на долю многих верующих. После окончания второго курса мистицизма Кэрол начинала думать, что и сама могла бы быть мистиком. Куда бы она ни взглянула, она видела знаки божьего провидения. Вокруг нее раскинулся Град Господень, и его сияющие башни затмевали солнце. Порой казалось, что она видит населяющих его ангелов, бесплотных и мерцающих, как снег. Кэрол ощущала, что избрана для чего-то, хотя и не смогла бы объяснить, для чего именно. Но она знала, что, если потерпеть, Господь обязательно все расскажет.

Как ни странно, он не спешил с объяснениями. Учеба в колледже подошла к концу, началось будущее, но ничего не изменилось. Ее принц так до сих пор и не появился. Более того, дела дома шли все хуже. Отец умирал, мать поддерживали родственники. Две старшие сестры вышли замуж, и никакая дурная слава им не помешала. Зашел разговор о продаже дома. Кэрол наконец осознала, что вела себя как идиотка. Семье не было от нее никакой пользы, только громадные траты. Какой она оказалась слепой и самовлюбленной!

Одно стало ясно наверняка: здесь ей не место. Но, возможно, она еще может как-то помочь… Потрясенная, но не растерявшая прежней уверенности сказочная принцесса отправилась в Нью-Йорк.

Впрочем, никаких серьезный изменений не произошло. Кэрол всего лишь сменила одну святую на другую, другие четыре стены, другой мир ревностных церемоний и чистеньких, доброжелательных женских лиц. Святая Мария, святая Мария, святая Агнесса — школа, колледж, монастырь.

Переезд, разумеется, был затеян не абы как. Девушка не знала никого в городе, школа подсказала лишь несколько имен монахинь, секретарей и администраторов — список безликих католических имен, — и Нью-Йорк выглядел пугающим местом. Но, как оказалось позднее, монастырь святой Агнессы на самом деле не был частью Нью-Йорка, и у Кэрол не возникало особой нужды выходить за ворота. Она быстро влилась в безопасный ход нового повседневного существования, как будто была знакома с ним всю свою жизнь.

А теперь даже монастырь остался в прошлом. Наконец-то, в двадцать два года, не растеряв прежней своей удачливости, Кэрол начала самостоятельную жизнь и получила новую работу без необходимости ее искать. Она явно все еще была избранной.

Но в одном отношении жизнь ее стала тяжелее, чем когда-либо прежде, потому что Кэрол осталась практически без денег. Ее заработок после выплаты налогов составлял сто девять долларов четырнадцать центов в неделю. И хотя нищенская жизнь несомненно гарантировала, что однажды Кэрол попадет на улицы Града Господня, было неприятно думать обо всех уголках земного города, куда ей прохода не было: театры, клубы, рестораны, где одно блюдо стоило двадцать долларов, и магазины одежды, в которых она не смогла бы купить даже шарф или пояс. Кэрол до смерти надоело избегать все эти заведения, отказываться от такси, первых показов фильмов и книг в твердом переплете. Хотелось хоть раз позволить себе хорошее место на балете. Она больше не казалась себе такой уж добродетельной, сидя на самых дальних рядах самых верхних ярусов. Жизнь коротка, и Кэрол становилась старовата для подобных игр.

Хотя до работы нужно было идти меньше пятнадцати минут, при мысли о раскаленных тротуарах девушка почувствовала бессилие. И все же она была благодарна и понимала, как ей повезло получить это место, как удачно сложилось, что сестра Сесилия, благослови ее Господь, ей вот так позвонила. Особенно учитывая, что Кэрол уже давно покинула монастырь…

Девушка получила должность «младшего помощника абонементного отдела (неполный день)» в библиотеке фонда Линдауэра. Кэрол получила должность в середине мая и каждый день приходила к полудню. Библиотека Линдауэра была одной из не слишком престижных частных библиотек и, как большая их часть, возникла до созданной Карнеги бесплатной общедоступной системы. И хотя фонд переживал нелегкие времена, в здании до сих пор были обширная коллекция европейских и британских книг девятнадцатого века, достойный общий фонд и детский отдел на втором этаже. Взнос составлял шестьдесят долларов в год, но благодаря скидкам для студентов, пенсионеров и прочих, очень немногие платили полную сумму.

Сама библиотека занимала солидное старое здание на южной стороне улицы, в каком-то квартале от знаменитого отеля Челси: шиферно-серые стены и большие арочные окна на первом этаже, потолок, с которого неровными полосами отслаивалась белая краска, косые тени на полу от двух толстых квадратных колонн.

Первую половину рабочего дня Кэрол провела, толкая перегруженную тележку с книгами по лабиринту шкафов, столов и выставочных стеллажей на первом этаже. Работа была неторопливой, нетребовательной и скучной, так что девушка могла погрузиться в собственные мысли. Никто на нее даже не взглянул бы. Как обычно, к середине дня многие места в читальном зале заняли разные исследователи, которые интересовались специальными коллекциями: серьезные молодые люди с немытыми волосами, в очках и неряшливых костюмах, и молодые женщины с безрадостными лицами, такими же блеклыми, как штукатурка на стенах. По большей части — стареющие выпускники Колумбийского или Фордемского университетов, Городского колледжа или университета Нью-Йорка. Когда они собирались уходить, их портфели следовало тщательно обыскивать; в прошлом в библиотеке часто случались кражи. Остальные места занимали престарелые жители района: вдовцы, старые профсоюзные рабочие и пенсионеры на соцобеспечении — люди, у которых мало денег и много времени.

Кэрол слышала, что по утрам у дверей всегда собирается несколько человек; они нетерпеливо расхаживали из стороны в сторону по тротуару или сидели, покашливая, в дверном проеме в ожидании открытия библиотеки. Оказавшись внутри, они брали со стойки газету или захватанный журнал в прозрачной пластиковой обложке и до конца дня сидели, сгорбившись над ним как бы в невероятной сосредоточенности, двигаясь, только чтобы перевернуть страницу. Другие наугад выбирали книгу с ближайшей полки, клали перед собой на стол и спали до закрытия, положив голову на руки. День изо дня — те же старческие лица; они появлялись и исчезали, не говоря никому ни слова, даже не здороваясь и не прощаясь.

Кэрол не имела ничего против этих одиноких душ, они ей даже нравились. Ей было уютно с пожилыми людьми. В стенах библиотеки Линдауэра, среди танцующих в солнечных лучах пылинок и сонных старичков, город казался чем-то далеким. Однообразие превращало библиотеку почти что в крепость.

Некоторые звуки и образы, наполняющие ее дни, особенно успокаивали Кэрол. Жужжание флуоресцентных ламп; склоненные над книгами неподвижные бледные лица; надежный вес тележки, которую она катила между полок, и самих книг; простые упорядоченные символы на обложках: вся литература для юношества сведена к двум буквам «ЮЛ», детективный роман обозначен крошечным красным черепом.

Когда девушка забывала о мизерной плате и выкидывала из головы все мечты о будущем, библиотека Линдауэра наполняла ее почти ностальгическими чувствами. Как будто спустя столько лет она так и не покинула школу. Высокие потолки и поблекшие зеленые стены, тяжесть темно-коричневых деревянных стеллажей, пылящиеся на подоконниках растения в горшках, желтеющие на солнце занавески, которые выгибаются как паруса от малейшего ветерка, — все это было как бы священно. Все заверяло, что ничего не изменилось. Казалось, Кэрол всю жизнь завороженно смотрела на одни и те же громадные металлические часы, отсчитывающие минуты на другом конце комнаты. Когда она забивалась в крохотный застекленный кабинет, придвигала стул к старому деревянному столу и пробегала пальцами по карандашным царапинам, по стертому лаку, по истрепанной зеленой накладке в кругах от кружек, у нее появлялось ощущение непрерывности, оживляющее в памяти школьные годы. Недоставало только монахинь и распятия на стене.

Иногда Кэрол приходило в голову, что, начав самостоятельную жизнь, она всего лишь оставила школу и монастырь ради других четырех стен. Не этого она ожидала, когда покинула приют святой Агнессы.

Кэрол провела в монастыре больше полугода, но съехала в январе, решив, что ее призвание, ее предназначение состоит в чем-то другом. Она по-прежнему верила, — хотя некоторые посмеялись бы над подобными притязаниями, — что у нее есть предназначение. Однажды она взглянет на свое прошлое и все поймет, увидит сияющую золотую нить, что в конце концов приведет ее к какой-то поразительной и прекрасной цели.

Но первые ее шаги в этом направлении были неуверенными, и в итоге привели из монастыря святой Агнессы прямиком в съемную квартиру с двумя спальнями на углу проспекта Вест-Энд и Девяносто третьей улицы. Кэрол стала кем-то вроде экономки и компаньонки при крохотной старушке восьмидесяти двух лет, полячке по имени миссис Славински. Все расходы плюс сто двадцать долларов в неделю оплачивались разведенной дочерью женщины, живущей в Ист-Сайде. Та, судя по всему, была рада отыскать в современном мире воспитанную молодую белую женщину, которая присмотрела бы за ее матерью. Тогда это устраивало и Кэрол, так как избавляло ее от необходимости искать собственное жилье. Куда неприятнее было то, что, хотя в объявлении разыскивалась «компаньонка», пожилая женщина едва понимала английский язык и не могла по достоинству оценить компанию. Хуже того, она постепенно глохла и, судя по всему, выживала из ума.

Так начались четыре месяца готовки кошерных блюд, мытья двух наборов посуды (традиция, которая по-прежнему казалась Кэрол загадочной), чистки потертых персидских ковров и смахивания копоти с жалюзи. Девушка ходила вместе со старухой в магазин и в парк, провожала ее в туалет и сидела рядом в зимние и весенние вечера, пока миссис Славински бормотала что-то себе под нос, похрапывала или слепо глядела в телевизор. Дни проходили однообразно. Кэрол утешала себя тем, что у нее, по крайней мере, есть собственная спальня и телевизор — роскошь, недоступная в монастыре. Два вечера в неделю девушка посвящала занятиям современными танцами в школе в двенадцати кварталах от Бродвея. Она возвращалась возбужденная и уставшая в ярко освещенную квартиру, где обычно заставала миссис Славински и ее дочь — та по случаю приходила, чтобы посидеть с матерью, — за каким-то жарким и невразумительным спором на идише. Дочь заходила также по субботам и воскресеньям, позволяя Кэрол взять выходные, но так как у девушки почти не было знакомых вне танцевальных занятий и никакого другого места, куда она могла бы пойти, она часто оставалась неподалеку от квартиры. Кэрол искала среди объявлений о найме какие-нибудь интересные возможности, гадала, в чем состоят ее таланты, и в итоге решила, что летом послушает пару курсов по танцевальной терапии.

Но на второй неделе мая ей неожиданно позвонила сестра Сесилия, одна из монастырских администраторов. В библиотеке какого-то фонда Линдауэра открылась вакансия младшего библиотекаря, и монашка вспомнила, как Кэрол нравилась литература, как она все время с головой зарывалась в книги, — вот она и подумала, что девушке, возможно, захочется к ним зайти…

Кэрол поблагодарила женщину, хотя и немного удивилась: в монастыре сестра Сесилия никогда не проявляла к ней особого интереса. На следующий день, ненадолго оставив квартиру под предлогом похода в магазин — ей позволялось время от времени оставлять пожилую женщину на час или два, — Кэрол на метро добралась до библиотеки Линдауэра.

Низенький лысеющий дежурный клерк удивленно поднял брови. Да, в абонементном отделе действительно появилась вакансия, но довольно странно, что кто-то уже о ней спрашивает: руководство библиотеки еще даже не составило объявление для газеты.

— Я узнала об этом от знакомой, — сказала Кэрол.

— Хм-м-м… — Клерк поджал губы и посмотрел на нее с подозрением. Но в конце концов едва заметно пожал плечами и признал, что, раз уж девушка потрудилась доехать до библиотеки, возможно, ей следует с кем-нибудь поговорить. Потом добавил, что появление Кэрол — удивительнейшее совпадение, потому что молодой человек, который работал здесь раньше, на прошлой неделе просто не пришел на работу и, судя по всему, пропал из своей квартиры. Очень загадочно.

— И ужасно обидно, — с сожалением добавил клерк. — Такой славный был юноша. — Он вздохнул. — Но, кажется, на этот раз миссис Тэйт решила нанять девушку… — И, надув губы, он отправил Кэрол на второй этаж.

Миссис Тэйт, заведующая абонементом, побеседовала с Кэрол первой, но младший библиотекарь был обязан помогать и в любом другом отделе. Кроме нее, Кэрол поговорила с миссис Шуман, детским библиотекарем, с мистером Брауном в отделе комплектования и сонным мужчиной, который отвечал за обслуживание. Они не проявили особого интереса к ее квалификации и задали лишь несколько поверхностных вопросов о навыках, так что через некоторое время Кэрол осознала, что при желании может занять вакантное место. Тридцать часов в неделю с оплатой даже меньшей, чем она получала сейчас, — должность была настолько малозначительной, что сотрудники библиотеки явно не хотели тратить время на оценку кандидатов. Кроме того, если они наймут Кэрол, им не придется платить за объявление в газете.

Несмотря на все недостатки новой работы, Кэрол была настроена согласиться (разумеется, это лишь первый шаг к чему-то получше), и, как и ожидалось, после всех собеседований прозвучало соответствующее предложение. По небрежности, с которой оно было сделано, девушка догадалась, что в библиотеке наняли бы любого, кто пришел бы к ним в тот день. Ей просто повезло оказаться первой. Кэрол вновь порадовалась своей зачарованной судьбе. Но как только миссис Тэйт предложила ей выйти на работу в следующий понедельник, ее охватили сомнения: маленькая оплата, внезапная необходимость искать собственное жилье… Кроме того, девушка почувствовала себя виноватой из-за готовности — теперь, когда выбор полностью зависел от нее, — бросить старую миссис Славински. По ее просьбе ей дали «пару дней, чтобы все обдумать».

Прошло куда больше времени, чем она полагала; домой Кэрол вернулась только около пяти. Она заметила перед домом скорую и пустую полицейскую машину, но ее мысли были заняты другим. Когда двери лифта открылись на ее этаже, Кэрол услышала мужские голоса — они доносились из квартиры старой женщины. Внезапно испугавшись, девушка открыла дверь. В гостиной один полицейский беседовал с дочерью миссис Славински, второй тихо разговаривал по телефону. Два чернокожих санитара расстилали что-то у двери в спальню старухи. Все повернулись и посмотрели на Кэрол, когда та вошла, но заговорила с ней только дочь хозяйки. Спокойно, без особой грусти и без обвиняющих ноток в голосе она объяснила, что позвонила матери после ухода Кэрол, не получила ответа, безуспешно попыталась вновь и в конце концов поспешила сюда и обнаружила, что старуха, судя по всему, вернулась в постель для полуденного сна и каким-то образом умудрилась запутаться головой в одеяле…

Женщина, судя по всему, ни в чем не винила Кэрол. Позднее, когда мужчины ушли и унесли с собой бесформенный предмет в мешке, она даже предложила девушке пожить в квартире, по крайней мере, до тех пор, пока она не найдет себе подходящее место. Но у Кэрол не было никакого желания оставаться, ее слишком пугали голоса в голове: один, виноватый, настаивал, что она тут ни при чем, она не сделала ничего плохого; другой напоминал, что старая хозяйка померла очень уж кстати. Ведь теперь ничто не мешает Кэрол получить должность в библиотеке Линдауэра. Более того, теперь она вынуждена устроиться на работу. Удивительнейшее совпадение.

В следующий понедельник Кэрол явилась в библиотеку и провела часть первой недели в отеле Челси в соседнем квартале. Но хотя отель и обладал неповторимым ореолом славы, из-за которого Кэрол исподволь с любопытством приглядывалась ко всем обитателям и гостям, ходившим по его гулким желтым залам, он был слишком дорогим. Служба подбора соседей в неприглядном кабинете в здании на Сороковой улице связала ее с Рошель, от которой съехала предыдущая соседка. Кэрол с радостью заняла крошечную спальню; она предоставляла по крайней мере какое-то уединение. Рошель спала на диване в гостиной и заправляла квартирой. По собственной воле Кэрол не согласилась бы жить с кем-то вроде нее, и за несколько месяцев знакомства девушки так по-настоящему и не подружились. Но Кэрол напоминала себе, что иногда соседка становится вполне добросердечной, и, кроме того, в ее положении не приходилось привередничать. Она была рада, что нашла крышу над головой и может остаться в городе. Какое-то время Кэрол преследовала мысль о том, что придется вернуться в Пенсильванию неудачницей и снова, как ребенку, оказаться на попечении семьи. По крайней мере, теперь у нее была работа. Она все-таки могла здесь выжить.

* * *

Сегодня в четверть третьего ее вызвала к себе в кабинет на первом этаже заместитель заведующего, мисс Элмс; седеющая, задерганная женщина сидела напротив Кэрол за столом, заваленным стопками писем.

— Кажется, тебе не помешала бы смена обстановки, — сказала она, строго взглянув на Кэрол поверх очков. — После обеденного перерыва отправляйся на второй этаж. В пять миссис Шуман будет читать для детей, но так как сегодня последний учебный день, они могут оказаться слишком неугомонными.

Кэрол предпочла бы поработать на первом этаже. Впрочем, в последние дни на улице так тепло, что большая часть детей наверняка останется на свежем воздухе.

— Не забывай, — добавила заведующая, — ты там не для того, чтобы читать или витать в облаках. Тебе нужно помогать миссис Шуман.

Поднимаясь по лестнице, Кэрол задумалась, не пожаловалась ли миссис Шуман на нее заведующей? Это было бы несправедливо. Девушка работала так же усердно, как остальные. Просто на втором этаже было не так много дел: помогать начинающим читателям преодолеть сложные слова да следить, чтобы никто не затеял драку. И все же Кэрол знала, что в словах миссис Элмс есть доля правды: недавно девушка обнаружила, что предпочитает детские книги самим детям.

На втором этаже все столы, кроме центрального, были в два раза меньше нормального размера. Здесь все было миниатюрным: парты низкими деревянными платформами поднимались всего на несколько дюймов от пола, а некоторые стулья доставали Кэрол только до колена. Она была худощавой, хрупкого сложения, но в такой обстановке трудно было не почувствовать себя громадной, как Алиса в кроличьей норе или какой-нибудь злобный сказочный великан из книжек в углу.

Миссис Шуман, библиотекарь детского отдела, спокойно сидела за своим столом. Она была плотной медлительной женщиной, которая легко потела и крайне неохотно покидала свое место. Кроме нее, двух смешливых девчонок и дошкольника, который с унылым видом таскался следом за матерью между стеллажей, на втором этаже никого не было; душный воздух оставался неподвижным. За жужжанием качающих головами электрических вентиляторов Кэрол слышала гудение копировальной машины на первом этаже, свист беспрестанно распахивающихся и закрывающихся входных дверей и звуки шагов на лестнице. Школьные занятия закончились, скоро этаж начнет заполняться.

В тишине зала разнеслось эхо шагов; из-за перил показалось крошечное личико. Как первый гость на вечеринке, ребенок неуверенно оглядел пустой этаж, потом прокрался к центральному столу и принялся взволнованным шепотом переговариваться о чем-то с миссис Шуман.

От нечего делать Кэрол отошла к окну и уставилась наружу. Здания через улицу выглядели неприглядно и скучно: большой, старый, но теперь поизносившийся апарт-отель, магазин-салон мебели, склад, перед которым целый день выстраивались вереницы грузовиков…

Из окон в задней части здания открывался вид получше. Здесь солнечные лучи проникали в спрятанный между домами крошечный дворик. Весь он зарос травой, ползучими и вьющимися растениями и, по словам коллег, зимой выглядел черным и безжизненным, но в последние месяцы зазеленел и превратился в небольшой кусочек леса. В свободные минуты — или когда ее отправляли на второй этаж до появления школьников — Кэрол любила стоять у окна; ее утешал вид этого клочка природы среди кирпичей.

Тут и там на темном фоне земли и подлеска виднелись бесформенные зеленые кляксы колючих кустов. Тонкие как тросточки стволы айланта — райского дерева — и двух молоденьких кленов тянулись к свету. По стене дома напротив какое-то похожее на изящный вьющийся папоротник растение забралось выше второго этажа, где она стояла. Кэрол смотрела, как трепещут и качаются длинные листья. Через открытую под самым потолком верхнюю створку окна движение воздуха проникало внутрь. У девушки над головой едва заметно шевелились тени. Кэрол приподняла нижнюю створку окна, и ее лица коснулся прохладный воздух. Ветерок принес с собой запах земли и листвы, а откуда-то издалека — слабый, почти неразличимый аромат роз.

Внизу со свистом распахнулась и захлопнулась входная дверь.

С высоты второго этажа вид из заднего окна напоминал Кэрол запущенный сад, и эта мысль всегда навевала ей странную неопределенную тоску. Клочок земли, где безраздельно властвовали растения, намекал на загадку более непостижимую, чем все книги на полках библиотеки. В нем была странность, но не ужас, который внушала девушке дикая природа в целом. Во дворике никто не бывал; по крайней мере, Кэрол там никогда никого не видела. Она не знала даже, можно ли туда попасть, потому что двор со всех сторон окружали высокие металлические заборы. Он оказался навечно заключенным за оконными стеклами, как запечатанный в бутылку хрупкий зеленый мирок.

Внезапно Кэрол заметила среди зелени какой-то небольшой темный предмет. Он лежал среди ползучих растений и травы, наполовину скрытый тенью кустарника, почти точно под окном библиотеки. Девушка подалась вперед, прижалась лбом к стеклу, но с такого расстояния невозможно было разглядеть, что это такое, можно было только строить предположения. Кажется, из неглубокой ямки в земле торчали какие-то короткие черные веточки, образуя что-то вроде узора: круг, рассеченный линией, которая продолжалась в обе стороны за его пределами.

Кэрол вздохнула. Значит, во дворе все-таки кто-то бывал. Не важно, выбросил ли кто-то эти предметы или закопал, они были явным знаком человеческого вторжения. Сломанные куски растений, обломки какого-то механизма или просто мусор — все сводилось к одному: ее сад был осквернен.

Кэрол все еще уныло стояла перед окном, дивясь силе собственной реакции, когда позади, на лестнице раздалось эхо размеренных шагов.

* * *

— Я уже не молод, — говорил старичок. — Врачи не велят мне строить каких-то далеко идущих планов. — Он грустно улыбнулся и моргнул кроткими глазами. — Но перед смертью мне хотелось бы закончить мой небольшой проект. Книгу о детях.

Они стояли у окна и тихо разговаривали, едва нарушая тишину помещения. Голос старичка разносился недалеко. Он слегка шепелявил, и это отчего-то показалось Кэрол умиротворяющим. Его голос был высоким и дрожащим, как у флейты.

Хотя поначалу Кэрол была раздосадована тем, что посетитель прервал ее размышления, — отчего бы ему не пойти донимать миссис Шуман, раз у него возникла какая-то надобность? Зачем идти прямиком к ней? — она не могла не признать, что в нем есть что-то трогательное. Несмотря на животик и второй подбородок, вблизи он выглядел удивительно хрупким и куда более старым, чем показалось вначале. Возможно, ему было далеко за семьдесят. Ростом посетитель был не выше нее, с пухлыми ладошками, полными губами и нежной, розовой, почти безволосой кожей. Он напомнил Кэрол свежевымытого младенчика.

— Вы пишете книгу о собственных детях? — спросила она, готовясь противостоять волне воспоминаний.

Старик покачал головой.

— Нет, вовсе нет. Я так и не сподобился завести детей, — еще одна печальная улыбка, даже более волнующая на столь потешном личике. — Но мне нравится наблюдать за ними. Взять хотя бы этих двоих. — Он махнул в сторону стеллажей в дальней части помещения. — Вы видите, чем они заняты? Мое зрение уже не такое острое, как раньше.

Кэрол оглянулась через плечо. За центральным столом две девочки беззвучно сновали между книжными шкафами.

— Ах, эти! — Девушка подумала, не сказать ли о них миссис Шуман, но библиотекарь перебирала стопку каталогов. — Боюсь, они немного безобразничают. Кажется, играют в догонялки.

Старичок кивнул.

— Игра, возникшая до начала истории! Когда-то проигравший платил собственной жизнью.

Из-за полок донесся смех.

— Об этом я и хочу написать, — продолжил старик. — О происхождении игр. Детских стишков, сказок и всего остального. Некоторые из них старше… да даже меня! — Он склонил голову на сторону и улыбнулся. — То есть, даже в самых невинных созданиях есть что-то дикарское. Понимаете?

— Не совсем, — Кэрол почувствовала легкое раздражение. Посетитель до сих пор не сказал, что ему нужно.

Старичок поджал губы.

— Ну, возьмем, например, сегодняшний день, двадцать четвертое июня. Издавна он считался особенным. Сегодня колдовские заклинания становятся в два раза сильнее. Люди влюбляются. Исполняются сны. Вот вам что-нибудь снилось прошлой ночью?

Кэрол помедлила.

— Не помню.

— Скорее всего, снилось. Девушкам обязательно что-нибудь снится накануне летнего солнцестояния. Эта ночь просто создана для снов.

— Но как летнее солнцестояние может быть так скоро? — спросила Кэрол. — Ведь лето только началось.

Старик покачал головой.

— В прежние времена люди видели мир иначе. Год казался им чем-то вроде колеса: половина — зима, половина — лето, в середине каждой половины по празднику. Зимой проводили Йольский пир, летом — то, что мы празднуем сегодня, день летнего солнцестояния. Разумеется, теперь наш год расплющен в календарь, и Йоль стал синонимом Рождества, но изначально этот день, разумеется, не имел никакого отношения к Христу. Он отмечал совсем другое рождение.

— В смысле, какого-то… другого бога?

Старичок рассмеялся немного громче, чем следовало бы.

— Нет, нет. Ох, вовсе нет! Я имел в виду вот эту большую желтую штуку, — он кивнул в сторону окна. — Видите ли, Йольтайд отмечал зимнее солнцестояние. После него дни становятся длиннее. Прошлой ночью мы достигли другой стороны колеса. Теперь дни становятся короче. Солнце умирает.

Кэрол невольно посмотрела на солнечные лучи, которые как ни в чем не бывало лились в окно. Как странно, самые жаркие дни еще впереди — а между тем, солнце умирает, остывает, отступает во тьму…

— Когда-то давно, — продолжил посетитель, — летнее солнцестояние считалось временем предзнаменований. Реки выходили из берегов или внезапно пересыхали. Люди считали, что определенные растения становятся ядовитыми. Безумцев нужно было запирать, ведьмы устраивали шабаши. В Китае драконы выбирались из пещер и огненными метеорами летали по небу. В Британии их называли змиями или «червями», и в ночь летнего солнцестояния они размножались. Земля тряслась от рева, и фермеры зажигали костры в надежде их отогнать. Представьте себе, громадные костры — а тогда это слово и значило «огонь, в который бросают кости»! Люди зажигали и другие огни, устраивали танцы и полуночные песнопения в честь уходящего солнца. Даже теперь в некоторых уголках Европы дети отмечают день летнего солнцестояния танцами вокруг костра. А потом один за другим прыгают сквозь пламя. Разумеется, все достаточно невинно — пара опаленных задов, ничего серьезного — но если взглянуть на то, как все начиналось, то… легко догадаться, что обнаружится.

— Подозреваю, больше, чем опаленные зады.

Он рассмеялся.

— Куда больше! Ритуальные жертвоприношения! Или взять более знакомый пример, считалочку «Ини, мини, майни, мо».

— «Надень на буйвола ярмо»?

— Она самая. Вот только еще недавно, до того, как язык подчистили, вы бы говорили: «на ниггера». А пару веков назад повторяли бы тарабарщину вроде «баскалора хора до». Вариантов сотни. Вы в детстве, скорее всего, слышали… если выросли, дайте подумать… — Он почесал затылок. — Хм, я бы сказал, где-то рядом с Огайо. Верно?

— Ух ты, поразительно! Я из Пенсильвании, как раз через границу.

Старичок кивнул без всякого удивления.

— Очень приятный регион. Я с ним хорошо знаком. — Обернувшись, он мечтательно уставился в окно. Солнечные лучи играли на его розовом младенческом черепе, прядки седых волос сияли белым с легкой желтизной.

Кэрол молча наблюдала за посетителем, который стоял рядом с ней и моргал на свету. В дрожащем старческом голосе было что-то необычайное, но она до сих пор не могла заставить себя воспринимать его всерьез. Может быть, из-за роста или забавной шепелявости. В таком крохотном человечке трудно было видеть угрозу. Про Огайо-то он, скорее всего, случайно догадался, и все равно Кэрол невольно изумилась.

Наконец, посетитель обернулся и сказал:

— Я вам скажу кое-что еще более поразительное. Эта детская считалочка происходит из времен друидов, — он улыбнулся, видя сомнение на лице Кэрол. — Уверяю вас, это совершенная правда. Давным-давно, когда Британия находилась под властью Рима, этими словами сопровождали жертвоприношения. У друидов была довольно скверная привычка, знаете ли: им нравилось сжигать людей в плетеных корзинах! И они использовали эту самую «баскалору», чтобы выбрать жертву. «Баска» означает «корзина», а «лора»…

— Кажется, это «ремни» на латыни?

Старичок улыбнулся еще шире.

— Видит господь, вы и впрямь умны! Да, ремни. Чтобы связать руки.

Кэрол с удовольствием отметила восхищение во взгляде посетителя.

— Единственный мой сильный предмет, — сказала она и позволила себе скромную улыбку. Ее посетило краткое видение: ночное небо, освещенный кострами холм и очень похожая на нее обнаженная девушка, привязанная к чему-то вроде алтаря. Вот из тени появляется что-то длинное и белое… Кэрол оттолкнула картину прочь. — Я много им занималась. В смысле, латинским языком. А вы занимаетесь… такой темой? Детство и первобытные ритуалы?

Он кивнул.

— Более или менее.

За его спиной прошли еще три ребенка; скоро им потребуется ее помощь. Кэрол придется прервать разговор.

— Это очень интересно, — сказала девушка, — но вы зашли не в тот отдел. Все книги на втором этаже очень простые, исключительно для детей. Вам нужно вернуться на первый этаж, в раздел «Антропология». Или вы можете посмотреть, что найдется в «Детском развитии»…

Старичок добродушно кивнул.

— Знаю, знаю. Там я уже побывал. В библиотеке Линдауэра отличная коллекция. — Он похлопал по портфелю под мышкой. — Только сегодня я сумел отыскать одну книжечку, исследование агон-ди-гатуана, так называемого «старого языка». Я обыскал весь город сверху донизу и нашел ее только здесь.

Кэрол позабавило, что он так доволен собой.

— Надо же, — сказала она. — Сверху донизу? Вам, наверное, пришлось нелегко! Город ужасно большой.

— Вовсе нет. Все просто, когда знаешь, что ищешь. — Улыбаясь, он подошел поближе. — И, разумеется, в процессе появляется приятная возможность встретить таких интересных людей. Если бы я не поднялся на второй этаж, никогда бы не познакомился со столь очаровательной девушкой.

— Ой, ну теперь вы точно дразнитесь, — сказала Кэрол, чувствуя себя одновременно польщенной и обеспокоенной. Она и прежде сталкивалась с чем-то подобным, особенно здесь, в библиотеке. Всегда находилась пара стариков, которые пытались заигрывать с ней в шуточной — хотя, возможно, и не такой уж шуточной — и отеческой манере. — Наверное, нам стоит распрощаться. Мама всегда меня предупреждала, что следует опасаться, когда мужчина начинает говорить комплименты.

— Что? Опасаться такого никчемного старика, как я? — Старичок рассмеялся и покачал головой. — Уверяю вас, моя дорогая, я абсолютно безобиден! — Его улыбка была такой ослепительной, что Кэрол даже не задумалась, настоящие ли у него зубы. — Я же всего лишь…

Внезапно он посмотрел мимо нее. На глазах Кэрол его улыбка померкла, и в тот же момент она почувствовала, как кто-то дергает ее за рукав. Девушка удивленно отпрянула; снизу на нее смотрело упрямое детское личико.

— Мне нужно что-нибудь по энтомологии, — сообщил мальчишка, не отпуская ее рукав. — С картинками. — Замешательство Кэрол его как будто обозлило. — Насекомые! — прошипел он и тут же был отправлен в ряд возле «Природы и приключений».

Повернувшись обратно к посетителю, Кэрол обнаружила, что он снова смотрит в окно. Девушка сообразила, что старик до сих пор не объяснил, зачем поднялся на второй этаж. Может, он и в самом деле просто одинокий пенсионер, который слишком много всего начитался за свою долгую жизнь и теперь хочет рассказать об этом хоть кому-нибудь.

Как будто почувствовав ее взгляд, посетитель обернулся.

— Чудесный сад, — негромко произнес он. Верхушки вьющихся растений за его спиной выгибались к свету. — Мне хотелось бы чаще бывать на природе, но все не хватает времени. У меня каждая минута на счету.

«Почему, в таком случае, вы тратите свое драгоценное время здесь?» — подумала Кэрол.

— По правде сказать, — заметил старик, — моих дел хватило бы на двоих. Я попробовал найти помощника в Колумбийском университете, какого-нибудь смышленого молодого человека, но мне не понравились люди, которых они присылали. — Он покачал головой. — Нет, совсем не понравились.

Он рассеянно посмотрел на сад, потом обернулся к Кэрол.

— Знаете, пока я был на первом этаже я не мог не обратить внимание на всех этих грамотеев: они с таким важным видом смотрят в свои книги и притворяются, что так много знают, хотя на самом деле и вполовину не так умны, как им хотелось бы. И внезапно я спросил себя: «Зачем мне возиться с подобными персонажами? Почему бы не подыскать профессионала? Готов поспорить, что здесь, в детском отделе, вероятно, найдется библиотекарь, который был бы рад подработке, а мне от этого будет больше толку». Поэтому и пришел сюда. Просто по наитию.

Кэрол почувствовала новый интерес и одновременно подозрение. Этот смешной старичок собирается предложить ей работу? Или он просто искал добровольца, который согласился бы помогать ему даром? Его исследование казалось интересным, но девушка не могла позволить себе работать бесплатно. Она надеялась, что он не попросит.

— За последние несколько месяцев я собрал огромное количество данных, — говорил между тем старичок, — и за это лето, скорее всего, получу еще больше. Сами представляете: журнальные статьи, вырезки из газет, диссертации и все в таком роде. Больше, чем я могу прочитать в одиночку. — Он снова похлопал по портфелю. — Я старый человек, — по крайней мере, так говорят мне другие! — и, честно говоря, помощь мне не помешала бы. — Положив портфель на подоконник, посетитель подался вперед, как будто ему необходимо было что-то ей поведать. Кэрол с одобрением отметила, что от него пахнет тальком и мылом. — Видите ли, мне нужен кто-нибудь, кто мог бы прочитать все материалы, отыскать основные идеи и по возможности их для меня законспектировать. Работа, разумеется, не на полный день. Десять-пятнадцать часов в неделю. — Он выпрямился и упер руки в бока. — Вот так все обстоит.

— Понимаю. — Кэрол припомнила работу, которую делала четыре года назад в колледже: темные вечера в библиотеке и бесконечные страницы заметок. — Вам нужен ассистент.

— Именно, — ответил старик. — Помощник, на которого я мог бы положиться. Умный человек, который хорошо пишет и интересуется предметом. — Он на секунду умолк и посмотрел на нее с любопытством; его широко распахнутые добрые глаза на одном уровне с ее собственными как будто плавали из стороны в сторону, впитывая все вокруг: черты ее лица, волосы… — Я уверен, что вы бы подошли по всем параметрам.

— Ну, я… интересуюсь темой, — сказала Кэрол, все еще не совсем понимая, как именно звучит эта тема. Она задумалась, не решил ли он, что она — настоящий библиотекарь детского отдела, а не просто один из помощников с нижнего этажа. Решится ли она его поправить? Или спросить об оплате?

— Эти статьи, — сказала она наконец. — Где я смогу их найти?

— Ну, — негромко произнес посетитель, снова подаваясь вперед, — я предпочитаю подбирать материалы самостоятельно. — Он бездумно почесал уголок глаза, и Кэрол почувствовала, как ее щеки коснулся легкий ветерок. Занавески над ее головой вздулись и опали. — Иногда возможно, буду просить вас отыскать для меня определенный предмет, но такое будет случаться нечасто. Мы станем встречаться раз в неделю, но…Что случилось?

— Нет, нет, все в порядке. Пожалуйста, продолжайте. — Кэрол почувствовала легкий укол чуть выше левого виска, но ощущение тут же пропало. Она пригладила волосы и постаралась выглядеть заинтересованной.

— Так вот, как я уже сказал… Погодите, дайте-ка я вас отряхну. — Старичок осторожно провел ладонью по ее плечу; убрав руку, прихватил несколько прядей недавно остриженных рыжих волос. — Как я уже сказал, мы можем встречаться там, где будет удобнее: в библиотеке или дома у кого-то из нас. — Он отступил, сунув руку в карман. — Кстати, я живу у окраины, рядом с Гудзоном. Неподалеку от метро.

Он замолчал, как будто ожидая ответа. Кэрол решила, что пока не станет говорить ему свой адрес. Она промолчала.

Посетитель облизал губы.

— Все это не важно, — наконец сказал он. — Обо всем можно договориться и потом. На каждой встрече вы будете передавать мне заметки, а я вам — новые материалы… вместе с оплатой.

Значит, оплата все-таки предполагалась.

— И оплата составит?..

Он рассмеялся.

— Я думал, что уже сказал об этом! Я рассчитывал на двенадцать долларов в час, не считая расходов. Устроит вас такая сумма?

— Двенадцать долларов в час? — Девушка торопливо попыталась подсчитать. Он сказал, десять-пятнадцать часов в неделю; выходит от ста двадцати до… Кэрол сдалась. Сердце билось слишком сильно. Она точно знала, что столько не стоит.

На лице посетителя появилось сомнение.

— Если вы…

— Нет, все просто прекрасно, — выдавила Кэрол. Девушка надеялась, что выглядит собранной, но в воображении она уже покупала платье, которое видела в магазине на Гринвичском проспекте, и абонемент на следующий балетный сезон. Может быть, еще кондиционер. Господь любит ее.

— Я рад, что вас все устраивает, — сказал старичок с едва заметной улыбкой. — Оплата, разумеется, с рук на руки.

— С рук на руки? — Она не вполне понимала значение выражения, но подозревала, что оно означает что-то противозаконное. Ряды танцоров рассеялись, воображаемый кондиционер перестал работать. В комнате снова потеплело.

Посетитель кивнул. На его лице как будто проявилось нетерпение.

— Я предположил, что так вам будет удобнее. Не придется ничего отдавать «дядюшке Сэму».

— Да, да, разумеется. — Все это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Вы хотите сказать, что… я все смогу оставить себе.

— Вот именно. Как я понимаю, работа вас интересует?

— Да, конечно. Я всегда интересовалась чем-то таким — сказками, мифами. Первобытными религиями… — неуверенно закончила Кэрол; она не могла припомнить, что именно за тема у ее собеседника. Он, вроде бы, ничего не говорил про религию.

— Великолепно, — сказал старичок. — Судя по всему, вы — именно та, кто мне нужен. Я ищу пытливого ассистента, который не боится поработать как следует. — Посетитель расстегнул ремень на портфеле и принялся рыться внутри. — Это может показаться старомодным, но… Надо же! — Он вертел в руках пухлую бледно-желтую книгу. Кэрол заметила каталожные номера на корешке. — Ох, боже мой, вы только поглядите. В последнее время я стал таким рассеянным! Случайно прихватил с собой чужую книгу. — Он виновато улыбнулся. — Кажется, она принадлежит приятному молодому человеку с первого этажа, такому, в очках. Вы его знаете? За столом возле доски объявлений?

— Что-то не припоминаю.

— Надо не забыть ее вернуть. — Старичок вздохнул и рассеянно положил книгу на подоконник, потом обернулся к Кэрол с ослепительной улыбкой. — Так, о чем я говорил?

* * *

На первом этаже читатели сутулились над текстами, что-то записывали или тихо дремали. Джереми Фрайерс протянул руку за желтой книгой и выругался, осознав, что она пропала. Старый потрепанный экземпляр «Дома душ» Артура Мэкена в шафраново-желтом тканевом переплете должен был лежать поверх остальных книг на его столе. Фрайерс еще раз перебрал стопку, но не нашел его. Черт! Должно быть, ее забрал тот гнусный надоедливый старикашка.

Собственно, из-за этой самой книги они и встретились меньше часа назад. Пробираясь через лабиринт открытого книгохранилища Линдауэра, Фрайерс забрел в дальний угол помещения, где высокие, как живые изгороди, стеллажи заглушали все звуки с улицы, и наткнулся на старичка — тот сидел, ссутулившись над томом и водил пальцем по строчкам. При появлении постороннего старичок вскинул голову, как мальчишка, которого застукали за чтением порнографии, — он и сам был ростом не выше ребенка — и захлопнул книгу. Фрайерс заметил, как он торопливо что-то сунул в карман. Карандаш! Понятно, почему старик выглядит виноватым. Наверняка что-то писал на полях.

В незнакомце было что-то настораживающее. Он не выглядел таким же потрепанным и опустошенным, как прочее наведывающееся в библиотеку старичье, но казался слишком старым, чтобы быть профессором. Он мог бы играть доброго дядюшку в каком-нибудь слащавом фильме сороковых годов — Фрайерс их не выносил. Поначалу Джереми не обратил на него внимания и продолжил разглядывать полки, но не нашел нужную книгу.

— Может быть, вы ее ищете? — негромко спросил у него за спиной старик.

Он поднял книгу так, чтобы Фрайерс мог взглянуть на корешок.

— Да, так и есть. Она вам еще нужна?

— Нет-нет, я уже закончил. — Он с улыбкой передал книгу Фрайерсу. — Вот, возьмите.

Фрайерс взвесил том на ладони и с неудовольствием отметил, что книга толстая и тяжелая; у него было не так много времени, чтобы ее изучить. Он развернулся, чтобы уйти, но старик схватил его за руку. Он посмотрел на Фрайерса снизу вверх и спросил почти шепотом:

— Вы знакомы с Мэкеном? С его убеждениями?

— Нет, — сказал Фрайерс громче необходимого. — Я его никогда не читал. Я лишь хотел узнать, стоит ли им заниматься. — Он снова повернулся, чтобы уйти. Если его слишком долго не будет на месте, кто-нибудь может украсть его сумку с книгами.

— Стоит, очень даже стоит! — Старикашке, судя по всему, было плевать, что он задерживает Фрайерса. — Наш Артур кое-что понимал в жизни. Вы не останетесь внакладе, если его почитаете, это я вам точно скажу.

Фрайерс кивнул.

— Отлично. Рад слышать. — Он развернулся и вернулся через лабиринт стеллажей к своему месту.

Небольшой квадратный столик в дальнем конце помещения был в полном его распоряжении. Заметки и вырезки покрывали висящую над ним доску объявлений, как листья разросшегося плюща — кирпичную стену. Весной Фрайерс почти всегда занимал это место. Дальше в ряду находились столы получше, откуда открывался вид на небольшой садик позади библиотеки, но Джереми редко приходил в библиотеку достаточно рано, чтобы занять один из них. Что было даже к лучшему: оказавшись у окна, он, вероятно, провел бы целый день, пялясь на треклятые сорняки, вместо того чтобы работать.

Даже без отвлекающего вида из окна за последнюю пару месяцев Фрайерс продвинулся не так далеко, как рассчитывал. Он все еще составлял список чтения для будущей диссертации, рабочее название которой на данный момент звучало как «Ужасные пределы Ада: динамика места в готической вселенной», — хотя теперь оно казалось ему немного вычурным даже для Колумбийского университета. Фрайерс положил томик Мэкена поверх образовавшейся на его столе стопки книг, переписав сначала дату и место издания (Лондон, 1906 год) и содержание — примерно полдюжины рассказов. Он все еще исследовал материал и не знал, насколько обширным будет охват его диссертации. Даже из самых невероятных текстов можно было выжать пару сносок — хотя бы ради еще одного пункта в списке литературы. Чем сильнее удастся раздуть библиографию, тем больше вероятность, что диссертационный совет не сумеет проверить все источники.

Фрайерс листал предпоследнюю главу одной из готических библиографий, то восхищаясь, то ужасаясь заголовкам: «Милосердный монах, или Замок Олаллы», 1807 год; «Темные деяния, или Чудовищный дядюшка», 1805 год; «Полуночный стон, или Призрак часовни и другие ужасающие тайны Ночного Собрания», 1808 год — но вдруг кто-то рядом откашлялся. Джереми поднял голову и обнаружил, что рядом с его столом стоит прежний старик и приятельски улыбается.

— Нельзя ли мне на секундочку одолжить у вас мистера Мэкена? — спросил старик. — Вы не против? Мне очень надо проверить один абзац.

Фрайерс пожал плечами и постучал пальцем по желтой книге на вершине стопки.

— Прошу. Только верните его, пожалуйста, когда закончите, хорошо?

Но старик взял книгу и явно не собирался никуда уходить. Он стоял рядом, листая страницы и проглядывая каждую с почти комическим рвением, голова моталась из стороны в сторону следом за движением глаз.

— А, вот оно! — наконец возвестил он, кивая самому себе. — Ну конечно, конечно…

Фрайерс вздохнул и вернулся к собственному чтению. «Монах Гондез»… «Монастырские призраки»… «Ужасы уединенного замка» — но через несколько секунд старик заговорил снова.

— «Мы недооцениваем зло», — произнес он зловещим шепотом.

Фрайерс поднял голову.

— Что, простите?

— «Мы недооцениваем зло», — повторил старик, читая абзац из книги. — «Мы совершенно позабыли ужас истинного греха. Что бы вы почувствовали, заговори ваша кошка или собака человеческим языком? Вас охватил бы ужас. Я в этом уверен. И если бы розы в вашем саду вдруг запели странную песнь, вы сошли бы с ума. А если бы камни на дороге начали расти и распухать у вас на глазах, а замеченный вечером булыжник к утру пустил бы корни и зацвел? Подобные примеры могут дать вам некоторое представление, каков истинный грех». — Наконец, со странно преобразившимся, почти иступленным лицом старик оторвал взгляд от книги. — Восхитительно! — воскликнул он, чуть ли не причмокивая губами. — Как думаете, к чему он ведет?

Фрайерс покачал головой, не желая ввязываться в спор и в то же время невольно втягиваясь в игру. Несколько читателей поблизости подняли головы с любопытством или раздражением.

— Вполне очевидно, что это поучительное сравнение, — сказал Фрайерс, одновременно проясняя вопрос в уме. — Зло — это нарушение природных законов, отклонение, что-то вроде болезни. Но выдуманные им символы по меньшей мере необычны.

Старик кивнул.

— Да. Уверен, что вы правы. Я вижу, вы смышленый молодой человек. — Он лукаво улыбнулся. — С другой стороны, это могут быть не символы. Может быть, Мэкен подразумевал все вполне буквально.

Фрайерс обрадовался, когда нежеланный собеседник наконец убрел прочь; несомненно, отправился донимать другого доверчивого читателя. Но теперь пропала и треклятая книга. Старик, должно быть, прихватил ее с собой. Фрайерс оглядел помещение, но не нашел его. И, даже несмотря на пропажу книги, он не был уверен, что хочет отыскать старика.

В конце концов, день почти подошел к концу. В восемь Фрайерсу нужно было вести последнее занятие, и он хотел вернуться перед ним домой и подготовиться: проверить работы студентов, полистать «Тетради» и «Заметки о кино». Целлулоид, панорамирование, мизансцена… Совершенно иной мир, далекий от мрачных монахов и готических замков, и уж тем более от цветущих камней и поющих цветов. За окном через несколько столов от него в саду удлинялись тени, упрямо взбираясь по кирпичным стенам. Фрайерс посмотрел на часы: почти пять. Он закончит главу, а потом уйдет отсюда.

* * *

В окно второго этажа все еще лился солнечный свет, но старичок внезапно прищурился, как будто заметил в небе тень. Нахмурившись, он быстро глянул на часы.

После того, как миссис Шуман (которая теперь снова счастливо погрузилась в изучение каталога) подозвала ее нетерпеливым жестом, Кэрол оказалась на другом конце помещения и теперь просматривала стопку книг о динозаврах вместе с маленьким мальчиком и его матерью, пока дочь ждала своей очереди.

— Он от них просто без ума, — гордо пояснила женщина, пока ее сын изучал картинки исходящих паром доисторических болот, где чудовищные рептилии охотились на своих более слабых собратьев, а громадные змеи бились с похожими на летучих мышей созданиями с острыми когтями на крыльях и невероятно длинными клювами. Кэрол повторяла про себя, что все это выдумки, они никогда не существовали на самом деле. Потом, разыскивая среди книг Перро и Андерсена нужную дочери сказку, она исподтишка глянула на старичка у окна. Он стоял, облокотившись о подоконник, и разглядывал книгу, которую принес снизу. Льющийся сзади солнечный свет превратил его волосы в нимб. Внезапно, как будто почувствовав взгляд девушки, он поднял голову и подмигнул ей. Его улыбка была такой лучезарной, что Кэрол сразу почувствовала себя лучше.

Так значит, вот он, ее будущий работодатель. Она все еще не могла поверить, что это правда. И что этим летом ее заработок увеличится больше, чем вдвое. Как он может столько заплатить? Старик точно не выглядел богатым. Кэрол умела безошибочно распознать дешевый костюм. Может, он обманщик или сумасшедший, а его предложение — просто надувательство? Но Кэрол отчего-то ему доверяла. Старик казался каким-то бесполым или, по крайней мере, не выглядел особенно мужественным, так что это опасение можно было отбросить. Возможно, он всю жизнь копил деньги и на старости лет обнаружил, что их некому передать. Кэрол гадала, как старик зарабатывал на жизнь.

Она сама была с ним не вполне откровенна. Слава Богу, он не догадался, что она — всего лишь помощник. Вслух читая страницу книги — скорее ради матери, чем девочки, — Кэрол надеялась, что выглядит профессионально.

— «Всякий раз, когда умирает добрый ребенок, с небес спускается божий ангел, берет мертвого ребенка на руки, распахивает громадные белые крылья и облетает вместе с ним все места, которые он любил при жизни. Потом собирает большой букет цветов…» — ох, нет! Такая тоска. Кэрол выдала женщине книжку с диснеевской Золушкой и убедилась, что девочка одобрила выбор.

Старичок у окна наблюдал за ней и ободряюще кивал.

— Вижу, у вас полно работы, — сказал он, когда девушка снова вернулась к нему.

Кэрол рассмеялась.

— Сегодня у нас довольно тихо. Зашли бы вы сюда в дождливый день. Библиотека превращается в детскую площадку! — Она пригладила волосы. — Но мне это не в новинку. Я выросла с тремя сестрами и братом.

— Вот как. — Его улыбка была немного рассеянной. — Все они наверняка очень гордятся тем, что вы решились поехать в большой город.

— Ну, я… надеюсь чего-то добиться в жизни. — Возможно, стоит попытаться произвести на него впечатление, чтобы он вдруг не передумал насчет работы. — По правде сказать, этой осенью я планирую пойти на курсы психологии. Танцевальная терапия. — «Если мне удастся найти деньги», — добавила она про себя. — Вечерний курс, одно-два занятия в неделю в колледже Хантера.

Посетитель коротко кивнул.

— Прекрасное заведение. Я с ним хорошо знаком. Эта работа поможет вам покрыть кое-какие расходы, — он начал отворачиваться.

— Кстати, о расходах, — начала было Кэрол и тут же пожалела об этом.

— Да? — Он посмотрел настороженно.

— Вы… вы сказали: «двадцать долларов в час, не считая расходов», — и я просто хотела узнать… — Девушка надеялась, что не покажется жадной. — Не то, чтобы это имело какое-то значение, но… какого рода расходы вы имеете в виду?

Он пожал плечами.

— Обычные. Бумага, ксерокопирование, лента для пишущей машинки… У вас же есть пишущая машинка, так?

— Да, разумеется. То есть, я могу ею пользоваться. Она принадлежит моей соседке по квартире. Но ее почти никогда нет дома, — затаенная с утра горечь заставила добавить: — Да даже когда она дома, она вряд ли в состоянии ею пользоваться.

— Соседка по квартире? — старичок поджал губы. — Хм-м-м-м… Этакий вольный дух, как я понимаю?

Кэрол кивнула.

— По крайней мере, она так думает. Но… — Кэрол умолкла. Она не хотела оговаривать Рошель понапрасну. — Не то, чтобы она занималась чем-то дурным. Просто мы воспитаны совершенно по-разному. Она училась в большом государственном университете, я — в католическом колледже. Только для девочек.

— И где он находится? — Старичку, судя по всему, это было не особенно интересно. Облако на секунду заслонило солнце, и по помещению скользнула тень.

— Колледж Святой Марии в Эмбридже. — Старичок задумчиво моргнул. — Вы наверняка никогда о нем не слышали, — добавила Кэрол. — По всей стране найдется еще штук двадцать заведений с таким же названием, — она посмотрела мимо него в окно. Снаружи ветер трепал длинные листья.

Старик немного подвинулся, заслоняя вид.

— Вовсе нет, я его знаю. Сразу за шоссе, верно? На вершине холма?

— Вы путаете его со школой, — сказала Кэрол. — Там я тоже училась. — Девушку немного пугало то, как много он о ней знает. — Надеюсь, вы не имеете ничего против приходских школ.

— Нет-нет, совсем наоборот. В наши времена только там учат правильному английскому. — Он отошел от окна. — Значит, вы остались среди своих. От одной Святой Марии к другой.

Она кивнула.

— А потом Святая Агнесса здесь, в Нью-Йорке.

— Еще один колледж?

— Монастырь. На западной Сорок восьмой улице. — Она подождала реакции, пытаясь понять, сочтет ли это собеседник достоинством или недостатком. — Я провела там примерно полгода и покинула его только в январе.

— Вы — монашка? Никогда бы не подумал! — В его глазах появилась веселая искорка.

— Нет, не монашка. Я была только послушницей. Никогда даже не надевала монашеского облачения. — Кэрол заметила, что, вопреки собственным словам, ее собеседник не выглядит особенно удивленным. — Просто я посчитала, что обязана исследовать этот путь, — добавила она. — Сейчас я понимаю, что вступить в монастырь меня толкнули неправильные, эгоистичные мотивы, но тогда казалось, что идти больше некуда. Дела дома шли очень плохо. Заболел мой отец, и я с чего-то решила, что, если приму постриг… все вернется на свои места. Может быть, отец выздоровеет.

Старик кивнул, как будто вполне ее понимал.

— Как бы жертвоприношение. Вам пришлось сделать непростой выбор.

— Да, наверное. Но тогда казалось, что это вовсе не выбор. Что я вроде как избрана. — Она пожала плечами. — Наверное, каждый порой ощущает что-то подобное, что он избран для чего-то особенного. По крайней мере, я была в этом уверена. У меня появилась возможность направить собственную жизнь в определенное русло; тогда это казалось необходимым.

— Русло, да. — Казалось, что он обдумывает ее слова. — Но вы недолго в нем оставались.

— Так вышло. Мой отец умер.

— Ах, как ужасно!

— И вообще, монашество не для меня. Я начала размышлять обо всем, от чего мне придется отказаться: я не встречу свою вторую половинку, не влюблюсь, не выйду замуж… А раз появляются подобные сомнения, значит, в монастыре делать нечего. — К ней вернулись воспоминания. — И все же, тогда мне точно казалось, что я…

— Избрана!

Она кивнула.

— Ну, — сказал старик, — как знать? Может, вы были избраны, только для чего-то другого. Для чего-то, о чем даже представления не имеете.

Он и впрямь понимал! Кэрол была уверена, что ей понравится с ним работать.

— Как бы там ни было, — добавил старичок, как будто прочитав ее мысли, — я вас избрал… И мне кажется, что наша совместная работа пойдет на пользу нам обоим. — Он помедлил. — Меня заботит только одна мелочь. Эта ваша соседка. Она точно не станет слишком сильно вас отвлекать?

— Нет, вовсе нет! Мы с Рошель отлично уживаемся. Она занимается своими делами, я — своими. Если мне нужно что-нибудь читать, когда она приводит гостей, я ухожу к себе в комнату и закрываю дверь. Мы просто очень разные люди, только и всего. Рошель считает, что мне нужно научиться получать удовольствие от жизни.

Старичок презрительно усмехнулся.

— Ей-то легко говорить. Она наверняка давно лишилась самого ценного, что есть у девушки.

Впервые за весь вечер Кэрол показалось, что старичок сердится, хотя, возможно, это было всего лишь игрой света; в комнате стало значительно темнее.

— Послушайтесь моего совета и не дайте ей сбить себя с пути! — сказал посетитель куда тише и строже. — Не следует вам водиться с мужчинами, которые ходят к девушкам домой. Они вам не компания.

Кэрол послушно кивнула, не воспринимая его наставления вполне серьезно.

— Вы прямо как мой отец, — сказала она. — Он очень обо мне беспокоился.

— Ну разумеется, разумеется. Для этого и нужны отцы, чтобы дочери знали свое место. — Он покачал головой. — Простите, я не собирался читать вам нотации. Уверен, что вы очень скучаете по отцу.

— О, да. Жаль, у меня не было возможности узнать его получше. Но он был таким старым, даже когда я была ребенком, и мы так и не сблизились. Теперь я могу разве что покупать новый венок ему на могилу, когда приезжаю домой.

— Да-да, венки. — Старик сочувственно кивнул. — Я подумываю посвятить им главу в своей книге.

Кэрол почувствовала легкий холодок.

— Хотите сказать, что это не просто украшение?

Он снова кивнул, на этот раз с серьезным видом. За окном сгущались сумерки. В помещении стало тихо, только из-за стеллажей доносился голосок ребенка, нараспев читающего книгу детских стишков. Кисельный холм дрожит как камыш… Небо снаружи было почти серым.

— Любые традиции можно проследить до древних времен, — негромко сказал старик. — И любые похоронные обряды. Так, мы кладем на могилы цветы, потому что… Потому же, почему женщина пользуется духами. Как труп ни назови — в нем аромат останется все тот же. — Кэрол прикусила губу. — Да, — сказал старичок, — тема не слишком приятная, но именно с таким материалом нам придется работать. В основе своей церемонии по большей части прямолинейны, тошнотворны и совершенно беспощадны. Даже такая вещь как надгробие.

— Я думала… — Кэрол внезапно умолкла. Что-то белоснежное промелькнуло мимо окна на фоне темного неба и кирпичей. Она успела заметить распахнутые крылья, как у падающего ангела. Или невероятно белой птицы. — Я думала, что они просто отмечают могилу.

— А также придавливают труп, — сказал старик, на этот раз громче. — Чтобы он не поднялся вновь.

Взяв портфель, посетитель отошел еще дальше от окна, так что Кэрол пришлось повернуться так, чтобы оставаться к нему лицом. У нее за спиной раздались высокие пронзительные крики — видимо, над двором пролетала стая птиц. Девушке хотелось вернуться к окну и посмотреть, но это было бы невежливо.

Кисельный холм,

Бока свои прячь,

— эхом разносился по комнате высокий детский голосок.

Не найдется мыши —

Так склюет тебя грач.

Старичок вновь принялся копаться в портфеле. Казалось, он куда-то торопится.

— Вот, — сказал он, вытаскивая стопку бумаг. — Тут есть кое-какие интересные материалы, можете считать это своим первым заданием.

Старичок передал стопку Кэрол. Все они были копиями статей из различных научных журналов. Девушка прочитала первый заголовок и нахмурилась. «Кельтское язычество. Обзор эпиграфики и мифологического цикла королевства Миде в четвертом веке». Статья выглядела серьезной. Как и следующая: «Этнология народов а-камба». Судя по всему, что-то про восточную Африку.

— И мне надо все это законспектировать?

— Именно так. Всего по паре страниц на статью. Вам они наверняка понравятся.

Кэрол с сомнением посмотрела на следующий заголовок: «Отчет кембриджской антропологической экспедиции на острова Торресова пролива с особым вниманием к…»

— Торресов пролив? Это, вообще, где?

— В южной части Тихого океана. — Старик усмехнулся. — Как видите, охват довольно обширный.

Кисельный холм

Как набрал воды в рот…

Последняя статья казалась безобидной: «Заметки о преданиях северной Англии и приграничных регионов Шотландии», Лондон, 1879 год. Может быть, она будет попроще. Кэрол напомнила себе, сколько собирался платить ее новый работодатель.

Не отыщется грач —

Так разроет крот.

Посетитель откашлялся. Кэрол подняла глаза и увидела, что он стоит с открытой чековой книжкой в руках, с ручкой наготове.

— Думаю, будет честно, если вместе с работой я выдам вам кое-какие средства на расходы, — сказал он. — Назовем это авансом.

— Да, это было бы кстати!

— Много не обещаю. Просто чтобы протянуть выходные. — Он подмигнул. — Какое имя мне следует вписать в графе «получатель»?

Вопрос застал Кэрол врасплох. На секунду ею овладело странное желание представиться чужим именем, пусть бы даже это сделало чек бесполезным, но девушке тут же стало стыдно. Рошель вечно посмеивалась над ее застенчивостью. Пора повзрослеть. И чего бояться? Бог непременно о ней позаботится.

— Кэрол Конклин.

— Ага! — Старик просиял и записал имя. — Прекрасное нидерландское имя!

Девушка неуверенно кивнула.

— Но родня моей матери, кажется, приехала из Голуэя.

— А, да, — сказал старичок. — Я с ним хорошо знаком.

Кисельный холм

Весь от страха обмяк.

Не доищется крот —

Так сожрет червяк.

Он протянул пухлую ладошку.

— А меня зовут Розад. Начинается как цветок, заканчивается… Только пожалуйста, без шуточек! — Его глаза радостно заблестели. — Вы можете звать меня Рози. Все так делают.

— Не «мистер Розад»?

— Ну какой я мистер? Даже не тетя или дядя. Просто Рози. — Он сунул чек ей в руку. — Я загляну на следующей неделе, проверю, как у вас дела.

Старичок учтиво поклонился и пошел к лестнице, помахивая портфелем. Несколько секунд его розовое личико все еще мелькало между балясин; оно опускалось все ниже и ниже, сияя неизменной улыбкой.

* * *

Как только старичок пропал из виду, Кэрол принялась изучать чек. Она с трудом разобрала подпись: «Алоизий Розад». Буквы вились по нижней части листка как лианы, в то время как расшифровка печатными буквами в верхней части казалась нарочито сдержанной: «А. Л. Розад». В середине было написано: «Тридцать долларов ровно». Кэрол задумалась, сможет ли она получить эти деньги; банки уже закрыты.

Только после того, как она сунула сложенный чек в карман и стала оглядываться, чтобы проверить, не нужна ли кому-нибудь ее помощь, девушка обнаружила, что старичок забыл свою книгу. Та лежала на подоконнике, куда он ее положил. В наступающих сумерках книга казалась бледно-желтым кирпичом. Взяв том в руки, Кэрол поразилась его весу. Он выглядел куда старше, чем она предполагала, старше почти всех книг в помещении. Ткань местами протерлась, но на обложке все еще можно было разглядеть рисунок, судя по виду — стилизацию под Бердсли. Кэрол показалось, что она различает голову какого-то фантастического животного с длинными извилистыми рогами (а может, антеннами?) и громадными выпученными глазами под тяжелыми веками. Корешок книги украшал орнамент из цветов и листьев в викторианском духе. Большая часть заголовка стерлась, но девушка сумела разобрать слова: «Дом душ». Каталожные номера, выведенные чернилами внизу обложки, казались почти святотатством.

Миссис Шуман ворошила стойки с журналами ради компании ужасно заинтересованных детишек.

— Тот старик оставил ее на подоконнике, — сказала Кэрол и продемонстрировала книгу. — Удивительно, что обложка не растрескалась, с такой-то выделкой. Думаю, мне стоит вернуть ее вниз. Может оказаться, что ее кто-то ищет.

— Наверное, — ответила библиотекарь с явным сомнением. — Не очень-то энергично ты работаешь. Кто это вообще был?

— Приятель моего отца. — Ложь была отчего-то приятной, как будто сказанные вслух слова становились правдой. — Он нечаянно принес книгу с собой.

Кэрол поспешила прочь, и миссис Шуман поглядела ей вслед, не обращая внимания на двух мальчишек, перекапывающих стопки детских журналов.

По пути к лестнице девушка продолжила разглядывать книгу. Судя по всему, это был сборник рассказов автора по фамилии Мэкен. Кэрол никогда раньше о нем не слышала, так что не знала даже, как правильно прочитать фамилию. Она удивилась тому, что ее новый знакомый — Рози, удивительно подходящее имя! — умудрился прихватить книгу с собой. Посчитал ли он, что она пригодится в его исследовании? Решив, что в сборнике могут быть собраны сказки, Кэрол стала листать страницы. Книга раскрылась на рассказе «Белые люди». Кто-то (Кэрол надеялась, что не Рози) карандашом нацарапал над заголовком какие-то заметки. Девушка проглядела первые абзацы — простодушное и довольно невнятное обсуждение греха — и захлопнула книгу. Определенно не сказки.

Первый этаж выглядел так же, как всегда: тихий, как музейные запасники, и наполненный бледными, неподвижными, как статуи, людьми. Кэрол украдкой взглянула на часы над центральной стойкой. Дома у нее лежали наручные часы, давний подарок на Рождество, но они сломались, и у нее вечно не хватало денег, чтобы отдать их в починку. До сих пор, — напомнила она себе.

Почти четверть шестого. Только через полтора часа мисс Элмс щелкнет выключателем и объявит, что библиотека закрывается. Пару минут в ответ ей будут раздаваться лишь раздраженные вздохи. Затем одна за другой статуи оживут. Студенты примутся быстрее листать страницы, спящие пробудятся и поднимут головы после многочасового сна. Они соберут книги и пиджаки и побредут, ворча и моргая, к центральной стойке.

Рози говорил о молодом человеке в очках. Рядом с доской объявлений. Кэрол огляделась и тут же нашла, о ком он говорил: полноватый молодой человек с рассеянным взглядом и рыжеватыми, коротко остриженными волосами часто бывал в библиотеке. Закатанные рукава клетчатой рубашки с открытым воротом обнажали плотные веснушчатые предплечья. На спинке стула висел синий пиджак из жатого ситца, который явно не мешало бы погладить; на столе лежала красная тряпичная сумка для книг — на тот момент пустая. Молодой человек прищурившись читал большущий том, судя по всему, какой-то каталог из раздела справочной литературы; желтый блокнот рядом с ним был исписан торопливыми заметками.

Приблизившись к столу, Кэрол откашлялась. Люди вокруг подняли головы и посмотрели на нее.

— Прошу прощения, — шепотом окликнула девушка.

Молодой человек раздраженно поднял голову, но при виде Кэрол выражение его лица смягчилось. Посетители уже узнавали ее в лицо.

Девушка подняла желтую книгу.

— Мне кажется, это ваша книга.

— Моя! — Человек неуверенно поглядел на книгу, затем кивнул. — Да, точно, — сказал он, протягивая к ней руку. — Отлично, — он продолжал говорить шепотом. — Где вы ее нашли?

Молодой человек забрал книгу, и на секунду его глаза обратились на грудь Кэрол. Это было практически ритуалом — она замечала подобное даже за некоторыми священниками.

— Кто-то случайно принес ее на второй этаж.

Молодой человек горько усмехнулся.

— Ага, готов поспорить, что знаю, кто именно. Тот странный старик; я наткнулся на него в книгохранилище.

Кэрол рассмеялась. Люди вокруг снова подняли головы.

— Вы имеете в виду Рози. На самом деле он очень милый. Он пишет книгу.

Кэрол очень хотелось добавить, что она ему помогает.

— При этом он фактически помешал мне работать над моей. Я думал, что успею сегодня пролистать этот сборник, — он постучал по томику Мэкена пальцем, — но теперь у меня не хватит времени. Могу я забрать его с собой?

— Нет. — Кэрол уже видела шифр. — Эта книга из специальной коллекции. Ее нельзя выносить из библиотеки.

Молодой человек нахмурился.

— Этого я и боялся. Может быть, удастся отксерокопировать несколько страниц перед уходом.

Он отодвинулся от стола. Кэрол поняла, что у нее больше нет повода задерживаться.

— Погодите, — внезапно спохватилась она, — я этим займусь. — Иначе придется возвращаться наверх, к детям, их мамашам и постепенно вскипающей миссис Шуман. — У меня есть доступ к помещению с копиром, — пояснила Кэрол. — И аппарат, кажется, свободен.

По крайней мере, она не слышала, чтобы он работал.

— Ух ты, очень мило с вашей стороны, — сказал молодой человек. — Спасибо огромное. — Он открыл начало книги и провел пальцем по содержанию. — Посмотрим… Вероятнее всего, мне понадобятся «Великий бог Пан» и «Сокровенный свет». — Он задумчиво посмотрел на названия. — И, может быть, тот рассказ, о котором твердил этот старикашка, «Белые люди». — Посетитель отдал Кэрол книгу, потом порылся в бумажнике и добыл купюру в десять долларов. — Этого должно хватить.

«Сегодня мне все дают деньги, — подумала Кэрол, проходя вдоль стеллажей мимо административного отдела к лишенной окон комнатке в задней части здания. — Кажется, жизнь налаживается». На темной деревянной двери под табличкой «Не входить, только для персонала» висел листок бумаги с надписью: «За талонами на копирование обращаться к миссис Тэйт». Внутри пахло потом и машинным маслом. Небольшой вентилятор на столе не справлялся с духотой. Помощник миссис Тэйт, неприметный узкоплечий пожилой мужчина, выглядел так же к месту в этой комнате, как отшельник — в пещере. Он склонился к одной из молчащих машин, откинув громадный стеклянно-металлический верх, как капот заглохшего автомобиля.

— О нет, — сказала Кэрол. — Снова сломался?

Она знала, что второй аппарат бездействовал уже много месяцев. Сменные детали для него вечно находились в статусе «заказано».

Мужчина поднял голову, когда девушка вошла, но тут же склонился обратно и стал осторожно тыкать во что-то отверткой. Он напомнил Кэрол ведьму, которую вот-вот поглотит печь, как в сказке «Гензель и Гретель».

— Час назад все было в порядке, — пробормотал он, — но когда я вернулся с перерыва… — Помощник поморщился, поднажал; внутри с металлическим лязгом что-то отвалилось. — Ну вот, теперь точно с концами. — Выпрямившись, он вытер руки и с подозрением посмотрел на Кэрол. — Сюда никто не заходил, пока меня не было?

— Я никого не видела.

Кэрол аккуратно заполнила отпечатанный на мимеографе талон и положила книгу поверх стопки других. Бумажные закладки свисали между страниц как призовые ленточки.

— Боюсь, вам сегодня не везет, — объявила Кэрол молодому человеку за столом, возвращая ему десятку. — Обе машины вышли из строя. Ваши копии будут готовы не раньше понедельника.

Он тихо выругался.

— Ну здорово! Я уезжаю в воскресенье и не вернусь до конца лета.

— Если хотите, — прошептала она, как будто утешая расстроенного ребенка, — я сделаю нужные вам копии и пришлю их по почте вместе со счетом.

Он удивленно поднял голову.

— В самом деле?

— Разумеется. Мы все время так делаем. В конце концов, вы же за это платите. Должны же вы хоть что-то получать за свои деньги.

Несмотря на ее слова, молодой человек посмотрел на девушку с благодарностью, как будто она делала ему личное одолжение.

— Отлично, — негромко сказал он, — это было бы просто здорово. Но, строго говоря, я в эту библиотеку не записан, я здесь по преподавательской льготе. Не страшно?

— Все нормально. Просто скажите, куда мне их отправить.

Он нашел в блокноте чистую страницу.

— Это адрес пункта доставки в Джерси, — сказал он, записывая. — Я не знаю почтового кода. Это такое захолустье, что не знаю даже, есть ли у них почтовый код.

Кэрол с легкой завистью подумала, что на следующей неделе все так же будет торчать в библиотеке. А он уедет за город.

— Наверное, здорово на время вырваться из города.

— Да, как будто попадаешь в другой век. Они там совершенно оторваны от мира. Поверить не могу, что в воскресенье уже буду там. — С улыбкой он вырвал листок и передал его Кэрол. — По возвращении у меня, наверное, случится культурный шок.

1-й пост загородной доставки, 63-й ящик, Гилеад, Нью-Джерси. Кэрол вернула листок.

— Вы забыли указать имя.

Молодой человек рассмеялся, потом виновато поглядел на ближайших читателей, недовольно оторвавших взгляды от книг.

— Джереми, — прошептал он, записывая. — Джереми Фрайерс. — Он ткнул в ее сторону пальцем, изображая пистолет. — После такого имени должно идти что-то вроде «оккультный следователь», как вам кажется? Когда-то давным-давно фамилия, вроде бы, звучала как Фрайрайхер, но потом ее подкоротили, — он помедлил. — А вас как зовут?

На этот раз Кэрол колебалась совсем недолго, хотя и знала, что, в отличие от старого милого Рози, этот человек может ей навредить.

— Кэрол Конклин. Из такого же захолустья в Пенсильвании.

Господи, зачем она это-то сказала? Что с ней вообще такое? Этот мужчина не станет ей звонить. В воскресенье он уже будет далеко отсюда. И с чего бы ей вообще захотелось, чтобы он позвонил? Он ей вовсе не нравился.

Молодой человек смотрел на нее с едва заметной улыбочкой.

— Вы, наверное, одна из тех деловых фермерских девчонок, о которых все говорят?

Кэрол как раз гадала, какого остроумного ответа он от нее ожидает, но тут краем глаза заметила движение. Сидящая за центральной стойкой заведующая, миссис Тэйт, худая крашеная блондинка с дряблой шеей, смотрела в ее сторону. Когда Кэрол повернулась к ней, женщина нетерпеливо махнула ей рукой.

— Ой-ой, — прошептала Кэрол. — Мне надо бежать.

Молодой человек выглядел разочарованным.

— Ну тогда вот, — сказал он и сунул ей листок с адресом. — Вам он понадобится.

По дороге к центральной стойке Кэрол готовила в голове оправдание; она постаралась придать себе занятой вид.

— Посетителю нужны были кое-какие материалы, — пояснила она, демонстрируя листок бумаги, который дал ей молодой человек. — Он собирается уезжать и попросил меня сделать для него копии.

— Хорошо, — ответила заведующая безо всякого интереса. — Пусть перед уходом заполнит заявку. Убери этот листок к себе в стол и возвращайся сюда. Тут еще много дел. Тебе платят не за то, чтобы ты заигрывала с посетителями.

Кэрол покраснела от злости и торопливо прошла мимо полок с журналами и читального зала к кабинету в задней части здания, специально не взглянув в сторону стола, где сидел молодой человек. В кабинете был только мистер Браун, отвечающий за закупки. Когда Кэрол вошла, он с виноватым видом оторвался от газеты, но, увидев девушку, улыбнулся и стал наблюдать за тем, как она убирает листок бумаги в планшет на столе; в его украшенных мешками глазах поблескивал не просто дружеский интерес. Внезапно девушка возненавидела библиотеку, необходимость выполнять приказы каждого встречного-поперечного и саму работу: впервые за многие месяцы ею, кажется, искренне заинтересовался мужчина, но нет, ее лишают единственной возможности с ним поговорить. Ей начало казаться, что массивное серое здание всем весом опустилось ей на плечи.

Выйдя из кабинета, Кэрол с удивлением обнаружила, что молодой человек ушел. Его пиджак больше не висел на спинке стула, на столе остались только три библиотечные книги, которые кому-то из сотрудников — скорее всего, ей — придется вернуть на полки. Девушку охватил гнев, как будто посетитель ее предал; он просто собрал вещи и ушел, даже не попрощавшись. Она была для него всего лишь обслуживающим персоналом, как какая-нибудь официантка или клерк. Просто работником, который взялся переслать нужные материалы. Какая же она дурочка, если хоть на минуту поверила, что он ею интересуется. На нее за это еще и накричали.

Когда Кэрол проходила мимо плотно расставленных высоких стеллажей специальной коллекции сразу за картотечными ящиками, кто-то негромко окликнул ее по имени. Она обернулась. Джереми Фрайерс стоял в одном из коридоров, как какой-нибудь беглец, который укрылся в переулке и не решается показаться на людях. Пиджак свисал у него с руки, сумка стояла рядом. Казалось, что он приготовился к побегу. С виноватой улыбкой Фрайерс поманил ее к себе.

— Кэрол, — прошептал он; ей польстило, что он обращается в ней так запросто. — Я тут подумал, раз вы выросли в сельской местности… — Она хотела было его поправить, она вовсе не желала, чтобы у него создалось такое впечатление, но тут же поняла, что Фрайерс отрепетировал речь заранее. — Вас может заинтересовать фильм, который я показываю сегодня вечером. Он как раз о детстве на ферме.

— Вы показываете фильм?

— Да, раз в неделю я веду курс «Магия кинематографа» в Новой школе. Сегодня последнее занятие. Мы собираемся посмотреть фильм «Les Jeux Interdits».

— Прошу прощения? — Он переключился на иностранный язык с такой легкостью, что Кэрол за ним не уследила.

Фрайерс наклонился ближе, как будто хотел сообщить тайный пароль:

— «Запрещенные игры».

— Никогда о таком не слышала, — прошептала Кэрол. — Он на французском?

Фрайерс нетерпеливо кивнул, и девушка испугалась, что ее вопрос показался глупым.

— Действие происходит на ферме во время Второй мировой войны, — сказал он. — Двое детей создают что-то вроде тайного общества. Они собирают мертвых животных — жука, ящерицу, крота — и устраивают для них сложные похоронные обряды, используя надгробия с местного кладбища. И весь мир показан их глазами.

— Звучит интересно, — прошептала Кэрол. Девушка начинала беспокоиться о том, что задерживается слишком долго. Она давно уже должна была вернуться к центральной стойке.

— Так вот, — сказал Фрайерс, — почему бы вам не заглянуть к нам сегодня вечером? Фильм может вам понравиться. И я могу провести вас бесплатно. — Он улыбнулся. — Остальные уже заплатили по семь баксов за честь присутствовать на показе.

— А знаете, это может быть интересно, — торопливо сказала девушка, думая о предстоящем скучном вечере. — Я смогу зайти просто так?

— Разумеется. Показ начнется в восемь. Класс триста десять в самом конце коридора. Просто идите за всеми.

— Да, может, я и приду. Только сегодня у меня поздняя смена. В восемь я только выберусь отсюда. — Кэрол испугалась, что проявляет слишком много рвения. Фрайерс мог догадаться, что у нее нет никаких планов на вечер.

— Значит, вам повезло: не придется выслушивать мою вступительную речь. Несколько минут она точно займет; наши показы никогда не начинаются вовремя. А Новая школа тут совсем рядом, до нее каких-то десять кварталов на юг. Вы быстро доберетесь.

— Постараюсь успеть, — сказала Кэрол. — Правда, постараюсь. — Она не знала, где именно находится школа, но была уверена, что может уточнить у кого-нибудь по дороге. — Слушайте, мне надо идти. Меня ждут на центральной стойке.

— Да-да, конечно, — торопливо сказал Фрайерс. — Мне тоже пора идти. — Он перекинул красную сумку через плечо. — Значит… — пожал плечами. — Увидимся вечером? — Не дожидаясь ответа и не дав Кэрол возможности передумать, молодой человек развернулся и быстро пошел к дверям.

Кэрол устроила себе еще один пятнадцатиминутный перерыв. Благодаря банальной невнимательности миссис Тэйт девушка сумела остаться на первом этаже, но обнаружила, что не может сосредоточиться на работе. Не то чтобы для занесения стопки новых поступлений в картотеку в центре помещения требовалось особое внимание. Кэрол думала о предстоящем вечере и жалела, что не успеет забежать домой и переодеться во что-нибудь более привлекательное, чем доставшаяся от сестры блузка, которая была на ней сейчас. Так оно всегда: важные люди непременно появляются, когда на тебе надето что-нибудь неприглядное. Конечно, на самом деле это будет не настоящее свидание, но на этих выходных ничего другого ожидать не приходилось, и Кэрол хотелось выглядеть понаряднее. Все неожиданно стало куда сложнее, выбор — обширнее. Поезд ее жизни наконец вернулся на рельсы и набирал скорость. Благодаря Рози и Джереми сегодняшний день стал особенным, и девушка была уверена, что дальше таких дней будет еще много. Когда миссис Тэйт велела ей перебрать пыльные подшивки «Естественной истории» на полках под южным окном, Кэрол воспользовалась уединением и погрузилась в фантазии.

Наконец девушка выпрямила гудящие колени и разгладила юбку. За окном совсем рядом с ней раскинулся сад. С такой высоты он всегда казался еще менее ухоженным — прохладный и тихий мир, замкнутый в кирпиче и стекле. Неслышный в здании ветер покачивал молодые деревца. По вечерам, когда соседние здания заслоняли солнечный свет, сад казался еще более диким. Как будто глядишь прямо в гущу тенистого леса. Можно было забыть, где находишься.

А потом Кэрол вспомнила о странных черных предметах, которые заметила со второго этажа, и у нее по спине пробежал холодок. Поднявшись на цыпочки, она перегнулась через книжный шкаф и выглянула наружу.

Да, вот они, в тени куста возле стены под окном, наполовину засыпанные землей. В них было что-то знакомое. Прищурившись, Кэрол вгляделась в темноту и тут же отпрянула, опознав странные предметы: на земле лежали обгоревшие останки какого-то мелкого животного.

Ее плеча коснулась рука.

— Я вроде отправила тебя на второй этаж, — сказала мисс Элмс, помощник заведующей, которая оказалась рядом с Кэрол.

— Мне нужно было вернуть на первый этаж книгу, и миссис Тэйт сказала, что я могу заодно проверить, что эти журналы… — Кэрол умолкла. Краем глаза она заметила в стекле отражение. На секунду ей показалось, что из теней передней на другой стороне зала на нее глядит крошечное розовое личико. Неужели Рози? Может быть, старичок вернулся за ней? Кэрол обернулась. Свистнула и захлопнулась входная дверь; в передней никого не было.

— Ты же не собираешься проторчать тут весь день? — сказала мисс Элмс. — Журналы ты уже расставила. В библиотеке еще куча дел, которыми ты могла бы заняться.

— Я всего лишь хотела рассмотреть, что это такое, — сказала Кэрол. Она указала на сад. — Видите? Под тем колючим кустом?

Мисс Элмс поправила очки и с подозрением выглянула в окно.

— Ох уж эти детишки! — Она покачала головой. — Как они вообще сумели туда забраться? Ворота должны быть заперты. — Женщина позволила очкам повиснуть на шнурке вокруг шеи. — Кажется, кто-то ел на обед цыпленка.

— Цыпленка? — выдохнула Кэрол с облегчением.

— Ну разумеется, — откликнулась мисс Элмс. — Здесь рядом есть забегаловка с барбекю. Ну, знаешь, на Восьмом проспекте. — Она посмотрела на часы. — Ты можешь пойти помочь на центральной стойке. Через пару минут там соберется целая толпа народу с книгами.

Кэрол пошла следом за ней к центральной стойке. За их спинами во дворике неслышный ветер принялся играть ветками и срывать листья с молодых деревьев. Мимо окна танцуя пролетело что-то белое. Ветер поднял с земли под кустом груду изящных перьев с окровавленными кончиками.

* * *

Небо над водой расписано золотом и охрой. Вода светится более темным красным. Вверху и внизу плавает по половинке бледной луны.

Старик шагает на юг вдоль реки, крепко зажав под мышкой старенький кожаный портфель. Время лежит в его руках как игрушка. Старик задерживается лишь на секунду, чтобы насладиться симметрией: половинка луны в вечернем небе — и ее близнец, отраженный в водной зыби. Две скорлупки разбитого яйца, которым никогда уже не воссоединиться вновь.

Воистину, это знак, примета Могу'вул. Скоро яйцо будет разбито, и зверь пробудится.

В воздухе у Старика над головой вопят и ныряют белые тени. Над угольно-черными крышами вдоль берега носится эхо. Старик поворачивает и идет на юг. Улыбается, не обращая внимания на тоскливые крики. Короткие ноги не могут нести его достаточно быстро, но он никуда и не торопится.

Слева на город наступают тени, и на темных силуэтах домов загораются освещенные квадратики окон. Стекла на верхних этажах еще отражают солнечный свет. Справа, в золотых колоннах лучей, пронизавших полосу облаков, горит река. Далеко за чередой низких холмов фермерская община готовится к посеву; мужчины и женщины послушно следуют обычаям клана, читают бестолковые молитвы, возносят хвалы своему глупому богу — невидимые на расстоянии, но такие близкие, что Старик слышит каждый их вздох. Куда ближе, вдоль дальнего берега высятся вполне видимые нефтехранилища и фабрики, и луна над ними — недоступная, чужеродная, невозмутимая — сияет все ярче с каждой минутой.

Старик переводит взгляд на парочку, бесстыдно обнимающуюся на бетонном блоке над водой, потом на несуразного бегуна и маленькую белую собачонку, которая носится по траве. Он с удовольствием заманил бы ее на шоссе, но знает, что сейчас не время. Его ожидают куда более важное дело и цель: необходимо быть рядом, скрываться среди теней, когда мужчина и женщина покинут место своей второй встречи.

Женщина оказалась настоящей находкой. Что за жадная сучка! Старику пришлось немало потрудиться, освобождая место в библиотеке и пристраивая ее, но дело того стоило. Она — само совершенство. Возможно (Старик улыбается), стоит отправить монастырю Святой Агнессы пожертвование!

Разумеется, эта потаскушка-соседка может стать помехой… Но в сравнении со всем, чего он добился сегодня, она не кажется таким уж серьезным препятствием. Первая встреча состоялась, и интервью прошло по плану. Актеры выбраны, громадный механизм приведен в движение.

Старик идет по тротуару, помахивая портфелем. Мимо неразличимой струей несется пятничный поток автомобилей. Нелепый человечек смеется высоким стариковским смехом. Ини, мини, майни, мо. Как же просто все оказалось!

* * *

Фрайерс в пятый или шестой раз посмотрел на часы в задней части аудитории и наконец поддался горечи, с которой больше не мог совладать. С восьми часов прошло уже больше двадцати минут, он тянул вступление сколько мог, и студенты начинали терять интерес, но худенькая рыжеволосая девушка из библиотеки так и не появилась. Видимо, она ему только подыгрывала… Но Фрайерс был так уверен, что ей понравился! И ее интерес был тем более приятным из-за того, что она явно старалась его скрыть — в отличие от женщин, которых он встречал на занятиях. От их соблазнительных манер он чувствовал себя ужасно старым, хотя они и были его ровесницами. Даже худоба девушки была привлекательной, как будто каким-то магическим образом она могла компенсировать его лишний вес. Сегодняшний показ казался Фрайерсу отличным поводом снова повидаться с новой знакомой. Но, судя по всему, он ошибался; она не пришла. Ярко освещенная большая аудитория была наполнена почти под завязку, но мало кто из присутствующих что-то значил для Фрайерса. Вечер обещал испортить ему настроение.

Один из более подхалимистых студентов послушным солдатиком замер рядом с выключателями возле дверей и ждал знака. Сидящий в дальнем конце аудитории киномеханик в футболке нетерпеливо поглядывал на Фрайерса из-за пары шестнадцатимиллиметровых проекторов. Делать нечего, тянуть дальше было нельзя. Разумеется, всегда находилось несколько опоздавших, которые бесцеремонно и шумно вваливались в помещение через полчаса после начала показа, а то и позже; добрую половину класса составляли ученики художественной школы Парсонса, у них не было чувства времени. Но если дожидаться всех, самые пунктуальные — те, кто приходит вовремя, пишет длинные, тщательно отпечатанные на машинке работы, поднимает руки на занятиях и переживает из-за оценок, — придут в справедливое негодование. Студенты и так уже понемногу забывались, разговоры становились все громче. Фрайерс взглянул на паренька у выключателя и коротко кивнул.

Аудитория погрузилась во тьму; пронзивший ее конус света уперся основанием в экран. Невидимые прежде пылинки и сигаретный дым поплыли сквозь него как эктоплазма из мира духов. Фрайерс стал на ощупь пробираться к ближайшей стене. Он собирался простоять там первую половину фильма, а потом, если получится, потихоньку выскользнуть в середине и почитать материалы, которые принес с собой, но тут его окликнули низким, сипловатым голосом:

— Мистер Фрайерс!

Сидящая в нескольких рядах от него полногрудая курчавая студентка — Донна — помахала рукой и указала на сиденье рядом с собой. Ее большие, густо подведенные глаза можно было разглядеть даже в полумраке. Одна из серебряных сережек в цыганском стиле блестела в свете прожектора. Девицы вроде нее попадались в каждой группе: непривередливые, энергичные и куда более ревнивые, чем могло показаться поначалу. Джереми редко позволял отношениям зайти так далеко.

— Мистер Фрайерс! — повторила студентка и помахала рукой.

Ну и ладно. Девушка из библиотеки так и не пришла, а Донна симпатичная, экзотичная и определенно неглупая. Стараясь не споткнуться в темноте о чью-нибудь вытянутую ногу, Фрайерс стал пробираться к свободному месту.

* * *

Лес выглядел лоскутным одеялом из света и тьмы. Рядом текла река; солнечные лучи переплетались с камышами. Девочка неуверенно шла по извилистой тропинке вдоль берега у края леса. Широко распахнутые глаза явно выдавали ошеломление. В руках ребенка висел какой-то небольшой белый предмет. Плюшевый медвежонок или, может быть, еще какая мягкая игрушка?

Угол поменялся, и Кэрол подалась вперед, чтобы рассмотреть получше. Никакая это не игрушка. Девочка держала в руках мертвого щенка.

Никто вокруг Кэрол как будто не удивился. Некоторых зрителей сцена даже позабавила, другие смотрели безразлично или со скукой. Несколько человек перешептывались с соседями, почти не глядя на экран. Небритый парень через несколько сидений слева откинулся на спинку сиденья и уже закрыл глаза. Женщина впереди делала какие-то заметки, но, когда она не подняла голову через пять минут, Кэрол догадалась, что она пишет письмо.

В аудитории было жарко от набившихся людей, в воздухе висел сигаретный дым. Пол был плоским, экран висел слишком низко, и со складного кресла в заднем ряду было трудно читать субтитры, мешали головы людей впереди.

Кэрол не решилась уйти из библиотеки до конца рабочего дня, а Джереми явно недооценил расстояние, потому что, даже следуя точным указаниям, девушка опоздала больше чем на двадцать минут. Она уже жалела, что пришла. Она не могла отыскать Джереми в темноте и чувствовала себя неуместно и одиноко.

На экране девочка и мальчишка-крестьянин проводили импровизированную церемонию для мертвого щенка, которого они похоронили в земляном полу заброшенной мельницы. Мальчик воткнул у могильного холмика простенький деревянный крест, а потом взобрался на чердак и вытащил из совиного гнезда высоко на стропилах крошечное тельце крота. Мальчик похоронил зверька в новой могиле рядом с первой и сказал, что теперь щенку будет не так одиноко. Потом девочка отдала свой розарий, и мальчик с серьезным видом повесил его на крест.

Хотя Кэрол смотрела не слишком внимательно, сцена ее тронула. Она пробудила в девушке воспоминания о детстве и религиозных таинствах, в которых она участвовала, не совсем понимая, зачем.

К сожалению, остаток фильма был посвящен взрослым, банде безмозглых паяцев. Их карикатурные персонажи не вызывали никакого сочувствия. От необходимости наклоняться вперед у Кэрол заболела спина; девушка начала терять интерес. Небритый юноша слева все еще спал; блики с экрана играли у него на лице как отблески сна. Тот же свет отражался от очков плотного молодого человека в кресле у стены. Он сидел, выпрямившись, и нетерпеливо покачивал ногой. Не Джереми ли это? Если да, то он успел надеть галстук. Кэрол попыталась разглядеть его получше, но в темноте трудно было понять наверняка. Молодой человек как будто услышал ее мысли и повернулся в ее сторону, но его глаза оставались невидимыми из-за отражения экрана в стеклах очков. Потом темноволосая женщина на соседнем сидении склонилась к нему, шепнула что-то ему на ухо, и он отвернулся.

В финале детей разлучили, как пару возлюбленных, и Кэрол почувствовала привычный комок в горле. Мальчик опрокинул кресты, растоптал могильные холмики и навсегда спрятал розарий в совином гнезде. Оцепеневшую от ужаса девочку увели прочь, как преступницу, и она затерялась среди толпы и суматохи далекого центра для беженцев. До этого все происходило в сельском уединении фермы, и можно было легко забыть, что за полями и пастбищами несется к разрушению современный мир.

Кэрол оглянулась на молодого человека у стены — теперь она была уверена, что это Джереми, — как раз в это время он шептал что-то на ухо своей темноволосой соседке. Женщина повернулась к нему, улыбнулась и прошептала что-то в ответ. Ее рука по-приятельски коснулась его плеча. Разочарование было таким пронзительным, что у Кэрол перехватило дыхание. Девушка отвернулась. Теперь ей стало ясно, что ее заманили сюда обманом. Чего еще она ожидала? Чего стоят все ее фантазии?

Через несколько секунд на мерцающем экране появилось слово «FIN», как будто за персонажами захлопнулись ворота. Когда загорелся свет, помещение загудело от разговоров.

Но Кэрол уже ушла. Поднялась на ноги и выскользнула за дверь до завершения фильма.

* * *

Она пришла в Новую школу, когда солнечные лучи еще освещали небо на западе. Теперь же, выйдя за дверь, девушка оказалась в темноте, которую рассеивало только печальное сияние уличных фонарей и россыпь светящихся окон с задернутыми шторами. Осколок луны за печными и вентиляционными трубами казался крошечным и далеким.

После духоты и слепящего света в аудитории прохладный ночной воздух, уединение и тишина принесли некоторое облегчение. Но Кэрол все равно чувствовала себя подавленной. Ее охватила внезапная усталость, под которой скрывалось глухое, затаенное ощущение одиночества. Пока она шла вдоль квартала, ее миновали несколько парочек — ее ровесники направлялись на вечеринки, дискотеки или в бары, и от звука их голосов девушка чувствовала себя ужасно старой. На полпути к Шестому проспекту, проходя мимо дверей многоквартирного дома, Кэрол уловила аромат чеснока, помидоров и сыра и вспомнила, что еще не обедала. На время фильма она позабыла о голоде, но теперь он внезапно нахлынул вновь.

В обычный вечер Кэрол зашла бы в круглосуточный магазинчик в конце своей улицы и купила бы упаковку макарон или риса, но сегодня ей даже думать не хотелось о том, чтобы готовить что-то в тесной, жаркой кухне с вездесущими тараканами под плитой. Дойдя до проспекта, девушка остановилась. Как бы она ни устала, идти домой было еще рано. Более того, чем дольше Кэрол размышляла об этом, тем безрадостнее казалась ей такая перспектива.

Рошель наверняка опять привела своего нового приятеля, развязного парня, который, судя по всему, очень гордился своим телом и оставлял после себя завитки жестких черных волос в раковине и ванне. Кухня завалена кастрюлями и грязными тарелками. Телевизор орет во всю мочь, но любовники слишком заняты друг другом и почти не обращают на него внимания. Появление Кэрол им наверняка помешает, хотя Рошель разозлится куда сильнее, чем ее парень. Тот уже один раз пытался к ней подкатить.

Телевизор принадлежал Рошель, да и вся гостиная, по сути, была ее территорией. Кэрол пришлось бы запереться в спальне и пытаться читать или писать письма под аккомпанемент механического телевизионного хохота или куда более назойливого смеха двух любовников.

С накрепко засевшей в воображении безрадостной картинкой, Кэрол повернула на перекрестке налево, к огням и толпам Восьмой улицы, и твердо пообещала себе, что сегодня вечером с ней обязательно случится что-нибудь хорошее.

* * *

Небо окончательно потемнело, но его настроение было куда мрачнее. На морщинистом личике Старика застыло хмурое выражение. Затаившись в темном переулке напротив Новой школы, он видел, как женщина ушла в одиночестве.

Что-то пошло не так. Где мужчина? Они должны быть вместе.

Но, возможно, все еще можно устроить.

Старик украдкой выбирается из переулка и идет ко входу в школу.

* * *

В большой аудитории на третьем этаже Фрайерс и около дюжины студентов — обычных лизоблюдов и тех, кому он по-настоящему нравился, — собрались у учительского стола. Сразу после окончания фильма его окружила толпа просителей, которые с громкими и проникновенными извинениями размахивали запоздавшими рефератами или требовали свои работы обратно и готовились спорить из-за оценок. Фрайерсу понадобилось почти пятнадцать минут, чтобы разобраться со всеми и — так как занятие было последним — записать адреса тех студентов, чьи работы придется вернуть по почте этим летом. Красная сумка для книг снова оказалась набитой бумагами.

Теперь рядом со столом в передней части аудитории остались только самые преданные. Донна тоже стояла поблизости, притворяясь, что ее интересует разговор, хотя не могла никого обмануть. При каждом удобном случае Фрайерс старался встретиться с ней взглядом. Никого привлекательнее девушки в его поле зрения определенно не наблюдалось.

— Слушайте, — говорил он, присев на угол стола; таким образом он мог снять нагрузку с ног и при этом оставаться на одном уровне с остальными, — вы, кажется, думаете, что за период между возникновением звукового кино и телевизора люди полностью избавились от суеверий, — он обвел взглядом группу, пытаясь заставить студентов отвести глаза. — Это было бы здорово, но на деле все совсем не так. Подумайте хорошенько. Сколько вы в последнее время видели зданий с тринадцатым этажом?

Один из студентов помоложе улыбнулся. Вдумчивый длинноволосый интеллигент — по крайней мере, так он выглядел — весь семестр как будто нарочно подкидывал Фрайерсу лучшие реплики. Каждому придется по душе хороший сценический напарник.

— Да ладно, мистер Фрайерс, этот тринадцатый этаж давно уже стал поводом для шуток.

— Можете поверить, — сказал Фрайерс, — все совершенно серьезно. В нашей стране до сих пор есть люди, которые верят, что можно вызвать дождь, если хорошенько помолиться. Они живут как ни в чем не бывало, варят любовные зелья, делают амулеты от сглаза и ставят ловушки на демонов. Они определяют время по звездам, как их прадеды, и до сих пор сажают кукурузу при лунном свете.

В этот момент Фрайерс говорил о Поротах, представлял себе хмурое лицо Сарра и строгое черное платье Деборы. Студент все еще смотрел на него с веселым недоверием; скорее всего, только рисовался перед Донной и остальными. Или, может быть, его забавляло то, что мягкотелый горожанин вроде Фрайерса берется с такой уверенностью рассуждать о древних сельских традициях.

Фрайерс порылся в бумажнике и вытащил долларовую купюру.

— А давайте проверим, — он кивнул молодому человеку. — Вы, наверное, один из тех редких, почти легендарных персонажей: абсолютно рациональный человек. И я хотел бы подарить вам этот доллар.

Фрайерс театрально помахал купюрой в воздухе. Несколько студентов с усмешкой переглянулись. Что преподаватель придумал на этот раз?

— В обмен же, — продолжил Фрайерс, — мне нужна простенькая расписка с числом и подписью, о том, что за этот доллар вы передаете мне… — Он подался вперед, — вашу бессмертную душу.

Студенты рассмеялись, Донна (слишком уж восторженно) воскликнула:

— Ах, мистер Фрайерс!

Молодой человек с неуверенной улыбкой посмотрел на купюру, но не сдвинулся с места. Наконец он сказал:

— И вам обязательно нужна расписка?

Фрайерс кивнул.

— Только и всего. Клочок бумаги с вашим именем и словами: «Сим удостоверяю, что продал свою душу мистеру Джереми Фрайерсу… навечно».

Студент рассмеялся и покачал головой.

— Зачем рисковать?

— Вот именно! Этакое пари Паскаля наоборот. — Раскрасневшийся Фрайерс выпрямился и сунул доллар обратно в бумажник. Потом обратился к студентам: — Как видите, детишки, не так-то просто избавиться от древних страхов. Нам еще расти и расти.

Его мысли снова обратились к ферме, лежащей под ночным небом далеко за рекой. Тьма за окнами позади улыбчивых молодых лиц показалась затаившимся живым существом.

— А теперь, — сказал Фрайерс, чувствуя внезапную усталость, — пора расходиться на лето. Мне еще надо собрать вещи.

— Эй, никто не хочет пойти выпить? — звонко спросил длинноволосый юноша, как будто мысль только что пришла ему в голову. Он быстро обвел группу взглядом, задержавшись на Донне чуть дольше. Несколько человек выразили интерес. Донна промолчала. Фрайерс сообразил, что так она остается свободна, и попытался придумать, как им неприметно уйти вместе.

— Если у кого-то еще остались вопросы по рефератам, — сказал он, — или вам не разобрать мой почерк, или вы не согласны с замечаниями, мы можем… Это что еще за новости?

Свет в аудитории мигнул один раз, потом еще. Потом светильник прямо у них над головами загорелся вновь. Фрайерс увидел, как Донна беспокойно протянула к нему руку, а затем отдернула ее.

— Извиняйте. Пора мыть комнату.

Все обернулись. Скрипучий старческий голос донесся из теней на другом конце аудитории. В дверях на фоне света из коридора смутно виднелся невысокий человечек в неопрятном сером комбинезоне, который был велик ему на несколько размеров. В руках он держал швабру, выставив ее перед собой, как оружие.

— Что за спешка? — спросил Фрайерс. — Мы всегда задерживаемся допоздна.

Человечек в дверях вроде бы пожал плечами и тихо просипел:

— Конец года. Пора мыть комнату.

Донна презрительно усмехнулась.

— Ну здорово! Эти уборщики думают, что они в школе самые главные. — Она оглянулась на Фрайерса в поисках поддержки, но тот уже протянул руку к пиджаку.

— Ну ладно, — сказал Джереми. — Думаю, мы и так сегодня задержались. — Он собрал оставшиеся бумаги, сунул их в сумку и пошел к дверям.

Остальные вышли из аудитории, неуклюже протиснувшись мимо низкорослого уборщика, который деловито втаскивал внутрь большой коричневый мусорный контейнер размером почти с него самого. Колесики контейнера противно скрипели.

Снаружи, на свету, Фрайерс стоял ссутулившись у дверей лифта, но несколько студентов помоложе направились к лестнице.

— Идемте с нами, — окликнул его один из них, — тут всего два пролета.

Фрайерс со вздохом выпрямился и пошел к лестнице. Остальные последовали за ним — кроме Донны, которая встревоженно коснулась уха.

— Проклятие! — пробормотала она. Ее левая сережка пропала.

Остальные уже спускались по лестнице. В коридоре было тихо. Девушка нахмурилась и оглядела пол вокруг, потом развернулась и пошла обратно к аудитории. Изнутри время от времени доносился негромкий скрип, потом все затихло. Донна поколебалась, потом переступила порог и скрылась в темноте.

— Можете ненадолго включить свет? — Ее голос эхом разнесся по коридору. — Я пытаюсь найти…

Из темной аудитории раздался звук удара, высокий смешок, а потом — долгая череда трескучих шумов, как будто расщеплялось дерево. Через несколько секунд зашуршала плотная бумага; какой-то предмет заталкивали в мусорный контейнер.

В аудитории со щелчком погас последний светильник, и из темноты вышел серый человечек. Колесики тяжелого мусорного контейнера, который он тянул за собой по коридору, ритмично поскрипывали. Человечек негромко насвистывал что-то неопределенное как будто под их аккомпанемент.

* * *

Группа на улице понемногу рассеивалась.

— Нет смысла ждать, — сказала одна из студенток. — Наверху ее точно нет. — Остальные проследили за взглядом девушки; она смотрела на темные окна третьего этажа.

— Точно, — сказал студент. — Значит, ушла вперед.

Все повернулись к Фрайерсу. Он выглядел изумленным и немного расстроенным.

— Ну что поделать, — сказал он наконец, пожимая плечами. — Когда найдете ее, передайте, что, если она хочет поговорить о своей работе, ей стоит созвониться со мной завтра с утра, потому что потом она меня уже не застанет. — Закинув сумку на плечо, он кивнул на прощание. — Может быть, я увижусь с кем-то из вас этой осенью. Приятно провести лето.

Двое студентов пошли вместе с ним на восток, но у Седьмого проспекта, когда Фрайерс свернул на юг, попрощались во второй раз и пошли своей дорогой.

* * *

Улыбаясь тому, что совершил в темноте аудитории, Старик выскальзывает из двери школы и отворачивается от света уличных фонарей. На востоке, скрытые за их сиянием и городскими испарениями, загораются первые созвездия, а на севере перед ним Дракон исполняет сложный танец вокруг невидимой Полярной звезды. На западе же нет вовсе никаких знаков, кроме одинокой расколотой луны.

Но теперь Старику больше не нужны знаки. Он знает, как расположены холодные, невидимые звезды у него над головой. Так же они мерцали пятьдесят веков назад и будут мерцать еще пять тысяч лет. Не важно, что Млечный Путь скрывается за смогом, а свет фонарей затмевает привычные созвездия Близнецов, Возничего и Рыси. Старик точно знает, где они находятся. Знает их древние, истинные имена.

И он изучил раскинувшуюся под ними землю, как генерал, готовый ее завоевать. Далеко за рекой, где пропало солнце, лежит ни о чем не подозревающий мир. За темным горизонтом интригуют, сражаются и борются мужчины и женщины. Иные трудятся на поле, как образы из библейских легенд, и поют в ритм работе. Старик почти что слышит их голоса.

Эти фермеры станут его любимыми игрушками. Они пострадают первыми. Фрайерс, его избранник, его грузный, бездумный инструмент, обо всем позаботится. Скоро, уже совсем скоро…

Быстро, как смерть, Старик движется вдоль квартала в их направлении и, переходя проспект, замечает пузатого мужчину в мятом пиджаке, с книжной сумкой через плечо. Фрайерс живо шагает на юг, к их общей цели, не подозревая, что направляется вовсе не домой. Через улицу на запад от него, возле воды Старик тоже сворачивает на юг, радостно помахивая портфелем. Ему уже не терпится сыграть следующую свою роль.

Один раз он замирает и наклоняет голову на бок, прислушивается к голосам. Небо перед ним расцвечено красным неоновым заревом, но на западе мерцает белый лунный свет. Проходя между домов, он смутно различает огни на реке, далекий берег, а над ним — пространство, где вскоре появятся звезды. Сцена почти готова. Пусть поют, пока могут!

* * *

Иссельский холм

Как набрал воды в рот

Не отыщется грач —

Так разроет крот.

В лунном свете женщины сажали кукурузу. Работая в сгущающейся темноте, семь в ряд, они казались почти неотличимыми друг от друга. Молодые, замужние; все, кроме одной, рожавшие. Длинные распущенные волосы свободно спускались им на спины, но тела от шеи до голых лодыжек скрывались под платьями из черного домотканого полотна. Издалека были видны только мешки у них на поясе и белые лица, призрачными огоньками витающие над пустым полем.

Перед женщинами важно вышагивали семь мужчин в накрахмаленных белых рубашках, черных куртках и черных кожаных ботинках. Они шли молча чисто выбритые лица хранили серьезное выражение, под подбородком у каждого чернела кайма бороды. Как будто на военных учениях, они двигались сомкнутым строем и несли деревянные посохи, заостренные на обоих концах. При каждом шаге мужчины вонзали их в землю, проделывая в свежевспаханной почве отверстия в дюйм глубиной на расстоянии в ярд друг от друга.

Женщины совали руки в мешки, грациозно наклонялись и бросали в каждое отверстие по три зернышка, пропевая еще один куплет считалки.

Иссельский холм

Весь от страха обмяк…

Выпрямившись, они босыми ногами сгребали в дыры рыхлую землю и шли дальше.

Неожиданно одна из женщин громко рассмеялась. В вечерней тишине далеко разнесся ее непринужденный, почти детский смех.

— Хорошо, что ничего не видно. Знать не хочу, на что я только что наступила!

Остальные захихикали, пение на секунду остановилось.

— Ой, Дебора, — сказала ее соседка, — нету там ничего, кроме обычных червяков. Я наступаю на них с тех самых пор, как взошла луна, просто ничего не говорю.

Она снова запела:

Не доищется крот —

Так сожрет червяк.

Женщина с другой стороны выпрямилась и вытерла пот со лба.

— Надеюсь, ты права, — сказала она. — Не хотелось бы мне теперь наткнуться на какого-нибудь полоза. Нельзя мне пугаться, в моем-то положении. — Она положила руку на свой раздувшийся живот.

— Вы только послушайте! — вновь рассмеялась Дебора. — Лотти Стуртевант боится, что у нее родится ребеночек с раздвоенным языком!

— Дебора! — Порот резко повернулся к жене. Его глаза гневно блеснули в лунном свете. — Ты что, совсем ума лишилась, женщина? Эти люди пришли, чтобы нам помочь.

Он был немного выше других мужчин, стройным, с широкими плечами и узкой талией и, несмотря на суровое выражение лица, выглядел моложе остальных. Грозный и очень низкий голос подошел бы какому-нибудь ветхозаветному пророку, но тут же фермер смягчился, добавив просительным шепотом:

— Пожалуйста!

Так же резко Порот развернулся снова и вернулся в ряд. Остальные мужчины ни разу даже не оглянулись.

— Простите, брат Иорам, — обратился Сарр к мужчине постарше, который шел рядом с ним. — Она ничего такого не имеет в виду. Мы оба благодарны, что вы пришли нам помочь.

— Не стоит благодарить, Сарр. — Брат Иорам вонзил посох в землю, умело его провернул и выдернул. — Мы трудимся по воле Божьей. «Каждый помогает своему товарищу и говорит своему брату: “Крепись!”»

— Аминь, — одновременно произнесли остальные, не отрываясь от работы, и молодой человек торопливо присоединился к ним. Женщины продолжали петь, но уже тише; они прислушивались. Их голоса звучали не громче стрекота сверчков.

Издалека доносился гул других голосов. На краю поля, возле небольшого костра из тополевых дров собрались мужчины постарше. Их задачей было поддерживать огонь, и взлетающий время от времени фонтан искр отмечал свежее полено. Рядом группка детей с серьезными лицами стерегла мешок с зерном больше них размером. Они знали, что на полях полно воров: птиц, мышей и голодных желтых червей-огневок. Потерять хотя бы одно зернышко значило навлечь беду на посевы.

Еще дальше горели окна фермерского дома. С кухни, где женщины постарше занимались праздничными приготовлениями, доносились песнопения. Между домом и полем торчал низкий серый флигель с темными окнами. И сразу за ним непроницаемой черной стеной высился лес.

Внезапно в воздухе возник новый звук, низкое гудение далеко на востоке. Поначалу он был неотличим от шума ветра в кронах деревьев, потом стал усиливаться, накатывать ленивыми волнами низкого гула, как зуд какого-то громадного насекомого.

Женщины на поле затихли. Мужчины постарше продолжали работать, нарочито обратив взоры к земле, но те, кто помоложе, исподтишка оглядывали горизонт, пока не отыскали возносящиеся среди звезд красные огоньки. Высоко над полями и лесами несся куда-то на запад громадный серебристый крест.

Женщины оживились.

— Нам еще сеять и сеять, — сказала беременная. Она вгляделась в темную землю у себя под ногами, отыскивая отверстие, куда следовало положить семена. Остальные снова запели, но Дебора все еще с тоской посматривала на двигающиеся огоньки. Несколько раз за ночь над ними пролетали самолеты — горькое напоминание о мире, от которого они отказались.

— Интересно, куда он летит, — полюбопытствовала она почти про себя. Ее слова затерялись в пении, запахе сырой черной земли и древнем кропотливом труде. Впереди было еще много работы, да и муж мог заметить. Женщина снова обратила внимание на зерна и землю.

Впереди один из мужчин все еще зачарованно смотрел вверх.

— Так много звезд на небе, — заметил он, обращаясь к товарищам, — и так темно здесь, на земле! Сарр, ты добрый работник и богобоязненный человек, но лучше бы тебе было сеять вместе с остальными. Тогда нам светила бы луна.

Порот печально посмотрел на небо, понимая, что собеседник прав. Полумесяц над самыми кронами деревьев наводил на мысли о чем-то поврежденном или сломанном, но старшие братья заверили его, что это, напротив, самое благое знамение для посевов: прибывая день ото дня, луна обещала богатые всходы и урожай.

— Мне не удалось бы вспахать эти поля к положенному времени, — сказал он, прибавляя шаг, чтобы не отставать от остальных. В его памяти еще свежи были воспоминания о долгих неделях тяжкого труда и сражений с арендованным у кооператива неповоротливым трактором. — Еще месяц назад на этой земле росли деревья и кусты. Ею семь лет никто не занимался.

— Нам это известно, брат Сарр, — сказал первый мужчина. — Мы знаем, как важно для тебя это место и как дорого оно, должно быть, тебе обошлось. Мы уважаем тебя и твой труд. Не всякий приходит к земле так поздно. — Дойдя до края поля, мужчины слаженно развернулись и пошли обратно, втыкая в землю другой конец посохов. — Тебе еще придется наделать много ошибок, но в конце концов Господь облегчит твою ношу. Потому мы и пришли этой ночью. И потому брат Иорам привел с собой жену. Она принесет удачу.

И тут вездесущее почитание символов давало о себе знать. Беременная женщина обеспечит добрый урожай. Вдова может принести несчастье. Двоюродная сестра Порота, Минна Бакхолтер, сейчас работала на кухне вместе с женщинами вдвое ее старше, в том числе с его давно овдовевшей матерью. Хотя Минна была физически сильна, на поле ее не пустили, потому что только в прошлом месяце она похоронила мужа.

Было ли Братство сборищем суеверных дураков? Пороту было все равно. Он получил образование получше многих, и какое-то время прожил в так называемом современном мире, но его вера осталась неколебимой. Плодовитые женщины символизируют обильный урожай, их длинные распущенные волосы — как длинные прямые стебли кукурузы. Символика примитивная, но он искренне верил, что она работает. Реактивные самолеты пролетают высоко над землей, где витают ангелы. В небесах достаточно места и для тех, и для других. Гром рождается из столкновения молекул, но в то же время это глас Господень. И то, и другое может быть правдой. Господь, каким бы именем его ни называли, всегда остается на небесах, здесь же, на земле, живут демоны в самых разных обличиях. Первому следует поклоняться, со вторыми — бороться. Только и всего. Главное — не потерять веру. Порот знал, что природа веры не имеет значения, важна лишь ее сила. Он высоко ценил суеверия.

— Видит Господь, — сказал он своим спутникам, — я знаю, что между нами были разногласия, но теперь все это в прошлом. Вы будете гордиться нами с Деборой, вот увидите. Вы это место просто не узнаете!

Вдалеке из кухонного проема пролился свет. Через секунду до них донесся хлопок сетчатой двери.

— К Михайлову дню, — продолжил Порот, — я засею здесь каждый акр до самого ручья. — При этой мысли он улыбнулся. — Вот увидите. Эти земли превратятся в Эдемский сад!

Брат Иорам остановился и взглянул на него. Если он и улыбался, в темноте этого было не разглядеть.

— Поберегись, брат Сарр, — негромко сказал он. — В Писании говорится и о другом саде.

Все догадались, что он имеет в виду Гефсиманию.

Из-за костра раздался приглушенный звон колокола. Иорам поднял руку.

— Все готово, — объявил он. — Пойдемте.

Следом за ним они покинули поле.

* * *

В центре Манхэттена этим вечером было оживленно. Обувные магазины и бутики по обеим сторонам Восьмой улицы уже закрылись, их окна померкли, но толпа только увеличивалась, кафе и сувенирные магазины были набиты битком. Футболки с персонажами комиксов, постеры со знаками зодиака, замороженный йогурт — здесь нашлось бы что-нибудь для каждого, и каждому было что показать. Кэрол прошла мимо полной девицы в фермерском комбинезоне, негра с козлиной бородкой, цыганским платком на голове и серьгой в ухе, потом — мимо парочки в кожаных штанах, с синими прядями в волосах; у девушки на запястье красовался браслет с шипами.

Возможно, из-за дурного настроения все вокруг казались Кэрол отвратительными. Она попробовала прикрыть глаза и глядеть на мир сквозь ресницы, но это не помогло; лица все еще наплывали на нее из теней, только теперь они казались искаженными, как во сне. Темный силуэт в дверном проеме начал издавать непристойные чмокающие звуки и прошипел в ее направлении что-то на испанском. Компания дюжих, светловолосых, уже пьяных парней, похожих на провинциальную футбольную команду, вразвалку прошла мимо, осыпая ударами идущего впереди товарища, и едва не столкнула Кэрол с тротуара. Увернувшись от африканца с россыпью ароматических палочек и группки подростков, спорящих, куда пойти дальше, девушка нырнула в книжный магазин за углом и какое-то время листала модные журналы. На полках лежали зарубежные издания и ежегодные выпуски с фотографиями из Японии. Лощеные женщины смотрели с глянцевых страниц, надув губы в темной лоснящейся помаде. Кэрол попыталась вообразить себя на месте одной из них, и впервые мысль не показалась ей такой уж невероятной. Монастырь как будто остался далеко в прошлом. Хотя, возможно, дело было лишь в том, что теперь в ее распоряжении оказалось больше денег. И в молодом человеке, которого она встретила в библиотеке.

Кэрол распрощалась с воображаемой модельной карьерой, вернула журнал на полку «по пять долларов и дороже» и пошла дальше вдоль квартала, потом свернула за угол, на относительно пустынную улицу Макдугала. Здесь было потише. Впереди темнели деревья на площади Вашингтона, как будто девушка оказалась на краю города. Кэрол нужно было чем-нибудь перекусить.

Но если не хотелось есть вегетарианское тако, фалафель или жирный клин пиццы, стоя у прилавка, найти что-то подходящее было непросто. У нее в кошельке лежало всего семь долларов; еще пара набралась бы мелочью. На эти деньги вполне можно было прожить до понедельника. От чека на расходы, который выписал Рози, не было никакой пользы. И, если ее супермаркет откажется его обналичить, он останется бесполезной бумажкой до понедельника. У Рошель тоже никогда не было денег. За нее всегда платили ухажеры. В данный момент Кэрол не отказалась бы от подобного спутника.

Прижав к себе сумочку в страхе перед карманниками, девушка пошла дальше. Она ненадолго задержалась возле магазина у самого парка, где несколько минут задумчиво разглядывала облегающее синее платье и пыталась вообразить его на себе. Потом она думала было совершить более скромную покупку — капучино и круассан в одном из кафе на улице Бликеров, но доллар восемьдесят пять казался слишком высокой ценой за чашку кофе. Кроме того, все заведения, которые она проходила, были забиты под завязку. Парочки хмуро ждали снаружи и заглядывали внутрь в надежде отыскать свободное место или усаживались за столики на тротуаре. Здесь двигаться было не так уж трудно, но дальше дорога становилась практически непроходимой из-за уличных музыкантов. Они устраивались там, где толпа была плотнее всего, и ставили перед собой гитарный чехол или перевернутую шляпу в надежде на заработок. На ночных улицах отовсюду неслась музыка.

Кэрол пробилась через толпу, окружившую ямайца со стальными барабанами, и снова почувствовала усталость. Нужно было поскорее найти место для отдыха. Она как раз переходила улицу, чтобы избежать еще большей толпы на углу, откуда неслись звуки флейты, и тут краем глаза заметила среди спин какое-то движение и мелькнувший красный предмет. Практически невидимая рука размахивала красной сумкой для книг. Полотняный прямоугольник показывался среди собравшихся людей и тут же пропадал из вида, как маятник на часах со слишком туго затянутой пружиной — или нога в темной аудитории.

Разумеется, это был он. Джереми, молодой человек из библиотеки. Даже со спины она узнала плотную фигуру, сумку с книгами и перекинутый через пухлое плечо пиджак из жатого ситца. Судя по всему, Джереми был один. При виде появляющейся и пропадающей сумки у Кэрол в воображении возникла безумная, но приятная картинка: судьба подает ей знак, как техник службы путей, останавливающий поезд.

Она хотела было окликнуть его, но вовремя одумалась. Не хотелось показаться слишком навязчивой. Девушка снова пересекла улицу, обошла собравшихся людей и вклинилась в толпу с противоположной стороны.

Сначала она увидела только круг лиц. Все смотрели на что-то на тротуаре. Кэрол опустила глаза. У ее ног крошечный старичок с блестящей коричневой кожей и в грязном тюрбане яростно дудел во флейту. Рядом с ним лежал старый потрепанный зонтик. Между колен старичок держал заполненную мелочью корзинку, из которой к его лицу подымалось что-то белесое и извилистое.

Кэрол побледнела. Сначала она приняла предмет за какой-то шутовской фаллос, но тут же осознала, что это всего лишь кусок дерева, вырезанный так, чтобы походить на разозленную змею; он двигался, когда флейтист нажимал коленом на металлический стержень. Возможно, издалека обман и сработал бы, но здесь, на тротуаре, игрушка выглядела просто глупо.

Внезапно глаза старика распахнулись, он повернулся к кому-то в толпе. Его пухлые темные пальцы быстрее забегали по отверстиям, щеки стали надуваться и опадать все быстрее, и музыка достигла пронзительного крещендо. В корзину у его ног умирающим мотыльком спланировала долларовая купюра.

Кто это решил разбрасываться деньгами? Кэрол подняла взгляд и узнала Фрайерса; в ту же секунду он заметил ее. Молодой человек стоял на другой стороне круга и как раз убирал бумажник обратно в карман брюк. Его галстук висел немного криво; свет уличных фонарей отражался в очках. Как только Фрайерс повернулся и заметил Кэрол, его лицо прояснилось. Взмахом руки он попросил девушку оставаться на месте. Потом пробился сквозь толпу и встал рядом с ней.

— И снова вы, — сказал он. — Неуловимый библиотекарь! — Судя по всему, он был очень рад ее видеть. — Вас не пропустишь в толпе, эти волосы заметны в любой толкучке. Прямо как флаг, — переливы флейты у него за спиной ускорились, как будто торжествуя. — Я искал вас сегодня в аудитории. Жаль, что вы не пришли.

Кэрол пожала плечами.

— Пришлось задержаться на работе, — услышала она собственный голос. — Может быть, в следующий раз.

— Вот только следующего раза не будет, — сказал Фрайерс; он выглядел довольным. — По крайней мере, до осени. — Он оглядел улицу, ряд забегаловок и кальянных. — Только не говорите, что живете где-то поблизости. Уж очень это далеко от библиотеки Линдауэра.

— Нет, нет, — ответила Кэрол. — Я просто решила пройти кружным путем.

— В самом деле? — Фрайерс как будто что-то торопливо прикинул в уме. — Не хотите куда-нибудь зайти, выпить? Чашечку кофе, например?

Кэрол почувствовала странный восторг, совершенно несоразмерный вопросу. Глупо, разумеется, но негромкий голосок у нее в голове произнес: «Теперь может произойти что угодно». Как будто Джереми попросил ее руки и сердца.

* * *

Пламя внутри каменного кольца жадно потрескивало, требуя нового полена. Насекомые плясали и гибли среди дыма, который тонким столбом поднимался вверх, изгибался под звездами и пропадал в окружающей темноте.

На краю освещенного круга рядом с мешком семян нетерпеливо переминались с ноги на ногу дети. Их глаза были устремлены мимо костра на столы, которые мужчины выносили из дома; складной стол для бриджа, швейный стол и небольшой квадратный столик с кухни Поротов установили в ряд и закрыли темным полотнищем так, чтобы образовался единый длинный помост. Снова хлопнула сетчатая дверь, и четыре женщины торопливо протащили что-то тяжелое в провисшей белой простыне, как в носилках. Следом за ними вышли другие, с большими коричневыми термосами, которые поставили возле костра. Никто не произнес ни слова, даже не улыбнулся. Ночную тишину нарушали только приглушенный грохот сковородок на кухне да неторопливое и размеренное, как биение сердца, стрекотание сверчков.

Внезапно ночь во второй раз расколол звон большого обеденного колокола в руках одного из стариков. Поставив его рядом с собой, звонарь вытащил из поленницы еще одно обтесанное вручную тополевое полено и бросил в костер. Огонь зашипел и затрещал как живое существо.

Женщины подняли простыню на столы, столпились вокруг, спиной к костру, и принялись деловито формовать соломенного цвета массу, неподвижно распростертую на ткани. Они работали с самого заката: собравшись вокруг громадной чугунной печи, отмеряли кукурузную муку, патоку, кулинарный жир, молоко и яйца. Ловкими пальцами женщины отделяли горячие, прямо со сковород, порции и объединяли их в положенную форму, пользуясь глазурью как строительным раствором. Наконец все было готово. Плод их трудов исходил паром рядом с костром в ожидании возвращающихся с поля работников.

Молодые женщины устало шли за мужьями. По традиции их работа была тяжелее. Мужчинам предстояло потрудиться во время ухода за полями и жатвы. Уставшие и голодные работники не ожидали сюрпризов. Но и мужчины, и женщины застыли на месте, разглядев в свете костра лежащий на скатерти предмет.

Их поразил размер. Блюдо было длиннее человеческого роста и занимало чуть ли не всю поверхность сборного стола. По форме оно напоминало громадную пятиконечную звезду, поверхность была украшена сложным узором из смородины, орехов и поблескивающих леденцов. В воздухе витал запах кукурузы, фруктов и патоки, навевая мысли о празднестве и угощениях. Только традиционное название блюда было самым обычным; его называли пуховым хлебом. Гости торжественно встали вокруг стола.

— Вот уж не думал, что так скоро увижу его снова, — сказал один из мужчин, обтирая руки от грязи. — Этот будет побольше того, что мы готовили на прошлой неделе, а, Рахиль?

— Это потому, что нам не нужно кормить такую толпу, — откликнулась его жена.

Плотного сложения мужчина с ухмылкой ткнул говорившего кулаком в бок.

— Это пока!

Мужчины вокруг них усмехнулись — все, кроме Порота. Он был самым молодым из Братства и стоял чуть в стороне в неловком молчании. Он не любил шутить, особенно о подобных вещах. Дети — священный дар Господа; женское тело — Его заветное орудие.

Сарр с тревогой посмотрел на жену. Она склонилась к маленькой девочке и что-то нашептывала той на ухо, стараясь вызвать улыбку. Неправильно, что у нее самой нет детей. Как только они выберутся из долгов, он сделает ее матерью. Сарр знал, что жена страстно этого хочет.

Она была так прекрасна с распущенными волосами — куда красивее местных жен. Если бы только она научилась держать язык за зубами! В конце концов, это его земля и его гости. И хотя еду, что лежит теперь перед ними, приготовили чужие руки, Порот отказался от благотворительности и заплатил за нее сам. Это только увеличило его долги, но первый посев был неповторимым событием. Порот молился, чтобы его ничто не испортило.

За собравшимися за столом друзьями и соседями, за группками детей и стариков он заметил силуэт худощавой и суровой на вид женщины — своей матери. Она разговаривала с тетей Лизой и ее овдовевшей дочерью, Миной Бакхолтер. Обе женщины были наголову выше собеседницы и собирали свои иссиня-черные волосы в плотные пучки на затылке. Лиза была сестрой его покойного отца, и они с Миной почти пугающе походили на него. Широкие крепкие плечи, тонкие поджатые губы, глубоко посаженные карие глаза — такая внешность больше подошла бы мужчине, но создавала неоспоримое ощущение силы.

Мать стояла к Пороту спиной, что было не редкостью последние годы: с тех самых пор, как он закончил библейскую школу и в запальчивости решил покинуть общину. Через какое-то время он вернулся, многое узнав и ни о чем не жалея, но между ними осталась некоторая холодность. Те скупые крохи любви, что еще оставались, росли неохотно, как урожай на истощенной земле.

Но потом Порот вспомнил, что отчасти сам в этом виноват, ведь он вернулся не один. С ним была жена, чужой человек. Пусть она и принадлежала к их вере, но пришла извне и, что важнее, не особенно старалась приспособиться к местной жизни. Нравственные принципы Деборы, разумеется, были образцовыми, воспитание — таким же строгим, как его собственное. Иначе Пороту даже в голову не пришло бы на ней жениться. Но все равно в общине нашлись те, кто считал ее легкомысленной, своевольной и даже опасной. Сомнения вызывала и сама свадебная церемония: их торопливо обвенчал помощник капеллана колледжа, без участия кого-либо из родственников… Да, матери не так-то просто простить нечто подобное, особенно если речь идет о ее единственном ребенке. Порот хотел бы, чтобы она, по крайней мере, не произносила имя его жены с такой неохотой.

В последнее время он начинал подозревать, что суровость его матери каким-то загадочным и необъяснимым образом связана с теми самыми «дарами», из-за которых ее так ценят в общине. Он сам не испытывал к ним особого почтения. Какую пользу они принесли ему? Какую пользу они принесли ей? Иногда казалось, что это особое знание ей вовсе не нужно, не доставляет ей никакого удовольствия. Как человеку, перед которым открыли волшебное окно в будущее — а он лишь зевнул и отвернулся. На протяжении всей свой жизни она видела или ощущала грядущие события — холодные зимы, летние засухи, рождения, смерти и бури, но все это как будто не имело значения. Ничто ее не занимало, ничего не трогало; по крайней мере, ничего в материальном мире. «Нельзя так уж привязываться к земному, — любила повторять она. — Господь не хочет, чтобы мы любили друг друга слишком сильно».

Порот не понимал ее даже раньше, до смерти отца. Иногда казалось, что женщина ведет некую тайную жизнь отдельно от семьи и не интересуется ее делами. Она не разделяла преданности мужа его делу и не проявляла такого же интереса к жизни города, удачным или скудным урожаям соседей или успехам его обожаемого магазина; ее не занимали вопросы покупки и продажи зерна и припасов, прилежные еженощные записи в бухгалтерской книге или вечерние молитвы о наставлении. Отец подходил к служению Богу и общине с такой же прилежностью, как к ведению отчетности. Но даже пока он был жив, мать нередко становилась рассеянной и холодной, как будто прислушивалась к далеким голосам или размышляла о каком-то полузабытом сне.

Даже тогда другие члены Братства относились к миссис Порот настороженно, хотя и хвалили на все лады ее благочестие. Многие явно до сих пор считали ее какой-то прорицательницей и были уверены, что Господь наградил ее даром ясновидения. Сам Порот не представлял, насколько обширны на самом деле способности его матери, он лишь знал, что не унаследовал ничего подобного. И, пожалуй, был этому только рад. Все равно, наблюдая теперь за стоящей в темноте женщиной, — лицо, как обычно, повернуто прочь от него, лунный свет холодно поблескивает в волосах, — он мысленно перебирал в уме все, что означает для него эта ночь, и желал, чтобы мать подала хоть какой-то знак одобрения, произнесла хоть слово благословения.

Но все это ему придется получать от других.

И ждать долго также не придется. Порот заметил, что гости примолкли. Все смотрели на седоволосую женщину, сестру Кору Гейзель, вставшую во главе стола. В руках она держала что-то, невидимое окружающим.

— Мы люди простые, — начала она, оглядывая знакомые лица. — И я не мастер говорить речи. Все знают, что эта ферма слишком долго стояла пустой, с тех самых пор, как Энди Бабер бросил пахать, и нам всем в радость, что эти земли снова пошли в работу. Но, наверное, никто так не радуется, как мы с Матфеем. Мы же живем тут, рядом по дороге, и раньше иногда чувствовали себя как бы на отшибе, так что… Приятно снова иметь соседей! — Остальные рассмеялись и закивали. — Так вот, раз мы их ближайшие соседи, и вряд ли кто-то еще это сделает, мы решили отдать Сарру и Деборе наш венок. — Она подняла к свету высохшую и съежившуюся гирлянду из кукурузного стебля: два початка, несколько старых цветков-метелок и беспорядочная масса листьев. — Он из обильного урожая, прошлым летом Господь был щедрым. Без венка сеять нельзя, это всякий знает. Надеемся, он принесет нашим молодым соседям удачу. — С серьезным видом, как будто короновала королеву, Кора положила венок на верхний луч звездного каравая.

Все, включая его мать, выжидающе посмотрели на него. Порот сообразил, что ему придется что-то сказать. Он откашлялся.

— Брат Матфей и сестра Кора оказали нам честь, и я уверен, что Господь вознаградит их за жизнь без соседей. Мы благодарим Его за хлеб, что лежит перед нами; благодарим и тех, кто его приготовил. Он приготовлен из покупного зерна, но благодаря вам всем в следующем году мы уже будем готовить из своего.

— И сеять вовремя! — добавила Дебора. Она сменила сестру Кору во главе стола. Женщина держала в руках длинный хлебный нож. Красные отблески костра отражались на зазубренном лезвии и в ее глазах.

— А теперь, — торопливо сказал Порот, — давайте склоним головы и молча помолимся. — Он замер, прикусив губу и закрыв глаза, но услышал только голос одного из детей, отгоняющих от мешка с зерном какого-то вредителя.

Наконец он поднял голову. Вмешательство Деборы отвлекло и смутило Порота; в его сердце не нашлось места для молитвы. Он беспокоился, не заметили ли этого остальные, но все задумчиво смотрели на хлеб, как будто погрузившись в воспоминания. За ним наблюдала только Дебора и, из-за костра, — семь пар немигающих круглых глаз. Порот заметил их только теперь.

— Как эти-то умудрились выбраться из дома? — спросил он, придвигаясь ближе к жене и кивая на кошек.

Дебора пожала плечами.

— Я их и не запирала.

— Да что за туп… — Порот снова заговорил тише. — Ты же знаешь, как брат Иорам относится к кошкам!

— Ох, любовь моя, не злись. Ничего страшного. Иораму просто придется смотреть под ноги. — Она снова протянула руку к ножу. — Все готово?

Он торопливо кивнул.

— Да.

Блеснул металл. Дебора подняла руку и плавным движением отсекла верхний луч звезды. Он остался лежать перед ними, по-прежнему увенчанный кукурузой из прошлогоднего урожая.

Из-за костра семь пар глаз неотрывно следили за каждым движением женщины. Потом, тихо как тени, два животных встали и пошли обратно к дому. Остальные остались сидеть возле костра и тихо мурлыкали.

Над столом витал аромат кукурузы, напоминая собравшимся об их пустых желудках. После того как Дебора сделала первый точный разрез, с гостей как будто спало удерживавшее их заклинание, сменившись простым голодом. Люди одобрительно забормотали.

— Братья, сестры, — торжественно произнес Порот, — преломим же хлеб.

На этот раз призыв был буквальным. Столпившись вокруг громадного каравая, люди принялись руками отламывать от него куски. Все вели себя вежливо, почти благоговейно; каждый брал только небольшой ломоть. И все равно звезда вскоре потеряла прежнюю четкую форму, а после того, как были съедены все ее лучи, превратилась в бесформенный желтый ком. Отсеченную часть, треугольник размером почти с воздушного змея, отнесли мимо костра к детям, которые встретили его криками удовольствия. На этом куске было больше леденцов, а также три засахаренных диких яблока и глазурованная долька персика. Дети жадно накинулись на угощение. Кукурузный венок заранее сняли и поместили на почетное место во главе стола, откуда он осиял уничтожение оставшегося угощения.

Кукурузный хлеб был сухим, ломким и немедленно вызывал жажду. Гостям раздали кружки; термосы с кофе, заваренным с шоколадом, опустели. Дети постарше подошли к столу за своими порциями. Младшие пели посевные считалки, дремали или дрались из-за сладостей. Мужчины в полный рост растянулись на траве; во время сева рассиживаться на скамьях не полагалось. Некоторые женатые пары сидели вместе в темноте и отыскивали в небе метеоры, допивая последние глотки кофе. Другие стояли, мечтательно глядя на пламя. В теплом красноватом сиянии их лица сглаживались, превращались в лишенные возраста и индивидуальности маски. Тут и там над лужайкой вспыхивал и потухал светлячок, а в небе за полем безмятежно клонился к западному горизонту звездный Серп. Дети отогнали от мешка с зерном жужжащего хруща. На небесах Дракон и Кассиопея вращались вокруг Полярной звезды в вечной погоне; хвост Дракона тянулся прямо у них над головами. На самом его кончике сиял Тубан, путеводная звезда древних скотоводов, к свету которой возносят свои каменные грани пирамиды. С тех пор искрами вспыхнули и погасли пять тысяч лет. Небеса изменились. Но по-настоящему мир изменился только этой весной.

* * *

Ночной город казался необъятным. Тротуары становились широкими, как улицы, улицы превращались в проспекты. Без постоянного потока автомобилей проспект выглядел темной ареной, которую покинули все зрители. Машины теперь проезжали лишь изредка, и их было слышно издалека. В тишине голос Кэрол казался громким.

— Джереми, я за вами не поспеваю!

— Простите, — сказал он. — Наверное, я все еще расстраиваюсь из-за этой сумки.

Они шли на север, к Челси, их шаги тяжело шлепали по асфальту. У Фрайерса больше не было его сумки для книг. Когда они с Кэрол зашли в людный итальянский ресторанчик на улице Салливана, он сунул сумку под стул, но через какое-то время не обнаружил ее на месте. Скорее всего, ее украли, но Фрайерс все еще надеялся, что кто-то прихватил ее случайно и рано или поздно вернет. В сумке были только книги и работы его учеников.

Потеря испортила приятный до той поры вечер, хотя Кэрол уже почти выкинула происшествие из головы. За ужином они распили бутылку кьянти, а так как девушка ничего не ела с обеденного перерыва, первый же бокал ударил ей в голову. Потом, после кофе, Фрайерс убедил ее выпить вместе с ним бренди. Кэрол всегда легко пьянела, а этим вечером была особенно восприимчивой. Даже несмотря на кофе девушка ощущала сонливость и уже воображала, как завалится в постель и прижмется к прохладным простыням. О сегодняшних событиях она может поразмышлять и завтра утром.

Время перевалило за полночь. В миле к северу красные, белые и голубые огни, что окрашивали Эмпайр-стейт-билдинг в честь Дня независимости, погасли, оставив только подмигивающий красный маячок на верхушке; сквозь решетки на окнах опустевших магазинов вдоль проспекта пробивался бледный свет. Висящие в темном окне мясной лавки туши и синюшный трупик индейки прижимались к прутьям, как животные в клетке.

Кэрол шла медленно и ясно чувствовала, что переела. Но разве не здорово, что он решил вот так ее угостить! Девушке так этого не хватало после переезда в Нью-Йорк, где большинство ресторанов были ей не по карману; она могла только смотреть на вывески. Но сегодня ей наконец улыбнулась удача. Весь вечер она думала о чеке Рози, аккуратно сложенном в ее сумочке, и о том, как следует его потратить. Два благодетеля в один день, почти невероятно.

— Кажется, я наелась на все выходные, — сказала девушка; она надеялась, что выглядит достаточно благодарной.

— Хотелось бы мне сказать то же самое. — Фрайерс на ходу бросил мрачный взгляд на свой животик, как будто был неприятно удивлен тому, что он никуда не делся. — За это лето мне обязательно надо похудеть. Если не удастся сбросить двадцать фунтов… — он покачал головой.

Они проходили мимо дверей бара; его посетители скрывались в темноте, изнутри доносились звуки «сальсы» и громкой перепалки. Кэрол прибавила шаг.

— Вы мне вовсе не кажетесь грузным. Правда.

— Спасибо. — Фрайерс слегка расправил плечи. — Но видели бы вы меня год назад, когда я сидел на диете. Я был прям худенький. Как вы.

Кэрол пожала плечами, хотя и знала, что он сказал ей комплимент.

— Две мои старшие сестры довольно полные. А я всегда была тощей.

— А я вот наоборот, — грустно вздохнул он. — В детстве я был настоящим бочонком. Родителям пришлось отправить меня в лагерь для худеющих в Коннектикуте. — Фрайерс ненадолго замедлил шаг, и она смогла его догнать. — Если вдуматься, то, кроме этого случая, я никогда больше по-настоящему и не выбирался за город. Еще один раз поехал с федерацией храмовой молодежи на несколько недель в теннисный лагерь на Лонг-Айленде. Настоящая провинция, а?

— Я бы так не сказала… — Она задумалась, не пошутил ли он. — Полагаю, вы считаете всех остальных провинциалами.

Он ухмыльнулся.

— Не стану отрицать! Но так уж бывает, если всю жизнь прожить в Нью-Йорке. — Он небрежным жестом охватил опустевшую улицу, огни далеких машин и, как показалось Кэрол, весь громадный ночной город с его темными переулками, затихшими домами и миллионами уже спящих жителей.

Она позавидовала его городскому детству. Он знал этот мир достаточно хорошо, чтобы в нем преуспеть, и сумеет помочь Кэрол в нем разобраться. По крайней мере, она на это надеялась. И пока Кэрол шла следом за Фрайерсом, который снова ее опередил, ей на секунду показалось, что она движется по совсем другой улице. Этот путь, если только она с него не собьется, приведет в будущее, где возможно все, что угодно.

— Интересно, — сказала она наконец, — что бы вы сказали о моем родном городке.

— Мне там наверняка понравилось бы.

Она рассмеялась.

— Я бы не была так уверена. Он не очень интересный.

— Ну так это же… Пенсильвания вроде как. — Фрайерс неопределенно махнул рукой налево. — Там все должно быть таким живописным.

Кэрол посмотрела на него с сомнением.

— Вы говорите так, будто никогда не бывали западнее Гудзона.

— Не поймите неправильно, — сказал Фрайерс. — Я много где побывал. В Лос-Анджелесе, Чикаго, Майами… — Он приостановился, чтобы она его догнала. — Мои родители несколько лет назад переехали во Флориду. Отвратительное место! А после колледжа я какое-то время провел в Европе. Но простая деревенская жизнь в Америке — ложиться засветло, вставать затемно, или как уж у них там заведено… — Фрайерс пожал плечами.

Они подходили к новому бару. Кэрол придвинулась поближе к Фрайерсу. Она не могла объяснить, почему рядом с ним чувствует себя в безопасности, при том, что он сам казался несколько встревоженным. Потеря сумки слегка отрезвила обоих. Когда они только вышли из ресторана, ночной воздух обострил чувства девушки, но теперь у нее снова начинала кружиться голова. Может быть, из-за Джереми, а может, только из-за алкоголя. Кэрол всегда плакала над любовными романами, в том числе не самыми печальными, когда читала их поздно ночью, и дрожала над детективами после кофе, даже если в сюжете не было ничего страшного. Трудно было понять наверняка.

В другой вечер она была бы куда осторожнее. Хотя теперь они приближались к ее собственному району в Челси, Кэрол непривычно было находиться на улице в такое время, когда каждый незнакомец может оказаться угрозой; сонный школьник, который только что пробрел мимо, засунув руки глубоко в карманы, возможно, перебирал розарий, тайком лелеял собственную наготу или поигрывал ножом. Лица, которые остались бы незамеченными днем, теперь обретали необычные выражения, и девушка со страхом смотрела на людей, которые шли ей навстречу с другого конца пустынной улицы. И даже если она не видела незнакомца, его шаги были слышны за несколько кварталов.

Сейчас впереди одинокий мужчина со скучающим видом выгуливал собаку. Где-то позади пара торопливо переговаривалась на испанском. С другой стороны проспекта доносились шаги небольшого человечка с черной тростью и потрепанным узелком в руках, хромающего следом за ними. По вестибюлю заброшенного кинотеатра на углу — пыльная вывеска, пустые афишные тумбы — привидениями пролетели газетные листы. В тот момент, когда парочка проходила мимо, ветер пошевелил сваленный у дверей мусор, напомнив Кэрол шорох сухих листьев.

— Знаете, — сказала она, — думаю, жизнь за городом пойдет вам на пользу.

— В самом деле? — Похоже, ему и правда было интересно ее мнение. — Очень на это надеюсь. Мне все думается, что я что-то упускаю.

— Так и есть — как мне кажется. Я, разумеется…

Кэрол споткнулась и почувствовала, как Фрайерс ухватил ее под руку, чтобы помочь. Он удерживал ее несколько дольше, чем казалось необходимым.

— Я, разумеется, не так хорошо вас знаю, — сказала девушка, слегка отстранившись. — Вам может стать скучно. Что вы станете делать, если вам будет там нерадостно?

— Нерадостно? В каком смысле?

— Вы сможете вернуться в город, если вам там не понравится? Надеюсь, вы не заплатили заранее за все лето?

— Нет, я еще ни за что не платил, — сказал Фрайерс. — Но я сказал Поротам, что проведу у них лето, и они на это рассчитывают, так что в каком-то смысле у меня есть перед ними обязательство.

— Но все же не договор.

— Может быть. — Он оглянулся. — Но данное Поротам слово кажется мне столь же нерушимым, как договор. Эти люди так живут. Кроме того, у меня есть и другой договор: я сдаю свою квартиру одной паре. Они искали место до сентября, и я согласился. Им нужен был письменный договор, — он пожал плечами, — и я согласился. Так что я просто принял решение: останусь у Поротов на все лето, только и всего. И уж точно не побегу в слезах обратно в город!

На секунду Кэрол показалось, что она различила в его голосе жалость к себе, но тут Фрайерс скорчил рожу и изобразил младенческий плач, и девушка рассмеялась. Он тоже посмеялся, но недолго; его явно все еще занимали высказанные ею сомнения.

— Боже, я надеюсь, что мне не станет там скучно, — сказал Джереми. — Я определенно этого не ожидаю. Одной диссертацией можно заниматься сутки напролет. Видели бы вы, какой у меня список для чтения… — Он покачал головой. — Черт, я все еще злюсь из-за сумки. Кроме всех этих бумаг, там была и моя работа. Столько придется наверстывать! Следующей осенью нужно будет читать курс, к которому я совершенно не готов, и вечерние занятия в Колумбийском…

— Я думала, вы преподаете в Новой школе.

— Да, но ею одной не прокормишься. В наши дни приходится браться за любую работу. Хвататься за все, что подвернется под руку, и надеяться однажды устроиться где-нибудь постоянным преподавателем. Каюсь, я немного жульничаю. Я готов устроиться в любое место и преподавать все, что там захотят.

Кэрол почувствовала укол зависти.

— В Колумбийском университете должны неплохо платить.

— Да, но я буду преподавать в их колледже часть общеобразовательного курса. И это лучшее, что мне сейчас удалось найти. Отчасти я сам выдумал этот курс…

Остальные его слова потонули в грохоте, когда тротуар у них под ногами затрясся как будто от дроби сотни барабанов. На секунду пару захлестнуло утробное гудение, как будто их жизням грозило нечто огромное и невидимое. По подземным коридорам у них под ногами с грохотом пронесся вагон метрополитена, оставив после себя лишь тишину.

Тишину… в которой откуда-то за их спинами раздавалась странная череда ударов и шаркающих звуков.

— О чем он?

— Прошу прощения? — Фрайерс глядел через плечо, но тут же торопливо повернулся к спутнице. Невежливо пялиться на инвалида. Вдалеке человечек с тростью по-прежнему хромал по тротуару, склонив голову. Пустота ночи как будто давила на него тяжким грузом.

— Ваш курс, — повторила девушка. — О чем он?

— Я назвал его «Готическое воображение». Им нравятся такие названия. Я пообещал начать с Шекспира и закончить романом «Авессалом, Авессалом!», и, хотите — верьте, хотите — нет, но они купились. Должно быть, решили…

— Погодите, с каких это пор Шекспир считается автором готики?

Фрайерс поколебался.

— Ну, всегда есть «Гамлет». Призрак на стене, украденная корона, все такое… Но на самом деле я вставил его для того, чтобы набить себе цену. И Фолкнера тоже. Просто выбрал несколько самых громких имен. На самом же деле я буду читать кучу странных старых ужастиков, которые мне следовало прочитать еще лет десять назад. До сих пор я только делал умный вид, а теперь появилась возможность наверстать упущенное. — Он повернулся к ней и улыбнулся. — Наверняка выйдет забавно, как думаете?

Кэрол захотелось как-то его уколоть; что-то в его восторге ее донимало. Возможно, та же самодовольная уверенность в благорасположении судьбы, которую она временами замечала в себе. А может быть, всего лишь то, что он как будто вовсе не боится ее бросить.

— А что вы будете делать, — спросила девушка, — если вам надоест читать истории с привидениями?

— Ну, это вообще не беда, — ответил Фрайерс. — Я неплохо умею находить себе занятия. И точно не собираюсь сидеть целое лето на месте. Приведу себя в порядок, может, даже займусь бегом. Выработаю расписание и стану его придерживаться. Отруби с йогуртом на завтрак, зубная нить перед сном, как следует просушить обувь перед тем, как лечь спать…

Кэрол позабавило, что Фрайерс все энергичнее размахивает руками и все выше поднимает голову.

— А по вечерам, — говорил он, — как знать? Может, займусь астрономией. Вот чем точно невозможно заниматься в городе: смотреть на звезды. Я беру с собой книгу со всеми картами. Было бы здорово узнать, что там есть, наверху.

Они оба целый квартал смотрели вверх, но небо над городом стало почти беззвездным. Луна пропала за зданиями на востоке и проглядывала только на перекрестках и над пустырями.

— Думаю, если станет совсем скучно, — добавил Фрайерс, — я всегда могу прокатиться до Гилеада. Какой-никакой, а город. — Он пожал плечами. — Ну и, конечно, в худшем случае могу попробовать наблюдать за птицами — говорят, это тоже интересно. Или просто гулять в лесу. Только не смейтесь: я беру с собой целую кучу иллюстрированных определителей. Потому что, по-честному, я ничего не понимаю в жизни на природе, — как в том анекдоте: палочками друг о друга тру разве что в китайском ресторане, — но мне многому хотелось бы научиться. Собирать грибы, узнавать следы животных, выучить названия каких-нибудь растений. Печеночница, сердцецвет. — Названия слетали у Фрайерса с языка одно за другим, — василек, недотрога…

Кэрол ткнула его локтем в бок.

— Вы сейчас говорите прямо как инструктор в ДЛБ.

— Да? — Фрайерс остановился и посмотрел на нее. — И что же такое это ДЛБ?

— Детский лагерь округа Бивер

Фрайерс недоверчиво улыбнулся.

— Бивер, бобровый округ? Вы оттуда родом?

— Ага! — Кэрол захихикала.

Он тоже рассмеялся, почти что с облегчением.

— Девушка из бобрового края. Какая находка! — Между ними как будто рухнула стена. Молодые люди оперлись друг о друга, сотрясаясь от хохота. — И отличное название для фильма! Мы могли бы…

Внезапно Фрайерс умолк. Кэрол почувствовала, как он напрягся.

— Боже мой! Как этот доходяга за нами поспевает? — Он прищурился, вглядываясь в темноту. — Никогда не видел, чтобы инвалид так быстро ходил.

Кэрол тоже обернулась, но тротуар позади них был пуст. Ночную тишину нарушал только вой полицейской сирены; звук то повышался, то понижался, как будто где-то в ночи безутешно плакал младенец.

* * *

Время отдыха подходило к концу. Пороты устроились рядом с розовыми кустами, вдалеке от гостей, и сонно лежали рядом друг с другом среди высокой травы, в тенях, созданных светом из кухонного окна. Рядом была только троица их кошек: две спали, растянувшись у людей под боком, одна с мурлыканьем свернулась у Деборы на животе. Голоса, казалось, бормотали где-то совсем далеко, огонь костра скрывался за домом, и Сарру захотелось перевернуться на бок и обнять жену — им не в новинку было заниматься любовью среди животных, в доме или на свежем воздухе — но он выкинул эту мысль из головы. Придется ждать еще целый день, до тех пор, пока не будет покончено с посевом. Зато это воскресенье будет особенным. В воскресенье, после службы…

— Слава Богу, осталось всего несколько часов работы, — сказал Сарр. — Но не могу сказать, что предвкушаю следующую ночь, когда нам придется справляться вдвоем. Готов поспорить, мы проработаем до воскресного утра.

Дебора издала сочувственный звук.

— Надеюсь, не усну опять во время службы. Мне еще долго это будут припоминать!

— Не бойся, — резко откликнулся муж, — я позабочусь о том, чтобы ты не уснула. Но как только мы вернемся домой, собираюсь проспать остаток дня. И ты будешь лежать рядом, голая, как прародительница Ева, так что когда я проснусь…

— Нет, дорогой, поспать не получится, ни тебе, ни мне. — Она протянула руку и провела пальцами по темным волоскам у него на подбородке. — Ты забыл? В воскресенье к нам приезжает гость.

Сарр скривился.

— Я о нем забыл. — Он со вздохом сел, сдвинув кошку, которая собиралась улечься у него на груди. — По крайней мере, у нас появятся деньги. Видит Бог, они нам пригодятся. — Порот повернулся и посмотрел на приземистый черный силуэт флигеля на другой стороне лужайки.

— Нужно будет завтра навести там порядок, — сказала Дебора, как будто прочитав его мысли. — Установить сетки и убрать плющ с окон. И я не собираюсь делать все это в одиночку.

Порот неопределенно ухмыльнулся.

— И лучше заняться этим пораньше, — продолжила Дебора. — Ночью нам снова придется сеять, а в воскресенье будет уже слишком поздно. Представь, как ужасно выйдет, если он приедет сюда со всеми вещами, посмотрит на комнату и уедет домой. — Она примолкла, что-то обдумывая. — Надеюсь, он не боится насекомых.

Порот поднялся на колени и принялся стряхивать землю с брюк.

— Да уж, с этими городскими никогда не знаешь заранее. — Зевнув, он встал и принюхался. Ветер дул с болот, но Порот сумел уловить запах свежезасеянного поля, влажной земли и растительности. — Ладно, женщина! — Он легко тронул жену носком ботинка. — Пора бы нам возвращаться к остальным.

— Да, никому не охота, чтобы старый Иорам расквохтался!

— Вот именно, — Порот невольно улыбнулся, но его тут же охватил гнев. Как она смеет так разговаривать? И как он смеет позволять ей подобное? Сарр в беспокойстве отвернулся от жены и уставился на горизонт. Вид, как всегда, его умиротворил. Придется просто заставить ее понять. Но не теперь, не в такую ночь…

Восточный горизонт за флигелем и лесом слегка светился. Ветер дул Пороту в спину и шуршал в верхушках деревьев, и они кивали друг другу, как будто пересказывая какой-то секрет. Мальчишкой Сарр любил в такие ночи притворяться, что если встанет на носочки, то увидит гаражи, железнодорожные депо и мерцающие огни Нью-Йорка, раскинувшегося в каких-то пятидесяти милях отсюда.

* * *

Супруги вернулись к гостям, собравшимся вокруг тополиного костра, и насладились последними тихими минутами перед возвращением на поле. Тут и там блестели клинки ножей — мужчины помоложе заостряли свои посохи. Они уже засеяли два акра. До того, как разойтись, нужно было закончить еще два. Останется пятый, но им Пороты займутся сами завтра после темноты.

— Вот и будет им чем занять субботний вечер, — пошутил один из мужчин. — На следующее утро они явятся на службу с кукурузными семенами в волосах!

Порот не ответил. Он сидел на корточках в тени стола и аккуратно привязывал кукурузный венок к своему посоху, как требовала того традиция. Высохшие початки и листья свисали с деревянного древка как обереги с копья.

Несколько самых кокетливых жен стояли неподалеку от мужчин, но разговаривали между собой, щеголяя длинными распущенными волосами. Как правило, их прически были строгими и умышленно непривлекательными. Женщины распускали волосы только перед сном, наедине с мужем. Но в первые дни посева это правило смягчалось.

— Прямо как глупые школьницы! — Раздался из темноты низкий сухой голос. — «Отврати очи мои, Господи, чтобы не видеть суеты».

Дебора отделилась от группки и подошла ближе.

— Ой-ой, Нафан Лундт, это все, что ты можешь сказать, пропялившись на нас полночи? — Она подошла еще на шаг, вскинула голову и приняла шуточно-соблазнительную позу. — Ну так поди, почитай вторую часть книги: «для женщины длинные волосы — украшение».

Из темноты донесся смущенный мужской смех; несколько голосов повторило заученное «аминь». Только брат Иорам нахмурился и отвернулся. В Братстве считалось неприличным женщине запросто обращаться к мужчине, который не приходится ей мужем. Не меньшего осуждения заслуживали и те, кто бросался фразами из писания в споре, — для людей, так хорошо знакомых с Библией, это было бы слишком просто.

— Сарр, — сказал Иорам, поворачиваясь к молодому человеку, — ты вернулся к нам как блудный сын, и мы рады тебе — и спутнице, которую ты привез с собой. В ней есть от Духа Святого, мы все это видим, но ее еще многому следует научить. Негоже этой ночью шутить. «Сеявшие со слезами будут пожинать с радостью». Остальное, думаю, ты и сам знаешь.

— Да, — ответил Порот, отлично зная, какого ответа от него ждут: — «С плачем несущий семена возвратится с радостью, неся снопы свои». Не беспокойтесь, брат Иорам. Я научу ее плакать.

Рядом с ним раздалось приглушенное: «Аминь».

Усиливающийся ветер с запада нес запахи болотной воды и гниющей сосны; он трепал бороды мужчин и раскачивал розовые кусты возле дома. Ночной воздух стал прохладнее, пот высыхал на коже у работников. Мужчины в куртках и женщины в длинных платьях стояли, повернувшись к костру. В темноте над ними тенями мелких птах сновали летучие мыши; мотыльки собирались над пламенем, вокруг которого беседовали старики. В кухонном окне через лужайку виднелись суетящиеся туда-сюда люди. Открылась сетчатая дверь, и вереница пожилых женщин с небольшими металлическими лампами вышла наружу, чтобы помочь с уборкой. Дверь захлопнулась. Половинка луны почти касалась горизонта — угрожающий перст Господа, зависший над головами людей.

Иорам поднялся.

— Вставайте, братья и сестры! — воскликнул он громким голосом и широким шагом направился к полю. — Нас ждет тяжелый труд.

Проходя мимо стайки детей, он склонился к самому маленькому из них, ростом чуть ли не меньше мешка семян.

— И смотрите, нельзя, чтобы какая-нибудь гнусь поела хоть зернышко, — предупредил он. — Это дурной знак! — Его лицо оказалось повернутым прочь от костра, так что нельзя было понять, улыбается ли он.

Остальные работники молча последовали за ним. Время отдыха закончилось.

Со столов уже убрали остатки трапезы и укрывавшую их ткань. На центральном стоял фонарь, в свете которого молодая женщина складывала столик для бриджа. Ее волосы были собраны на затылке в такой же узел, как у старших. Проходивший мимо столов Порот отставил посох и подошел к ней.

— Кузина Минна, я хочу тебя поблагодарить, — сказал он, положив руку женщине на плечо. — Так хорошо, что ты пришла. Жаль, что тебе нельзя быть с нами на поле.

Женщина кивнула. В свете фонаря ее простое лицо казалось преждевременно постаревшим.

— Пит не захотел бы, чтобы я сидела дома и горевала. Сам знаешь, как ему нравились такие ночи, когда вся деревня собирается при свете звезд. Даже теперь я чувствую, как его дух стоит рядом со мной. Сейчас он всегда рядом. Думаю, и ты его чувствуешь.

— Да, — ответил Порот. И в каком-то смысле он и правда что-то почувствовал; а может, всего лишь подул ветерок. — Я почти что могу его коснуться.

Услышав за собой какое-то движение, он обернулся чуть ли с нетерпением и оказался лицом к лицу с матерью. Она несла на кухню один из коричневых термосов.

— Давай я тебе помогу, — сказал Сарр, взял у нее термос и пошел к дому, ожидая, что она последует за ним. Но в следующую же секунду оглянулся и увидел, что она не сдвинулась с места. Женщина стояла совершенно неподвижно, как будто у ее ног раскинулся безбрежный океан, и смотрела на него с выражением, которое он не мог точно прочитать в неясном свете.

— Ты иди, — проговорила она. — Тетя Лиза моет внутри посуду.

— Я знаю, — сказал Порот удивленно. — Остальные тоже там. Ты не пойдешь внутрь?

Она покачала головой.

— Мне нужно собираться. Уже поздно, позднее, чем я думала. — Порот уловил в голосе матери легкую усталость. Хотел было вернуться к ней, но она сделала шаг назад и подняла руку.

— Нет, за меня не беспокойся. Мне тут и делать-то почти нечего. А тебе нужно возвращаться на поле. Остальные уже все там.

— Я не собираюсь их задерживать, — сказал Сарр. — Но сначала хочу узнать, как ты планируешь добраться до дома.

Мать пожала плечами.

— Господь дал мне две крепкие ноги, и я еще достаточно здоровая, чтобы на них держаться.

Отчего-то Порот был уверен, что именно это она и скажет. Когда мать принимала какое-то решение, спорить с ней было бесполезно, но он все равно считал своим долгом попытаться.

— Мама, со всеми поворотами дорога занимает добрых шесть миль, и еще с милю нужно идти до твоего дома. Неблизкий путь.

— Не нужно мне рассказывать, какой он длинный, — сказала вдова Порот. — Я уже ходила по этой дороге.

— Но только днем. А теперь тебе придется идти в темноте.

— Как говорится, «во тьме остаются лишь те, кто не желает видеть». — Она пошла прочь.

— Я не понимаю, — сказал он. — К чему такая спешка? Ты приехала с тетей Лизой, и она рассчитывает вернуться с тобой. Или ты можешь немного подождать и поехать с Амосом Райдом. Они с Рахилью приехали на машине. Как и многие другие.

Вдова снова покачала головой; на ее лице проступила смутная тревога. Нет, не тревога. В ее взгляде читалась чуть ли не обреченность.

— Я не могу ждать, — сказала женщина почти скорбно. — Этой ночью я отчего-то стала думать обо всем, что было и будет, и о том, что меня ждут дела, которые больше нельзя откладывать. Я никак не могу избавиться от мыслей о грядущем… — Она едва слышно что-то пробормотала.

Порот напряг слух, пытаясь разобрать слова матери. Ему показалось, что она произнесла что-то вроде «вулы». Никогда прежде он не видел ее в таком состоянии.

— Погоди, погоди, — сказал он. — Ты просто расстроилась. А сегодня совершенно не с чего расстраиваться. Сегодня нужно радоваться. Только посмотри на меня! — Он раскинул руки в стороны. — Я наконец вернулся туда, где мне самое место. На нашу землю.

— Не говори глупостей, мальчик. Никакая это не наша земля. Ты прекрасно знаешь, что ею владел Энди Бабер, а до него — его отец и дед.

Порот нахмурился.

— Но сто лет назад она была нашей, а значит, мы были здесь первыми. Потому я и купил эту ферму. Я-то думал, что ты будешь рада, ведь ее построила твоя родня.

— Они не были мне родней. Это большая семья, сам знаешь. Они были из другой ветви.

— Они были Троэтами.

Женщина с горечью кивнула.

— И ты сам знаешь, что с ними случилось.

Порот почувствовал, как между лопаток пробежал холодок. Зачем она об этом вспомнила? Почему пытается испортить ему настроение в такую ночь?

Но мать уже принялась извиняться:

— Не обращай внимания. Я просто бестолковая старуха. Я рада, что ты так обустроился, что у тебя есть собственный дом, семена для посева и хлеб на столе. До сих пор ночь проходит счастливо, и я уверена, что с урожаем все будет в порядке. Я бы хотела как-то помочь тебе и твоей Деборе, но… — Она примолкла, как будто что-то вспоминая. — Но теперь уже куда позднее, чем я думала.

Торопливо махнув рукой, вдова развернулась и пошла по лужайке между домом и хозяйственными постройками в сторону дороги. На секунду, пока она пересекала квадраты света на траве под кухонным окном, ее силуэт как будто разросся и стал почти устрашающим. Потом она прошла мимо и снова превратилась в смутный призрак, печально спешащий куда-то в лунном свете. Обойдя дом, женщина скользнула в тень и пропала.

Порот ждал, когда она появится снова среди деревьев возле дороги, но через пару минут отвернулся. Поставил термос возле стола, нагнулся, поднял свой посох и пошел к полю и остальным мужчинам. Ночь и правда проходила счастливо, и личные переживания матери почти мгновенно вылетели у молодого человека из головы. Она наконец назвала Дебору по имени, это должно было что-то значить! И, по ее словам, урожай будет в порядке.

Хотелось петь.

* * *

Позади него женщины вновь наполнили сумки семенами; в мешке осталась лишь четверть содержимого. Дети с осунувшимися от усталости лицами сбились в кучку и внимательно следили, чтобы ни одно зернышко не упало мимо. Но еще внимательнее смотрели оставшиеся четыре кошки, невидимо затаившиеся в тени за каменным кольцом; их глаза горели как тлеющие угли.

Когда женщины повесили на плечи тяжелые сумки и медленно пошли обратно на поле, самый маленький из детей сунул руку в мешок и поднял сыпучую горсть семян. Подражая старшим, он с важным видом погрозил пальчиком и шепотом стал наставлять кукурузу:

Иссельский холм,

Бока свои прячь…

Склонившись над распаханными бороздами, женщины подхватили песню и повторили старое привычное предупреждение:

Не найдется мыши,

Так склюет тебя грач.

Выпрямляясь, одна из них застонала и потерла живот. Ее соседка улыбнулась.

— Что тебя беспокоит, сестрица? Объелась пуховым хлебом?

Ее товарка кивнула.

— Эта звезда была здоровой как амбарная дверь, и я, кажется, съела добрую половину! Не знаю, отчего его зовут пуховым хлебом. Он тяжелый как камень.

Дебора остановилась, чтобы убрать с лица прядь волос.

— Мой муж все об этом знает, — сказала она, — но отчего-то предпочитает помалкивать.

Луна опускалась за верхушки деревьев. Женщины посмотрели вперед; в сумраке семь мужчин превратились в вереницу подвижных теней.

— Муку смололи каменным жерновом, из белой кремнистой кукурузы, — объяснял Порот. — Мне пришлось послать за ней аж в Типтон. Черношляпник, который мне ее продал, сказал, что муку мололи на водной мельнице.

Один из его спутников покачал головой.

— Наверняка он содрал с тебя вдвое!

Несколько мужчин рассмеялись, но Порот притворился, что не услышал.

— Те же семена мы сажаем сегодня, — продолжил он, — та же белая кремнистая кукуруза, что выращивали индейцы. То, что нужно для позднего посева. Говорят, вызревает в самый короткий срок.

— Надеюсь, не слишком короткий, — раздался суровый голос из вереницы. — Коротка жизнь человеческая, близка жатва.

— Да ладно вам, брат Иорам, — сказал другой мужчина. — Сами же говорили, из нее получается отличный пуховый хлеб.

Его жена, которая шла в нескольких шагах позади, только и ждала подходящего момента.

— Амос, — окликнула она, — узнай у брата Сарра кое-что для меня!

Пение затихло. В неожиданной тишине слова ясно разнеслись над полем:

— Спроси, отчего этот хлеб зовется пуховым.

Порот не стал дожидаться повторения вопроса.

— Я думал, все об этом знают, — торопливо сказал он, не оглядываясь. — Все потому, что его готовили на костре из тополя, пухового дерева. Наверняка выходило очень вкусно! — И, как будто желая закрыть тему, он с особым рвением воткнул посох в землю. Венец кукурузных листьев яростно затрясся.

Вопрос застал Порота врасплох, и он надеялся, что его ответ прозвучал убедительно. Дебора явно снова что-то разболтала. Когда же она научится держать язык за зубами? У костра брат Иорам практически в открытую велел ему отходить жену палкой, и, несмотря на всю свою образованность, Порот был с ним согласен. Эта женщина все время его донимала…

Сарр на секунду остановился и обернулся; Дебора наклонилась, чтобы вложить семена в только что сделанное им отверстие. Волосы свободно скользнули по ее щеке, точно как в минуты, когда она забиралась рядом с ним в постель. Выпрямившись, женщина засыпала углубление небрежным движением босой ноги. Когда она подняла взгляд, их глаза встретились. Дебора улыбнулась. Ее улыбка была любящей — и знающей.

Порот опустил глаза и прикусил губу. Он ее вожделел — и она это знала. Сарр избегал ее объятий всю неделю, копил силы для посева — так урожай будет еще обильнее. Но теперь, когда жена подошла на шаг ближе и наклонилась, нарочито выставив бедро в сторону, он почувствовал такое возбуждение, что пришлось отвернуться, чтобы не закричать. Порот яростно вонзил посох во вспаханную землю и резко повернул. Несколько листьев сорвались с венка и исчезли в темноте. Если бы он не дал клятвы… Вернувшись в строй, Порот продолжал думать о ее гибком теле и мягкой коже под грубой тканью платья и гадать, посмеет ли задрать это платье и войти в нее этой ночью, до того, как будут посажены все семена.

Подтолкнув локтем свою соседку, Дебора кивнула на мужа.

— Видела, как Сарр на меня глядел? — спросила она низким грудным голосом. — Как пить дать, только вы все разъедетесь, овладеет мной прямо тут, на поле!

Мысль была возмутительной и, тем не менее, правдоподобной. Женщины радостно расхохотались.

Порот услышал смех, но не знал, чем он вызван. «Прямо как глупые школьницы», — сказал Нафан Лундт, и он был прав. Какие они восхитительно невинные, и Дебора в их числе. И как бы они поразились, расскажи он правду о том, что они сделали этой ночью.

Иссельский холм

Весь от страха обмяк…

Он наткнулся на текст совершенно случайно во время занятий немецким. Книга в библиотеке колледжа подтвердила его подозрения, намекнув на мрачные ритуалы древнее пирамид и письменной истории. Он прочитал о дохристианском поклонении природе и о том, как раньше племена приносили в жертву бога в человеческом образе. Остальное он додумал сам. За сдержанным благочестием соседей он видел размалеванные хари дикарей. За странным ночным обрядом маячил окропленный кровью алтарь и обнаженное тело, распятое на нем как пятиконечная звезда. Он стал свидетелем церемониального рассечения горла и отделения конечностей, и, пока его товарищи наслаждались ужином под луной, в его воображении множество рук яростно разрывало безголовый торс, а в свете костра дети жадно дрались за что-то, похожее на голову. Хотя теперь их пища носила обманчиво современное название, когда-то она называлась «духов хлеб» — плоть воплощенной Богини, а венок на его посохе был ее волосами.

Не доищется крот —

Так сожрет червяк.

Все это, разумеется, осталось в далеком прошлом. Во время нынешних церемоний никто не погибал. Сарр, вероятно, знал историю лучше всех остальных братьев и, может быть, этой ночью сумел заглянуть глубже других, но его вера была крепкой как никогда. Корни всего в этом мире терялись во мраке, но пролитая много веков назад кровь давно высохла. Порот знал, что время придает всему ощущение респектабельности; некоторые даже поедают своего бога каждое воскресенье. Для него все боги и богини были воплощением единого и всеохватного Божества, и после сегодняшнего таинства и последовавшего затем благословения матери Сарр двигался с уверенностью по-настоящему счастливого человека.

Женщины позади него как раз начали последний радостный куплет:

Иссельский холм

Приник к земле…

Выкинув из головы мысли об алтаре, об обнаженной жертве и о жене, Порот вместе с ними радостно выкрикнул:

Не придет червяк,

Так достанешься мне!

Внезапно раздался треск дерева. Конец его посоха вонзился во что-то твердое и живое. На земле у Порота под ногами раздалось злобное шкворчание, как от кипящего на сковороде сала, и что-то судорожно забилось, едва не вырвав древко у него из рук. Высохший кукурузный початок бесшумно упал к его ногам. Вдалеке одна из кошек вскочила и бросилась прочь через лужайку.

Подняв посох, Порот пригляделся к его кончику, но луна почти закатилась, и он ничего не увидел. Он нащупал трещину ближе к острию; дерево было влажным и отчего-то холодным.

Чувствуя легкую тошноту, Порот еще раз воткнул посох в почву и провернул его в чистой земле. Он ничего не сказал остальным, и к тому времени, как засеяли третий акр, происшествие вылетело у него из головы.

И тогда произошло новое странное событие. Было уже поздно. Сверчки еще стрекотали, но светляки померкли, а луна давно уже пропала за соснами на западе. Внезапно от далекого костра донесся отчаянный крик ребенка.

Девочка стояла возле мешка с семенами и указывала на что-то у себя под ногами.

К ней тут же подошли старики.

— Ничего страшного! — хрипло сказал один из них. Он махнул работникам, чтобы те вернулись обратно на поле, но Порот с женой все равно поспешили к костру. В свете пламени они увидели, что мешок с семенами лежит на боку среди снующих стариков и детей и выглядит как будто меньше, чем они запомнили. На дне зияло небольшое круглое отверстие, из которого ровной струей сыпалась кукуруза.

— Ничего страшного, — повторил старик. — Мы все подберем. — Вокруг его товарищи уже собирали лежащие в траве зернышки.

Но никто из них не упомянул второе отверстие, которое они увидели — и тут же засыпали; когда мешок завалился на бок, под дырой в мешке обнаружился ход, уходящий глубоко в землю.

* * *

Когда они дошли до крыльца ее дома, Кэрол стало грустно. По обеим сторонам от двери в грязных ящиках кое-как пробивались из-под пластиковых пакетов и конфетных оберток две чахлые аспидистры. Прежде дом казался ей чуть ли не раем — свой угол, за который она платила из собственного кармана, — но внезапно он показался ей неприглядной дырой. Кэрол порадовалась тому, что на дворе ночь и ближайший фонарь находится через несколько зданий от них. Фрайерс вел себя так, будто ничего не заметил, но девушка подозревала, что он притворяется из вежливости. Она была уверена, что он богаче, чем кажется; один из тех самоуверенных нью-йоркских евреев, которые с детства пользуются всеми преимуществами и просто не догадываются, как им повезло. И даже если он не богат, у него все равно достаточно средств, чтобы провести лето за городом, пока она будет работать. Всю дорогу, на каждом перекрестке Кэрол с мучительной ясностью вспоминала, что в воскресенье он уедет из города. И хотя этот день был невероятно удачным, почти благословенно счастливым, ей казалось, что Господь обходится с ней необычайно жестоко: стоило встретить человека, которого она могла бы по-настоящему полюбить, как он тут же снова пропадает.

Она заметила, что к концу прогулки Фрайерс по необъяснимым причинам все больше нервничает. Он стал настороженным, как борзая, видел в каждой тени каких-то людей и находился в полной уверенности, что за ними кто-то следит, и его нервозность отчасти передалась девушке. За несколько ярдов до ее дома Фрайерс без предупреждения замер на месте, схватил ее за руку и дернул назад, как будто от края пропасти, а потом без слов указал на что-то размером с горошину, пересекающее их путь. Кэрол невольно вскрикнула, но тут же сообразила, что это всего лишь таракан. Как, интересно, Джереми надеялся прожить целое лето за городом?

Кэрол остановилась на верхней ступени крыльца, не зная, следует ли распрощаться или пригласить спутника на чашку кофе.

— Ну что же, Джереми, — сказала она, — вас, судя по всему, ждет отличное лето. По правде сказать, я вам завидую. Надеюсь, вы позвоните, когда вернетесь в город.

— Вообще-то, мы можем поступить еще лучше. Не хотите как-нибудь приехать ко мне в гости? Вам не помешало бы отдохнуть от пыльных книжек и мелких старикашек. Вы могли бы приехать на выходные… — Его уверенность иссякла. — Или на денек, как хотите.

— О, Джереми, это было бы так здорово!

— До Гилеада всего пара часов на автобусе, — продолжил Фрайерс. — Дорога очень красивая, так что поездка выходит вполне приятной. Или можете добраться до Флемингтона, милях в двенадцати от Гилеада, на экспрессе — сэкономите почти час. И я за вами подъеду. У Поротов есть машина, они наверняка позволят мне ее взять.

— Звучит замечательно, — сказала Кэрол. — Было бы здорово выбраться из города на выходные.

Она хотела спросить, где будет спать, если останется на ночь, но не решилась. Наверняка у фермеров найдется свободная комната, где она могла бы заночевать.

— Отлично, — сказал Фрайерс. — Значит, договорились. — Он уже стоял одной ногой на нижней ступени и записывал номер ее дома, положив клочок бумаги на колено. — Я напишу, как только доеду, чтобы вы знали, что все в порядке.

Стоя рядом с ним на тротуаре, Кэрол проследила за его взглядом, затем подняла глаза выше, мимо грязных кирпичей и штукатурки на окна пятого этажа. В них было темно. Может быть, Рошель с приятелем ушли, и в кои-то веки квартира будет в полном распоряжении Кэрол. Но скорее всего, соседка уже в постели, причем не одна.

— Если вы хотите зайти на чашечку кофе, — сказала Кэрол, принимая решение, — нам придется вести себя очень тихо. Моя соседка наверняка уже спит.

— Не стоит беспокоиться. — После того как Кэрол согласилась навестить его за городом, Фрайерс как будто боялся дальше искушать судьбу. — Уже поздно, а мне завтра еще нужно упаковать кучу книг.

— Главное, не забудьте взять все свои определители, — напомнила Кэрол, поднимаясь по ступеням. — Я хочу, чтобы вы стали настоящим следопытом к тому времени, как я приеду к вам в гости.

Девушка услышала, как после короткой заминки Фрайерс пошел следом за ней. Когда она обернулась, он уже стоял рядом и улыбался.

— Я надеялся, что вы сможете приехать куда раньше, — сказал он. — Может быть, даже в следующие выходные.

Джереми придержал внешнюю дверь, пока Кэрол искала в сумочке ключи.

— Ну… — сказала девушка с некоторым удивлением, — может быть, я смогу… — Она принялась рыться в уме в поисках сомнений, возражений и других планов — и внезапно почувствовала себя глупо, осознав, что их нет. У нее не было никаких планов на целое лето.

— Да, — сказала Кэрол, — это было бы славно. Думаю, смогу выбраться.

— Ну и прекрасно. Я вам напишу, как только доберусь до места. И вы просто обязаны мне ответить! — Он легко постучал кончиком пальца ее по носу. — Помните, я на вас рассчитываю!

— Не беспокойтесь. У меня есть две замужние сестры и мать, я ни за что не пропущу письмо. — Кэрол умолкла, вставляя ключ в замок внутренней двери. Пора было прощаться. — Я чудесно провела время и хотела бы от всей души поблагодарить вас за… Ох, вы только поглядите! — Девушка убрала ключ и толкнула дверь. Та распахнулась от прикосновения. Что-то случилось с замком.

Фрайерс наклонился, чтобы его рассмотреть.

— Кажется, кто-то отвинтил небольшую металлическую пластинку, — сказал он, тыча пальцем в выбоину в дереве. — Интересно, не украли ли чего? — Он покачал головой. — Гребаный город.

Кэрол беспокойно вгляделась в слабо освещенный коридор.

— Страшно подумать…

— Если хотите, могу подняться с вами. Я только провожу вас до двери. Не стану даже заходить.

— Ох, пожалуйста! Я уверена, что все в порядке, но на случай, если там кто-то прячется… — Она сглотнула.

— С радостью. Я пойду первым.

Нахмурившись, Фрайерс вошел внутрь. Кэрол последовала за ним. В такой час в узком коридоре было тихо, и скрежет их шагов эхом отдавался от пожелтевшей и оббитой белой плитки, которая покрывала пол и стены до половины высоты. На другом конце коридора за металлической дверью скрывался лифт; пространство размером чуть больше кладовки освещала единственная свисающая на проводе лампочка. Они вдвоем забились внутрь, и кабина затряслась, потом снова, когда за ними с грохотом захлопнулась внутренняя дверь.

Где-то загудел механизм, лифт дернулся и медленно пополз по темной шахте. Лампочка под потолком раскачивалась, отчего тени двух людей скакали по стенам. Кэрол и Джереми рассматривали тени, завитки краски вокруг кнопки тревоги и цифры, скользящие мимо крошечного стеклянного окошечка в двери — на каждом этаже в нем возникал мигающий глаз бледного кружка света, потом пропадал внизу. Оба притихли, прислушиваясь.

Кабина замедлилась, вздохнула, вздрогнула и замерла на пятом этаже. Прежде чем Фрайерс вышел вперед, Кэрол выглянула через стекло и обнаружила, что бояться, собственно, нечего. В коридоре никого не было.

Кэрол прошла рядом с Джереми к своей двери, сунула ключ в замочную скважину. Ей было неловко. Может, стоит пригласить его зайти?

— Ну что же, — услышала Кэрол собственный голос, — спасибо еще раз. Я чудесно провела вечер. — Она надеялась, Фрайерс поймет, что она говорит искренне. Оставалось только надеяться, что он чувствует то же самое. Она повернула ключ в замке, и дверь распахнулась. В прихожей было темно. Кэрол продолжила говорить шепотом: — И большое спасибо, что согласились подняться со мной. Жаль только, что уже так поздно.

Торопливо, чтобы не лишиться смелости, она обвила шею Фрайерса руками и поцеловала его в уголок рта. Казалось, он воспринял это как должное.

— Аминь. Увидимся в Джерси.

— Буду ждать письма. — Кэрол вступила в темноту. Фрайерс махнул на прощание рукой и пошел прочь. Закрывая дверь, девушка услышала лязг лифта; в следующую секунду он уже спускался под гул механизма.

В квартире пахло чесноком и жареным мясом, а из дверей гостиной — мужским одеколоном. Значит, Рошель и ее приятель никуда не ушли. На кухне посидеть не удастся, а до комнаты придется пробираться в темноте. Кэрол на цыпочках пошла вперед, отыскивая дорогу почти на ощупь. Свет пробивался только из-под двери ванной комнаты на другом конце коридора. Когда девушка оказалась рядом, дверь бесшумно распахнулась. Стоящий в проеме приятель Рошель, смуглый и волосатый, уставился на нее, разинув рот. При виде Кэрол он отскочил назад; его гениталии подпрыгнули. Кэрол постаралась смотреть в сторону. Щелкнул выключатель, и свет погас. До девушки донесся негромкий смешок.

— Я думал, это Шелли! — сказал молодой человек. От него пахло зубной пастой.

— Нет, всего лишь я.

Кэрол проскользнула мимо и ощутила близость его тела. Вслепую, чуть не падая, девушка кинулась к своей спальне. Позади себя она услышала дыхание, потом наступила тишина — и молодой человек медленно прошлепал по коридору.

Оказавшись в комнате, Кэрол плотно закрыла дверь и включила небольшую лампу у кровати. Танцоры на афишах — Меррилл Эшли, Барышников, Карен Кейн в образе королевы лебедей — как будто прыгнули вперед, дружелюбно протягивая к ней руки, но девушке трудно было избавиться от воспоминания о нагом парне в дверях ванной комнаты, о его влажных, блестящих волосах.

Кэрол заставила себя думать о Джереми. Она надеялась, что он и в самом деле пригласит ее к себе. Тут же, предупреждая возможное разочарование, девушка напомнила себе, что очень мало о нем знает. В конце прогулки Фрайерс казался необычно нервным, все время оглядывался в поисках преступников, — и инвалидов! — но при этом ни на секунду не потерял обычной своей нью-йоркской самоуверенности. Может, все-таки следовало пригласить его зайти? Кэрол хотелось, чтобы он оказался рядом, чтобы она могла всю ночь провести в его объятиях. Но теперь он наверняка уже на крыльце, может, даже на улице. Кэрол подошла к окну, чтобы проверить.

Раздвинув две пластинки жалюзи на окне, она выглянула наружу. Да, Джереми бодро спускался по ступеням; из-за угла обзора его тело казалось укороченным. Он двигался быстро, все ускоряя шаг. Кэрол надеялась, что причиной этому удовольствие от прошедшего вечера, а не желание поскорее уйти. За считанные секунды Фрайерс добрался до полумертвого клена в середине квартала; листья дерева дрожали в последних лучах луны. Вскоре молодой человек повернет за угол и пропадет из виду.

Кэрол уже хотела отвернуться от окна, но тут ей почудилось, что из тени здания слева, почти на краю ее поля зрения, выскочила крошечная белая фигурка и поспешила следом за молодым человеком, размахивая чем-то вроде волшебной палочки. На полпути к углу она сделала странный пируэт и пропала за вереницей припаркованных под деревом машин.

Это определенно был не инвалид; он казался подвижным и пухлым, как ребенок, хотя в такое время никакой ребенок не мог находиться на улице. Кэрол потянула за шнурок сбоку и поправила жалюзи, чтобы лучше видеть. Пластинки повернулись, и комнату залил свет уличных фонарей. Девушка снова выглянула наружу, но поздно: луна зашла, дерево превратилось в неподвижную тень на фоне неба, над тротуаром поползли призрачные щупальца тумана. На улице никого не было.

Двадцать пятое июня

Воистину особенный день! Рассветает, и над горизонтом как будто поднимается неизмеримо громадный занавес. Небо многообещающе розовеет. Старик расслабленно устраивается в пыльном матерчатом шезлонге на крыше дома и удовлетворенно глядит в небеса. Его лицо светится в лучах утреннего солнца. Воздух здесь, наверху, еще прохладный, в нем за запахами улицы и гудрона с крыши ощущается аромат цветов. Над головой хрипло кричат птицы. Ветерок играет тонкими волосами на голове у Старика. Позади него темная река бежит мимо холмов, все еще скрытых в тени. Перед ним простирается на восток город, высокие башни чернеют на фоне рассветного неба как череда надгробий.

Старик откидывается на спинку шезлонга, зевает и позволяет себе улыбнуться. У него был насыщенный день. И ночь. Так много дел; пришлось исполнить столько ролей, провести столько ритуалов, украсть кое-какие мелочи… Большую часть ночи он следил за мужчиной и женщиной, потом переключил внимание на мужчину и встал на страже под окном его дома. Как потрепанный призрак на самой границе освещенного фонарями пространства, он в одиночестве терпеливо стоял под черным зонтиком, не обращая внимания ни на прервавший тишину дождь, ни на тишину, что наступила после дождя.

Наконец окно мужчины погасло, как другое, в комнате женщины в миле отсюда; Старик отметил время, удовлетворенно кивнул и отправился домой. Но даже там у него были дела: подготовить слова для будущих разговоров, прочесть кое-какие заклинания, прошептать слова на давно забытом языке… Один-единственный восход солнца должен подтвердить годы подсчетов. Нужно учесть все: и рожденные им тени, и желтые и красные огоньки бесшумно плывущего по Гудзону неизвестного судна, и отражение меркнущих звезд в лужах у Старика под ногами. Он должен точно все рассчитать и безошибочно выбрать нужный момент. Только так и никак иначе могут быть выбраны места для Церемоний.

Теперь он слишком устал, и может только поворачивать из стороны в сторону голову и рассматривать ясное, безоблачное небо. И все же он еще не может позволить себе отдохнуть. И не сможет, пока не завершит все задуманное. Из человеческих потребностей ему требуется только пища да редкий отдых на солнце, чтобы согреть старые кости. От нелепой же потребности тратить время на сон — восемь часов бессмысленно блуждать среди инфантильных грез, вдавив в подушку голову, расслабляя и морща лицо, — он избавился уже давно, с той же легкостью, как змея скидывает кожу. Сны же не беспокоили его уже больше полувека.

Впрочем, теперь ему все равно не удалось бы уснуть. Старик слишком доволен своими успехами. Каждым действием, каждым словом, вероятно, каждым помыслом женщина показала себя достойной; ей как будто не терпится исполнить назначенную роль. Первый ее день прошел великолепно. После небольшой, совершенно незначительной задержки, которая ни в коем случае не была ее виной, женщина установила многообещающую эмоциональную связь с избранным мужчиной. Первая встреча завершилась.

Мужчина же — просто само совершенство, вплоть до дня и часа его рождения почти тридцать лет назад. Хорошо также, что он такой замкнутый, одинокий и внушаемый; таких очень легко использовать — при правильном подходе. А уж Старик-то его использует, в этом нет никаких сомнений. В конце концов, зачем еще нужны инструменты?

А вот соседка по квартире — это уже другая история. С ней придется что-то сделать. Какой там «вольный дух»! Обычная глупая потаскушка! Он не позволит ей искушать его драгоценную девственницу. Нетушки!

Да, с ней определенно надо что-то сделать, и как можно скорее. Старик еще не знает, как именно поступит, но он никогда не страдал от недостатка задумок.

Восходящее солнце становится ослепительным, в глазах Старика танцуют радуги. Он моргает и отводит взгляд. Рядом на невысоком кирпичном парапете в ряд лежат простецкие принадлежности, которым он посвятит этот день: пустая банка из-под варенья, наполненная сумка и потрепанный флейтовый чехол с пластиковой ручкой поверх раскрытого сборника упражнений, чтобы ветер не перевернул страницы. Все до единого — самые обычные предметы. Сегодня не придется выполнять ничего сложного, но и расслабиться не удастся.

Старик поднимает сумку за матерчатые ручки и вешает на гвоздь на внутренней стенке парапета; ткань тяжело провисает в нескольких дюймах над крышей. Следующим идет чехол. Внутри на бархате лежит короткий, блестящий как полированная слоновая кость флажолет. Прежде чем поднести инструмент к губам, Старик раскрывает на коленях учебник; урок седьмой, атональное синкопирование. Его совершенно не интересует музыка на странице, он не собирается тратить время на подобные сочинения, но седьмой урок смутно напоминает тот сложный мотив, который ему нужно сыграть, и если кто-то из соседей поднимется на крышу, то увидит всего лишь безобидного старичка, который упорно продирается сквозь череду немелодичных синкоп, трелей и интервалов, повесив рядом сумку с обедом. Всегда полезно подготовиться.

Воздух постепенно теплеет. Умиротворяющий на такой высоте ветерок время от времени приносит запах ранней летней листвы из парка дюжиной этажей ниже. Старик глубоко вдыхает. Ухватив флейту обеими руками, выдувает первые три тихих и низких ноты, которые тут же растворяются в тишине. Воздух замирает. Старик нетерпеливо смотрит на мешок.

Внутри, под тканью что-то шевелится.

На лице Старика появляется тень улыбки; он снова играет те же три ноты. Теперь сумка яростно трясется, как будто что-то пытается из нее выбраться. Внезапно она резко дергается и едва не сдвигает кирпич, на котором стоит банка.

Поставив банку у ног, Старик начинает играть.

У мелодии нет ни ритма, ни тона. В ней нельзя уловить никакого порядка. Стороннему слушателю вся она, за исключением некоторых экзотических пассажей, покажется лишь чередой случайных нот, как будто кто-то наугад нажимает клавиши пишущей машинки на незнакомом языке. А между тем, эти ноты составляют песню. Песню Смерти.

Которая, как ни странно, в то же время говорит о рождении.

Блестящая белая трубка беспорядочно дергается перед лицом Старика, его пальцы пауками снуют вверх и вниз. Воздух над ним дрожит от звуков, к небесам поднимаются невидимые вихри.

Наступает момент пробуждения. Мешок раскачивается из стороны в сторону. Теперь вся природа, река, деревья, танцующий воздух — и нечто за ее пределами, глубоко под землей, где трутся друг о друга камни, — приходит в движение. Старик ощущает это движение и радуется.

Он отрывает глаза от ослепительного солнца и продолжает играть, глядя в небо, столь голубое, что кажется, оно вот-вот разобьется на миллион осколков, как яйцо.

Этот день будет прекрасным.

* * *

Старик негромко играет на флажолете все утро, его розовая лысинка качается в такт неуловимому ритму, музыка как будто перекликается с криками птиц. Время от времени он останавливается и наблюдает за движением в сумке; внутри что-то яростно бьется, едва не разрывая ткань. Каждый раз при виде этого Старик улыбается.

Когда солнце оказывается на другой стороне небосклона и начинает клониться к западным холмам, он играет последние три ноты. Те же, что в самом начале, но в обратном порядке. Потом, отложив флейту, произносит необходимые слова и встает с шезлонга. До полуночи осталось пять часов или того меньше. Труды почти подошли к концу.

К закату все готово. Шезлонг сложен и возвращен на место рядом с башней лифта, нотная тетрадь отброшена прочь. Флейтовый чехол и заполненную теперь банку Старик берет с собой вниз.

На крыше остается результат его дневных трудов: поблескивающие внутренности, разложенные в форме креста и перевязанные украденным рыжим волосом.

А под ним алеет в закатных лучах распоротая острым как бритва когтем матерчатая сумка, которая до этого дня носила в себе только книги.

* * *

Темнота застает Старика на дорожке у берега реки, его белесый силуэт отражается в воде. Просунув руки в пространство между бетонным парапетом и металлическими перилами, он совершает медленные пассы руками. Издалека, из парка он может показаться крохотным и уязвимым, как будто ребенок на корточках возле мутной лужи, полностью погруженный в какое-то свое таинственное занятие. Одна его рука резко опускается вниз, и из нее, поблескивая в лунном свете, высыпается горсть белых как кость заостренных предметов и пропадает в воде. Ветер подхватывает несколько перьев, белых, как обрывки облаков.

Осталось совершить только возлияние, приношение Ор'тинне. Для обряда нужен кубок или фляга, но Старик знает, что подойдет и банка из-под варенья. Широким жестом он выливает ее содержимое в реку. Пятно остается видимым на воде всего секунду и выглядит мутно-черным, хотя при свете дня могло бы показаться красным.

Ухватившись обеими руками за перила, Старик встает лицом к реке. На другой стороне лежит берег Джерси, а за ним — простор распаханных полей, погруженных теперь в ночную тьму. Среди темных холмов бивачными кострами подмигивает несколько огоньков.

Там лежит судьба мужчины. Завтра утром он отправится за город: голова забита бестолковыми романтическими мечтаниями, сумки — книгами самой подходящей направленности. Каким полезным он будет, когда достигнет нужного возраста и при свете луны прочитает отрывок из книги…

Старик произносит Четвертое Имя, шепчет еще три слова и улыбается. С реки прилетает прохладный ветерок и треплет бледные пряди его волос. Наблюдая, как звезды величественно движутся к горизонту, Старик размышляет о том, что случится дальше.

Женщине предстоит сыграть главную роль, но первым должен выступить мужчина. Слепому дураку даже во сне не привидится, какие изменения произойдут среди далеких холмов.

И все они начнутся с него, в ночь, когда ему исполнится тридцать.

Книга вторая. Ферма Поротов

— Жаль лишь, — сказала я, — что открывать уже почти нечего. Вы опоздали родиться на несколько столетий.

— Думаю, вы ошибаетесь, — ответил он. — Можете поверить, остались еще дальние неведомые страны и континенты необычайных размеров.

Артур Мэкен, «Черная печать»

Двадцать шестое июня

Дорогая Кэрол,

Привет тебе из глухомани! Я провел здесь каких-то четыре с половиной часа — и уже начал говорить с характерным деревенским акцентом. Завтра буду ходить в соломенной шляпе, со стеблем пшеницы в зубах. Вот как влияет на человека свежий воздух!

Вообще-то, воздух здесь отличный, и я уже гадаю, чем именно дышал последние двадцать девять лет (надеюсь, у меня не проснется от него так называемый «деревенский аппетит»). Выйдя на улицу, можно буквально учуять, как все вокруг растет. Для твоего покорного это в новинку.

Все здесь невероятно зеленое, а тишина стоит такая, что хочется просто сидеть и слушать. Никаких автомобилей, подземки, строителей и психов. И, слава богу, больше никаких телефонов! Готов поклясться, здесь так же тихо, как в библиотеке. Тебе должно понравиться.

Я прибыл сегодня на вечернем автобусе с двумя здоровенными чемоданами, набитыми книгами, бумагами и несколькими сменами одежды. Сарр подъехал за мной в Гилеад на машине. Он точно такой, как я описывал: поначалу кажется серьезным, даже мрачным, но подозреваю, что на самом деле он просто застенчивый. Тебе он понравится.

Дебора наверняка понравится тебе еще больше. Она уже пересказала мне все местные слухи (судя по всему, в Гилеаде живут не одни только святоши, но я заметил, что она не заговорила об этом до тех пор, пока не ушел ее муж). Кроме того, она во всех подробностях поведала мне биографии всех их семи кошек. Не стану утомлять тебя пересказом; она наверняка повторит все то же самое на бис, когда ты приедешь. Кстати говоря, Дебора очень интересуется Нью-Йорком, но, как я понял, не бывала там с тех пор, как встретила Сарра.

Итак, я наконец достиг своего деревенского пристанища и сижу теперь за старым деревянным столом, который приспособил для работы. Рядом стоит книжный шкаф — Дебора отыскала его в кладовке. Еще один установлен у кровати. Я уже достал все книги и пару часов прибирал в комнате, латал дырки в сетках и пр. Окна пропускают много солнечного света, так что комната выглядит куда жизнерадостнее, чем могло показаться из моих описаний. Ты и сама в этом убедишься, когда приедешь (что, как я надеюсь, произойдет в следующие выходные). По крайней мере, я не ожидаю никаких заминок.

Ладно, мне, наверное, стоит заняться работой. Я надеюсь посвятить себя чтению, письму и арифметике; третий навык мне понадобится, чтобы понять, как уместить год первого и второго в одно лето (я собираюсь вести дневник, чтобы документировать процесс, но сомневаюсь, что мне удастся переплюнуть Торо). В кладовке во второй половине флигеля я нашел несколько старых садовых кресел. Думаю, могу вытащить одно наружу, чтобы почитать до ужина. До заката остался от силы час, так что стоит поторопиться.

Надеюсь, скоро увидимся. Напиши, все ли в силе.

Целую,

Джереми.

P. S.: Я вложил в конверт расписание автобусов до Флемингтона. Нужно заранее сказать водителю, что тебе надо в Гилеад, иначе он проедет по другой дороге. Можешь выехать в пятницу после работы и доберешься досюда до темноты.

* * *

Гораций Уолпол, «Замок Отранто» (1764), глава первая. «У Манфреда, князя Отрантского, были сын и дочь. Дочери уже минуло восемнадцать лет; она была на редкость хороша собой и звалась Матильдой. Сын Манфреда, Конрад, был на три года моложе своей сестры; он был юноша болезненный, ничем особым не примечательный…»[3].

Не в привычке Уолпола ходить вокруг да около.

Темы эссе: показать, как методы сценического искусства используются для нагнетания напряженности. Научная фантастика как литература идей, детектив как литература сюжетов, готический роман как литература обстановки.

Почему готическая литература по природе своей консервативна. Сексуальная природа скорби.

Сексуальная природа страха.

После ужина главы со второй по пятую. «Я хотела бы сказать еще кое-что, но уже не могу… — с трудом произнесла Матильда. — Изабелла… Теодор… ради меня… О! — С этими словами она испустила последний вздох. Изабелла и служанки силой оторвали Ипполиту от тела Матильды, но Теодор пригрозил смертью всякому, кто попытается его увести от нее. Бесчисленными поцелуями покрывал он ее холодные, как мрамор, руки…»

Отчего-то роман меня не особенно трогает. Замки, монахи, гигантские шлемы… Возможно, не стоило начинать с такого раннего текста.

А может быть, проблема в этой ужасной слепящей лампе. Нужно будет найти нормальный абажур, когда поеду в город, иначе ослепну. Я зашел бы обратно в дом и попросил какой-нибудь абажур у Поротов, но вряд ли они смогут мне помочь, потому что эти два мазохиста, судя по всему, намерены обходиться газовыми светильниками и керосиновыми фонарями (об этом я не стал писать Кэрол).

Спасибо, господи, за Томаса Эдисона.

Уже ночь. У Поротов свет уже погашен, и миллион мотыльков стучится в сетку на моем окне. Один из них — жирная белая скотина, здоровый, как небольшая птица! Никогда раньше не видел ничего подобного. Из какой только гусеницы такое вывелось?

Надеюсь, это чудище не сможет пролезть сквозь сетку.

Может быть, они повылазили из-за сырости? Неподалеку проходит цепь холмов, но здесь мы в низине, и в воздухе стоит запах воды. Я уже заметил зеленую полоску плесени на стене у самого пола.

А еще насекомые. Множество насекомых! Настоящее нашествие (об этом я тоже не стал писать Кэрол. А также о сырости, запахе плесени, осах возле коптильни и т. д. и т. п. Зачем пугать ее раньше времени?) Как мне кажется, Пороты могли бы прибрать здесь пораньше, а не дожидаться моего приезда. После того как Дебора ушла, пришлось еще два раза пройтись по всей комнате, и каждый раз я находил каких-нибудь новых тварей. Черт знает, как они называются. Точно не стану искать их в определителе.

И что хуже всего, повсюду висели пауки, особенно рядом с сетками. Кажется, я избавился почти ото всех, но на то, чтобы их всех передавить, ушла половина рулона бумажных полотенец. Нужно купить еще, когда поеду в город, и пару банок репеллента.

Считается, что если убивать пауков, то можно навлечь на себя неудачу: «Хочешь счастливо прожить — Паука не смей давить», — но я не намерен спать в одной комнате со всякими ползучими тварями. Все равно теперь поздно. Я уже устроил геноцид. Пусть подводят итоги на том свете.

Никак не пойму, что думать о Поротах. Все, что они делают, как будто имеет некий особый смысл, непонятный чужакам. Даже у самой фермы есть некое религиозное значение. Она вроде как должна приблизить супругов к богу. По словам Сарра, здесь они могут жить «в мире, но не в миру». Им положено находить удовлетворение в повседневных трудах, а не в деньгах, которые они приносят. Поэтому в Братстве нет запрета на работу по воскресеньям, а прогресс считается чем-то чуть ли не неприличным: он облегчает жизнь.

Дебора, судя по всему, работает наравне с Сарром. Когда мы приехали, она занималась уборкой, мыла пол, стоя на коленях. В этой позе и в том, как женщина трудится, пока ты беззаботно стоишь рядом, есть что-то эротичное.

Сарр какое-то время пытался помогать, но потом извинился и ушел. Он, наверное, только рад был вернуться на поле; пустая болтовня его явно угнетает. Вечером, во время ужина, он в подробностях пересказал мне утреннюю службу (по всей видимости, каждое воскресенье вся община собирается у кого-нибудь на заднем дворе, и в следующем месяце подойдет очередь Поротов), а потом принялся объяснять теологические различия между Братством и прочими меннонитами; принципиальные, по его словам (этот якобы молчаливый человек может говорить безостановочно, когда захочет). Я потерял интерес уже на первой минуте. По мне, все они — фундаменталисты в странных нарядах. Я даже заметил, что время от времени речь Поротов становится немного старомодной, особенно при упоминании Библии. Как я понимаю, местные жители грешат этим еще чаще.

За ужином допустил первую свою ошибку: сел, начал есть и тут услышал, что Сарр читает молитву. Я, разумеется, тут же извинился и подождал, пока он закончит, но в последнее время подобные вещи смущают меня уже не так сильно, как раньше. Может быть, потому что мне уже почти тридцать.

(Блин, осталась всего-то неделя. Отчего-то этот день меня пугает. Лучше об этом не думать.)

Еда, по крайней мере, оказалась даже лучше, чем я думал: курятина, горошек и печеный картофель, и пряный пирог на десерт. Все, разумеется, домашнее. Деборе явно нравится готовить.

Готов поспорить, что Сарру очень повезло заполучить такую жену. Каждый раз, когда она проходила мимо, он протягивал руку, чтобы ее коснуться. Видимо, посев — очень возбуждающее занятие. И я его понимаю: я чувствовал примерно то же самое днем, когда она мыла пол. При этом она даже не пытается вести себя соблазнительно.

Интересно, как она выглядит с распущенными волосами? Все никак не могу выкинуть из головы тот первый вечер, когда она стояла на крыльце и махала мне на прощание… Она кажется воплощением образа изобильной жены: полная грудь, широкие бедра и море энергии. Наверняка нарожает кучу детей.

Но пока у них есть только эти треклятые кошки, и Пороты носятся с ними, как будто они и правда их дети. С серой, которая принадлежит Сарру, могут возникнуть проблемы. Она самая старая из всех. А заодно и самая злобная. Может, ревнует к остальным кошкам, а может, у нее просто дурной характер. Остальные в жизни никого не укусили, она же успела перекусать всех друзей и родственников и даже какую-то местную шишку по имени брат Иорам. Я решил держаться от нее подальше, посмотрев, как она рычит на других кошек, когда те оказываются у нее на пути или подходят слишком близко, пока она ест. К счастью, она, кажется, меня побаивается и уходит каждый раз, когда я подхожу.

Возможно, лучше держаться подальше от них всех. Как только они оказываются рядом, у меня течет из носа и слезятся глаза. Нужно было сходить к аллергологу, когда была такая возможность.

Даже сами Пороты чем-то похожи на кошек. Забавный пример того, как люди могут уподобляться своим питомцам. Вечно замкнутый и молчаливый Сарр похож на сурового, недоверчивого кошака; живая и разговорчивая Деб — на одного из неугомонных котят. Несмотря на внешнее сходство, Пороты — яркий пример того, что противоположности притягивают друг друга.

За ужином Сарр сказал, что кое-кто из местных до сих пор использует «змеиное масло» против всех болезней. Я спросил, как они убивают змей, не совсем точно процитировав «Ватека»: «Масло змей, которых я защипала насмерть, будет прекрасным подарком»[4]. После этого мы поспорили, стоит ли щипать змей. Оказалось, что в дальнем конце участка, за ручьем, возможно, живет щитомордник. Порот не упоминал об этом во время первого моего приезда. Буду внимательнее смотреть под ноги (хотя в одном из моих справочников написано, что куда больше людей погибает каждый год из-за пчел или ос, а не змей; яд насекомых куда опаснее).

Здесь вроде как водятся еще лягушки и черепахи. Хотя я пока ни одной не видел. Может, вылезают только по ночам.

За кофе Сарр стал описывать дом, который хотел бы построить, когда у них с Деборой появятся дети. Каменный, «в три этажа высотой, со стенами в три фута толщиной». Потом он заткнулся, и за десертом разговор пришлось поддерживать мне. Терпеть не могу есть в тишине; все эти животные звуки, жующие рты, бурчащие животы… Кажется, какой-то персонаж Бальзака утверждал, что беседа помогает пищеварению. Вполне может быть.

После ужина Пороты явно были готовы отправиться в постель (хотя сомневаюсь, что на уме у них был только сон), так что самым мудрым было оставить их в покое. Почистил зубы (и не забыл про нить) и, как обычно, принял витамины, просто на всякий случай.

Вернувшись к себе, тут же почувствовал себя немного одиноко. Небо еще не совсем потемнело, но над лужайкой за домом уже летает рой светлячков. Никогда не видел так много. Я сидел, какое-то время наблюдал за ними и слушал сверчков. Их в городе точно не услышишь. Жаль, что здесь нет Кэрол, ей бы понравилось.

Интересно, она и в самом деле приедет? Надеюсь, в моем письме ферма выглядит достаточно привлекательно. И что я не слишком заврался. Может, стоило быть с ней откровеннее. Но только к лучшему, что я не написал, какая у меня узкая кровать, практически койка. Это она и сама увидит, когда приедет (а еще это повод скинуть на этой неделе пару фунтов).

Нужно не забыть постричься, когда буду во Флемингтоне. После этого, вероятно, еще довольно долго придется обходиться без парикмахера.

* * *

Позднее: продрался сквозь «Отранто» (не самое удачное начало), а потом потратил почти час, расставляя книги. Сначала хронологически, раз уж собрался читать именно в таком порядке. Но годы издания иногда трудно определить, особенно у старых произведений, кроме того, слишком много авторов оказались разбитыми по разным полкам. Потом попытался расставить по годам рождения авторов, но по большей части я их не знаю и не могу выяснить. Так что пришлось вернуться к скучному алфавитному порядку по фамилиям авторов, с антологиями в самом конце (после некоторых размышлений решил, что работы Саки следует разместить под буквой «М», от Манро).

Почему я так трясусь над своими книгами?

Но теперь все они аккуратно расставлены на полках и смотрятся замечательно.

* * *

Анна Радклиф, «Тайны Удольфского замка» (1794).

Просидел допоздна, преодолевая первый том. Все составляющие классического готического романа. Пассивная, но находчивая героиня; мрачный, загадочный и жестокий герой/злодей — задолго до Байрона и сестер Бронте. Много загадочных явлений (как я понимаю, все они в конце второго тома находят «научные» объяснения. Жаль. По этому поводу М. Р. Джеймс говорил о ее «раздражающей застенчивости». Проверить источник). Сюжет заигранный, но мне понравились красочные описания, особенно самого замка, Удольфо. Здорово было бы добавить книгу в курс, но ее прочитает от силы один студент из дюжины. Слишком длинная. Даже для меня. Приходится заставлять себя притормозить, проявить терпение, сбавить обороты. За двадцать лет занятий я завел привычку читать романы вполглаза, как газеты.

Попытался вообразить себя читателем XVIII-го века: куча свободного времени и никаких помех.

Здесь-то мне точно ничего не помешает. Никакого телевизора, утренних газет, друзей, которые могут позвонить или завалиться в гости… Только насекомые бездумно бьются о сетку.

Как там писал в дневнике Эмерсон? «Слава богу, что я живу за городом!»

Думаю, пора ложиться спать. Ужасно неудобно, что в этом здании нет туалета. Пороты пообещали оставить дверь кухни незапертой, но я не горю желанием пробираться туда без фонарика и вдобавок случайно разбудить их обоих. Снаружи так темно! Куда делись все светлячки?

Может, стоит завести пустую канистру из-под бензина, мочиться в нее и поднимать каждый день для зарядки, как тот легендарный персонаж, который начал таскать теленка, а к тому времени, как тот вырос, уже мог поднять взрослого быка.

Видимо, придется пойти полить травку перед домом. Ссать при свете звезд, как наши предки. Очень романтично (черт знает, что при этом будет ползать по моим ногам).

По крайней мере, сверчки все еще здесь и составят мне компанию.

* * *

Вернулся внутрь. Стоя вот так в темноте, чувствуешь себя очень уязвимым, но небо, надо признаться, выглядит феерически. Кажется, никогда не видел столько звезд, а уж когда в последний раз замечал в небе Млечный Путь, даже не вспомню. Вот чего еще не бывает в городе (хотя, разумеется, когда я поднял голову, первой моей мыслью было: «Господи, прямо как в планетарии!»)

Короче, я так простоял, разинув рот, пока не свело шею.

Но самым неприятным открытием был вид самого здания. Лампа у меня на столе — наверное, единственный источник света на много миль вокруг, прямо как маяк, так что к сеткам слетаются насекомые со всей округи. Тут, внутри, я почти как на витрине: меня видно отовсюду, из леса, с поля, с лужайки. А мне видна только темнота.

Все бы ничего, но комната открыта с трех сторон. Хотя, конечно, так она лучше проветривается. Некстати только, что деревья растут так близко от окна у моей кровати. Центральная часть стволов практически светится там, где на них падает свет; корни и подлесок растут так плотно, что между ними даже не пройти.

Уже два часа ночи, и несколько мотыльков все еще бьются о сетку. Один, крошечный и зеленый, видимо, пробрался внутрь, когда я открыл дверь. Летает теперь вокруг лампы в компании с несколькими мошками, слишком мелкими, чтобы пытаться их прибить.

Снаружи доносится множество звуков. С чего я решил, что здесь тихо? Качаются деревья, трещат ветви, шелестит ветер, журчит вода. Вдобавок к сверчкам где-то вдалеке расквакались лягушки.

Наверное, именно этого я и хотел.

Только что видел, как здоровенный паук пробежал по полу возле кровати и спрятался за сундуком. Нужно не забыть про репеллент и фонарик.

Интересно, чем сейчас занимается Кэрол?

Двадцать девятое июня

Дорогой Джереми,

Привет из «Большого яблока»! Рада слышать, что у тебя все в порядке, что ты не свалился в какой-нибудь колодец, не напоролся на ядовитый плющ и не попал на обед медведю. Из тебя еще может выйти неплохой натуралист!

Ты заслуживаешь обстоятельного и длинного письма, но это получится коротким: я печатаю его в перерыве, в крошечном кабинете, где мне в спину дышит с десяток человек. Я только хотела сказать, что благодаря старому доброму Рози мне будет куда легче с тобой повидаться. Оказывается, у него есть машина, и он разрешил мне одолжить ее на выходные, потому как у него будут Очень Важные Дела (при этом он этак серьезно надул губы) здесь, в Нью-Йорке.

Вот только машина понадобится ему уже в понедельник для каких-то разъездов на День независимости, так что мне не удастся насладиться всеми тремя выходными. Все равно, приятно будет выбраться из города, и нам удастся побыть вместе хоть немного. Надеюсь выехать в субботу пораньше и, если не случится ничего непредвиденного, добраться до места к полудню. Жаль, что у меня нет карты, но Гилеад, судя по всему, один из тех городков, где все друг друга знают, так что кто-нибудь наверняка объяснит мне, как добраться до Поротов. Не думаю, что у меня возникнут проблемы. Ведь никакие трудности не остановят того, кто занял третье место в соревновании по ориентированию для старших девочек в ДЛБ!

Нужно сказать, Рози многое для меня сделал. Он очень сердечный человек и относится ко мне как к собственной дочери, точнее, внучке. Он решил, что я плохо питаюсь, так что завтра перед работой поведет меня на завтрак с шампанским в какой-то модный ресторан на Двадцать первой улице. К такой жизни легко привыкнуть: парочка бокалов шипучки с утра — и весь день пролетит как будто во сне! А вчера он принес мне бутылку вина, как он сказал, из «личного запаса» (что, подозреваю, означает шкафчик над раковиной). Может быть, я привезу ее с собой в субботу.

Но пришлось и хорошенько поработать. Не хочу, чтобы Рози решил, что впустую тратит деньги. В прошлую субботу я села и прочитала все статьи, которые он мне дал, чтобы подготовить конспекты к его приезду в понедельник. Думаю, результат его приятно удивил; по крайней мере, мне так кажется. Я выставила счет за двенадцать часов (хотя на самом деле потратила почти шестнадцать) и он тут же выписал мне чек на 144 доллара. Просто поверил мне на слово! По сравнению с отношением некоторых люди в этой **** библиотеке такая порядочность особенно приятна.

Кстати, вместо того чтобы тратить время и деньги на копирование, в выходные я привезу книгу Мэкена с собой. Так будет проще, да и Рози уверен, что подобные вещи куда приятнее читать в оригинале. Я выпишу ее сегодня в конце рабочего дня.

Рози просто потрясающе умеет рассказывать о книгах, он столько всего знает! Ты, возможно, удивишься, но с ним приятно проводить время, хотя он и такой старый. Он путешествовал по всему миру (в основном ради добрых дел и какого-то серьезного лингвистического исследования) и рассказывает замечательные истории. Прошлым вечером мы сидели у меня дома за кофе с пирожными, и он заговорил со мной на языке агон-ди-гатуан, что означает «старый язык». Рози учит меня песне на этом языке и говорит, что к концу лета я смогу бегло на нем говорить. Никогда не слышала ничего подобного.

Ну вот, мой перерыв почти закончился, так что стоит поставить точку, чтобы успеть сегодня же отправить письмо. Увидимся в субботу.

Целую,

Кэрол.

P. S.: Рози передал мне кое-что для тебя — я привезу его подарок с собой. Он любит дарить подарки. Кроме того, он очень заботится о порядке, правилах и приличиях и вечно говорит мне, какой он старомодный и как этим гордится. Кажется, он не очень высокого мнения о Рошель. Прошлым вечером, когда он уже собирался уходить, она пришла с несколькими друзьями, и один из парней пошутил, что, мол, «лучшие девушки вечно достаются тем, кто постарше». Всего лишь шутка, и Рошель считает, что мне стоит считать ее комплиментом, но бедный Рози УЖАСНО расстроился.

Тридцатое июня

Иногда он дает волю приступам ярости.

Утро застает его на пляже; Старик ходит взад и вперед у самой воды, засунув бесполезный зонтик под мышку. Он не обращает внимания на толпы купальщиков, на вопли бросающихся в прибой и играющих в замусоренном песке детей и на маслянистые, разогретые солнцем тела взрослых, распростертые на полотенцах, с радиоприемниками и корзинками для пикников в изголовье. Человечество с его шумом, уродством и грязью ненадолго забыто. Старик слишком занят узором волн и то и дело поднимает глаза к ослепительно-голубому небосводу.

Глядя со стороны на то, как этот нелепый человечек в мешковатом синем костюме пробирается по мокрому песку и каждый раз, когда волны достигают его лодыжек, ему в калоши заливается вода, можно решить, что это пришелец из иной эпохи. Он как будто разглядывает пляж в поисках прибрежного вида, подходящего для художника или фотографа-любителя. Или, возможно, это слабоумный, но безобидный старикан, который убрел из одного из домов престарелых, раскиданных вдоль проспекта напротив пляжа.

Но на самом деле Старика не занимают мысли ни об искусстве, ни о свободе. На берег его привели куда более важные заботы: о географии и рисунках на песке и в полосе прибоя.

Он разыскивает подходящее место.

Внезапно он замирает, оцепенев. Что-то дальше по берегу привлекает его внимание: в полосатой тени дощатого настила рядышком, плечо к плечу лежат двое любовников.

Неожиданно Старика окатывает волна ярости. Решительным шагом он направляется в их сторону, губы сжимаются, лицо бледнеет. Он уже ощущает биение их жалких сердец в своих сжатых кулачках, воздух вокруг звенит от древних голосов, требующих Вула’тинне! Утопить обоих, закопать, сжечь на месте. Сбросить ножи между деревянных планок прямиком в их плоть. В воображении Старик уже видит, как бьющиеся в агонии тела исчезают под удушающей волной песка…

Однако вовремя успокаивается и отворачивается. Еще нужно посетить другие места. День только начался.

* * *

Он коротает день, прогуливаясь по парку; помахивает зонтиком и проводит подсчеты с числами, которые находит среди ветвей деревьев. Как раз когда солнце скрывается за скрученным в рог облаком, Старик замечает людей, которые идут по тропинке ему навстречу: худой мужчина в очках, его бледная круглоглазая жена, маленькая дочка в красном платьице и младенец в коляске.

Вместе со внезапным сумраком возвращается ярость.

Глаза Старика сужаются, лицо темнеет, руки крепче сжимают зонт. Трясясь, он разворачивается и следует за ними; его лицо снова замирает в дружелюбной усмешке.

Семья поворачивает на восток, к зоопарку. Старик идет по пятам, подбирается все ближе. Пока они восторгаются пингвинами, бегемотами и медведями, он оказывается рядом, вежливо кивает родителям и благодушно глядит, как они приближаются к свернувшейся в тени пантере, гордо лежащему на солнце льву и исступленно вышагивающему по клетке тигру.

Он видит, как вокруг полосатой туши вибрирует воздух, ощущает скуку животного, его жажду свободы, разделяет его страстное желание накинуться и начать калечить и рвать. Стоя перед клеткой, добродушно помаргивая и улыбаясь детям, Старик погружается в грезы о смерти. Как бы ему хотелось прижать этого безмозглого младенца к решетке, разорвать его плоть, собственными руками раздавить пульсирующее горло!

И он мог бы это сделать. Но не смеет. Не сейчас.

Но на одну краткую секунду, когда остальные трое отворачиваются к клетке, а взгляд младенца обращается к нему, Старик позволяет маске соскользнуть. Улыбка пропадает. Глаза становятся жестокими. Зубы обнажаются в хищном оскале…

Он направляется прочь, испытывая краткое облегчение и снова улыбаясь. За его спиной младенец, к изумлению родителей, разражается испуганным плачем.

К северу от зоопарка неподалеку от дорожки растут кусты кизила и магнолий, за ними скрывается крохотный клочок темной земли с дикими цветами. Старик стоит в центре полянки, черты его лица снова искажены яростью. Он взмахивает зонтом. Шшух! — на землю сыплется рассеченная листва. Шшух! — начисто снесены головки цветков. Костяшки пальцев на ручке зонта побелели, лицо налилось краской, между сжатыми зубами вырывается порывистое дыхание. Свистящий воздух вокруг него заполняется покалеченными листьями и изорванными цветками.

Все это длится едва ли минуту. Потом, снова успокоившись, Старик возвращает на место прежнюю улыбку, засовывает в петлицу хрупкий розовый цветок магнолии, прижимает зонт к боку локтем, выскальзывает на дорожку и, довольный, направляется домой.

Первое июля

Письмо уже ждало на кухне.

Фрайерс прочитал его за завтраком. Подняв глаза, он посмотрел на Дебору, которая внимательно наблюдала за ним через стол.

— Помните, — сказал он, — я как-то упоминал, что ко мне могут приехать гости? — Дебора кивнула, Сарр продолжал есть. — Надеюсь, это не будет очень уж некстати, но, судя по всему, этот мой гость собирается приехать сюда уже завтра. Я понимаю, что лето только началось, но…

Дебора жестом остановила его.

— Даже не беспокойтесь. Все в полном порядке. — Она встала и принялась убирать со стола часть тарелок. — Нам нравится принимать гостей, правда, дорогой?

Сарр кивнул без особого энтузиазма.

— Угу. С удовольствием с ним познакомлюсь.

— Ну, вообще-то это девушка. Кэрол. Знакомая из города.

Сарр оторвал взгляд от десерта, и в глазах у него промелькнуло недовольство — и, может быть, что-то еще.

— Она собирается заночевать?

— Возможно. — Фрайерс умолк, не желая сказать лишнего.

Губы Сарра сжались в тонкую прямую линию.

— Мы поселим ее в комнате на втором этаже.

Проходя мимо мужа, Дебора коснулась его плеча рукой.

— Дорогой, это Джереми может решить и сам, разве нет?

Сарр глянул на нее сердито.

— Да, на втором этаже будет отлично, — торопливо заверил Фрайерс, не желая устраивать спор. Пусть себе готовят комнату для Кэрол, ей вовсе не обязательно там оставаться. — Она доберется досюда завтра около полудня. Один знакомый одолжил ей машину. Я всего лишь беспокоился насчет еды. Если хотите, могу доехать до города и чего-нибудь докупить.

Сарр отодвинулся от стола.

— Не нужно. Это благословение — принимать гостей. В нашем доме ей рады. — Вытерев рот тыльной стороной ладони, он поднялся. — Ладно, надо мне заняться этими щепками, пока до них не добрались черви. — Он повернулся и ушел с кухни, тяжелые шаги загрохотали по крыльцу. Через секунду Джереми и Дебора услышали, как он спустился по ступеням и направился в поле.

Фрайерс подождал, пока Сарр уйдет.

— Он не выглядел особенно довольным.

— Ой, Сарр не станет этого показывать, но он еще как рад. Ему нравится, когда к нам приезжают гости, осматривают ферму. Это напоминает ему о том, что тут он дома, вернулся к своим корням.

— К корням? — Фрайерс на секунду задумался. — Да, он говорил что-то такое, когда в первый раз показывал мне округу. Я думал, он шутит.

Дебора покачала головой.

— Мой муж никогда не шутит. Эта ферма имеет для него особое значение.

— Но вы же купили ее только прошлой зимой, разве нет?

— Да. Но когда-то давно она принадлежала семье Сарра. Они первыми здесь поселились.

— То есть, этот дом построили Пороты?

— Нет, родня со стороны его матери. Троэты. Одна из самых старых семей в Гилеаде.

— Да, помню. Несколько человек еще погибли в пожаре.

— Именно здесь они и жили.

— То есть пожар случился прямо здесь? В этом доме?

Дебора кивнула.

— Очень давно, лет сто назад, а то и больше. Сарр мне об этом рассказывал. Он говорит, что этот дом — второй на том же месте, его построили на старом фундаменте. Первый сгорел дотла, осталась только печная труба да эта старая штуковина, — она махнула на приземистую чугунную печь. — Уже и не помню, сколько людей погибло. Кажется, шесть или семь. Мать, отец, детки — вся семья.

— Кроме одного, — сказал Фрайерс. — Мальчишки, который, как говорят, и устроил пожар. Так мне сказал Мэтт Гейзель.

— Что бы тогда ни случилось, это было ужасно. — Дебора снова взялась за тарелки. Фрайерс кивнул, потом потянулся к плошке с пудингом.

— Наверное, пожар случился посреди ночи, когда все спали. Иначе они смогли бы выбраться.

— Да… Наверное, ночью. — Дебора замерла перед окном, бездумно глядя на солнечные лучи. Не было еще и полудня. Фрайерс с довольным видом взялся за десерт. Снаружи раскинулся ее сад, поля, амбар, далекие холмы — такой знакомый вид, неизменные части ее жизни. Но на секунду во всем вокруг женщине почудился пугающий намек на мимолетность. Она отвела глаза и занялась посудой, но мысли были заняты другим, совершенно неуместным в такой ясный день образом: под холодным черным небом, окрашивая землю алым на много миль вокруг, полыхала огненная пирамида.

Ложка заскребла по тарелке.

— Ну-ка, Джереми, — встряхнулась Дебора. — Поскорее заканчивайте с пудингом.

* * *

— Отличный выбор, — говорит мужчина. В солнечном свете, который льется через распахнутую дверь, морщинки вокруг улыбающихся губ придают ему усталый вид. — Приятно общаться с человеком, который знает, что ему нужно. — Он отмечает несколько мест крестиками и передает бумаги через исцарапанный стол. — Теперь мне нужна ваша подпись — вот здесь, внизу страницы… Ага, и вот тут… Ну вот и прекрасно. Огромное вам спасибо. — Собрав бумаги, он отодвигает кресло и поднимается. — Если вы подождете минутку, мистер… Розад, я тут же обо всем позабочусь.

— Вы так добры.

Снаружи, на стоянке солнечные лучи отражаются от рядов неподвижных автомобилей. В воздухе трепещет гирлянда пластиковых флажков. Сидя в дверях кабинета, Старик что-то напевает себе под нос и наблюдает за проносящимися по шоссе машинами. Он чувствует, как здание содрогается от грохота грузовиков, ощущает запах бензина и выхлопов. Здесь, на краю города все закатано в бетон, но его мысли находятся далеко, там, где из земли показываются крохотные зеленые ростки, а в тени лесов дремлют небольшие домишки.

Мужчина уже должен обустроиться среди фермеров, и теперь читает, спит или кое-как исследует непривычное окружение. Возможно, уже ощутил первый обескураживающий укол одиночества или скуки, хотя и не желает себе в этом признаться. Еще один день — и он вполне дозреет. Как раз ко дню рождения и доставке книги. Когда придет время, он будет готов.

Что до женщины…

— Она в полном вашем распоряжении, мистер. Вот документы о праве собственности. И ключи от машины.

Продавец вернулся. Вместе они идут по стоянке мимо хромированных радиаторов и лобовых стекол с намалеванными белым ценниками. Ни одна из надписей не стерта.

— А вот и она. Сможете выехать на ней прямо отсюда. — Продавец хлопает ладонью по полированному металлу капота. — Она прослужит вам еще много лет.

— Много лет? — Старик рассеянно моргает.

— Без всякого сомнения! Никогда не ошибетесь, покупая отечественное. Можете поверить, вам придется постараться, чтобы ее угробить. — Металл гудит от удара его кулака. — Регистрация и гарантийные документы — в бардачке. Как я уже сказал, у вас есть страховка на случай любых неприятностей. На год или десять тысяч миль, в зависимости от того, что случится первым.

А если не случится ни того, ни другого? — гадает покупатель, но слушает он вполуха.

Он думает о ферме и о женщине, которая отправится туда в эти выходные. Ее положение куда яснее, чем у мужчины, мотивы совершенно прозрачны; ее действия с легкостью можно предсказать — и спровоцировать. Когда с первыми мелкими задачами будет покончено, можно будет взяться за ее обучение всерьез. Она станет усердной ученицей.

Но на ферму должен прибыть еще один гость, хотя о нем никто и не узнает. По крайней мере, пока он не проявит себя…

— И не забудьте, — говорит между тем продавец, — тут рядом на заправке вас ждет бесплатный бак бензина. — Он открывает дверь автомобиля. — Уж можете поверить, вам досталась машинка что надо. С легкостью объедет вокруг света.

Старик улыбается.

— О, так далеко ей ехать не придется. Всего лишь до Нью-Джерси и обратно.

Книга третья. Зов

12. Вызов Дхола

Только игрок, у которого находится Книга, может призвать Дхола, и только в положенное время.

Правила игры «Диннод»

Второе июля

В крошечном «шеви» было невыносимо жарко, но, опустив окна, она не смогла бы слушать радио. Ну и ладно, хватит с нее рекламы автомобилей «хонда» и прогнозов о том, какими прекрасными будут эти выходные. Глупо так себя обнадеживать… Но, может, они и правда будут прекрасными. Кэрол покрутила головой из стороны в сторону, чувствуя, как прохладный ветер с шоссе касается кожи ее головы, и снова порадовалась, что решила постричься так коротко. Мужчины, должно быть, всегда чувствуют себя такими чистыми и свободными? Библиотека Линдауэра казалась тюрьмой на другом краю света.

Кэрол потеряла счет времени, а вместе с ним и чувство направления. Она знала только, что сильно опаздывает. Девушка собиралась выехать в десять, но накануне вечером слишком долго просидела над полученными от Рози заданиями — исследованиями считалки с плато Озарк, ритуала плодородия в северной Африке и игры «Мао», которая была вовсе не китайской, а валлийской, — а потом проспала все утро, не обращая внимания на льющиеся сквозь жалюзи солнечные лучи. Рошель, которая должна была ее разбудить, ушла, по ее словам, купить себе туфли и вернулась, только когда Кэрол уже стояла в прихожей. На то, чтобы добраться до стоянки на краю города, где стояла машина Рози, понадобился почти час. К тому времени как девушка выехала из города, было уже далеко за полдень, а в последнем выпуске новостей, который она слышала, сказали, что сейчас час сорок пять. Теперь ветер заглушил радио.

На сиденье рядом с Кэрол подпрыгивала жизнеутверждающе-красная матерчатая сумка — ее девушка одолжила у Рошель на выходные. Внутри вместе с ночной рубашкой и теплой кофтой, которая ей, скорее всего, не понадобится, лежали бутылка подаренного Рози вина — белое, домашнего изготовления, без этикетки — и небольшой сверток для Джереми, обернутый в белую бумагу. В нем лежали карты, «забавная вариация старинной колоды таро». Рози вечно обо всех заботится! Еще Кэрол везла с собой три книги. Две для себя, на случай если на ферме найдется свободная минутка: зачитанный экземпляр романа «Под стеклянным колпаком» и ранний труд Тейяра де Шардена, щедро исчерканный послушницей, у которой Кэрол его одолжила. Третья книга, Мэкен, предназначалась Джереми и сопровождалась особым наставлением от Рози. «Ради всего святого, только не отдавайте ее сразу, как приедете, — велел он с веселой искоркой в глазах. — Подождите до вечера. Подобные вещи надо читать перед сном, иначе они просто не работают!»

Тому, как серьезно Рози относился к литературе, можно было только восхищаться.

* * *

Фрайерс сидел в шезлонге перед флигелем, щурился от солнца и жары, пытался сосредоточиться на книге и одновременно отмахивался от двух мушек, которые назойливо кружили вокруг его головы. Он с радостью вернулся бы в прохладу и темноту комнаты, но надежда немного подзагореть перед приездом Кэрол удерживала его снаружи. Он жалел, что не смог противостоять отличной стряпне Деборы и не слишком тщательно соблюдал диету на этой неделе, но, по крайней мере, заставил себя совершить короткую пробежку вдоль дороги (после чего долго отмокал в ванне), а потом честно попытался оживить свою комнату. Теперь на постели было чистое белье, на стене висел постер «Провидения» Алена Рене, на столике у кровати стояла ваза со свежесрезанными розами с кустов рядом с домом. Все книги и бумаги лежали на своих местах. Фрайерс даже подрезал плющ вокруг окон.

День был в самом разгаре, жара действовала отупляюще, и, несмотря на назойливых мух, требовалось прилагать волевое усилие, просто чтобы не уснуть. Фрайерсу было немного неуютно из-за того, что он вот так сидит на месте, читает, грезит или дремлет и шевелится только для того, чтобы отклеить потную кожу от спинки шезлонга, — прямо на виду у Сарра и Деборы, которые трудились на соседнем поле под какую-то монотонную песенку. Их работа явно требовала бо́льших усилий, чем переворачивание страниц романа, и определенно была куда скучнее. Но Фрайерс не вызвался им помочь и не стал возвращаться внутрь. Он решил: пусть думают что угодно, он хорошо заплатил за это время и имеет полное право насладиться чтением.

И, откровенно говоря, он наслаждался им вполне искренне. «Монах», готический роман, за который он взялся на этот раз, был куда живее, чем те, что он читал прежде, и, к его удовольствию, оказался беспощадно скабрезным даже по современным меркам. Фрайерс представлял, какой скандал он вызвал в восемнадцатом веке.

Но он чувствовал все большее беспокойство и нетерпение. Где же Кэрол? Почему она так задерживается? Обещала приехать к полудню, а сейчас уже четверть второго. Может, что-то случилось, и ей пришлось отказаться от поездки? Впервые Фрайерс пожалел, что у Поротов нет телефона; неприятно надеяться только на почту. Он оставил адрес для пересылки в своем почтовом отделении в Нью-Йорке, но не получил ничего, кроме письма от Кэрол, которая отправила его прямо на ферму, и нескольких открыток — безрадостных поздравлений со вступлением в четвертый десяток (эта участь на самом деле постигнет его только завтра). Фрайерс тщательно спрятал открытки в верхнем ящике комода, среди блокнотов и бумаг, как будто не хотел напоминаний об этом дне. Он гадал, не придут ли завтра поздравления от Лоры или бывшей жены. И надеялся, что нет.

Боже мой, неужели действительно уже завтра? Все случилось так быстро. Он чувствовал себя доктором Фаустом, которому остался всего час жизни. Разумеется, двадцатый день рождения прошел еще хуже; было так грустно расставаться с подростковым высокомерием, с особыми вольностями, ощущением будущего с бесконечными возможностями…

Лежащая на коленях книга захлопнулась. Голова Фрайерса отяжелела, мысли понемногу замедлились. Он снова задремывал, соскальзывал в сиреневый мир, где смешивались сны и невнятные видения, разогретые мельтешащими по векам солнечными лучами. Кэрол села рядом, протянула руку в теплом воздухе. Потом томным движением перекатилась ближе, прижалась бедром к его руке, и Фрайерс тут же понял, что под юбкой на ней ничего нет, — он практически чувствовал, как завитки волос у нее в промежности касаются кончиков его пальцев. Но в следующую секунду осознал, что эти волосы, густые и темные как мех, принадлежат не Кэрол, а Деборе. Как только он ее коснулся, женщина поднялась и встала перед ним, — Фрайерсу открылись полные бедра и пышная грудь Деборы. Она пристально уставилась на него сверху вниз, ее рот раскрылся, как будто она собиралась заговорить, но тут место, которого он касался пальцами, стало влажным.

Фрайерс внезапно пробудился. Старая черная кошка Поротов, Ревекка, прохаживалась туда-сюда по траве перед шезлонгом, легко ударяясь головой о протянутую руку и глядя на него снизу вверх. У него на глазах она высунула розовый язычок и лизнула ему кончики пальцев.

* * *

Сарр и Дебора продолжали работать под палящим солнцем. Склонившись над рыхлой землей и не обращая внимания на боль в спинах, они сажали тыквенные семена между пустыми рядами, где скоро покажутся первые крохотные ростки кукурузы. Меньше чем в пятидесяти ярдах их гость дремал над книгой и изредка отмахивался от невидимых насекомых. Время от времени Дебора оглядывалась на него и улыбалась, но муж только качал головой и упорно смотрел в землю.

Когда у них было настроение, супруги начинали петь одну из посевных песенок, на этот раз попроще, лучше подходящую к их работе:

Одно склюет ворона,

Одно утащит дрозд,

Одно просто похороним,

А три пойдут в рост.

Внезапно Дебора прекратила петь и ткнула мужа в бок.

— Смотри, — прошептала она, ухмыляясь. — Ты только посмотри на него.

Сидящий у флигеля Фрайерс снова задремал. Раскрытая книга лежала на коленях, ветер перелистывал страницы.

Сарр нахмурился и отвернулся. Обычно он с легкостью убеждал себя в том, что его труд ему нравится, — в конце концов, это ведь истинная правда! — но при виде Фрайерса, погруженного в столь откровенное безделье, сделать это было куда сложнее. Порот и сам бы с радостью сейчас поспал или, по крайней мере, растянулся бы на прохладных простынях в их маленькой спаленке и позволил бы Деборе приготовить для него какое-нибудь холодное питье. Она поднялась бы из кухни с двумя высокими стаканами на подносе: кубики льда позванивают при каждом движении, длинное платье негромко шелестит вокруг ног… Сарр помотал головой, избавляясь от видения, и ботинком сгреб землю поверх посаженных семян.

— Не удивлюсь, если он спит по двадцать часов в день!

Дебора улыбнулась.

— Ладно тебе, не суди так строго. Сам знаешь, как поздно он ложится, а этим утром я видела, как он встал очень рано и делал упражнения. Он меня не заметил.

Сарр презрительно хмыкнул.

— Упражнения! Смех, да и только. А потом все утро лежит в ванне, как будто успел вспотеть! Я так скажу: если бы он на самом деле хотел стать посильнее, пришел бы нам помочь. Видит бог, работы тут предостаточно. — Выложив цепочку семян и вдавив каждое в землю, он выпрямился и потер поясницу. — Я бы показал ему, как по-настоящему укрепить мышцы. Готов поспорить, он ни дня не проработал за всю свою жизнь. По-настоящему, как мы.

Он заметил, что жена, глядя на него, скорчила физиономию, и спросил:

— Что смешного?

— Ты. — Дебора подтолкнула его бедром. — Ведешь себя так, будто сам занимался этим с детства. Забыл, с кем разговариваешь? Я видела, где ты вырос. Ты же дальше школьной игровой площадки в поля и не заходил. И я помню, как ты выглядел в колледже, всего несколько лет назад. Ни мозоли на руках! Вообще-то, именно это мне в тебе и понравилось. У тебя были такие мягкие руки!

Сарр невольно рассмеялся. Эта женщина знает, как поставить его на место. Она так ему подходит.

— Видит Господь, — сказал он, — любые руки показались бы мягкими по сравнению с лапами тех пентюхов, с которыми ты водилась. Я, наверное, был первым мужчиной в твоей жизни, у которого не было земли на физиономии и навоза на сапогах!

Дебора игриво кинула в него комком земли.

— Ну, теперь и у вас на лице грязь, мистер!

Сарр протянул к жене руку и уже готов был повалить ее на землю и подмять под себя, — чего, как он знал, она и добивалась, — но в эту секунду на солнце набежало облачко, и поле закрыла тень. Улыбка моментально пропала у Порота с лица, и он опустил руку.

— Для этого еще будет время. А пока надо работать. — И он снова склонился над землей.

Ощущая его настроение, Дебора отступила. Она привыкла к этим переменам.

— Да и на работу осталось не так много времени, — заметила она, вытирая рукавом потный лоб. — Раз сегодня приезжает эта девушка, мне скоро надо будет идти на кухню и готовить обед.

Сарр молча кивнул и продолжил возиться в земле. Когда Дебора упомянула гостью, Порота снова посетила тревожная мысль, которая уже какое-то время не давала ему покоя. Теперь он чувствовал себя дураком из-за того, как вел себя только что. У него на уме было кое-что поважнее.

* * *

Как жаль, что не придется переспать с Джереми.

Кэрол очень бы этого хотелось. И при иных обстоятельствах она бы даже решилась. Господь ее, конечно же, поймет (хотя фермер и его жена могут возмутиться). В конце концов, она никогда не притворялась святошей, и раз уж Рошель позволяет себе спать со всеми своими мужчинами, Кэрол можно провести время с одним. По правде сказать, давно бы уже надо покончить с этим «благословенным девством», которое постепенно становилось обузой. То, что прежде казалось чем-то стоящим, ставящим ее выше остального мира, теперь было всего лишь напоминанием о монастыре и отделяло ее от друзей, от ее собственных сестер и более всего — от Рошель. Кэрол до смерти надоело быть белой вороной.

Но время для изменений еще не пришло. Странно проберечь себя двадцать два года и отдаться первому более-менее приличному мужику, который попался на дороге. И точно не этим вечером, на втором свидании, буквально в курятнике, да еще и в окружении строгих, религиозных, осуждающих незнакомцев. Кэрол надеялась, что Джереми не ожидает чего-то большего, и полагала, что он сообразил найти ей местечко в фермерском доме.

Не то чтобы с Джереми что-то не так. Лучше уж он, чем кто-то другой. Впрочем, если говорить честно, он не стал бы ее первым выбором, и интерес к нему отчасти происходил из того печального факта, что других ухажеров у Кэрол не было, по крайней мере, в данный момент. Впрочем, девушкой двигали не только практические соображения. Джереми ей по-настоящему нравился. Он знал, как заставить ее улыбнуться.

Всю прошлую неделю Кэрол часто о нем думала. Время от времени, возвращаясь домой по Восьмому проспекту, девушка останавливалась и выжидательно смотрела на запад, как будто пыталась разглядеть отблеск далекого чуда в… Джерси, кто бы мог подумать! Она изобретала целые беседы с Джереми, которые, какими бы ни были игривыми или искренними, неизменно заканчивались обоюдными признаниями в любви. Кэрол в который раз подумала, что, должно быть, сходит с ума. Неужели ее жизнь настолько пуста, что она готова влюбиться в первого в меру сообразительного мужчину, который проявил к ней интерес? И чтобы соблазнить ее, понадобилось всего ничего: бокал вина, ужин в дешевом итальянском ресторанчике и прогулка до дома в темноте. В ее жизни должно быть что-то еще.

Дорожный знак впереди объявлял:

ФЛЕМИНГТОН. ДЕРЖИТЕСЬ ПРАВОЙ СТОРОНЫ.

Перестроившись в более медленную полосу, Кэрол подумала о своей удачливости. У нее есть семья, пусть и рассыпанная теперь по всей стране, Рошель и дружелюбные сестры из монастыря святой Агнессы. Один-два раза в неделю она ходит на балет, а этим летом, возможно, сможет еще побывать в паре модных ресторанов с Рози. И бесконечные ряды библиотечных полок, тридцать часов в неделю…

Любой девушке этого было бы достаточно. Более, чем достаточно.

Но презрительный голосок в голове прошептал: «Кого ты пытаешься обмануть?»

Ну и ладно. Кэрол повернула руль и прижала ногой педаль газа. «Шеви» свернул на съезд и устремился в сторону Гилеада.

* * *

Фрайерс опустил книгу и посмотрел на часы. Почти четверть третьего. Он обернулся направо и прищурился на солнце. Сарр и Дебора все еще работали. Согнувшись практически пополам, они медленно двигались по полю с мешками семян и напевали на ходу. Фрайерс вообразил, что это два громадных жука откладывают бесконечные вереницы яиц. Позади них поблескивал ряд самодельных пугал, которые сделал Сарр: всего лишь тарелочки из фольги, которые беспомощными летучими змеями свисали на бечевках с кольев; от легчайшего ветерка они крутились, раскачивались и ударялись о дерево со звуком далекого храмового гонга.

Все это казалось таким необычным и живописным. Фрайерсу почудилось, что он оказался в какой-то далекой стране. Легко было забыть, что два существа на поле — это люди, такие же, как он, и что вместе с ними он сидел за обедом.

Поскорее бы приехала Кэрол. День проходил так быстро, и, хотя солнце все еще стояло высоко, Фрайерс уже ощущал вечернюю прохладу. День пропал. Ему на щеку уверенно села муха, Джереми попытался прихлопнуть ее и сбил на сторону очки. Он торопливо поправил их и понадеялся, что Пороты ничего не заметили. Где, черт побери, Кэрол? Через какое-то время он начнет злиться или беспокоиться, а может, и то, и другое сразу. Фрайерс с отчаянием погрузился в роман, пытаясь снова забыться и приблизить ее приезд.

* * *

Отсчитывая семена, Сарр думал о девушке, и на душе у него было тревожно. Правильно ли он поступил, позволив Фрайерсу пригласить ее на выходные? Возможно, мать была права.

Прошлым вечером он навестил ее, чтобы занести свежих яиц и мешок раннего гороха с огорода Деборы, а заодно спросить совета о том, как лучше поступить с членами кооператива, с которыми ему скоро нужно будет расплатиться. Три тысячи семьсот долларов ипотеки и еще сто — за ремонт. К августу наберется почти пять тысяч долларов. Но у него были кое-какие надежды, в том числе на оставшийся после отца небольшой семейный фонд, из которого можно было занять в случае нужды.

Когда Сарр вскользь упомянул о том, что в субботу к Джереми Фрайерсу приедет подружка, мать была поражена. Нет, не просто поражена. Она была почти в отчаянии, как будто узнала, что в город проник враг.

— Сынок, — наконец сказала она, — я бы не стала впускать ее в дом.

— Не беспокойся, — ответил Порот, — им не удастся провести вместе ночь. На своей земле я такого не позволю.

Он уже жалел, что упомянул об этом, и ему было стыдно, что он так легко позволил Деборе убедить себя в том, будто дела Джереми и Кэрол его не касаются. Еще как касаются. Все, что происходит в его доме и на его земле, его касается.

Вечер, который начался так приятно, — возможно, потому что с ним не было Деборы, вечного камня преткновения, — закончился беспощадным спором, в котором ни один не хотел уступать ни на дюйм. Ничего подобного между ними не случалось с самого его детства. Даже когда Порот собрался уходить, мать все еще выглядела встревоженной.

— Нет, — повторяла она, — так нельзя. Женщине вообще не следует приезжать.

— Ну, теперь уже поздно, — заметил наконец Сарр. — Я не могу отказаться от собственного слова и запретить ей приезжать. Я, по меньшей мере, обязан проявить простое гостеприимство. Не беспокойся, на моей земле не будет греха.

Это, кажется, ее ничуть не успокоило.

И теперь, работая на поле, Сарр не мог выкинуть из головы эту тему. Возможно, он совершил некую зловещую, непонятную ему самому ошибку.

Чем придется за нее заплатить?

* * *

Вдова Порот скривилась под пчеловодной сеткой. Вокруг ее лица вились клубы серого дыма из дымаря — металлический предмет, чем-то напоминающий чайник, наполнялся тлеющим тряпьем и раздувался крошечными мехами. Время от времени женщина беспокойно качала головой, как будто пыталась избавиться от какой-то невыносимой мысли. С утра, пока она занималась обычными субботними делами — подрезала гортензию с южной стороны дома, потом, закрыв лицо сеткой, осматривала заполненные медом вертикальные деревянные рамы в ульях, — миссис Порот почти всерьез думала, не установить ли посреди дороги заграждение. Что угодно, лишь бы не пропустить пришелицу.

Разумеется, девушка могла оказаться всего лишь какой-нибудь подружкой Фрайерса, а вовсе не той женщиной, прибытия которой вдова так страшилась. Заранее не поймешь. И все же миссис Порот предпочитала не рисковать. Встав возле третьего улья, расположенного ниже всех по склону холма и ближе всего к дороге, она ждала машину гостьи.

Но что делать, если женщина окажется той самой? Забрать ее жизнь было бы грехом, Господь карает за подобные деяния, даже если они совершаются ради общего блага. Впрочем, вдова уже почти готова была взять на себя и грех, и последующее наказание. Убийство, скорее всего, было бы самым милосердным поступком.

Но нет, она не может этого сделать. Нужно играть по правилам. Старик тоже должен их соблюдать.

Сейчас она может только разузнать как можно больше. Между тем, ее ждут другие дела. Поправив сетку, миссис Порот снова сунула носик дымаря в улей, чтобы насекомые решили, что начался пожар, наглотались меда и стали вялыми. После этого она подняла плоскую неокрашенную крышку и вытащила одну из дюжины наполненных медом рам вместе с ползающими по ней насекомыми. Установив ее в ящик над ульем, вдова снова замерла в ожидании автомобиля. Если в нем окажется избранная женщина, вдова непременно ее узнает — в первую очередь по волосам. Они обязательно должны быть рыжими. Это тоже одно из правил.

* * *

Гилеад, наконец-то. Опрятный перекресток и универсальный магазин — по всей видимости, тот самый кооперативный магазин; все точно, как описывал Джереми. Еще он говорил что-то про окружающие город «высокие стены», но явно несколько преувеличивал. На въезде Кэрол заметила только каменные развалины, которые тянулись от воротных столбов по обеим сторонам от дороги и пропадали среди деревьев. Она бы не обратила на них внимания, если бы не знала, куда смотреть.

Хотя, возможно, тут были стены другого рода. Городок определенно отличался от других. Если судить по газонам, которые она видела при въезде, он был по меньшей мере опрятнее. И, по всей видимости, жители очень заботились о приличиях и во всех других смыслах. Напротив универсального магазина на площадке перед кирпичным зданием школы играла на качелях группа детишек, но Кэрол не услышала ни криков, ни смеха. Малыши вели себя чинно без всякого присмотра старших, будто сошли со старых гравюр. Возле самого магазина не было обычной толпы бездельников.

Даже за бензоколонками никто не следил. Кэрол припарковалась перед самыми дверьми, поднялась по ступеням на крыльцо и вошла в магазин. Товары внутри оказались поразительно разнообразными. В слабо освещенном помещении пахло специями и лежалыми яблоками. Как будто девушка оказалась в пещере. С потолочных балок свисали гроздья изделий — все от колбас до снегоступов, от круглых белых головок чеснока до ламповых фитилей, сковородок и мотков резинового шланга. У дальней стены тихо гудел большой металлический холодильник с самыми обычными банками газировки, сырами и чем-то, завернутым в промасленную бумагу. На низких полках у входа лежали кексы, чипсы и вяленое мясо в целлофановых упаковках. Рядом с кассой стояла громадная банка маринованных яиц.

Женщина за прилавком разговаривала с покупательницей. Открывая сетчатую дверь, Кэрол успела расслышать что-то о брате Иораме и о Лотти Стуртевант, которая нынче стала совсем уж громадной, но, как только девушка оказалась внутри, обе женщины умолкли и повернулись к ней. Кэрол обратилась за помощью к той, которая стояла за прилавком.

— Мне нужно попасть на ферму Поротов, — пояснила она.

— А-а-а, Сарр с женой, кажется, купили старый дом Баберов.

Покупательница кивнула с серьезным видом.

— Моя Рахиль была там в пятницу вечером. — Повернувшись к женщине за прилавком, она добавила так, будто Кэрол не было рядом: — Это те, которые припозднились с посевом.

Чудь дальше среди теней Кэрол заметила отгороженный угол с еще одним деревянным прилавком, практически в точности похожим на первый. На стене за ним виднелись полки и ячейки; в некоторых лежали пыльные на вид белые конверты. Это, видимо, было местное почтовое отделение, куда пришло и ее письмо. Кажется, пользовались им нечасто.

— Вам надо ехать сначала по амбарной дороге, — сказала первая женщина, которая, наверное, работала и начальницей почтового отделения. Она вышла из-за прилавка и приоткрыла сетчатую дверь, указывая на уходящий вдаль ряд кленов и виднеющиеся за ними холмы. — Езжайте прямиком мимо молочной фермы Вердоков, она тут сразу за поворотом, потом забирайте направо, а там прямо примерно с полмили.

И, как будто не желая разрушать комический образ благожелательной селянки, она пустилась в долгие объяснения с описанием всех канав, смытых переездов и тропинок, которые скакали туда-сюда, как обезумевшие поросята. Особое внимание было уделено мельничной дороге («никакой мельницы там давно уже нету, она порушилась, еще когда я была совсем девчонкой») и развилке («только вы не поворачивайте на ту дорожку, что идет в сторону, этак вы попадете к Гейзелям, а Мэтт с Корой так любят гостей, что до ужина вас никуда не отпустят»). При иных обстоятельствах Кэрол это позабавило бы — как раз о таком приключении можно с удовольствием рассказать Джереми, — но теперь она опаздывала и беспокоилась из-за этого. Девушка часто вежливо кивала и тут же забывала все сказанное. «Прямиком мимо молочной фермы Вердоков» — это она запомнила точно. Ничего страшного, она разберется. Кэрол поблагодарила обеих женщин и вышла из магазина.

— И не забудьте передать привет сестре Деборе, — крикнула вслед одна из женщин. — Скажите, что мы ее ждем на завтрашней службе. — Вторая женщина захихикала.

Крохотный кремовый «шеви», припаркованный перед магазином как напоминание об иной жизни, был одним из самых ярких предметов в округе. С тех пор как она въехала в городок, Кэрол видела только простые автомобили по меньшей мере десятилетней давности. Девушка поехала по указанной дороге (она и так направлялась в ту сторону) и поначалу двигалась медленно, стараясь отыскать в каждой ферме и доме какие-нибудь особенности на случай, если придется возвращаться тем же путем. Затем, осознав, что поворотов не так уж много, прибавила скорость. По наитию, руководствуясь скорее каким-то описанием Фрайерса, чем наставлениями, полученными от женщины в магазине, Кэрол свернула направо на перекрестке за большой молочной фермой и спустилась к узкому, быстрому ручью, журчание которого разносилось среди полей и деревьев.

Она проехала несколько миль по извилистой дороге вдоль берега, мимо узкого каменного моста (женщина вроде ничего не говорила про мост) и наконец оказалась на застроенной неухоженными хибарами поляне. Дальше за деревьями дорога снова взбиралась на холм, а на самом подъезде к домам от нее отходила неприглядная разбитая грунтовка. Кэрол оставалось лишь надеяться, что не она ведет к Поротам. Три больших пса неопределенной породы подлетели к машине и принялись облаивать колеса. Мужчина в одной рубашке — не бородатый, а скорее небритый, с неопрятными длинными волосами — оторвался от ржавого автомобиля, который разбирал на запчасти, и с подозрением уставился на незваную гостью. Трое бледных круглолицых детишек в футболках и шортах прекратили возиться среди заросшего сорняками двора и проводили ее взглядами. Они выглядели невероятно неопрятными, как будто перенеслись в Нью-Джерси из какой-нибудь аппалачинской глуши. Кэрол быстро проехала мимо с твердым намерением не уточнять здесь дорогу и с тревожным чувством стала подниматься обратно на холм. При первой же возможности она постаралась вернуться обратно к ручью.

На этот раз дорога казалась знакомой. Добравшись до моста, Кэрол куда увереннее свернула налево и пересекла ручей. Дальше дорога снова поднималась на склон и проходила мимо небольшого каменного дома. Здание уютно устроилось выше по холму, двор вокруг весь зарос цветами.

Кэрол так увлеклась, рассматривая их, что чуть не пропустила замершую у дороги высокую безликую фигуру. Коротко вскрикнув от неожиданности, девушка крутанула руль, чтобы избежать столкновения, и машина как будто по собственной воле прокатилась мимо по земляной насыпи. Дорога взбиралась все выше, но теперь изгибалась уже в другую сторону. У Кэрол не было никакого желания оглядываться. Только позднее, когда дом давно уже должен был скрыться за поворотом, она сообразила, что видела всего лишь женщину в длинном черном платье и странном, похожем на саван пчеловодческом костюме.

* * *

— Она уже скоро приедет, — повторила Дебора, — и ты, любовь моя, мог бы, по крайней мере, доехать до Гейзелей и купить немного ревеневого вина.

— Я все слышал и в первый раз, — сказал Сарр. — Не беспокойся, уже иду. — Он вытер пот со лба. — Только мне для этого не нужна машина. Я еще помню, как пользоваться ногами! — Он многозначительно посмотрел на дремлющего Фрайерса. — Ты уже подготовила ей комнату?

Дебора кивнула.

— На случай, если она решит заночевать в доме. — Она явно хотела поддразнить мужа, и он не обманул надежд.

— Пусть и не мечтает о чем-то другом, — раздраженно воскликнул Сарр. — У меня тут не публичный дом!

— Да ладно тебе, это не нам решать. Не забывай, они не из нашей общины. — Она на секунду задумалась. — Интересно, она хорошенькая? Трудно понять, какие девушки Джереми по душе.

— Я точно знаю, какие, — сказал Сарр. — Ты что, не видела, как он на тебя смотрит?

— Куда смотрят его глаза — это его забота. — Все еще улыбаясь, Дебора подняла кулак. — Но вот куда смотрят твои глаза, о муж мой, — это уже моя забота! А теперь отправляйся наконец к Гейзелям и купи вина! Она вот-вот будет здесь, хотя должна была приехать еще много часов назад. Шевелись!

Порот притворно съежился от страха перед женой. Из-за его громадного роста это смотрелось вдвойне забавно.

— Шевелюсь, шевелюсь, — сказал он, потом забежал в дом, чтобы взять деньги и шляпу, под которой их можно было бы спрятать. Хлопнула сетчатая дверь.

«Интересно, что ее так задержало? — подумала Дебора. — Может быть, сама проспала? Достойная пара для Джереми».

Она заметила, что Фрайерс проснулся, и улыбнулась ему. Он улыбнулся в ответ.

Сетчатая дверь хлопнула во второй раз, и на крыльце появился Сарр в широкополой черной шляпе. Махнув рукой, он ушел в сторону дороги.

Кэрол было трудно оставаться на дороге — та извивалась, как живое существо, будто ненавидела врезающиеся в ее пыльную спину шины. Руль ходил ходуном, и девушке пришлось вцепиться в него изо всех сил, чтобы не позволить машине съехать на обочину или даже улететь в густой кустарник. Передние колеса с неприятным металлическим лязгом неожиданно провалились в невидимую узкую промоину, и Кэрол встряхнуло от удара. Она резко затормозила и поехала дальше уже медленнее, опасаясь повредить чужую машину на всех этих выбоинах и кочках. Девушка представила, как станет объяснять Рози, что случилось, как помрачнеет его младенческое личико и как стыдно ей будет, когда он ее уволит. Как она вообще оказалась в подобной ситуации? Поездка напоминала американские горки: сойти посреди дороги не удастся. Девушка мрачно сжала зубы и продолжила путь, почти в отчаянии мечтая об уютной постели, что ждала ее в фермерском доме.

Желание увидеться с Джереми уже давно сменилось легким раздражением. Какой она, наверное, должна казаться дурочкой, раз так ради него расстаралась! Стоит с самого начала поставить его на место. Если Джереми думает, что она заехала в эту глушь, только чтобы запрыгнуть к нему в постель, его ждет неприятный сюрприз. Может быть, он принимает ее за одну из своих блудливых студенток? Она покажет ему, как сильно он ошибается!

Ведущий по радио пророчествовал о хорошей погоде. Как бы ни тряслась машина, его голос каким-то волшебным образом оставался ровным. Диктор объявил время («библейское» время, по его словам): четыре тридцать.

Боже мой, она так задержалась! А может, на этой дороге и вовсе никто не живет, и она будет постепенно сужаться и в конце концов пропадет среди кустарников и болот. Что, если Кэрол просто забирается все дальше в глушь, и, чтобы выбраться, ей придется бросить машину? Девушка пыталась убедить себя в том, что все будет в порядке. Радио между тем нашептывало куда менее оптимистичные слова Иеремии: «И пошлю на них четыре рода казней, говорит Господь: меч, чтобы убивать, и псов, чтобы терзать, и птиц небесных и зверей полевых, чтобы пожирать и истреблять».

Кэрол уже почти готова была развернуть машину, когда впереди показался едва различимый среди пыли и горячего марева темный силуэт человека, как будто навстречу ей двигалась ожившая тень.

Пешеход настороженно обошел остановившийся автомобиль. В окне показалось худощавое, но красивое лицо в бахроме бороды, сверху на Кэрол уставились большие застенчивые глаза. Девушка тут же его узнала.

— Сарр, — воскликнула она, едва не задыхаясь от облегчения. — Наконец-то!

* * *

Миссис Порот убрала в чулан пчеловодную маску и теперь угрюмо сидела на узкой кровати. Она видела женщину. Ту самую, чьего прибытия так боялась. Она узнала рыжие волосы и напряженное, почти аскетичное лицо, как у новой Жанны д’Арк. Священная жертва.

Вдова вытащила из ящика прикроватной тумбочки потрепанную стопку пожелтевших листков, зажатых между двумя листами картона, развязала державшую их ленту и снова уставилась на Картинки. Поколебавшись, взяла верхний лист — белый пейзаж на сером фоне — и перелистнула его. Женщина перебрала всю стопку, не следуя какому-то определенному порядку, а просто позволяя разуму блуждать, пока глаза изучали одно изображение за другим. Взгляд тут же зацепился за картинку с книгой: отвратительно жирный желтый том со вспухшей обложкой, которая, казалось, едва сдерживает заключенную внутри массу. Следующим было изображение луны. Но вдова знала, что этой ночью взойдет вовсе не изображенный на бумаге злобный тонкий серп с пойманной между рогов одинокой звездой. Сегодня с неба будет сиять полная луна.

Отложив Картинки, вдова Порот закрыла глаза, неловко вытянулась на постели и отчаянно попыталась связать все, что ей было известно, воедино.

* * *

Жужжание насекомых отвлекало. В ушах у Фрайерса звенело от комариного писка, который, казалось, врезался прямо в мозг, но за ним слышалось успокоительное гудение шершней, пчел и мух с головами как драгоценные камни. Почему этот звук казался таким особенным? Фрайерс склонил голову на бок и на секунду как будто понял: этот гул означает, что мир живет и невозмутимо занимается своими делами, все шестеренки надежного механизма вращаются как положено.

Потом за первым звуком появился новый — шум механизма другого рода, и из-за поворота вынырнул крохотный белый «шеви», неуверенно пробирающийся по грунтовке к ферме. Фрайерс краем глаза заметил двух котят, которые немедленно бросились навстречу через лужайку с нетерпеливо задранными хвостами. Он выбрался из шезлонга и торопливо прошел сбоку от дома к въезду. В то же время из задней двери вышла Дебора. Она встала рядом с ним на нижней ступени крыльца, и к тому времени, когда автомобильчик остановился перед домом, они уже ждали бок о бок, как будто и были фермерами, а Джереми был законным супругом Деборы.

Кэрол наконец добралась до места, но с четырехчасовым опозданием, и даже сквозь пыльное лобовое стекло Фрайерс видел, что она в ужасном настроении. Ничего, наверняка утешится, побывав в его объятиях. Выключив двигатель, девушка вытерла рукавом блестящий лоб и молча выбралась из машины. Дебора бросилась вперед, чтобы поприветствовать гостью, и для нее у Кэрол нашлась улыбка, пусть и натянутая; стоящий на крыльце Фрайерс не удостоился даже краткого кивка. Впрочем, ему досталось другое, незабываемое приветствие:

— Клянусь, я готова тебя придушить! — объявила Кэрол, хлопнув дверцей автомобиля, так что котята бросились прочь через лужайку. — Как ты мог сказать, что до фермы всего час езды?

Поначалу Фрайерс всего лишь смутился из-за того, что Кэрол обращается к нему таким тоном при Деборе. Ее настроение тоже сбило его с толку. Теперь им куда труднее будет перейти к романтике, а ведь предположительно именно этого они оба и хотели. Фрайерс сунул руку через окно машины и взял с сиденья сумку.

— Давай помогу с вещами, — нерешительно предложил он. Сумка оказалась тяжелее, чем он предполагал. Внутри находились бутылка и какие-то объемистые свертки.

Фрайерс хотел было пойти к своему флигелю, но Кэрол забрала у него сумку.

— Ничего, сама справлюсь, — сказала девушка уже немного спокойнее и повернулась к Деборе, которая исподтишка окидывала ее оценивающим взглядом. — Мне ужасно хочется ополоснуться. Такое чувство, будто я пробежала марафон.

— Ну так заходите. Ванная комната рядом с кухней.

Дебора с девушкой поднялись по ступеням заднего крыльца, обсуждая невероятную жару. Вместе две женщины — пышная брюнетка и худощавая рыженькая — могли показаться какой-нибудь викторианской аллегорией света и тьмы. Проведя столько времени в одиночестве, Фрайерс радовался, что одна из них достанется ему.

Он вернулся к себе в комнату и еще раз ее оглядел, прежде чем показывать Кэрол. Розы на прикроватном столике явно пришлись к месту. Жаль, что через заднее окно проникает так мало света.

Наконец, соскучившись, Фрайерс вернулся в дом. Со второго этажа доносились голоса — но не из спальни Поротов, как обычно. С неприятным подозрением Фрайерс поспешил наверх, и опасение подтвердилось: он нашел обеих женщин в маленькой запасной комнатке в задней части здания. Когда-нибудь здесь будет детская спальня. Дебора и Кэрол обсуждали развешанные по стенам картинки: стишки и сцены из Библии явно подбирались для будущих обитателей комнаты. Дебора держала в руках замотанную в тряпку бутылку. Сумка Кэрол уже лежала на постели рядом со свежим полотенцем.

— Представь себе, Джереми, тут все точно как в комнате, где мы с сестрой жили в детстве! — объявила Кэрол со счастливой улыбкой. — У нас даже некоторые картинки были такими же.

— Ну надо же… — Фрайерс остановился в дверях; он надеялся, что выражение его лица не слишком красноречиво. — Не хватает только колыбели.

Дебора пристально за ним следила. Фрайерс не мог разобрать, смотрит ли она с ехидством или с жалостью.

— Ну вот и отлично, — сказала она, — позовите, если вам что-то понадобится. Мне пора возвращаться на кухню, у меня еда в духовке. — Она кивнула на бутылку. — И еще раз спасибо за вино.

— Кэрол, — сказал Фрайерс, когда Дебора ушла, — ты серьезно собираешься ночевать здесь?

Девушка посмотрела на него с изумлением.

— Где же еще мне ночевать?

Фрайерс вздохнул. Дело с самого начала не заладилось. Снаружи земля как ни в чем ни бывало вращалась под солнцем, но здесь ее крохотная частичка уходила у Джереми из-под ног.

— По правде сказать, я думал, что ты заночуешь у меня.

— У меня такого и в мыслях не было, — сказала она. — И мне кажется, Поротам не понравится, если незамужняя женщина останется у тебя на ночь.

— Их это вообще не касается.

— Разумеется, касается, Джереми. Мы у них в гостях.

— Я не гость. Я им плачу.

— Да, но я-то гость, — твердо заявила девушка, — и мне не хочется их обидеть. И вообще, тебе это может показаться странным, но я обычно так себя не веду.

Фрайерс осознал, что заслужил подобное отношение. Нет ничего глупее, чем пытаться спором заманить девушку в постель, а он именно этим и занимался.

— Разумеется, — сказал он. — Я понимаю.

Может, еще удастся ее переубедить.

— Но я должна извиниться, — добавила Кэрол, — за то, что грубо вела себя во дворе. Не хотела так на тебе срываться. Наверное, просто перенервничала из-за машины Рози.

Фрайерс пожал плечами.

— Да ничего страшного, я не обиделся, правда. Жаль, что у тебя получилась такая неприятная поездка.

Он окинул комнату мрачным взглядом. Низкий потолок, широкие доски пола под тонким ковриком, неглубокий, почерневший от дыма очаг. Как тут вообще можно жить? Здесь так тесно! И куда ни посмотри, к голубым бумажным обоям приколоты картинки: ухмыляющиеся физиономии глядят со стен картонного замка; священник в белом одеянии помавает руками над алтарным огнем; корова сонно танцует вокруг ошарашенной луны. Фрайерс обвел комнату рукой.

— Добро пожаловать в страну снов.

— Здесь так уютно.

Фрайерс фыркнул.

— Вот только немного душно.

Он нахмурился и прошел в другой конец комнаты, к небольшому чердачному окошку, которое глядело на двор. Между рамами на привязанной к крючку нитке медленно вращался пустотелый шар из прозрачного рубиново-красного стекла. Большой, как перезрелое яблоко, талисман должен был отгонять нечисть. Внутри лежала веточка дудника, который так любит Святой Дух. Из-за пронизывающих его солнечных лучей казалось, что на противоположной стене над кроватью висит диск, размером и цветом похожий на розу.

Фрайерс услышал негромкое жужжание застежки-молнии. Задержав дыхание, он обернулся, почти надеясь увидеть, как Кэрол легко выбирается из джинсов, но она деловито рылась в своей сумке. На постели уже лежали расческа и свежие брюки. Внутри сумки Фрайерс заметил толстую желтую книгу с рисунком на обложке, но не узнал ее. Кэрол протянула было к ней руку, потом передумала и спрятала среди вещей. «Боже мой, — подумал Фрайерс, — даже привезла с собой какой-то молитвенник». Со вздохом он снова повернулся к окну, открыл щеколду, толкнул обе рамы и впустил ветерок снаружи. Листья яблони за окном зашелестели, стеклянный шар лениво крутанулся на нитке. На въезде за садом дремал пыльный белый «шеви». Дальше виднелся флигель, в котором поселился Фрайерс, за ним — коптильня и старая темная ветла возле амбара. Солнце ослепительно сияло на крыше из дранки. У Кэрол ночью будет отличный вид из окна, куда лучше, чем у него с лужайки.

Тем более что Фрайерсу придется остаться внизу в одиночестве.

Оптимист в нем заметил, что Кэрол все еще может передумать. Он был практически в этом уверен. Ее поведение во дворе не только не обескуражило Джереми, но вызвало странное желание оберегать ее: эта предположительно находчивая выросшая за городом девушка, судя по всему, умудрилась два или три раза заблудиться по дороге и явно только с большим трудом преодолела последний отрезок пути. Кем бы она себя ни воображала, первопроходцем ей определенно не быть. Фрайерс осознал, что за одну короткую неделю стал чувствовать себя на ферме как дома.

— Пойдем, — сказал он, — покажу тебе, где живу.

Они прошли по коридору и спустились вниз по лестнице. Их шаги гулко отдавались по доскам коридора и ступенек.

В опустевшей комнатке шар из красного стекла вращался в солнечных лучах как крошечная планета. На противоположной стене светился розовый диск с переплетающимися лентами алого пламени в центре.

Час за часом, по мере того, как солнце опускается к земле, розовый отсвет станет подниматься все выше. Наконец, дрожа в последних лучах заката, он коснется нижнего угла библейской гравюры, затем плохо прорисованной листвы, камня, моховой кочки, края белого одеяния — и наконец потусторонним прожектором замрет прямо в центре картинки, на ярком пятне в форме звезды. На алтарном огне.

И звезда, и роза на секунду неизбежно сольются воедино.

Потом солнце опустится еще ниже, и прожектор двинется дальше. Но на секунду в его свете заблестит, засияет и оживет огонь. С новым, неутолимым голодом пламя бросится выше, начнет двигаться, раздаваться, поглощая картинку, планету и все сущее.

* * *

Над верхушками деревьев плыли ленивые облака; их полупрозрачные тени скользили в траве. Фрайерс сгорбившись сидел рядом с Кэрол у ручья, в тени одной из ив, что росли вдоль берега.

Его беспокоило то, что они оба примолкли и теперь шевелились, лишь чтобы отмахнуться от случайной мухи или бросить камешек или палочку в воду, такую прозрачную, что невозможно было определить ее глубину. Вдоль противоположного берега, где начинался лес, беспокойно колебались на полуденной жаре сосны, но протекающая возле них вода оставалась такой холодной, что почти морозила пальцы.

Кэрол наклонилась, пытаясь рассмотреть свое отражение, но ручей бежал слишком быстро. Солнечные лучи играли на поверхности воды, выхватывали среди потока сухие листья и мусор. В тени можно было разглядеть, как что-то гладкое, бледное и похожее на змей, извивается вокруг корней на дне.

Девушку, кажется, занимали собственные мысли. Фрайерс следил за ней краем глаза с томлением, которого не замечал за собой со времен до свадьбы. Он жалел, что Кэрол остается всего на одну ночь. Только теперь он осознал, насколько ему одиноко. По правде сказать, это было неожиданно: сидя вот так, рядом с ним в старой клетчатой рубашке и облегающих джинсах, девушка выглядела так правильно. На ярком солнце ее кожа казалась еще бледнее, волосы на фоне травы — еще рыжее.

Это настроение как будто заразило и Кэрол. К тому времени, когда они вышли из дома, она как будто рада была провести с ним день. Дебора напевала что-то на кухне. Воздух снаружи стал прохладнее. Над лужайкой танцевали бабочки.

— Боже мой, — сказала Кэрол, — тут почти как дома!

Но из-за чего-то ее настроение необъяснимым образом изменилось. Без всякого предупреждения девушка стала менее дружелюбной, как раз, когда он почувствовал особую к ней близость.

Произошло это в его спальне. Здесь, среди книг и бумаг между ними выросла стена молчания. Отчего-то в Кэрол случилась перемена. Фрайерс заметил это, как только она вошла. Девушка вроде как отдалилась и — хотя, возможно, ему показалось? — даже поморщилась и с некоторым беспокойством перевела взгляд с постели на заднее окно и обратно, будто измеряла расстояние.

Фрайерс старался поддержать разговор; обычно у него неплохо получалось, но, возможно, за неделю он потерял хватку. Они обсудили пешую прогулку, в которую хотели отправиться, прикинули, где можно отыскать следы животных, наконечники стрел и съедобные растения. Но слова просто повисали в пустоте. Все это время Кэрол казалась обеспокоенной и невнимательной и вскоре предложила вернуться наружу. Не захотела даже присесть. Более того, буквально отказалась садиться на кровать рядом с ним. По ее поведению можно было подумать, что она девственница.

Фрайерс предположил, что проблема в самой кровати, в ее неоспоримой, пошлой материальности. Он знал, что женщины по природе своей существа практичные, иногда даже безжалостно расчетливые, — та, на которой он женился, определенно была именно такой, — но время от времени находится редкая романтическая душа, забывающая, что к занятиям любовью относятся и такие приземленные предметы как место на кровати, сырые простыни и вопрос, куда деть локти. Может быть, Кэрол как раз к таким и принадлежала: забивала себе голову пастельными картинками до тех пор, пока не столкнулась с жестокой реальностью его узкой железной кровати. Может, ей нравилось думать, что они займутся этим в воздухе, как ангелы.

Фрайерс, по крайней мере, попытался немного продвинуть дело. Он чувствовал себя толстым, отупевшим и потным, но все равно, пока Кэрол рассматривала гравюры в гримуаре в мягкой обложке, подался вперед и крепко поцеловал ее в уголок рта. Девушка, разумеется, удивилась, распахнула глаза и, прямо скажем, не упала ему в объятья, но и не отпрянула.

Но потом, как мальчишка на первом свидании, Фрайерс не сумел развить свой успех. Вместо этого он пробормотал что-то об отношении Братства к сексу («все очень ветхозаветно»), и они продолжили натянутый разговор. Момент был упущен.

Потом они бесцельно слонялись по ферме; напряжение между ними только росло, и Фрайерсу приходилось заполнять все больше пробелов. Он показывал гостье разнообразные подсобки и поля, точно как раньше показывал их ему Сарр, — и практически так же, спрятавшись за маской сдержанности, с тревожным любопытством следил за ее реакцией.

Ферма не произвела на девушку особого впечатления. Разве что поначалу, когда, по ее словам, все казалось одновременно знакомым и новым. Но первый восторг, судя по всему, прошел, а деревенский пейзаж сам по себе ее не особенно трогал. Окинув критическим взглядом обширные нетронутые земли за ручьем, гниющий под спутанным плющом старый деревянный туалет, наступающий со всех сторон лес, ржавые инструменты в амбаре и заросшее сорняками поле на севере, девушка объявила, что ферма находится в «плачевном состоянии».

Она, разумеется, была права, но Фрайерса эти слова отчего-то разозлили. А чего она ожидала? В конце концов, Сарр с Деборой жили здесь первый год. Он осознал, что определенным образом привязался к фермерам.

Как изменить настроение? Как снова с ней сблизиться? На протяжении всей прогулки Фрайерс пытался что-то придумать, и даже теперь, сидя рядом с девушкой на нагретом солнцем камне, все еще не знал, как поступить. Снять рубашку? Прочитать стихотворение? Вытащить из кармана воображаемый перочинный ножик и вырезать на ближайшем дереве их инициалы? О прямом физическом подходе не могло быть и речи — ну нельзя же просто протянуть руку и схватить ее, прямо здесь, среди камней и насекомых, а темы для разговоров давно иссякли. Чем, в конце концов, он тут занимался целую неделю? Сидел на одном месте да делал заметки. Фрайерс уже пробовал описать Кэрол готические крайности «Монаха», и поначалу девушка как будто заинтересовалась. «Боже мой, — повторяла она, качая головой, — так бояться монашек!» Но по мере того, как он пересказывал ей книгу, ужасы романа неожиданно потеряли былую силу. Все эти подземные темницы, инквизиторы и цепи казались глупыми и надуманными, когда сверху светило солнце, над ручьем беззаботно резвились стрекозы, а из леса на другом берегу доносился запах сосен.

Да и Кэрол разговор как будто надоел.

— Надеюсь, он не обиделся, — сказала она неожиданно. — В смысле, Сарр. Мне следовало предложить его подвезти. Я не думала, что он так задержится.

Фрайерс пожал плечами. Он был только рад тому, что Кэрол никуда не ездила с Сарром до того, как оказалась на ферме. Тогда она приехала бы еще позднее и… ему не нравилась мысль о том, что они могли остаться вдвоем, без него. И с чего вообще она вдруг заговорила о фермере?

— Люди, у которых он покупает вино, старые друзья, — сказал Фрайерс. — Это совсем рядом, на следующей дороге. Может, решили его угостить; они делают вино из ревеня, одуванчиков и других трав.

Это навело его на мысль об обеде, и Фрайерс оглянулся на дом — и как раз увидел, как Сарр поднимается по ступеням. В руке у фермера тяжело покачивался большой кувшин. Джереми повернулся обратно к Кэрол, не упомянув об этом, но девушка тоже смотрела в сторону дома. Она поднялась, отряхнула джинсы и сказала:

— Он вернулся. Наверное, обед уже скоро. Мне стоит пойти умыться.

Фрайерс медленно поплелся следом за ней через лужайку, мимо собственного обвитого плющом здания. Отчего-то теперь оно показалось ему совершенно непривлекательным.

— Ты еще хотела посмотреть определитель, — с надеждой сказал он. — Тот, где написано, как можно готовить рогоз…

— Потом, — бросила девушка, даже не обернувшись. Внезапно она рассмеялась. — А вот и кошки… — Рядом с ними, привлеченные направлением их движения и, вероятно, надеясь на обед, скакали два молодых животных, рыжий кот и черепаховая кошка.

— А где остальные? — спросила Кэрол, приседая и протягивая к кошке руку. Та с независимым видом увернулась от попытки погладить ее по голове и осталась как раз за пределами досягаемости. А вот рыжий кошак настороженно подобрался поближе и, хотя и вилял хвостом, позволил девушке коснуться его шеи.

— Те, что постарше, обычно гуляют сами по себе, — сказал Фрайерс, наблюдая, как пальцы Кэрол ерошат шелковистый мех животного. Удачливый засранец! — Целыми днями охотятся в высокой траве. Наверное, воображают себя тиграми в джунглях. Одна большая серебристая кошка — ты ее увидишь вечером — уходит в леса, как дикий зверь. Сарр говорит, она питается тем, что там ловит.

В это время впереди в дверях показалась Дебора в белом переднике поверх черного платья. Она вынесла на заднее крыльцо большую глиняную миску. На боку у женщины церемониальным мечом висел зловещего вида хлебный нож с узким лезвием. Дебора присела на корточки и поставила миску у своих ног, рядом с другой, поменьше. Нож коснулся пола и сверкнул в лучах закатного солнца. Убрав с лица прядь волос, женщина выпрямилась и помахала гостям, потом запрокинула голову и выкрикнула нечто, звучащее как единое имя какого-нибудь демона:

— Веказарибвада!.. Веказарибвада-а-а-а!

Из высокой травы выскользнули три размытые тени, черная, полосатая и серебристо-серая — Ревекка, Азария и Бвада — и взлетели вверх по ступеням. У одной из них, заметил Фрайерс, в зубах билось что-то маленькое и живое.

* * *

Этим вечером город кажется заброшенным. Трехдневные выходные только начались, и даже кое-кто из бедноты сумел сбежать на природу. Оставшиеся сидят в дверях и проклинают жару.

Старика она не донимает. Вообще, он находится в преотличном настроении. Стоя перед зданием, где живет женщина, он тихо что-то напевает под нос.

Солнце склоняется к реке как умирающая роза. Зазубренные тени пробираются все дальше по тротуару. По мере того, как сгущается тьма, Старик один за другим сгибает и разгибает пухлые пальчики.

* * *

— Дорогой, ты уверен, что Матфей налил тебе сколько положено?

Сарр оторвался от астрологического прогноза в свежем выпуске «Домашних известий». Полная луна на небе и неожиданные знаки на земле.

— А?

— Матфей Гейзель. Не решил ли старик тебя обмануть?

— Как можно такое говорить о брате…

— Потому что кувшин-то не полный, — продолжила Дебора. — Видишь? Не долито добрых шесть дюймов. — Она показала на кувшин с вином на столе. Внезапно выражение ее лица поменялось. Дебора взглянула на мужа с подозрением. — Ты что, сам к нему приложился?

Сарр нахмурился и вернулся к чтению.

— И что такого? Жара на дворе.

Дебора вздохнула и покачала головой.

— Ведь худо же станет, если ходить под самым солнцем с полным животом вина. Хоть немного для нас оставил, и на том спасибо.

Порот пробурчал что-то неопределенное. Он надеялся прикончить за ужином и кувшин, и то вино, что привезла худенькая рыжеволосая подружка Фрайерса. Братство не терпело пьянства, но оно было не самым серьезным из грехов. Что толку спорить из-за нескольких глотков ревеневого вина? Сарр поднял голову.

— Могу пока ополоснуть зелень, — предложил он. — Или покормить кошек.

Дебора отмахнулась.

— Я уже все сделала. Обед уже почти готов. Посмотри, где там гости.

— Последний раз я видел их снаружи; пытались подружиться с Циллой и Тови. Думаю, она отстала от Циллы — слава Богу, обошлось без царапин — и взялась за Тови. Подняла его на руки прямо как ребенка.

— И он ей позволил?

— Кажется, ему даже понравилось.

Дебора пожала плечами и принялась аккуратно нарезать помидор.

— Из-за этих ее волос он, наверное, решил, что она его мама. Как думаешь, это настоящий цвет?

Сарр улыбнулся. У него было искушение сказать что-то про женщин и кошек, но он придержал язык.

— А вот и она. Чего бы тебе самой не спросить?

Его повеселило, как быстро тема была замята. Пока Кэрол и Фрайерс по очереди уходили в ванную, Дебора крутилась у плиты. Внезапно она остановилась и повернулась к мужу.

— Кстати, ты ничего не забыл? — Она кивнула в сторону крыльца. — Мог бы разобраться со всем до того, как пойдешь мыться.

Сарр поморщился. Пришло время считать жертвы. Он почти забыл.

Фермер со вздохом поднялся с кресла.

— Разумеется. Негоже забывать о мертвых.

Порот толкнул сетчатую дверь и встал на пороге, уперев руки в бока. Кошки теснились вокруг миски с обычным сухим кормом, смешанным со вчерашними объедками; рядом стояла плошка с водой. В следующую секунду два оставшихся котенка, пепельная Дина и угольно-черный Хаббакук, вприпрыжку поднялись по ступеням и присоединились к первым пяти. Бвада подняла серебристую голову и поглядела на них с угрозой, когда опоздавшие втиснулись рядом с ней, потом угрожающе зашипела. Котята не обратили на нее внимания и, кусочек за кусочком, постарались заглотить как можно больше еды, тихонько при этом урча.

Пока они ели, Сарр с мрачным видом принялся за дело. Занятие было не из приятных, хотя выпивка и притупила его чувства. С началом лета кошки завели привычку приносить по вечерам, примерно к ужину, добычу, которую поймали за день: полевок, кротов, землероек, птиц, даже как-то раз притащили тонкого зеленого подвязочного ужа. Вряд ли они считали их едой (хотя Бвада время от времени поедала какое-нибудь из несчастных созданий — как будто она недостаточно толстая!). Обычно трупики выкладывались на кухонных ступенях, где их могли увидеть Пороты. Сарр полагал, что эти приношения являются чем-то вроде дани, своеобразной церемонией.

Сегодня, слава Богу, улов был довольно бедным. Порот нашел только двух пожеванных полевок и почти невидимое в тени у стены, не вполне безжизненное тельце молодой зарянки; одно коричневое крылышко еще слабо трепыхалось.

Хорошо, что Дебора ее не заметила. Как она переживает и заботится о птицах! Сарр нахмурился и осторожно поднял мышей за хвостики. Другой рукой взял зарянку за лапки и подошел к двум мусорным бакам, что стояли возле заднего крыльца. От выпитого слегка кружилась голова, но фермер знал, что опьянение лишь приближает его к изначальной тайне. Порот положил птицу на твердую землю, отвел глаза и раздавил ей череп каблуком сапога. Ему показалось, что мимо его лица к небесам вознеслась крохотная душа.

Поморщившись, фермер поднял крышку ближайшего бака и тут же едва не отшатнулся от поднимающейся со дна вони гниющей плоти. Торопливо забросив три трупика внутрь, он вернул крышку на место. Вся последовательность действий практически без изменений повторялась почти каждый вечер, но Сарр никак не мог к этому привыкнуть.

Прежде чем вернуться в дом, он на секунду прислонился к одному из квадратных белых столбов крыльца и оглядел земли, раскинувшиеся от флигеля до ручья и дальше, до самого леса. Порот часто оставался здесь, на крыльце, особенно в конце дня, и в одиночестве молча смотрел на поля. Это зрелище неизменно его трогало; и, каким бы знакомым ни был вид, Сарр все еще чувствовал себя здесь чужим.

Это было по-настоящему странно. В разгар дня, пока он боролся с каким-нибудь неподатливым корнем или перепахивал одно из дальних пастбищ, Порот чувствовал себя хозяином земли, пусть она и противилась ему изо всех сил. Но в такие мгновения, на закате, когда мир затихал и Сарр мог вальяжно обозревать свои владения с заднего крыльца собственного дома, начинало казаться, что ничего здесь ему не принадлежит. В часы, когда пейзаж не портила ни одна человеческая фигура, ферма как будто возвращалась к своему изначальному состоянию, становилась непонятным живым существом, которое не признавало ничьей власти. Казалось, что шелестящая трава и свежезасеянные поля заключили между собой какой-то тайный союз, а среди удлиняющихся теней яблонь, пристроек и амбара трудится некий скрытый разум. Да, сам Порот купил ферму только прошлой осенью, подписанная, датированная и нотариально заверенная купчая лежала наверху в ящике стола. Но как глупо думать, что он может стать хозяином этой земли. Она существовала задолго до него и останется еще на многие века после того, как его тело превратится в прах в ее недрах. Он здесь всего лишь гость, хотя благодарен даже за это; ему довольно вечернего запаха роз, болотной воды и сосен, легкого весеннего ветерка, который касается теперь его лица, и темноты, что лист за листом скрадывает деревья вокруг.

Внезапно среди других запахов затесалась тревожная нотка: от мусорных баков неслась вонь разложения, напоминание о том, что ждет всех, кто ходит или ползает по земле. Порот развернулся и торопливо воротился в дом.

Даже когда он вышел из ванной, где вымыл руки несколько раз подряд (и все это время его одолевала неуютная мысль о Понтии Пилате), запах смерти как будто все еще витал рядом, постепенно смешиваясь с заполняющим кухню ароматом жареного мяса. Дебора все еще стояла у плиты, помешивала что-то в большом черном котле и приглядывала за другим, поменьше. Остальные уже расселись. Фрайерс, как обычно, теребил кольцо для салфетки. Привезенная бутылка была уже открыта, вино разлито в четыре стакана. Оно было золотистым и сладким, и Сарр пожалел, что его так мало.

— Как вы здорово все здесь обустроили, — говорила Кэрол. Она провела рукой по гладкой, потемневшей от времени поверхности небольшого обеденного стола, на котором лежали четыре сервировочных салфетки. Именно на нем неделю назад лежал центр хлеба в форме звезды. — Ваша кухня раз в десять больше, чем в моей квартире и, готова поспорить, тут градусов на десять прохладнее.

Не отрываясь от плиты, Дебора откликнулась:

— Тут кое-кто считает, что в городе так жарко, потому что он находится куда ближе сами знаете к чему.

Сарр принужденно улыбнулся, но почувствовал легкое раздражение.

— Ну, я этого не говорил, — сказал он, пересекая кухню. — Но видит Бог, там не слишком уютно. — Он отодвинул кресло и тяжело сел. — Думаю, все это объясняется научно и как-нибудь связано с асфальтом и кирпичом. Уж я бы точно не стал жить в подобном месте.

Вот так, перчатка брошена; и не нужно винить алкоголь. Сарр не собирался высказываться так резко, но теперь было уже поздно поворачивать обратно. Он подозревал, что за столом начнется яростный спор, потому что Фрайерс перестал играть с деревянным кольцом.

— Да, — сказал Фрайерс, — в городе и правда немного жарче. Но именно поэтому Господь и дал нам кондиционеры.

Сарр услышал, как обе женщины рассмеялись, и его улыбка пропала. Ему никогда не нравились шутки, особенно те, что поминали Господа. Порот начал придумывать ответ, но тут Дебора принесла большую миску горячего ячменного супа. Поставив ее на расписанную вручную плитку в середине стола, она села и благочестиво сложила руки перед собой. Пришло время читать молитву.

Сарр глубоко вдохнул, тоже сложил перед собой руки и опустил взгляд.

— Господи, — начал он с неожиданной страстью, — мы, рабы Твои, готовясь вкусить от щедрот Твоих, благодарим за двоих гостей, которые разделят сегодня нашу трапезу… — Он поднял взгляд, чтобы оценить их реакцию. Фрайерс, как обычно, лишь склонил голову и задумчиво смотрел на тарелку, как будто ясно, хоть и вежливо, давал понять, что не разделяет убеждений Поротов. А вот Кэрол, с удовольствием отметил Сарр, сцепила пальцы, крепко зажмурила глаза и погрузилась в искреннюю молитву. Она выглядела почти ангельски. — …и благодарим Тебя, Господи, ибо Ты есть источник всякого достатка и процветания.

— Аминь, — пробормотали все, даже Фрайерс. Возможно, он присоединился ради Кэрол.

Кэрол… Так странно, что Фрайерс решил пригласить сюда именно ее. Порот никогда бы не подумал, что она в его вкусе. Конечно, она хорошенькая; Сарр был достаточно честен с собой, чтобы признать чувства, которые девушка в нем пробудила, еще когда они встретились на дороге.

И теперь ему было приятно, что она находится так близко. Он внезапно осознал, как давно не сидел за одним столом с незамужней женщиной, которая не приходилась бы ему родней. В поведении Кэрол странным образом сочетались независимость и безропотность, и благодаря гладкой, без мозолей, коже и рыжим, свежевымытым и непривычно коротким волосам она разительно отличалась от обитательниц Гилеада. Сарр невольно представил, как она ложится в постель рядом с ним — бледная, худая, дрожащая фигурка. Этой ночью, когда он будет заниматься любовью с женой, его мысли наверняка обратятся к новой женщине, по крайней мере, пока он не заставит себя думать о чем-нибудь более праведном.

Дебора между тем разливала гостям ревеневое вино и суп и развлекала их болтовней, чтобы поднять настроение. У нее это получалось куда лучше, чем у мужа.

— Ни на что не променяла бы жизнь в деревне, — говорила она, — но иногда ужасно скучаю по городу. Не выйди я замуж, наверняка попыталась бы пожить там несколько лет. Я все еще хочу как-нибудь туда съездить, просто посмотреть.

Фрайерс шутливо поклонился и объявил:

— Помните, когда бы вы ни оказались в городе, для вас всегда найдется место. Не Уолдорф-Астория, конечно, но все равно довольно уютное. — Он поднял стакан. — За путешествия и их благотворное воздействие.

Остальные последовали его примеру.

— За деревенские добродетели, — ответила с улыбкой Кэрол. — И за тех, кто все еще о них помнит.

Дебора захихикала.

— И за пороки города! — Она отпила вино. — М-м-м, отлично.

Сарр с тревогой наблюдал за происходящим и гадал, не флиртуют ли Фрайерс и Дебора. Он не сумел придумать подходящий тост, молча поднес стакан к губам и сделал большой глоток, почти не чувствуя вкуса. Он видел, как границы сдвигаются, заставляя его с гостьей противостоять Деборе и Фрайерсу. Он один оставался последовательным. При этой мысли Порот почувствовал себя увереннее и наконец решился заговорить.

— Дебора, — начал он, аккуратно подбирая слова, — я знаю, как ты скучаешь по городу. Ты и прежде о нем говорила. И я сказал тебе, еще когда взял тебя в жены: ты вольна поступать, как пожелаешь. Я не буду стоять у тебя на пути. — Он сделал еще глоток и вытер губы. — Я же никогда не вернусь в этот… — Он невольно начал копировать манеру речи, что так нравилась Иораму Стуртеванту: — …оплот безбожия. Город наполнен развратом, а его жители погрязли в зависти и алчности. Даже лучшие из них поражены грехом. Это слышно в их голосах: одержимость роскошью, деньгами, всем мирским.

Порот перевел взгляд с одного лица на другое. Было ясно, что все принимают его слова всерьез. Впрочем, Фрайерс смотрел скептически. Для него, разумеется, невыносимо не находиться в центре внимания — как типично для преподавателя! — и он воспримет любую критику города как личное оскорбление. Вероятно, попытается как-нибудь утвердиться в глазах женщин. Впрочем, это вполне естественно: Господь вложил в мужчин тягу к соперничеству. Сарр понял и простил.

— И поэтому я рад, что вы сегодня с нами, — продолжил он, кивая Кэрол и Фрайерсу. — Видит Господь, я искренне верю, что вам обоим это пойдет на пользу. По крайней мере, теперь вы в безопасности, хотя бы ненадолго.

— В безопасности? — повторил Фрайерс. — От чего, уличной преступности?

Сарр покачал головой.

— Я говорю не о преступниках и не о грязи или шуме, но об опасностях для духа. Я увидел город таким, каким его видели пророки: место, которое может затмить Вавилон. Все покупают и продают — и продаются. Даже на душах есть ценник.

Фрайерс улыбнулся.

— Я бы не был так уверен, — сказал он. — Я тут попробовал прикупить парочку душ, вот только никто не согласился продать. Вечером, после моей лекции по кинематографу я просил одного…

Но Сарр не стал дожидаться объяснения.

— Возможно, стоило предложить больше, — сказал он. — Помните, вам приходится состязаться с дьяволом, а у него весь город в кармане.

Порот осознал, что до сих пор чувствует легкое головокружение. Слишком много часов на солнце. Будет как раз кстати что-нибудь поесть.

— Впрочем, — добавил он почти извиняющимся тоном, — я не всегда так думал. Ребенком я мечтал попасть в город и увидеть небоскреб Эмпайр-стейт-билдинг и иногда по ночам воображал, что вижу, как он озаряет небо. Думал, что если свет означает добро, а тьма — зло, то Господу должны больше нравиться города. Я знал, что Он создал человека, а тот создал город, и думал, что Он наверняка живет там. — Порот умолк, на него внезапно нахлынули воспоминания. — Больше я так не считаю.

— Как я понимаю, поездка вышла не самой приятной, — небрежно заметил Фрайерс, бросив взгляд в сторону Кэрол. — Что случилось? Вас ограбили?

— Нет. Подозреваю, даже тогда я был крупноват для обычного грабителя. Слышал, они предпочитают нападать на старушек.

— Они не особенно разборчивы. Сколько, говорите, вам было лет?

Сарр умолк, припоминая, но тут Дебора сказала:

— Это было Рождество твоего последнего школьного года. Ты мне сам говорил.

Сарр кивнул.

— Точно. Мне только исполнилось семнадцать. Той осенью скончался мой отец, упокой Господь его душу.

— Мой отец умер тогда же, — сказала Кэрол. — В смысле, осенью. В ноябре будет ровно год.

— В самом деле? — Сарр взглянул на нее с новым интересом. — Значит, у нас есть еще одна общая черта.

Фрайерс поднял глаза, стараясь уловить намек на сговор.

— Какая же первая? То, что вы оба из деревни?

— Нет, — ответил Сарр, — то, что мы оба набожны. Мы говорили об этом, когда встретились на дороге.

— У меня в машине всего лишь играла библейская радиопередача, — сказала Кэрол. Она как будто злилась, но трудно было понять, на кого. — Что же до наших отцов…

— Мы оба пережили утрату, — сказал Сарр. Он хотел было добавить библейское высказывание о скоротечности человеческой жизни, но тут вмешалась Дебора:

— Готова поспорить, что ее мать переживала куда сильнее, чем…

Сарр одним взглядом заставил ее умолкнуть.

— Моя мать перенесла утрату с достоинством, — сказал он, еще раз поглядев на Дебору. — Она всегда была замкнутой и не выставляла свои чувства напоказ. Но я знал, что скрывается глубоко в ее душе. И думал, что, если мне удастся найти для нее что-то интересное, я сумею отвлечь ее от… всего, что было у нее на уме. И вот субботним утром я вытащил свои покупные брюки с карманами, надел отцовскую дубленку…

Дебора мрачно кивнула.

— Как агнец на заклание!

— …доехал на попутке до Флемингтона и сел на автобус до Нью-Йорка. Хотел привезти ей какой-нибудь подарок. Может быть, украшение. Что-нибудь ценное. — Он покачал головой. — Это было давно.

— А ваша мать, — спросила Кэрол. — Она не возражала?

Сарр болезненно поморщился.

— Я сказал ей, что останусь во Флемингтоне до темноты, чтобы найти временную работу. Тогда я, наверное, солгал ей впервые в жизни. Правда, мне вряд ли удалось ее обмануть.

— Ее никто не может обмануть, — сказала Дебора. — Она все знает.

— Но ее, кажется, никогда особенно не заботило, куда я отправляюсь, — сказал Сарр. — Так что я поддался искушению и поехал.

Порот откинулся на спинку стула, почти физически отстраняясь от воспоминаний. В то же время он услышал царапающий звук у двери; сквозь сетку внутрь смотрели четыре совиные мордочки молодых кошек. Про себя Сарр все еще называл их котятами. Вставая, он заметил, как Кэрол повернулась и вопросительно посмотрела на Фрайерса; тот пожал плечами:

— Все нормально. Они приходят почти каждый вечер. Кажется, я начинаю к ним привыкать.

Как обычно, как только дверь открылась, младших кошек одолели сомнения, стоит ли им заходить, хотя Сарр стоял и держал для них сетку. Бвада нетерпеливо протолкалась между них и прыгнула под стол, но остальные все медлили, как будто не могли решиться. Наконец четыре кошки прошли мимо Порота с видом настороженного безразличия. Их родители, Ревекка и Азария, остались снаружи и сначала по-тигриному расхаживали вдоль ступенек, а потом пропали среди высокой травы на краю двора.

Сарр вернулся к столу, где Дебора разливала добавку супа. Кошки устроились у ее ног как ученики. Когда Сарр вернулся на место, Фрайерс поднял взгляд от тарелки.

— Ну так что, — сказал он, — в итоге вы оказались на автобусе, который нес вас к Вавилону-на-Гудзоне и бог знает каким беззакониям. Что в обязательном порядке должен сделать каждый нормальный мальчишка из Нью-Джерси.

— Или девчонка из Пенсильвании, — добавила Кэрол. — И что же произошло?

Сарр неуверенно улыбнулся.

— Боюсь, что Дебора все это уже слышала.

— И не один раз, — сказала женщина. — Но все равно, лучше закончи, раз уж начал рассказывать.

Ему, хозяину, полагалось помалкивать, что он обычно и делал, но сегодняшний вечер с самого начала пошел наперекосяк. Может быть, из-за вина.

— Ну… — Сарр сделал еще один глоток. — Хорошо. Возможно, вы чему-то научитесь на моих ошибках. Помнится, я оказался в городе немного позднее полудня. И сначала просто стоял в здании автобусного вокзала и смотрел на людей. Я никогда не видел ни столько народу в одном месте, ни столько оттенков кожи. Казалось, что я заглянул в муравейник, только этот развернулся прямо вокруг меня.

— Вы испугались? — спросила Кэрол.

— Пугаться — не в моей природе, — ответил Сарр. — Я был крупнее многих и всегда знал, что Кто-то присматривает за мной сверху.

— Трудно поверить, что вы никогда до этого не бывали в Нью-Йорке. — Фрайерс как будто уже жалел, что уступил главное место в разговоре. — До него всего-то час езды. — Он виновато оглянулся на Кэрол. — Ну, может быть два часа, если не повезет с пробками.

— Братство смотрит на такое положение дел иначе, — сказал Сарр. — Только потому, что город находится в паре часов от нас, еще не значит, что мы хотим там побывать. Наверное, половина местных жителей никогда не бывала в городе. — Дебора рядом с ним кивнула. — Они читают о нем в «Домашних известиях»…

— Те, кто не боится читать газеты, — добавила Дебора. — Некоторые тут считают грехом читать что-то, кроме Библии.

— А некоторые считают иначе, — твердо сказал Сарр. — Некоторые видят его по телевизору, если он у них есть, или даже в открытом кинотеатре в Лебаноне. Они все знают о Нью-Йорке. Просто не хотят туда ездить. Моя мать никогда там не была — и никогда не побывает. Но меня одолевало любопытство. И у меня была цель. И из-за нее я оказался в сердце муравейника и пробирался к улице.

Первым, кого я увидел, когда оказался снаружи, был низенький человечек в красном костюме: он стоял на тротуаре и звонил в обеденный колокольчик. Борода у него была такая же белая, как у брата Могга, и в два раза длиннее, но я явно видел, что это всего лишь овечья шерсть. Я, разумеется, знал, кого он изображает, в Гилеаде в это время года шагу не ступить, не наткнувшись на электронного Санта Клауса на лужайке у какого-нибудь идиота, но я и вообразить не мог, что взрослый мужчина станет так рядиться на людях.

Я стоял и какое-то время наблюдал за ним. Оказалось, что он собирает деньги на какую-то благотворительность, и я решил внести свою лепту. У меня с собой были деньги, которые я накопил, пока работал у отца в магазине, — чуть меньше сорока долларов. Теперь я понимаю, что это не такая уж большая сумма, но ничего другого у меня не было. Я сунул руку в карман и обнаружил, что деньги пропали.

До сих пор помню свои чувства: будто чем-то по голове огрели — мне стало почти дурно. Неверным шагом я пошел обратно к вокзалу, вглядывался в лицо каждого прохожего и пытался понять, кто мог так со мной поступить. Как будто надеялся угадать преступника, всего лишь посмотрев ему в глаза. И вот что я скажу: каждый, кто проходил мимо, выглядел так, будто мог это сделать. Возможно, конечно, мне так казалось из-за того, как я себя чувствовал, но клянусь, я не нашел в толпе ни одного честного лица.

В кухне стало тихо, только толстая серая кошка мурлыкала, прижимаясь к ножке его стула. Сарр вдруг со смущением заметил, что остальные давным-давно доели суп и ждут его.

— Вот, забирай! — велел он жене, резко отодвигая от себя тарелку. — Я наелся.

Пока Дебора собирала тарелки, Сарр нахмурился и отвернулся, потом нагнулся и погладил серую кошку. Кэрол выжидательно смотрела на него.

— Как ужасно, — наконец сказала она. — Вот так разом потерять все деньги! И это вечно случается с теми, у кого их и без того мало.

Джереми кивнул.

— Подозреваю, вы сели на первый же автобус до Флемингтона?

Дебора у плиты рассмеялась.

— Значит, вы совсем не знаете Сарра! — Она открыла дверцу и сунула внутрь руку с прихваткой; в духовке что-то шипело и бурлило, запах мяса стал еще сильнее. — Он ужас какой упрямый. Ни за что не сдастся без боя.

Сарр улыбнулся.

— Это уж точно. Кроме того, я настоящий осел! Мог ведь просто вернуться домой, потому что в другом кармане моих покупных брюк лежал обратный билет. Но это было бы слишком просто. Я жаждал справедливости. Возможно, Господь посылал мне знак, но я посчитал кражу проверкой. Вернулся на тротуар и какое-то время стоял и пялился на толпу. У меня была безумная мысль: может быть, удастся заметить, как карманники обчищают какого-нибудь другого ротозея. Разумеется, я ничего не увидел, — ни один вор не поведет себя настолько глупо, — но получил добрый совет. Я почувствовал, как кто-то дергает меня за рукав, опустил взгляд и увидел, что снизу на меня смотрит старый Санта. Его лицо скрывалось за бородой, но я видел его глаза, и они казались печальными. «Я видел, как украли твои деньги, — сказал он. Голос у него был тоненьким, как у старой флейты. — Двое черных мальчишек в дубленках вроде твоей. Вон туда побежали», — и указал на север, мимо вереницы баров, ломбардов и кинотеатров. Я поблагодарил старика, он пожелал мне удачи, и я пошел вдоль по улице.

Сарр умолк, когда жена поставила на стол блюдо с коричневой и шипящей ногой ягненка. За ней последовали картофель, домашнее мятное варенье его тетки Лизы и бобы, выращенные самой Деборой. Порот заметил, что Кэрол смотрит на мясо с сомнением, и предположил, что она прикидывает, во сколько оно им обошлось. Не так-то дешево, по правде сказать, особенно для человека уже в долгах, но существуют правила гостеприимства, от которых никуда не деться.

— Жаль, тогда я не мог позволить себе ничего подобного, прежде чем идти дальше, — сказал Порот, придвигая к себе блюдо, взял у Деборы разделочный нож и отрезал толстый кусок мяса. — К сожалению, у меня оставалось всего несколько центов мелочью, завязанные в платок, — ровно на одну плитку шоколада. — Он подцепил мясо и повернулся к Кэрол. — Ну-ка, давайте тарелку.

Девушка смутилась.

— Нет, спасибо. Я не ем мясо.

Сарр почувствовал укол раздражения. Так вот почему она такая худая. Дебора выглядела расстроенной.

— Кэрол, почему же ты ничего не сказала? Я могла бы приготовить сегодня что-то другое.

— Ничего страшного, — сказала Кэрол. — Не нужно из-за меня беспокоиться. Я стала вегетарианкой еще в колледже, и мне вполне хватит того, что есть на столе.

— Джереми, что же вы меня не предупредили?

Фрайерс пожал плечами.

— Я не знал. Мы ели только спагетти. И ты, Кэрол, мне ничего не сказала.

— Извини. Видимо, как-то к слову не пришлось. Ничего страшного, честное слово. Мне вполне достаточно бобов и картошки.

— Ну хорошо, — неуверенно сказала Дебора, — Если этого точно хватит…

— Вполне, — ответила Кэрол. Она явно жалела, что тема вообще возникла. — Вон, бедному Сарру пришлось обойтись всего лишь кусочком шоколада.

— Ну, это случилось только позднее, — сказал Порот, радуясь, что она вспомнила. — В тот момент я всего лишь хотел найти свои деньги. — Он осторожно разложил мясо остальным, потом себе. — Думаю, это было глупо с моей стороны.

— По крайней мере, наивно, — откликнулся Фрайерс. — Как вы собирались опознать вора? Много кто в Нью-Йорке носит дубленки.

— Я надеялся, что Господь даст мне знак. Он никогда прежде меня не подводил.

— Правда? — спросил Фрайерс. — Еще один знак?

Сарр кивнул.

— Он не отворачивается от верующих. С этой уверенностью в сердце я продолжил идти на север. Помню, что день был сумрачным и холодным, небо оставалось серым, дул сильный ветер, но на земле не лежал снег. Под землей, должно быть, было куда теплее, потому что из отверстий в тротуаре поднимались клубы пара, и все жители города вышли на улицы, бегали от магазина к магазину и разглядывали товары в витринах. Многие вещи казались настоящими дешевками, самым замечательным в них были ценники. Не могу представить, кому эти вещи вообще были по карману. Даже будь у меня деньги, я не смог бы купить ничего приличного. Тем не менее, все вокруг тащили в руках один-два тюка. Никто не улыбался. Во всей толпе не было ни одного счастливого человека, но им, должно быть, очень хотелось заполучить все эти вещи в витринах: они дрались за них, как свиньи за объедки. Видимо, так уж горожане празднуют Рождество. Удивительно, как они его не возненавидели.

— Многие ненавидят, — сказал Фрайерс. — В это время года становится гораздо больше самоубийств и преступлений. Но вы, кажется, считаете, что люди только этого и заслуживают. — Сарр заметил раздраженный взгляд Кэрол, но Фрайерс продолжил как ни в чем не бывало: — Вы считаете, что все они порочны?

Сарр покачал головой.

— Некоторые порочны, но большинство — всего лишь жертвы, и нам нужно наказывать первых и спасать вторых. Да, иногда сложно отличить одних от других, но я не осуждаю всех поголовно. Даже женщин, которые пытались остановить меня на улице, звали, когда я проходил мимо. Я тогда не понимал, чего они хотят, но чувствовал — что-то нечисто: я видел, что они одеты не по погоде, и проходил мимо, не откликаясь, — это он добавил ради Деборы. Он не мог допустить, чтобы у нее возникли неверные мысли. — Я, разумеется, знаю о них. Все это есть в Библии, но никогда не думал, что увижу нечто подобное собственными глазами. Полагаю, кто-то из них и был порочен, «мерзостью пред Господом». Но остальные были просто жертвами города.

Дебора посмотрела на него с иронией.

— Расскажи им, что ты сделал.

— Я пытаюсь, — сказал Сарр. — Просто хочу сказать, что этот город полон искушений, я мог куда-то зайти, что-то сделать. Но я прошел мимо.

Фрайерс ухмыльнулся.

— Разумеется, без цента-то в кармане!

— Нет, сэр, — сухо отрезал Сарр, — я проявил мужество. Господь оберегал меня. Я миновал искусительниц и продолжал идти. Вдалеке виднелись деревья, как будто там заканчивался город. Я дошел до них и обнаружил долгожданный кусочек зелени за невысокой каменной стеной. Я оказался на краю Центрального парка. Я о нем слышал. Опасное место, как говорят, но я заглянул через стену и увидел, что внутри полно людей: они гуляли, ели печеные орехи или просто сидели на скамейках, засунув руки в карманы. Улица проходила как раз рядом с парком, но я доверился чутью и выбрал дорожку, которая вела в самую гущу деревьев. Наверное, мне казалось, что Господь приведет меня к ворам, которые забрали мои деньги. Но у Него были на меня другие планы…

Ветерок всколыхнул кисейные занавески на окне над раковиной. Приближалась ночь. Теперь за неровным звоном ножей и вилок слышался ровный стрекот сверчков.

— Поначалу парк казался немного неприглядным, — продолжил Сарр. — Где бы я ни оказался, все время слышал шум машин, гудки, ругань… И отовсюду, сразу за деревьями были видны здания. Может быть, летом, с листвой он выглядел бы иначе, но тогда все ветви были голыми. Кроме того, парк казался ненастоящим. По крайней мере, мне. Он должен был выглядеть как лес. Я видел, как создатели пытались одурачить людей булыжниками, ручьями и извилистыми тропинками, которые сбегали по склонам холмов. Но повсюду на земле валялся мусор, а ветви деревьев почернели от копоти. Но по мере того, как я шел все дальше на север, парк как будто начал меня затягивать. Он был просто огромным, и я все шел и шел…

— Вообще-то Центральный парк вдвое больше, чем Монако.

— Ой, Джереми, помолчи!

— …и понемногу перестал понимать, где нахожусь. Я все еще видел позади и по сторонам далекие здания, но теперь кругом стало как будто тише. Я мог расслышать, как шумит среди ветвей ветер, и вокруг почти не осталось людей, только прогуливалось несколько странных одиноких стариков. А потом, совершенно неожиданно для меня, деревья поредели, и я оказался на краю громадной лужайки. Трава почти вся погибла, местами сквозь нее проглядывала земля. Под низким серым небом все это выглядело очень печально. В отдалении несколько человек пинали мяч, но мне они были не интересны, так что я пошел вдоль края, держась поближе к деревьям. Через некоторое время они снова стали расти гуще, а земля сделалась холмистой. В одну секунду я шел по каменному мосту, а в следующую оказался в туннеле. На другой стороне больше не было видно ни лужайки, ни даже домов. Я оказался в кольце деревьев; они образовывали идеальный круг, их ветви касались друг друга, как руки детей в хороводе. И я оказался в самой середине, один-одинешенек. До меня не доносилось ни звука, ничто не отвлекало мой глаз. Можно было решить, что я оказался в центре самого густого леса на всем белом свете и рядом со мной нет никого, кроме Господа.

Я тут же понял, что это священное место, Божий заповедник в сердце порока. И мне не стыдно сказать… — Сарр вцепился в край стола и подался вперед, обращаясь в особенности к новой женщине, в которой, судя по всему, сохранилось что-то от Духа Святого. — Мне не стыдно сказать: в этом пустынном уголке я, семнадцатилетний мальчишка, чужак в этом городе, опустился на колени и стал молиться. Я сказал: «Отец, сделай меня сосудом Твоего очищения и избави меня от зла. И если Ты укажешь мне путь, я последую за Тобой». Сказав это, я начал подниматься на ноги.

И тут краем глаза как будто заметил движение за кольцом деревьев. К тому времени, как обернулся, уже ничего не было видно, но тут же оно возникло снова, только теперь вдалеке: как будто две темные тени бежали прочь между деревьев. Я видел их лишь мельком, в следующую секунду они пропали из виду, но я отчего-то был уверен, что Господь привел меня к тем черным мальчишкам, которых я искал, в дубленках вроде моей. Но, видимо, я ошибся, потому что, когда выбежал из кольца деревьев, рядом никого не оказалось. И сам лес вокруг был таким густым, со всякими ползучими растениями и подлеском, что два человека не могли пробежать сквозь него так, как я видел, рядом друг с другом, так что я решил, что видел бегущего человека и его тень или, может быть, тень птицы.

Фрайерс смотрел на него с сомнением, как будто хотел задать вопрос, но Дебора его опередила.

— Дорогой, гости, чего доброго, решат, что ты был пьян! — Она опустила глаза. — Разумеется, я-то знаю, что ты и капли в рот не берешь.

Сарр коротко ухмыльнулся.

— Я такого никогда не говорил! Но к тому времени у меня и правда довольно сильно кружилась голова. Ведь я ничего не ел с самого утра, а мне предстоял еще долгий путь.

— Обратно к автобусу? — спросила Кэрол.

— Нет, я продолжил идти на север, пока не вышел из парка. Когда он оказался позади, я повернул на поперечную улицу и стал передвигаться этаким зигзагом от одного берега острова к другому. Я искренне верил, что могу осмотреть каждый квартал. Здесь улицы были еще грязнее, а людей осталось не так много, как раньше. Но в тротуаре зияли такие же отверстия, и из них по-прежнему шел пар, как будто весь город стоял на вулкане. Мое дыхание тоже становилось паром, как у дракона, и когда я проходил сквозь очередное облако, то не мог понять, какая его часть вышла из-под земли, а какая — у меня изо рта. К тому времени я уже устал и проголодался. И, хотя до темноты оставалось несколько часов, солнце уже садилось, и воздух становился все холоднее. Большинство людей вокруг меня были черными или выглядели необычно, и к вечеру начало казаться, что я забрел в совершенно другую страну. Но я препоручил себя Господу и продолжал идти.

И чем дальше я забирался, тем больше черных лиц видел вокруг. Все оглядывались, когда я проходил мимо, кто-то с любопытством, кто-то — с каким-то другим чувством. Я видел, как несколько человек улыбнулись, как будто знали обо мне какую-то шутку, другие же смотрели с ненавистью. Один раз группа детей попыталась не пустить меня на их улицу. Они встали в линию поперек дороги и сказали — если я хочу пройти, то должен отдать им все деньги, точно как короли Иерусалима требовали пошлину с пилигримов. Но, как я сказал, меня не так просто напугать. Их было много, но я был крупнее и знал, что меня оберегает Господь. Я вывернул карманы брюк, чтобы показать, что у меня ничего нет, и пошел дальше. Никто не попытался меня остановить, а я не стал оглядываться. Так и ходил с вывернутыми карманами всю оставшуюся ночь.

— Всю оставшуюся… — Фрайерс недоверчиво уставился на него. — Вы что, провели ночь в Гарлеме?

Сарр пожал плечами.

— Не знаю. Я просто продолжал идти и не понимал, сколько прошло времени. Перестал даже беспокоиться о том, что подумает мать. Знал только, что ночь наступила раньше обычного, у меня нет денег и все вокруг меня безбожное, уродливое и гнусное. Дома выглядели кошмарно, как будто много лет простояли заброшенными, как развалины здесь дальше по дороге, только в окнах горел свет. Магазины были подозрительными и грязными, хотя цены оставались такими же высокими. Меня поразили даже церкви. Они были похожи на магазины: распахнутые двери, афиши на фасадах. Одна называлась «Церковь Пса»… — Сарр содрогнулся. — А люди! Хотелось бы мне их забыть. Они сидели в переулках или на обочинах, а то и спали прямо на тротуарах, а рядом валялись бутылки… Уже почти наступила ночь, холод стоял невыносимый, и им следовало бы возвращаться по домам. Как и мне, но я не думал об этом, пока вокруг совсем не стемнело. Я разглядел на небе несколько тусклых звезд, но их было совсем мало — не то, что здесь. А потом по всему кварталу зажглись уличные фонари. Из-за них вокруг стало еще темнее, и звезды вовсе померкли. Думаю, в то мгновение мне стало совсем одиноко. Я поймал себя на том, что заглядываю в окна домов, мимо которых прохожу, и мечтаю о том, чтобы оказаться внутри, среди людей, какими бы черными они ни были. Внутри было так тепло и светло, особенно по сравнению с улицей, где были только бездомные, полумертвые от голода собаки да замерзшие кошки.

Сарр посмотрел вниз на Бваду, которая свернулась рядом с его стулом и деловито вылизывала пухлую заднюю лапу, растопырив пальцы и распустив блестящие когти. Во внезапной тишине она остановилась на секунду и взглянула наверх, потом вернулась к своему занятию.

— Можно подумать, что она просто добродушная старушка, — сказала Дебора, — но все это только притворство. Я видела, как она порвала руку брату Иораму.

— Ничего серьезного, — торопливо сказал Сарр, заметив беспокойный взгляд Кэрол. — Она не хотела никому навредить, как и брат Иорам. Простое недопонимание, только и всего. Не сошлись характерами.

И все же воспоминания о городе и та старая, глубокая привязанность, которую он ощущал теперь уже почти непроизвольно всякий раз, когда видел кошку, ненадолго отступили. Перед глазами у Сарра была другая картина: крик боли, в лесу стремительно исчезает серая тень, и он бросается сбивчиво извиняться, а брат Иорам яростно глядит, как его ладонь медленно наполняется кровью.

Лукаво сердце человеческое более всего и крайне испорчено; кто узнает его?

Как прав был Иеремия! Сколь бесконечно загадочен мир и все живущее в нем!

Сарр внезапно осознал, что Кэрол спрашивает что-то о его путешествии, и у него начинается пульсирующая головная боль. Алкоголь понемногу выветривался.

— Больше почти нечего рассказывать, — сказал он, — я не очень много запомнил. Помню драку перед баром и как один мужчина выплевывал зубы, детей, которые бросали игральные кости о стену на детской площадке, помню, как скандалила какая-то пара: мужчина орал на женщину, та орала в ответ, и оба швыряли друг другу под ноги бутылки и, клянусь, самые настоящие лампочки, до тех пор, пока весь тротуар не покрылся битым стеклом. Вы, может быть, скажете, что мне следовало вмешаться, но я придержал язык и продолжил идти на север.

Сарр ненадолго умолк, пораженный яркостью воспоминаний. Он гадал, что думает о нем Кэрол. Покажется ли он ей болтуном или дураком — или праведным героем собственного повествования? В том уголке его существа, где обитали самые темные мысли, некстати зашевелилось пробуждающееся вожделение, но Сарр его поборол.

Кэрол прекратила есть и смотрела на него нахмурившись.

— Не могу поверить, неужели все это произошло накануне Рождества! Это так отвратительно! Где прятались все приличные люди?

— Наверное, по домам, — сказал Сарр. — Я видел только тех, кто остался на улице. И все они казались безумными, и никому не было ни до чего дела. Все разговаривали сами с собой, пели как пьяные, махали руками в воздухе или во весь голос кричали на кого-то мне невидимого. Помню, мимо меня спотыкаясь прошел громадный, как медведь, негр, который разговаривал сам с собой двумя разными голосами. А за ним шел тощий белый мужчина — первый, которого я увидел в этом районе, — он смеялся, тыкал пальцем и делал знаки руками, как на параде клоунов, как будто хотел сказать: «Смотрите, он же псих!» — Сарр покрутил пальцем у виска. — Думаю, второй был куда безумнее первого.

И все вокруг было уродливым, безумным и испорченным. Я все время напоминаю себе, ровно как вы сказали, что весь остальной город не такой, не может быть таким же. Но все равно я помню только это. За целый день я не съел ничего, кроме одной шоколадки. К тому времени как дошел до верхнего конца острова, я был не в себе, в почти полуобморочном состоянии. Впереди лежали только лес и поля для спорта. Севернее идти было некуда, так что я развернулся и пошел обратно. Сегодня мне ни за что не удалось бы пройти столько миль на пустой желудок и без передышки, но тогда я был моложе и склонен к крайностям. — Сарр посмотрел мимо остальных, мимо раковины, занавесок и сетки на окне в темноту воспоминаний. — Ночь, которую я выбрал, была очень длинной, самой длинной в году, и я начинал гадать, доведется ли мне снова увидеть солнце. Каждый раз, оказавшись рядом с облаком пара, я старался пройти в самой его середине в надежде немного согреться, но к тому времени у меня так стучали зубы, что я боялся, как бы они не раскололись как фарфор, а ветер продувал мою дубленку насквозь. Казалось, я целую вечность брел мимо бесконечной череды грустных черных лиц; они были повсюду, в окнах, переулках и дверных проемах и говорили, не обращаясь ни к кому определенному.

Но наконец небо начало понемногу светлеть, я прошел две или три мили на юг и осознал, что уличные фонари погасли. От этого вокруг стало как будто получше, и я впервые подумал, что, возможно, был слишком строг и поторопился всех осудить. — Краем глаза он заметил, как Дебора едва заметно кивнула. — Я сказал себе: люди вокруг кажутся безбожниками только оттого, что никто не научил их правде, а то, что некоторые ведут себя как безумцы, еще не значит, что все они выжили из ума.

И в эту секунду, как будто чтобы это доказать, человеческий поток расступился, и я увидел, что навстречу идет изысканный на вид мужчина с кожей кофейного цвета. Он был немолод, но держался прямо. На нем были длинное серое зимнее пальто с обмотанным вокруг шеи шарфом и модная шляпа с заломом, в руке мужчина держал длинный черный зонт с блестящей деревянной ручкой. Солнце только всходило, и я наконец вспомнил, какой сегодня день, — наступило воскресное утро, — и сказал себе: «Видишь, вот добрый человек, наверное, по пути в церковь. В городе все-таки осталось несколько приличных людей». Но когда он подошел ближе, я понял, что он меня не видит. Его глаза как будто остекленели и смотрели на что-то прямо перед ним, и он рычал себе под нос такое, что я не могу повторить даже в гневе.

И я немедленно понял, где оказался и где блуждал всю ночь. Я понял, что Всемогущий послал мне видение. Замерзшие улицы, беззвездное небо и исходящая паром земля… Кое-где адское пламя подбирается особенно близко к поверхности, и я только что прогулялся по одному из таких мест.

Это, разумеется, было предупреждением. Я выбросил из головы все мысли о деньгах и пошел дальше на юг, следя за тем, чтобы река всегда оставалась справа.

По крайней мере, теперь я знаю, что даже самая длинная ночь однажды заканчивается. К тому времени как солнце поднялось над зданиями и стало теплее, я преодолел половину дороги до автобусного вокзала. Думал, что теперь-то наверняка оказался в обычном мире и вся порочность осталась позади, так что, поравнявшись с открытым пространством за коваными воротами, со статуями и большим греческого вида строением, — университетом, где учился Джереми, как оказалось, — я решил, что наконец могу ненадолго присесть и дать отдохнуть ногам. Я видел, что в конце улицы за перекрестком поблескивает река и к воде спускается узкая полоска парка; там, судя по всему, было предостаточно скамеек. К тому времени мои скитания начали сказываться, и я страстно хотел передохнуть.

В воскресное утро в парке оказалось на удивление много пожилых людей, они выгуливали собак или просто смотрели на реку, и все выглядели приятными, миролюбивыми и довольными жизнью. Я знал, что наконец оказался среди своих. Видит Господь, это было настоящее облегчение. Несколько скамеек были уже заняты, но чуть подальше, вдали от остальных, я заметил скамейку, на которой сидел один лишь крошечный старичок, закутанный в пальто и шарф так плотно, что наружу торчала только его розовая макушка с венчиком белых волос. На коленях у него лежал коричневый бумажный пакет; я решил, что он собирается позавтракать. Но когда я сел на другом конце скамейки, он подобрал пакет и встал, как будто не любил посторонних. Мне было уже все равно. Внезапно я почувствовал такую усталость, что чуть ли глаза не слипались. Но я помню: проходя мимо, старик остановился и посмотрел на меня, и когда он улыбнулся, все его лицо как будто засветилось. Он напомнил мне моего деда или даже отца, когда тот бывал в хорошем настроении, например, после службы. Думаю, я задремал, ненадолго, всего на несколько секунд, потому что, когда я открыл глаза, старик все еще стоял передо мной с озабоченным видом. Но потом увидел, что я в порядке, кивнул и вроде как подмигнул. Потом сунул бумажный пакет в урну и пошел прочь, напевая себе под нос какую-то странную песенку.

— Терпеть не могу эту часть, — внезапно сказала Дебора. Она поднялась и ушла к плите за остатками овощей. Сарр не обратил на нее внимания.

— Я все еще помню, как он подмигнул и как небрежно, почти презрительно сунул этот пакет в мусор… После этого я, наверное, снова уснул, потому что ничего больше не помню. Во сне я видел человека с белоснежными крыльями, и мне показалось, что это мой отец вернулся в образе ангела. Не знаю, сколько я спал, но, наверное, долго, потому что, когда проснулся, меня всего трясло, пальцы в карманах дубленки сжались в кулаки, а небо потемнело. Мне показалось, что меня разбудил детский крик, но в парке не было детей и совсем мало взрослых. Время перевалило далеко за полдень. Я встряхнулся и поспешил встать со скамейки. Боже мой, как у меня болело все тело! Проходя мимо урны, я услышал едва различимый вскрик, такой тихий, как будто он доносился за много миль. Но что-то заставило меня остановиться. Я огляделся и, разумеется, обнаружил, что звук раздается из бумажного пакета.

Дебора знает, чем все закончилось. Внутри оказались остатки бутерброда — вощеная бумага, замерзшие хлебные крошки, кусочек мяса — и шесть или семь новорожденных котят. Мертвых. Замерзших, как мне кажется, хотя некоторые выглядели покалеченными, как будто…

— Дорогой, ну пожалуйста!

Сарр кивнул; видение отступило.

— Прости, Деб. Ты права. Я веду себя как дурак. Достаточно сказать, что это был вид не для доброго христианина. Но потом я заметил какое-то движение, сунул руку внутрь и обнаружил, что в одном тельце, крошечном сером комочке подо всеми остальными, все еще теплится жизнь. Я достал котенка — он был таким крохотным, что помещался у меня на ладони, — и он тихо-тихо заплакал… — Сарру показалось, что он снова слышит этот звук и ощущает холодное дыхание реки… Он снова вспомнил, как окоченели его руки и ноги, как ветер обжигал онемевшие пальцы, как он изнемог после долгого пути. Внезапно его охватила невероятная усталость.

— Магазины все еще были открыты, — наконец продолжил он. — Пожалуй, только в этом горожане и члены нашей общины похожи: мы не чураемся работать в Божий день. Но сердца продавцов в этом адском месте сделаны из камня. Никто не уступил мне молока даже на пенни — не то, чтобы я мог заплатить даже такую малость. В конце концов я попросил прощения у Господа и сам взял пакет с полки в супермаркете. Я позаботился о том, чтобы котенок поел, и согрел его теплом собственного тела. Никто ничего не увидел или, по крайней мере, никому не было дела. Кроме меня. Я переживал. И плакал. Видит Бог, один раз в жизни мне пришлось украсть — в то воскресенье, в этом вашем городе. С тех пор прошло десять с лишком лет, и я ни разу не побывал там снова.

Говорят, пути Господни неисповедимы. Я надеялся привезти домой драгоценность — и в каком-то смысле так оно и вышло. Последнее невинное создание среди порока. Всю дорогу до автобусного вокзала, а потом и до Флемингтона я держал котенка под рубашкой, прижав к телу. К тому времени как я добрался до дома, зверек почти не подавал признаков жизни, но я знал, что мать сумеет его выходить.

Кэрол отложила вилку.

— И она сумела?

— Мать Сарра может все, — сказала Дебора, возвращаясь к столу с салатом. — У нее есть дар исцеления.

— Не стану отрицать, — кивнул Сарр. — Она может заставить расти и благоденствовать все, что угодно, когда захочет.

— Значит, у этого рассказа все-таки счастливый конец. — В голосе Кэрол звучало облегчение. — Что случилось с котенком потом?

— А вы еще не догадались? — Сарр наклонился и поднял Бваду на колени. Кошка неуверенно прижала уши и вонзила когти в ткань его штанов. В этот момент она казалась неповоротливой, угрюмой и опасной, но, как только хозяин начал почесывать серебристый мех у нее на затылке, животное моргнуло, расслабилось и с почти неслышным мурлыканьем свернулось у него на коленях.

Остальные смотрели на нее и улыбались. Даже Дебора выглядела довольной, хотя она-то слышала рассказ и прежде и не особенно любила Бваду — единственную из семерых кошек, которая принадлежала только Сарру.

Но Сарр не разделял их радость. Погрузившись в воспоминания, он оказался за много лет и еще больше миль отсюда, и в мурлыканье Бвады ему слышался шум ветра под серым небом в том уединенном круге деревьев. Постепенно звук становился все громче и ниже, в нем зазвучала чуть ли не предупреждающая нотка, и Порот снова услышал странную песенку старика.

* * *

«Я оказался в компании полоумных, — думал Фрайерс. — Они все с ума посходили! Стоит кому-нибудь перднуть, а они уже думают, что это знак свыше».

Пока фермер говорил, Джереми наблюдал за Кэрол. Девушка слушала с восхищением, и каждый раз, когда Порот молился или взывал к богу, у нее буквально загорались глаза.

Хотя, возможно, так на нее действовал вовсе не бог.

А Порот.

Фрайерс напомнил себе, что ничего другого и не следует ожидать. В конце концов, фермер куда крупнее него и в куда лучшей форме. А этот его низкий, убаюкивающий голос может заставить любую женщину вообразить, что она снова стала маленькой девочкой, и это папочка укладывает ее в кроватку.

Интересно, Порот всегда становится таким разговорчивым при новой женщине? Или, может, на него так влияет вино? Этот ревеневый настой оказался удивительно крепким. У Фрайерса самого до сих пор кружилась голова.

И, разумеется, Сарр говорил в той особенной задумчивой манере, которая, как заметил Фрайерс, особенно нравится женщинам. Ее так легко принять за настоящее глубокомыслие.

В конце концов, Фрайерс решил, что пригласить Кэрол на ферму было дурной затеей. Тут явно хозяйствует Сарр. Это его мир.

— Не стану отрицать, — говорил между тем фермер, обращаясь к Кэрол. — Меня до сих пор влекут огни города. Но я стал мудрее. Знаю, это звучит заносчиво, но так оно и есть, и я знаю, какого пути следует держаться. Нам нужно отвергнуть все мирское, все, что так любит город: порочность, безделье, тягу к земным благам. И вам тоже. Вам следует вернуться к неизменному: земле… и Богу.

Вот мерзавец! Прикрывается богом, чтобы произвести впечатление на мою девушку!

— И я не пытаюсь убедить кого-то в том, что нам с Деборой легко живется или что здесь есть чем заняться, кроме работы. Но мы живем так, как хочет Господь, как жили люди в Библии. — Порот обвел жестом кухню, дом, поля и леса за ним. — По правде сказать, мы хотим лишь жить по велению пророка: «Остановитесь на путях ваших и рассмотрите, и расспросите о путях древних, где путь добрый, и идите по нему».

Кэрол кивнула, как будто поняла.

— Да, — сказала она, — Иеремия. Я сегодня все время слышала отрывки из его пророчеств по радио. Судя по всему, в вашей местности он пользуется большим уважением.

Деборе эти слова, судя по всему, показались ужасно забавными. Но не ее мужу.

— Он — пророк нашей общины, — пояснил он.

— Что оказалось кстати, — вмешался Фрайерс. — Иногда кажется, что мне позволили здесь поселиться только из-за имени.

Кэрол как будто не услышала. Она неотрывно смотрела на Сарра.

— Я только не понимаю, — сказала девушка, — где вы прячете свою церковь? Я объехала весь Гилеад и ни одной не увидела.

— Ой, да у нас нет церкви. — Дебора поднялась на ноги. — Мы собираемся в домах у членов общины. Ближе к концу месяца встреча пройдет и в нашем доме. Можешь приехать и на все посмотреть собственными глазами.

— Мы следуем завету Писания, — добавил Сарр. — «Ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них».

Кэрол кивнула.

— Понятно. Из Матфея, да?

— Смотри-ка, — удивленно воскликнул Фрайерс, — а ты неплохо знаешь Библию!

Девушка немного смутилась.

— А я не говорила? Я двенадцать лет проучилась в приходской школе.

Фрайерс удивленно поднял брови.

— Надо же! Я знал, что ты католичка, но… наверное, просто воображал тебя обычной деревенской девчонкой из маленькой школы из красного кирпича где-то в глуши.

Он попытался припомнить, упоминала ли она приходскую школу за обедом на прошлой неделе. Наверное, он столько говорил, что у нее просто не было такой возможности.

— Ты многого обо мне не знаешь, Джереми, — сказала Кэрол, потом повернулась к Сарру. — Я, может, и смотрю на вещи немного иначе, но тоже стараюсь жить по воле Господней.

Фрайерс почувствовал себя чужим. Эти двое говорят так, будто они с богом на короткой ноге. Но Джереми, вероятно, не захотел бы повстречаться темной ночью с таким богом, в какого верят Пороты.

Откинувшись на спинку кресла, Фрайерс уставился в окно над раковиной. Эту ночь вполне можно было назвать темной. Луна, судя по всему, скрылась за облаком, и только бледная полоска над деревьями напоминала о ее существовании. Фрайерсу пришла на ум строчка из стихотворения Роберта Блая: На ферме тьма побеждает. Хотя члены Братства, без сомнения, стали бы настаивать на том, что и тьма здесь от бога.

Рядом с ним Дебора убирала тарелки из-под салата. Пороты ели салат по-европейски, перед десертом.

— Эй. — Толкнула она его легонько в плечо, — возвращайтесь на землю. Я вовсю расстаралась, чтобы приготовить следующее блюдо.

Это оказался горячий индейский пудинг, почти три часа простоявший в духовке. Он готовился из кукурузной муки и патоки и подавался со свежими сливками прямиком с фермы Вердоков.

— Кэрол, — сказала Дебора, — надеюсь, хоть это, по крайней мере, не вызовет у тебя никаких возражений.

— Ни малейших, — ответила Кэрол. Она с легким ужасом округлила глаза при виде щедрых порций, которые Дебора разложила по тарелкам. — Боже мой, удивительно, как вы после этого можете держаться на ногах!

Фрайерс сочувственно кивнул.

— Я все еще пытаюсь понять, как им удается оставаться такими худыми.

— Мне приходится следить за мужем во все глаза! — рассмеялась Дебора. — Иначе он один съел бы все блюдо.

Порот задумчиво начисто облизал ложку и поднял глаза.

— А ведь меня предупреждали об этом, когда я на тебе женился, — сказал он. — Мне все говорили: «Сарр, эта женщина из Сидона заморит тебя голодом!» — Он взглянул на жену с обожанием. — Но, по правде сказать, мы с Деборой все время работаем. С утра до ночи, по семь дней в неделю. Так не потолстеешь. Мы не сидим целыми днями на месте.

Повисла тишина. Фрайерс решил, что Порот обращается к нему. Он выдавил улыбку. Не нарывайся.

— О, в физическом труде есть свои прелести. В конце концов, кому что больше нравится. Но как сказал философ фермеру: «пока ты кормишь свиней, твой мозг голодает».

Он украдкой взглянул на Кэрол и заметил улыбку. Может, вечер еще можно спасти.

— Кстати, я не рассказывал тебе, какие я делаю упражнения? — Пока Дебора убирала кувшин и ставила на стол подаренное Рози вино, Фрайерс пустился описывать свои ежедневные занятия: приседания, отжимания, растяжку для спины. — А еще я немного занимался бегом. — Услышал он собственные слова. — Здесь бегать куда интереснее, чем в городе. Тише и меньше людей. Может быть, потом я исследую другой конец дороги или устрою прогулку до тех холмов…

Он слушал собственную бесцельную, пустую болтовню; нью-йоркская светская беседа как она есть. Но, вероятно, он перестарался, потому что Кэрол снова повернулась к Сарру, который все это время сидел молча и не улыбался. Фрайерс догадался, что они разделяют нечто, ему недоступное.

Дебора посмотрела на него с сочувственной улыбкой.

— По мне, звучит замечательно, — заметила она. — Куда интереснее, чем мыть посуду. — Она встала из-за стола и стала собирать тарелки.

Кэрол как будто пробудилась.

— Ой, может, я могу помочь?

— Не стану отказываться! — Дебора бросила ей полотенце. — Будешь вытирать.

Ни Порот, ни Фрайерс даже не сдвинулись с места. Несколько дней назад Фрайерс предложил было помощь, но Дебора вежливо отказалась; по ее словам, это было «женской работой». Тогда он поразился, услышав от нее подобные слова, но с радостью уступил. Раз уж она так уважает традиции, кто он такой, чтобы ее переубеждать?

Фрайерс воспользовался тем, что они с Сарром остались наедине. Вытащив бумажник, он достал десятидолларовую купюру и негромко сказал:

— За ужин. Спасибо. Все было очень вкусно.

Порот слабо улыбнулся и покачал головой, даже не взглянув на деньги.

— Берите, — настаивал Фрайерс. — Я хочу возместить ваши расходы. За Кэрол. В конце концов, она моя гостья, а не ваша.

Порот как будто не понял намека. Слова гостя его как будто даже обидели. Возможно, этим вечером фермер говорил куда более искренне, чем показалось Фрайерсу.

— Уберите деньги, Джереми, — тихо сказал он. — Я знаю, вы не хотите меня обидеть, но я не могу их принять. Наше гостеприимство распространяется на всех; ваши гости у нас в гостях. По правде сказать, я сожалею о каждом центе, что мы уже взяли с вас. Я считаю вас гостем и хотел бы, чтобы мы могли обращаться с вами соответственно.

Проклятие, как по-христиански! Как раз, когда Фрайерсу так хотелось его пнуть, фермер взял и повернул все так, чтобы он почувствовал себя виноватым.

Кэрол вытерла руки посудным полотенцем, зевнула и тут только осознала, насколько устала. Наверняка уснет, как только голова коснется подушки. И при мысли о постели девушка вспомнила о подарке, который Рози передал для Джереми, и о книге, которую она привезла с собой. Старик сказал, что ее следует читать перед сном, а они наверняка уже скоро разойдутся спать. Девушка повернулась к Деборе, которая стояла рядом, у раковины.

— Мне нужно ненадолго подняться наверх, — сказала она, понизив голос, хотя мужчины за столом все еще разговаривали. — Один мой знакомый передал подарок для Джереми.

Кэрол заметила, что Фрайерс поднял голову, когда она собралась выйти из кухни. Он выглядел расстроенным — вероятно, опасался, что она уже не вернется.

— Я сейчас вернусь, — заверила Кэрол.

В маленькой гостиной с низким потолком вокруг плетеного половика была расставлена простая сосновая мебель. На деревянном полу возле лавки валялись несколько не слишком чистых на вид сельскохозяйственных инструментов. Из-под ржавчины проглядывал блестящий металл, как будто Пороты полировали их по вечерам для развлечения. В углу у лестницы стояли большие напольные часы; в тишине их тиканье разносилось по всему дому. У противоположной стены стоял письменный стол, пыльная полка над ним была заставлена книгами, по большей части учебниками для колледжей. Кэрол разглядела «Основы социальных изменений» и томик вдохновляющих изречений. По их виду было ясно, что книги давно не брали в руки, но Порот явно не сумел заставить себя их выкинуть, убрать на чердак или в подвал. Возможно, книги были предметом его гордости — или искушением, которое нужно побороть.

У каменного очага стояли метла из кукурузных листьев и железные каминные щипцы. В комнате витал запах дерева, лимонного масла и угля. Хотя очаг уже какое-то время стоял без дела, им явно часто пользовались в зимние месяцы. Подойдя поближе, Кэрол остановилась, чтобы прочитать надпись на висящей у трубы простой деревянной табличке, на которой было выжжено изречение какого-то Коули: Плуг на поле… На каминной полке под табличкой лежал венок из засохших цветов, несколько фарфоровых кошек (часть статуэток была оббитой или сломанной) и крошечный деревянный «погодный домик» с барометром, перед которым стояла фигурка мужчины — значит, скоро будет дождь. Мужчина был очень похож на Сарра.

Кэрол взяла со стола горящую лампу и поспешила наверх. Пока она в неверном свете искала в сумке книгу и сверток, со стены на нее добродушно смотрел улыбчивый лунный диск. Настоящая луна за окном скрывалась за облаком. Кэрол на секунду прижалась лицом к окну и попыталась разглядеть длинный гостевой дом и амбар. Найти их оказалось непросто. Девушка забыла, как темно становится за городом, как только опускается солнце.

Джереми останется внизу один… Ну, тут уж ничего не поделаешь. Она ни под каким предлогом не станет тайком спускаться к нему, рискуя обидеть Поротов. Кроме того, она слишком устала и не могла даже думать о том, чтобы провести с ним ночь. Ее утомили долгая поездка, вино и эта его глупая болтовня. Девушка весь вечер ощущала на себе пристальный взгляд Сарра и, пусть и ненадолго, почувствовала себя самой желанной женщиной в доме. Джереми внезапно стал казаться слишком грубым и нетерпеливым.

Но, если честно, она все решила еще днем, когда увидела это ужасное серое здание, где поселился Джереми. Оно было уродливым даже для курятника, прямо какой-то заброшенный армейский барак. Конечно, Джереми попытался как-то его оживить: белье было сложено, мебель отполирована, все книги расставлены по местам — но от этого обстановка в комнате почему-то стала только еще более гнетущей. Срезанные розы в вазе рядом с кроватью не могли скрыть вездесущий запах плесени (при этом воспоминании девушка снова поморщилась) и инсектицида. Деревья заглядывали внутрь, как будто ждали жертвоприношения; они росли так близко, что их тени падали на подушку. Кэрол была рада тому, что проведет ночь здесь, в доме.

Мужчины все еще сидели за столом со стаканами вина. Сарр возился со старенькой трубкой, Дебора протирала стол рядом с раковиной. Пороты выглядели уставшими, но Джереми оставался бодрым и оживленным, как обычно. Впрочем, нет: Кэрол заметила, что его нога перестала нервно покачиваться под столом, как случалось прежде в Нью-Йорке. Деревенская жизнь явно приносила хоть какую-то пользу.

— Вспомнить, например, слова Батлера, — говорил Фрайерс; боже мой, он никогда не затыкается! — о том, что он предпочитает покупать молоко, а не иметь корову. И давайте говорить по-честному, в этом есть доля правды. Мне, например, кажется, что снимать квартиру лучше, чем иметь дом.

— С другой стороны, — возразила Дебора и захихикала, — вы наверняка предпочли бы жену, а не…

Все подняли головы, когда вошла Кэрол.

— Джереми, — сказала девушка, — вообще-то я сегодня приехала не с пустыми руками. — Она с улыбкой встала у его стула. — Я должна отдать тебе целых две вещи: книгу, которую ты хотел… — Она нарочито торжественно положила том на стол перед Фрайерсом. — Согласно моим инструкциям, тебе следует открыть ее перед сном. А это подарок от Рози… — Кэрол положила сверток рядом с книгой. — Его ты можешь открыть прямо сейчас

Дебора подошла к столу.

— О, Джереми, настоящий везунчик! — сказала она. Потом провела пальцами по выпуклому орнаменту на желтой обложке. — Да, нынче таких не делают.

— Что это за книга? — спросил Сарр. Он даже не попытался к ней прикоснуться.

— А, вспомнил, — ответил Фрайерс, разворачивая сверток. — Просто сборник рассказов, только и всего. Мне нужно кое-что из нее для моей работы.

— Я взяла ее из библиотеки Линдауэра, — добавила Кэрол. — Завтра нужно будет забрать ее с собой.

Дебора подняла книгу и осмотрела корешок.

— Да, действительно, — сказала она, — библиотечная книга. «Дом душ». — Она с улыбкой посмотрела на Фрайерса. — Судя по всему, это будет отличным снотворным.

Фрайерс размотал бумагу на подарке Рози и теперь разглядывал небольшую картонную упаковку.

— Дин-нод… — расшифровал он декоративные золотые буквы на обложке. Потом раскрыл упаковку. — Какая-то колода карт.

— Рози сказал, что они похожи на таро, — пояснила Кэрол, заглядывая ему через плечо. Она сама еще не видела эти карты. — Он сказал, что «диннод» означает «картинки» на валлийском. Они, вроде как, соответствуют двадцати двум… как их там? Фигурные карты.

— Старшие арканы, — сказал Сарр.

Все посмотрели на него.

— Дорогой, ты знаешь, что это такое? — спросила Дебора.

— Я знаю, что такое таро. Но об этих никогда не слышал. — Сарр неуверенно поглядел на карты. На верхней красовалось круглое желтое лицо с подписью «Солнце». — По крайней мере, я не уверен. Мне нужно будет кое-что почитать.

— Сарр прочитал больше странных книг, чем все, с кем я знакома, — сказала Дебора, устраиваясь рядом с мужем. — Он знает почти столько же, сколько его мать.

Порот покачал головой.

— Я в этом уверена, любовь моя, — сказала женщина. — Просто она знает это без всякого чтения.

— Я ни о чем таком никогда не слышал, — сказал Фрайерс, который все это время разглядывал коробку. — Здесь ничего не написано про Уэльс. Только: «Изготовлено в США, компания "Кристал-Новелти", Кранстон, штат Род-Айленд» и «Правила игры прилагаются». Но тут нет никаких правил. — Он продемонстрировал им пустую коробку.

— Ну вот! Как обидно! — сказала Кэрол. — А сзади ничего не написано?

Фрайерс перевернул упаковку.

— Не-а. Здесь только «Для использования в развлекательных целях». — Взяв в руки колоду, он отложил первую карту. Картинка на второй изображала лунный серп. — Наверное, имеется в виду, что их нельзя использовать для азартных игр.

— Разумеется, — сказала Кэрол. — Они для предсказаний. Ведь так, Сарр?

Порот пожал плечами.

— Возможно. Что говорил ваш знакомый?

— Рози? Ничего. Но разве таро не для этого? — Девушка села за стол и протянула руку за картой с луной. Белый безликий серп сиял посреди багрового неба. Между двух рогов сияла звезда.

— Вот только в колоде таро семьдесят восемь карт, — осторожно сказал Сарр. — В этой всего… сколько вы сказали, двадцать две?

— Надо проверить, — откликнулся Фрайерс.

Он начал перебирать колоду, пересчитывая карты. Кэрол между тем читала названия.

— Солнце.

Лицо показалось ей загадочным, жестоким и определенно не солнечным.

— Луна.

— Посмотрите, — сказала Дебора, — где находится звезда. Разве такое возможно?

— Что-то такое упоминается в «Сказании о старом мореходе», — сказал Фрайерс и прошептал под нос: «Два». — В какой-то момент он подымает голову и видит такую луну.

— Но это неестественно.

— В том-то и смысл.

— Книга.

— Точь-в-точь как эта, — указала Дебора на «Дом душ». Книга на карте была толстой и горчично-желтой. Названия на обложке не было.

— Птица.

Изящное белое создание с алым пятном на груди.

— Наблюдатели.

— Это же просто кошки, — сказала Дебора.

Кэрол присмотрелась.

— И правда. Интересно, почему их так назвали?

Фрайерс достал следующую карту.

— Мотылек.

Кэрол решила, что он больше похож на два склеенных вместе древесных листка. Странный подарок Рози, который в каком-то смысле стал и ее подарком, немного разочаровал девушку. Изображения были не слишком симпатичными яркими литографиями. И какой в них толк, если в коробке все равно нет правил?

— Жезл.

Черный как смоль и отполированный до блеска.

— Забавно, — сказал Фрайерс. — У него сбоку как будто отверстия.

— Следующим идет… Дхол?

— Что?

Дебора вытянула шею, чтобы лучше видеть, Сарр подозрительно прищурился. Карта изображала какое-то грязно-черное четвероногое существо; оно выглядело кривобоким и недоделанным, как мышь из папье-маше.

— Наверное, опечатка, — предположила Кэрол. — Может быть, имелся в виду дог? Или волк?

— Дорогой, может ты и об этом что-нибудь разузнаешь?

— Змей.

Что-то бледное и извилистое. Кэрол удивилась. Она ожидала увидеть обычного красного валлийского дракона.

— Холм… Влюбленные.

Улыбающиеся мужчина и женщина.

— Око.

Один-единственный выпученный глаз среди ветвей.

— Роза.

Кэрол трудно было определить, отчего изображение вызвало у нее столь сильную неприязнь. Может быть, из-за того, что внутренние заостренные лепестки были похожи на зубы.

— Свадьба.

Существо рядом с женщиной почему-то выглядело как непонятное создание с предыдущей картинки.

— Пруд.

Вода в окружении зелени.

— Дерево.

— Это та же картинка, что и раньше, — сказала Дебора. — Глаз.

— Действительно, — сказала Кэрол. Она была горько разочарована. — Наверное, еще одна опечатка.

Колода была очень странной и явно дешевой. Фрайерс достал следующую карту.

— Странно, — сказала Кэрол, — у этой и вовсе нет названия.

На карте был лишь простой узор в виде трех кругов один в другом, пересеченных вертикальной красной линией.

— Может, это что-то вроде джокера, — предположил Фрайерс и перевернул следующую карту.

— Весна.

Пейзаж на карте был целиком нарисован белым.

— Как странно, — сказала Кэрол. — Белым же обычно рисуют зиму.

— Лето.

Пейзаж, полностью нарисованный зеленым.

— Осень.

Красным.

— А, вот и зима.

Вся земля была черной, как после пожара.

— Последняя, — сказал Фрайерс. — Двадцать две.

— Яйцо. — Кэрол скривилась. — Это, наверное, какая-то шутка?

На карте была изображена Земля или, по крайней мере, шар со знакомыми силуэтами континентов.

— Ну что тут скажешь, — произнес Фрайерс, пытаясь изобразить сердечность, — этот твой Рози умеет придумывать странные подарки. Мне нужно написать ему письмо с благодарностью.

Он постучал колодой по столу, чтобы заново выровнять карты. Солнечный диск на верхнем изображении смотрел в потолок.

— «Со взором жестким и пустым, как солнце»[5],— процитировал Фрайерс. — Кому погадать? Я понятия не имею, что означают все эти картинки, но могу что-нибудь выдумать.

— Нет, спасибо, — сказала Кэрол. — Я очень устала с дороги. Сам знаешь, как это бывает, когда выбираешься из города. — Девушка отодвинула стул и встала. Она буквально валилась с ног! — И, кажется, я переборщила с вином. Думаю, мне лучше пойти спать.

Она заметила, как померкла улыбка Фрайерса.

— Мы тоже устали, — сказал Сарр. — Так что скоро пойдем наверх.

Кэрол замерла, неуверенно глядя на Джереми сверху вниз. Потом передала ему желтую книгу.

— И не забудь про книгу, — попыталась она его подбодрить. — Завтра мне нужно забрать ее с собой.

Фрайерс уставился на книгу с несчастным видом, как будто она была его смертным приговором.

— Ах, да. Спасибо, — глаз он так и не поднял.

— Ну тогда… — Кэрол пожелала всем спокойной ночи, а потом внезапно наклонилась и поцеловала Джереми в щеку. Интересно, что он при этом подумал? И, главное, что подумал Сарр? Ну и ладно. В конце концов, не станут же они возражать против простого поцелуя! Выходя из кухни, девушка ощущала на себе взгляд Сарра, но не могла понять, что он чувствует.

Зато в Джереми не было ничего загадочного. Поднявшись к себе на второй этаж, Кэрол выглянула из окна и увидела, как он вышел из дома с книгой под мышкой и неохотно поплелся через лужайку к флигелю. Несколько секунд свет из кухни выхватывал его из темноты, потом ночь окутала его, как саван.

* * *

Если бы Рошель отказалась от второго стакана вина и остатка косяка, то заметила бы, что замок на двери подъезда сломан во второй раз за неделю. Дверь распахнулась, когда девушка на нее облокотилась, и захлопнулась у нее за спиной; по облицованному плиткой коридору разнеслось эхо металлического гула. Внутри стало темнее, чем раньше. Прежде в дальнем конце коридора было на пару лампочек больше, но их, наверное, кто-нибудь украл, и теперь проход к лифту скрывался в тени.

Но было уже поздно, и Рошель не могла и не хотела думать о том, что бы это могло значить. Оставив за дверью уличную тьму, она нетвердым шагом пошла к лифту.

Она чувствовала себя обманутой. Бадди так и не появился, и девушка не смогла до него дозвониться. Вечеринка прошла довольно весело и без него, Рошель знала почти всех участников и дала свой номер одному из хозяйских приятелей, который пялился на нее весь вечер, а ближе к концу подошел поболтать. Но потом, уже в такси, ее снова одолели грусть и смутное ощущение предательства. Кэрол уехала на выходные, вся в восторге по поводу какого-то парня, с которым даже не спала, и впервые за много месяцев квартира была в полном их с Бадди распоряжении; не пришлось бы терпеть завистливое одиночество Кэрол и заниматься любовью тайком, чтобы ее не потревожить. Но в итоге Рошель возвращалась домой одна. Ночь пропала даром.

Уличный фонарь у двери здания не работал уже почти неделю. Луна давно скрылась за крышами. Под действием алкоголя девушка дала водителю слишком щедрые чаевые и ударилась коленом, когда выбиралась из машины. Теперь она остановилась посреди коридора и потерла ушибленное место, потом слепо пошла вперед. Что-то внутри нее сжалось при мысли о ждущих наверху темных и тихих комнатах и пустом месте на постели рядом с ней.

Повернув к лифту, Рошель чуть не упала, споткнувшись о сваленный у дальней стены и почти невидимый в тени сверток тряпья. Девушка беззвучно выругалась. Как только наберется достаточно денег, она съедет из этой дыры. Хватит с нее заваленных мусором коридоров.

Но когда перед Рошель открылась исцарапанная металлическая дверь лифта, сверток поднялся и вошел следом за ней.

Трезвея, девушка обернулась и обнаружила рядом с собой тощую сморщенную старуху, грязную и сгорбленную настолько, что ее спина сгибалась почти пополам. Она стояла отвернувшись, как будто из уважения или от страха, но в свете единственной голой лампочки Рошель смогла разглядеть копну свалявшихся волос, глубокие морщины, пятна на коже и сжатые как в молитве пухлые розовые ручки. Они показались девушке особенно неприятными.

Нажав кнопку своего этажа, она отодвинулась подальше. Металлическая дверь скользнула на место.

— Вы здесь живете? — услышала Рошель собственный голос. В тесном пространстве ее тон казался грубым.

Старуха не ответила. Но когда кабина начала двигаться, под лохмотьями что-то зашевелилось.

— Я к вам обращаюсь! — резко прикрикнула Рошель. — Если вы здесь не живете…

У нее перехватило дыхание. Существо повернулось к ней и начало распрямляться. Лампочка под потолком погасла с едва слышным хлопком. В наступившей темноте раздался единственный отчаянный вскрик. Потом на горле девушки сомкнулись пухлые розовые ручки.

* * *

Ночь была наполнена стрекотанием сверчков — громадная машина жизни продолжала свою бесконечную, бездумную работу. Над травой сияли светляки. Летучие мыши порхали под карнизами амбара. Ветви яблони перед кухонными окнами ярко светились на фоне темноты.

Фрайерс печально поглядел на небо, запоздало гадая, не следовало ли предложить Кэрол прогуляться. Но время казалось неподходящим. Ночь была темной и неприветливой, луна практически скрылась за облаками. И потом, этот предлог был слишком очевидным; Джереми выглядел бы полным дураком, если бы девушка отказалась.

Нет, он не мог ничего сделать или сказать, чтобы выманить ее наружу. По крайней мере, не при Поротах. Любая попытка выглядела бы слишком жалко.

Мрачно вспоминая снисходительный поцелуйчик, которым Кэрол одарила его на прощание, Фрайерс убрел в свою комнату.

Даже не предполагал, что буду этим вечером что-то писать. Наверное, я воображал, что Кэрол будет здесь, рядом со мной всю ночь… Но она сейчас в доме, готовится отойти ко сну праведных в этой ужасной комнатушке, а я сижу здесь один, корябаю что-то в дневнике в надежде забыться в сомнительном утешении прозы.

Я, наверное, сам виноват. Ей, скорее всего, неудобно было проявлять чувства на глазах у Поротов, а я недостаточно ее поддерживал. И, может, она действительно устала…

Мне следовало быть настойчивее. Не веди я себя как чертов джентльмен, она сейчас была бы здесь. А завтра ей нужно возвращаться в город!

Теперь у меня еще и разболелась голова, наверняка из-за этого вина от Рози.

Черт.

* * *

Фрайерс выместил злость на насекомых. Полчаса он обходил комнату с баллончиком инсектицида в поисках жертв.

И нашел немало. Сколько бы раз он ни заглядывал в какой-нибудь угол, на потолок, в щели вокруг оконных рам или под подоконником, всегда находилось что-нибудь новенькое. От насекомых просто спасу не было.

Каждый раз, углядев очередного незваного гостя, Фрайерс поливал его струей инсектицида. После этого пауки скорчивались почти как люди в глубоком отчаянии, прижав колени к груди. Может, Фрайерс их и пожалел бы, не будь их коричневые лапки такими волосатыми, а глаза — такими жестокими. Он щедро облил нескольких крупных жуков, которые цеплялись к сеткам и пытались проникнуть внутрь, и те задергались и упали в темноту. Умирая, пауки-сенокосцы сворачивались в клубок, жирные раздутые гусеницы отчаянно извивались. Фрайерс старался не убивать мотыльков (если только их стук не казался ему слишком надоедливым): они выглядели такими хрупкими, с такой надеждой и отчаянием стремились к свету, их брюшки были такими бледными на фоне окружающей темноты.

Но по-настоящему нравились ему только светлячки. Джереми случайно облил инсектицидом несколько штук, сидящих на сетке. После этого они перестали мигать и долго излучали ровный холодный свет, пока наконец не погасли навсегда.

«Это единственный знак, — решил Фрайерс. — Мертвые не подмигивают».

И тут началось пение. Приглушенный звук доносился из темноты, из фермерского дома. Пороты пели свои гимны.

Фрайерс слышал их и раньше; фермеры называли это вечерним поклонением.

Но никогда раньше они не пели так поздно — и так рьяно. Наверное, каялись за пару стаканов вина за ужином. Ужасный грех!

Милость небесную Боже нам дал —

Больше, чем наши грех и вина.

Сверху, Ягненок где кровь проливал, —

Прямо с Голгофы струится она.[6]

Половик был свернут и лежал в стороне. Сарр и Дебора стояли на коленях на голом полу; три кошки внимательно наблюдали за ними. Супруги сложили руки перед собой и крепко зажмурили глаза. Казалось, будто они умоляют кого-то, живущего в их воображении.

Грех — как пятно, скрыть себя не дает;

Есть ли где средство, чтоб смыть его враз?

Голоса становились все громче по мере того, как они отдавались песне.

Глянь! вот поток темно-красный течет —

Снега белее он сделает нас.

На секунду Сарр представил себе Кэрол в соседней комнате, как ее рыжие, почти алые, волосы касаются белой подушки…

Великая, щедрая милость Господня,

Что может очистить тебя и простить…

Порот сосредоточился на пении и еще возвысил голос, стараясь вернуть утраченное чувство.

Великая, щедрая милость Господня,

Что явлена наши грехи отпустить.

Когда началось пение, Кэрол уже почти уснула. Ее веки на секунду затрепетали, но она так устала, — странно, она не могла вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя настолько уставшей, — что тут же снова погрузилась в сон, и слова песни вплелись в ее видения.

Иногда дни темны, и нельзя отыскать

Лик Спасителя на небесах…

Лицо Джереми… Лицо Сарра, его темные, внимательные глаза… Черное существо среди ветвей… Кэрол вздрогнула и проснулась, на секунду вспомнила «Диннод» и попыталась снова уснуть.

Но хоть тьма и скрывает,

Человечество знает,

Что он там, чтоб развеять наш страх.

Сон пришел снова, и Сарр… Джереми… Господь держит ее за руку.

Вся комната пропиталась запахом инсектицида. Фрайерс отложил баллончик и решил, что на сегодня хватит. Теперь он с мрачным видом сидел на кровати и прислушивался к голосам, что доносились до флигеля. От этого он чувствовал себя еще более покинутым. Все остальные там, в доме, он же изгнан до рассвета.

Интересно, поет ли с ними Кэрол? Вряд ли, хотя ему трудно было разобрать отдельные голоса. Наверное, уже легла. Интересно, думает ли она обо мне? Фрайерс многое бы отдал, лишь бы оказаться сейчас с ней…

Внезапно пение прекратилось. Фрайерс вообразил, как Пороты забираются в постель, и позавидовал им: привычному соприкосновению тел, тому, как матрас слегка проседает под их весом. Теперь умолкло все, кроме сверчков.

К сожалению, Фрайерс не чувствовал усталости. Наоборот, его до сих пор наполняло беспокойство и нервная энергия. Неприятное ощущение, оставшееся после вина, наконец прошло.

Может быть, отвлечься помогут чужие мысли? Фрайерс разделся и накинул халат. Оглядев комнату в поисках подходящего чтения, наткнулся на желтую обложку привезенной Кэрол книги. Джереми устроился за столом и попытался припомнить все, что знал об авторе. Мэкен был сыном валлийского священника, но переехал в Лондон и много лет прожил в одиночестве, одолеваемый видениями странных языческих ритуалов, голодая и тоскуя по родным зеленым холмам. Лавкрафт очень высоко отзывался о нем в своем обзоре жанра.

Фрайерс стал перелистывать страницы в поисках рассказа, который так хвалил старик, «Белые люди». Он оказался почти в середине; книга легко раскрылась на нужном месте. Кто-то — может быть, сам Рози, ведь он явно что-то писал тогда на полях! — вывел карандашом над заголовком: «Действенно только если читать при лунном свете».

Интересно было бы попробовать — разумеется, просто шутки ради. Жаль, что сегодня луну закрывают облака. Фрайерс на пробу выключил настольную лампу. К его удивлению, проникающий в комнату лунный свет оказался куда ярче, чем он думал; прямоугольник белого света падал на кровать и отчасти на пол, но рабочий стол все равно оставался в тени. Выглянув в окно, Фрайерс обнаружил, что облака начали рассеиваться и луна теперь светит без помех.

Джереми пересел со стула на край кровати и положил книгу на подоконник. Оказалось, что, прищурившись, он может кое-как разобрать слова на странице. Забавно будет попытаться прочитать рассказ именно так. Может, потом удастся уснуть.

Раскрыв книгу в лунном свете, Фрайерс начал читать.

* * *

Его глаза двигались все быстрее. Они сновали туда-сюда как суетливые насекомые, но взгляд остекленел, как будто уже не он читал слова на странице, но они читали его. Фрайерс словно превратился в одного из жуков, которых он сам скидывал в ручей, и быстрый поток подхватывал их и нес… к каким стремнинам?

Рамочное повествование с высокопарными рассуждениями о человеческой душе и «значении греха» в прологе его озадачило, он не мог даже понять, где разворачиваются события. Определенно где-то в деревне, в доме рядом с лесом, холмами, прудами и полянами, с потаенными уголками.

Но основная часть, выдержки из дневника девочки, поражала, даже ошеломляла. Она как будто обращалась лично к нему.

«Передо мной была загадочная темнота долины, позади меня — высокая стена травы, а вокруг нависал лес, из-за которого лощина стала такой потайной …»

Фрайерс читал так быстро, как мог; чувство языческого восторга, ритуалы, которые не смеет описать человек, выглядывающие из теней и из-за листвы зловещие личики, — рассказ был самым увлекательным произведением на свете. Джереми начал читать строчки шепотом, слова лились все быстрее и быстрее…

«Я знала, что вокруг никого нет и меня никто не увидит… И тогда я сказала другие слова и сделала нужные знаки».

И, закончив чтение, он был уже почти уверен, что слышит другой голос, тише и древнее его собственного. Тот нашептывал что-то еще более странное на языке, который Фрайерс как будто мог смутно припомнить.

Он не представлял, сколько прошло времени. Возможно, несколько часов. От напора слов все еще кружилась голова; хотя, возможно, он просто утомился, пока читал при таком слабом свете. Несколько заплутавших в темной комнате мух бились об оконные сетки, сверчки продолжали свою монотонную песню, возле ручья безумными свирелями заливались лягушки, но Фрайерс ничего этого больше не слышал. Все еще находясь под действием рассказа, он сбросил халат, пересек комнату, открыл дверь и вышел в темноту.

Вот только снаружи не было темно. Он вышел в совершенно другую ночь, в мир, освещенный почти как театральная сцена. Можно было разглядеть каждый камень, каждую травинку; все вокруг отбрасывало тени. Облака рассеялись, небо распахнулось, и луна засияла в нем в полную мощь. Струящийся сверху бледный свет выхватывал из мрака то, что должно было оставаться невидимым, тайную ночную сторону планеты. Фрайерс почувствовал под ногами и мокрую траву, и снующих среди нее крошечных влажных созданий, и что-то твердое и острое, но не отпрянул. Какая-то сила влекла его, как танцора, через лужайку за домом, мимо шеренги темных розовых кустов, выстроившихся, как стражники вдоль стены, мимо самого дома, что дремал, блестя в лунном свете темными окнами. И еще дальше, туда, где издавал сосущие звуки клокочущий ручей, к громадной тени амбара. Луна светила так ярко, что Фрайерс видел собственную тень, скользящую по траве к старой иве. Его тень как будто тянулась к тени дерева и волокла его за собой, за угол амбара, все ближе к темным ветвям. И наконец тень коснулась их, запуталась, растворилась среди них, а он все шел за ней, не понимая, что делает.

* * *

От изумления у Деборы перехватило дыхание. Две кошки рядом с ней подняли головы, посмотрели на нее с любопытством, потом снова улеглись.

Женщина и сама спала, но ее разбудил лунный свет, который внезапно залил комнату, когда рассеялись облака. На окнах не было занавесок. Братство их не одобряло, считая правильным вставать с рассветом. Дебора не могла уснуть и сидела в постели, рассеянно глядя из окна; голова все еще кружилась от вина и странных картинок на картах. И тут внизу неожиданно открылась дверь флигеля, и Фрайерс вышел наружу. Его тело казалось белым на фоне травы.

Женщина округлила глаза. Он был голым.

С необычайно сосредоточенным выражением лица он ступил в траву и пошел прочь от здания. Дебору охватило возбуждение, как ребенка, подсмотревшего что-то запретное. Она не видела обнаженного мужчину, кроме собственного мужа, вот уже… уже и не припомнить, как давно. А тут прямо на виду гладкие белые ягодицы Джереми, его бедра, гениталии… Дебора задержала дыхание. Чем он занимается в такое время? Наверное, приспичило помочиться. Но зачем для этого уходить через всю лужайку?

Он ни разу не поднял глаза на окно (в темноте, да еще и без очков он бы все равно ее не разглядел). Впрочем, он и не мог знать, что в такое время за ним кто-то наблюдает. Дебора точно не знала, который час: в доме были только одни, большие напольные часы, которые Сарр получил в наследство. Они стояли на первом этаже, и до нее доносилось их размеренное тиканье. Дебора решила, что должно быть около полуночи.

Фрайерс шел медленно, как лунатик. Может, он и правда лунатик? Джереми не стал бы ходить по траве вот так, босиком, он слишком боится всяких жуков-червяков! Но вот он уже пересек лужайку и исчез в тени амбара.

Может, стоит его остановить? Ходить во сне может быть опасно. Дебора тут же отмахнулась от этой мысли. Зачем его смущать? Если Джереми убредет в высокую траву или в лес, с ним ничего не случится, Господь бережет спящих. А оказавшись на неровной земле, он просто проснется. Дебора подумала было окликнуть его из окна, но ее одолело невероятное возбуждение. Ее дыхание ускорилось, и женщина обнаружила, что сунула руку под расстегнутую ночную рубашку и ласкает и мнет себе грудь.

С негромким вздохом она откинулась на подушку, нарочито подпрыгнув на постели в надежде разбудить мужа. Сарр пошевелился, плотнее прижал к себе подушку и не проснулся.

Дебора придвинулась ближе; так близко, что почувствовала тепло его тела. На Сарре тоже была традиционная ночная рубашка, но, проведя рукой под простыней, женщина обнаружила, что подол у него задрался выше талии. Ее пальцы огладили знакомые формы его бедер, скользнули в мягкие, девчоночьи волосы в промежности, потом нежно, но настойчиво сомкнулись на члене.

Сарр негромко застонал и повернулся к ней, по-прежнему не открывая глаз. Дебора потянула снова, и он невольно повернул бедра так, чтобы быть ближе к ней; его рука заскользила по ее телу, пока не отыскала грудь. Стараясь дышать как можно тише и медленнее, женщина перекатилась и легла поверх мужа.

* * *

В маленькой комнатке Кэрол продолжала спать, предплечьем заслонив глаза от яркого лунного света. Ее ровное дыхание ускорилось, и внезапно одна рука вцепилась в край простыни, другая сжалась в кулак, все тело затряслось, как в лихорадке. Ноги выпрямились, потом согнулись. Девушка вся как будто стала тяжелее, вдавилась в матрас; казалось, она во сне от кого-то отступает, пытается избежать неприятного прикосновения. Губы зашевелились, беззвучно произнося какие-то слова. Неподвижные изображения из детских считалок молча наблюдали за ней со стен.

* * *

Фрайерс ощущал подошвами грубую кору и смутно осознавал, что взбирается на старую иву, которая растет рядом с амбаром. Ветки гнулись под его весом, но не ломались. Он чувствовал, как лезет все выше, безошибочно, как белка, как будто проделывал это много раз и точно знал, куда поставить ногу.

Добравшись до верха, он перебрался на одну из самых толстых веток, отпустил обе руки и, опасно балансируя, легко переступил на крышу амбара за мгновение до того, как сук под ним начал подламываться. Старый деревянный гонт влажно подался под пальцами ног. Фрайерс, весь залитый лунным светом, взбирался все выше под одобрительное нашептывание повисшего прямо над ним серебристого лика.

На коньке крыши Джереми разогнулся и медленно выпрямился, поставив ноги на скаты по обеим сторонам, так что одна ступня оказалась на восточной стороне, другая — на западной, и он стоял над самой серединой крыши. Глядящая сверху луна висела так близко, что можно было коснуться. Он протянул к ней руки.

Дебора осторожно перевернула спящего Сарра на спину, поднялась на колени и села на него сверху. Сунув руку вниз, обхватила его и протолкнула в себя. Он легко скользнул внутрь.

Фрайерс поднял руки, как будто в молитве, и почувствовал, что начинает заигрывать с луной, его руки совершают некие движения, а лицо принимает выражения, которые никто не видит, не видел прежде и не увидит больше никогда. Даже если им овладела некая древняя сила, у него и в мыслях не было как-то объяснять, что он делает и зачем. Ни прошлого, ни будущего не существовало. В мире не было ничего настоящего, кроме его движений. Фрайерс смутно ощущал грубую поверхность крыши под ногами. Земля казалась ужасно далекой, но он не боялся упасть. С такой высоты казалось, что далекий фермерский дом с крошечными темными глазами-окошками, пристройки и сад сияют в лунном свете, а со всех сторон на них наступает темный океан леса.

Сарр проснулся и сонно посмотрел вверх, на Дебору, на ее бледное лицо с полузакрытыми глазами. Протянул руку и погладил жену по щеке, потом задрал ее ночную рубашку и стянул через голову, так что над ним свободно повисли ее тяжелые груди. Коротко коснулся губами одного темного соска. Дебора начала двигаться вверх и вниз, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее.

Фрайерс попытался коснуться полной луны, вытянул к ней губы и услышал, как кто-то нашептывает ей какие-то слова — он никогда прежде их не слышал, не знал их значения и тут же забывал. Светлячки на земле под ним казались кометами; над полями поднимался серебристый туман. До Фрайерса донесся запах роз; он почти чувствовал их вкус на языке. Вслушивался в пение в своих ушах, размахивал руками, корчил рожи и шевелил пальцами. Подавая знаки луне и темным лесам вокруг, он был похож на тень безумца.

Момент настал. Фрайерс замотал головой, изогнул шею, выпятил грудь навстречу ночному воздуху. Сарр поцеловал груди, висящие перед его лицом, выгнулся навстречу Деборе, а она подалась вперед, чтобы впустить его еще глубже; Фрайерс раскинул руки в стороны, и Сарр полностью вошел в нее, так что Дебора вскрикнула, и все трое задрожали; Дебора застонала, Кэрол вскрикнула во сне. Пение и шепот в голове стали еще громче, и Фрайерс осознал, что все эти звуки исходят от него.

Он резко прекратил петь. Экстаз отступил, видение рассеялось. Он стоял на крыше амбара и хватал ртом воздух. Его охватила внезапная усталость, как будто он только что закончил бой, танец, гонку, — все вместе. Фрайерс посмотрел вниз, потерял равновесие и едва не упал. Он поразился тому, где оказался, и своей наготе. Впервые за день Кэрол вылетела у него из головы, но здесь, на крыше, со всей планетой у ног и вкусом роз во рту он посмотрел вниз и увидел поднявшийся член.

* * *

Сон. Безумные, уродливые деревья, глаза…

Кэрол все еще дрожала, стараясь отогнать воспоминание. Она лежала в крохотной кроватке, прижав к груди промокшие простыни, и тяжело дышала. Лунный свет сочился в комнату как яд, проникал девушке в мозг и делал все, на что ни падал ее взгляд, незнакомым и зловещим: блестящие картонные фигурки со злыми, заговорщицкими ухмылками, разинутый черный очаг, бледно-розовый стеклянный шар, повисший в окне как дитя луны.

Луна… сама ее яркость казалась неестественной. Кэрол вспомнила прочитанный когда-то давно рассказ о моряке, который уснул на палубе лежа на спине, так что полная луна светила ему прямо в лицо, увидел во сне, как какая-то старуха исцарапала ему щеку, а на утро обнаружил, что его лицо навсегда перекосило на сторону…

Внезапно девушка почувствовала: что-то изменилось. Чего-то не хватало. Не осознавая этого, она дышала в такт со старыми напольными часами, тиканье которых проникало с первого этажа сквозь щели между досками пола, тонкие стены и двери, и слышалось по всему дому. Но внезапно часы умолкли.

И снова начали тикать, вставив два быстрых удара, как будто желая восполнить пропущенный такт. Наверное, сломалась пружина. Что поделать, все на свете рано или поздно изнашивается…

Кэрол снова погрузилась в сон, ее лицо разгладилось, дыхание замедлилось, сон рассеялся, как дым над алтарем.

* * *

Заклятие спало. Колдовство больше не действовало. Фрайерс несколько раз едва не упал, пока спускался по скользкой крыше, выпятив зад и пугливо цепляясь за дранку. Когда он попытался схватиться за ветку ивы, та обломилась у него в руках.

Каким-то образом он сумел отыскать ветку потолще и перелез на дерево; наконец, приложив невероятные усилия и сильно ободрав локоть, оказался на земле. Его трясло от изнеможения.

Боже мой, что было в этом вине?

Как Адам после изгнания, Фрайерс прикрылся руками, шмыгнул мимо амбара и поскакал по мокрой траве к своей двери. На каждом шагу он морщился, чувствуя под ногами десятки извивающихся существ, воображаемых и настоящих. Он молился, чтобы его никто не увидел.

Оказавшись внутри, Фрайерс дрожа замер рядом с кроватью. Отличный способ подхватить простуду! По ночам на улице становилось сыро, и у него окоченели ноги. Вся кожа покрылась комариными укусами. Почесываясь, Фрайерс накинул халат. Взгляд упал на наручные часы на прикроватной тумбочке. Чуть за полночь.

Фрайерс покачал головой и сел на постель. Какая глупая, мальчишеская выходка! Вытер мокрые ноги и принялся расчесывать лодыжку. Чего меня вообще понесло…

Фрайерс замер. Произошло что-то странное.

Пока он сидел и пытался собраться с мыслями, он, сам того не осознавая, слушал стрекотание сверчков на дворе. Их ровная песня действовала успокаивающе, как гудение отлаженного механизма. Она даже убаюкивала, и Фрайерс уже начал чувствовать сонливость.

Но на секунду сверчки как будто сбились с ритма. Они постоянно стрекотали с тех пор, как он вышел из фермерского дома, но теперь на секунду просто остановились, — как будто прервалось естественное течение жизни, — а потом зазвучали снова, сбившись всего на пару тактов, словно невидимая рука дернула пластинку.

И вот они уже вернулись к привычному ритму. Ничего особенного; наверное, на них так действует изменение температуры.

Фрайерс начал готовиться ко сну: запер дверь, положил книгу Мэкена на стол, закрыл дневник.

И только когда выдвинул верхний ящик комода, чтобы убрать туда дневник, и увидел яркие открытки, которые сам спрятал с глаз долой, с внезапной грустью осознал, что произошло; без его ведома случилось то, чего он так боялся.

Наступил день его рождения.

* * *

В каменном доме на холме над ручьем миссис Порот сидела у окна своей спальни. Полная луна освещала живую изгородь, дорогу и разбросанные у ног вдовы Картинки. Когда сверчки сбились с ритма, миссис Порот перевела взгляд с изображения желтой книги на соседнее — бесформенное черное нечто с четырьмя едва различимыми короткими лапами — и наконец поняла, почему женщина приехала сегодня.

Книга четвертая. Сон

Уж не думаете ли вы, что все они — Червь, Дева и иные — суть не более чем аллегории Порочности и Чистоты?

Не спешите с выводами…

Николас Кайзе, «Под покровом мха».

Третье июля

Кэрол открыла глаза и тут же зажмурилась от яркого света, что лился внутрь сквозь незанавешенное окно. Потом снова открыла глаза и томно потянулась. Девушка плохо спала; всю ночь ее тревожили дурные сны, а точнее, один сон. Теперь она была рада пробуждению. Вчера в комнате пахло пылью, но с утра она наполнилась солнечными лучами и ароматом цветов. Снаружи пронзительно перекликались птицы, но, кроме них, все вокруг молчало; с кухни не доносилось звона посуды или пения.

Натянув джинсы и свежую рубашку, Кэрол провела рукой по волосам и выглянула в окно. Вокруг никого не было, ферма казалась заброшенной. Потом девушка вспомнила: сегодня воскресенье. Пороты сейчас на службе в доме одного из членов Братства и наверняка вернутся только после полудня.

Ее шаги на деревянной лестнице нарушили утреннюю тишину; спустившись на первый этаж, Кэрол посмотрела на часы и обнаружила, что еще нет и восьми. Но они могли и ошибаться — она вдруг вспомнила, что ночью они как будто останавливались. Хотя, возможно, это тоже ей только приснилось.

Взгляд Кэрол остановился на карманном радиоприемнике на одной из кухонных полок. Девушка включила его в надежде узнать точное время. Комнату наполнила музыка — гимн вроде тех, что пели прошлым вечером Сарр с Деборой, только этот исполняли десятки восторженных голосов под аккомпанемент органа. Кэрол какое-то время слушала, потом выключила радио. Голоса напомнили ей о том, что и ей следовало бы сейчас быть в церкви. Нужно не забыть заскочить туда этим вечером, как только она вернется в город, и прочесть молитву. Бог поймет.

Тишина в кухне казалась гнетущей, но птичьи крики снаружи звучали как приглашение. Кэрол толкнула сетчатую дверь и вышла на заднее крыльцо. Солнце светило пронзительно ярко, и спускающаяся к ручью земля выглядела великолепно, но в воздухе висел сырой дух. Две молодые кошки, рыжая и черепаховая — Кэрол не знала их кличек — лежали в лужице света и умывались, но, когда она стала спускаться по ступеням, обе поднялись и пошли следом.

Кэрол пошла к флигелю Фрайерса; сырая трава намочила ей лодыжки. Девушка подошла к зданию и с легким беспокойством заглянула внутрь сквозь сетку. Да, вот и он, бледная скорченная фигура на постели. Фрайерс пошевелился, и Кэрол смутилась, осознав, что он голый. Она торопливо отступила и пошла прочь с надеждой, что он не проснулся и не заметил ее.

Девушка спустилась к ручью. В тени камней сновали стайки мелких серебристых рыбешек. Вода казалась такой манящей, что Кэрол практически представила себе, как плавает в ней. В конце концов, этим утром она не принимала ванну. Она оставит одежду вот здесь, на камне и осторожно войдет в воду. Забираясь все глубже, почувствует, как по ногам крадется холодок. И, может быть, пока она, обнаженная, будет осторожничать у берега, Джереми проснется, тихо подойдет к ней сзади и застанет врасплох — здесь, на согретых солнцем камнях. Возьмет ее за руку…

Какое недостойное поведение в воскресный день! Кроме того, ручей, наверное, всего пару футов глубиной, и дно наверняка покрыто острыми камнями.

Со вздохом Кэрол села на камень и стала разглядывать сосны на противоположном берегу, стараясь внушить себе ощущение священности этого места. Джереми может просыпаться, когда пожелает.

Проснулся позднее, чем собирался, и чувствую себя разбитым и похмельным. Пороты уехали в церковь.

Мы с Кэрол отправились покататься на машине Рози, я вел. Пока ехали, сообщил ей, что сегодня мой день рождения, и получил положенные поздравления. Но они настроения не улучшили. Позвонил родителям из торгового центра возле Флемингтона. Их беспокоит моя аллергия («хочешь сказать, у них семь кошек?») и то, как на меня влияет одиночество.

После завтрака — горячих бутербродов с тунцом и плавленым сыром — в шумной забегаловке во Флемингтоне Кэрол решила, что нам обязательно нужно купить небольшой торт и взять его с собой. Мы провели день, разъезжая по округе, мимо бесконечных полей, торговых центров и однотипной малоэтажной застройки. Эта местность быстро меняется.

В городе произошла не очень приятная встреча…

* * *

Они въехали на перекресток в центре сдержанно торжественного Гилеада. Вдоль главной улицы стояла дюжина машин, почти все черные, и все по меньшей мере десятилетней давности. На открытой площадке рядом с магазином беседовали группки людей в темных одеждах. Несколько человек с нескрываемым любопытством обернулись, когда машина подъехала ближе, но их лица были вполне дружелюбными.

— Давай остановимся, — сказал Фрайерс, паркуя машину рядом с магазином. — Мне нужно купить еще инсектицида.

Дверь магазина была теперь открыта, крыльцо заставлено товарами.

— Между прочим, это кооперативный магазин, — прошептал Фрайерс, пока они пробирались мимо ящиков со столовыми приборами и скалками. — Находится в общем владении Братства, и они все делят доходы. Карл Маркс был бы доволен.

После долгого времени на ярком свету глазам Кэрол понадобилось некоторое время, чтобы приспособиться к сумраку внутри. Девушка огляделась в поисках женщины, с которой она разговаривала вчера, но за прилавком, судя по всему, никого не было. В дальнем конце помещения, у прохода к складу зерна, стояли трое мужчин. Все носили бороды от уха до уха и были сухощавыми и строгими на вид, а их лица были как будто вырезаны из одинаковой неподатливой древесины. Они обсуждали кого-то со склонностью к выпивке: «Позор для общины, — как раз говорил один из них, — и я слышал, что его сынок, Орин, пошел в отца…» — но они умолкли, когда вошли Фрайерс и Кэрол. Мужчина в центре повернулся к посетителям.

— Чем могу служить? — спросил он. Его голос звучал настороженно, но Фрайерс как будто не обратил на это внимания.

— Мне нужна банка инсектицида. Самого мощного и действенного.

Несколько секунд мужчина смотрел на Фрайерса, как будто узнал его, но не мог припомнить откуда. Внезапно он закивал.

— Ну да, ну да, ничего удивительного, что у вас беда с насекомыми. Сезон-то как раз тот самый. — Кэрол заметила, как он мельком глянул на своих товарищей. — Давайте поглядим, что у меня для вас найдется.

Он провел Фрайерса к полке у стены, и они вдвоем пропали за панелью с товарами. До Кэрол донеслись их голоса и звяканье баллончиков. Она осталась наедине с двумя мужчинами и почувствовала себя неуютно. Впрочем, смущение, судя по всему, было взаимным: они молча смотрели в пол, никак не реагируя на ее присутствие.

Внезапно на крыльце у нее за спиной загрохотали шаги. В дверях нарисовался силуэт крупного мужчины.

— Стиглер, если ты мне скажешь, что у тебя больше нет наждачки, — выкрикнул новоприбывший, — клянусь, я… — Он оборвал себя. — А, Адам! Гид! — Большой, как медведь, мужчина шагнул вперед, кивая двум знакомым. Потом повернулся к Кэрол и любопытно прищурился. — А вы кто такая?

— Я тут проездом, — застенчиво ответила девушка. — Вместе с ним. — Она неопределенно махнула в сторону полок.

— Сейчас подойду, брат Нафан! — донесся оттуда голос продавца. Он вернулся к остальным. Следом появился Фрайерс с баллоном инсектицида в руках.

Крупный мужчина не обратил на продавца внимания.

— А, точно, — сказал он, увидев Фрайерса, перевел взгляд с него на Кэрол, потом обратно. — Тот самый, из города? Который снимает комнату у Сарра Порота?

— Именно так, — ровно ответил Фрайерс. — Тот самый. А вы?..

— Нафан Лундт. — Новый посетитель протянул могучую лапищу, в которой ладонь Фрайерса потонула почти целиком. Но если рукопожатие и было болезненным, Джереми не подал виду. — А это Адам Вердок и Гидеон Гейзель.

Фрайерс пожал руки и им.

— Всю неделю я пил ваше молоко, — сказал он Вердоку. Потом повернулся к третьему мужчине: — А вы, судя по фамилии, родственник нашего соседа.

— Так и есть, — ответил тот. Он был самым старым из всех, с почти лысой головой и сединой в бороде. — Значит, вы уже познакомились с моим братом, Матфеем?

— Конечно, — сказал Фрайерс. — Он живет от нас чуть дальше по дороге. Можно даже сказать…

— А можно и не говорить, — перебил Лундт. — Вообще, брат Сарр с женой сами далековато заехали — и не только по этой дорожке. Мэтт из ветки помоложе, он не отбивается от остальных. Его ферма на добрую милю, а то и две ближе к Гилеаду, так ведь, Гид?

Гейзель неуверенно кивнул.

— Бог знает, зачем они купили эту ферму, — продолжил Лундт. — Старику Баберу здорово повезло, что он сумел продать ее Поротам. По мне, слишком уж она далеко от остальных.

— И слишком близко к Закутку, — добавил продавец, пробивая покупку.

Фрайерс удивленно посмотрел на него.

— Какому закутку?

— Закутку Маккини, — сказал Гейзель. — Не стоит вам туда соваться. Земля там сейчас неверная, чего доброго, и потонуть можно.

Лундта это, судя по всему, насмешило.

— На этом клочке грязюки потонет разве что тот, кого мама не научила нормально ходить. — Он бросил презрительный взгляд на Фрайерса, потом уже теплее посмотрел на Кэрол. У нее быстрее забилось сердце. — Вы гуляете по лесам со своим приятелем? — спросил Лундт, кивнув на Фрайерса. — Или решили посостязаться с сестрой Деборой?

— Это ты брось, Нафан! — на сей раз заговорил Адам Вердок. Он был самым высоким и худым, а его лицо — самым строгим. Это он говорил, когда они вошли в магазин. — Брат Нафан просто шутит, — пояснил он. — Я говорил с Сарром и его женой утром, после службы. Он — мой племянник, вы, может, знаете, что я женился на сестре его отца. Так вот, Сарр говорит, что у них все отлично и с гостями им невероятно повезло. Говорит, что, может, хотел бы настроить еще гостевых домов.

Лундт презрительно хмыкнул.

— Ага, и заодно как-нибудь выбраться из долгов!

Фрайерс перехватил баллон с инсектицидом — Кэрол на секунду испугалась, что он распылит его Лундту в лицо, — и взял девушку за руку.

— Ладно, — сказал он, — пойдем.

Девушка заколебалась; она внезапно живо представила себе, как они с Джереми по самую шею проваливаются в зыбучие пески.

— Скажите, — беспокойно спросила она, обращаясь к Гейзелю, — просто на всякий случай, вдруг мы решим прогуляться по лесу… Нам стоит избегать этого участка Маккини, да?

— Ну, я же говорю, — ответил старик, — земля в Закутке сейчас опасная, особенно для того, кто с местами не знаком. И кое-кто считает. — Он искоса глянул на Стиглера, — что там есть… — Он умолк, но трудно было понять, от смущения ли или ради драматического эффекта, а потом закончил: — …привидения.

Лундт, который явно слышал об этом и раньше, закачался от немого смеха, но продавец с мрачным видом вышел из-за прилавка.

— Вот уж нет, Гидеон, — недовольно возразил он, — я такого не говорил. Но все прекрасно знают, что история у этого места престранная.

— И что там за привидения? — спросил Фрайерс. Кэрол практически видела, как он навострил уши. Джереми, наверное, о чем-то таком только и мечтает.

Ответил ему Лундт, вероятно, надеясь припугнуть чужаков.

— Кажется, там до войны нашли повешенную девушку, — он кивнул на Кэрол. — Симпатичную и молоденькую, вот прям как вы. Ведь так, Гид?

Старик кивнул.

— Годах этак в тридцатых, если мне память не изменяет.

— Самоубийство? — спросил Фрайерс.

— Вряд ли. Говорят, с ней сделали много чего другого…

— Вы уж извиняйте, — прервал его Вердок со страдальческим выражением лица, — но по мне такой разговор не подходит для воскресенья.

— Это верно, — торопливо откликнулся Фрайерс; остальные согласно закивали и забормотали обязательное «аминь». — А нам уже пора ехать. Сарр и Дебора приготовили для нас отличный ужин… несмотря на долги. — Фрайерс быстро глянул на Лундта. — Мистер Вердок, мистер Гейзель, приятно было познакомиться. — Уже взяв Кэрол за руку и направившись к выходу, он крикнул через плечо: — И, Нафан, будете в Нью-Йорке — заглядывайте на огонек.

Кэрол вздохнула с облегчением, когда они оказались снаружи.

* * *

Но они не сразу вернулись на ферму. Фрайерс пришел в возбуждение. Оставив баллон инсектицида в машине, он потащил Кэрол через улицу, мимо шеренги громадных дубов к зданию школы.

— Во мне внезапно проснулся интерес к местной истории, — объявил он. — Давай разузнаем об этом убийстве.

— Куда мы идем? — спросила Кэрол, пока они шли по пыльной коричневой игровой площадке.

Фрайерс кивнул на красные кирпичные стены школы.

— В городскую библиотеку. Она должна быть в этом здании.

Кэрол рассмеялась.

— И на отдыхе мне никуда не деться от библиотек!

— Не думаю, что она похожа на Линдауэровскую. Сарр говорил, что это фактически школьная библиотека. В библейской школе. Он даже предупредил меня об этом: «Там вы не найдете полок с порнографией, как в Нью-Йорке». — Фрайерс покачал головой. — Бедняга Сарр! Он всерьез думает, что мы живем по соседству с Гоморрой!

Библиотека нашлась на первом этаже здания. Благодаря трудолюбию Братства она оказалась открыта, но нигде не было видно и следа библиотекаря. Библиотека занимала единственное длинное помещение с низким потолком, и гости быстро поняли, что Порот не преувеличивал, описывая ее содержимое. На полупустых полках не нашлось ничего, что могло бы смутить даже самого невинного школьника. Здесь были кулинарные книги, руководства по земледелию и сборники советов по ведению хозяйства, но большую часть коллекции составляли религиозные тексты, в массе своей написанные еще в те времена, когда люди добирались до церкви на «фордах Т». Одна полка была полностью посвящена опровержениям Дарвина, другая заставлена литературой на тему воздержания, написанной в основном до введения сухого закона.

— Сарр прав, — заметила Кэрол. — Здесь определенно нет ничего, что заставило бы сердце биться чаще.

— Ага, — откликнулся Фрайерс. — А жаль!

Отсутствие библиотекаря удивило Кэрол. В помещении не было даже стола или стойки, за которым он мог бы работать. Библиотека Линдауэра казалась такой далекой. В помещении кроме Кэрол и Фрайерса была еще только невысокая дородная женщина; яростно обмахиваясь веером, она перебирала раздел с христианскими романами.

— Я все их читала по крайней мере по разу, — призналась она, когда они подошли и представились, — но они мне нравятся куда больше, когда я заранее знаю, чем все закончится. — Она объяснила, что библиотекаря действительно нет: — По крайней мере летом, когда закрыта школа. Люди приходят, берут, что им хочется, и возвращают, когда смогут.

— Как интересно, — сказал Фрайерс. — А что им помешает просто украсть все эти книги?

Женщину это, судя по всему, возмутило.

— Люди, которые сюда приходят, не станут ничего красть! — сказала она, с подозрением глядя на Фрайерса. — А те, кто крадут, не станут сюда заходить.

По крайней мере, она часто здесь бывала и знала, что где находится. Когда Фрайерс объяснил, что он ищет, женщина провела их с Кэрол в дальний угол помещения, к полкам, от пола до потолка заваленным тяжелыми коричневыми томами размером с атлас. Все это были подшивки газеты «Домашние известия округа Хантердон».

— Прекрасно! — сказал Фрайерс.

Нафан Лундт сказал, что убийство произошло до войны. Они с Кэрол принялись осматривать стеллажи в поисках томов из тридцатых годов и нашли нужную стопку у самого пола. Фрайерс вытянул подшивки с отметками 1936 и 1937. Судя по слипшимся на жаре обложкам, пользовались ими явно редко.

Они с Кэрол взяли по тому и устроились за узким столом. Девушка заметила, что за долгие годы переплеты расшатались. Газеты пожелтели, от них пахло сырым подвалом. У многих недоставало уголков, некоторые страницы были порваны пополам. В те времена «Домашние известия» выходили каждую неделю, и номера редко оказывались длиннее восьми страниц, но для жителей Гилеада они явно были единственным источником сведений о внешнем мире; в городке никогда не было собственной газеты.

Перелистывая страницы, Кэрол поразилась количеству насилия. Она-то воображала себе те времена спокойными, но газета описывала эпоху беззакония, трагических происшествий и внезапных смертей. Местный зубной врач на большой скорости ехал из Флемингтона в Сержантсвиль, попал в аварию, в которой серьезно пострадал его лучший друг, и немедленно покончил с собой. «АРЕСТОВАННЫЙ ЗА ПЬЯНОЕ ВОЖДЕНИЕ, — гласил заголовок, — ВЕРНУЛСЯ К СЕБЕ В КАБИНЕТ И НАДЫШАЛСЯ ВЕСЕЛЯЩИМ ГАЗОМ». В Пенсильвании один охотник застрелил другого во время спора из-за оленя. Мужчину в Баптистауне насмерть зажалили пчелы.

Другие новости были полегкомысленнее и говорили о более счастливых временах. Съезд учителей танцев в Атлантик-Сити объявил конец эпохи джитербага («Люди устали от прыжков и прочей атлетики в танцах вроде шэга и "большого яблока"», — пояснил один из них). Повсюду все еще работали железные дороги; от Флемингтона до Всемирной выставки в Нью-Йорке ходил специальный поезд, и билет на него только что подорожал до пятидесяти центов. Железная дорога Нью-Хейвена предлагала «ПОСПАТЬ В ВАГОНЕ — ПРОСНУТЬСЯ СВЕЖИМ НА ПЕРРОНЕ». С тех пор удобств явно стало меньше.

Чтобы пролистать первые два тома и перейти к следующим понадобилось почти полчаса. Наконец Фрайерс наткнулся на нужную статью в выпуске за 3 августа 1939 года. Та неделя проходила достаточно приятно, местное население развлекало себя разнообразными ярмарками, аукционами и церковными собраниями. На выходных установилась жаркая погода, днем температура поднималась до тридцати пяти градусов, ночью — до двадцати семи. Луна была полной. Если бы Кэрол с Фрайерс не искали именно его, сообщение об убийстве неподалеку от Гилеада — «В ЛЕСУ НАЙДЕНО ТЕЛО ДЕВУШКИ» — затерялось бы среди неразберихи прочих новостей.

Статья была совсем короткой; несомненно, многие детали решили не предавать огласке. О пропаже Аннелизы Хайдлер, двадцати лет, сообщил вечером 31 июля ее отец, проживавший во Флемингтоне успешный адвокат. Через два дня компания охотников наткнулась на ее труп, подвешенный на дереве в лесу неподалеку от Гилеада. Тело было частично сожжено и на нем сажей были нанесены знаки «непристойного характера». «И, хотя полиция воздерживается от предположений, — продолжал автор статьи, — старшее поколение жителей городка придерживается мнения, что преступник или преступники подражали убийству, совершенному в том же месте 31 июля 1890 года».

Фрайерс удивленно поднял брови.

— Надо же, — сказал он, поворачиваясь к Кэрол, — это убийство было не первым.

— От этого оно кажется только ужаснее.

Фрайерс рассеянно кивнул.

— Давай посмотрим, что написано в газете. — Он вернул на место свою подшивку и стал разыскивать том с отметкой 1890.

Кэрол заметила подшивку на верхней полке, и Фрайерсу пришлось встать на цыпочки и хорошенько потянуться, чтобы ее достать.

Хорошо, что на этот раз они знали точную дату, потому что отыскать нужную статью в старых номерах было бы непросто. За прошедшие полвека «Домашние известия» здорово изменились. Выпуски, которые просматривали теперь Кэрол и Фрайерс, не пестрели большим количеством фотографий, шрифт был мельче, первая полоса казалась более неряшливой, а краткие в манере того времени заголовки порой становились загадочными. «ГИБЕЛЬНЫЙ СПОР». «ЗАКРЫТИЕ ПИВОВАРНИ». «НЕСЧАСТЛИВОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ НА ВЕРХНЕМ МОСТУ».

Фрайерс быстро листал страницы, и перед ним мелькали картинки из прошлой жизни округа. Возводились фабрики; люди наживали состояния на железных дорогах; фермер в Баптистауне побил рекорд штата, вырастив тыкву весом в сто восемнадцать фунтов.

Фрайерс нашел нужную статью в первом выпуске за август. Округ страдал от необычайно жаркой погоды. Газета утверждала, что в тени температура достигала примерно тридцати шести градусов. Рекламные сообщения заверяли, что «Сарсапариль Худа» — это «лучшее средство от гнетущей летней духоты и невыносимого зноя». Мальчик в Уэст-Портале ослеп, собирая клубнику на ярком солнце; одиннадцати участникам Хантердонского праздника урожая — «крупнейшего торжества в истории округа» — понадобилась помощь после теплового удара.

Нужная статья оказалась довольно короткой. Со всех сторон ее окружали радостные сообщения о местных ярмарках. «ТРАГИЧЕСКОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ», — гласил заголовок.

2 августа власти Гилеада сообщили о гибели Люцины Райд, шестнадцатилетней дочери Иареда Райда, жителя этого городка. Девушка пропала вечером 31 июля. Тело было найдено в части леса, известной среди местного населения как Закуток Маккини. Работе поисковой команды помог свет полной луны. Опознание тела было затруднено из-за совершенных над ним непотребств, но последующее вскрытие показало, что смерть наступила в результате удушения. Власти разыскивают…

Кэрол услышала, как у Фрайерса перехватило дыхание. Она прочитала фразу снова, чувствуя, как у нее по непонятной причине быстрее забилось сердце:

Власти разыскивают Авессалома Троэта, двадцатидвухлетнего жителя того же города. Предположительно, он последний видел мисс Райд живой.

Фрайерс как будто увидел знакомое лицо посреди ночного кошмара, и от этого кошмар стал только ужаснее. Так вот, значит, к чему все пришло. Зло вело обратно к Авессалому Троэту, мальчишке, в которого якобы вселился бес. Фрайерс припомнил пустое место на надгробии, и, несмотря на царящую в библиотеке жару, его пробрал холодок.

— Этот Авессалом поджег фермерский дом, который раньше стоял на земле Поротов, — сказал он Кэрол, понимая, что всего объяснить не сумеет. — Он был каким-то отдаленным предком Сарра. Мальчишкой Авессалом погубил всю свою семью; они сгорели во сне. А потом он, судя по всему, стал убивать уже сам.

— Боже мой! — произнесла Кэрол, качая головой. — Я-то думала, что подобные вещи случаются только в наше время.

В выпуске на следующей неделе про убийство ничего не было, но через две недели появилось краткое уведомление о том, что Авессалом Троэт, «разыскивающийся в связи с убийством девушки в Гилеаде», все еще не найден. «Властям не удалось его отыскать, — говорилось в заметке, — и многие считают, что он покончил с собой». Больше убийство не упоминалось.

— Ладно, — сказал Фрайерс. — Осталось найти последнюю статью.

Он сунул на место подшивку за 1890 год и вытащил еще более раннюю, с отметкой 1877.

Было странно просматривать их в обратном порядке. Время как будто обратилось вспять, и округ Хантердон становился все моложе. В семьдесят седьмом Нью-Джерси был достаточно диким местечком: кража скота, пожары в конюшнях, несчастные случаи на охоте. В Милфорде один мальчик погиб во время нападения «обезумевшего быка», другой — от укуса змеи. В марте во Флемингтоне некто Дето Туро, «итальянский мальчишка — чистильщик обуви» напал с ножом на троих человек в баре. В июне четырехлетний Моисей Рехмейер упал в колодец и утонул; некоего мужчину осудили на двенадцать лет за конокрадство. В июльском номере одной из передовых статей была «УМЕРЛА, ПЕРЕПИВ МОЛОКА», о поварихе с большой молочной фермы генерала Швенка, которая, по словам автора, «особенно полюбила свежее молоко» и упилась им до смерти. Интересно, что об этом сказали бы проповедники трезвости?

Страницы газет пестрели сообщениями о пожарах, — цивилизованный мир в те времена, судя по всему, мог вспыхнуть от малейшей искры, — но только наткнувшись в конце тома на заголовок «УЖАСНЫЙ ПОЖАР В ГИЛЕАДЕ», Фрайерс понял, что нашел нужный.

— Вот он, — объявил он.

Короткая статья пряталась в самом низу страницы.

Гилеад, 1 ноября. Ночью в доме тридцативосьмилетнего Исайи Троэта произошла ужасная трагедия. Предположительно, искры от дровяной печи подожгли горючие вещества на кухне. Восемь членов семьи считаются погибшими во время пожара, уничтожившего их дом. Среди погибших сам Троэт, его жена Ханна и шесть детей. Все они, по всей видимости, спали, когда начался пожар. Добровольная пожарная дружина прибыла слишком поздно, чтобы спасти несчастное семейство. Этим утром представители закона из Аннандейла и Лебанона осмотрели пепелище и объявили возгорание несчастным случаем. Выжить удалось только девятилетнему Авессалому Троэту, который во время пожара находился в амбаре, присматривая за больным теленком. Власти сообщают, что ребенок будет передан родственникам.

— Может, уже пойдем, Джереми? — прошептала Кэрол. — У меня уже голова пухнет от этого мелкого шрифта. Или от мыслей обо всех этих бедолагах.

— Конечно, — сказал Фрайерс. — Извини, что вышло так долго.

Он вернул подшивку на полку и вытер с рук старую бумажную пыль.

Всю дорогу до фермы он думал об Авессаломе Троэте. И снова и снова вытирал руки.

* * *

Когда мы вернулись, Сарр и Дебора нас уже дожидались. Они были исполнены Духом Святым. Даже отсюда, из своей комнаты, я слышал, как они возятся на кухне и напевают отрывки из гимнов. Видимо, когда под рукой нет бродвейских постановок, кино и телевизора, приходится довольствоваться любым доступным развлечением.

Оба раз за разом повторяли, какой они чувствуют «восторг», но, по-моему, они вполне могли сказать «измождение», потому что, по всей видимости, последние четыре часа только и делали что вставали на колени для молитвы, потом поднимались на ноги, чтобы спеть гимн, потом снова опускались на колени и снова вставали… Это может, отличная подготовка к посевным работам, но мне такая религия точно не подходит.

Пороты очень трогательно отреагировали на сообщение о моем дне рождения: почему же я ничего не сказал, Дебора приготовила бы что-нибудь особенное и т. д. и т. п. Она даже поцеловала меня в уголок рта. Грудью коснулась моей руки. Сарр отложил зловещего вида косу, которую натачивал, и ограничился крепким рукопожатием.

Что думает о нем Кэрол? Разумеется, прошлым вечером между ними ничего не могло произойти, (что бы я там себе ни нафантазировал), но я все равно ощущаю интерес, по крайней мере со стороны Кэрол. И уверен, что не все мысли Сарра обращены к Богу, а его глаза смотрят не только на жену. Но откуда мне знать? Как понять, что на уме у другого человека?

Практически насильно заставил Кэрол остаться на ужин, хотя она жаловалась и стенала по поводу обратной поездки в Нью-Йорк. Еда была отличной, и на этот раз Кэрол смогла присоединиться: сырный омлет, овощной салат и купленный ею торт на десерт. Мы с ней допили вино, купленное вчера у Гейзелей, но Пороты отказались. Видимо, решили, что за выходные не стоит совершать больше одного греха.

За обедом Дебора, как обычно, смеялась, болтала и в целом отлично проводила время, ей явно недоставало компании, но Сарр все больше замыкался. К концу вечера он стал похож на одного из их котов, — таким же молчаливым, задумчивым и невозмутимым. Может быть, из-за того, что я по глупости спросил у него про убийства…

* * *

— Видит Бог, Джереми, — сказал он, — вы знаете об этом больше меня. Подобные вещи мне просто неинтересны. В тридцать девятом, и уж тем более в тысяча восемьсот девяностом году меня еще на свете не было. Слышал, у моей матери было какое-то предчувствие об убийстве в тридцать девятом, но сам ничего не знаю наверняка. Она тогда была совсем ребенком. Я уже говорил: некоторые считают, что у нее есть дар.

Фрайерс кивнул.

— В данном случае он явно не помог.

— Видимо, нет, — ответил Порот. Он казался немного расстроенным. — Мать редко рассказывает об этом случае. Подозреваю, он все еще не дает ей покоя.

— Больше всего меня занимают легенды, которые рождаются из подобных происшествий, — сказал Фрайерс. — Как я понимаю, теперь считают, что в лесу, где произошли убийства, водятся привидения.

Порот пожал плечами.

— Кое-кто в это верит. Я же никогда не придавал значения подобным рассказам — они, скорее всего, рождаются из ошибки. Но в них может быть и доля истины. Мы можем только гадать.

Фрайерс решил, что ему нравится мысль о том, что где-то поблизости есть привидения. Отличная история, чтобы рассказать на занятиях, пример современных суеверий.

Кэрол смотрела на Порота с сочувствием.

— Значит, вы не верите в привидения?

— Наоборот, — ответил он. — Я отлично знаю, что они существуют, также, как куриные яйца, светлячки или ангелы. Только вряд ли они остаются в лесу.

Про себя Фрайерс понадеялся, что еще как остаются.

* * *

Кэрол хотела выехать около семи, чтобы преодолеть грунтовку и добраться до Гилеада при дневном свете, но часы в доме Поротов отставали, а свои я оставил тут, так что она отправилась в дорогу не раньше восьми, когда уже начало темнеть. Надеюсь, она нормально доберется до города. Она ужасно нервничала.

Жаль, что она уезжает. Я так и не сумел достаточно с ней сблизиться, и теперь не знаю даже, когда она снова сможет сюда выбраться. В ней есть искренность, которой недостает большинству нью-йоркских девушек. Рядом с ней я чувствую себя как подросток, что вовсе не так плохо, как кажется, особенно для тридцатилетнего старика.

«Да ладно, — говорит противный голосок в голове. — Тебе просто хочется потрахаться».

Может быть. Эх. Возможно, в следующий раз следует встретиться в городе, на моей территории, а не на чьей-то еще.

После того как она уехала, вернулся к себе и попытался работать. Начал читать «Мельмота-скитальца» преподобного Чарльза Роберта Метьюрина. Текст сильный, но после книги Льюиса католические ужасы уже порядком надоели. Тут есть чем порадовать ценителей сцен жестокости: матери прижимают к себе изъеденные червями трупики детей (видимо, без этого готические произведения существовать не могут), а помирающим от голода заключенным приходится есть своих подружек (это что-то новенькое). Но инквизиции давно нет, все злодеи померли, и книга может разве что привести в ярость. Несомненно, роман будет как раз кстати, когда придет время утренних отжиманий, — адреналин творит чудеса! — но в остальном он достаточно бесполезный.

Вот уж не думал, что однажды стану болеть за папистов. Видимо, это все из-за Кэрол.

Теперь уже жалею, что не сделал никаких заметок о том рассказе «Белые люди», который Кэрол забрала с собой. Я уже почти все позабыл, а то, что приходит на память, кажется спутанным и однообразным. В одном из сборников нашелся еще один рассказ Мэкена: лондонского клерка по имени Дарнелл посещают загадочные видения древних городов, лесов и холмов.

Наши глупые предки считали, что мы можем стать мудрее, копаясь в «научных» книгах, возясь с пробирками, геологическими образцами и микропрепаратами. Те же, кто отказался от подобного безумия, знают, что душа мудреет от созерцания тайных церемоний и сложных и удивительных обрядов. В них Дарнелл нашел изумительный мистический язык, одновременно потаеннее и буквальнее церковных доктрин; и обнаружил, что в каком-то смысле весь мир — лишь одна большая церемония.

Рассказ написан замечательно, в нем есть настоящее волшебство, но отчего-то у меня начали блуждать мысли. Прочитав примерно половину, я опустил взгляд и увидел на подушке, прямо у себя под носом какое-то тощее существо, что-то среднее между сверчком, пауком и лягушкой. Заметив мой взгляд, оно застрекотало, запрыгало из стороны в сторону, принялось щебетать, визжать и грозить крошечным кулачком — и тут я проснулся. Книга лежала там же, где я ее оставил, а в окно бился громадный, рогатый как дьявол белый мотылек.

Теперь уже, наверное, полночь, и эта ночь самая холодная. Вот что странно: весь день стояла жара, но к вечеру похолодало. Здесь так сыро, что перепады температуры ощущаются острее. Кэрол жаловалась, что из-за этого ей прошлой ночью приснился кошмар, но не захотела ничего рассказывать.

Только что проверил: да, уже за полночь. Теперь у меня за спиной тридцать лет. Куда-то подевался еще один день рождения. Куда уходят все эти сволочи?

Четвертое июля

Трудно было догадаться, что этот день — праздничный. Утро было сумрачным и сырым. Фрайерс выбрался из постели и начал ритуал утренних упражнений. Вчера он их пропустил, и отчего-то сегодня заниматься было сложнее. Вместо того чтобы сделать на одно отжимание больше, чем в прошлый раз, он едва смог сделать на одно меньше.

Фрайерс потратил почти все утро за «Мельмотом», но к полудню его уже тошнило от трупов, а от путаного сюжета начинала кружиться голова. Все эти рассказы в рассказах, вложенные один в другой, — по отдельности они стали бы отличными заданиями для студентов, но вместе были просто утомительны. Он с радостью отложил книгу и сделал перерыв на обед. Дебора работала в саду под присмотром нескольких кошек помоложе, но приготовила для гостя еду: салат с яйцом, имбирные коврижки и высокий стакан с молоком. Фрайерс пообедал, рассматривая рекламу семян в «Домашних известиях».

Когда он вышел из кухни, оказалось, что погода прояснилась и с небес уверенно светит солнце. Утренняя сырость постепенно отступала, становилось теплее. Фрайерс рассеянно оглядел свою комнату в надежде развеяться. Взгляд остановился на вазе с розами; на фоне зеленоватых стен темно-красные цветы казались яркими, как языки пламени.

Цветы… Не худшая мысль. Фрайерс натянул кеды, взял «Определитель диких растений» и отправился на прогулку.

Спускаясь по склону заднего двора, он решил, что пойдет вдоль небольшого ручейка и проследит, куда тот течет. По его воспоминаниям, вода, пробив извилистое русло на север, через заброшенные поля, похоже, исчезала в лесу. Как раз отличное место для начала исследований. На мелководье он заметил с десяток мелких серебристых рыбок; несколько мертвых плавали брюхом кверху и лежали в грязи на берегу. Лягушек, которых он слышал прошлой ночью, нигде не было видно. Вероятно, они весь день спят; Фрайерс надеялся, что он сам сумеет уберечься от такой привычки.

У первого поворота ручья до него донеслись свист и шорох. Порот — высокий силуэт на фоне солнечного света, склоненная голова, упрямо стиснутые зубы — размахивал косой, расчищая поле от сорняков. Он напомнил Фрайерсу статиста из какого-нибудь фильма Эйзенштейна. Или Мрачного жнеца, когда выпрямлялся.

При приближении Фрайерса фермер остановился.

— Добрый день, — окликнул он гостя. — Куда это вы собрались?

— Просто гуляю.

Порот ухмыльнулся.

— Не хотите попробовать? — То ли приглашающе, то ли вызывающе протянул он косу.

Фрайерс вздохнул.

— Чего бы не попробовать. Надо же узнать, чего мне недоставало в жизни. — Он продрался сквозь высокую траву и взял у Порота косу.

— Держите ее вот так, — сказал фермер, поворачивая лезвие в правильное положение, — и работайте вот… — Он показал руками, — …так.

Вцепившись в косу как в ручки велосипеда, Фрайерс нацелился на травяную кочку и взмахнул орудием. Длинное, сияющее на солнце изогнутое лезвие без всякого вреда просвистело мимо и чуть не воткнулось ему в ногу.

— Вы слишком сильно размахиваетесь, — сказал Порот; если неуклюжесть гостя его и позабавила, он хорошо это скрыл. — Не нужно так изгибать тело.

Фрайерс попробовал еще раз. Он управлялся с инструментом так же неумело, но лезвие зацепило верхушки сорняков и начисто их срезало.

— Вы ее здорово наточили, — заметил Фрайерс, глядя на косу с куда бо́льшим уважением.

Порот сунул руку за пазуху и извлек длинный прямоугольный камень.

— Острая как бритва, — заверил он. — Я правлю лезвие раз десять за день. Но лучше держать его повыше: если зацепите камень, косу можно будет разве что выкинуть. А мне еще работать и работать.

Фрайерс поднял лезвие повыше, но так удерживать косу оказалось еще труднее, слишком много нагрузки приходилось на плечи. После нескольких взмахов они начали болеть.

— Ох! — сказал Фрайерс. Удовольствие от первых успехов успело улетучиться. — Эту штуковину следовало бы делать поменьше, а лезвие — полегче. Мне не нравится эта конструкция. Не размахнешься как следует, не сбив себя с ног.

Порот улыбнулся.

— Друг мой, эта конструкция используется вот уже тысячи лет без всяких изменений. Вам нужен серп. Он меньше и держится одной рукой. Лежит у меня в доме.

— Отлично, — сказал Фрайерс неискренне. — Это будет моим следующим занятием. — Он вернул косу Пороту. — На сегодня с меня хватит уроков фермерства. Думаю, пора становиться естествоиспытателем.

Он помахал рукой и пошел прочь. Порот посмотрел ему вслед.

— Только берегитесь щитомордников. Говорят, в этом году лес ими кишит. На прошлой неделе брат Мэтт видел парочку милях в трех ниже по течению. Не стоит ворошить всякие норы и кусты или переворачивать камни.

Фрайерс замер и подозрительно уставился на землю.

— А что, если он меня укусит?

Порот пожал плечами и занес косу, готовясь к работе.

— Вы не умрете, — сказал он. — Но удовольствия от этого никакого. — И он принялся ритмично и уверенно размахивать косой.

Фрайерс с куда меньшей уверенностью направился дальше вниз по течению. Он знал, что Порот с удовольствием рассказывает всякие ужасы и ему, вероятно, нравится нервировать гостя из города, но его исследовательский пыл все равно поугас.

Хуже всего оказались комары. Возле дома их было не очень много, но воздух над ручьем буквально гудел. Фрайерсу приходилось безостановочно от них отмахиваться. Еще кругом были гусеницы, толстые зеленые, которые лопались, если на них наступить, и мелкие желтые, свисающие с каждого дерева на невидимых ниточках. Несколько раз Фрайерсу приходилось снимать очки, потому что между стеклами и глазами застревали какие-нибудь жучки или листья.

Примерно сотню ярдов трудно было понять, где заканчиваются поля и начинается лес. Приходилось держаться поближе к ручью. Фрайерс пробирался по едва заметной тропинке вдоль берега; вокруг нее теснился непроходимый подлесок. Поначалу он радовался, что прихватил с собой определитель, и то и дело останавливался и рассматривал цветы — те, что не успел затоптать.

Присев на корточки, он опознал бутоны болотного гибискуса, который помнил по «Запрещенным играм», и цветок под названием зверобой продырявленный; книга без особой нужды рекомендовала не употреблять его в пищу. Судя по всему, в лесу было полно ядовитых растений. Фрайерс тщательно запомнил трехдольчатый листок ядовитого плюща. В какой-то момент, заметив крупный, экзотический на вид цветок, он решил было, что отыскал какую-то редкую черную орхидею, но это оказалась всего лишь «скунсовая капуста», она же — симплокарпус вонючий. Вскоре повсюду стали видны громадные кусты того же растения; Фрайерс решил, что в этом есть что-то поучительное.

К этому времени ему надоело выискивать новые названия. Лес сгущался, высокие деревья образовывали арочный свод, заслоняющий солнце. Пытаясь следовать по течению ручья, Фрайерс все углублялся в заросли сквозь ветви, которые преграждали путь и хлестали его по лицу, и наконец обнаружил, что придется промочить ноги. Тропинка окончательно пропала, и подлесок подступил к самому берегу. Джереми закатал штанины и неуверенно опустил в воду одну ногу в кеде, потом другую. Вода была холодной, как в роднике, и он вообразил себе ледяные пещеры глубоко под землей. Фрайерс стиснул зубы и пошел дальше. Вскоре холод как будто отступил; либо он к нему привык, либо ступни совершенно занемели. Впереди через ручеек, будто мост, перекинулась невысокая арка из гнилых стволов и лиан. Фрайерс пригнулся и прошел под ней, шлепая кедами по воде.

Дальше поток сворачивал на запад, и за аркой образовался небольшой круглый пруд с песчаными берегами. Вокруг росли изящные дубы, корни которых скрывались под поверхностью. Сюда явно приходили на водопой животные, на мокром песке остались следы: одни — определенно, олень, другие — то ли лиса, то ли собака какого-нибудь фермера. Фрайерс пожалел, что не взял с собой определитель следов. Вряд ли удастся отыскать их по памяти.

Он пошел вперед, гадая, отчего место кажется таким знакомым. Может быть, оно ему приснилось?

Он вышел в самый центр пруда; вода поднялась выше лодыжек. Вокруг слышались только редкие выкрики птиц, перекликающихся высоко в кронах деревьев. Воздух звенел от их голосов.

Отчего-то Фрайерс почувствовал себя недостойным, грязным, как будто он сам и есть та скверна, из-за которой подняли крик птицы. Внезапно он ощутил работу собственного тела: маслянистые выделения из пор, шум проходящего сквозь ноздри воздуха, мерзость города, прицепившуюся к волосам, мерзость своей собственной плоти, мерзость глубоко в себе самом. Ему не следовало здесь находиться. Его разуму, человеческому разуму — да и любому другому — не было здесь места. Этот пруд не предназначался для мыслящих существ. Мысль его оскверняла. Фрайерс ощутил чужеродность обуви у себя на ногах: ткань, краска, резина; городская грязь, что его породила. Он опустил взгляд, чтобы осмотреть себя, и увидел, как у лодыжек плещется вода, а в ней — отражается он сам.

Одно мгновение два существа — городской житель и лесной человек — рассматривали друг друга. И на одно мгновение прекратились все звуки, все движение. И он в полный рост растянулся в пруду.

Потом Фрайерс встал. По плечам и волосам стекала ледяная вода. Он снова услышал, как кричат птицы, от ярости или восторга — не разобрать, увидел проникающие сквозь листву золотые лучики солнца. Его охватило страстное желание; необъяснимая сила потянула на запад. И когда он, как игла компаса, безошибочно повернулся в нужном направлении и посмотрел на запад со своего места в центре пруда, деревья как будто расступились. Фрайерс увидел серебряную полоску ручья, уходящую вдаль, в самое сердце леса, туда, где бывали только звери да птицы. Глядя на нее, он и хотел, и боялся идти дальше, и внезапно его охватила такая усталость, что он развернулся, выбежал из ручья и в изнеможении упал на песок.

К вечеру на небе снова собрались облака. В воздухе витало предчувствие дождя. Фрайерс глубоко вздохнул, поднялся на ноги и направился домой, сообразив наконец, где видел оставленный позади пруд. В игре «Диннод», на карте под названием «Пруд». Сходство было пугающим.

Весь оставшийся день небо оставалось серым, но дождь так и не прошел. Ночью все звезды прятались за облаками.

* * *

После дневной прогулки я так проголодался, что за ужином согласился на вторую порцию пирога. Вот тебе и сила воли! Не удивлюсь, если к концу лета наберу еще несколько фунтов.

Сарр с Деборой казались встревоженными. Думаю, нам всем недоставало Кэрол. Или, может, все дело в погоде, в ощущении, которое обычно возникает перед дождем: как будто все напряженно ждут чего-то затаенного. И уж точно они ни разу так не срывались на кошек, как сорвалась сегодня Дебора. Всю прошлую неделю она пыталась убедить Сарра надеть кошкам на шеи бубенчики: она жалеет всех мышек и птичек, которых они убивают. И когда Тови явился в кухню с полной пастью перьев, из которых торчала единственная желтая лапка, у Деборы чуть не случился припадок. Она схватила нож и погналась за котом вниз по крыльцу и почти через весь огород, но потом наконец остановилась и с пристыженным видом вернулась на кухню. На секунду мне показалось, что она всерьез собирается его прирезать.

Поздравил Поротов с Днем независимости, но это не произвело на них особого впечатления. Они считают этот день в первую очередь торжеством в честь вооруженных сил, юбилеем войны и поводом поотлынивать от работы. В Гилеаде определенно нет никакого ощущения праздника; среди остальных дней в году этот выделяет только поверье, которое с мрачным видом процитировал Сарр: «в июле месяце, четвертого числа да кукуруза по колено наросла». Увы, из-за того, что он взялся за посев так поздно, кукуруза не достает и до лодыжек! Неудивительно, что он такой мрачный.

Но, думаю, я сумел поднять настроение, рассказав о своих дневных приключениях, то есть о своей прогулке. Пороты, кажется, интересовались каждой деталью — так родители расспрашивают ребенка о том, как прошел его день в школе. Уверен, оба они много раз ходили по этой тропинке, ведь она проходит прямо через их поля. С другой стороны, мне всегда было интересно слушать о том, как гости города провели первый день в Нью-Йорке, и, полагаю, они испытывали то же удовольствие от возможности увидеть знакомое окружение свежим взглядом. Так что я расстарался как мог, чтобы их не разочаровать: преувеличил свою нелюбовь к насекомым и страх того, что я оказался в лесу наедине со змеями, волками и трясинами. Может быть, немного и перестарался, но, думаю, их это позабавило.

По крайней мере, Дебору. Она сказала, что в следующий раз мне стоит сунуть за ухо веточку блоховника; якобы он отгоняет самок комаров (кусаются именно самки). Пообещала срезать для меня несколько веточек — она выращивает блоховник у себя в саду.

Не уверен, что Сарр всегда понимал, что я шучу, и, вполне возможно, втайне меня презирал. Впрочем, у меня возникло подозрение, что в основном он за меня беспокоился. Только к лучшему, — с невероятно серьезным видом заявил он, — что я остановился у изгиба, ведь зайди я на пару миль вглубь леса дальше по течению, оказался бы в болотистой глуши, где легко заблудиться. Сразу за болотом, по его словам, начинаются земли, где по ночам иногда можно заметить над землей клубы пара и болотного газа, блуждающие огни и деревья, которые обычно не растут в этих местах, — тот самый Закуток Маккини, о котором вчера говорили в магазине; там, где были убиты две девушки.

Теперь воспоминания о прошедшем дне кажутся размытыми, как сон. Рад снова оказаться в помещении, с постелью, книгами, лампой и четырьмя стенами, которые отгораживают меня от ночи. В такое время ферма кажется крошечным островком, и только полный идиот решился бы отправиться в темноту, где ему совершенно не место.

Устал до изнеможения и так хочу спать, что больше не могу писать.

Пора откладывать дневник и ложиться. Кэрол, наверное, тоже готовится ко сну и даже не подозревает, как ей повезло оказаться в окружении всего этого цемента, кирпичей и шумных, отлично освещенных улиц… Пусть Манхэттен тоже остров, он ничуть не похож на эту ферму. Почти наверняка он приснится мне и этой ночью, такой надменный, громадный и безопасный.

* * *

Четвертое июля

Дорогой Джереми,

Кажется, не тебе одному придется провести лето в одиночестве. Вернувшись домой прошлым вечером, я обнаружила, что моя соседка по квартире пропала. Она набрала на машинке записку, в которой сообщила, что отправляется в поездку с одним из своих приятелей (я не способна за ними уследить) и что мне нужно хранить ее почту и поливать растения, пока ее не будет. Не написала даже, куда собралась. Не понимаю, как она могла вот так сняться и уехать, никак меня не предупредив, — это ужасно бесцеремонно. Но, полагаю, ничего другого от нее и не следовало ожидать. Она всегда была невероятно безответственной. Слава небесам, она хотя бы оставила свою долю платы за квартиру: две аккуратные пачки с пометками «июль» и «август» — точно до последнего цента, чтобы хватило до конца лета.

Да, на случай если это было недостаточно очевидно, я отлично провела выходные. Правда-правда! Мне этого очень не хватало. Я напишу Поротам записку с благодарностью за гостеприимство, как только закончу это письмо. Они оба отнеслись ко мне с невероятной душевностью, и надеюсь, что мне еще подвернется случай с ними увидеться. Ты даже не представляешь, как они отличаются от людей, которых я встречаю в городе.

И, хочешь верь, хочешь не верь, но я добралась до Нью-Йорка всего за полтора часа и без всяких проблем нашла место на парковке. Видимо, все из-за праздника. Весь город кажется заброшенным. Возвращаться, конечно, было грустно, но я вспоминала о Поротах, о природе, о тебе и обо всех этих кошках.

Рози зашел в гости и настоял на том, чтобы отвести меня поужинать в ресторан. Он заметил, что мне следует радоваться дополнительному пространству и тому, что всякие приятели Рошель не будут все время шнырять по квартире. Он, конечно, прав, и в каком-то смысле я рада, что она уехала, но мне все равно немного одиноко. Я по ней скучаю. Как знать, может, соскучусь и по тебе…

Шестое июля

Хотела ли она поддразнить его своим письмом? Оглядываясь назад, Кэрол вынуждена была признать, что в ее словах был некий расчет. Но тогда она лишь надеялась получить новое приглашение на ферму. Девушка вовсе не ожидала, что Фрайерс сам окажется в городе — и всего через два дня.

— Думаю зайти в тот ресторан, — начал он, позвонив ей на работу, — вдруг они нашли мою злосчастную сумку, — и потом, как будто невзначай, добавил: —Мне показалось, что тебе не помешает компания. Вот и приехал.

Фрайерс звонил с центрального автобусного вокзала. Была среда, почти четыре часа, погода стояла душная и сырая. Этим утром, прочитав записку от Кэрол, он доехал на попутке до Флемингтона и сел на ранний автобус до Нью-Йорка. И хотя сначала ему нужно было зайти на Банковскую улицу, обыскать квартиру и поговорить с новыми жильцами, вечер оставался свободным. Не хочет ли она поужинать вместе? Он мог бы зайти за ней в семь тридцать.

Два часа, оставшиеся до конца рабочего дня, Кэрол провела в мечтах о предстоящем вечере. Фрайерс не сказал, где собирается ночевать. Вероятно, надеялся на место у нее в квартире, в ее постели. Мысль была тревожной, но, несомненно, привлекательной. Девушка так и эдак крутила ее в голове.

Но в первую очередь ее поразила его самонадеянность. Неужели он всерьез считает, что она обязана уступить ему просто потому, что отказала прежде; даже дважды, если считать первое их свидание? Да, вполне вероятно. Учитывая, каким придирчивым, упрямым и педантичным становился порой Фрайерс, девушка не удивилась бы, обнаружив, что он один из тех людей, которые придерживаются точного графика: на первом свидании — поцелуй, на втором — что-нибудь посерьезнее, на третьем — секс.

Но, может, и в этом она ведет себя старомодно? Может, она живет в прошлом? В конце концов, Джереми уже был один раз женат. Возможно, он уже давно сократил привычные три дня до одного насыщенного вечера. В таком случае, Кэрол уже дважды у него в долгу, хотя это не делало возможную близость более привлекательной. Девушка не собиралась отдаваться кому-либо исключительно из-за давления чужих ожиданий. Ее любовником должен быть кто-то особенный, а не просто мужчина, которому не терпится получить причитающийся ему секс.

И все же… И все же, к концу проведенных вместе выходных она смирилась с мыслью, — нет, твердо решила, — что переспит с ним, если не на ферме, то где-нибудь еще. Еще в первую их встречу Кэрол поняла: он станет ее избранником. Уже тогда она готова была распрощаться с девственностью, и с тех пор решимость только возросла.

Как здорово будет оказаться этой ночью в одной с ним постели, знать, что он находится рядом в темноте внезапно опустевшей квартиры, чувствовать прикосновение его кожи, теплой по сравнению с прохладными простынями. На следующее утро им не придется рано вставать. Можно будет вместе проспать до полудня.

* * *

День все никак не заканчивался. Свет по-прежнему проникал в высокий зал сквозь потрепанные края штор. Сами шторы сияли на солнце желтым; неподвижный горячий воздух сковывал, как стены тюрьмы. Кэрол присела на корточки, чтобы выровнять содержимое тележки, и почувствовала, как блузка липнет к потной коже. Стало немного тревожно. Если в самом начале июля стоит такая жара, что же будет дальше?

Девушка толкала перегруженную тележку сквозь безумный лабиринт полок и столов; она шагала в такт размеренному поскрипыванию колесиков, но мысли витали далеко от нудной работы. Оказавшись в застекленном кабинете, чтобы заполнить оставшиеся бланки подписок, Кэрол испугалась, что вот-вот упадет в обморок: кондиционер не работал с прошлого сентября, и из-за составленных вместе трех столов помещение казалось меньше, чем обычно, и вдвое более захламленным. Ее собственный стол практически скрылся под стопками «Библиотечного журнала» и книгами в порванных мягких обложках; нижний ящик застрял намертво, его деревянная поверхность была липкой на ощупь. Кэрол провела ладонью по влажным волосам и безвольно осела на стуле. Этой ночью заниматься любовью будет очень жарко.

Потом, поднимаясь на второй этаж со стопкой возвращенных книг, чтобы как-то заполнить оставшийся час работы, она прошла мимо полок с детской классикой и вдохновляющей литературой, возле самых дверей: «Маленькие женщины» в пересказе для юных читателей, «Король Артур и его веселые разбойники» с иллюстрациями в викторианском стиле и «Великие подростки истории» с девчонкой Жанной д’Арк на обложке. Тонкие и красочные книжки с заломленными страницами и потрепанными корешками казались хранилищами невинности, к которой после этой ночи у нее уже не будет доступа. Кэрол остановилась у справочного стола, перед рекламным проспектом организации девочек-скаутов — памятником какой-то давней агитационной кампании — и оказалась лицом к лицу с тщательно подобранной по расовому разнообразию группкой смеющихся девочек. Они тоже казались обитателями иного, более невинного мира, который теперь уже постепенно уходил в прошлое. Будут ли они так же смеяться для нее завтра?

Кэрол одернула себя. Хватит! На все следует смотреть в перспективе. В конце концов, крохотный клочок кожи и несколько капель крови не идут ни в какое сравнение с казнью Агнессы Римской, колесованием Екатерины Александрийской, муками, которые претерпела святая Урсула от рук гуннов, или гибелью епископа Марка из Аретузы, зажаленного насмерть осами. Стоит ли воображать то, что она собирается сделать сегодня вечером, каким-то мистическим действом?

Дневная духота понемногу отступала. Кэрол прошла в переднюю часть помещения и оставила книги на столе возвратов возле подоконника. Этажом ниже здесь лежали стопки «бестселлеров по десять центов». Здесь же книги были запачканными и выцветшими на солнце, но рассыпанные по обложкам медальки награды Джона Ньюбери сияли, словно символы чистоты.

Чистота! Кэрол снова охватило глупое сожаление. Этой ночью она покинет этот мир. Девушке показалось, что она как будто получила смертный приговор и смотрит на все вокруг в последний раз.

Вокруг сидели дети. Некоторые читали вслух, старательно складывая губы в нужные слова, другие молча продирались сквозь тексты посложнее или, одурев от жары, блуждали вдоль полок, вытягивали случайные книги и чаще всего не возвращали их на место. Все они так погрузились в чтение или мечты, что не обращали внимания ни на Кэрол, ни на миссис Шуман. И в отличие от взрослых на первом этаже, здесь скучающие были сразу видны: они нетерпеливо листали книжки с картинками или спорили с друзьями. И все равно в это время на втором этаже было тише, все казались необычайно присмиревшими, и среди читателей почти не возникали серьезные разногласия, в которые требовалось бы вмешаться. По залу разносилось негромкое бормотание, лишь изредка прерываемое смехом или жалобным писком. Эти звуки казались Кэрол удивительно умиротворяющим.

Перед самым закрытием она направилась к полкам в дальнем конце помещения, чтобы вернуть на место несколько книг, свернула за последний стеллаж и застала неожиданную сцену: бледная тощая девчонка со спущенными до колен трусиками как раз задрала подол платья выше пояса. Двое мальчишек, которые сидели перед ней на корточках, вскочили на ноги, с шумом бросились прочь между полок и пропали за углом. До Кэрол донесся топот их ног. Один мальчишка пронесся через весь зал прямиком к двери, другой задержался лишь на секунду, схватил кепку и бросился вслед за приятелем.

Девочка же замерла на месте, виновато распахнув глаза. Она успела натянуть трусики прямо поверх помятого платья, но все еще сжимала их резинку обеими руками. Потом внезапно выпустила резинку, кое-как пригладила подол и выкрикнула: «Я ничего не делала!»

Это была истинная правда. Она определенно не сделала ничего, что заслуживало бы наказания. Кэрол не удержалась и шепотом прочитала ей короткую лекцию о том, как «некоторые люди могут воспользоваться чужой невинностью», но ничего не сказала, когда через несколько минут за девочкой пришла раздражительная на вид мамаша.

По правде сказать, — хотя Кэрол не торопилась признаваться в этом даже самой себе, — сцена ее позабавила и — в каком-то извращенном, скрытом уголке души — возбудила. Она не могла выбросить из головы картину: смело задранное платье, солнечные лучи на голых ногах, двое мальчишек, как будто преклоняющихся перед бледной, безволосой складочкой кожи размером едва ли с печенье с предсказанием. В тот момент в девочке была какая-то своеобразная властность. К Кэрол вернулись собственные воспоминания: игра в доктора с соседскими мальчишками, потом — «магия тела» в комнатке над гаражом и… какая-то виденная ею картина? Группа мужчин в страхе и изумлении глядит на связанное обнаженное тело на алтаре. Какая-то иллюстрация в детской книге? А может быть, сон?

Всего лишь сон. Но вечером, когда она уже готовилась к приходу Джереми и, запрокинув голову, стояла в душе, ощущая смутное возбуждение от стекающей по коже и векам воды, видение все еще не рассеялось.

* * *

Джереми пришел почти на полчаса раньше времени, пробормотал что-то о жаре и шуме снаружи и мусоре в коридоре на первом этаже. В ресторане его сумку не нашли, не оказалось ее и в квартире, и арендующая ее пара, по его словам, обращалась с ним как с незваным гостем. Он посидел с приятелями, они выпили, но разговор быстро наскучил. Фрайерс уставился на Кэрол, как будто ждал, что она все поправит.

Она только что вышла из душа и все еще была в халате, а мокрые волосы завернула полотенцем. То, что Джереми пришел так рано, немного выбило ее из колеи, и, впустив его в здание, она торопливо натянула лифчик и трусики и пробежала по квартире — собрала разбросанные повсюду предметы одежды, смела их в общую кучу у шкафа, стерла крошки с кухонного стола и собрала волосы, скопившиеся в стоке ванны — а потом прищурившись вгляделась в собственное отражение в запотевшем зеркале. Отражение казалось встревоженным и бледным, хотя при таком плохом освещении трудно было сказать наверняка. Для верности девушка ущипнула себя за щеки, как делала Скарлетт О’Хара перед встречей с поклонниками.

Вот только Скарлетт О’Харе никогда не приходилось расхаживать по квартире в махровом халате и тюрбане из полотенца, и ни один из ее поклонников не явился бы к ней с пятнами от пота на рубашке и запахом перегара изо рта. Вечер начинался несчастливо; по крайней мере, Кэрол так думала до тех пор, пока Джереми не устроился на диване в гостиной, не оглядел ее с головы до ног и не сказал:

— Знаешь, ты сегодня выглядишь просто отпадно.

Она ожидала, что его губы скривятся в саркастичной улыбочке, которая зачастую была единственным знаком того, что он шутит. Но его лицо и взгляд оставались серьезными.

Девушка нервно поправила пояс.

— Думаю, мне стоит одеться.

— Не стоит стараться ради меня!

Она рассмеялась.

— Я думала, мы пойдем куда-нибудь поужинать.

— Конечно, но можно не торопиться. Присядь хоть на минутку.

Он похлопал сиденье рядом с собой, потом отдернул руку, как будто испугался собственной наглости.

Удивляясь своей, девушка села.

Какое-то время они молчали, как будто каждый обдумывал значение этого нового шага. Кэрол услышала, как сровнялось их дыхание. Сидя так близко от Джереми, она ясно чувствовала, как мало одежды у нее под халатом. Если бы Джереми по какой-то прихоти протянул руку и прикоснулся к ней, то обнаружил бы под халатом лишь отмытую дочиста кожу. Ее все еще покалывало после душа.

Наконец с негромким вздохом он протянул руку и почесал колено.

— Боже мой, — сказал он, — напомни мне никогда больше не пить на пустой желудок.

— Я могу сварить кофе, — предложила Кэрол, поднимаясь на ноги.

— Нет-нет, сиди, от него будет только хуже. Одна чашка — и я чувствую себя так, будто пробежал марафон. — Он похлопал себя по груди. — А после двух мне всю ночь не уснуть. В последнее время я даже без кофе засиживаюсь все позже и позже. Все расписание полетело к черту.

Кэрол кивнула.

— Со мной то же самое. Наверное, непривычно быть одной в квартире.

Она посмотрела, как ползут по стене последние солнечные лучи, и неприятно удивилась тому, как убого выглядит квартира, даже в угасающем свете. В гостиной все еще витал запах Рошель, особенно рядом с диваном, на котором они сидели. Рошель всегда спала на нем, когда была дома. В разложенном виде он становился гораздо больше, чем постель Кэрол. Девушка подумала обо всех мужчинах, которых видел этот диван. Она заранее решила, что этой ночью они будут спать именно на нем.

— Моя соседка была самым шумным человеком из всех, кого я встречала, — сказала она и удивилась прошедшему времени в собственной фразе. — Иногда я выключала свет у себя в комнате и слышала ее храп. А уж когда приходил кто-нибудь из ее приятелей… — Девушка скривилась. — Я слышала их даже сквозь закрытую дверь. Наверное, из-за этого тишина кажется такой непривычной. В последнее время я ложусь только в два-три часа ночи.

— Правда? Тогда на ферме ты отправилась спать куда раньше.

В голосе у Фрайерса звучала смутная обида. Боже мой, иногда он такой ужасный эгоист! По крайней мере, он не потерял интерес.

— Я очень устала после дня в дороге, — сказала Кэрол. — И мне все равно не удалось нормально выспаться.

— Да, помню. Ты говорила что-то о кошмарах. Мне бы тоже снились кошмары, если бы надо мной висели все эти жуткие картинки! Почему бы в следующий раз тебе не остаться со мной? — он быстро глянул на нее.

— Как знать, — откликнулась Кэрол. — Может быть, так и сделаю. — Она заметила, что ее слова его удивили, и чуть не рассмеялась. — Но только, — добавила она, — если пообещаешь, что мне больше не приснятся кошмары.

Фрайерс покачал головой.

— Этого я обещать не могу. Но я буду рядом, когда ты проснешься.

— Правда? — Кэрол с улыбкой подалась поближе к нему. — И какой же, по-твоему, от этого будет толк?

— Даже не знаю. Могу поговорить с тобой, немного успокоить. И всегда могу сделать вот так…

Вся нервозность Кэрол вспыхнула с новой силой, когда Джереми ее обнял. Она не понимала, в чем дело. Она ведь гордится своей худобой. Наконец пришло время оставить в прошлом все прежние комплексы и дать свободу естественной страсти. Вскоре она ляжет на спину и станет женщиной — она ведь всегда этого хотела, Джереми станет ее любовником по-настоящему; пелена спадет, и тайна будет раскрыта. Но вместо этого она чувствовала, как напрягается все ее тело, как яростно бьется сердце и начинают дрожать руки. Да что с ней вообще такое?

Не то чтобы у нее не было времени на подготовку; она прожила на свете практически четверть века. Кэрол отлично понимала, что произойдет дальше, или, по крайней мере, что должно произойти: все, что он с ней сделает, и как она должна реагировать. Как будто знала все ответы еще до того, как ей начали задавать вопросы.

— Пожалуйста, Кэрол, не зажимайся, — негромко произнес Фрайерс у самого ее уха. Ни разу он еще не говорил с ней с такой нежностью. — Просто сядь и расслабься. Я не сделаю тебе больно, честно. Даже с места не сдвинусь.

Его рука замерла у нее на бедре. Кэрол казалось, что прижатая к ее халату ладонь — это живое создание, которое двигается и дышит вместе с ней.

— Расслабься, — прошептал он. — Расскажи мне о чем-нибудь.

— О чем? — Собственный голос ее напугал; он казался таким напряженным и беспомощным, что она едва его узнала.

— О чем угодно. Расскажи какую-нибудь тайну. Или сон.

Кэрол заставила себя расслабиться.

— Я храню свои тайны для исповеди, — сказала она. — И не запоминаю сны.

— Кроме того, на ферме Поротов. Помнишь?

— Да, кое-что. Всего я не вспомню.

— Неважно. — Он подтянул ее к себе. Полотенце у девушки на голове распустилось и неслышно упало на диван. — Давай. Рассказывай.

— Подозреваю, он приснился мне из-за этих странных карт, которые подарил тебе Рози, — сказала Кэрол. — Некоторые картинки никак не шли у меня из головы. — Она неохотно вернулась мыслями в прошлое. — Помню, что оказалась в лесу, в каких-то ужасающих джунглях с густым и неподатливым как канаты подлеском. Воздух был таким влажным и горячим, что было трудно дышать; издалека доносилось завывание флейт и непрерывный бой барабанов. Стояла ночь, в этом я уверена, но все вокруг сияло, как будто в огне.

Кэрол почувствовала, как рука Джереми едва заметно шевельнулась.

— Я не знала, кто я, — продолжила она, — и как выгляжу. Может быть, я умерла и стала всего лишь призраком, потому что я как бы висела над землей, понимаешь? Скользила между деревьев. Лианы и кусты передо мной расступались, и я проходила сквозь них без единой царапины. И чем дальше я шла, тем громче становились флейты и барабаны и тем гуще росли деревья вокруг, но впереди виднелась какая-то поляна. И впервые я заметила над головой клочок неба. Вышла луна и…

— И что?

— И осветила середину поляны — прямо как прожектор.

— Это же хорошо: лучше видно. — Его рука неторопливо скользнула к ее грудям. Кэрол прижала ее собственной ладонью.

— Только лучше бы я не смотрела, — ответила она. — Вид мне совсем не понравился. В самой середине росло одинокое дерево, и вокруг него собрались какие-то мужчины. Все они смотрели на что-то на земле. Потом расступились, и я увидела, что у корней дерева устроен алтарь. На нем лежит тело… девушки.

— А потом ты увидела, что это ты. И с криком проснулась? — Джереми гладил ей груди.

— Нет, ничего подобного. Все было хуже. Куда хуже. — Кэрол почувствовала, что ее сердце снова забилось сильнее; почувствовал ли это Джереми? — Я проснулась, потому что услышала, как на тело что-то упало. В лунном свете я увидела что-то белое, длинное и скользкое, оно двигалось и извивалось… А потом внезапно поднялось над телом и начало раскачиваться все быстрее и быстрее, и я поняла: существо танцует, двигается вверх и вниз в ритме музыки, как громадная слепая змея…

— Ой-ей! Ты ведь знаешь, что это значит!

Кэрол кивнула и немного отстранилась.

— Да, да, знаю. Но мне кажется, что в данном случае все вовсе не так. В конце концов, змее же вовсе не обязательно быть фаллическим символом. Отчего бы для разнообразия не побыть просто… змеей?

— Разумеется, отчего бы и нет. — Девушка почувствовала, как его рука скользнула ей под халат. — У Брэма Стокера есть безумный роман…

— Погоди, Джереми, чем это ты там занимаешься?

— Ничем.

— Мне так не кажется.

— Я не сделаю тебе больно. Просто приподнимись немного.

— Вот… так?

— Угу. Не надо так сжимать ноги… Да, так лучше.

Кэрол, все еще обездвиженная воспоминанием о сне, наблюдала за его манипуляциями.

— Постарайся расслабиться, — сказал Фрайерс. — Расскажи, чем все закончилось. Что там с алтарем и несимволической змеей? Я не сделаю ничего, что тебе не понравится.

У девушки отяжелели веки. Она глубоко вдохнула, потом выдохнула.

— Ты не понимаешь, — сказала она. — Все оказалось совсем не так. Было что-то еще. Думаю, я видела только часть, только то, что происходило над алтарем. Помню, как существо поднималось и опускалось в ритме барабанного боя и завывания флейт. Другой его конец как будто уходил в землю, и невозможно было определить, как глубоко. И я была уверена, что внизу оно с чем-то соединяется, понимаешь? Я видела лишь часть, самый кончик. А потом я… — У Кэрол перехватило дыхание. Ее интересовало, что делает Джереми, но одновременно не хотелось об этом думать. — Я поняла, что и барабанный бой может доноситься откуда-то глубоко из-под земли у меня под ногами… И вдруг с невероятной ясностью осознала: все, что я вижу, — алтарь, поляна, эти джунгли — это часть чего-то другого, какого-то громадного и омерзительного живого существа.

Кэрол почувствовала, как Джереми стянул с нее трусики до колен. Девушке нравилось само это ощущение, нравилось и то, что ей самой не нужно ничего делать. Можно позволить себе мысленно вернуться к той ночи…

— Тогда я поняла без всякого сомнения: повсюду вокруг меня, от горизонта до горизонта растянулось громадное существо размером в половину мира. Флейты — это его дыхание, барабаны — биение сердца, а ужасная белая змея, которая извивается на алтаре, — всего лишь крошечный кровеносный сосуд. Но с дерева свисало самое отвратительное существо, и оно наблюдало за мной; его глаз, лицо, мозг…

Кэрол подскочила при звуке звонка. Внизу, у входной двери кто-то нажал кнопку вызова. Натянув трусики и запахнув халат, девушка пробежала через комнату и вдавила кнопку домофона.

— Кто там? — спросила Кэрол. У нее дрожал голос.

Ей никто не ответил. В домофоне шипели гуляющие по пустым коридорам призрачные ветра. Фрайерс нетерпеливо завозился на диване.

— Кто там? — повторила девушка, на этот раз громче.

Из домофона раздалось жестяное похрустывание, и наконец из пустоты донесся далекий знакомый голос. Рози.

* * *

Лишь бы не опоздать! Со вздымающейся грудью Старик стоит перед дверью и ждет, пока женщина откроет дверь, но даже если какой-нибудь прохожий обратит на него внимание, он ни за что не догадается, что под неизменной терпеливой улыбочкой скрывается вой слепой демонической ярости.

Весь день, миля за милей, Старик следовал за мужчиной через город. Он составил карту реакций женщины, каталог всех ее настроений и вздохов до самого слабого сердечного трепета. Но все равно проявил беспечность. Не учел в своих расчетах одну крошечную деталь. Воздух был чуть-чуть теплее, чем он предполагал, возможно, на какую-то долю градуса — но этого достаточно. Старик знает, что даже в более прохладные дни, когда мужчина и женщина, эти непредсказуемые человеческие создания, оказываются вместе, может произойти все, что угодно. То, что эти двое считают венцом своих отношений, для него станет катастрофой. Планы всей его жизни может разрушить единственный сдавленный крик боли. И, возможно, это уже случилось.

В таком случае его гнев, разумеется, будет неописуем.

Но даже если он поспеет вовремя, из-за неучтенной жары появилась еще одна, не менее важная проблема; в некотором смысле, вопрос утилизации отходов.

Поначалу ему казалось, что спешить незачем и нужно лишь найти место для временного хранения, но из-за погоды положение грозило превратиться в критическое. Больше тянуть уже нельзя, время поджимает. Старику жизненно необходимо как-то выманить мужчину и женщину из квартиры. Если они подойдут слишком близко к дивану… им предстоит сделать неприятное открытие.

Просто ужасно. Сейчас он чувствует себя именно так. Но даже когда женщина открывает входную дверь, и Старик оказывается в коридоре первого этажа, привычная улыбка не сходит с его лица. Кто-то может его увидеть; никогда не знаешь наверняка.

Только в знакомой тесноте лифта, в безопасности четырех помятых металлических стен он позволяет маске соскользнуть. После того как дверь со скрежетом закрывается, и крошечная кабина начинает подъем, улыбка пропадает, и на лице у Старика появляется оскал звериной ярости. Зубы скрежещут, как перетираемые камни, черты лица искажаются почти до неузнаваемости, он потрясает в воздухе кулачками, и накопленная за день злоба изливается из него потоком бессвязных звуков, плевков и молотящих пустоту конечностей. Как одержимый, Старик мечется по лифту, лупит кулачками стены; по шахте разносится гул от топота его ботинок, крошечная кабина содрогается, будто внутри заперт рой обезумевших пчел.

Наконец лифт останавливается на пятом этаже, двери открываются, и на площадку выходит безобидный розовощекий старичок. Он выглядит спокойным, жизнерадостным и лишь чуть-чуть запыхавшимся. С добродушной искоркой в глазах он направляется к двери квартиры в дальнем конце коридора. Обтерев белоснежным платочком лоб, дружелюбно моргает, вдыхает горячий воздух, возвращает на место улыбочку и нажимает кнопку звонка.

Из гостиной доносятся голоса. Старик склоняет розовую лысинку набок и прислушивается, принюхивается к воздуху, что проникает в коридор сквозь щель под дверью. Ошибиться невозможно: нужно выманить их из квартиры, подальше от этого треклятого дивана, и как можно скорее, прежде чем они откроют его и увидят, что спрятано внутри. Плоть, даже должным образом подготовленная, начинает попахивать на жаре.

* * *

Я хотел открыть дверь, но Кэрол меня опередила. Никогда не видел, чтобы девушка одевалась так быстро.

В своей трогательной манере она явно чувствовала вину из-за того, что я вместе с ней, потому что тут же принялась хлопотать вокруг Рози: какой чудесный сюрприз, как давно она хотела нас познакомить и т. д. и т. п.

Я, разумеется, не слишком-то обрадовался; он явился как нельзя некстати. По правде сказать, я несколько минут проклинал его про себя. Но в целом старик кажется довольно безобидным (хотя его шепелявость и жеманная походочка меня раздражают). С первой секунды, когда он влетел в квартиру, у него с лица не сходила улыбка, и, несмотря на возраст, он все время был в движении, сновал по комнате и что-то вынюхивал, как гигантский розовый щенок. Легко можно было вообразить, как он машет коротеньким хвостиком.

Я, конечно, поблагодарил его за ту безумную колоду карт. Не успел написать ему записку, а теперь и не придется. Интерес старика к моей работе мне польстил. Мы поболтали о курсе кинематографа, об аспирантуре и заботах магистратуры, но у меня создалось впечатление, что Рози старается в основном ради Кэрол. В его привязанности к ней есть что-то жалкое. Когда она сказала, что не ожидала его визита, он впервые как будто расстроился. У него это просто в голове не укладывалось. Неужели она забыла об их сегодняшнем ужине? Судя по всему, да. По крайней мере, так она сказала. Кэрол смутилась и принялась извиняться, но, когда он не видел, посмотрела на меня и покачала головой. Может быть, это у Рози беда с памятью.

В конце концов, мы решили пообедать втроем. Как добропорядочная хозяйка, Кэрол предложила нам выпить по стаканчику вина перед уходом. Мне бы определенно не помешал глоток чего-нибудь холодненького, но Рози заявил, что помирает от голода, и принялся нас торопить.

Снаружи было уже темно, наступила душная и зловонная нью-йоркская ночь, повсюду звучала музыка «мамбо» и бой барабанов. Улицы казались опаснее, чем обычно, и все население города высыпало наружу; люди танцевали на тротуарах, пили и просто ждали какого-нибудь происшествия. В такие ночи, особенно в кварталах вроде того, где живет Кэрол, можно вообразить, что мы оказались в тропиках. Звуки делают людей нетерпеливыми, становится трудно на чем-то сосредоточиться. Это не так уж плохо, хотя иногда опасно. Понимаю, отчего многие переезжают на лето куда-нибудь подальше от города. И отчего, будь я помоложе и победнее и застрянь я в городе без гроша в кармане, мне захотелось бы вышибить кому-нибудь мозги монтировкой. Но мои побуждения этой ночью были куда человечнее. Хотелось увести Кэрол подальше от сияния уличных фонарей и всю ночь заниматься с ней любовью. Я с радостью вернуться бы даже в эту тесную, душную квартирку с тараканами.

Должен сознаться: ее бедность кажется мне привлекательной. Как бы мало денег ни было у меня самого, я могу помочь ей материально, и эта мысль меня возбуждает.

Понадобилось какое-то время, чтобы выбрать ресторан, потому что Рози все время предлагал самые невероятные и странные места на другом конце города. Может, пытался произвести на нас впечатление. В конце концов, мы остановились на «Харви», небольшом заведении в духе О. Генри, где посетителей никогда не торопят. Мы с Кэрол обошлись омлетом; с такими кулинарными предпочтениями ужины с ней всегда будут недорогими. Рози же заглотил кусок говядины размером чуть ли не в половину собственной головы.

Ужин прошел отлично, хотя в самый его разгар ненадолго отключилось электричество. Кэрол говорит, что в этом году это случается особенно часто. Внезапно ресторан погрузился во тьму, но уже через несколько секунд свет включился снова. Все равно я был рад, что на столике горит свеча.

Даже не знаю почему. Сразу после этого Кэрол извинилась и отошла; вернувшись, села за стол с несколько отстраненным видом и почти не разговаривала до конца ужина. Тогда я подумал, что ее напугал погасший свет или обидели какие-то мои слова, но теперь кажется, что дело в смущении и, может быть, этаком католическом сожалении из-за того, что произошло между нами в квартире. И, полагаю, это вполне естественно. Раскрывшись перед кем-то, человек иногда пытается снова отдалиться в виде компенсации. И все равно, жаль, что она вела себя так холодно.

Как и предполагал, Рози предложил заплатить по счету, но в конце концов мы разделили его пополам. То есть, в каком-то смысле, он меня обыграл. Я надеялся, что после ужина Рози отправится своей дорогой, и уже предвкушал момент, когда мы с Кэрол наконец останемся наедине. Но старик, судя по всему, настоящая сова. Заставил нас с Кэрол пойти с ним в какой-то бар в восточном Челси — выпивка за его счет, разумеется, — и нам пришлось отправиться в адское путешествие по Одиннадцатому проспекту, практически по колено в Гудзоне. С той скоростью, с которой Рози мог перебирать своими коротенькими ножками, нам понадобились добрых полчаса, только чтобы добраться до места.

Бар не представлял из себя ничего особенного, но мы провели там какое-то время. Ближе к концу Рози расчувствовался и стал вспоминать свое детство где-то в деревне, и мы позволили ему выболтаться. Трудно вообразить его фермерским мальчишкой.

К Кэрол вернулись только после полуночи. Кажется, она к тому времени была так же рада избавиться от Рози, как и я, но он жалобно пробормотал что-то о том, как он «совершенно выбился из сил», и она немедленно пригласила его зайти на чашечку кофе.

Как только мы вышли из лифта, Кэрол сказала, что в коридоре неприятно пахнет, и тут же я тоже это почувствовал. Мы все приготовились к худшему, и, когда она открыла дверь, стало ясно, что запах идет именно из квартиры. Я задержал дыхание, побежал на кухню и обнаружил, что газовый фитиль погас и старая раздолбанная плита шипит, как разъяренная змея. Газ, наверное, сочился много часов, и теперь наполнил всю квартиру. Если бы кто-то из нас зажег спичку, все взлетело бы на воздух.

Мы с Рози пооткрывали все окна, а Кэрол спустилась на первый этаж, чтобы разбудить управдома. Сварливый старый кубинец вел себя так, будто это Кэрол во всем виновата. Бросил один взгляд на кухню и объявил, что труба сломалась где-то над вентилем. Сказал, пришлет кого-нибудь с утра.

Рози решил, что мы должны заночевать у него. В итоге в три часа ночи мы сели в такси и отправились на окраину Манхэттена. Кэрол беспокоилась из-за плиты, но как будто испытывала облегчение из-за того, как все сложилось, я ругался про себя, Рози же устроился на переднем сиденье и улыбался как ни в чем не бывало.

Он живет в одном из уродливых зданий на Речном проезде, дом номер сто какой-то, у самого Колумбийского университета. Квартира явно для него великовата: две громадные спальни, высокие потолки с лепниной, — но благодаря соцпомощи старый хрыч наверняка платит за нее какие-то копейки. Он сказал, что живет здесь больше тридцати лет, но по квартире этого не скажешь. Кухня выглядит достаточно приятно: всякие фарфоровые статуэтки, чашечки и расписные подносики, как в доме у какой-нибудь благонравной старушки, но остальная квартира кажется заброшенной. На стенах висит несколько вырезок из календарей и грубая, почти непристойная картинка, которую нарисовал какой-то его знакомый мальчишка. Если верить Рози, раньше он много путешествовал, но почему-то не привез из своих поездок ничего интересного. Его определенно нельзя обвинить в привязанности к материальным ценностям. Из книг я нашел только несколько бестселлеров вроде «Я в порядке, ты в порядке. Как быть собственным лучшим другом» и несколько пыльных викторианских собраний сочинений, которые обычно стоят в гостиных у каких-нибудь старых дев и нынче никому уже не интересны. Кэрол, явно разочаровалась. Подозреваю, она надеялась увидеть музей.

Рози извинился за то, что квартира выглядит такой «спартанской», и в оправдание сказал, что не часто бывает дома. Судя по всему, еще год-два назад он проводил большую часть времени за границей и в библиотеках, а иногда — «в библиотеках за границей». Я вообразил себе библиотеки и читальные залы по всему миру, и в каждом где-то в уголке пряталось это сморщенное розовое личико.

Но к тому времени мы оба валились с ног, и я точно знал, что произойдет дальше. По правде сказать, я знал это, уже когда в квартире у Кэрол зазвонил домофон. Вопреки всему, я оказался в самой дурацкой роли прямиком из одной какой-нибудь несносной комедии: распаленный, но отвергнутый любовник, обреченный провести ночь в одиночестве. И, разумеется, Рози уложил меня на диване в предбаннике рядом со своей спальней, Кэрол — в гостевой комнате, а сам разместился аккурат между нами.

Так что пришлось отправиться в постель с преждевременным похмельем, дурным настроением и бесполезным стояком. Я никак не мог выкинуть Кэрол из головы, все время вспоминал, как она сидела на диване: приспущенные дешевые белые трусики, тощие ягодицы, бледные бедра и серьезное личико — как худенькая деревенская девчонка, но такая невероятно притягательная. Боже мой, я так ее хочу…

Но, несмотря ни на что, я проспал всю ночь без снов и проснулся наутро в таком же ужасном настроении. Рози порхал по кухне и готовил завтрак, насвистывая какую-то неопределенную мелодию. Выглядел он ужасно; кажется, вытащил вставные зубы. Но Кэрол вела себя еще сдержаннее, чем вчера. Потом, когда мы возвращались в центр города на метро, ее мысли, кажется, полностью были заняты беспокойством о квартире и работе. Явно пришло время прощаться. Так что я вышел на Сорок второй улице, посмотрел половину порнофильма «Приезжая», потом сел на автобус и вернулся сюда, на ферму Поротов.

Книга пятая. Белая церемония

Есть и другие Церемонии, все они важны, но некоторые приятнее других.

Артур Мэкен, «Белые люди»

Седьмое июля

Только к лучшему, что Джереми уехал. Кэрол нужно было время, чтобы собраться с мыслями. Прошлой ночью он довел ее до такого возбуждения, что она оказалась перед ним обнаженной, беззащитной и слишком откровенно готовой ему отдаться. То, что произошло между ними, отчего-то казалось более интимным, чем если бы они и в самом деле переспали. А ведь, подумать только, он даже не расстегнул брюки! Все это было так унизительно. Настолько, что Кэрол почти даже разозлилась.

И уж точно она разозлилась, когда вернулась в квартиру и обнаружила, что газовая труба все еще сломана.

— Работники ничего не починили? — спросила Кэрол управдома. Тот с мрачным видом стоял в дверях своей квартиры, по радио передавали программу на испанском, на кухне готовилось что-то пряное.

— Днем придут, — огрызнулся он; управдому явно не терпелось приступить к еде. — Возвращайтесь вечером, все будет в порядке.

— Хотите сказать, что они еще не приходили? — спросила Кэрол. — Странно. Кто-то там определенно побывал.

Девушка вернулась наверх и осмотрела квартиру, старательно задерживая дыхание возле кухни. Нет, она ошиблась, все лежало на своих местах, ничего не пропало и не было украдено (не то чтобы у нее было что-то стоящее), никаких знаков, что с прошлого вечера здесь еще кто-то побывал. Солнечный свет проникал через открытые окна, но в квартире все еще пахло газом, и девушке не хотелось оставаться в ней больше пары минут. В спальне Кэрол выровняла стопку бумаг — новые статьи от Рози, которые ей еще предстояло прочитать. «Мифы чероки» (Вашингтон, 1900). «Описание невиданного туземного племени, населяющего холмы Нилгири» (Лондон, 1832). Никуда не денутся. Приятно было знать, что не нужно браться за них прямо сейчас. Следовало переодеться, отправиться на работу и постараться забыть о том, что произошло прошлым вечером.

Кэрол задержала дыхание, зашла на кухню, ополоснула пару стаканов и протерла кухонный стол; зачем создавать у рабочих ощущение, что она не занимается хозяйством? В гостиной раздвинула занавески, гадая, можно ли оставить без присмотра старенький телевизор, и в конце концов решила, что он все равно никого не заинтересует. А если рабочие что-то украдут, она, скорее всего, сможет куда-нибудь на них пожаловаться. На ковре возле дивана лежало несколько прядей черных волос. В квартире всегда будет какое-нибудь напоминание о Рошель… Кэрол подняла волосы двумя пальцами и бросила в окно. Летний ветерок подхватил прядки, и они спланировали вниз, как обрывки паутины.

Несмотря на жару, библиотека ничуть не изменилась со вчерашнего дня; девушке показалось, что она никуда не уходила. В это время года в читальном зале было меньше выпускников, но посетители постарше бледными призраками блуждали среди длинных столов и журнальных полок каждый день вне зависимости от сезона. Они не могли сбежать на какой-нибудь пляж или курорт, когда на улице становилось теплее. Как обычно, повсюду лежали все те же стопки потрепанных книг, которые нужно было убрать на место, и девушка молча занималась этим большую часть дня, но мысли витали далеко. Она думала о своей квартире, об управляющем (некоторые мужчины такие грубые, считают, что могут вести себя как им заблагорассудится!) и Джереми, из-за которого она почувствовала себя такой уязвимой. Не смеется ли он над ней теперь? Думает ли о ней вообще? Вероятно, она стала для него всего лишь очередным завоеванием. Скорее всего, так оно и есть. Что толку отрицать? Прошлой ночью он ее завоевал. Кэрол подумала о Рози и тут же выкинула эту мысль из головы. Только он обращался с ней по-доброму, и девушке не хотелось думать о том, что она видела прошлым вечером в ресторане, это было слишком отвратительно…

Потом, расхаживая между полками с детской литературой, Кэрол почти удалось выкинуть происшествие в ресторане из головы. Вокруг стола в углу устроилась группа детей, и миссис Шуман читала им Ганса Христиана Андерсена. Проходя мимо, Кэрол услышала обрывки сказки «Девочка, которая наступила на хлеб». Маленькие чудовища наверняка специально попросили почитать именно ее. Сказка была самой отвратительной и кровожадной из всех: девочке, которая отрывала крылья мухам, пришлось окаменеть и беспомощно стоять, пока по ее лицу и телу ползали насекомые.

Кэрол обрадовалась, заметив, что по крайней мере двоих мальчишек эти садистские фантазии не интересуют. Они сидели на корточках в разделе биологии, рядом с полкой, где стояли детские справочники по медицине и анатомии. Расхаживая по этажу, Кэрол прошла мимо них дважды. Мальчишки с огромным интересом рассматривали что-то невидимое ей в громадном справочнике по анатомии. По тому, с каким виноватым видом один из них оглянулся через плечо, когда она прошла мимо во второй раз, девушка предположила, что они искали картинки с обнаженными людьми. Дети в библиотеке частенько этим занимались.

Под потолком гудел ряд вентиляторов, монотонный голос миссис Шуман разносился по залу как воспоминание.

На третьем круге Кэрол заметила, что мальчишка похудее теперь сидит, скрестив ноги, на полу, а второй стоит рядом на коленях. Она собиралась было посоветовать им пойти в кресла и не пачкать штаны, но тут более крупный мальчишка слегка наклонил голову, подался вперед и заключил своего приятеля в яростные объятия. В следующую секунду они уже катались по полу, похрюкивая от усилий и царапая друг другу физиономии; книга отлетела в сторону. Как однажды напомнила ей заместитель заведующего, Кэрол была крупнее мальчишек, но этой разницы было недостаточно, чтобы их растащить. Девушка бросилась к миссис Шуман, которая поднялась из-за стола словно какое-то громадное и неповоротливое водяное чудище, и вдвоем они разняли бойцов. Выяснилось, что мальчишки приходятся друг другу братьями и подрались не из-за валяющейся на полу книги, а из-за небольшого перочинного ножа, который каждый из них хотел заполучить. В результате нож навечно отправился в ящик стола миссис Шуман, а мальчишкам было велено не возвращаться в библиотеку без записки от матери (хотя обе женщины отлично понимали, что никто не будет писать никакой записки).

Именно нож вызвал волну воспоминаний о предыдущем вечере и происшествии в ресторане.

Тогда, садясь за стол, Кэрол чувствовала себя такой счастливой. Хорошо, что Рози и Джереми как будто поладили. Хорошо даже, что Рози пришел так вовремя и помешал ей совершить нечто непоправимое. И, в конце концов, Кэрол было просто приятно провести этот летний вечер в компании двух симпатичных ей мужчин, в уютном ресторане со свечами, вкусной едой и работающим кондиционером.

Рози с теплой улыбкой принялся рассуждать о ее будущем, и все эти разговоры о дорогах судьбы, благоприятных случаях и возможностях вскружили девушке голову.

— Вы, дорогая моя, необычайно талантливая молодая женщина, — говорил он, восторженно размахивая столовым ножом. — И я уверен, что вы далеко пойдете!

А потом… Даже теперь, при воспоминании, Кэрол охватил холод. Как внезапное пробуждение: свет мигнул, один раз, другой — и погас, остались гореть только свечи на столах.

Всего на мгновение. В следующую секунду электричество заработало снова, комнату заполнило гудение кондиционера, посетители вновь зашевелились, стали беседовать и смеяться. Но пока вокруг были только неподвижные тени и тишина, Кэрол заметила, как Рози разглядывает ее в свете единственной свечи на столе, — и как будто увидела его впервые. В непривычном освещении все вокруг изменилось, и лицо старика стало неприятным, ледяным и безжалостным. Он сидел, нацелив на нее нож, и его крохотные глазенки отражали огонек свечи, как лезвие бритвы.

* * *

Широкая кровать занимала почти всю комнату. Они лежали вдвоем, обнаженные, одуревшие от вечерней жары, и глядели на мерцающий огонек лампы на столе. Распущенные волосы Деборы рассыпались под ней как плащ и казались особенно черными по сравнению с белизной простыни. Вокруг лежали семь их кошек: Дина и Товия рядом с головой Деборы, Хаббакук (или «Куки») в ногах, Цилла спрятала мордочку где-то за ухом Сарра, Рия и Ревекка устроились в углу постели, а Бвада — на деревянном полу, наполовину под кроватью, так, чтобы Сарр мог протянуть руку и погладить ее.

Пороты лежали в тишине, ожидая, когда Фрайерс уйдет на ночь. Они слышали, как он возится внизу в ванной: шумно чистит зубы, полощет рот, застегивает сумку с туалетными принадлежностями и задувает керосиновую лампу. Стукнула тонкая деревянная дверь, в кухне прямо под ними раздались шаги. Дебора свесилась с кровати и стала наблюдать: сквозь трещины между старыми скрученными досками пола она видела, как свет фонарика в руках у Фрайерса движется к двери. Дверь открылась, захлопнулась, клацнула защелка, и до Поротов донеслись шаги с заднего крыльца. Потом наступила тишина, которую нарушило только невнятное «А, блин!» — он наступил на что-то в траве, — а потом супруги остались наедине со своими мыслями.

— Он сегодня был в дурном настроении, тебе не кажется? — прошептала Дебора. — Наверное, из-за Кэрол. Как он о ней ни заговаривал — сразу становился весь такой сердитый.

Сарр прикрыл глаза и устроился на жестком матрасе так, будто тот был наполнен мягким пухом.

— Он получил то, что заслуживает, — сонно произнес он. — Он ведь вернулся в город только по одной причине, и мы оба ее знаем. Его сердце исполнилось страстью, и Господь послал ему страдание.

— Любовь моя, он по ней скучает. Только и всего. Он ухаживает за ней, точно так же, как ты ухаживал за мной.

Сарр как будто на секунду задумался.

— Да, возможно, это естественно — следовать за тем, к кому влечет тебя сердце. Но ему не следовало уезжать следом за ней туда! — В голосе у него снова зазвучали строгие нотки, и Порот стал похож на выцветшую фотографию своего отца, которая мрачно глядела на них с комода.

— Он всего лишь вернулся домой.

— Он бросил все, что дали ему мы, как будто это ничего не значит. Как будто мы ничего не значим. И ради чего? Ради мешанины огней, шума и показухи. Напрасно он туда вернулся.

Дебора некоторое время молчала, потом произнесла:

— Может быть. Но, любовь моя, ему здесь неуютно. Он еще не привык к нашей жизни. Ему нравится быть среди людей, — она умолкла. — И я не могу его за это судить.

— Ах вот как. — Губы Сарра изогнулись в едва уловимой улыбке. Не поворачивая головы, он протянул руку и накрыл ладонью ее грудь. — Одного меня тебе уже недостаточно, да? Теперь ты хочешь быть с ним?

Дебора захихикала и придвинулась ближе, спихнув двух кошек.

— Именно, — сказала она. — От людей вроде тебя меня уже тошнит. Я решила завести любовника.

Она перекатилась на бок и прижалась к мужу. Он провел пальцами по ее волосам, сбросил пряди с белой кожи плеча.

— Надо было мне слушать мать, — сказал он и поцеловал ее в губы. Потом посмотрел в глаза и улыбнулся. — Но я рад, что не послушал.

Кошки неохотно отодвинулись, пока они занимались любовью. Старая кровать скрипела и тряслась.

Потом Сарр — все еще находясь в ней, все еще запыхавшийся, с закрытыми глазами — уже тянулся к Библии на столике рядом с кроватью. Он вышел, когда рука коснулась кожаного переплета.

Женщина вздохнула.

— Любовь моя, после сегодняшней ночи нам какое-то время нельзя будет заниматься этим безопасно.

— Хм-м-м?.. — Порот лежал на постели, опираясь на локти, и уже листал потрепанные страницы и щурился в неверном свете на колонки текста.

— Я говорю, мы какое-то время не сможем этим заниматься. По крайней мере, если не хотим пополнения в семье.

Несколько секунд Сарр смотрел на нее, как будто что-то прикидывал. Потом покачал головой и вернулся к Библии.

— Для этого еще будет время. Сейчас мы с тобой в таких долгах, и еще так много нужно сделать… — он снова умолк. — Может быть, пророк покажет нам путь.

Он передал ей тяжелую книгу, поднялся с постели и бесшумно прошел в угол комнаты возле камина, где не было ни картин, ни окон. Сдвинув в сторону простой, сплетенный вручную половик, Сарр встал коленями прямо на голые доски, лицом к стене, и сказал:

— Начнем, — и закрыл глаза.

Дебора на постели села прямо, опираясь спиной на изголовье. Жесткое дерево казалось уместным, когда она держала на коленях Священное Писание. Как обычно, для церемонии «выбора жребия» Библия была открыта на книге пророка Иеремии, хотя порой Сарр испытывал себя, заменяя ее какой-нибудь менее знакомой частью Писания. Дебора уставилась на противоположную стену, где висел потрепанный флаг Трентона, а под ним — старинная вышитая картина, «Райская птица на Древе жизни». Не отрывая глаз от зелено-золотой листвы, женщина наугад открыла главу и ткнула пальцем в нижнюю часть страницы.

— Двадцать девять — три, — сказала она.

Сарр промолчал и напряженно выпрямился.

Дебора пробежала текст глазами и подняла брови.

— Не очень-то удачно я начала. «Через Елеасу, сына…»

— «…сына Сафанова, и Гемарию, сына Хелкиина, которых Седекия, царь Иудейский, посылал в Вавилон к Навуходоносору, царю Вавилонскому…»

— Верно. — Дебора отвела взгляд и снова перелистнула страницы. — Интересно, пользуется ли Джереми теми картами, что привезла ему Кэрол… — Она ткнула пальцем в страницу, — чтобы предсказывать будущее, как мы по Библии? Восемь — пятнадцать.

— «Ждем мира, а ничего доброго нет, — времени исцеления, и вот ужасы». Честно сказать, я тогда немного слукавил перед Кэрол. Карты «Диннод» придуманы не для предсказаний.

— Откуда ты знаешь, любовь моя?

— Читал о них в колледже. Во время курса религиоведения.

— Я думала, что это просто игра от какой-то валлийской компании.

— Сами карты — да. Но изображения на них куда древнее.

— И для чего же они?

— Они должны вызывать видения.

Дебора уставилась в потолок, наугад выбирая следующий стих.

— Хм-м-м-м… Ну, Кэрол-то, наверное, не могла этого знать, — Она опустила глаза. — Сорок четыре — семь.

— «Зачем вы делаете это великое зло душам вашим, истребляя у себя мужей и жен, взрослых детей и младенцев…»

— Верно. — Она выбрала следующий. — Тридцать семь — четыре. Кстати, о младенцах, живот у Лотти Стуртевант вырос уже таким большим, и теперь все уверены, что у нее родится мальчик. Может, даже близнецы. Если бы у меня родился сын…

— «Иеремия тогда еще свободно входил и выходил среди народа…»

— …то поначалу мог бы помогать мне по дому, а потом, как подрастет, стал бы работать с тобой в поле. Ты сам говорил, что тебе не помешала бы помощь. И у нас всегда… — Дебора опустила взгляд. — А… одиннадцать — шесть. Сам знаешь: у нас тут всегда есть чем заняться.

— «И сказал мне Господь: провозгласи все сии слова в городах Иуды и на улицах Иерусалима и скажи: слушайте слова завета сего и исполняйте их».

— Верно. — Она перелистнула еще дальше. — Я так думаю, все эти ржавые штуковины в амбаре нужно почистить или продать… сорок девять — шестнадцать.

— «Грозное положение твое и надменность сердца твоего обольстили тебя, живущего в расселинах скал и занимающего вершины холмов. Но, хотя бы ты, как орел, высоко свил гнездо твое, и оттуда низрину тебя».

— Да, ты видел, что у нас под карнизом появилось гнездо пчел-плотников? Их там уже целая туча; а вчера Джереми жаловался, что они селятся у него во флигеле. Пять — тридцать. И лес у него за окном следовало бы проредить…

— «Изумительное и ужасное совершается в сей земле».

— Да, земля. Пока она простаивает без дела. Десять — двадцать два.

— «Несется слух: вот он идет, и большой шум от страны северной, чтобы города Иудеи сделать пустынею, жилищем шакалов».

— Угу. — Дебора отодвинула с лица прядь волос и задумчиво уставилась в потолок. — Ты сказал, что карты должны вызывать видения. Те, что она подарила Джереми.

— Да.

— И они в самом деле работают?

Сарр кивнул, по-прежнему глядя в угол.

— Разумеется, работают. Любое колдовство работает.

— Может быть, стоит рассказать об этом Джереми?

Наступила тишина.

— Мне кажется, Господь не хочет, чтобы мы вмешивались. Пусть это будет частью его духовного обучения.

— Мне не кажется…

Сарр нетерпеливо глянул на нее через плечо.

— Давай дальше, Деб, не отвлекайся.

— Хорошо. Еще один стих. — Она не глядя перелистнула страницы. Палец опустился на строку. — Пять — тридцать.

— «Изумительное и…» Погоди, это уже было.

Дебора посмотрела на страницу.

— Да, действительно! Забавно. — Она перевернула страницу и посмотрела в потолок, занеся палец.

В эту секунду у них над головами раздался быстрый, как барабанная дробь, топот. Звук начался в углу и, как раньше шаги Фрайерса, пересек всю комнату и закончился у дальней стены. Кошки вскинули головы, зарычали и забили хвостами.

— О нет! — простонала Дебора, откладывая Библию. — Опять они!

Пороты слышали этот звук последние несколько ночей: старые деревянные доски превращали удары крохотных лапок в громкий топот. Из-за необычно теплой погоды этой весной молодняк у мышей народился особенно обильно, но из-за шума бегающие по полу чердака мышата казались огромными.

Не поднимаясь с колен, Сарр посмотрел на потолок и покачал головой.

— Придется позволить кошкам всех переловить. Ничего не поделаешь.

— О нет, любовь моя. Так нельзя! Я не могу позволить им убивать зверушек.

Дебора заботливо подтянула к себе Дину и Тови, но кошки продолжали жадно глядеть на потолок и издавать негромкие нетерпеливые и голодные горловые звуки. Сарр поднялся на ноги и подошел к кровати.

— Слушай, — негромко произнес он, — ты же не хочешь, чтобы они будили тебя каждую ночь, правда? Они ведь так и продолжат плодиться.

— Можем просто забраться наверх и выгнать их наружу, где у них будет больше еды. Я не потерплю убийств у себя в доме.

Дебора закрыла Библию и вернула ее на столик, потом легла лицом к стене. Она явно больше не собиралась спорить на эту тему. Сарр вздохнул, забрался в постель рядом с ней и задул лампу под новый шквал топота над головой.

И вскоре, несмотря на шум, они с Деборой крепко уснули, их дыхание сровнялось. Но всю ночь семь кошек сидели, глядели на потолок расширившимися глазами и рычали.

* * *

Тем же вечером Рози пришел ее проведать. Он выглядел настоящим херувимчиком, смеялся, подмигивал и не переставал улыбаться, так что Кэрол почти забыла, как он выглядел ночью в ресторане.

— Я просто решил проверить, удалось ли вам справиться с этим ужасным газом, — сказал он, качая головой. — Сказать по правде, дорогая моя, я за вас беспокоился.

Рози принес подарок, большую плоскую коробку — Кэрол буквально сгорала от любопытства: это определенно какой-то наряд! — но не позволил девушке открыть его до конца разговора.

— Во-первых, я хочу посмотреть конспекты, которые вы для меня подготовили, — сказал он, с шуточной серьезностью грозя пухлым пальчиком. Но когда она передала ему заметки о чероки и туземцах с Нилгири, он на них едва взглянул. — Прекрасно, просто прекрасно, — рассеянно сказал старик, складывая бумаги в папку и доставая тонкую серую книгу. — Теперь совершенно ясно, что вы, моя дорогая, готовы идти дальше. Пора начинать учить вас языку.

Ге'ел… гавула… нафатини…

По приглашению Кэрол он проводил урок у нее в спальне; гостиная теперь вызывала у нее неприятные ощущения, да и сам Рози ее как будто избегал. Кэрол сидела на постели, Рози устроился на стуле с высокой спинкой и стал похож на ожившую тряпичную куклу. Оба пили чай со льдом.

Больше часа Рози читал вслух принесенную с собой книгу — потрепанный учебник под названием «Заметки об агон-ди-гатуане или "старом языке" с краткой историей его истребления на Малайском субконтиненте и приложением песенного цикла Чиан и букваря». Она была отпечатана в частной лондонской типографии в 1892 году, и теперь обложка держалась на изоленте. Сунув нос в книгу, Рози читал строку необычно высоким монотонным голоском, а Кэрол должна была повторить ее с таким же акцентом и интонацией.

Рийя мигдлет… рийя могу…

— Только так можно выучить язык, — заверил девушку Рози. — Именно так учатся дети — все время подражая и повторяя.

Он явно был совершенно в этом убежден, и Кэрол решила, что ему, наверное, виднее. Слова, которые она повторяла, оставались для нее тарабарщиной, как катехизис чуждой религии; уже через несколько секунд она не смогла бы вспомнить ни одного и не понимала, как запоминание каких-то непонятных фраз давно забытого туземного языка поможет ей с чтением. Какой от этого толк? Что это вообще за «старый язык» такой?

— Он особенный, — объяснил Рози, поднимая глаза от книги. — Именно на нем говорят люди, когда они «говорят языками».

Это звучало неправдоподобно, но Кэрол не решилась с ним спорить.

— Я не совсем понимаю, — сказала она, надеясь, что он не разозлится. — Что означают эти слова?

Рози улыбнулся.

— Это песня об ангелах, — пояснил он. — Одна из Песен Дхола.

— Дхола? — Слово было смутно знакомым.

— Да, как в «Динноде». Вы наверняка помните.

— Я думала, что это валлийская игра, — сказала Кэрол; теперь она совершенно запуталась и уже немного устала от всех этих сложностей. Может быть, все из-за жары; чай со льдом почти не помогал. — Как что-то может быть валлийским и малайским одновременно, и при этом еще и иным языком, если это не…

— Кэрол, — мягко сказал Рози, качая головой, — вам нужно просто выучить этот стишок.

Он вернулся к книге.

Мигге'елгаетин на могувула…

Кэрол пыталась выговорить слова. Ей казалось, что они предназначены для другого рта, другого языка. Но Рози как будто ничего не замечал; он продолжал кивать и улыбаться и смотрел на нее с удовлетворением. По комнате разносились чуждые звуки; каждое произнесенное слово повисало в воздухе будто дым благовоний и скрадывало формы предметов. У Кэрол начинала кружиться голова, ей трудно было ясно мыслить. Позже она припомнила, как Рози терпеливо объяснял ей что-то о буквах акло и о том, «кто такие води», и пыталась понять, правильно ли его расслышала. Еще он сказал что-то о «скрытых за облаками предметах» — или ей это приснилось? — и как будто пообещал научить ее правилам древних игр, состязаний, танцев — и она подумала, что это, по крайней мере, может пригодиться ей в работе; возможно, потом она разучит их с детьми в библиотеке…

— В следующий раз, — добавил Рози, — я расскажу вам кое-что особенное: истинные названия дней недели.

Она хотела спросить, что он имеет в виду и зачем забивает ей голову такими странными и невероятными, не имеющими никакого смысла словами, но старик поднялся на ноги и уже открывал коробку на ночном столике.

— Раз вы были такой хорошей ученицей… — объявил Рози с искоркой в глазах. Потом рассек ленточку удивительно острым ногтем и поднял крышку. Внутри под упаковочной бумагой лежало что-то светлое. Старик сунул руку внутрь и вытащил белое платье с короткими рукавами; ткань замерцала на свету.

Кэрол невольно задержала дыхание.

— Ах, какая красота!

Она поднялась с кровати и пощупала ткань, которая скользила между пальцев, как вода. Девушка заметила, что на платье нет ярлыка. Хотя, может быть, Рози снял его, потому что стеснялся магазина, в котором его купил; или его дороговизны. Она прижала платье к себе. Оно выглядело старомодным и немного просторным для ее фигуры, но подол был очень — почти непристойно — коротким. Надевая его, придется держать колени вместе. Но боже мой, какое же оно красивое!

— Мне не терпится его примерить, — сказала девушка.

Рози покачал головой.

— Не нужно спешить. Уверен, что оно отлично подойдет. — Он виновато ухмыльнулся. — Должен признаться: это платье раньше принадлежало моей хорошей знакомой, но она смогла надеть его лишь однажды, и… — Он пожал плечами. — Я решил, что оно должно достаться вам. Оно может оказаться немного свободным, но, как мне кажется, отлично вам подойдет. Я взял на себя смелость немного его подправить.

— Уверена, оно прекрасно мне подойдет, — сказала Кэрол.

— Честно сказать, я надеялся, что, — если у вас, моя дорогая, найдется время, — вы сможете надеть его вечером в эту субботу. Мы могли бы вместе прогуляться. Если только вы не нашли себе какого-нибудь кавалера поприятнее меня, дряхлого старика.

— Нет-нет, — заверила его Кэрол, радуясь, что ей будет чем заняться. — Это было бы просто замечательно. У меня нет никаких планов. Рози, это так мило с вашей стороны — преподнести мне подобный подарок. Знаете, мне нужно было какое-нибудь летнее платье, у меня нет абсолютно ничего подходящего.

Он закивал.

— Отлично. Как только я увидел это платье, тут же подумал о вас, потому что, видите ли… — Он улыбнулся еще шире, — …это ваш цвет.

* * *

По дороге домой, на север, сидя на откидном стариковском сиденье в автобусе, он моргает от мелькающих фонарей, улыбается редким пассажирам, которые задевают его, забираясь в салон, и думает о белоснежном платье, о женщине, от которой уехал… и о первом разе.

Первой его носила фермерская дочь. Сильная, куда лучше развитая физически, чем нынешние тощенькие девицы. А еще утомительно добродетельная. И доверчивая.

Как всегда бывает в первый раз, все вышло не очень хорошо.

Подготовительная работа была скучной, но необходимой — вся эта романтическая ерунда, в которую ее приучили верить. Он сказал, что хочет на ней жениться, что у него большие планы. Хочет проявить себя, занять положенное место в общине. Они подолгу гуляли вместе по деревенским дорожкам, по полям и в лесах.

Особенно в лесах.

Как она наслаждалась этими прогулками, воображая их совместное будущее! Наверняка упивалась его компанией до последнего.

Он завязал веревку слишком туго, в этом была его главная ошибка. Она оказалась тяжелее, чем он думал, и из-за этого узел затянулся еще сильнее. И она начала сопротивляться, когда он снял с нее платье, и от этого петля стала еще туже и придушила ее до того, как он сделал половину того, что должен был.

Да, он произнес нужные слова, нарисовал знаки на земле под ее дергающимся телом и даже присыпал труп черным порошком на тот особый манер, которому научил его Хозяин…

Но он завязал веревку слишком туго. Это было самой большой ошибкой. Она умерла раньше, чем он предполагал.

Но ему тогда исполнилось всего двадцать два, и это была всего лишь пробная работа, эксперимент. Он был еще очень молод. Он еще потренируется.

Он поклялся, что в следующий раз все сделает правильно.

Восьмое июля

Приятно снова оказаться за городом: теплый ветерок, солнце, на улице поют птицы… Провалялся в постели до полудня и просто слушал. Сарр отправился очищать от кустарника участок за ручьем, и время от времени я слышал звон косы, когда лезвие встречалось с особенно толстой веткой. Дебора оставалась поблизости, развешивала белье возле дома. (Нужно не забыть отдать ей эту пижаму и, может, постельное белье. Из-за сырости трудно поддерживать чистоту.) Потом услышал, как она работает в саду; время от времени она окликала одну из кошек, запрещая охотиться на птиц.

С большим трудом выбрался из постели. Прошлой ночью спал не очень хорошо, все время просыпался от шума, как будто по потолку бегали мыши (искренне надеюсь, что это мыши, а не крысы!)

Не знаю, когда именно я наконец встал, но я просто умирал от голода; едва заставил себя сделать утренние упражнения. Наверное, из-за того, что пропустил их вчера. Меня хватило только на двадцать семь отжиманий, хотя нужно было сделать 40. Отстаю; надо следить за собой.

До завтрака сумел прочитать всю «Кармиллу» Ле Фаню. Прекрасные намеки на запретные книги: «Magia Posthuma», «Phlegon de Mirabilibus», «Augustinus de cura pro Mortuis» и что-то под названием «Philosophicae et Christianae Cogitationes de Vampiris»[7] за авторством Джона Кристофера Харенберга. Вот бы на них поглядеть!

На завтрак яйца от наших кур. Я не заметил никакой разницы, хотя Дебора свято уверена, что деревенские яйца должны быть вкуснее городских, пролежавших с неделю на полке. Я не стал ее разочаровывать, почмокал губами и сообщил, что городские яйца не идут с этими ни в какое сравнение. Кажется, деревенским жителям необходимо время от времени убеждаться в том, что они сделали правильный выбор.

После завтрака снова взялся за книги. Начал было «Сказки» Гофмана, но отложил их; уродливые, тревожные — совершенно ничего похожего на балет «Щелкунчик». Потом, вспомнив о фаллическом образе из кошмара Кэрол и о том, что Сарр заметил за ужином, что этим летом в округе развелось необычно много змей (такой вот я везунчик!), достал с полки «Логово белого червя» Стокера — о каком-то легендарном чудовище под старым замком в Дербишире.

Поначалу смена ритма была приятной. Полагаю, повествование могло бы быть не таким простецким, но мне понравились отсылки к местной истории и упоминание местечка, которое автор назвал «рощей Дианы» (ср. посвященную Локи «Счастливую рощу» в рассказе Уэйкфилда). Но через несколько глав внимание начало рассеиваться; я не мог дождаться появления треклятого Червя, да и авторский стиль меня раздражал. В положенном порядке в книге появились все обязательные сверхъестественные штампы: друиды, обряды древнего Рима, даже обсуждение африканского вуду — но во всем этом не было ничего загадочного, никакого чувства.

В итоге я взял ножницы и баллончик инсектицида и до ужина срезал побеги плюща, которые совсем перекрыли окно. Его мелкие зеленые ростки цепляются к сетке, как утопающие — за соломинку, и почти рвут сетку, когда за них тянешь. В их цепкости, в этом безмозглом и непобедимом упорстве есть что-то пугающее. По сравнению с ним живущие в плюще пауки кажутся пугливыми: они отчаянно бросаются в укрытие среди листьев. Я убил всего несколько самых упрямых, и теперь сижу за этим старым шатким столом. За окнами темно, и только сетка отделяет меня от всего живого снаружи. Поддразниваю себя фантазиями в духе фильмов студии «Хаммер» о том, как выжившие пауки могут мне отомстить. Теперь уже жалею, что не убил всех — или не оставил их всех в покое.

Говядина с лапшой на ужин, слава тебе, господи, и яблочный пирог на десерт. Забрел в кухню немного раньше положенного. Я знал, сколько времени, но хотелось есть, а оттуда так вкусно пахло. Кошки тоже унюхали еду. Все семь собрались у задней двери в ожидании кормежки и били хвостами, а Бвада огрызалась на остальных. Пришлось растолкать их, чтобы попасть внутрь (и перешагнуть через собрание окровавленных мышей и кротов, которых они, как обычно, разложили на обозрение; я постарался особенно к ним не приглядываться). Дебора напевала какой-то гимн. Она, кажется, обрадовалась моему приходу.

И тут снаружи раздалось многоголосое мяуканье, потом грохот перевернувшегося мусорного бака и царапанье крошечных когтей вниз по ступенькам. Поверх шума до меня донесся голос Сарра — он никогда раньше не ругался такими словами, — и через несколько секунд он вошел в кухню, прижимая к себе руку, и с легким изумлением объявил: «Меня только что укусил труп!»

* * *

По крайней мере, он так думал.

Сарр вернулся с поля, желая насладиться ужином и человеческой компанией. Кошки поджидали его на крыльце и принялись мурлыкать и тереться о его лодыжки. На крыльце уже лежали их приношения — все незадачливые зверушки, которых они поймали в траве.

«Эк мурлыкают! — подумал Сарр. — Да они прямо-таки прирожденные убийцы. Но Господь, по всей видимости, любит их больше, чем грешников вроде меня…» Он нагнулся к ближайшему трупику — крохотной коричневой полевке. Добродушный Азария, полосатый, как толстенький тигр, замурлыкал и ткнулся головой Пороту в руку.

— Поди прочь! — пробормотал фермер, легонько стукнув кота тыльной стороной ладони, потом осторожно подобрал мышь за хвост и бросил ее в мусорный бак.

Следующим был молодой щегол — хорошо, Дебора не видела! — и еще одна мышь. Нагнувшись в четвертый раз, Сарр замер. Последний трупик не был похож на остальные.

Поначалу Порот принял его за часть какого-то животного покрупнее: может быть, лисья лапа, часть отсеченной конечности — но, приглядевшись, заметил четыре тонких как палочки лапки и ряд крохотных желтых зубов.

Зверек был черным и как будто обугленным и обвалянным в грязи и листьях. Он походил на плод неумелой детской попытки слепить какое-то животное. Сарр внезапно осознал, что это такое: высохший и раздутый трупик землеройки. Он выглядел так, будто его протащили по земле и, может, даже закопали. Кроме того, его здорово погрызли кошки, потому что пасть была вся наперекосяк и повернута почти вертикально, а мех покрывали грязь и плесень. Сарр напрасно искал глаза и хвост, за который зверька можно было бы поднять, и в конце концов, поморщившись, осторожно ухватил зверька поперек тельца. Тот казался странным на ощупь, как будто Сарр держал в руках осыпающийся комок земли.

Внезапно зверек шевельнулся. Фермер почувствовал, как он извернулся у него в руке и вцепился зубами ему в большой палец. Вскрикнув, Порот выронил животное, и оно тут же скользнуло в траву. Бвада и остальные азартно бросились в погоню.

— А ну вернитесь! — позвал Сарр, но кошки не обратили на него внимания. Вернулись они только к концу ужина — несолоно хлебавши.

* * *

— Так что никакой это был не труп. — Сарр положил себе добавку салата. — Наверное, притворялся, как опоссум.

— Надеюсь, ты не заболеешь бешенством, — сказала Дебора. — Летом оно повсюду, а подобной смерти не пожелаешь даже самому Люциферу.

— Пока живой, — сказал Сарр, протягивая руку. — Видишь? Он мне даже кожу не прокусил.

— По-моему, все выглядит нормально, — согласился Фрайерс. — Надеюсь, вы не впадете в бешенство прямо тут, за столом!

Дебора покачала головой.

— Не знаю. Слышала, что в наших краях бешенство разносят ночницы…

— Летучие мыши, — пояснил Сарр, заметив недоуменный взгляд Фрайерса.

— …и как знать, какие еще животные могли заразиться? В такой ситуации мне было бы спокойнее, если бы поблизости был доктор, — она еще беспокоилась, когда подошло время убирать со стола.

— Как думаете, — спросил Фрайерс, — могут ли заразиться бешенством домовые мыши?

— А что такое? — Сарр рассеянно рассматривал свой большой палец.

— Кажется, они поселились у меня на чердаке.

— И у вас тоже? — спросила от раковины Дебора. — Видимо, в этом году их очень уж много развелось.

Сарр кивнул.

— Да, мы их тоже слышали, — сказал он. Потом посмотрел на Дебору и понизил голос. — Хотите, запустим наверх котов?

— Я все слышала, — заявила Дебора. — И нет! Джереми просто придется с ними подружиться.

Фрайерс улыбнулся.

— Разумеется, — сказал он. — Подарю им всем маленькие кроссовочки. — Он повернулся к Деборе. — Но я надеюсь, они не будут так шуметь все лето. Под их топот довольно трудно уснуть.

Сарр посмотрел на него серьезно.

— Только не спите на спине. А если и перевернетесь на спину, то вам лучше не храпеть.

— Это еще почему?

— Если какая-нибудь мышь прогрызет дырку в потолке, то может упасть вам в рот.

Фрайерс рассмеялся, но потом заметил, что фермер не улыбается.

— Подозреваю, это будет куда хуже для мыши, чем для меня.

— Я бы не был так уверен, — откликнулся Сарр. — Я читал, что один человек погиб из-за мыши, которая взбежала ему по руке и запрыгнула в рот. Она застряла у него в горле и почти прогрызла себе путь наружу.

От раковины донесся возмущенный окрик:

— Сарр!

— И что случилось? — спросил Фрайерс.

— Оба задохнулись, и мышь, и человек.

Фрайерс посмотрел на него с сомнением.

— Истинная правда, — заверил Сарр. — Я даже видел картинку. Никогда ее не забуду. — У него перед глазами до сих пор стояла старая викторианская иллюстрация: жена стоит с испуганным видом, мужчина лежит с разинутым ртом, а на него прыгает крохотный темный зверек.

— Так ему и надо, — сказала Дебора, возвращаясь к столу с миской фруктов. — Скорее всего, он пытался убить эту мышь, хотя мог бы просто выгнать за дверь. — Она подтолкнула Фрайерса локтем. — А вы-то и не догадывались, что Сарр — такой любитель рассказывать небылицы, а?

— Говорите что хотите, — сказал Сарр. — Но вы-то мне верите, правда, Джереми?

Фрайерс рассмеялся.

— Честно говоря, нет. Но, как бы там ни было, сегодня ночью постараюсь держать рот закрытым.

Снова одна из этих паскудниц!

Лежу в постели и прислушиваюсь к шуму над головой. Только что по чердаку протопала какая-то из моих подруг; а перед этим пролетел самолет, первый за неделю, кажется, прямо над фермой. До меня все еще доносится рев его двигателей. Раньше этот звук был таким знакомым, а теперь кажется порождением иного мира!

В лесу тоже что-то шумит. С одной стороны деревья растут очень близко к стене, и в подлеске все время что-то происходит, по сеткам на окнах стучат ветви. Там живет с миллион всяких созданий. Подозреваю, по большей части это насекомые и пауки, колония лягушек в болотистой части леса, а может, даже скунсы и еноты. В зависимости от настроения, можно либо не обращать на звуки внимания и просто заснуть или — как я теперь — бодрствовать и прислушиваться.

Лежу вот так, размышляю о том, что происходит снаружи и как хорошо меня видно, и чувствую себя беззащитным, уязвимым, как на витрине. Так что, пожалуй, лучше отложить дневник и выключить свет.

* * *

В квартире царит тьма и усталое гудение кондиционера, как будто два этих явления неразлучны и гудение издает сама темнота, саваном опускаясь на пол и мебель, затягивая дверные проемы, скрывая книги на полках и картины на стенах. Гудение заглушает иные звуки. Квартира кажется уединенной пещерой, отрезанной от мира и неподвластной течению времени.

Снаружи, двенадцатью этажами ниже начинаются выходные. Ночь пятницы достигла зенита, до восхода еще пять часов, и улицы наполнены шумом: музыка, голоса, далекие сирены. Планета безмятежно катится сквозь черноту, звезды прячутся в дымке. С неба на город кошачьим глазом смотрит луна, выросшая на один день от половины.

Иногда случайный луч света от фар проезжающей машины проносится по потолку и соскальзывает вниз по стене, выхватывая маленькую картинку в рамке, грубый детский рисунок на пожелтевшей, потрескавшейся от старости бумаге: обнаженная девушка рядом с крохотным черным животным. Под ним более твердой, взрослой рукой вычерчены ровные буковки: «Свадьба».

Кроме них, тьму нарушает только единственный конус желтого света от лампы на гибкой ножке, в котором прячется огонек свечи. Старик работает.

Он сидит, подавшись вперед и вперив взгляд в разложенные на столе перед ним инструменты: соломенная подстилка, костяная игла, плоскогубцы, небольшая плошка янтарной жидкости, горящая свеча в латунном подсвечнике и кусок металла. Лицо раскрашено как у дикаря, от глаз и рта расходятся цветные росчерки, жирная черная линия украшает середину лба, где он втер в кожу священный порошок. Старик выглядит как лев, как солнечный луч, как цветок ростом с человека. На шее у него на плетеном кожаном ремешке висит что-то вроде подвески, изогнутый, пожелтевший и твердый предмет — палец; человеческий, женский, указательный; неделю назад он нажимал кнопки лифта в центре города.

Старик зажимает кусок металла плоскогубцами и подносит его к пламени. Его неровное дыхание разносится по комнате, пока он ждет: металл нагревается, темнеет, раскаляется… Когда металл начинает светиться, Старик кладет его на соломенную подстилку перед собой и костяной иглой процарапывает на нем первый символ. Вновь подхватив кусок плоскогубцами, погружает его в плошку с янтарной жидкостью. Она вскипает и шипит; в конусе света вьется зловонный дым. Старик хрипло шепчет нужное слово и улыбается.

Уже понятно, что он проводит церемонию не напрасно. Старик считает про себя и поворачивается к окну, чтобы взглянуть на единственную звезду, что подмигивает в ночном небе. Он наблюдает, как она плывет за окном, в самом центре верхней панели. Потом, пока счет повторяется, звезда меркнет и исчезает в волнах тумана. Старик выпускает воздух и возвращается к работе.

Гость уже находится где-то там, среди холмов Джерси — он это чувствует. Всю неделю он замечает свидетельства его прибытия, ощущает изменения, читает знаки. Теперь он уверен. Гость прибыл.

Старик снова подносит плоскогубцы к кошачьему глазу пламени, оно начинает шипеть, и металл становится закоптелым, чернеет, потом разогревается докрасна. Он кладет его на солому и выцарапывает на нем еще один знак.

Еще один этап. Всегда нужно преодолевать какие-то этапы, соблюдать определенные правила. Забавно, что из всех людей именно он должен играть по правилам. Гостю это тоже должно казаться забавным. Старик не видел гостя уже больше века, но знает, что должно произойти дальше: где-то среди холмов Джерси начался процесс. Теперь он будет развиваться все быстрее, жадный, как пламя.

Пламя распространяется, лижет металл. Старик снова пододвигает его к свече. Знаки, которые он выцарапывает на металле, сложны и крохотны — как гость; они как будто незначительны, их легко упустить из виду.

Но завтра, после того как он заставит женщину провести Гавулу, Белую церемонию, гость сможет перейти к следующему этапу…

Старик кладет металл на подстилку, шепчет еще одно слово и выцарапывает третий, последний символ. Ему трудно сдержать улыбку.

Он знает, чем все закончится, но чувствует радостное возбуждение при мысли о грядущем. Женщина уже сослужила нужную службу, из нее вышла достойная посланница. Но теперь ей пришло время облачиться в белое, выступить вперед и занять должное место.

Металл все еще раскален, все еще светится. От улыбки цветные полосы на щеках у Старика изгибаются. Он берет плоскогубцы и прикасается куском металла к отсеченному пальцу у себя на шее.

Палец дергается, как будто пытается отпрянуть.

Старик подносит кусок металла к глазам и рассматривает его, поворачивая так и эдак. Выцарапанные на его поверхности знаки красновато поблескивают в свете лампы.

Старик шепчет Пятое Имя. Клинок готов.

Девятое июля

Он приехал ровно в семь, как и обещал. До темноты оставалось еще больше часа, но солнце уже спряталось за шеренгой зданий, и проспект скрылся в их тени.

— Подожду вас внизу, — прокричал он в домофон. — Сегодня я приехал на машине.

На машине? Возможно, они поедут куда-то за город? В такую жаркую ночь это было бы особенно приятно. Скрестив пальцы, Кэрол торопливо прошла по коридору к лифту.

В квартире у нее за спиной осталась целая куча работы. Она планировала посвятить весь день проекту Рози и твердо намеревалась сегодня же покончить со всеми задачами, потому что на неделе он принес ей внушительных размеров стопку статей и отчетов с таинственными названиями вроде «Семнадцать лет среди горных даяков Борнео» (Лондон, 1882) и «Праздничные традиции Мальты с перечислением спортивных игр, обычаев, церемоний, предзнаменований и суеверий мальтийцев» (Валлетта, 1894). Среди них была небольшая, безрадостного вида книжечка, изданный Ист-сайдским брошюрным обществом в Бостоне в 1892 году религиозный трактат некоего Кайзе. Но даже с открытыми окнами в квартире стояла такая невыносимая жара, что девушка пролежала в постели до полудня, как одурманенная, и взялась за работу только несколько часов назад. Завтра придется провести много часов за чтением; чтобы наверстать упущенное, понадобится целый день.

Почему-то, несмотря на плату, ее интерес к проекту постепенно угас. Документы оказались не такими интересными, как она надеялась, да и Рози как будто не слишком интересовался ее конспектами. Окидывал их поверхностным взглядом, произносил какую-то бездумную похвалу и выписывал чек, никогда не расспрашивая о прочитанном. Весь проект начинал казаться пустой тратой времени.

Было замечательно выбраться из душной квартиры, мысль уехать из города казалась еще приятнее. Настолько приятной, что Кэрол практически забыла, как плохо чувствовала себя целый день. Но когда она нажала кнопку на стене и стала ждать лифта, слабость в коленях напомнила, что сегодня придется вернуться домой пораньше. С самого утра девушку мучили боли в животе, и теперь ей казалось, что на голове стягивается металлический обруч. У нее скоро должны были начаться месячные: стоя в лифте, она чувствовала знакомую тяжесть и давление в животе, грудях и бедрах. Хорошо, что подаренное Рози платье такое свободное. Вообще-то, оно оказалось немного слишком свободным, явно сшитым на женщину крупнее Кэрол, но тот, кто его перешивал, сделал подол чересчур коротким. «Все равно нужно его надеть, — подумала девушка, — я не могу просто отказаться; в конце концов, это же подарок…»

Спустившись вниз, она не нашла Рози ни в коридоре, ни на ступенях снаружи. Девушка напрасно оглядывалась по сторонам до тех пор, пока на другом конце квартала не прозвучал автомобильный гудок. Кэрол узнала светлый автомобиль и разглядела внутри розовое улыбающееся личико. Рози махал ей рукой.

Когда Кэрол приблизилась, он выскочил наружу, обежал автомобиль и распахнул перед девушкой дверь, как будто старенький «шеви» был каретой с четверкой лошадей, а девушка была принцессой, которую он дожидался всю свою долгую жизнь. Рози выглядел на удивление элегантно в ситцевом костюме в бело-синюю полоску, но Кэрол заметила красный мазок у него под ухом, как будто от губной помады. Нет ли у старого негодника какой-нибудь подружки?

— Вы выглядите абсолютно восхитительно, — сказал он, оглядывая ее с ног до головы. — Платье отлично вам подошло. Был бы я лет на сорок помоложе! — Его глаза блестели. — Рад, что вы надели такие симпатичные белые туфельки, это очень разумное решение. Я знал, что вы — девушка разумная.

«Какая глупость», — подумала Кэрол, но при этих словах ее окатила волна удовольствия. Видение в ресторане — темнота, нож, зловещий взгляд в свете свечи — уже практически забылось.

— Вообще-то, — призналась девушка, — это туфли Рошель. Странно, что она не взяла их с собой. Они мне слегка великоваты. Пришлось насовать в носки салфеток.

— Какая умничка! — старик просиял. — Уверен, что Рошель не обидится. И вы только поглядите на себя, настоящее видение в белом. — С шуточным поклоном Рози взял девушку под руку, чтобы помочь ей сесть в машину, но, когда она уже склонила голову, чтобы забраться внутрь, он внезапно замер.

— Ох, нет, — услышала Кэрол его голос. — Это никуда не годится.

Она выпрямилась и увидела, что старик хмурится. Хотя Рози быстро отвел взгляд, Кэрол заметила, что он смотрит на ее бедра и явно смущен. Она с тревогой оглядела себя, заранее беспокоясь о месячных. Рози откашлялся, подался вперед и сказал почти шепотом:

— Кэрол, мне кажется, под такое тонкое платье следует надевать… скажем так, нательную одежду того же цвета.

Кэрол опустила взгляд и покраснела. Он был прав. Ее розовые трусики явно проглядывали сквозь тонкую ткань платья.

И хотя голос у нее в голове произнес: Ну и что с того? Это эротично! — она тут же принялась извиняться перед стариком, как будто совершила какую-то ужасную оплошность.

— Я сбегаю наверх и переоденусь. Мне нужна всего минута.

Покрасневшая от смущения, Кэрол торопливо вернулась в квартиру. Поднимаясь по ступеням к входной двери дома, она ощущала на себе взгляд старика. Наверху, у себя в спальне девушка сняла розовые трусики и натянула белые. Она чувствовала себя девчонкой, которую родители обругали непонятно за что. «Ну вот, — подумала она, глядя на себя в зеркало, — теперь я и правда видение в белом…» Кэрол бросила еще один взгляд на свое отражение, опасаясь, что треугольничек рыжих волос между ног будет виден через тонкую ткань; но нет, она выглядела белоснежной как статуя.

Когда девушка снова вышла на улицу, Рози по-прежнему стоял рядом с автомобилем. Он был как будто рад ее видеть, и у Кэрол вновь поднялось настроение. Она заверила себя, что старик не хотел ее обидеть или смутить. На самом деле, она сама была виновата. И такой вот заботливый дедок просто не может смотреть на нее с похотью — он всего лишь хотел, чтобы она выглядела лучше всех.

— Прекрасно, — сказал Рози, — так гораздо лучше. Теперь я знаю, что могу появиться со своей девчушкой где угодно! — Он помог Кэрол забраться в машину и начал закрывать дверь. — Опаньки, берегите пальчики. Не хочу, чтобы вы их лишились.

Девушка села и, дожидаясь, пока он сядет в машину, потянула подол платья ниже. Она надеялась, что они больше не будут обсуждать ее одежду, и намеревалась сменить тему. Могу появиться со своей девчушкой где угодно! Возможно, они поедут в какой-нибудь дорогой ресторан. Кэрол была бы рада оказаться сегодня в каком-нибудь высококлассном ресторане с белыми скатертями и темно-красными розами в вазах на каждом столе.

— Вы мне расскажете, куда мы едем, — спросила она, когда он уселся рядом, — или это сюрприз?

Рози повернул ключ в замке зажигания и завел двигатель.

— Вообще-то, — сказал он с небольшой улыбочкой, — в честь двух недель с нашего знакомства я задумал кое-что особенное.

— Вот как?

— Да. — Выезжая на улицу, он наблюдал за ней краем глаза. — Сегодня я отвезу вас на Кони-Айленд.

* * *

Разумеется, он шутил — по крайней мере, отчасти. Заметив разочарование на ее лице, — она не смогла его скрыть, — Рози рассмеялся и пояснил, что на самом деле они поедут в очаровательный итальянский ресторанчик в Бруклине, где он уже заказал столик.

Но потом, после спагетти, салата, тирамису и почти половины бутылки того же безымянного вина, которое он добыл из холодильника на заднем сидении и принес с собой в ресторан, Рози повернулся к Кэрол и заявил:

— А теперь пришло время сдержать обещание. Следующая остановка — Кони-Айленд!

После такого замечательного ужина предложение звучало заманчиво. Кэрол слышала название «Кони-Айленд» с раннего детства, но никогда там не бывала.

— А это не… ну, не опасно? — спросила она, когда они уже шли по тротуару к машине. Бруклин не был похож на ее квартал. Теперь, с наступлением ночи до нее доносилось самое настоящее пение сверчков, а город как будто оказался где-то далеко. Это заставило вспомнить о Джереми.

— Опасно? — переспросил он. — Из-за множества черных и пуэрториканцев?

— Ну… да, вроде того.

Рози успокаивающе улыбнулся.

— Вам не о чем беспокоиться. Там много людей, самых разных, но все они просто хотят хорошо провести время. Кроме того, как я уже сказал, этот вечер особенный. Я бы никогда не стал подвергать опасности свою девчушку! — Он улыбнулся еще шире. — Или себя! Сказать по секрету, я собираюсь жить вечно!

Рози включил фары и повернул руль, и они поехали по темным улицам. Рози настоял, чтобы Кэрол застегнула поясной и плечевой ремни, и застегнул свои. Как все старые люди, он вел неуклюже и нерешительно и ехал, как правило, слишком медленно. Старик был такого маленького роста, что ему приходилось вытягивать шею, чтобы посмотреть на дорогу. На каждом перекрестке он оглядывался по сторонам и вел с такой осторожностью, будто не знал дороги.

— Вы ищете знаки? — спросила Кэрол.

— Что? Знаки? — он бросил на нее беспокойный взгляд.

— На Кони-Айленд.

— А! — он рассмеялся. — Нет-нет. Просто хочу добраться до места в целости и сохранности. Осторожность никогда не бывает лишней, я так считаю. — Он похлопал по приборной панели. — Я так до конца и не освоился с этими механизмами.

Кэрол вскоре поняла, что была неправа: даже в темноте Рози безошибочно находил дорогу среди глухих улочек Бруклина. Один раз она даже заметила, как он посмотрел вверх через лобовое стекло, как будто ориентировался по звездам. Через несколько минут они уже ехали по Прибрежному бульвару; справа раскинулось водное пространство, в котором отражались огоньки танкеров, через открытое окно в салон автомобиля дул теплый ветер. Едущие быстрее автомобили проносились мимо. Позади них на другой стороне Гудзона Кэрол увидела Статен-Айленд и сияющую фигуру статуи Свободы; впереди паутиной канатов и огоньков протянулся мост Веррацано. Бульвар проходил под ближайшей аркой, и когда маленький автомобильчик нырнул в эти громадные врата, девушке показалось, что мост навис над ними, как волна. Они будто перенеслись в другую страну или — как в определенные ночи — в новый год, и изменение прокатилось через каждую клетку в теле; теперь Кэрол чувствовала прилив новых сил, будто дышала более чистым воздухом — будто заботы, одиночество и бедность остались в том, старом мире.

Впереди над заливом Грейвсенд блестели огни парка развлечений. Над остальными аттракционами возвышалась громадная, похожая на дерево конструкция.

— Парашютная вышка, — пояснил Рози. — Думаю, мы ее пропустим. Нам столько нужно сделать.

Кэрол смотрела на огни, наслаждаясь предвкушением, когда машина миновала группу темных фигур на клочке травы справа от дороги. Ночные бегуны? Удирающие преступники? Сказать наверняка было невозможно, но отчего-то картина — колышущиеся звериные силуэты… — ее обеспокоила.

Через несколько секунд она почувствовала, как автомобиль слегка подскочил — точно на небольшой кочке. Натянув паутину ремней безопасности, девушка оглянулась назад и разглядела на дороге позади них трупик небольшого животного. Рози как будто ничего не заметил. Кэрол заверила себя, что они никого не убили, что животное погибло давным-давно. Но настроение все равно изменилось.

После того, как Рози загнал машину на платную парковку на проспекте Нептуна напротив пляжа, и они выбрались наружу, девушку охватило еще большее беспокойство: за грохотом веселой музыки она расслышала далекие раскаты грома.

— Наверное, нам лучше оставаться рядом с машиной, — предположила она, неуверенно глядя на небо.

Пока оно казалось ясным, и половинка луны выглядела почти неестественно яркой — Кэрол никогда не видела ничего подобного в мутном небе над Манхэттеном.

Она заметила, что Рози качает головой и улыбается, даже не глядя вверх.

— Не беспокойтесь, — сказал Рози, — я слышал прогноз. Дождь начнется еще не скоро. У нас хватит времени на одно-два приключения, это я могу обещать наверняка. — Он задумался на секунду. — Вообще-то, у нас хватит времени на целых три замечательных приключения: прокатиться на колесе обозрения, сходить на пляж и… — Он склонил голову на сторону. — И сюрприз.

Перед ними раскинулись темные мостки, отделяющие пляж от парка развлечений. Вдалеке возвышалось цветастое колесо обозрения, похожее на украшенную драгоценными камнями гигантскую детскую вертушку. Когда они подошли ближе, толпа стала плотнее: по большей части молодые люди с коричневой, черной и белой кожей — некоторые с бородами и в ермолках, парочки, группки мальчишек и невероятное для субботней ночи количество семей с детьми в колясках или тележках. Воздух дрожал от какофонии музыки и голосов: в автодроме рядом с ресторанчиком быстрого питания грохотало диско, у круглосуточного ларька с мексиканской едой играла сальса, в карманных радиоприемниках дребезжали рок-баллады, на карусели неподалеку хрипела каллиопа, над головами, на украшенных громадной светящейся надписью «ЦИКЛОН» американских горках тарахтели вагонетки и визжали люди, продавцы рекламировали пиццу, итальянские колбаски, устрицы на раковинах, соленую тянучку, сахарную вату и кукурузные початки в сливочном масле. Молодые люди в ярких палатках зазывали испытать свою ловкость и удачливость, как будто вокруг раскинулся какой-то электрифицированный арабский базар. До Кэрол то и дело доносились взвизги сирены, маниакальный смех из репродуктора перед комнатой смеха, крики диких животных из «сафари-парка», жужжание, грохот и треск сотни аттракционов. Повсюду сияли огни, все безостановочно двигалось — как будто девушка оказалась в новом мире вечного движения и странных, громадных механических чудовищ, которые крутились и вертелись, как какая-то обезумевшая фабрика.

Территория аттракционов для маленьких напомнила ей детский отдел в библиотеке Линдауэра: родители с обожанием глядели на детишек, нарезающих бесконечные круги в миниатюрных пожарных грузовичках, гоночных болидах, «багги», вертолетиках, тележках и старинных автомобилях, медленно вращающихся в мелководном круглом бассейне лодочках, звездных корабликах — уменьшенных копиях возвышающейся над тротуаром громадной серебряной «Лунной ракеты», уменьшенных американских горках (Кэрол подумала, что согласилась бы прокатиться разве что на таких), детском поезде в виде гусеницы с выпученными глазами и широкой усмешкой и на замученного вида карусели с зеркальными панелями, облупившейся краской и одуревшими лошадками.

— У меня кружится голова, — сказала Кэрол, — я как будто оказалась во сне.

Когда они очутились в толпе, девушка невольно прижалась поближе к Рози. Она чувствовала себя особенно уязвимой в белом платье, которое разительно отличалось от нарядов людей вокруг нее. Кроме того, кто-нибудь мог испачкать его мороженым, горчицей или оранжадом. Еда и напитки были на каждом шагу, каждый посетитель парка нес что-то в руках, в воздухе витали запахи жареного, специй и сахарной ваты. Кэрол снова подумала о приближающихся месячных и испугалась, что у нее снова разболится голова. От выпитого за обедом вина уже начинало клонить в сон.

— Пойдем сначала на колесо, — решил Рози, поворачиваясь к девушке и повышая голос, чтобы она расслышала его за шумом. — Может, вам так удастся лучше сориентироваться.

Старик кивнул на невероятных размеров механизм перед ними — сто пятьдесят футов стали и лампочек под названием «Чудесное колесо». Сиденья были заключены в металлические обтянутые сеткой клетки. Из кабин на внешнем кольце открывался лучший вид, а те, что находились во внутреннем, ездили туда-сюда по коротким рельсам.

Пока Кэрол оглядывалась, Рози пропал, но она тут же разглядела знакомую крошечную фигурку возле кассы. Старик возвратился к ней с двумя желтыми билетами.

— Пойдемте, — сказал он, — сядем во внешнюю кабину. Вы же не боитесь, правда?

Кэрол поколебалась.

— Раньше, на деревенских ярмарках, я каталась на колесе обозрения… но никогда — на чем-то настолько большом.

Рози усмехнулся.

— Не беспокойтесь, — сказал он, подталкивая ее к поджидавшей кабине, — это не опаснее, чем пользоваться лифтом.

Кабина оказалась просторной. Внутри на двух небольших лавках сидело уже с полдюжины людей. Кэрол и Рози заняли места на третьей. Прежде чем сесть, девушка проверила, что сиденье чистое. Служитель закрыл за ними дверь, заперев пассажиров в проволочной клетке.

Колесо внезапно завибрировало и пришло в движение. Кабина вздрогнула и поднялась в воздух. Парочка на лавке позади них начала беспокойно переговариваться на испанском. На дальнем сидении испуганный ребенок спросил у родителей: «А когда оно остановится?»

Кабина действительно остановилась на полпути до верха. Внизу на аттракцион садились новые пассажиры. Снаружи рядом с кабиной горел ряд голых лампочек, и еще тысячи, окружающие все колесо, освещали громадные железные шестерни, облупленную бирюзовую краску и ржавую сетку, растянутую как паутина между металлическими ребрами кабины, как будто предупреждая, что, если приглядеться, материальный мир окажется всего лишь иллюзией с множеством зияющих дыр.

Кэрол повернулась и посмотрела назад, на причудливо освещенный фасад дома ужасов, с крыши которого пялилось на прохожих странное ухмыляющееся чудище, а стены были усыпаны плакатами: «Полюбуйтесь на кричащую отсеченную голову Дракулы!»; «Послушайте, что говорит из могилы Франкенштейн!»; «Посмотрите на Человека-невидимку!». Кэрол улыбнулась и хотела обратить внимание Рози на последний плакат, но тут кабина снова вздрогнула и начала подниматься. Пропали внизу вывески и плакаты, призывающие посмотреть на «женщину — летучую мышь», «женщину-кошку», «Визгливую Нелл» и «Гробовую Нанни», «Костяного Сэма» и «Скалли — Призрачную голову», и под аккомпанемент восхищенных вздохов и восклицаний с других сидений они оказались в воздухе; кабина покачиваясь приближалась к вершине.

Колесо снова замерло, внизу в кабины забрались новые пассажиры, но теперь у девушки под ногами развернулся уже весь парк: в океане огней, как детские игрушки под рождественской елкой, ездили по миниатюрным рельсам крошечные вагончики, пляжными зонтиками крутились карусели. Сзади с американских горок доносились испуганные и восторженные вопли. На другой стороне Прибойного проспекта, перед рядом жилых высоток бежал по эстакаде поезд метро, но отсюда он тоже казался всего лишь еще одним аттракционом, как будто весь город на запад от них стал одним большим парком развлечений.

— Как красиво! — ахнула Кэрол.

Рози поднял голову и рассеянно оглядел округу, потом посмотрел на часы.

— Да, — ответил он, — я знал, что вам понравится. — Он поудобнее устроился на сидении и принялся что-то тихо напевать себе под нос, глядя не на мир внизу, а в небо.

Вдалеке справа девушка разглядела силуэт моста Веррацано. Чуть поближе слева раскинулся тротуар и темный песок, а за ними — чернота океана, в которой отражались цепочки огоньков грузовых кораблей, дремлющих во многих милях от берега. Снизу до нее долетала мешанина звуков: музыка и голоса, скрежет механизмов и грохот прибоя — как будто накатывала волна всех воспоминаний на свете.

Кабина еще раз дернулась и начала опускаться, громадное колесо пропало из виду, и девушке показалось, что они без всякой поддержки спускаются в океан звуков и света и темные стены подымаются им навстречу, чтобы заслонить вид.

Кабина начала второй круг. Внизу снова появились тротуары, пляж и океан, и Кэрол стало интересно, что лежит за горизонтом. Неожиданно она почувствовала, как что-то щекочет ее руку, опустила глаза и увидела божью коровку с шестью точками, которая деловито переползала через ее большой палец. Насекомое было похоже на новенькую пластиковую игрушку из парка, который виднелся внизу.

— Привет, — обратилась к нему Кэрол. — Хочешь прокатиться вместе с нами? — Она показала руку Рози. Тот криво улыбнулся.

— После этого, — сказал он, — мы прогуляемся вдоль пляжа. Как вам такая мысль?

— Отлично, — откликнулась Кэрол, оглядываясь на пляж.

По мере вращения колеса к ним с клацаньем начала приближаться кабина из внутреннего кольца. Кэрол негромко испуганно вскрикнула, но почувствовала себя глупо, когда вторая кабина, которая, казалось, вот-вот должна была с ними столкнуться, под возгласы изнутри откатилась обратно. Рози улыбнулся. Кэрол опустила взгляд и обнаружила, что божья коровка пропала. Наверное, испугалась.

На следующем подъеме Кэрол снова охватило возбуждение, когда кабина оказалась на самом верху, и под ней раскинулся знакомый пейзаж, и неизбежное разочарование — когда они двинулись обратно к земле. Вид был ей особенно дорог именно из-за этого краткого взгляда с движущейся платформы. Иногда ее собственная жизнь казалась такой же мимолетной.

— Интересно, мы поднимемся еще один раз? — спросила она.

— Хм-м-м? Ах, нет, кажется, этот последний, — сказал Рози. Его как будто занимало что-то другое; он завороженно смотрел на лампочку, которая горела совсем рядом с окном кабины. Девушка выглянула наружу и успела заметить горящую на раскаленном стекле крошечную красную точку с черными лапками, но в следующую секунду кабина с металлическим скрежетом коснулась земли, служитель распахнул дверь и пригласил пассажиров выйти наружу. Следом за Рози Кэрол пошла к выходу; она чувствовала смутное беспокойство, которое не могла выразить. У нее снова начинала болеть голова.

— Пойдемте, — говорил между тем Рози. — Давайте посмотрим, как вода выглядит вблизи.

По ближайшему пешеходному переходу они попали на мостки, проходящие мимо ларьков с едой, тату-салонов и палаток гадалок. Где-то в пространстве у них под ногами играла музыка, соул и сальса. До девушки смутно доносились голоса. Впереди еще один переход вел на песок, за которым виднелась подвижная черная линия прибоя.

В лунном свете пляж казался загадочным, тут и там виднелись какие-то неопределенные фигуры — это могли быть спящие люди, груды мусора или трупы. Следом за Рози Кэрол вышла на песок и почувствовала, как он подается у нее под ногами; идти стало труднее. Она сняла туфли, взяла их в руку и пошла дальше босиком. Песок приятно холодил ступни.

Рози обернулся и посмотрел на нее.

— Осторожнее, — сказал он с легким неодобрением, — тут повсюду битое стекло.

Позади них в темноте под мостками Кэрол рассмотрела силуэты подростков; они курили, слушали радио и обнимались, лежа на песке.

Она отвернулась. Музыка становилась все тише, по мере того как они подходили ближе к воде. Справа чернокожая парочка целовалась прямо посреди пустого пляжа, как одинокое дерево посреди сухой равнины. За ними сияли огни уходящего в воду металлического пирса, а еще дальше — много-много дальше — огни кораблей. По обеим сторонам от нее глубоко в воду уходили насыпи из громадных булыжников.

Когда они с Рози оказались у края воды, звуки радио, музыку у каруселей и палаток заглушил ровный рокот прибоя.

— Идите за мной, — приказал Рози с некоторой настойчивостью. — Давайте уберемся подальше от остальных. — Он пошел вдоль воды прочь от света. Волны рядом с ними звучали как будто более сердито, хотя в темноте трудно было оценить их высоту. Кэрол снова услышала далекий раскат грома и задумалась, как скоро начнется дождь.

Без единого слова они шли вдоль воды пока наконец не достигли участка пляжа, где мусор лежал не так обильно. Кэрол не заметила ни одного человека; разве что кто-то занимался любовью на песке в тени мостков. На песке были только чайки, торчащие тут и там как призрачные белые статуи. Птицы не издавали ни звука и не взлетали, когда двое людей проходили мимо. Только поворачивали головы и наблюдали за ними, как будто чего-то ждали.

Внезапно Рози остановился и посмотрел на воду.

— Думаю, мы зашли достаточно далеко, — сказал он. — Пойдемте обратно. — Старик прошел еще немного и снова остановился. — Ну-ка, подойдите сюда, я покажу вам один фокус. — Он указал себе под ноги, в точку, откуда только что отступил океан. Рядом из воды выглядывала изогнутая линия пустых раковин, как вереница наполовину засыпанных песком пепельниц; они отчего-то напомнили Кэрол о мертвом животном на дороге.

— Если вы встанете вот тут, рядом со мной, — сказал он, — и крепко-крепко будете держать меня за руку, то гарантирую, что вы не промокнете.

Кэрол встала рядом с ним.

— Вам тоже стоит снять ботинки, — ответила она. — Следующая волна намочит вас по самые лодыжки.

Но старик приложил палец к губам и прошептал:

— Тс-с-с, надо просто знать хитрость. Просто закройте глаза и не двигайтесь. — Девушка подчинилась и услышала шорох приближающейся волны.

Она крепко зажмурила глаза, ожидая холодного прикосновения воды, но вместо этого Рози обхватил ее руками, и вдоль берега внезапно раздались пронзительные вопли чаек. Кэрол так удивилась, что открыла глаза. Рози яростно глядел вверх, на луну, а волна разделилась прямо перед ними и пронеслась по обеим сторонам, даже не коснувшись ног.

Она снова закрыла глаза и почувствовала, как старик ослабил хватку.

— Простите, если я вас напугал, — сказал он кротко и тихо, почти задушевно. — Вы уже можете открыть глаза.

Девушка опустила глаза.

— Рози, это поразительно! — воскликнула она. — Как вы это сделали?

Он уже брел прочь.

— Нужно просто найти правильное место, — сказал он через плечо. — Это такая игра, которую знают только старики. Ничего особенного.

Он начал насвистывать. Над ним в черноте над пляжем плавала половинка луны; в ее форме было что-то неестественное. Кэрол тащилась по песку следом за Рози; ноги были сухими, будто она не выходила из дома.

* * *

Музыка и крики вновь становились громче. Водные горки! Метательные обручи! — кричали афиши. Кэрол и Рози прошли мимо череды игровых автоматов под мостовой, не обращая внимания на заманчивые увещевания продавцов, миновали облупленный музей восковых фигур, но не стали заходить внутрь.

Рози как будто куда-то торопился; даже взял Кэрол за руку, когда они покинули пляж, пробормотав о том, что «скоро дождь, успеем еще на один», — и в итоге застыдил ее настолько, что девушка согласилась прокатиться на том единственном аттракционе, который дала себе слово не посещать. Они направились прямиком к «Циклону».

Рядом с ним возвышались ворота в «Адскую бездну» с громадным красным Сатаной, непристойно упершим вилы себе в промежность. Над воротами красовалась надпись: «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Сатана как будто ухмыльнулся, когда они прошли мимо.

— Кажется, он хочет, чтобы мы пошли домой, — заметила Кэрол, чувствуя, как у нее сжимается грудь от беспокойства.

— Что? Кто? — Рози снова казался рассеянным; он смотрел вверх, на звезды.

— Сатана, — сказала Кэрол. — Кажется, он знает, куда мы идем.

Рози коротко рассмеялся.

— Сатана? А это кто еще такой? — Старик крепче схватил ее за руку и потащил к кассе. — Скорее, — поторопил он, — очередь двигается. Думаю, мы успеем на этот поезд.

Открытые красные вагончики быстро заполнялись. Кэрол хотела сесть куда-нибудь в центре, но Рози потащил ее в самый хвост.

— Тут лучше, — заверил он. — В первый раз тут вам будет не так страшно. Можете мне поверить, — он снова крепче сжал ее руку.

— Хорошо, — согласилась Кэрол и сглотнула. Она почувствовала, как ее шеи коснулся холодный ветерок с моря, и, сев рядом со стариком, достала из сумочки легкий голубой платок и повязала его вокруг шеи. Во время поездки станет еще холоднее. Рози снова смотрел вверх, но потом повернулся к ней и нахмурился.

— Что такое? — спросила Кэрол.

— Этот платок, — сказал Рози. Он уже протянул к нему руку. — Он слишком симпатичный. Мне кажется, вам нужно его снять. Его может унести ветром, а потом я же буду виноват! Вот. — Он развязал платок у нее на шее и вытащил из нагрудного кармана другой, чистый и белый. — Уберите свой и наденьте этот. А если он и потеряется — невелика беда. Скорее, Кэрол, мы скоро поедем.

Девушка завязала платок под подбородком и устроилась рядом со стариком. Сердце билось так сильно, что она почти слышала его за грохотом вагонов и воплями пассажиров. Хотя, возможно, это был гром? Наконец вдоль ряда прошел плотно сбитый служитель и пристегнул их кожаными ремнями к сиденьям.

— Да не бойтесь вы так, — услышала девушка негромкий голос. Рози смотрел на нее с веселой улыбкой. — Просто повторяйте ту песню ангелов, которой я вас научил, и сразу почувствуете себя лучше. Ну, давайте, вы же помните. Пойте со мной, — начал он напевать неопределенный мотивчик, который они повторяли прошлым вечером у нее в спальне. — Ге'ел, гавула, на фатини…

Девушка знала эти слова старого языка, но их смысл давно вылетел из головы, а губы отказывались принимать нужную форму.

— Вы даже не пытаетесь, — сказал Рози. — Поверьте мне, Кэрол, это лучший способ успокоиться. Давайте попробуем снова. Рийя мигд лет… рийя могу…

Он пропел слова, и Кэрол повторила за ним. Под хор восторженных воплей пассажиров с передних сидений вагонетка с металлическим скрежетом сдвинулась с места.

— Пойте, — приказал Рози. — Не думайте о том, где мы находимся. Пойте!

Кэрол закрыла глаза и пропела слова:

— Мигге'елгаетин на могу'вула…

Как и обещал Рози, они немного помогли — хотя она даже не знала, что поет. Но, может, потому они и сработали? Девушка попыталась не думать о дрожании вагона, о крутой горке и том, как ее вжало в сиденье, когда они начали первый подъем, вцепилась в руку Рози, закрыла глаза и стала напевать про себя.

Она открыла глаза, когда поезд замедлился — и невольно вскрикнула, потому что вагоны впереди как будто проваливались в пропасть. А потом и они уже неслись вниз, быстрее, чем могли бы падать, быстрее, чем она могла себе вообразить; ее оглушили звенящие отовсюду крики, и Кэрол снова зажмурилась, почувствовала, как Рози снова взял ее за руку, и стала раз за разом повторять песню как молитву.

С закрытыми глазами было как будто не так страшно. Девушка сумела открыть их перед последним отрезком пути, когда ей показалось, что на лицо ей упали капли дождя. Они как раз достигли вершины последнего, самого высокого подъема; вагон карабкался все медленнее и медленнее, потом почти остановился и как будто замер между двумя мирами, в равной степени способный соскользнуть и вперед, и назад. И как раз в ту секунду, когда они балансировали на краю и внизу раскинулся весь парк, — колесо обозрения, пляж, темный океан, — Кэрол показалось, что на рельсах впереди она видит туман. На секунду она задумалась, не дым ли это от горящей лампочки или какая-то игра лунного света, — но тут они уже полетели вниз, люди впереди закричали, и девушка изо всех сил вцепилась в руку Рози; они летели вниз с такой скоростью, что, казалось, ремни вот-вот порвутся, и ее выбросит наружу, в темноту.

— Пойте, Кэрол! — приказал старик, и она запела, они вместе запели, перекрикивая рев и крики. И внезапно как во сне перед ними возникла громадная белая птица и ангелом повисла в воздухе, и Рози протянул руку вверх — чтобы защитить ее, догадалась Кэрол, — и ударил это явление; на свету блеснул зажатый в его кулаке предмет. Его рука двигалась слишком быстро, чтобы девушка могла что-то разглядеть, но старик, должно быть, сломал птице шею, потому что в следующую секунду та рухнула на них, а потом упала назад, за вагон, оставив кровавое пятно на груди белоснежного платья.

Потом, когда они уже шли к парковке, а Рози утешал Кэрол и безрезультатно пытался оттереть платье, девушка ощутила, как у нее между ног, будто от сострадания, течет струйка крови. К тому времени как они добрались до машины, небеса разверзлись и начался дождь.

* * *

Дождливыми вечерами, после того как Берт Стиглер запирал кооперативный магазин и закладывал засовом громадные ворота амбара, где хранились зерно и корм, после того как его жена Амелия закрывала бухгалтерские книги, аккуратно записав проданный за день пастернак, соевые бобы и горох, они торопливо переходили дорогу к своему дому рядом со школьным двором, ужинали вместе со старшей дочерью и ее семьей, а потом надевали старые дождевики и вновь уходили на улицу. Они проходили длинной дорогой вокруг площади, избегая грязи возле школы, и шли мимо кладбища к дому Иакова и Элси ван Миер.

В теплую погоду на пороге у ван Миеров обычно уже сидело несколько старожилов, попивая мятный чай со льдом из холодильника в кооперативном магазине. Мужчины курили трубки, женщины вязали. Они сидели, глядя на струи дождя, и говорили об урожае и Писании. Когда по дороге мимо двора приезжал автомобиль, — что случалось крайне редко, — они гадали, кто это и куда направляется. Когда заканчивался чай со льдом, женщины начинали зевать, а мужчины докуривали последнюю трубку, они потягивались, медленно поднимались на ноги, прощались и направлялись домой.

Они не всегда разговаривали, а порой просто сидели в тишине и прислушивались к ночным звукам. Им не нужны были развлечения. Они были вполне довольны жизнью.

По крайней мере, большинство. Адам Вердок, который только что пришел с молочной фермы на другой стороне дороги, припомнил живущего в Лебаноне родственника. Тот послушал жену — не из их секты — и провел в дом электричество.

— А после этого остановиться было трудно. Сначала он купил ей электрический утюг с паром. Потом — какую-то штуковину с синими огнями, которая убивает насекомых. Наконец, взял и купил себе телевизор, точно как молодой Иона Флиндерс.

Собравшиеся повздыхали и горестно покачали головами. Они знали, что будет дальше; практически все уже слышали рассказ раньше.

— Ну так вот, поставил он эту штуковину в гостиной, где ее можно было посмотреть в любой момент, и сначала думал, что это что-то эдакое, особенное. Но потом к этому телевизору пристрастились его детишки, и, как я слышал, он их здорово испортил. Они стали пропускать обеды и забросили работу по дому, лишь бы пробраться в гостиную и посмотреть, что там показывают, стали просить всю ту ерунду, что видели на экране, а старшего сына вышвырнули из школы из-за того, как он вел себя с девушками. Наконец, терпение у бедняги лопнуло, взял он этот треклятый аппарат и закопал его за свинарником. Теперь каждый вечер по два часа сидит и смотрит на то место, где он стоял, — для покаяния. Говорит, это напоминает ему о совершенном грехе.

Новые покачивания головами и звуки одобрения; всем было налито еще по чашке чая. Вафуил Райд поднялся и шумно прошел в туалет. Иаков ван Миер продолжал качаться на любимом кресле. Адам Вердок еще раз набил трубку.

Наконец ван Миер откашлялся.

— Не удивлюсь, если твой племянник тоже решит купить эту штуковину, чтобы угодить жене.

Вердок помолчал, задумчиво попыхивая трубкой.

— Нет, — сказал он наконец, — ей хочется не этого. Ей хочется общения. Она, знаешь ли, из большой семьи, из одной из этих новых общин в Сидоне, привыкла, что вокруг всегда много народу. Думаю, она будет довольна, только когда у нее народятся детишки, но уж это решать не ей, а Сарру. А он пока не готов растить детей. Ему бы с кукурузой управиться. — Он помедлил. — Так ведь, Лиза?

Его жена не подняла голову от вязания. Она тоже была из Поротов, а потому говорила куда снисходительнее.

— Мне кажется, Сарр делает все, что может, — сказала она. — И, я так думаю, что и с женой он по-хорошему обходится. Ведь согласился же он пустить жильца.

— Да, видал я этого парня в магазине, — сказал ее муж. — Помнишь, Берт, прошлым воскресеньем? Толстый такой, мягкотелый. Но на вид как будто дружелюбный. Поспорил немного с Нафаном.

Стиглер кивнул.

— Мне тоже так показалось. Но Сарр хорошо о нем отзывается. Брат Нафан, понятно, не особенно жалует тех, кто не зарабатывает на жизнь честным трудом, — он помедлил. — От Нафана ничего другого ожидать не приходится.

— Ну зачем же говорить так не по-христиански, — укорила Амелия. — Не забывайте, завтра утром мы все будем гостями в доме у брата Нафана.

Все вокруг закивали. На этой неделе служба должна была состояться в доме Лундтов. В следующее воскресенье все соберутся у Хама Стадемайра, а потом придет очередь Поротов.

Элси ван Миер подняла голову.

— Как думаете, Лотти Стуртевант будет на службе? Ей же вот-вот рожать.

— У нее еще есть несколько недель, — сказала Амелия. — Но это правда, она уж очень раздулась. Никогда не видала ничего подобного. Точно сын родится, и большой.

— Она не разродится до конца месяца, — сказала Лиза Вердок. — А может, дотянет до августа.

Ван Миер перестал раскачиваться.

— Будем надеяться, — сказал он. — Будем надеяться, что это случится только после Ламмаса.

— Аминь, — сказали остальные и кивнули.

— Аминь, — сказал Вафуил Райд, который только что вернулся с крыльца. Он прошаркал к старой плетеной кушетке и тяжело уселся рядом с женой.

Ван Миер снова начал раскачиваться. Его жена прогнала жука с кувшина с холодным чаем. Лиза задумчиво посмотрела на струи дождя, сбегающие с навеса крыльца. Вдалеке раздался раскат грома.

— Эк полил, — сказала она. — Странно, что никто его не предсказал. День-то самый для дождя подходящий. — Она на секунду умолкла, потом заметила: — Но начался он как раз кстати. Кукурузе его не хватало.

Остальные повернулись и посмотрели в ночь. Снаружи вновь донесся раскат грома. Все слышали, как за домом и чередой деревьев дождь стучит по рядам надгробий на кладбище.

— Аминь, — повторил Райд.

Десятое июля

Сарр и Дебора собирались провести весь день на службе и отправились в Гилеад за много часов до того, как проснулся Фрайерс. Он остался на ферме наедине с животными: семью кошками, четырьмя курицами и петухом, поющими среди листвы невидимыми птицами и насекомыми, которые назойливо кружили в горячем воздухе. Солнце скрывалось за низкими серыми облаками; земля была все еще мокрой после вчерашнего дождя, от нее пахло болотом. В такие дни почва будто сама плодила насекомых, как лошадиный труп, в котором, как считалось раньше, они самозарождаются.

Из окна Фрайерс видел, как Бвада и Ревекка гоняют что-то возле амбара. Серая кошка, несмотря на свой возраст, явно была успешнее. Потом они переключились на кузнечиков, которые в обилии водились в кукурузе.

Пропустив упражнения, Фрайерс пошел на кухню и приготовил себе завтрак; с мрачным видом полистал один из религиозных журналов Поротов, потом вернулся к себе и всерьез взялся за чтение. Он вернулся к «Дракуле», которого начал прошлым вечером, но сумел сделать лишь несколько бестолковых заметок.

* * *

Попытался заняться Стокером, но эта викторианская сентиментальность снова начала меня раздражать. Книга начинается на замечательной пугающей ноте, — Харкер оказывается в ловушке в карпатском замке и вот-вот станет добычей его ужасающего хозяина, — но потом Стокер перемещает место действия в Англию, делает основным действующим персонажем женщину и просто неспособен удерживать напряжение на прежнем уровне.

В конце концов, чем так плохо стать вампиром, если можно жить вечно? Я бы не отказался, чтобы кто-нибудь из них меня укусил. Уверен, что со временем привыкну к вкусу крови.

Кроме того, сюжет был испорчен тем, что я представлял Кэрол вместо каждого женского персонажа и страдал от того, как ужасно мне ее хочется. Дорогая Кэрол, погода отвратительная, жаль, что ты уехала…

* * *

Без Поротов Фрайерсу стало одиноко и скучно. Он сидел, разглядывая паутину в углу под потолком, пятна плесени на стенах и поникшие в вазе умирающие розы. Было трудно сосредоточиться. Хотя у него было несколько полок книг для развлечения, Фрайерсу не сиделось на месте, и он жалел, что у него нет машины. Мог бы прокатиться, наведаться к друзьям в Принстоне, может быть, даже вернуться в город. Но при нынешнем положении дел можно было только пойти прогуляться.

Фрайерс срезал два побега блоховника в саду Деборы — она показала, где он растет, — и засунул их за дужки очков. Веточки щекотались не меньше комаров, которых призваны были отгонять, и, хотя его никто не видел, Фрайерс осознавал, как глупо, должно быть, выглядит. Дойдя до ручья, он выкинул блоховник в воду.

Фрайерс пошел вдоль извивающегося русла обратно в лес. И хотя он видел тропинку лишь один раз в жизни, путь уже казался знакомым. Он вновь пробрался под аркой из ветвей и трав и поморщился, готовясь спуститься в воду. К его удивлению, на этот раз вода показалась не такой холодной. Тут и там на поверхности плавали обрывки зеленоватых водорослей.

Тем не менее, пруд оказался таким же прозрачным, как раньше. На мокром песке появились новые следы животных. Окруженный дубами водоем выглядел необычайно красивым, но на этот раз даже здесь Фрайерсу стало скучно. Он снова пробрел в середину пруда и сквозь ветви деревьев посмотрел на небо. В центре его поля зрения, прямо над головой летела на запад стая чаек, раскинувших большие крылья. Он почти слышал их крики.

Чайки пролетели мимо. Фрайерсу снова стало одиноко. Он припомнил восторг, который охватил его в ту ночь на крыше амбара, и на пробу попытался воспроизвести несколько движений и выражений лица… Но память подвела, и в следующую секунду несмелые движения показались ему неуклюжими и лишенными силы. Теперь, стоя по щиколотку в воде, он чувствовал себя идиотом.

Хуже того, выбравшись из пруда, он обнаружил, что на правой ноге, прямо над кедом опухолью повисла раздутая красно-коричневая пиявка. Совсем небольшая, ничего похожего на «гроздь черного винограда», которую какой-то герой Фолкнера нашел висящей у себя в промежности. Фрайерс сумел соскрести пиявку камнем, но на ноге остался маленький круглый укус, из которого сочилась кровь, и Джереми внезапно охватило ощущение физической беспомощности. Лес снова стал враждебным, как он был уверен, уже навсегда. Что-то подошло к концу.

С беспокойным чувством Фрайерс пошел вдоль ручья обратно к ферме. Оказавшись на краю леса, снова услышал над головой далекие крики и разглядел в небе еще одну вереницу чаек. Откуда здесь могут быть чайки? Ведь мы так далеко от моря.

Опустив голову, Фрайерс краем глаза заметил знакомый серый силуэт. Старшая кошка, Бвада — но такой он ее никогда раньше не видел. Она прижалась к земле среди камней и сорняков на другом берегу и застыла неподвижно, как чучело в музейной диораме, пойманное как раз перед прыжком. Глаза у Бвады были широко распахнуты, будто от изумления, и она смотрела прямо перед собой, но ничего не видела. Внезапно кошка содрогнулась всем телом, будто икнула, и Фрайерс заметил в уголках ее рта розовую пену. Он неожиданно осознал, что животное ранено.

На ум пришли разговоры Деборы о бешенстве, но он тут же выкинул их из головы. Бешенство не проявляется так быстро. Всего час назад он видел, как две кошки бегают среди травы. Скорее всего, Бвада просто съела что-то неподходящее.

Несколько секунд Фрайерс стоял и наблюдал за ней, не зная, что делать. Он не был даже уверен, что ему надо что-то делать. Вокруг в неподвижном воздухе вились насекомые, с кукурузного поля у него за спиной доносилось пронзительное карканье ворон.

— Киса, ты в порядке? — сказал наконец Фрайерс, как будто от его слов ей может стать легче. — Все нормально?

Кошка продолжала смотреть прямо перед собой неподвижными глазами. Фрайерс с изумлением заметил, что когти у нее выпущены. Бвада цеплялась за камень так, будто он мог в любой момент подняться и стряхнуть ее с себя. Внезапно она снова как бы икнула, и все ее тело затряслось.

Фрайерс по-настоящему недолюбливал только Бваду, она одна постоянно на него шипела, но, пока не было Поротов, он чувствовал себя ответственным за нее. Нахмурившись, он подошел к краю воды, отыскал плоский камень в середине ручья, двумя большими шагами оказался на другом берегу рядом с кошкой и осторожно протянул к ней руку. Глаза животного остались неподвижными, но губы раздвинулись, и за журчанием воды Фрайерс расслышал низкое горловое рычание. Он немедленно отдернул руку. Уже хотел отвернуться, но тут в случайном луче света впервые заметил темное блестящее пятно на камне, к которому прижималась кошка.

Фрайерс осторожно обошел животное, держась на безопасном расстоянии. Рычание стало громче и выше. И тут Фрайерс увидел: на боку, который раньше был повернут от него, прямо под ребрами зияло почти скрытое под мехом розоватое отверстие. Кожа вокруг раны раскрылась в стороны крошечными треугольничками, похожими на лепестки цветка. Даже с расстояния в несколько футов было ясно, что рана нанесена изнутри.

Фрайерс вспомнил байку Порота про человека с мышью в горле; кроме того, он как-то читал о каком-то слизняке, который якобы способен прогрызть себе путь наружу из желудка склевавшей его птицы. Но он никогда не слышал о том, что такое может случиться с кошкой.

Скорее всего, она просто наткнулась на ветку дерева или какой-то острый корень, который вытянул плоть наружу, когда кошка дернулась от боли. Странно, что вокруг раны так мало крови.

Но попытайся Фрайерс взять ее на руки, определенно пролилось бы много — его собственной — крови. В таком состоянии она наверняка попытается выцарапать ему глаза. И все же, придется что-то предпринять; Пороты наверняка этого ожидают. В конце концов, они любят треклятое животное почти как ребенка, особенно Сарр. Фрайерс на секунду подумал, не стоит ли попытаться как-то связаться с Поротами, но он понятия не имел, куда они сегодня уехали. Даже будь у него под рукой телефон, он все равно не сумел бы их найти. Служба могла проходить в любом доме в округе.

Фрайерс внезапно сообразил, что ему остается только одно: найти перчатки — наверняка у Сарра есть где-нибудь пара рабочих перчаток! — перенести раненое животное в дом и дождаться возвращения Поротов. Точно. В два шага Фрайерс преодолел ручей и быстро поднялся по холму к дому.

Преодолеть склон оказалось сложнее, чем он ожидал; еще одно доказательство того, в какой ужасной форме он находился. К тому времени как добрался до дома и протопал вверх по ступеням крыльца, он сильно запыхался; две молодые кошки проводили его подозрительными взглядами. Оказавшись внутри, Фрайерс сообразил, что не знает, где искать. «Безумие какое-то, — подумал он и бросился на второй этаж. — Она подохнет до того, как я вернусь».

Фрайерс проверил все шкафы в коридоре на втором этаже, но нашел только постельное белье и одеяла. Он вошел в спальню Поротов и немедленно почувствовал себя вором — так скрипели под ним половицы. Тяжело дыша, он остановился посреди половика. Где Сарр может хранить перчатки? На столике рядом с кроватью лежала Библия, на комоде стояла керосиновая лампа. Фрайерс оглядел полки в крохотном забитом чуланчике, но нашел только шляпы, перевязанные бечевкой коробки из-под обуви, этюдник, швейный набор, две старинные железные копилки и множество предметов темной одежды, принадлежащей Деборе, и Фрайерсу не хотелось ее касаться. В комоде тоже лежала аккуратно сложенная одежда, а в верхнем ящике нашлась ровная стопка купчих, дипломов, заемных расписок и несколько старых фотографий; одна изображала сурового вида бородатого мужчину, челюстью и бровями похожего на Сарра.

К тому времени как Фрайерс решил, что перчатки должны быть в мастерской на чердаке амбара, он был уверен, что опоздал. Как бы там ни было, ему все это надоело. Фрайерс устало вернулся на первый этаж, сбегал к себе и сорвал с постели старое потрепанное одеяло. Если чертова кошка еще жива, оно сработает не хуже перчаток.

Фрайерс сунул одеяло под мышку и рысью бросился вниз к ручью. Еще не добравшись до места, он уже увидел, что камень, на котором сидела кошка, теперь опустел.

Наверное, уползла куда-то в лес, чтобы там подохнуть. Он больше сожалел о собственных зря потраченных силах, чем о кошке. Фрайерс оглядел сосны на другом берегу ручья. Там он ее точно не найдет.

Он прикинул, что сказать Поротам, когда они вернутся домой. Гонца, который приносит дурные вести, всегда считают виноватым. И, в конце концов, сегодня его оставили за главного. Он вообразил, как они разозлятся, когда он расскажет им о раненой кошке и собственных бесполезных попытках ей помочь. Если бы он не возился так долго в доме, она могла бы выжить. Может, следовало обойтись собственной рубашкой, а не бегать за одеялом. Может, если бы не был таким трусом, он мог бы поднять ее голыми руками. Сарр точно не стал бы колебаться.

С мрачным видом Фрайерс вернулся во флигель и швырнул одеяло на постель. Лучше не говорить ничего. Притвориться, что вообще не видел Бваду. Пусть Сарр сам найдет труп.

Остаток дня Фрайерс провел у себя в комнате, продираясь сквозь роман Стокера. Мрачное настроение мешало сосредоточиться.

Сарр и Дебора вернулись после четырех, прокричали приветствия и ушли в дом. К тому времени как Дебора позвала Фрайерса на ужин, ни один из супругов не выходил наружу.

Когда Джереми подошел к дому, все шесть кошек сидели на заднем крыльце и умывались после вечерней кормежки.

— Вы не видели Бваду? — спросил Порот, когда Фрайерс открыл сетчатую дверь; кошки проскользнули мимо него на кухню.

— Не видел ее целый день.

Вот так, он соврал. Теперь уже не повернуть обратно.

— Иногда она не приходит, когда я зову ее на ужин, — сказала Дебора. — Подозреваю, потому что поедает то, что ловит в лесу.

— Ладно, — сказал Сарр, — после ужина еще будет светло, схожу ее поищу.

— Хорошо, — сказал Фрайерс. — Я вам помогу.

Он решил, что может направить поиски к ручью. Может, вдвоем они найдут труп кошки. Изобразив на лице должную озабоченность, он взялся за еду.

А потом, посреди ужина за дверью раздалось царапанье. Сарр поднялся с места и открыл сетку.

И на кухню зашла Бвада.

Какое облегчение! Вот уж не думал, что снова ее увижу, определенно не в таком хорошем состоянии.

Я точно знаю, что сегодня днем она серьезно поранилась. Рана у нее на боку выглядела смертельной, но теперь это всего лишь лысое красноватое вздутие.

К счастью, Пороты не заметили моего изумления, они были слишком заняты — нянчились с Бвадой. «Смотри, она поранилась! — воскликнула Дебора. — Ударилась обо что-то».

Двигалась Бвада действительно несколько скованно, держалась как будто неловко. Когда Сарр осмотрел вздутие и поставил ее на пол, кошка попыталась пойти прочь и поскользнулась, как будто шла по льду, а не привычным доскам.

Пороты пришли примерно к тому же выводу, что и я: она упала на какую-то ветку или камень и сильно ударилась. А координацию она потеряла из-за шока или, как предположил Сарр, из-за «зажатого нерва». Наверное, звучит вполне логично. Перед тем как я вернулся на ночь к себе, Сарр сказал: если Бвада завтра почувствует себя хуже, он отвезет ее к местному ветеринару, хотя оплатить осмотр будет непросто. Я предложил одолжить ему денег и даже оплатить врача из собственного кармана. Интересно знать, что скажет специалист.

Может, рана была не такой уж глубокой, и оттого вокруг оказалось так мало крови? Слюна животных вроде как обладает чудесными исцеляющими свойствами. Может быть, кошка убежала в лес и сумела сама себя вылечить? Может, рана просто затянулась.

Но всего за несколько часов?

Не смог доесть ужин и сказал Поротам, что у меня болит живот — отчасти это было правдой. Мы все следили за Бвадой, которая ковыляла по кухне, не обращая внимания на еду, что поставила перед ней Дебора. Двигалась кошка неуклюже, неуверенно, как новорожденный, который еще не вполне научился управлять собственными мышцами. Когда я уже уходил, она забилась в угол и уставилась на меня. Дебора принялась что-то ей нашептывать, но Бвада продолжала на меня пялиться.

Убил сейчас чудовищных размеров паука за чемоданом. Новый инсектицид отлично справляется с работой. Несколько дней назад Сарр зашел сюда и сказал, что вся комната провоняла химией, но я этого не чувствую, возможно, из-за аллергии.

Мне нравится наблюдать за зоопарком по ту сторону сетки. Придвигаюсь как можно ближе и смотрю жукам прямо в глаза. И поливаю из баллончика тех, чьи физиономии мне не нравятся.

Попытался почитать Стокера, но меня до сих пор беспокоит то, как Бвада на меня смотрела. Дебора гладила ее по спине, Сарр возился с трубкой, а кошка пялилась на меня, не моргая. Я уставился на нее и сказал: «Эй, Сарр! Посмотрите на Бваду. Треклятое животное не моргает».

И как раз когда он посмотрел на нее, Бвада моргнула. Медленно.

Надеюсь, завтра удастся попасть к ветеринару, потому что мне любопытно, как кошка может напороться на ветку или камень и как быстро заживает такая рана.

Ночью холодно. Белье сырое, одеяло колется. В лесу дует ветер. Летом от него должно становиться только приятнее, но погода какая-то не летняя.

Треклятая кошка не моргала до тех пор, пока я не упомянул об этом.

Как будто она меня поняла.

Книга шестая. Зеленая церемония

И моя голова заполнилась злыми песнями, которые они вложили в нее, и мне захотелось кривляться и извиваться, как они… Тогда я снова сделала защитный знак и особым образом коснулась своих глаз, и губ, и волос, и сказала старые слова… и я обрадовалась, что могу сделать это так хорошо, и стала танцевать и петь необычные песни, что приходили мне в голову… слова этих песен нельзя произнести или записать. А потом я корчила рожи, какие корчили лица на камнях, и изгибалась так, как делали это они, и ложилась на землю, как мертвые.

Артур Мэкен, «Белые люди»

Одиннадцатое июля

Нависшее над городом небо похоже на грязную воду, воздух отяжелел от влаги. То и дело легкая морось забрызгивает окна большого здания неподалеку от Прибрежного парка и грязными ручейками сбегает по кирпичу. В квартире пахнет старыми половиками, мебелью и дряхлым телом, которое моется, только когда это необходимо.

Старику все равно. Он заходит в прихожую с коричневым бумажным пакетом, где поверх покупок лежит сегодняшняя почта, отряхивает в ванной комнате зонтик и оставляет его сохнуть в ванне, потом садится на замызганную крышку унитаза и осторожно стягивает галоши, не обращая внимания ни на убогость квартиры, ни на запахи, ни на удовольствие от возвращения домой. Потом уходит на кухню, убирает продукты в полупустой холодильник и достает из пакета клейкую ленту и папиросную бумагу. Вся почта, кроме двух счетов, отправляется в мусорное ведро нераспечатанной. Вытянув изо рта вставные зубы, от которых с обеих сторон тянутся ниточки слюны, он кладет их в ванной в стакан с водой. Следующие полчаса он проводит за работой: подсчитывает остаток средств на чековой книжке и выписывает чеки за квартиру и электричество, осторожно смачивает языком марки, которые хранит в ящике стола в сигарной коробке, и аккуратно приклеивает к конвертам. Их он оставляет на столике в прихожей, чтобы отправить, когда в следующий раз выйдет наружу. Потом, рассеянно почесывая нос, подходит к книжному шкафу в гостиной и склоняется над рядом неприглядных коричневых викторианских томиков, которые собирают пыль на второй снизу полке.

Он достает одну из книг и размышляет, как забавно, практически изумительно, что ключи к темным древним обрядам могли сохраниться в таком безобидном на первый взгляд виде. Молодой дурак вроде Фрайерса этому точно не поверил бы. Как и остальное обреченное человечество, он наверняка думает, что подобные знания можно найти только в древних, переплетенных кожей томах с готическим шрифтом и зловещими названиями. Он стал бы искать их в загадочных старых сундуках и потайных подвалах, в закрытых библиотечных коллекциях и украшенных причудливой резьбой деревянных шкатулках с потайными отделениями.

Но Старик знает, что на самом деле никаких тайн нет. Их слишком сложно хранить. Ключи к обрядам, которые способны изменить мир, не скрыты, не редки и не дороги. Они доступны всем. Их можно найти среди книг в мягкой обложке в любом букинистическом магазине.

Надо всего лишь знать, что искать — и как сложить куски головоломки.

Они есть в никому не нужных религиозных трактатах Бостонского библейского общества. И в некоторых учебниках иностранных языков, где в дополнении приведен какой-нибудь детский стишок на малайзийском диалекте, удивительно похожем на кельтский. В фантастическом — если не прочитать его в правильное время — рассказе полузабытого валлийского мечтателя, который едва ли подозревал, зачем написал его, позднее пожалел о его создании и умер рьяным христианином. И в картинках на дешевых игровых картах, основанных на изображениях невероятной древности. И в тосканском народном танце, описание которого вошло в одну старую солидную книгу; в ходе него среди плие и пируэтов танцоры должны совершать определенные «перемены».

Все куски головоломки лежат на виду, дожидаясь, когда кто-нибудь сложит их вместе и получит то, чем они и должны быть, — наставления для Церемоний.

Старик осторожно оборачивает книгу папиросной бумагой и закрепляет углы клейкой лентой. Этот сверток он тоже оставляет на столике в прихожей. Он отправит книгу завтра в заранее заготовленной коробке.

Старик надеется, что Кэрол понравится его скромный подарок. В конце концов, она ведь жить не может без танцев.

* * *

Сегодня Бвада ходит уже увереннее и ведет себя с Поротами ласковее обычного, даже позволила Деборе себя погладить — неслыханное дело. У кошки великолепный аппетит, но ей как будто трудно глотать. Возможно, небольшая инфекция в пасти, но она не дает никому проверить. Сарр утверждает, что ее выздоровление — знак того, что Господь бережет невинных. Говорит, это укрепляет его веру. Цитата: «Отвези я ее во Флемингтон, просто выбросил бы деньги на ветер».

Он попросил мать зайти на неделе и осмотреть животное. Когда-то она уже исцелила Бваду и, возможно, сумеет вновь.

Но даже без посторонней помощи вздутие на боку у Бвады почти прошло. Шерсть начинает отрастать, как плесень у меня на стене, и быстро закрывает кожу.

Плесень. С ней я знаком уже слишком хорошо. Каждый день она взбирается все выше по стене, как вода во время паводка. Хорошо, что книги стоят на полках далеко от пола. Здесь так сыро, что листы моих блокнотов провисают, а книги становятся мягкими, как будто сделаны из мокрых тряпок. По ночам простыни кажутся холодными и влажными, но каждое утро я просыпаюсь в поту. Все конверты никуда не годятся: клей размок и намертво их заклеил. Марки в бумажнике прилипли к банкнотам. После того как я написал письмо Кэрол, пришлось брать клей у Поротов, чтобы его запечатать.

Провел большую часть дня за чтением «Поворота винта», за который не брался со студенческих лет. Наверное, мне одному эта повесть кажется самой претенциозной и переоцененной историей о привидениях на свете (хотя ребята в Ассоциации современного языка от нее в восторге). Фильм Клейтона, который я показывал студентам в этом году, куда эффектнее. Я напрасно искал хоть что-то по-настоящему пугающее среди абстрактных разглагольствований и нашел единственную фразу, которая меня тронула: автор описывает деревенский покой как «тишину, в которой что-то таится или назревает».

Снаружи еще один дождливый день. Промозглое на вид небо, угрюмый вечер, гром. Дождь льет с ночи субботы, и вокруг уныло, как на «Неуютной ферме». Кажется, что одна большая туча накрыла землю как громадная миска. Высоко над головой носится несколько неопределенных силуэтов — чаек? — но я не вижу ни других птиц, ни солнца.

Мне наскучило сидеть на месте, и я весь вечер болтался по ферме. Пороты выпалывали сорняки среди ростков кукурузы, на этот раз, к счастью, молча. Думал было к ним присоединиться, но потом решил, что не хочется пачкать руки и уж тем более проводить пару часов согнувшись почти пополам.

Дождливая ночь. После обеда не хотелось так скоро возвращаться к себе и оставаться в одиночестве, и я устроился в гостиной с Поротами, честно уткнувшись в «Уолдена», пока Сарр что-то строгал, а Дебора вязала. В доме шум дождя звучит лучше, успокаивающе стучит по крыше; у меня в пристройке не так уютно.

Мне, тридцатилетнему старику, теперь становится ясно, какое «Уолден» мальчишеское произведение! Генри — как студент, который открыл для себя правду жизни, спешит всем о ней рассказать, наслаждается провокационными заявлениями, которые могли бы шокировать буржуазию, и очень доволен собой.

Около девяти или десяти вечера Сарр сходил на кухню и принес радиоприемник, и мы стали слушать новости в окружении мурлыкающих кошек; Азария улегся на коленях у Сарра, Дебора гладила Тоби, а я шмыгал носом (мой эксперимент с «полным погружением» провалился).

Приятно иметь рядом радио и ощущать эту ненадежную связь со внешним миром. Наверняка даже Сарру знакомо это чувство. Говорят, бедные семьи в Аппалачах вечерами сидят в машине и слушают единственный приемник, который у них есть.

Я бы тоже так делал. Видимо, я просто не подхожу на роль современного Торо.

Посреди какого-то скучного фермерского репортажа я указал на Бваду и сказал: «Эй, вы только поглядите! Можно подумать, она тоже слушает новости!» Дебора рассмеялась и наклонилась, чтобы почесать кошку за ухом. И в это же время Бвада повернула голову и посмотрела на меня. Не знаю, что в этой кошке меня так нервирует.

Дождь слегка поутих. Сижу, сгорбившись над столом, и размышляю, не пора ли отправляться спать. Может, стоит еще почитать или немного прибраться. Вещей у меня немного, но комната быстро приходит в беспорядок: пыль на подоконниках, вечные паутины в углах, разбросанные по столу заметки, вырезки и высохшие розовые лепестки.

Думаю, шум дождя меня в конце концов убаюкает. Он уже почти прекратился, но я все еще слышу, как вода капает с деревьев у меня за окном: с одного листа на другой и наконец — на подстилку из мертвых листьев на земле. Так, наверное, будет продолжаться всю ночь. Иногда мне кажется, что я слышу громкий шелест в кроне одного из больших деревьев возле амбара, но потом звук превращается в шум дождя.

Двенадцатое июля

Кэрол ввалилась в квартиру, обмахиваясь помятым журналом «Весна». «Три шага для создания нового летнего образа». Танцевальное занятие в этот вторник выдалось изнуряющим, и обратная поездка оказалась не лучше: двадцать пять минут в переполненном автобусе с полумертвым кондиционером.

В квартире же не было вообще никакого. Кэрол пообещала себе, что купит кондиционер, как только появятся деньги. В гостиной было, наверное, под сорок. Едва захлопнув входную дверь, девушка начала расстегивать промокшую одежду; побросала ее грудой на пол и направилась прямиком в ванную комнату.

После душа стало немного легче. Кэрол принесла из спальни дешевый вентилятор и поставила его рядом с телевизором, потом включила оба устройства и голышом устроилась на диване, прикрыла глаза и стала слушать новости.

Если не считать погоды, день прошел как обычно. Город готовился закрыть еще одну больницу; хулиганы изуродовали статую Алисы в Стране чудес в Центральном парке; черные активисты назвали убийство так называемого «жреца вуду» полицейским произволом; мэр посетил модный показ; в мусорном контейнере рядом с территорией Колумбийского университета была найдена голова девушки; а электрическая компания призывала пользователей «не злоупотреблять» кондиционерами. Перечисление удивительным образом успокаивало. Под него почти можно было уснуть.

«Пожарные Браунсвилльского района Бруклина потушили пожар шестибалльной сложности, который унес жизни по крайней мере семи человек, в том числе пятерых детей. А теперь…»

У девушки за спиной загудел домофон. Она поднялась и подошла к переговорному устройству.

— Посылка от мистера Розада.

Кэрол открыла курьеру нижнюю дверь и ушла в спальню, чтобы накинуть халат. Через минуту в квартире раздался звонок. Кэрол убавила звук телевизора и подошла к двери.

— Распишитесь здесь, — сказал курьер, передавая ей плоскую серую коробку, потом — полоску желтой бумаги и карандаш. Он как будто смутился, обнаружив перед собой симпатичную девушку в халате, и отчаянно хотел отпустить что-нибудь остроумное. Выводя свое имя на листке бумаги, Кэрол чувствовала, как курьер ее разглядывает, и поплотнее запахнула халат.

— Спасибо, дорогуша, — неуверенно улыбнулся парень. — Хорошего вечера.

Открыв коробку, Кэрол обнаружила, что Рози прислал ей еще одно платье. Оно выглядело старомодным и походило по покрою на предыдущее, — может быть, если появится настроение, она его немного ушьет, — но на этот раз ткань была темно-зеленого цвета. В коробке лежала записка: «Считайте это заменой. По крайней мере, на нем не останется пятен от травы».

Вместе с платьем в коробке лежала завернутая в папиросную бумагу коричневая книга — тонкий старинный на вид томик с начисто вытертым корешком. На титульном листе красовалось название: «Танцевальная серия Ридпата, том IV. Народные танцы Умбрии и Тосканы. Первый перевод на английский. Нью-Йорк, 1877». Кэрол рассеянно пролистала страницы. Среди иллюстраций было несколько неказистых изображений танцующих крестьян с совершенно невыразительными лицами, в разнообразных неприглядных костюмах, но большую часть книги занимали схемы: путаница следов и черных стрелок. Кэрол показалось, что она узнала несколько простых шагов (один променад был как будто прямиком из «Лисички-плутовки»), но ей трудно было даже представить, как должны выглядеть остальные. Девушка отложила книгу. Возможно, Рози знает.

На новом платье тоже не было ярлыка — откуда только он их берет? — но материал, как и раньше, походил на шелк. Кэрол скинула халат, натянула платье через голову и стала разглядывать себя в зеркале в шкафу, прижимая ткань к животу, груди и бедрам. Как и у первого платья, которое теперь отправилось в химчистку, подол был слишком коротким, и девушка вновь подумала, что придется поплотнее сжимать колени. Рози, наверное, просто не понимает, какой длины нынче носят юбки. А может, ему просто нравится смотреть на ее ноги.

Нужно будет позвонить ему и поблагодарить — он меня балует! — но сейчас она слишком устала. Не снимая платья, девушка вернулась на диван. Ощущение прохладной гладкой ткани на голой коже было приятным. В этом было даже что-то греховное. Кэрол откинулась на спину и вытянула ноги. С убавленным звуком телевизор был почти не слышен.

«Беспрецедентно жаркая погода, — говорил кто-то. — Аномальные грозы…» Кэрол провела рукой по воротнику, коснулась шеи. «Масса теплого воздуха над Нью-Джерси…»

Нью-Джерси. С дуновением вентилятора у Кэрол перед глазами возник образ сельского пейзажа и безмятежного голубого неба над фермой. Она вспомнила крошечных серебристых рыбешек, поля молодой кукурузы, Сарра, Дебору и котят.

«Сообщается о грозах, — говорил между тем телевизор, — и изменениях в атмосфере…»

Она сунула руку глубже под платье и погрузилась в мысли о Джереми.

* * *

Ночью грохотал гром, но дождя я не слышал. Могла ли погода как-то повлиять на ручей? Сегодня гулял вдоль него и заметил, что вода постепенно зарастает водорослями.

На ужин курица и вареники. Съел три порции. Дебора как будто не возражала.

«Нортенгерское аббатство» Джейн Остин, 1818 год, главы с первой по седьмую. Роман оказался вовсе не пародийным, как я ожидал, — шутовской готический антураж в нем присутствует, но явно не играет важной роли — но все равно остроумным. Забавно представлять в главной роли Дебору.

Обычно любовные романы мне быстро надоедают, но этот кажется пока вполне сносным.

Бвада вроде бы уже почти выздоровела, по крайней мере, внешне, но у нее до сих пор как будто осталась какая-то помеха в горле. Когда она мяукает, голос кажется другим, немного хриплым. Завтра зайдет мать Сарра, чтобы ее осмотреть.

В постели читал Ле Фаню. «Зеленый чай» о призрачной обезьяне с горящими глазами и «Близкий друг» о навязчивом человечке, который сводит персонажа с ума. В обоих случаях — ср. мопассановская «Орля» — главный герой не понимает, почему он оказался в центре внимания.

В моем нынешнем настроении эти рассказы оказались не лучшим выбором, потому что, хотя для Поротов эта толстая серая кошка и мурлыкает, на меня она просто пялится. И рычит. Может, от удара ей немного растрясло мозги, или она по какой-то причине винит в этом меня? Или забыла, кто я такой? Может ли характер кошки так измениться?

Вечером погладил Тови, молодого рыжего кота, он мне нравится больше всех, и я люблю с ним играть, несмотря на заложенный нос и слезящиеся глаза. И только когда начал раздеваться перед сном, обнаружил, что подцепил с него клеща — крошечное и плоское, как раздавленный паук, существо не толще листа бумаги. Он был тусклого красного цвета. Наверняка от того, что напился моей крови. Теперь все время чудится, что по спине ползают клещи.

Треклятый кошак.

Тринадцатое июля

Этой ночью тоже плохо спал. Перед самым восходом проснулся из-за грома: на этот раз грохотало совсем близко. Готов поклясться, пару раз от него дрожала земля. Все это странно. Когда я ложился спать, погода была вполне приятной, и теперь она точно такая же, ни намека на дождь. Может быть, это просто зарница? Что-то я читал о подобном явлении. Но вчера вечером я полчаса просидел перед окном и не увидел ни одной молнии.

Потом, уже поздней ночью я слышал, как кто-то поет (или пытается петь) где-то рядом с домом, у дороги. Наверное, какой-то старый бродяга решил прогуляться на ночь глядя; хотя по голосу было не похоже. Правда, когда уже засыпаешь, трудно понять наверняка. Может быть, это всего лишь Сарр или Дебора полоскали рот в ванной.

Последнее время часто думаю о Деборе и о том, как мало Сарр ее ценит. Конечно, он все время к ней прикасается, ему явно нравится быть рядом с ней, но не станет ли он вести себя так же с любой другой женщиной в пределах досягаемости? Все еще не могу понять, что происходило между ним и Кэрол.

По правде сказать, я не знаю даже, как на самом деле относится к мужу Дебора. Высокий рост, мощное сложение — некоторым (подозреваю, большинству женщин) как раз такие мужчины и нравятся. Но они ведь бывают ужасно скучными.

Возможно, правда, Деборе нравится скука. Человеку, который может провести целый день за чисткой гороха, часами засовывать семена в дыры в земле или молиться, стоя на коленях, разумеется, наскучить не так просто. И все равно кажется, что Дебора мной интересуется. Она определенно достаточно внимательна, за едой отдает мне лучшие куски и всякий раз, когда мы с Сарром спорим, принимает мою сторону. И чем больше я на нее смотрю, тем симпатичнее она мне кажется. Это длинное платье может скрывать ее от шеи до пят, но ткань тонкая, — слава богу, сейчас лето, — и я уверен, что под ним на ней ничего нет.

Знаю, все эти мысли — чистое безумие. Явно все дело в одиночестве.

Этим утром мы втроем забрались в мастерскую Сарра на чердаке амбара. Пороты пилили плинтус для запасной комнаты на втором этаже, и я взялся помочь, чем мог. Я измерял, Сарр пилил, Дебора шлифовала. Пользы от меня не было почти никакой, но какая разница?

Пока они были заняты, я стоял и глядел в окно. От амбара к дому идет узкая, вымощенная каменными плитами тропинка, и посреди нее лежали на солнце Тови и Цилла. Внезапно на заднем крыльце появилась Бвада и начала красться в нашу сторону, виляя хвостом. Оказавшись рядом с молодыми кошками, она зарычала — я видел, как обнажились ее зубы; Тови и Цилла вскочили на ноги, взъерошились и убежали в траву.

Я обратил на это внимание Поротов. Они утверждают, что знают об этом. «Она вечно обижает котят, — сказала Дебора, — возможно, потому что у нее никогда не было своих». (Мне показалось, что она говорила как будто мечтательно.)

«Кроме того, — добавил Сарр, — она стареет».

Когда я вернулся к окну, Бвада уже пропала из виду. Спросил у Поротов, не кажется ли им, что в последнее время она стала вести себя хуже обычного. И тут же осознал, что понизил голос, как будто кто-то мог подслушивать сквозь щели в полу.

Дебора признала, что да, кошка стала вести себя немного странно после того, как поранилась. Она дерется не только с котятами, и, кажется, Азария — взрослый рыжий кот — боится ее больше остальных.

От Сарра было больше толку.

«Уверен, это пройдет, — сказал он. — Посмотрим, что скажет мать».

* * *

Миссис Порот пришла, когда они завтракали. Все трое сидели за столом и обсуждали универмаг.

— Он не всегда был кооперативом, — говорил Сарр. — Много лет назад, до того, как магазином управлял мой отец, им владели две семьи, Стуртеванты и ван Миеры. Мне говорили, что поначалу дела у них шли очень неплохо, но потом случилось несколько неурожайных лет подряд. Дождей не было, урожай погиб по всей округе, а цены на кукурузу упали. Просто череда неудач. И винить было некого, никто не мог этого предвидеть…

— Кое-кто мог.

Они обернулись и увидели на пороге двери, ведущей в коридор, подтянутую неулыбчивую женщину.

— Мама, — сказал Сарр, поднимаясь, — как ты…

— Я зашла через переднюю дверь, — ответила женщина. Она вошла в кухню и огляделась. — Кошка снаружи?

— Я ее найду, — сказал Сарр. Он вышел на заднее крыльцо. Сапоги прогрохотали по ступенькам.

— Миссис Порот, — сказала Дебора, — это Джереми Фрайерс. Джереми, это мать Сарра.

— Приятно познакомиться, — сказал Фрайерс, поднимаясь с места.

Женщина кивнула, едва взглянув на него.

— Джереми приехал к нам из Нью-Йорка, — добавила Дебора. — Гостит у нас этим летом.

— Гостит? — Женщина холодно улыбнулась. — Я думала, он — арендатор.

Фрайерс поморщился, но Дебора продолжила как ни в чем не бывало:

— Мы уже считаем его гостем. Он здорово нам помогает. Например, этим утром…

И тут через заднюю дверь на кухню зашел Сарр с Бвадой. Кошка сонно свернулась у него на руках, но оглядела собравшихся вокруг людей с подозрением.

Фрайерс перевел взгляд с кошки на миссис Порот. Он удивился неприветливости женщины, но не меньше его поразило, с каким почти пугающим вниманием она уставилась на животное. Женщина как будто всматривалась Бваде в глаза. Потом покачала головой.

— Это не котенок, которого я выходила.

— Разумеется, нет, — откликнулся Сарр. — Это было десять лет назад. С тех пор ты ее сотню раз видела.

— Я говорю не об этом. — Миссис Порот подошла к сыну и протянула руки. — Дай ее сюда.

Кошка в руках у Сарра обмякла и прикрыла глаза, как будто засыпала. Но Фрайерсу показалось, что он слышит негромкое угрожающее рычание.

Миссис Порот крепко ухватила животное. Теперь Фрайерс был уверен, что слышит рычание, оно стало громче и звучало более угрожающе, но женщина его как будто не слышала или, по крайней мере, не обращала на него внимания. Она подняла кошку в воздух прямо перед собой. И сначала ничего не происходило.

Но потом животное внезапно рванулось у женщины в руках, извернулось и с яростным воем полоснуло лапой ее по лицу. Дебора закричала. Рука миссис Порот дернулась к щеке. Кошка упала на пол и с визгом принялась носиться по кухне. Сарр и Дебора в ужасе отпрыгнули в стороны.

Фрайерс посмотрел на миссис Порот и изумился. Ему показалось, что женщина улыбается. На щеке у нее красовались четыре кровавые полосы, но она их как будто больше не замечала. Единым быстрым движением она шагнула к задней двери и распахнула сетчатую створку. В ту же секунду кошка серебристо-серым снарядом выскочила наружу и слетела по ступеням. Через окно люди увидели, как она несется к лесу.

* * *

Сегодня Дебора показала себя во всей красе! Как уверенно она поставила на место эту ужасную старуху.

В начале лета, наслушавшись описаний Деборы, я, наверное, вообразил себе эдакую заштатную ведьму — сплошные назидания, заклятия и местечковые мудрости. А вместо этого получил злобную старую каргу. Не могу выкинуть из головы, какой она была неприветливой. Я ей определенно пришелся не по душе. Готов поспорить, что она — антисемитка, да еще и ненавидит всех жителей Нью-Йорка.

Теперь почти смешно вспоминать, как Бвада на нее напала. Хотя тогда это было не так забавно…

* * *

Ее искали повсюду. Все побледнели и выглядели потрясенными. Все, кроме миссис Порот, как ни странно. Она казалась почти невозмутимой.

— Я видела то, что хотела, — сказала она сыну. Женщина как будто вовсе не обращала внимания на глубокие и болезненные на вид царапины на лице и отказалась остаться. — Все точно, как я думала. В этом животном живет дух, противный всему естественному. Но я ничего не могу поделать, ибо знаю, что ты меня не послушаешь. Животное принадлежит тебе. Именно ты должен его уничтожить.

Пока мать не ушла, Сарр ничего не говорил, но ему явно было не по себе.

— Нет, — повторял он про себя, расхаживая по кухне, — не могу я такое сделать. На этот раз она ошибается.

— Разумеется, ошибается, — поджала губы Дебора. — Она просто расстроилась.

Сарр кивнул, но, кажется, слова жены его не убедили.

Пороты безрезультатно обыскали всю округу. Напрасно заглянули в коптильню и перевернули вверх дном амбар.

— Иногда она забирается под переднее крыльцо и не вылезает целый день, — припомнила Дебора, но и там кошки не оказалось. В конце концов они сдались.

— Наверняка сбежала в лес, — сказал Сарр. — Успокоится и вернется.

— Будем надеяться, в лучшем настроении, — добавила Дебора.

Фрайерс оставил расстроенных Поротов на кухне и пошел к себе. Подойдя к флигелю, он заметил, что дверь во вторую часть здания приоткрыта. Кажется, еще недавно она была закрыта?.. Разумеется, Дебора или Сарр могли забыть ее захлопнуть, — они устроили в этой половине флигеля кладовую, и частенько что-то приносили или уносили оттуда, — но Фрайерс с растущим беспокойством прикидывал, не забралась ли туда Бвада. Он почти готов был броситься обратно в дом и позвать Поротов, но не захотел показаться трусом, особенно перед Деборой. Кроме того, было бы ужасно нелепо, если бы они пришли и ничего не обнаружили. Фрайерс заверил себя, что ему нечего бояться. В конце концов, это всего лишь кошка. И как обрадуются Пороты, если он ее найдет!

Фрайерс вошел в кладовую, закрыл за собой дверь и включил свет. В комнате воняло плесенью и мышиным пометом. Повсюду грудами валялись дрова, бутылки, старая мебель, пустые мешки из-под семян и разнообразные сундучки; некоторые из них явно выглядели старше Поротов и, скорее всего, были перенесены сюда с чердака дома.

Фрайерс присел на корточки и осторожно заглянул под старый диван, просевший под весом четырех переполненных чемоданов и картонной коробки с пустыми банками. За спиной у Джереми с жужжанием бились о стекло слепни; подоконник был усыпан их трупиками.

Среди них, в считанных дюймах от крошечного отверстия, через которое она, наверное, и попала внутрь, лежала мертвая оса — должно быть, одна из роя в коптильне. Фрайерс представил себе, как она раз за разом бросалась на стекло, а потом, умирая, увидела, наконец, дыру и осознала тщетность своих попыток.

Его внимание привлек сундук, стоящий в углу, на исцарапанной и выщербленной столешнице почти на уровне глаз. Он был украшен поблекшими лентами и выглядел продуктом иной эпохи. Поверх него лежало несколько заплесневелых книг. Фрайерс осторожно снял их одну за другой, удерживая каждую как можно дальше от себя на случай, если они кишели червями или чешуйницами. Книги оказались религиозными трактатами, скучными, как любое произведение этого жанра. «Небесный посланник», — с отвращением прочитал Фрайерс. «Библейские рассуждения для занятых людей». «Подсказки верующим». «Протянутая рука помощи». Он смахнул их в сторону и поднял крышку сундука.

Внутри оказались еще книги и неаккуратно сложенная старая одежда. Никаких стереоскопов, старинных открыток или украшений… Одежда, хотя и побитая молью, могла иметь какую-то ценность. Фрайерс заметил черное платье с большими, обшитыми тканью пуговицами спереди — это строгое одеяние можно было продать в каком-нибудь бутике в Нью-Йорке за приличную сумму. Но его подобные вещи не интересовали. Книги в сундуке были еще скучнее: «След Господа». «Пастырь и паства». «Под покровом мха».

Внизу, у самой выцветшей от старости обивки лежала стопка чего-то, похожего на журналы. Фрайерс выудил их в надежде отыскать какие-нибудь сокровища времен Гражданской войны, но обнаружил нечто вовсе неожиданное: школьные альбомы. На всех обложках было написано: «Библейская школа на Ручейной улице, Гилеад, Нью-Джерси».

Альбомов было больше двух дюжин, с начала 1880-х до 1912 года. Бумажные обложки пожелтели и растрескались, некоторые даже отвалились. В самих альбомах — практически брошюрках — было всего по тридцать страниц. На большинстве в верхней части были детской рукой выведены имена: Исаак Бабер, Рахиль Бабер, Эндрю Бабер… Фрайерс припомнил, что раньше ферма принадлежала этой семье.

Он взял самый поздний выпуск и пролистал в обратном порядке. Страницы были заполнены напечатанными старомодным готическим шрифтом посланиями от учеников на темы вроде «Долг христианина» и «Жизнь по заветам Господа». Кроме того, там были тексты гимнов — не школьных, а религиозных: «Жнецы жатвы жизни», «Синяя Галилея», «В крови есть сила».

Работай, трудись — есть занятье для всех,

Не вечно над миром будет царствовать грех.

Восславляем мы Господа дни напролет,

Говоря с искупленными: спасенье грядет!

В начале каждого альбома было четыре группы фотографий: ученики и ученицы, женский и мужской преподавательский состав. Видимо, все классы разделялись по полу. В школе, судя по всему, не набралось бы и шестидесяти учеников и полдюжины учителей. Все сидели прямо, с серьезными лицами и без улыбки глядели на Фрайерса как бы сквозь дымку прошлого. Джереми принялся изучать подписи к фотографиям и тут же наткнулся на россыпь знакомых фамилий: П. Бакхолтер, Д. ван Миер, несколько Лундтов, Райдов и Поротов. Он сообразил, что большая их часть к нынешнему времени умерла. Фамилия Бабер была везде аккуратно подчеркнута. В первом ряду, среди самых юных мальчишек Фрайерс с улыбкой заметил серьезное детское личико с подписью М. Гейзель.

Ниже он заметил другое имя: В. Троэт. Был здесь еще Р. Троэт, среди девочек нашлась С., а среди учительниц — Б. Дебора говорила, что когда-то семья была большой.

Что случилось с ветвью, которая погибла в пожаре? С людьми, которые когда-то здесь жили? Есть ли кто-то из них в этих альбомах? Фрайерс проверил еще раз. Нет, самый ранний альбом был датирован 1881 годом. К тому времени все они были давно мертвы и похоронены.

Все, кроме одного…

Фрайерс открыл самый ранний альбом. Мальчику к тому времени должно было исполниться лет тринадцать.

Да, вот и он, в среднем ряду, зажатый среди других мальчишек. А. Троэт.

Фрайерс поднес альбом к свету и внимательно уставился на крошечное размытое личико, глядящее на него со страницы. Мальчик был низкорослым, с широким лицом и прямым, честным взглядом, но в остальном его трудно было отличить от остальных. Возможно… Это могло быть обманом зрения, в конце концов, в кладовке было темно, но в уголках его губ как будто пряталась улыбка — единственная среди множества серьезных лиц…

Нет, просто показалось.

Фрайерс взял следующий альбом, за 1882 год. Здесь снова отыскался А. Троэт, по-прежнему немного ниже остальных ростом. Фрайерс почувствовал легкий холодок, как будто из далекого прошлого до него донеслись звуки флейты. На этот раз сомнений быть не могло: мальчишка улыбался.

Ни в одном из следующих альбомов он уже не упоминался. Наверняка бросил школу и затерялся где-то до 1890 года, когда пришло время нанести новый удар…

Фрайерс решил повесить фотографию у себя над столом — этакое жуткое украшение. «Портрет дьявола в юности». Сунув фотоальбомы под мышку, Фрайерс вернул книги в чемодан и закрыл их одеждой. Он надеялся, что уложил книги не слишком свободно, и сундук защелкнется. Протянув руку, он опустил крышку…

И отпрыгнул. В считанных дюймах от его лица к земле прижалась кошка, немигающие огненные глаза уставились прямо на него. Из ее горла вырвалось шипение, тело как будто раздулось. Вытянув когти, она приготовилась к прыжку.

Потом в последний момент как будто передумала без особой причины, уселась на задние лапы, облизнула губы и замурлыкала.

— Хорошая киса, — пролепетал Фрайерс, отступая к двери. — Хорошая киса. — Что-то в ее движениях, когда она облизнула губы, выглядело странно, но у Фрайерса не было времени об этом размышлять. — Ты посиди пока тут. А я сейчас вернусь с твоими друзьями.

Захлопнув дверь, он бросился к дому.

* * *

Миссис Порот шла домой по пыльной дороге, которая прихотливо вилась среди лесов и полей. Женщина задумалась и не обращала внимания на исцарапанную щеку. Существует девять способов избавиться от боли, и она знала их все. Кроме того, были заботы поважнее.

Гость прибыл. Он среди них. Посмотрев Бваде в глаза, миссис Порот встретилась с ним взглядом — гость прятался за кошачьей мордой как за маской.

Хорошо, что женщина увидела его, пока тот еще слаб. Это, несомненно, было знаком высшего Провидения, ибо она знала, как бороться с существом. От ее сына, Сарра, не было никакого толку, но женщина на него и не рассчитывала.

Да, старый Авессалом не предусмотрел одного: что кто-то в Братстве может знать о его планах и готов им противостоять.

Миссис Порот готовилась больше двадцати лет. Знала, что все произойдет именно так — точно, как предсказывали видения.

Она сжала зубы, подумала о будущем противостоянии и еще увереннее зашагала по грунтовой дороге. Женщина ощутила новую уверенность в себе. В конце концов она оказалась права. Кровь на ее щеке высохла, раны уже заживали.

* * *

Кэрол вернулась домой в семь, а Рози ее уже поджидал. Он устроился за столиком в захудалой кофейне по соседству и сидел до ее прихода со стаканом шоколадного солодового молока и куском фунтового кекса. Постучал по стеклу, когда Кэрол проходила мимо, и жестом пригласил ее внутрь.

— Мне только нужно оплатить счет, — сказал он, с жадным хлюпаньем втягивая в себя последние капли коктейля. Потом затолкал в рот оставшиеся крошки кекса. — Позвольте проводить вас до дома? Мне хочется с вами поговорить.

Кэрол разговаривала со стариком только прошлым вечером, когда позвонила, чтобы поблагодарить за новое платье, но рада была снова его увидеть. До этого момента ее день был определенно неприятным: сначала мисс Элмс, заместитель заведующего, поддела Кэрол едким замечанием («когда ты только пришла, мы ожидали, что ты как-то себя проявишь, но так и не дождались»). Потом один из глав отделов, елейный мистер Браун из комплектования, намекнул, что они с миссис Тэйт подумывают еще подсократить рабочие часы Кэрол на время летнего затишья. Даже на те деньги, что вы платите мне теперь, едва ли можно прожить! Но Кэрол так смутилась, что не нашлась, что сказать.

Улыбающееся личико Рози приятно отличалось от кислых физиономий в библиотеке. Шагая рядом со стариком по улице и посмеиваясь над тем, как восторженно он заглядывает в каждую витрину, будто собирается купить все, что там находится, будь это детская игрушка, кусок говядины или форма горничной, девушка чувствовала, как ее постепенно покидает напряжение.

— Вы еще не читали книгу, которую я вам прислал? — спросил Рози, когда они остановились перед светофором на углу Двадцать первой улицы и Восьмого проспекта. — Ту, про старые деревенские танцы?

— Успела только ее пролистать, — сказала девушка. — Некоторые движения выглядят очень сложными.

— Не хотите попробовать что-нибудь станцевать?

Кэрол пожала плечами.

— Почему бы и нет. Вас интересует какой-то танец оттуда?

Старик посмотрел на нее с легкой обидой.

— Просто подумал, что это может быть весело.

— Ах, ну разумеется, Рози, — торопливо откликнулась девушка. — Разумеется, это будет весело. Я всего лишь хотела узнать, хотите ли вы включить книгу в свое исследование или прислали ее просто потому, что мне нравится танцевать?

Рози сунул руки в карманы и придвинулся ближе.

— По правде сказать, моя дорогая, эта книга очень важна для нашего начинания. Одни и те же движения встречаются в танцах, которые исполняли когда-то крестьяне в крошечных итальянских деревеньках и дети в елизаветинской Англии — и исполняют по сей день в восточной Африке. Только вообразите!

— Просто невероятно.

— И, по секрету, именно я первым обнаружил эту связь. Так что вы, моя дорогая, помогаете довольно важному и оригинальному исследованию, которое наделает немало шуму. К тому времени, как мы с ним покончим, у вас наверняка появятся замечательные карьерные перспективы.

— Надо же. Это было бы здорово!

Девушка напомнила себе, что старик, скорее всего, просто пытается произвести на нее впечатление или обманывает самого себя. Но что, если он прав? Разве не замечательно было бы привнести в науку что-то стоящее, получить наконец признание в какой-то области, чтобы ее труды изучали серьезные молодые люди вроде тех, кто посещает библиотеку Линдауэра? Однообразие ее работы на время забылось. Вместо этого девушка задумалась о том, что короткие скучные конспекты, которые она писала для Рози дважды в неделю, возможно, чего-то да стоили.

К тому времени, когда они добрались до ее дома, старик безостановочно вытирал лоб большим белым платком.

— Ох-хо-хонюшки, — пропыхтел он, — не припомню даже, когда в последний раз так употел.

— Да, жара ужасная, — согласилась девушка. — Страшно вообразить, что будет дальше.

— Вы позволите подняться ненадолго к вам и выпить стакан воды? — Рози с измученным видом вытер платком горло.

— Ну разумеется. Я приготовлю для вас чаю со льдом. Но должна предупредить: в квартире наверняка еще хуже, чем на улице.

Рози улыбнулся.

— Я рискну.

Пока они поднимались в лифте, он продолжал загадочно улыбаться. Когда они оказались возле ее квартиры, Кэрол стало не по себе.

Девушка отперла замок, распахнула дверь — и ее лицо окатила волна прохладного воздуха. Из гостиной доносился негромкий рокот мотора. Кэрол повернулась к спутнику, изумленно разинув рот.

— Рози, неужели вы?..

Старик усмехнулся и кивнул.

— Рабочие установили его днем, пока вы были на работе.

— Ах, Рози, это самый приятный сюрприз, который мне когда-либо делали!

Девушка вбежала в гостиную. Блестящий белый агрегат в одном из окон как будто смотрел в комнату двумя глазами-вентиляторами.

Рози вошел следом за Кэрол и с улыбкой поглядел на свой подарок.

— С ним здесь стало поприятнее, вам не кажется?

— Это точно! — согласилась девушка. — Но как вам удалось сюда пробраться?

Он пожал плечами.

— Ваш управдом отнесся ко мне с большим пониманием.

Кэрол глубоко вдохнула прохладный воздух и позволила ледяному дуновению окатить себе лицо. Она хотела как-то отплатить старику за подарок или, по крайней мере, показать, насколько она ему благодарна.

— Теперь, — сказала она наконец, — здесь будет куда приятнее читать. И я смогу работать вдвое лучше.

— Знаете, а вы правы. Вообще-то… — Рози оглядел комнату. — Мы могли бы кое-что сделать сегодня же вечером. Ну-ка, помогите мне. — Он потянул кофейный столик к стене.

— Что вы делаете? — спросила Кэрол, уже подходя, чтобы ему помочь.

— Хочу немного отодвинуть мебель, — сказал старик, покрякивая от усилий. — Так у нас будет больше места.

— Для чего?

Рози улыбнулся.

— Для танцев, чего же еще!

* * *

Но этим вечером Кэрол танцевала одна.

Рози как будто наугад открыл книгу о народных танцах и выбрал главу ближе к концу.

— Вот, посмотрите. — Передал он том девушке. — Этот танец выглядит любопытно.

— «Иль Мутаментос (Перемены)», — прочитала Кэрол. — «Происхождение неизвестно».

Танец символически изображает превращение червя в бабочку.

Может исполняться в одиночку или в парах.

— Выглядит немного однообразно, — сказала Кэрол, разглядывая схему. — Все эти повороты…

— Глупости, — отрезал Рози. — Вы просто попробуйте. Вам наверняка понравится. Давайте я буду изображать шамана, а вы — юную дикарку.

Рози принялся хлопать в ладоши и запел слабым стариковским голоском, сначала тихо, как будто про себя, но потом все громче и увереннее.

— Да'могу… дафаэ могу… рийя даэ…

Шаманы? Дикарки? Что это старик себе навоображал?

— Погодите, — сказала Кэрол, пытаясь уловить ритм, чтобы сделать первый шаг, — это не похоже на итальянский.

— Это диалект, — ответил Рози, все еще хлопая в ладоши и кивая. — Из Тосканы.

— А… — Кэрол заглянула поверх его плеча в книгу, все еще не решаясь начать танец. — Может, нам стоит начать с чего-нибудь другого? Танцы в начале книги выглядят куда интереснее.

Рози терпеливо улыбнулся и перестал хлопать.

— Не бойтесь, Кэрол, и до них дело дойдет. Если хотите, мы их все перепробуем. — Он по-отцовски взял ее за плечи и подтолкнул к середине комнаты. — Но мне кажется, что сначала вам надо разобрать именно этот. Просто на пробу.

— Но…

Старик молча поднял руку.

— Кэрол, поверьте мне, — сказал он, — это ваш танец. Он создан для вас.

И он снова принялся хлопать в ладоши, склонил голову на сторону и запел. И Кэрол начала танцевать посреди тесной гостиной под нескончаемый рокот кондиционера.

Четырнадцатое июля

Прием ванны в доме Поротов был трехэтапной операцией, и Фрайерс с ней неплохо освоился. Сначала нужно было прибавить огонь на современном газовом водонагревателе — круглом белом баке почти в рост человека, который занимал большую часть ванной комнаты, — и одновременно повернуть вентиль у него на боку, чтобы налить внутрь побольше воды. За полчаса ожидания можно было заняться домашними делами, полистать каталоги семян и библейские брошюрки, которые принес почтальон или, — как обычно делал Фрайерс, — отпраздновать завершение утренних упражнений чем-нибудь вкусненьким из прохладного погреба, где хранилась большая часть скоропортящихся продуктов. Потом следовало вернуться, убавить огонь и воду и открыть краны над стоящей возле обогревателя громадной, потемневшей от старости ванне, такой большой, что в ней могли поместиться трое. И наконец, после еще одного ожидания, можно было забраться в ванну и насладиться долгожданным купанием. Процесс был утомительным, но результат того стоил, так что Фрайерс неизменно проделывал все шаги почти каждый день.

В половину одиннадцатого этим утром он готовился совершить первый шаг операции. День был сумрачным и жарким. Направляясь через двор к дому с полотенцем на шее, Фрайерс в который раз пожалел, что у него нет машины, на которой он смог бы уехать подальше от духоты и замкнутой атмосферы фермы. Джереми в очередной раз подумал, что глупо было мечтать провести здесь все лето. Он явно не приспособлен к такому образу жизни. Но куда еще деться? Не мог же он просто выставить на улицу пару, которая снимала у него квартиру; они имели полное право оставаться в ней до сентября. А Поротам очень важны были эти девяносто долларов в неделю.

Фермеры пропалывали узкое поле возле самой дороги, напевая какую-то молитву или гимн, — Фрайерс не мог решить, что именно. Они не заметили, как он прошел мимо. Две молодые кошки и рыже-полосатый кот постарше — Азария — свернулись рядом в траве и наблюдали за хозяевами как зрители. Когда Фрайерс только приехал на ферму, этот клочок земли был пуст, но теперь его покрывала путаница огуречных лиан.

— Они быстро растут, — уверенно заявил Фрайерсу Порот. — Думаю, поспеют уже к августу, как раз успеете попробовать их в салате.

Может, Фрайерс и дотянет до того времени. Он уже не был уверен…

Поднявшись по ступеням крыльца, он вошел в кухню. Дверь в ванну на противоположном конце кухни подпирал деревянный стул. Фрайерс не задумываясь отодвинул его и открыл дверь.

По полу проскрежетали когти, и он краем глаза заметил, как мимо его ног на кухню прошмыгнуло что-то серое. Бвада.

Фрайерс подумал, следует ли ему пытаться поймать кошку, — он знал, какие у нее острые когти, — но к его изумлению животное всем весом бросилось на сетчатую дверь и распахнуло ее. В следующую секунду Бвада уже исчезла снаружи. О господи! Вчера она так не умела!

Сарр с Деборой стояли по щиколотку в широких листьях огурцов. И тут позади них раздался какой-то шум. Среди травы зигзагами несся рыжий снаряд, серебристо-серая молния преследовала его по пятам. Внезапно им под ноги прикатился Азария; яростно размахивающая растопыренными когтями Бвада практически сидела на нем верхом. В тот же миг два животных превратились в единый рычащий, фыркающий и орущий серо-рыжий шар, в котором время от времени мелькали когти и зубы.

В следующую секунду на них с таким же яростным воплем бросился Сарр. Его рука метнулась вниз, сильные пальцы сомкнулись у Бвады вокруг шеи и подняли извивающееся и сопротивляющееся животное в воздух. Широким шагом Сарр направился обратно к дому, неся кошку перед собой как военный трофей.

— Господь милосердный, — выкрикнула Дебора, — отпусти ее. Ты же ее придушишь! Ты ей так шею сломаешь!

Сарр глянул на нее озверело; на виске у него билась жилка. Только что она умоляла его поберечься когтей, а до того — прекратить драку.

— Если я ее и прикончу, — процедил фермер сквозь зубы, — то, видит Бог, и слезинки не пролью!

Кошка уже прекратила извиваться, и теперь висела у него в руке почти безжизненно, если не считать шипения, которое время от времени вырывалось у нее из горла.

Сарр протопал по ступеням крыльца и вошел в кухню, — Фрайерс с виноватым видом открыл перед ним сетку, — рывком распахнул дверь в ванную и швырнул кошку внутрь. Потом захлопнул дверь и снова подпер ее стулом.

— Простите, — сказал Фрайерс. — Это я ее выпустил. Не знал, зачем тут этот стул.

— Все уже в порядке, — ответил Сарр и устало развалился на другом стуле. Фермер тяжело дышал, его предплечье и кисть руки покрывала густая сеть царапин. — Все нормально. — Он перевел дыхание, собираясь с мыслями. — Вы уже включили воду?

— Нет, только собирался, но…

Сарр покачал головой.

— И не надо. Отложите купание до вечера. Пусть пока там посидит. Видит Господь, мать была права. В животное вселился нечистый дух.

Дебора вошла в кухню и теперь стояла позади мужа и гладила ему шею.

— Можете себе представить? — сказала она Фрайерсу. — Она сегодня уже два раза нападала на беднягу Азарию.

Пороты заперли Бваду в ванной после того, как Фрайерс отыскал ее среди чемоданов и старых книг в кладовке. Кошка с удивительной покорностью устроилась у Сарра на руках и не возмутилась, когда он закрыл за ней дверь.

— Мне почти стыдно так с ней обращаться, — признался фермер, — такая она стала смирная. Но стоит вспомнить, что она сделала с матерью… — Он беспокойно нахмурился.

Сегодня утром, спустившись в кухню в семь, они обнаружили, что кошка пропала. Судя по всему, Бвада научилась ударами лапы поворачивать ручку на двери в ванную. Впрочем, из дома она сбежать не смогла, потому что выход с кухни закрывала не только сетка, но и тяжелая деревянная дверь. Когда Сарр и Дебора спустились по лестнице в сопровождении шести кошек, которые спали вместе с ними, к их ужасу из погреба вылетела Бвада и бросилась на Азарию.

— И теперь она сделала то же самое, — сказала Дебора и содрогнулась. — Смотрите, чтобы стул не выскочил из-под двери.

Из ванной донеслось отчаянное мяуканье.

— Сиди там! — сердито выкрикнула Дебора. — Посмотрим, как тебе это понравится!

Новое мяуканье переросло в долгий вой, неприятно похожий на человеческую речь.

Трое людей беспокойно посмотрели на дверь.

— Последнее время она сама на себя не похожа, — сказал Сарр. — Голос какой-то… хриплый. Сначала я решил, что это все из-за удара. Теперь даже не знаю, что и думать.

Фрайерс кивнул.

— Вчера, когда я нашел ее в кладовке, я заметил кое-что странное.

— Странное?

— Она облизнула губы, ну, знаете, как это делают животные, но мне показалось, что у нее в пасти что-то есть.

Сарр пожал плечами.

— Может, и было. В кладовке полно мышей.

Дебора рассмеялась.

— Может, одна из них застряла у нее в горле, как в твоей байке?

— Не знаю, — сказал Фрайерс и покачал головой. — Я не очень-то хорошо разбираюсь в кошках, но мне показалось, что ей что-то мешает. Что-то у нее не в порядке. Может, какая-то опухоль. Я бы на вашем месте проверил.

— Посмотрю вечером, — сказал Сарр, — когда мы ее выпустим. Думаю, все-таки стоит отвезти ее к ветеринару во Флемингтоне. Не знаю, что еще мы можем сделать. — Порот умолк и мрачно уставился на свои руки. Наконец он поднял голову. — Кое-что все-таки можем. Извините, Джереми, я бы хотел, чтобы Дебора присоединилась ко мне в молитве.

— Да, конечно.

— И вот что, — добавил Сарр. — Когда мы закончим, я посмотрю, что у нее там в пасти. Нет смысла ждать до вечера. Лучше поскорее узнать, в чем дело.

Дебора села напротив мужа, а Фрайерс ушел в гостиную и от нечего делать принялся листать давний выпуск «Альманаха старого фермера». Супруги поставили локти на стол и сложили перед собой руки. Фрайерс один раз выглянул на кухню: Пороты тихо сидели с плотно закрытыми глазами.

Он снова убрел в гостиную и стал дожидаться, прислушиваясь к тиканью часов.

Внезапно ему почудился какой-то посторонний звук.

Да, во второй раз он уже был уверен: из соседней комнаты доносился негромкий скрежет. Звук раздался вновь, тут же на кухне торопливо заскрипели стулья, и Сарр яростно выругался. Фрайерс поспешил на кухню и увидел, как фермер дернул на себя дверь в ванную комнату.

— Окно! — воскликнула Дебора, указывая на окно. Рассеченная крест-накрест сетка свисала наружу.

В ванной было пусто.

* * *

На этот раз ее не оказалось ни в кладовке, ни в других излюбленных тайниках. Мы с Сарром обыскали амбар, мастерскую и курятник на платформе в шести футах от пола. Пыль и тучи здоровенных навозных мух, но ни следа кошки. Даже заглянули в старую коптильню, стараясь не потревожить тамошних ос. Искали до самого ужина, но кошка пропала без следа.

Пока мы ужинали, начался дождь, и я не выходил из дома, пока он не закончился. Вернувшись, попытался расслабиться и взялся за «Древние чары» Элджернона Блэквуда. Повесть небольшая, но успокаивающей ее не назовешь. В ней рассказывается о городке, населенном полчищем похожих на кошек ведьм (полагаю, их можно назвать кошками-оборотнями), что не лучшим образом повлияло на мое воображение.

Уже почти двенадцать, и, несмотря на дневную жару, сегодняшняя ночь самая холодная. Подозреваю, что уснуть будет трудно. Все вокруг кажется каким-то странным, ничего подобного я раньше не замечал. Гром гремит все чаще, наверняка скоро снова начнется дождь; молнии явно бьют где-то неподалеку. Но почему тогда грома куда больше, чем молний?

Очень яркая вспышка — я прямо почувствовал, как содрогнулось все здание, до самой земли. С радостью провел бы эту ночь в доме. Если бы только не приходилось спать в одиночестве…

Слышно, как они вдвоем распевают свои вечерние молитвы. Следует признать, сам звук меня успокаивает, пусть я и не разделяю их чувств.

Может, удастся заснуть, если притвориться…

* * *

Он поднял голову. За окном у его кровати — тем, что выходило в лес, — раздался какой-то шорох. Фрайерс повернулся в ту сторону, но настольная лампа так его ослепила, что он увидел только громадный черный квадрат.

Внезапно небо осветила вспышка молнии. Фрайерс вскрикнул и отпрянул. Снаружи к сетке прижалась сгорбленная серая тень, обрисованная светом. Широко распахнутые немигающие глаза были холодными, как у змеи. Пасть животного была полуоткрыта. Внутри как будто что-то сидело.

Все это он успел разглядеть за единственную вспышку света; бледное личико Авессалома Троэта с ухмылкой смотрело на него с фотографии на стене. В следующую секунду возвратилась тьма. За разрастающимся рокотом грома Фрайерс услышал, как что-то тяжело упало на землю и прошлепало в подлесок. Следующая вспышка осветила только пустой лес.

Пятнадцатое июля

Проснулся от стука топора Сарра — его наверняка было слышно по всей ферме. Он работал где-то на краю поля, вырубал колышки для помидоров.

Я вышел на улицу и ненадолго присоединился к нему. Рассказал о том, что прошлой ночью видел Бваду; Сарр сказал, что она так и не вернулась домой. По мне, это только к лучшему. Помог Сарру срубить несколько кольев, пока он сдирал кору. Черт побери, топор быстро становится неподъемным! После трех жалких колышков у меня разболелась рука. Сарр между тем наделал пятнадцать или даже больше. Мне явно нужно больше упражняться, но подожду, когда отдохнет рука.

В итоге оставил Сарра заниматься делом и пошел в дом. И, видимо, пришел раньше обычного, потому что Дебора еще набирала ванну, и как раз когда я вышел из погреба с кувшином молока, она прошла через кухню в одном полотенце. Мы оба подпрыгнули. Не знаю, кто больше удивился. При одном взгляде на эти молочно-белые плечи, которые я на самом деле никогда раньше не видел, и на красивейшие ноги и бедра, мой член немного подпрыгнул. Я как дурак немедленно отвел глаза, а Дебора заскочила в ванную, — но, закрывая дверь, рассмеялась.

Я слышал, как она завернула кран и забралась в воду. Сарр все еще стучал топором где-то в лесу. Я немного подождал, потом подошел к двери в ванную и окликнул, как бы в шутку: «Хотите, потру вам спинку?»

Дебора какое-то время молчала, как будто всерьез обдумывала предложение. Потом сказала, что Сарр этого не одобрил бы.

«Сарр в полумиле отсюда», — заметил я, положившись на удачу. И тут же пожалел об этом и проклял собственное безрассудство, — с такими вещами не шутят, особенно в Братстве, — но она, кажется, снова рассмеялась и, увы, ответила: «Не сегодня».

Ну вот, с этой фантазией можно распрощаться. Другой такой случай уже не подвернется.

Как ни странно, все утро Дебора была со мной очень дружелюбна, почти ласкова. Одевшись, приготовила для меня вкуснейшие блинчики с черникой (она сама собирала для них ягоды) и была явно рада тому, что я сижу на кухне, пока она хлопочет по делам.

Она сообщила, что сегодня — день святого Свитина (без понятия, кто это такой), и прочитала короткий стишок:

Коль на Свитина дожди —

Летом засухи не жди.

Или что-то вроде того. По всей видимости, сегодняшняя погода определяет, какими будут следующие сорок дней. Такой же научный метод, как вся эта беготня в День сурка. Я выглянул в окно, но из-за переменчивого неба не смог определить даже сегодняшнюю погоду, не говоря уж о будущей. Солнце то и дело закрывали быстро летящие облака, а над самым горизонтом зависла громадная серая туча. Так что нам, судя по всему, предстоит 40 дней солнца, облаков, мерзости и тумана, тут и там пересыпанных дождем.

Сарр вернулся к завтраку. Он выглядел встревоженным. По всей видимости, случайно убил какую-то тонкую белую змею, которая пряталась среди ветвей. Рассек ее пополам топором, и внутри оказались детеныши.

«Это была молочная гадюка», — сообщил он Деборе таким тоном, будто это означало что-то важное. Она спросила, много ли вылилось крови.

«Да, — сказал Сарр. — Но она была белой».

Он объяснил мне, что молочные змеи якобы питаются молоком, высасывая его прямо из коровьего вымени. Может, эта змея приползла от Гейзелей? Поблизости только у них есть коровы.

Я сказал, что это наверняка просто легенда.

«Я тоже так думал», — заметил он, кивнув.

И тут же закопал змею, чтобы не увидели кошки. Но детеныши успели уползти.

Потом Сарр принялся пересказывать другие местные легенды: о прыгучем призраке, который скачет следом за всяким, кто пройдет мимо церкви в полночь, о Магре — этаком непрошенном госте, и о существе под названием «Дьявол из Джерси», 13-м ребенке некой миссис Лидс, которая прокляла очередную беременность. В результате, по словам Сарра, она родила ужасное чудовище, наполовину человека, наполовину птицу, оно вылетело в трубу и пропало.

Еще рассказал о драконьих жуках размером с мужской кулак, о личинках мух, которые могут расплодиться у человека в носу, и об обручевых змеях — они заглатывают кончик собственного хвоста и катятся за добычей.

Последний рассказ меня особенно заинтересовал, он напоминает древний миф об Уроборосе, драконе, пожирающем собственный хвост. Алхимики обозначали им вечность, единство, неделимость или какую-то чушь в том же роде. Может, он был основан на чем-то реальном.

Вообще, я все собирался прочитать этот роман Эддисона, «Червь Уроборус», но говорят, что сквозь него практически невозможно продраться. Перед ужином проглядел несколько стихотворений из «Легенд Инголдсби» и решил, что с меня хватит.

На ужин омлет с местными травами. Безумно вкусно. Куры в последнее время отлично несутся.

Всю ночь ветер дул с севера, и небо полностью расчистилось. Я с час просидел за домом в шезлонге с «Астрономией для начинающих» и фонариком. Луны не было, но высыпало так много звезд, что при их свете почти можно было читать. Я нашел Орла, Лебедя, Волопаса и Большую Медведицу, а потом сидел и смотрел, как Дракон гонится за Девой. Через пару дней все эти названия вылетят у меня из головы, и я не стану выискивать их снова, но приятно было их узнать. Заметил по крайней мере семь метеоров, потом сбился со счета.

* * *

Институт танца оставался одним из немногих мест на Западном Парковом проспекте, которые все возраставшая арендная плата еще не изменила до неузнаваемости, но, но в двухэтажном здании вместе с ним уже появились спортивный магазин и новомодный бутик женской одежды. Кэрол приходила сюда уже без малого полгода и почти чувствовала себя постоянным посетителем. До этого лета девушке приходилось ограничиваться одним вечером в неделю, по вторникам, но теперь благодаря Рози она могла позволить себе прийти на дополнительное занятие, когда появлялось настроение. И сегодня оно появилось. Наступила пятница, и отсутствие планов на выходные давило на девушку тяжелее, чем обычно. Завтра, по крайней мере, будет чем заняться: Рози пригласил ее на концерт в Центральном парке, — но этим вечером Кэрол не смогла заставить себя вернуться домой сразу после работы и усесться за статьи в пустой квартире, даже несмотря на кондиционер.

Натягивая трико в тесной и шумной раздевалке, девушка гадала, кого из женщин вокруг нее ждут дома мужья или приятели. Судя по их виду, немногих. Женщины вокруг нее были старше и казались не такими счастливыми, как те, кто приходил по вторникам; они заполняли пустоту в своей жизни или пережили слишком много разочарований и наведывались сюда, чтобы отдаться занятию, в котором им приходилось полагаться только на собственное тело. Кэрол с удовольствием отметила, что она — одна из самых худых в помещении. Она пообещала себе, что еще долгие годы будет выглядеть молодо, и ничуть не позавидовала женщине, обремененной громадными грудями, которые уже начинали отвисать. Вокруг мелькало множество полных бедер и дряблых животов. Для некоторых женщин танцевальный класс был всего лишь более приятной альтернативой диете.

Основной зал института протянулся по всю длину здания над двумя магазинами. Одну стену от пола до потолка покрывали зеркала с облупившимся кое-где серебрением. Вдоль противоположной стены над балетным станком чернели окна; лак с деревянного поручня стерся за долгие годы. Кэрол не занималась балетом с колледжа. Она жалела об этом и не пыталась себя обмануть: занятия современным танцем на Западном Парковом всего лишь не позволяли ей потерять гибкость.

Этим вечером в группе было шестнадцать человек, в том числе трое стройных, дружелюбных на вид молодых людей; Кэрол немедленно решила, что они «голубые». Преподавательница — не та, что вела занятия по вторникам, — невысокая жилистая женщина лет под сорок с черными курчавыми волосами покрикивала командирским голосом, совершенно не подходившим ее росту. Казалось, что она мечтает оказаться где-нибудь в другом месте.

Первые полчаса группа занималась на матах и станке: разминка для плеч и рук, повороты головы, растяжка ног в переиначенных плие под негромкую музыку «калипсо» из кассетного магнитофона в углу. Сквозь грязные стекла Кэрол видела свет окон в здании напротив и беззвездное черное небо над головой. И ни намека на луну.

Преподавательница хлопнула в ладоши, привлекая внимание группы.

— Отлично, теперь давайте повторим движения, которые мы выучили на прошлом занятии.

Для этого упражнения группа вышла в центр зала, выстроилась по четыре в ряд и стала повторять движения за преподавательницей. Теперь помещение сотрясалось от громкого ритмичного «диско». Кэрол знала движения по занятиям во вторник, причем неплохо. И хотя она не выучит сегодня ничего нового, девушке было приятно, что несколько раз ее выделили как пример хорошего исполнения. Преподавательница несколько раз повторяла: «Смотрим на рыженькую», — и Кэрол не сразу поняла, что речь о ней. Девушка танцевала, поворачивалась, свободно взмахивала руками и наблюдала за собственными отражениями в зеркалах с одной стороны и глянцевой черноте окон — с другой. И увиденное ей нравилось.

За двадцать минут до конца занятия преподавательница снова сменила кассету. Диско сменилось незнакомой Кэрол регги-группой. Музыка снова стала громче, ритм ускорился, и ему практически невозможно было сопротивляться.

— Ну хорошо, — сказала преподавательница, — а теперь поимпровизируем. Разделитесь на команды по четыре и ждите у задней стены, когда я вас вызову.

Разделив группу, она жестом пригласила первую четверку выйти вперед. Кэрол никогда раньше не импровизировала, и ее гордость тут же уступила место беспокойству, как будто ее пригласили прочитать лекцию на еще не объявленную тему.

Но музыка ее увлекла, и, наблюдая за первой группой танцоров, девушка невольно начала притопывать ногой и покачивать бедрами ей в ритм.

— Настройтесь на музыку, — выкрикнула преподавательница без особенного толку. — Не смотрите на других. Позвольте телу следовать за музыкой. Позвольте ему двигаться свободно.

По мнению Кэрол, из первых четырех женщин только одна что-то из себя представляла — неприступная темноволосая девушка, которая поводила плечами и вскидывала голову так, будто действительно оказалась на карибском пляже в окружении десятка угодливых чернокожих мужчин. Кэрол гадала, что будет делать, когда придет ее очередь.

— Следующая четверка, — скомандовала преподавательница, и вперед выступили две женщины и двое молодых мужчин; первой группе пришлось прижаться к зеркальной стене. — Я сказала не смотреть на остальных, — с некоторым раздражением одернула преподавательница мужчин, которые беспечно танцевали вдвоем. — Закройте глаза, если нужно.

Четверо танцоров подчинились, и вышло у них предсказуемо неуклюже. Движением руки преподавательница показала, что следующей будет группа Кэрол. По ее команде девушка, две женщины постарше и последний мужчина вышли вперед.

— Закройте глаза, — велела преподавательница, — и почувствуйте музыку. Позвольте ей управлять вашим телом.

Кэрол беспокойно постучала ногой, пытаясь следовать совету, но, хотя музыка ей нравилась, глупо было думать, что она сможет ею управлять. Это, в конце концов, было просто нечестно. Она никогда не хотела стать хореографом.

Девушка внезапно подумала, что может станцевать «Мутаментос», Танец перемен, который выучила два дня назад. Он был более медленным и витиеватым и не слишком подходил к жизнерадостной музыке, но в нем было всего девять простых движений, и, если выполнить их в нужном ритме, Кэрол удастся протянуть время до выхода следующей четверки.

Девушка закрыла глаза и стала припоминать. В танце были два разных поворота, шаг в сторону, шаг назад…

Да, все верно. Труднее всего было вспомнить необычные движения рук и в какой момент их следует совершать. Было странно исполнять народный танец здесь, в институте; Кэрол опасалась, что выглядит глупо. Остальные женщины скорее всего выберут какие-нибудь живые и выразительные комбинации из современных танцев или выученные перед этим движения регги. Кэрол понадеялась, что преподавательница в ней не разочаруется, и открыла глаза.

Перед собой она увидела зеркальную стену и отражение преподавательницы. По какой-то причине женщина выглядела изумленной. Она переводила взгляд с Кэрол на двух других женщин, и ее глаза распахивались все шире. Кэрол мельком взглянула на остальных, и у нее перехватило дыхание: они, судя по всему, тоже танцевали «Перемены». Обе крепко зажмурили глаза, на их лицах изобразился невероятный восторг. Немного в стороне мужчина, тоже с закрытыми глазами, исполнял какие-то диско-номера.

Кэрол стало обидно; женщины явно жульничали. Пока Кэрол не видела, они открыли глаза и подсмотрели ее движения. Возможно, хотели над ней поиздеваться, а может, просто не знали, что делать.

Переведя взгляд обратно на преподавательницу, Кэрол обнаружила, что теперь та удивилась еще больше. Она смотрела на мужчину. Кэрол развернулась и взглянула на него. Теперь и он присоединился к народному танцу и двигался в одном ритме с остальными, хотя его глаза оставались закрытыми. С неожиданным возмущением Кэрол подумала: Так нечестно! Это ее танец. Остальные всего лишь повторяют за ней.

Теперь они все вчетвером двигались синхронно — одновременно топали ногами, одновременно кружились. Глаза остальных трех танцоров были закрыты. По залу гуляло эхо от ударов их ног. Зрелище было почти жутким. Девушка со смущением заметила, что выпуклость в лосинах у молодого человека увеличилась. Интересно, кто в группе вызвал у него такой интерес?

Преподавательница выступила вперед.

— Вы это что, отрепетировали? — выкрикнула она. — Все точно, до последнего движения, — и, не дав им времени ответить, велела последней группе выйти вперед.

Остальные трое отступили к зеркалам, но Кэрол отстала — трудно было прекратить танцевать; девушка все еще находилась во власти ритма. До нее смутно доносились голоса остальных.

— Я просто делал то, что велела мне музыка, — объяснял приятелям молодой человек. В зеркале Кэрол увидела, что оставшиеся четыре женщины, судя по всему, подхватили танец, наблюдая за ее группой: теперь и они с такой же точностью исполняли «Перемены».

Она хотела заговорить с ними, спросить, как они сумели так быстро выучить движения, но ее слишком занимало собственное отражение, то, как оно поводило бедрами, вскидывало голову и взмахивало руками, — и тут с резким, как выстрел, щелчком картинка в зеркале распалась на тысячу кусков. Потом за спиной у девушки раздался второй щелчок. Развернувшись, она увидела, как раскололось и обсыпалось одно из больших окон. Кто-то закричал. Люди у девушки за спиной отпрянули от осколков зеркала. Внезапно четверо танцоров остановились, открыли глаза и в недоумении уставились друг на друга. Преподавательница подбежала к магнитофону и выключила музыку.

— Наверное, детишки балуются с рогаткой, — сказал кто-то из мужчин.

— Там снайпер?! — выкрикнул кто-то. Женщины завопили и начали отступать к двери. Кэрол бросилась за ними, на бегу гадая, как снайпер мог проделать нечто подобное. Все произошло так быстро, но… ей показалось, что окно разбилось на долю секунды позднее зеркала.

— На сегодня нам придется разойтись, — объявила преподавательница. Следом за ней вся группа вышла из зала к раздевалкам.

Кэрол переоделась и пошла к двери; люди вокруг нее все еще возбужденно обсуждали происшествие. Выходя из студии, девушка увидела преподавательницу, которая разговаривала со здоровым негром в комбинезоне уборщика. Они стояли в углу танцевального зала и смотрели в угол, где под самым потолком по штукатурке разбегалась паутина трещин. Раньше Кэрол ее не замечала. Проходя мимо, она услышала слова мужчины:

— Внизу тоже одно окно разбилось.

Кэрол снова обеспокоенно остановилась.

— Неужели кто-то правда стреляет по окнам?

Уборщик покачал головой.

— Не, дамочка, вы не бойтесь. Нету там никаких снайперов. Просто старый дом усаживается, только и всего.

— Слава богу!

Тем не менее, Кэрол рада была оказаться снаружи. Девушке показалось, что, проходя по коридору и спускаясь по лестнице с гуляющим эхом, она слышала негромкое потрескивание.

* * *

Ночь была ясной и прохладной, на небе горело куда больше звезд, чем накануне. К тому времени как подъехали на автомобиле Вердоки, остальная компания уже сидела на крыльце. В свете масляных ламп лица стариков как будто раскраснелись.

— Как у нее дела, брат Адам? — спросил Иаков ван Миер, который устроился в кресле-качалке будто на троне.

Вердок покачал головой.

— Кажется, не очень, — они с Лизой поднялись на крыльцо и пододвинули стулья. — Вечером нужно обязательно о ней помолиться. Ей это нужно.

— Мы оставили Минну присмотреть за ней до утра, — сказала Лиза. Она говорила со всеми на крыльце, но, как и было положено, обращалась к Элси ван Миер и другим женщинам. — Минна позаботится, чтобы ей было удобно, и присмотрит за садом, пока Ханне не станет лучше.

— Это если ей станет лучше, — вставил Нафан Лундт, который этим вечером присоединился к компании и занял почти всю кушетку.

— Ну-ну, брат Нафан, — пожурил Вердок, — Господь бережет тех, кто силен душою.

Его собеседник пожал плечами.

— Может, и так, но душе и телу однажды приходится разлучиться. Не знаю уж, какова у Ханны душа, но ее тело стареет.

Ханна Крафт, небогатая вдовая женщина, предпочитала держаться особняком и на протяжении вот уже нескольких десятилетий жаловалась на слабое здоровье. Впрочем, оно всегда было хуже на словах — по крайней мере, до сих пор. Теперь, дожив до восьмого десятка, она, кажется, и в самом деле собралась помирать. Этим вечером Вердоки вместе с овдовевшей дочерью Минной заехали ее проведать и оставили молодую женщину на ночь в стоящем на отшибе маленьком домишке на три комнаты.

— Она так страдает из-за погоды, — говорил Адам. — Хорошо, что этой ночью спокойно. Ханна призналась Минне, что из-за этого грома да дождя глаз не может сомкнуть.

— Да уж, Ханна мастер поболтать, — сказал Вафуил Райд, который был почти одних лет со старой женщиной. — Раньше, помнится, — давно уже, — она другим и слова не давала вставить, и никто не мог понять, о чем она говорит.

Все закивали, но Лиза Вердок добавила, повысив голос:

— Теперь она повсюду слышит шум. Какой-то грохот, как будто что-то движется.

— Ну, это понятно, — сказал Берт Стиглер. — Живет-то она совсем рядом с Закутком, а там по ночам вечно какие-то звуки.

Ван Миер посмотрел на него недоверчиво.

— Ну, может, лягушки какие-нибудь или козодой. Или снова эти Фенкели устроят какое-нибудь безобразие. Но ты же не станешь верить всяким россказням про духов?

— Может, стану, а может, и не стану. Вот только в этом лесу есть всякие дыры и подводные источники, а в болоте иногда скапливается газ… Они издают странные звуки — брат Нафан наверняка припомнит.

Лундт кивнул, радуясь, что оказался в центре внимания. Нафан был самым молодым из мужчин в компании и самым крупным. Он имел привычку говорить неприятные вещи немного громче необходимого, но эти люди знали его с детства и терпели его манеры. Они знали, что, когда им понадобится помощь, они смогут положиться на его могучие плечи.

— Я вырос возле Местечка, — сказал Нафан, — и слышал, как звучит болото. Но в этот раз я не так уж уверен. Я и гром слышал, только это не похоже на гром. Думаю, это знак. Точно как змеи, которых так много развелось этим летом.

Ван Миер перестал раскачиваться.

— Это ты к чему ведешь?

Лундт неуверенно пошевелился на кушетке.

— Ну, вы посмотрите, что у нас происходит. Мы впустили в общину новое веяние, пригрели, так сказать, змею на груди, — думаю, вы понимаете, о ком я.

— Я тебя отлично понимаю, — сказал Адам Вердок, — но уверен, что ты ошибаешься. Я тоже видел его в магазине, и мне он показался довольно приятным парнем. И имя у него хорошее, в честь нашего пророка.

— Или в насмешку, — заметил Лундт.

— Я спросил о нем брата Сарра, — сказал Райд, потом глубоко затянулся трубкой. — Сарр говорит, он просто целыми днями читает книги.

Все вокруг покачали головами. Грех праздности, когда вокруг столько работы!

— Видали, какие у него руки? — сказал Лундт. — Мягкие, как у младенца. Любой дурак поймет, что за всю свою жизнь он ни дня не проработал. Наверное, у него денег полные карманы, как у всех городских.

Райд кивнул, радуясь, что у него нет карманов.

— Ага. Оттого и все их беды.

Стиглер тоже кивнул, а потом ухмыльнулся и искоса взглянул на Лундта.

— Я знаю только, что на прошлой неделе с ним была какая-то девушка. Наверное, он занимается не только чтением.

— Ну, вы же знаете эти городские манеры, — сказал Лундт. — Они не считают, что нужно жениться.

Лундт не раз вспоминал о Кэрол после встречи с ней. Сам он был несчастливо женат и старался проводить с женой как можно меньше времени. Вот и сегодня он пришел один.

— А даже если и женятся, — добавил он, — то ненадолго. Помяните мое слово, однажды город будет уничтожен пламенем, как Содом и Гоморра.

Люди вокруг согласно закивали, и лишь несколько воздержались.

— Я говорил об этом с Сарром, — сказал Вердок. — Но с ним спорить без толку. Я ему говорю: неправильно брать с человека деньги и звать его гостем. Но Сарр ведь как: ему что в голову взбредет, так ничем не выбьешь.

— Беда не в этом, — сказал ван Миер. — Неправильно приводить в нашу скромную общину такого человека, который Бога не боится и не знает наших законов.

— Наша Рахиль только вчера об этом жаловалась, — заметила его жена. — Говорит, Амос не хочет, чтобы его дети знали о таких вещах.

— Мне кажется, не стоит нам беспокоиться о «таких вещах», — сказала Лиза. — По крайней мере, теперь. Мы можем лишь довериться Господу, молиться и оставаться бдительными.

Она умолкла, ожидая привычных «аминей», но остальные не торопились.

* * *

Минна медленно вышла из кухни. В руках она держала широкий поднос с расписанной вручную каймой, но выведенные на дереве розы почти полностью облупились. В дверях молодая женщина пригнулась, чтобы не удариться головой о низкую притолоку.

— Ну вот, Ханна. После этого вы отлично уснете.

Старуха сидела в постели и смотрела в открытое окно рядом с кроватью. Она не оглянулась, когда Минна вошла, и повернула голову, только почувствовав, как ей на колени опустился поднос. Ханна с раздражением поглядела на плошку с овсяной кашей и кружку горячего молока.

Прохладный ветерок принес с улицы ароматы сырой земли и летней листвы, почти перебив царствовавшие в комнате запахи болезни и ветхости. По сетке на окне блуждали насекомые. Минна прислушалась к звукам ночного леса, окликам живых созданий, пению лягушек и сверчков.

Ханна скривилась, попробовала ложку каши и сделала глоток молока. Потом резко поставила кружку на поднос и помотала головой.

— Нет, — сказала она, отмахиваясь от еды. — Я не могу уснуть! Не одно, так другое. Сначала этот гром, от него у меня болела голова, а теперь это! Слишком уж тихо.

Минна натянуто улыбнулась.

— Тихо? Со всей-то этой суетой? Вы просто послушайте сверчков, выпейте немного молока — я добавила в него мед — и уснете как дитя.

— Хфф, — пробурчала старуха. — Скорее уж как покойник!

Она сделала еще несколько глотков молока, потом опустила чашку и развернулась в постели, чтобы снова выглянуть в окно.

— Смотрите, чтобы он не упал, — окликнула ее Минна и показала на поднос, который опасно накренился на сторону. Потом она вышла из комнаты, снова склонив голову на пороге.

Ей нужно было помыть посуду. В крошечном домике не было проточной воды, так что Минна взяла висящее рядом с рукомойником ведро и вышла наружу, к колонке. Схватившись за ручку, принялась энергично ее качать. Руки женщины были сильными, как у мужчины. По небу у нее над головой пронеслась падающая звезда.

Из дома донесся грохот разбитой посуды. Ну конечно! Выругавшись про себя, Минна поспешила в спальню.

Осколки разбитой плошки поблескивали в луже каши. Перевернутая кружка лежала на половике. Минна отметила все это прежде, чем увидела Ханну, наполовину выпавшую из кровати. Губы старухи растянулись в гримасе, глаза выпучились, скрюченные пальцы хватались за горло. Из разинутого рта донесся последний предсмертный хрип.

Минна была сильной девушкой, ей уже доводилось видеть смерть. Она не закричала. Она схватила Ханну за плечи, потрясла ее, похлопала по бледному помертвевшему лицу, поискала сердцебиение. Все напрасно.

— Милосердный Господь, — прошептала она, — в бесконечной доброте своей прими душу сестры Ханны. Аминь.

Потом женщина аккуратно уложила покойницу на кровати, накинула ей на лицо одеяло и наклонилась, чтобы убрать осколки и пролитые еду и молоко. Она закричала, только когда подняла чашку. На половике извивалось крошечное белое существо не толще детского пальца.

* * *

Три часа утра. Здание спит. Снаружи в темноте стучит по асфальту холодный дождь. Фонарь на углу отражается в маслянистой луже. Далекие столбы скрываются в тумане.

В слабо освещенном подъезде никого нет. Босиком, в мешковатых штанах и рубашке, с небольшой сумкой инструментов в руках Старик крадется по лестнице в подвал. Перед ним открывается лабиринт коридора: в углах лампочки в металлических сетках, потолок нависает всего в футе над головой, как будто придавленный тяжестью здания. Откуда-то доносится гудение громадных механизмов.

Старик вытащил вставную челюсть, его губы безвольно обвисают. Бетонный пол холодит ноги. Он торопливо крадется мимо серо-стальных дверей в прачечную, кладовую и комнатку, где управдом хранит швабры и ведра. Вот, наконец, и дверь с надписью «Не входить». Старик нетерпеливо сует в скважину самодельный ключ и поворачивает его. Дверь распахивается.

За ней темно; механический гул становится громче. Старик протягивает внутрь руку и включает свет. Внизу у основания железной лестницы стоит громадный агрегат.

Топка. Она заполняет комнату как чудовищное металлическое дерево, путаница труб поднимается из ее сердца и расползается по потолку как ветви.

Закрыв за собой дверь, Старик сбегает по ступеням, склоняется перед ней как в молитве и вываливает вещи из сумки. На пол выпадают отвертка, потом гаечный ключ и плотные асбестовые перчатки.

Чтобы снять стальную пластину на металлическом боку, нужна всего минута. Внутри ровным синим светом горит газ; рев пламени напоминает шум водопада. Сейчас горелки работают не в полную силу, — на улице лето, и топка греет только воду для жильцов, — но температура все равно невероятно высока. Когда Старик откладывает в сторону металлический прямоугольник, лицо ему обжигает волна раскаленного воздуха. В свете газа черные полосы на его коже кажутся солнечными лучами.

Отступив туда, где не так жарко, он достает из кармана обломок голубого мелка и начинает торопливо выводить на полу круги, потом круги в кругах. Рисунок выходит грубым — ничего похожего на каббалистическую звезду или тетраграмматон. У него есть глаза, язык и когти. Он напоминает какое-то животное, что-то первобытное, похожее на змею, что свернулась, прикусив собственный хвост.

Рисунок готов. Старик поднимается по ступеням и выключает свет. Теперь подвал освещает только сияющая драконьим пламенем пасть печи.

Старик останавливается на самой границе рисунка, снимает просторную рубашку и мешковатые штаны и голышом вступает в круг; у него мягкое розовое тельце, безволосое, как у младенца. Он закрывает глаза, глубоко вздыхает и начинает танец.

Поначалу двигается неуклюже, потом все увереннее. Внезапно раскидывает руки и начинает прыгать с ноги на ногу во все более сложном ритме. Из беззубого рта вырываются негромкие восторженные хрипы и череда бессвязных слов.

— Да'могу… рийя могу… рийя даэ…

Старик все танцует и танцует, крепко зажмурив глаза, пальцы рисуют у него над головой древние фигуры. Ноги и пальцы двигаются все быстрее, поток слов становится непрерывным. На покрытом потом теле пляшут жутковатые отблески мерцающих синих огней. Старик кланяется, подскакивает, кружится сначала по-девчоночьи, но все быстрее и быстрее, и вот уже вертится дервишем, его крошечный сморщенный член подскакивает, полная грудь оседает и трясется, как у женщины. Хрипы становятся все громче, превращаются в завывание, потом в пронзительный вопль.

— Рийя могу… давула… ДА'ФАЭ!

И с последним криком все кончено. Его посещает видение. Старик без сил опускается на пол и ложится навзничь, головой в центр круга; тело все еще дрожит, руки подергиваются после танца. Он открывает глаза и смотрит на пламя, но видит куда больше. Он видит все, что нужно.

Дхол наконец прибыл. Он уже на месте.

И он свободен.

Шестнадцатое июля

Солнышко сегодня греет, небо голубое, облака кучерявые, дует приятный летний ветерок — все в таком духе. В подобные дни людям положено радоваться жизни. Было бы идеально, если бы не насекомые.

Проснулся довольно рано. Над лужайкой летают бабочки, кошки играют в догонялки. Бвада так и не вернулась, что только к лучшему. Сарр ремонтирует крышу амбара и сбивает с карнизов клубки гусениц, Дебора пропалывает сад, подрезает розовые кусты и развешивает белье на просушку. Сельские жители всегда находят себе занятие.

И мне тоже стоит заняться делом. Я на ферме уже три недели, но не написал ни слова для своей диссертации. И упражнения тоже запустил. Не делал их вчера и пока не собрался сделать сегодня.

Боже мой, три недели! Трудно поверить. Даже здесь, если остановиться и присмотреться, время пролетает стремительно. Уже прошла половина июля, и я практически чувствую жаркое дуновение августа, как будто за ближайшим холмом меня поджидает что-то громадное и сердитое…

* * *

С крыши Старик обозревает громадный обреченный город, раскинувшийся под ним. Улицы заливает солнечный свет, в спину дует горячий ветер. Снизу до него долетает шум автомобилей, человеческие голоса, свист ветра над Гудзоном. Его внимание привлекают детские крики с площадки в соседнем квартале; Старик перегибается через парапет, чтобы поглядеть, что происходит. Внизу дерутся двое детей. Мальчишка покрупнее прижал меньшего к земле, держит его плечи коленями и шлепает, шлепает, шлепает по лицу под собой…

Старик упирает локти в парапет, кладет голову на ладони и с улыбкой ждет слез. А вот и они — он заметил блеск. Старик улыбается шире, все его лицо озаряется. На секунду, пока небольшое облако заслоняет солнце, тени сдвигаются, и его кожа кажется белой как мел, тело превращается в каменную гаргулью.

Потом чудовище сдвигается с места и пропадает. Старик поднимает взгляд от площадки к темно-зеленой линии в центре города.

Этой ночью ему предстоит там кое-что сделать. Ему и женщине. Он готов. И она тоже будет готова, когда придет время, ибо сегодня она наденет платье второй жертвы.

Прошлой ночью танцевал он.

Этим вечером придет ее черед.

* * *

Уже ночь, и я устал. Днем долго сидел на солнце с «Приключениями Артура Гордона Пима». Мухи мешали сосредоточиться, но я решил немного подзагореть. Должно было получиться неплохо (сейчас в зеркале трудно понять, свет слишком слабый).

Но до меня внезапно дошло, что я все равно не общаюсь ни с кем, кроме Поротов, так с чего бы мне беспокоиться о собственной внешности? С Кэрол мы, скорее всего, увидимся еще не скоро, а ради Деборы нет смысла прихорашиваться.

Безлунная ночь, отчего звезды только выигрывают.

Одна вещь меня тревожит: вернувшись к себе после ужина, я решил развеяться после удушающих ужасов саги По, всех этих пиратов, трупов и каннибалов и почитать что-нибудь ненавязчивое — и протянул руку за сборником рассказов Саки.

Я уверен, что поставил книгу под фамилией автора, — Г. Х. Манро, — где ей самое место. Точно помню, как это сделал. Кроме того, я уверен, что прошлым вечером книга стояла именно там, потому что она оказалась между «Гипсовой рукой» А. Н. Л. Манби и «Противусолонью» Оливера Онионза: все три книги в красивых старых переплетах очень здорово смотрелись вместе. Помню, как сидел и любовался.

Но этим вечером Саки там не было. Я нашел его под буквой «С».

Мелочь, разумеется. Совершенно незначительная деталь. Не заметил, чтобы какие-то другие вещи были не на месте. Ничего не пропало. Но это значит, что сегодня кто-то побывал в моей комнате и перерыл мои книги (и, может быть, другие вещи), но не знал, как на самом деле зовут Саки.

Не могу поверить, что это были Сарр или Дебора. Они всегда с большим уважением относились к моему уединению. Кроме того, когда бы они успели? Не припомню хоть раз за весь день (кроме ужина, разумеется), когда я не находился бы в комнате или рядом с флигелем.

Ну ладно, может, я ошибся. Наверное, все из-за жары. Прошлым вечером мне так хотелось спать, что я сам мог сунуть книгу не туда. Или пока работал сегодня днем.

Но на всякий случай стану прятать свой дневник. В нем слишком много вещей, которые им обоим не стоит видеть. Все эти глупые мечты о Деборе, например…

Пороты в доме молятся. Минуту назад они распевали гимны. Такой темной ночью этот звук меня успокаивает.

Но при мысли о том, что они могли копаться в моих вещах, а потом ни слова мне об этом не сказали, одолевает злость.

Собирался написать Кэрол письмо, которое откладывал несколько дней, но уже слишком устал. Только вряд ли удастся быстро уснуть: у меня чешутся глаза, и я безостановочно шмыгаю носом. Наверное, из-за влажности.

* * *

Он ждал ее на станции метро напротив здания «Дакота». Рядом на земле стояла корзинка для пикников. Увидев девушку, Рози просветлел.

— Кэрол, — сказал он, взмахнув руками от восторга, — вы совсем как ожившая дриада!

— Прошу прощения?

— Лесная нимфа, древесная дева.

Кэрол рассмеялась.

— Спасибо. У меня такое чувство, что я сбежала прямиком из постановки «Сильфиды». Или с парада в день святого Патрика!

Сегодня девушка была вся в зеленом: в замечательном зеленом платье, которое купил ей старик, — оно выглядело прекрасно даже несмотря на слишком свободный покрой и короткий подол, — в зеленых туфлях, которые нашлись в шкафу у Рошель, и зеленом шарфе вокруг шеи. Шарф Кэрол добавила сама перед самым выходом, зная, что Рози он понравится. Она начинала разбираться в его вкусах.

Белье под платьем, разумеется, было белым. Это не может возмутить даже самого строгого мужчину. Кроме того, сквозь плотную ткань платья точно ничего не проглядывало. По правде говоря, сегодня Кэрол осмелела и не надела лифчик. В этом, понятное дело, не было ничего предосудительного, никто все равно ничего не заметит, но, вдыхая, девушка чувствовала, как платье слегка трется о соски, так что они слегка торчали под тканью. Она никогда раньше не позволяла себе ничего подобного. Ощущение было приятным — как и мысль о том, что на нее с вожделением станут смотреть мужчины. Приятно было чувствовать себя желанной. Так я расту, медленно, но верно… — подумала Кэрол.

— Пойдемте, — сказал Рози, — надо найти место получше.

Он протянул ей руку. В другой он уже держал старомодную плетеную корзинку; сверху лежало сложенное одеяло, а спереди торчала ручка зонтика. Вместе они прошли через улицу к парку.

Толпы людей уже текли в том же направлении и направлялись по тропинкам к Главной лужайке. Многие, как и Рози, несли корзинки, большие сумки или свернутые одеяла.

— Я никогда раньше не была на концерте под открытым небом, — сказала Кэрол, когда они вошли в парк. Странно было оказаться практически посреди леса вместе с огромной толпой людей.

— Вы даже не представляете, что теряли, — сказал Рози. — Музыку следует слушать именно так, под звездами.

Кэрол подняла глаза. До заката оставался еще почти час, так что звезды еще не показались, но небо над завесой ветвей уже потемнело.

— Они там, наверху, — заверил ее Рози. — Можете мне поверить.

Внезапно деревья расступились, и перед ними раскинулся простор Главной лужайки, множество акров газона, уже усыпанного человеческими фигурками. Кэрол не могла припомнить, когда еще видела столько людей в одном месте, — разве что на фотографиях с Вудстока. Прямо какое-то религиозное собрание. Кэрол внезапно охватило волнение и невероятная радость от того, что она оказалась здесь, среди других любителей музыки — не просто в парке, но в городе, где могли происходить — и постоянно происходили — подобные замечательные вещи.

— Хотите сесть поближе? — спросил Рози, пока они пробирались среди людей и одеял. — Или где-нибудь посередине?

— Где угодно, — ответила девушка.

Рози остановился возле первого свободного места и эффектным жестом расстелил одеяло. Потом принялся доставать из корзинки бумажные тарелки и другую посуду.

— Подождите, вы еще не видели, какой я подготовил ужин!

Рози разложил на одеяле еду: французский хлеб с паштетом из гусиной печени для себя и овощи для Кэрол, фаршированные яйца, холодного цыпленка для себя и сыр для девушки — и его собственное сладкое золотистое вино и пирожные с клубникой на десерт. Все было просто идеально, почти как в сказке: то, как они с Рози сидели на одеяле среди радостной толпы (и кое-кто вокруг наверняка завидовал их замечательному ужину), как была разложена еда, как вырисовывалась на некотором расстоянии раковина сцены, а над ней в закатных лучах светились золотом башни домов.

Пока они еще доедали и допивали вино, оркестр начал рассаживаться по местам. Девушка услышала, как настраиваются музыканты — сначала каждый инструмент по очереди, потом звуки стали все громче и сложнее, пока не слились в общую волну.

Тут и там среди толпы начали раздаваться аплодисменты, люди поворачивали головы. Наконец появился дирижер. Наступила выжидательная тишина — а потом полилась музыка, такая веселая и чарующая, что девушке захотелось раскачиваться с ней в такт.

— Это Дворжак, — прошептал Рози, — «Славянские танцы». Потом я сыграю вам кое-что поинтереснее.

— На чем?

Рози улыбнулся.

— Увидите.

К тому времени уже совсем стемнело, светились только сцена да далекие здания. Кэрол напрасно искала луну.

— Уж извините, — сказал Рози. — Луны сегодня не будет.

Девушка не подозревала, что он за ней наблюдает.

— Жаль, — сказала она. — Мне хотелось бы увидеть луну. Она была бы так кстати.

Рози пожал плечами.

— В этом месяце два полнолуния, одно в начале, другое в конце, такое случается довольно редко. Но, боюсь, сегодня нам придется обойтись звездами.

Ко второй части программы появились звезды, — по крайней мере, самые яркие, свет которых мог пробиться сквозь дымку.

— «Весна священная», — сказал Рози, когда в воздухе поплыли печальные ноты фагота.

— Знаю, — откликнулась Кэрол. — Я ее обожаю. Всегда хотела посмотреть балет, но все как-то не удавалось.

— Композитор вдохновлялся образом нагой девушки, которая танцует для старейшин своего племени — кружится и вертится до тех пор, пока не умрет.

Сердце Кэрол забилось быстрее.

— Да, — откликнулась она, — представляю.

Пока звучала музыка, ночь становилась все темнее; толпа оставалась тихой и неподвижной. Кэрол легла на одеяло и уставилась в небо. Так она легко могла забыть, где находится, и откуда доносится странная разноголосая музыка, в которой угадываются смутные намеки на угрозу и древнее зло. Иногда девушке даже начинало казаться, что эти звуки предназначаются ей одной.

Ближе к концу, когда хрипло взвыли деревянные духовые, а литавры принялись отбивать сердечный ритм, Рози снова повернулся к ней. Кэрол почувствовала, что он смотрит на нее в темноте.

— Кэрол, вы ведь еще не устали?

— Нет. А что такое?

— Я просто подумал, раз вы так легли…

— Нет, честно, я просто наслаждаюсь музыкой.

Не обидела ли она его? Девушка села.

— Значит, вы не устали?

— Ни капельки.

— Прекрасно.

Внезапно музыка завершилась боем барабанов и ревом рогов. Лужайка взорвалась аплодисментами, и вот уже люди вокруг вставали, складывали одеяла и медленно пробирались в темноте к дорожкам из парка.

Кэрол и Рози подобрали свои вещи и пошли за остальными, двигаясь вместе с толпой. На краю толпы торговцы предлагали хот-доги, мороженое, газировку и белые пластиковые обручи, которые светились в темноте. На секунду Рози пропал из виду, потом вернулся с обручем и повесил его девушке на шею как ожерелье.

— Вот вам нимб.

Толпа вокруг разделилась, одна половина потекла по тропинкам на восток, другая — на запад. Кэрол пошла было следом за второй группой, но Рози ее остановил.

— Пусть идут, — сказал он. — Я придумал кое-что получше. — Он взял девушку за руку, и они пошли на север, прочь от людского потока.

— Подождите, — вдруг спохватилась она со страхом. — Куда мы идем?

Рози повернулся к ней с улыбкой и покрепче схватил за руку.

— Не бойтесь, я знаю особенное место. Вам понравится.

Они пошли дальше поперек тропинок и вниз по склону к лесистому участку. Вскоре остальные люди оказались далеко позади.

— А здесь не опасно? — почти шепотом спросила Кэрол. Деревья вокруг стояли так плотно, что она больше не видела свет домов за парком.

— Со мной вы в безопасности, — сказал старик. — Честно. Можете мне поверить.

Девушка все равно беспокоилась. Она слышала так много пугающих рассказов об этом парке, что даже раньше ей было страшно по нему ходить. Она вспомнила рассказ Сарра Порота о том, как он блуждал здесь зимним днем. Фермер выбрался без потерь, но он не провел в парке всю ночь и был не так стар и слаб, как Рози. Хотя хватка Рози была какой угодно, но не слабой.

Теперь они шли вслепую. Девушка перестала понимать, где находится, и целиком положилась на спутника.

— Не знаю даже, — сказала она, желая рассеять собственные страхи. — Надеюсь, вы знаете карате.

Старик усмехнулся и потянул ее за собой.

— Мне не нужно никакого карате. Со мной Бог.

Еще через несколько шагов, когда перед ними открылся зловонный туннель под мостиком, старик остановился.

— Помните песенку, которой я вас научил? На старом языке?

— Которую мы пели на американских горках?

— Ее самую. Тогда она сделала вас смелее, поможет и теперь.

— Но я позабыла слова.

— Я все помню. Давайте научу вас снова.

И, пока они шли через туннель и их шаги гулко отдавались в темноте, старик нашептывал слова, девушка повторяла за ним, а эхо повторяло их еще раз. И Рози оказался прав: как и в прошлый раз, страх развеялся как сон, который она, проснувшись, едва смогла бы припомнить.

Они вышли из туннеля и свернули с дорожки в густой кустарник. Земля под ногами была такой каменистой, что Кэрол споткнулась и едва не упала. Впереди замаячила арка из ветвей — и внезапно девушка оказалась на почти идеально круглой поросшей травой поляне. Деревья обступали ее со всех сторон так плотно, что их ветви почти сливались воедино. Кэрол была уверена, что никогда прежде не бывала ни на поляне, ни даже где-то поблизости, но место казалось ей смутно знакомым, — как ведьмин круг, — и девушка точно знала, что здесь она в безопасности.

Рози отпустил ее руку и принялся копаться в корзинке.

— А, вот она. Я все-таки не забыл взять ее с собой.

Он держал в руках коротенький белый флажолет из полированного дерева.

— Надо же, — сказала девушка, — я и не знала, что вы играете на флейте.

Старик широко улыбнулся.

— Скажем так, выучился играть пару песенок.

Он поднес инструмент к губам, потом остановился и сказал:

— Не хотите попробовать, прежде чем я ее замусолю? — Он протянул флейту Кэрол. — Не бойтесь, она чистая.

— Но я не умею…

— Ничего страшного, — сказал он, не опуская руку. — Просто попробуйте.

Девушка отступила, — Рози сунул ей флейту почти что в лицо, — но ей не хотелось обидеть старика; он был полон такого искреннего энтузиазма, и в конце концов она взяла инструмент и поднесла к губам. Положив пальцы на отверстия, Кэрол сыграла несколько нот. Звук был неприятным, пронзительным, но сама попытка как будто обрадовала старика.

— Прекрасно! — объявил он, выхватывая у девушки флейту. — У вас определенно талант! — И рассмеялся.

— Очень смешно, — сказала Кэрол с неожиданной обидой. — Теперь ваша очередь.

— С радостью, — произнес старик с учтивым поклоном. — Но с одним условием: вы должны для меня станцевать.

— Здесь? — Девушка вгляделась в его лицо в темноте, пытаясь понять, не шутит ли он. — Что именно?

Рози склонил голову набок.

— Разумеется, тот танец, что мы разучили!

— Я все еще немного не оправилась после вчерашнего занятия, — сказала Кэрол. — И мне кажется, что танцевать здесь было бы странно…

— Глупости, Кэрол, — оборвал с улыбкой Рози. — Это место подходит как нельзя лучше. Вы же всегда хотели стать танцовщицей. А тут такая возможность!

Наверное, проще сделать как он хочет. Кроме того, в темноте все равно никто не увидит.

— Ну хорошо. Почему бы и нет. Притворюсь, будто я… как вы сказали? Дриада.

Кэрол вышла в середину круга и замерла, пытаясь припомнить шаги с прошлой ночи. Всего девять движений, которые повторялись раз за разом в сложной последовательности: шаг в сторону, шаг назад, поворот…

Рози уже поднял флейту к губам и начал играть — не совсем мелодию, но череду неторопливых размеренных нот, которые казались связанными и перетекали одна в другую, как у заклинателя змей. Сосредоточившись на ритме, Кэрол начала танцевать, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее по мере того, как музыка набирала темп. Девушка двигалась немного неуверенно — даже после стольких повторений трудно было сразу сообразить, куда поставить ногу. Но понемногу мелодия ею завладела, и Кэрол перестала думать о шагах, они выходили совершенно естественно; возможно, из-за вина. Она просто позволила ногам, рукам и голове двигаться, как они пожелают, и ощутила невероятную свободу и полное отсутствие страха.

Мелодия закончилась. Кэрол замерла посреди круга. У нее кружилась голова, она здорово запыхалась. Но, как и вчера, девушка готова была танцевать дальше. Она несколько раз глубоко вдохнула.

— Просто прекрасно! — Рози подошел к ней. — Как будто музыка ожила.

— Ой, бросьте, я танцевала ужасно. — Кэрол покачала головой, но его восхищение ей польстило. — Удивительно, как вы меня вообще разглядели. Здесь так темно.

Старик улыбнулся.

— Я видел, как в темноте кружится ваше ожерелье.

— А, мой пластиковый нимб! — Девушка почувствовала, как пластик касается ее потной шеи, и притронулась к нему рукой. — Надо будет как-нибудь станцевать с ним еще раз.

Рози посмотрел на небо.

— Вообще-то, у нас еще есть время. Сейчас не очень поздно, и я бы хотел попробовать кое-что еще. Кое-что особенное.

— Еще один танец?

— Нет. Всего лишь другую мелодию.

Кэрол пожала плечами.

— Ладно. Хорошо. Можно попробовать и новую песню.

— Вообще-то, — поправил Рози, — она вовсе не новая. Она очень, очень древняя. Но, мне кажется, вам понравится под нее танцевать. — Старик не дал ей ответить. Он расстелил одеяло и сел на него, скрестив ноги. — Готовы?

— Нет, погодите. — Кэрол провела ладонью по волосам и расстегнула верхнюю пуговицу на платье. — Готова.

Новый мотив был еще красивее первого. Он звучал экзотично, но девушке почудилось, будто она когда-то уже слышала его отрывки; интересно, где? Не важно. Пока было не до того, надо было сосредоточиться на движениях. Назад, поворот, поднять руку, быстрый поворот…

На этот раз ритм оказался другим, и девушка не сразу к нему приспособилась, но потом стало ясно, что он куда лучше подходит к танцу.

Поднять руку, быстрый поворот, особый знак пальцами на следующем повороте… А потом шаг, поворот, поворот…

И внезапно музыка поглотила ее, проникла внутрь; над головой кружились звезды. Ощущение было прелестным. Кэрол и не подозревала, что танец может быть таким прекрасным… Движения стали легкими и естественными, о них не приходилось даже думать. Она могла разглядывать в свете звезд черно-зеленую стену деревьев — они стражами обступили поляну, переплетя ветви как руки.

Поворот, поворот…

Ночной воздух вокруг нее нагревался, мягкая трава подавалась под ногами, мелодия на флейте звучала так прекрасно, и девушка шагала и поворачивала по ее приказу; кружилась голова, и ее тело все кружилось и кружилось, и огненно-рыжие волосы были как громадный цветок посреди поляны, и пальцы рисовали знаки…

Особый знак пальцами на следующем повороте, шаг, поворот, поворот…

Теперь разогрелось и тело, ноги горели, и Кэрол остановилась под деревьями, чтобы скинуть туфли, и тут же бросилась обратно на середину поляны, теперь уже босиком; музыка подхватила ее и закрутила так, что голова у девушки закружилась быстрее звезд; зеленое платье вращалось вокруг ног, пластиковый нимб на шее порхал в темноте, и все ее тело горело, горело… И тут девушка поняла, что нужно сделать: пока Рози играл и ничего не видел, она скользнула за дерево и сбросила трусики, — на темную траву упала белая клякса, — и тут же снова вылетела на поляну. Рози ни за что не заметит… И она кружилась и танцевала для него и чувствовала, как музыка вновь подхватывает ее, и трава под ногами оживает, и платье крутится теперь вокруг талии, и ее ноги и туловище открываются ночи, и ночной воздух ласкает ее кружащееся тело.

Поворот, поворот…

Деревья все кружились и кружились, и тело горело, и девушка знала, что должна танцевать еще быстрее, чтобы жар прошел, и смутно осознавала, что ее движения все ускоряются и складываются в узор в кольце деревьев, в изображение столь чудовищное, что никто за миллион лет не мог бы вообразить, что оно означает… Теперь и звезды стали частью танца и кружились вместе с ней, и в траве шевелились, поднимались в воздух и порхали вокруг нее темно-зеленые создания, — крошечные зеленые мотыльки с крылышками-листочками, а может, листочки, которые двигались как мотыльки, — с картинки на карте. И даже деревья двигались в такт музыке, и существа среди деревьев, — лица среди листьев, лица среди ветвей, лица в воздухе, — и девушка танцевала до тех пор, пока тело не стало таким горячим, что она боялась вспыхнуть, и она была дикаркой и должна была танцевать, пока не умрет, и тело горело, и все вокруг горело, и когда мелодия закончилась, девушка рухнула на землю в центре поляны.

Кэрол лишь смутно помнила, как добралась до дома. У нее остались невнятные воспоминания о том, как Рози втащил ее в такси, как они вместе поднимались в лифте и как больно было стоять на полу босыми ногами, и каким пол был неприятным, грязным и холодным… А потом старик крепко пожимал ей руку и прощался, стоя у дверей, как будто он был вежливым молодым человеком, а она — его возлюбленной.

А потом наступило воскресное утро, и Кэрол все еще была в зеленом платье. Ткань промокла, стала липкой и помялась в постели, волосы девушки спутались и выглядели грязными, а вокруг шеи болтался глупый пластиковый обруч.

Все тело окостенело и болело, но хуже всего выглядели ноги. Кожа на ступнях покраснела и покрылась волдырями, как будто вчера девушка не танцевала на траве в парке, а бродила по пустыне.

И только тогда она сообразила, что забыла туфли. И они, и трусики остались где-то среди деревьев. Скорее всего, они там так и лежат.

Ничего не поделать. Придется вернуться в парк и забрать. В конце концов, туфли принадлежали Рошель, а не ей. Соседка наверняка заплатила за них сорок, а то и пятьдесят долларов и не обрадуется, если они пропадут.

В парке было полно бегунов, собак и орущих радиоприемников; сердитые голоса спорили о чем-то на испанском. Чернокожие парни в банданах и с серьгами в ушах играли на конгах рядом с фонтаном, где вчера звучал Стравинский. Повсюду валялся мусор. Девушке показалось, что прошлым вечером его было не так много, хотя, возможно, она просто не замечала ничего в темноте.

Кэрол потребовался почти час, чтобы найти поляну, где она танцевала, и к этому времени у нее ужасно разболелись ноги, и она пожалела, что вообще куда-то пошла.

При дневном свете перед ней открылось ужасающее зрелище. Прежде поляна казалась чем-то волшебным, — зеленая листва, прохладный воздух, музыка под звездами, — но теперь все выглядело совсем иначе.

Стволы деревьев по всему периметру обгорели и обуглились, трава пожухла и местами совсем почернела. Даже в воздухе вместо вчерашней свежести висела вонь гари. Как жаль. В городе вроде Нью-Йорка для природы просто не осталось места. Девушка взглянула на ближайшее дерево; его ствол был обожжен до самой кроны. Она осознала, что все эти деревья погибнут. Все из-за проклятых пуэрториканцев с их кострами.

Кэрол несколько раз обошла всю поляну и обыскала всю почерневшую землю, но так и не нашла ни трусики, ни туфли.

Книга седьмая. Алтарь

22. Цель игры

…За каждый ход игрок, выступающий в роли Дхола, получает очки описанным способом. Набрав нужное количество очков, игрок может сделать следующий ход.

Игра продолжается до последнего хода, после чего цель игры, разумеется, меняется, и правило больше не действует.

Правила игры «Диннод»

Семнадцатое июля

Ночь прошла ужасно. Хотя я и устал, но никак не мог уснуть, потому что у меня намертво заложило нос. И, стоило мне заснуть, как меня разбудил какой-то шум.

Прямо под моим окном по лесу как будто что-то шастало. Меньше человека, но, судя по звукам, двуногое… Кто-то бродил по сухим листьям и разбрасывал их в стороны, будто ничуть не опасался, что кто-нибудь услышит. То и дело трещали ветки, потом наступала тишина, потом раздавался удар, как будто кто-то перепрыгивал через упавший ствол. Я стоял в темноте и слушал, и по спине бегали мурашки, потом наконец решился, подошел к окну и выглянул наружу — точно как недогадливые герои в моих книгах. Заметил какое-то движение в кустах, чуть дальше в подлеске, но их мог раскачивать ветер.

Потом звук начал удаляться. Я смутно слышал, как у кого-то под ногами чавкает грязь. Кто бы это ни был, он шел прямиком в самую гущу леса, где почва становится сырой и болотистой.

Я простоял у окна почти час, и в конце концов наступила тишина; только скрипели, как обычно, лягушки. Я точно не собирался выходить наружу и с фонариком в руках пытаться отыскать незваного гостя — не такой я дурак, чтобы совершать глупости прямиком из ужастиков. Но, возможно, стоило позвать Сарра? Правда, к тому времени шум прекратился, и непонятное существо явно куда-то ушло. И Сарр наверняка разозлился бы, разбуди я их с Деборой из-за какой-нибудь бродячей собаки.

Подошел к окну с другой стороны комнаты и какое-то время прислушивался.

На дворе все было тихо. Снаружи царила почти непроглядная темень, я едва мог различить силуэты коптильни и амбара, но слышал, как при малейшем ветерке гремят тарелочки из фольги на пугалах среди кукурузы.

Я так долго простоял у окна, что на носу, наверное, отпечатался рисунок сетки. Потом лег в постель, но не мог уснуть. На ум пришла строчка из стихотворения: «И помнит ночь, что позабыто днем». И, стоило мне расслабиться, как шум начался снова, на этот раз где-то далеко — едва слышное однообразное уханье. Может, конечно, совиное, но, по мне, это не было похоже ни на сову, ни на какое-то другое животное. А потом, как будто в ответ, из глубины леса донесся другой звук: высокие стоны и завывания. Не знаю, был ли это человеческий голос или крик животного, но отчего-то он напомнил мне бессловесное — в этом я точно уверен — пение. В безумном, немелодичном завывании был тот же торжественный ритм, как в гимнах, которые поют по вечерам Пороты.

Шум длился всего пару минут, но я пролежал без сна до тех пор, пока небо не начало светлеть. Возможно, следовало немного почитать, но не хотелось включать лампу.

Встал около полудня, взял полотенце и отправился в дом принимать ванну. Не увидел Сарра и Дебору снаружи и решил, что они еще на кухне, завтракают. Но в доме было пусто, только на заднем крыльце сидело несколько кошек; ферма казалась заброшенной.

Только тогда я сообразил, что сегодня воскресенье и Пороты отправились куда-то на службу. Я был уверен, что сегодня суббота.

Удивительно, как легко здесь потерять счет времени. Наверное, убраться подальше от обычной нью-йоркской нервотрепки было хорошей мыслью, но это сбивает с толку. Время от времени я чувствую себя оторванным от мира. Я так привык жить по календарю и часам.

Отмокал в ванне, пока не услышал, как по дороге подходят Пороты. Они были на какой-то ферме неподалеку от Гейзелей и нагуляли приличный аппетит. Я тоже проголодался, хотя и проспал все утро. За завтраком (яйца с толстыми кусками ветчины, жареная картошка и черничный пирог) мы заговорили о местной фауне, и я упомянул о шуме, который слышал ночью. Сарр предположил, что между шарканьем и завываниями могло и не быть связи. Под окном могла ходить собака — их здесь множество, и им нравится шастать по округе среди ночи. А завывание… тут невозможно сказать наверняка. Сарр предположил, что это могла быть сова или, куда вероятнее, козодой. Судя по всему, козодои умеют издавать самые странные звуки, причем делают это в основном ночью (у Лавкрафта они сидели под окнами умирающего и со злорадным пением уносили с собой его душу).

Но я подумал, что выть могла и та самая собака, которая прошла мимо моего окна. Я слышал записи волчьего воя и лай псов на луну, и в них звучала такая же мольба, которая слышалась и в ночных звуках.

Я не стал спрашивать, не приходили ли Пороты ко мне в комнату, пока меня не было, и не упомянул переставленную книгу. Просто не знал, как начать разговор. Дебора — женщина достаточно добродушная, но трудно понять заранее, что может оскорбить Сарра.

После завтрака он встал и отправился работать, я же, как обычно, остался в кухне с Деборой, которой нравится слушать рассказы про город. Через пару минут мы услышали, что Сарр зовет нас со двора выйти поскорее и взглянуть на «небесный знак». Через окно мы увидели, как он показывает куда-то вверх.

Мы тут же выскочили наружу. Через все небо высоко в облаках проходила тонкая, как будто живая зеленая полоса. Мы смотрели, как она медленно пролетает над фермой. Трудно сказать, какой она была длины, но тогда казалось, что полоса тянется от горизонта до горизонта.

«Что это?» — спросила Дебора.

«Божий знак», — сказал Сарр. Но у него, разумеется, было и другое объяснение: «…И рой перелетных насекомых».

Второе предположение, по крайней мере, оказалось правильным: ветром к нам принесло несколько зеленых точек, и мы поняли, что это мотыльки цвета листвы. Полоса у нас над головами продолжала двигаться все дальше на запад и в конце концов пропала из виду.

Сарр пришел в восторг: «Господь даровал нам видение, обещание обильного урожая», — но меня это зрелище отчего-то встревожило. Я вернулся к себе в комнату и заглянул в определитель насекомых. Судя по всему, некоторые бабочки (например, монархи) действительно совершают дальние перелеты, иногда через целые континенты. Но в книге ничего не говорилось про этих мелких зеленых мотыльков, не нашел даже их названия.

* * *

Дебора убрала тарелки и стерла со стола крошки. Потом подняла старый глиняный кувшин с молоком и вынесла его в коридор, где зажгла небольшую масляную лампу, висевшую на крючке рядом с лестницей. С кувшином в одной руке и светильником в другой женщина начала спускаться по узким ступеням.

Погреб был самой неприглядной частью дома: утрамбованная земля под ногами, грубые деревянные полки вдоль каменных стен, низкий, как свод пещеры, потолок (такой низкий, что Сарр не мог выпрямиться в полный рост). Воздух, в котором витали запахи уксуса и специй, был заметно прохладнее, чем в доме. Подняв кувшин, Дебора вылила остатки молока обратно в большую металлическую канистру рядом с лестницей и закрыла ее крышкой. На соседней полке, над шеренгой пустых банок, которые женщина надеялась заполнить к концу лета, стояла картонка для яиц. В темноте и прохладе погреба яйца оставались свежими многие недели. Каждое утро Дебора добавляла в картонку новые и забирала старые для готовки. Сегодня в упаковке осталось только три яйца — остальные пошли на завтрак. Но куры отлично неслись, так что к ужину можно было рассчитывать еще на четыре.

Дебора вернулась наверх, взяла с крыльца небольшую корзинку и направилась к амбару. Цилла и Куки, которые играли на ступенях, поскакали следом. Сарр, закатав рукава и вооружившись серпом, бился с густыми зарослями сорняков на краю кукурузного поля. Фрайерс сидел у себя в комнате за столом — Дебора различила его силуэт сквозь сетки на окнах. Может, она и поддалась бы искушению, остановилась и продолжила их утренний разговор, но не на глазах у Сарра. Ей не хотелось, чтобы у кого-то из них появились неверные мысли. Джереми любил пофлиртовать, но от мужчин и не приходится ожидать ничего иного. Дебора пожалела, что такой умный человек тратит силы на всякие ужастики и совершенно не интересуется религией. За то время, что он прожил с ними, Джереми ни разу не спросил о том, как прошла служба. Ну, на следующей неделе он все увидит сам, потому что Братство соберется здесь, прямо у него перед окнами.

Служба этим утром доставила Деборе большое удовольствие. Конечно, пришлось постоять на жаре — в саду у Хама Стадемайра в последнее время развелось столько коконопрядов, что гусеницы сыпались за шиворот всякому, кто останавливался в тени деревьев (надо заставить Сарра проверить деревья у них в саду, а заодно и карнизы амбара). И несколько членов Братства резко высказывались по поводу «чужака», которого приютили у себя Пороты. Какая глупость (хорошо еще, они с Сарром не рассказали остальным, что он еврей)! И, конечно, была печальная нотка, когда пришло время помолиться за упокой души старой Ханны Крафт. Бедняжка Минна Бакхолтер так расстроилась…

Но Дебора порадовалась, заметив отекшую и покрасневшую физиономию этой выскочки, Лотти Стуртевант. Уж она-то точно не будет выглядеть так ужасно, когда придет ее время. (Чего Лотти вообще заявилась на службу? Правда, ее мог заставить этот ее заносчивый муженек.) Деборе понравилось и пение — утренняя жара пробудила дух во всех.

Спасенные кровью распятого Сына!

Больше в грехе вы уже не повинны.

Помахивая корзинкой в такт, она завернула за угол амбара и вошла внутрь. Солнечные лучи играли на измятом металле автомобиля, поставленного у самых дверей. На свету жужжала пара больших навозных мух с головами, похожими на драгоценные камни. Вдоль стены выстроился ряд ржавых сельскохозяйственных машин с шипастыми колесами и зазубренными железными клешнями, которые делали их похожими на средневековые пыточные принадлежности.

Воздайте хвалы в порыве едином,

Спасенные кровью распятого Сына!

Что-то курицы сегодня затихарились. Обычно, когда Дебора приходила в амбар, все четыре несушки нетерпеливо выглядывали со своей платформы и квохтанием требовали корма, но сегодня за сеткой маячила только одна голова. Женщина разглядела темно-красного петуха, расхаживающего рядом с курицей.

Забравшись по лестнице к платформе, на которой стоял курятник, Дебора протянула руку, чтобы открыть задвижку.

И замерла. Задвижка была уже открыта. Вокруг головы женщины яростно жужжали мухи.

Поднявшись на уровень платформы, она тут же поняла, почему внутри так тихо: там, среди небольшой груды перьев в дальнем углу лежали, под странными углами выставив в воздух желтые лапы, обезглавленные трупы трех несушек.

* * *

Дебора уверена, что это сделала Бвада. Кошка отлично научилась управляться с дверными ручками и задвижками. А то, что она сбежала, еще вовсе не значит, что она погибла. «Помните, она вечно поедала животных, которых ловила в лесу?»

И тут ее доводы разваливаются, потому что куриц никто не ел. Кошке определенно было бы чем поживиться в курятнике, но трупы остались практически нетронутыми. Пропали только головы.

Сарр слышал, что подобное проделывают горностаи, и у него нашлась дюжина историй из жизни для доказательства. Всего пару дней назад он был готов поверить, что в кошку вселился чуть ли не сам Сатана, теперь же отказывается признавать, что его любимая Бвада способна обезглавить каких-то куриц. «Она могла драться с другими кошками, — заявил он, — но это все от ревности. Она бы никогда до такого не опустилась».

Я уже способен поверить во что угодно. Только этим вечером закончил читать «Белого волка» Фредерика Марриета, и теперь готов подозревать и волка, и даже оборотня. Согласно моему «Определителю североамериканских млекопитающих», в Нью-Джерси до сих пор водятся рыжие и серые лисы и даже койоты. Авторы утверждают, что волков здесь больше не осталось, но они, разумеется, могут ошибаться.

С чего вообще животному, будь то Бвада, волк или горностай, забирать только головы? Исключительно из вредности? По-моему, это противоестественно.

И, как будто задавшись целью продемонстрировать, какой она может быть отвратительной, мать-природа подготовила для меня еще один сюрприз. Проболтав весь вечер с Сарром и Деборой, я вернулся к себе, взялся за дверную ручку — и раздавил трех жирных зеленых гусениц. На руке осталась зловонная беловатая жидкость.

* * *

— Угадайте, что у меня в руке. — Рози держал что-то за спиной и широко улыбался. На другом конце комнаты кондиционер продолжал шумную битву с ночной духотой.

— Подарок для меня?

Старик улыбнулся еще шире.

— Ну разумеется, дорогая моя. Когда я приходил к вам с пустыми руками?

— Его можно носить?

Старик покачал головой.

— Нет уж, никаких новых нарядов, дорогая моя! Впредь вам придется выбирать их самостоятельно.

— Его можно читать?

— В некотором смысле. Но не торопитесь, это не книга, — он помедлил. — Сдаетесь? Вот. Вы можете в него играть.

Старик протянул девушке предмет, завернутый в коричневую бумагу. Кэрол сорвала ее и увидела небольшую картонную коробку со знакомым зелено-золотым рисунком. На обложке красовались вычурные буквы среди ветвей и роз: Д-И-Н-Н-О-Д.

— Ну конечно! Такие же карты я отвезла Джереми. Надо же, спасибо, Рози. Они замечательные!

Но на самом деле девушка была разочарована. Она надеялась, что старик принес ей какое-нибудь украшение. Еще она смутно припомнила, что эти карты были ей отчего-то неприятны.

— Но вы так и не объяснили, как в них играть, — сказала Кэрол. Она вынула карты из упаковки и снова попыталась отыскать правила. — С их помощью можно предсказывать будущее, верно?

Рози кивнул.

— Только это делается во время игры, — сказал он, — и у победителя в награду исполняются все его желания. — Он подмигнул. — Или ее. А ну-ка, садитесь. Я вас научу.

Правила были путанными. В колоде было всего двадцать две карты, но для победы их все следовало запомнить, так как в ходе игры приходилось угадывать, что находится на руках у противника. Взгляд Кэрол раз за разом останавливался на улыбающихся мужчине и женщине на изображении с подписью «Влюбленные», и, хоть девушка и старалась сосредоточиться, мысли все время возвращались к Джереми.

— Будьте внимательнее, Кэрол, — в третий раз повторил Рози. — Вам нужно изучить все карты. Так вот, это дерево называется дафаэ, потому что «даэ» означает «зеленый», а огонь мы называем тиннет, потому что «тинне» означает «красный»…

— Я стараюсь, — сказала девушка. Игра начинала ей надоедать. В ней не было особого смысла: получить очки оказалось трудно, потому что каждая карта имела свою ценность, и все их тоже следовало запомнить. Кроме того, девушка до сих пор не поняла, как определить, когда игра закончилась и кто победил.

— Смотрите на карты, — повторял старик. — Вам надо смотреть на карты.

А примерно через час Рози бросил свои карты на стол и объявил: «Ну вот, вы меня обыграли, дорогая моя», — после чего взялся предсказать будущее Кэрол по картам, которые остались у нее на руках. Вышло довольно скучно — обещание дружбы, усердной работы и новой поездки за город — и даже немного глупо:

— Вам предстоит пройти испытание, — сказал старик, разглядывая карту «Холм».

— Какое испытание?

Рози постучал по карте и широко улыбнулся.

— Испытание воли. Способны ли вы сдвинуть горы?

Нет, подумала Кэрол, в игре определенно нет никакого смысла. Она не стала бы играть в нее снова.

* * *

В комнате пахло потом и розами. Миссис Порот лежала на постели, прикрыв рукой глаза и не обращая внимания на ночные звуки за окном. Она глубоко дышала и позволяла разуму скользить над сном как по поверхности пруда. Вокруг нее на грубых простынях лежало около дюжины Картинок; в свете лампы бесформенные фигуры на них казались изображениями на неровных стенах пещеры. Остальные рассыпались по полу возле кровати.

Постепенно дыхание женщины замедлилось, лицо смягчилось, резкие линии в уголках рта немного разгладились. Она отбросила привычные размышления и позволила себе погрузиться еще глубже во тьму, где вокруг нее тут же возникло, как по призыву, присутствие чего-то иного, неясного, но вполне ощутимого. В этом мраке тоже присутствовал запах роз, но в его сердце женщина различила клацанье зубов. Ее щеки коснулась земля, что-то влажное, потом мех. Где-то медленно билось громадное, тяжкое, как целый континент, сердце, шелестели огромные листья, и нечто червеобразное разыскивало ее во мраке, как будто хотело пробуриться сквозь ее череп…

Женщина ощутила легкое прикосновение сомнения и проснулась, по-прежнему не открывая глаз. Ее внезапно охватил страх, от которого она должна была избавиться давным-давно: страх того, что она чужая в этом мире, даже в этой крохотной комнатке, в четырех каменных стенах, которые она выучила вдоль и поперек за долгие годы своего вдовства. Что она вообще здесь делает? В чем настоящая цель ее существования, и с чего вообще она решила, что Бог избрал ее проводником своей воли?

При мысли о Боге к миссис Порот вернулась былая решимость, черты лица снова ожесточились. Страх — орудие дьявола. В лесу есть нечто, что ей следует уничтожить, и как можно скорее. Остается лишь узнать, где оно находится, — хотя это было нетрудно, — и отразить возможное нападение. Нужна только решимость.

Вновь ее охватили сомнения, ощущение тщетности собственных усилий. Все это напрасно, все так глупо. Я уже не молода, я не должна тащить на себе такой груз.

Но как только эта мысль посетила ее, миссис Порот тут же ее оттолкнула. Она знала, что ей никто не поможет, ведь ни у кого больше нет таких способностей.

Успокоившись, женщина ощутила, что нечто другое повлекло ее внимание, как стрелку компаса, к чему-то рядом с кроватью. Вдова открыла глаза, села и осмотрела комнату. На полу, где остановился ее взгляд, лежала Картинка: нарисованное грубыми неровными линиями дерево, завитки зеленого воскового мелка. Среди нижних толстых ветвей как будто прятались глаза. Несколько секунд миссис Порот смотрела прямо на них, потом внезапно опустила взгляд на свою правую руку. Кончики пальцев покоились на другой Картинке. Женщина смутно припомнила, что видела ее во сне: темный силуэт горбился посреди листа как земляной холм.

Восемнадцатое июля

Утро. Несмотря на жару, Старик отключает кондиционер рядом с кроватью и открывает окно, что выходит на реку. Теплый ветерок касается его лица и приносит аромат роз. В это время воздух еще чист, и Старик может разглядеть человеческие фигурки в окнах кирпично-стеклянного дома на другом берегу, а еще дальше — волнистую череду невысоких зеленых холмов.

Где-то за джерсийскими холмами благоденствует гость. На прошлой неделе он проводил собственные церемонии: необходимые обряды и — в назначенное время — жертвоприношения. По мере того, как неделя подходила к концу, существо оттачивало свое мастерство и набиралось убийственных сил.

Скоро придет его время. И Старика тоже. Нужно должным образом подготовиться. Очень важно сосредоточиться. Темнота и жара ему не помешают, но в комнате должна царить тишина. Закрыв окно и задвинув занавески, Старик голышом ложится обратно на постель, произносит Шестое Имя и собирается с силами.

Этой ночью, когда придет время действовать, он будет готов.

* * *

Недавно я принял важное решение, — никаких больше добавок за ужином! — и, вероятно, именно из-за этого проснулся ужасно голодным. Во сне поедал всех и вся вокруг: Кэрол, Поротов, кошек, кукурузное поле, весь континент… Кажется, в конце концов проглотил собственную ногу. Джереми Фрайерс, человек и Уроборос.

Кэрол… Боже мой, я не писал ей уже неделю. Нужно поторопиться, а то она обо мне забудет. Нужно успеть до завтрашней почты.

За завтраком взял два куска кукурузного хлеба, убедив себя в том, что всего лишь стараюсь восполнить отсутствие яиц. До тех пор, пока Сарр и Дебора не соберутся купить парочку новых куриц, омлетов не будет. Судя по ее виду, от несчастной птицы, которая осталась в живых, еще долго не будет никакого толку.

После завтрака устроился на крыльце с рассказами Ширли Джексон, но она такого ужасного мнения о человечестве, — все вокруг черствые и бесчувственные, кроме ее затюканных героинь неопределенно среднего возраста, с которыми она явно себя ассоциирует, — что, вернувшись к себе в комнату, я переключился на старого доброго Алистера Кроули. Его «Исповедь» слишком длинная, чтобы прочитать ее целиком, и абсолютно не достойна доверия, но он, по крайней мере, остается неизменно оптимистичным.

Под впечатлением от жизнерадостного сатанизма Кроули решил еще раз прогуляться по лесу и впервые за все лето услышал вдалеке собачий лай, который тут же навел меня на мысли о собаке Баскервиллей, гончих Тиндала и генерала Жарова, об Аде, Рае и так далее (у Лавкрафта вроде тоже были какие-то собаки?). Несмотря на комаров, погода такая приятная, что я дошел до самого пруда на краю болота, где ручей сворачивает. Но вода скрывалась под слоем зеленоватой тины, в середине плавало что-то дохлое. Развернулся и сбежал обратно на ферму.

Может, здесь это в порядке вещей по мере того, как становится все жарче.

Сарр срезал пучки сорняков на краю кукурузного поля коротеньким серпом. «Он маленький, — согласился он, — но острый как бритва. Хотите попробовать?»

Я уже настолько опозорился, пробуя другие инструменты, что не очень-то хотел браться за еще один. Но потом решил: если повезет, мне больше никогда в жизни не придется взять в руки ни один из них, так что стоит испытать все, пока есть такая возможность. Взял у Сарра серп и взвесил его в руке, — трудно поверить, что русские поместили его на флаг, это же все равно, что нарисовать на гербе мясной крюк или ледоруб, — потом сделал пару пробных взмахов. К моему удивлению, лезвие рассекло самые толстые стебли и ветки, как масло. Он куда меньше косы и не такой неповоротливый, его можно держать одной рукой. И, в отличие от топора, с ним легко управляться.

«Очень хорошо, Джереми, — сказал Сарр. — Кажется, вы отыскали свой талант».

* * *

Ходить с собаками оказалось непросто. Ей приходилось управляться с тремя: двумя слишком жизнерадостными молодыми кобелями и сучкой, еще не доросшей до первой течки. Из-за лени хозяина собаки никогда не знали никакого обучения и привыкли бегать на свободе. Они были достаточно дружелюбными, но слишком своевольными и необузданными. Миссис Порот чувствовала, как день подходит к концу. Через лес протянулись тени, среди деревьев неотвратимо кралась тьма. А идти было еще далеко.

Вдова вышла из дома достаточно рано: она проснулась к пяти утра, еще до восхода, чтобы позаботиться о пчелах и прополоть что нужно в саду, но Фенкели, к которым она зашла через несколько часов за собаками, обычно ночами напролет охотились на любую дичь, вне зависимости от сезона, пили любой доступный алкоголь и, скорее всего, таскали с соседских участков все, чего хозяева, по их мнению, не хватятся. Никто, кроме младшего, Орина, не вставал раньше десяти. Миссис Порот нужно было поговорить со старшим Фенкелем, Симом, но так уж вышло, что он отсыпался после попойки и продрал глаза только сильно за полдень.

Впрочем, он вряд ли стал бы возражать. Сим Фенкель был многим обязан вдове, — за то, что она удалила Орину фурункулы на шее, самому Симу вылечила болезненный лишай на руке и приняла роды, когда сестры Нетти Стадемайр не оказалось поблизости, — и отдал ей собак на день, даже не спрашивая о причинах. Решил, что псы нужны ей, чтобы отыскать какой-то след.

Он ошибался. Но когда женщина оставила за спиной россыпь принадлежащих Фенкелям разномастных хижин и направилась к лесу следом за нетерпеливо дергающими веревочные поводки псами, она действительно выглядела так, будто шла по следу добычи.

На самом же деле вдове не нужны были собаки, чтобы отыскать дорогу. Она отлично знала, куда направляется и как добраться туда кратчайшим путем. Собаки понадобились ей только для обороны, как живой щит. Зрение и ум миссис Порот были по-прежнему остры, но она состарилась. В одиночку ей ни за что не справиться с Дхолом в нынешней его форме, особенно учитывая, что на его стороне будут скрытность и эффект неожиданности, и они окажутся так близко к источнику его силы.

Этот источник находился где-то в Закутке Маккини, в этом, по крайней мере, женщина была уверена. Но она продвигалась куда медленнее, чем рассчитывала; три собаки тянули ее за руку. Они с шумом продирались через подлесок и возбужденно лаяли на любой новый запах, разгоняя насекомых, птиц и мелких зверушек, которые торопились убраться с дороги. До Закутка оставалось еще много миль, но солнце уже садилось. Миссис Порот молилась, чтобы успеть дойти до места до заката, хотя не смогла бы выполнить задуманное до наступления темноты. Сегодня на небе появится только тончайший серпик луны, но этого должно хватить.

Потом она прочла еще одну молитву: что нужное ей место никто не охраняет.

Хотя такая вероятность тоже была. В конце концов, это место — важнейший элемент плана, именно он позволял существу расти и учиться. Разрушив его, миссис Порот не уничтожит зло, но сможет выиграть немного времени.

Она крепче ухватилась за веревки и позволила собакам нетерпеливо тащить ее вперед. Женщина уже начинала сомневаться, окажется ли алтарь таким маленьким, как она думала, и легко ли будет его уничтожить. Она не представляла себе, как он выглядит, но это ее не беспокоило. Она узнает его, когда увидит.

* * *

Оно скрыто от человеческих глаз в лесу к северу от ручья, у самой границы топкой равнины и болота, среди когтеподобных корней пораженного молнией тополя; рухнувшее дерево оставило прореху в кронах, и сквозь нее можно беспрепятственно видеть небо, звезды и луну.

Даже с расстояния в несколько футов его можно принять за очень большую кротовину; невысокая груда земли, палок и листвы, возможно, слишком симметрична для естественного образования, но не настолько заметна, чтобы привлечь внимание. Если бы не кольцо камешков, которые окружают его как ряд крохотных менгиров, — этакий Стоунхендж для детишек, — никто и не догадался бы, что на самом деле это алтарь. И хотя он был возведен всего неделю назад, на нем уже произошло множество жертвоприношений.

Только оказавшись совсем рядом, можно разглядеть сложные узоры на земляных склонах: круги в кругах, выложенные блестящими крыльями насекомых. И даже тогда только очень внимательный наблюдатель заметит выступающие из земли белые и желтые острия и не упустит из виду самую интересную деталь конструкции. Под слоем грязи скрывается пирамида из плотно уложенных друг на друга крошечных черепов.

Все они теперь пусты. Острые когти, не приспособленные для такой тонкой работы, и язык, которому она пришлась по вкусу, очистили их от плоти. Основание и сердцевина пирамиды сложены из мышиных черепов — желтые резцы, громадные глазницы, крошечный мозговой отдел. Пирамиду венчают три новых приобретения, больших, примитивных и клювастых.

* * *

Тихая ночь. После ужина мы сделали попкорн и устроились в гостиной с включенным радио — смотрели, как играют кошки, и слушали какую-то станцию из Пенсильвании, которая передает безумную мешанину из кантри и библейских гимнов. Мне не особенно нравится ни то, ни другое, но этим вечером такая музыка была как будто кстати. С ней примерно как с готикой, которую я сейчас читаю: она либо нравится, либо нет, только и всего.

Снаружи, слава богу, теперь тихо. Надоело внимать передвижениям любой живности, которая решит прогуляться у меня под окнами. Взялся за «Веселый уголок» Джеймса; как всегда, безумно муторное произведение. (Кембриджский М. Р. Джеймс писал куда живее. Почему он не пользуется такой популярностью?)

Обычно от такого чтения быстро начинает тянуть в сон, но у меня снова заложен нос, и мне трудно дышать, лежа на спине. Раньше всегда становилось легче, как только я уходил из дома и возвращался к себе. За последний час я уже раз десять пользовался своим спреем для носа, но уже через несколько минут начинал чихать, так что приходилось браться за него снова. Хотел почитать еще что-нибудь Г. Джеймса, чтобы уже покончить с ним, но начали чесаться и слезиться глаза.

Наверное, из-за плесени. Эта дрянь ползет все выше по стене темной зеленоватой полосой. Надо будет завтра же взять мокрую тряпку и хорошенько тут все протереть. И подрезать плющ, который опять разросся по стене снаружи. Он снова начинает заслонять свет. Если тянуть слишком долго, скоро вообще не смогу открыть дверь.

* * *

Оно молча наблюдает со шкафа в углу; под серо-стальным мехом канатами напрягаются мышцы. Глаза существа сужены и сосредоточенно следят за всем вокруг, не упуская ни малейшей детали. Длинные изогнутые когти выскальзывают наружу, как стилеты. Существо готово к прыжку, оно замирает абсолютно неподвижно, лишь изредка подергивается кончик хвоста. Оно ждет подходящего момента.

Под ним на расстоянии прыжка сидит, сгорбившись над столом, мужчина, полностью погруженный в работу; в тишине отлично слышно его натужное дыхание. Рядом вокруг лампы кружат несколько комаров и крохотный зеленый мотылек. Тело мужчины выглядит мягким, белым и податливым, как личинки, которых существо принесло в жертву этим утром. Но когда в его плоть вонзятся когти, белое сменится красным.

* * *

Прыгай! — безмолвно кричит он. Почему существо не нападает?

В квартире невыносимо душно. Все занавески задвинуты, окна закрыты, крохотная спальня надежно запечатана. Старик, преображенный глубоким трансом, лежит на постели. Он изможден, простыни под ним промокли от пота, мочи и янтарной жидкости, что сочится из приоткрытых полных губ. Широко распахнутые глаза слепо смотрят в потолок — и видят все. Тело Старика извивается и подергивается на грязных, измятых простынях. В мозгу пульсирует ярость. Белая церемония завершена. Зеленая тоже осталась позади — он провел ее с высочайшей точностью, именно так, как приказал Хозяин. Произнес необходимые слова, сделал положенные знаки. Нужные силы выпущены на свободу. Сын просыпается…

Существу настало время действовать.

* * *

Алтарь оказался отвратительным и большим. Куда больше, чем она ожидала. Даже собаки, которые бросились было обнюхивать грязные черепа, теперь старались держаться подальше. Вдова привязала их неподалеку, к одному из корней громадного упавшего дерева. Она слышала, как животные пугливо переминаются и время от времени издают негромкий горловой рык.

Миссис Порот схватила тяжелую ветку и прищурившись вгляделась в луну через прореху между кронами деревьев. Женщина смертельно устала, после долгих часов борьбы со своевольными псами руки у нее онемели, а ладони и пальцы покрылись мозолями от веревок. Она с ужасом думала о том, как будет возвращаться в темноте.

Женщина заставила себя расслабиться. Вглядываясь в небо, освободила разум.

Момент настал. Собаки притихли. Подняв тяжелую ветку, пробормотала короткую молитву и опустила деревяшку на чернеющее перед ней вздутие. Раздался хруст, как будто кто-то раздавил фарфоровый сервиз, и ветка погрузилась в осыпающийся холм. Женщина замахнулась еще раз и нанесла второй удар. Она смутно различала сыплющиеся к ее ногам белые черепа.

Еще несколько минут миссис Порот сосредоточенно разбрасывала комья земли, пока на месте алтаря не осталось лишь неровное возвышение. В последний раз подняв ветку, она раскидала оставшиеся крошечные черепа и растоптала их в пыль.

* * *

Существо не моргает, ни один мускул не двигается. Оно наблюдает. Оно чувствует, что ожидание почти подошло к концу.

Внезапно мужчина прекращает писать, достает из кармана квадратик белой ткани, сморкается и негромко матерится. Потом с мерзким скрежетом металла отодвигает стул и встает. Зевает и выключает лампу.

Существо на шкафу вздрагивает и подается вперед на долю дюйма. Момент настал: мужчина ослеплен темнотой, но оно все отлично видит. Существо готовится, напрягает мышцы, выгибается для прыжка…

И внезапно замирает. Что-то его сдерживает. Что-то новое. Незнакомая прежде осторожная нотка, смутное ощущение, что даже теперь ему недостает сил, как будто сам их источник стал ненадежным. Мужчина мягок, но вместе с тем огромен. Он мучительно, вызывающе уязвим, но все равно есть самая крошечная опасность, что, если попытаться избавиться от него этим вечером, ничего не выйдет. Даже такой риск слишком велик. Слишком уж важна цель.

Существо наблюдает, как мужчина на ощупь готовится ко сну. Через несколько минут он уже спит, его дыхание становится медленным и громким.

Существо беззвучно спрыгивает на пол: четыре лапы с кожистыми подушечками сгибаются, смягчая удар. Отупевшее во сне лицо мужчины оказывается в каких-то дюймах от его когтей. Как приятно будет порвать эту физиономию в клочья, когда придет время.

Но с удовольствиями придется повременить. Существу нужно делать новые расчеты и проводить еще обряды. Оно должно стать еще сильнее, набраться скорости и убийственности. Сегодня оно окажется на шаг ближе к необходимой мощи и возложит новую добычу на лесной алтарь.

Существо беззвучно пересекает комнату и останавливается перед дверью. Когтями, которым так хочется превратиться в руки, оно тянется к дверной ручке, обхватывает ее, поворачивает…

Мужчина на постели шевелится, ворочается с боку на бок и продолжает спать. Дверь тихо открывается в ночь, в проеме показывается лужайка, посеребренная едва заметным, тонким как паутинка лунным серпом. Мохнатая серая тень выскальзывает наружу. Дверь медленно закрывается, потом захлопывается.

Существо беззвучными прыжками направляется к фермерскому дому.

* * *

Сарр крепко спал, обняв Дебору за талию. Шесть кошек тоже устроились на постели, свернувшись в ногах или угнездившись между телами людей. За незанавешенным окном на темном небе вопросительным знаком висел новорожденный месяц.

На первом этаже открылся сетчатый экран, потом внутренняя дверь. Сарр не проснулся, но Дебора сонно зашевелилась в его объятиях. В полудреме она решила, что это Фрайерс зашел в дом, чтобы сходить в туалет. В конце концов, они ему разрешили. Правда, сколько она знала, раньше он никогда не приходил в дом.

Сквозь сон Дебора прислушалась, стараясь различить шаги на кухне. Но вместо них до нее донеслось негромкое постукивание, как будто (как она припомнит потом) кто-то барабанил пальцами по доскам пола.

Какой-то новый звук. Стук на лестнице? Женщина на секунду пробудилась, но тут же уснула вновь. Она лишь смутно ощутила, как Азария, старший из двух рыжих котов, встал со своего обычного места у нее в ногах и отправился на разведку.

Тишина. Дебора погрузилась в сон. В видении ее обнимало пламя, горячее, как могучая рука Сарра. Но постепенно огонь становился все громче, шипел на нее, и женщина догадалась, что это дыхание какого-то громадного зверя…

А потом тощий старый Рия взлетел по ступеням и закопался в простыни, трясясь, как испуганный ребенок. Дебора ощутила его присутствие и удивилась тому, что кто-то может так дрожать, когда вокруг полыхает пламя.

Теперь с лестницы донесся новый звук: низкое и настойчивое мурлыканье. Потом женщина припомнила, что удивилась: кто может мурлыкать на лестнице? Ведь все кошки в постели, рядом с ней и Сарром.

Из темного коридора по-прежнему неслось ровное, почти зазывное мурлыканье. Внезапно, как будто в ответ, — словно животные слышали в звуке что-то манящее, — два мягких меховых комка поднялись с постели где-то у Деборы в ногах, мягко приземлились на половик у кровати и выбежали в коридор.

Раздался громкий свист — так свистит молодая ветка, когда, выпрямляясь, попадает человеку по лицу… Свист, потом два удара.

А потом фермеры проснулись и растерянно сели в постели, охваченные сначала тревогой, потом ужасом, потому что с первого этажа до них доносились доселе неслыханные звуки. Кошки кричали.

Дебора еще не поняла, что произошло, а Сарр уже выскочил из постели и сбежал на первый этаж. Он оказался в кухне как раз вовремя, чтобы заметить, как Тови, молодой рыжий двойник Азарии, в последний раз дернул лапами, а тонкий черный хвост Хаббакука пропал за дверью.

К тому времени как Дебора спустилась в кухню, Тови был мертв. Хаббакука они больше никогда не видели.

Девятнадцатое июля

Дорогая Кэрол,

Прости, что так долго не писал. Тут легко потерять счет времени, а я и без того изо всех сил пытаюсь успеть прочитать все, что набрал на это лето. Кроме того, с одной из кошек — толстой и серой, может, ты ее помнишь, она с самого начала принадлежала Сарру — случилась беда. Она вела себя очень странно и на прошлой неделе сбежала в лес. Мы решили, что она пропала навсегда, но прошлой ночью она пробралась в дом и убила (иначе не скажешь) двух котят. И тело одного из них, судя по всему, забрала с собой.

Тови, молодой рыжий кот, нравился мне большое всех (помнишь, как ему нравилось, когда ты его гладила?). Второй, Куки, был самым маленьким. Видимо, его было проще всего утащить.

Как ты понимаешь, Пороты переживают их смерть так, будто потеряли собственных детей. Примерно полчаса назад меня разбудил Сарр — легонько постучал по сетке и позвал: «Джереми, Джереми…» Он держал топор как оружие и выглядел очень мрачным, почти что пришибленным, говорил тихим низким голосом, полным скорби и смятения. Он на полном серьезе объявил, что через несколько минут они устроят похороны для двух котов и хотели бы пригласить и меня тоже.

Честное слово, это лето начиналось с пасторальных открыток, а заканчивается в духе макабрических иллюстраций Эдварда Гори. Не знаю, считать ли более странным то, что прошлой ночью устроила Бвада, или безумную и трогательную затею Поротов провести полноценные похороны для пары дохлых кошек. Или то, что я, пусть и приехал только на лето и не очень-то интересовался всем происходящим, уже прикидываю, как следует одеться по случаю?

Ладно, не хочу опоздать и расстроить их, так что закончу письмо и постараюсь отправить его с сегодняшней почтой. Пожалуйста, приезжай снова — и поскорее! Мне нужен кто-то здравомыслящий.

Целую,

Джереми.

* * *

Старик, окостенев, лежит на постели и слепо смотрит в потолок. Простыни уже высохли, солнце взошло, и конечности больше не трясутся. Он пролежал без движения почти двадцать часов, и за последние десять не шевельнул ни мускулом — только едва заметно поднимается и опадает живот. Забыты и комната, и улица за окном, и бесформенная живая масса города. Старик находится вдали от них. Он далеко за рекой, на четырех конечностях ползет по лесу, прижавшись животом к земле. Его связь с существом стала наконец абсолютной, они достигли величественного, не доступного в природе единения, как и обещал Хозяин. Теперь Старик видит его глазами, ощущает неровности лесной подстилки подушечками его лап, прислушивается ушами куда чувствительнее человеческих к шороху крохотных созданий в листве. До него доносятся запахи сосновых ветвей, болотной воды, разлагающейся плоти; он чувствует, как его мышцы напрягаются, точно у тигра. Тело существа теперь подчинено его воле.

Старик разделяет ярость существа и его воспоминания о прошлой ночи, о разрушенном алтаре, разбросанных камнях и раздавленных черепах и так же жаждет мести. Человеческому роду придется поплатиться.

Это Хозяин тоже обещал.

Существо тайком крадется среди кустов у кромки леса, скользит среди высокой травы вдоль ручья и переплывает поток с уверенностью и легкостью, недоступной ни одной кошке. Оно выбирает подходящий клен на другом берегу и взбирается по стволу с такой же легкостью, с какой бежало по земле. Прокравшись вдоль верхней ветки, существо садится и наблюдает.

Все трое собрались в пустом поле, и, пока они читают фразы из своей книги, их тела кажутся неловкими и окостенелыми. Перед ними зияет свежевыкопанная яма, рядом лежит завернутый в одеяло предмет.

Впервые за десять часов на лице у Старика мелькает намек на движение — почти незаметная дрожь в уголках губ.

И пока кошка наблюдает за происходящим с дерева, ее губы растягиваются в подобие человеческой улыбки.

* * *

Неприятный день.

Кошачьи похороны прошли нормально. По правде сказать, в них было даже что-то трогательное, несмотря на всю мою испорченность и насморк. Мы все собрались за садом Деборы. Сарр выкопал небольшую могилку для одного кота, который у них остался, завернули трупик в черную ткань. Второй… Бог знает, что Бвада с ним сделала.

Пороты тоже были в черном, но они всегда так одеваются. Я надел лучшую рубашку и брюки, те, в которых приехал, и постарался выглядеть сочувственно. Один раз Сарр кстати процитировал Иеремию: «Разве нет бальзама в Галааде? разве нет там врача?» — и я кивнул со всей возможной серьезностью. Читал вместе с ними строфы из Библии (Сарр, судя по всему, знает все наизусть, Дебора почти все), говорил «аминь», вставал на колени и пытался утешить Дебору, когда она плакала. Спросил у нее, попадают ли кошки в рай, на что она со слезами ответила: «Разумеется!» Но Сарр добавил, что Бвада будет гореть в аду…

Меня, кажется, куда больше, чем Поротов, интересует, как треклятая тварь умудрилась пробраться в дом. Дебора с абсолютной уверенностью (хотя, как мне кажется, до сих пор она в это не верила) заявила, что «дьявол научил кошку открывать двери».

Сарр кивнул и серьезно добавил: «Она всегда была умной кошкой». Он отчего-то напомнил мне мать преступника, которая вопреки всему продолжает гордиться своим сыном.

Тем не менее, после завтрака мы с ним отправились обыскивать округу, чтобы убить Бваду.

Прошли тем же маршрутом, по которому ходили уже дважды: обыскали амбар, кладовку, пространство под крыльцами и даже среди сосен на другом берегу ручья. Сарр звал кошку, умолял показаться и клялся мне, что она не всегда была такой.

К сожалению, нам не удалось бы проверить каждое дерево на ферме, а в лесу могло спрятаться и животное покрупнее кошки. Так что мы, разумеется, не нашли ни следа. Мы старались; прошли до самой старой мусорной свалки в дальнем конце дороги.

Впрочем, с тем же успехом можно было остаться рядом с домом.

Мы вернулись к ужину, и я пошел к себе в комнату, чтобы переодеться.

Дверь стояла нараспашку.

Внутри ничего не было повреждено и лежало на своих местах. Все выглядело нормально — кроме постели. Простыни и даже матрас под ними были изорваны на ленты, подушка порвана в клочья. Весь пол покрывали перья.

Следы когтей остались даже на одеяле.

За ужином Пороты попытались убедить меня заночевать в комнатке на втором этаже и пообещали запереть этой ночью все двери, так что внутрь не смог бы пробраться даже грабитель-человек. Сарр уверен, что животное отчего-то испытывает ко мне особую неприязнь.

Тогда мысль показалась мне нелепой. В конце концов, это всего лишь толстая серая кошка…

Но теперь, сидя в одиночестве и глядя на пару оставшихся на полу перьев, я жалею, что отказался. Лучше бы я остался в доме. Я все-таки согласился взять топор, который Сарр настойчиво мне предлагал.

Но сейчас приятнее было бы просто оказаться в комнате без окон.

Что-то мне кажется, что сегодня я не стану ложиться в постель. Просто просижу всю ночь на новой простыне, опершись на запасную подушку Поротов, прислоненную к стене, с топором под рукой и с дневником на коленях.

По правде сказать, я довольно сильно устал от всей этой ходьбы. Не привык к таким физическим упражнениям. Последнее время я слишком часто отлынивал.

Теперь меня пугает каждый звук. Каждые пять минут вздрагиваю от какого-нибудь хрустнувшего сучка или шороха листвы. И кто бы мог поверить, что бегающие на чердаке мыши могут производить столько шума! Может, они и мелкие, но звук такой, будто у меня над головой бегают бегемоты.

Как звучала строчка из книги Иеремии, которую Сарр процитировал во время похорон?

Ты — надежда моя в день бедствия.

По крайней мере, так он сказал.

Двадцатое июля

Во сне видел драконов. Утром обнаружил, что заснул с дневником и топором в руках. Проснулся от удушья — у меня намертво заложен нос, я безостановочно чихаю. Через всю сетку на окне, которое выходит в лес, идет диагональный разрез.

Книга восьмая. Испытание

Мы не делали ничего плохого, только играли…

Артур Мэкен, «Белые люди»

Двадцать первое июля

Рассвет был серым и сумрачным. Солнце скрывалось уже за самыми верхушками сосен, но ночь казалась бесконечной, как в те короткие, промозглые зимние дни, когда тьма длится еще долго после наступления утра. В такие дни ни один нормальный человек не желает просыпаться, а уж мысль подняться в пять сорок даже не закрадывается в голову. Тем не менее, солнце поднялось в пять сорок, а Хам и Нетти Стадемайр — вместе с ним.

Хам встал неохотно, но не только из-за темноты. Весь этот год его преследовали беды. Сначала поздние заморозки побили корни молодых саженцев, потом на яблонях появилась гниль, а на томатах — черви, а к тому времени, когда подошла их с Нетти очередь принимать общину, на кленах развелось столько коконопрядов, что они сыпались людям за шиворот.

Хам плеснул себе в лицо холодной воды и выпил с женой чашку кофе перед завтраком, — Нетти была местной повитухой и, кажется, лучше справлялась с ранним подъемом, — выбрался на полутемный двор и обнаружил, что в свинарнике что-то стряслось.

Все животные собрались в углу и с хрюканьем топтали что-то на земле. Только одно могло так растревожить свиней, и, подходя к загону, фермер уже знал, что увидит: черный садовый уж, толстый и совершенно безобидный, каким-то образом заполз на территорию свиней, и те насмерть забили его копытами.

Хам ловко перебрался через ограждение и разогнал животных сильными шлепками по бокам. Для них его удары были не больнее ласкового поглаживания. Свиньи расступились, давая хозяину пройти. Фермер поднял раздавленную змею и швырнул ее в сторону леса, куда-то за северную границу поля.

Недобрый знак, да еще так рано поутру. Дурное предзнаменование на весь день.

Через десять минут он вышел на кукурузное поле с мотыгой на плече и обнаружил еще одну змею. Она была крохотной и тонкой и медленно ползла вдоль одного их рядов. Такие змеи приносят пользу, ловят грызунов, которые портят кукурузу, так что Хам позволил ей ползти дальше, хотя его лицо слегка помрачнело. Фермер проследил, как существо застенчиво пробирается по рыхлой земле, обернулся, чтобы посмотреть, откуда оно взялось, — и обнаружил еще одну змею, темно-зеленую и уже не такую тонкую и маленькую.

Он смутно припомнил, как в прошлое воскресенье на службе слышал краем уха чье-то случайное замечание, вызванное известием о смерти Ханны Крафт: будто этим летом пресмыкающихся в лесу развелось больше, чем когда-либо прежде.

Подавляя растущее беспокойство, Хам продрался сквозь выросшую ему по грудь кукурузу в соседний ряд. К его облегчению, там были только коричневая разрыхленная земля и зеленые стебли с желтизной в местах, где скоро появятся початки…

И тут между стеблей рядом с ним выскользнул желтый полоз в фут длиной и двинулся вдоль ряда в поисках добычи.

Хам развернулся и целеустремленно зашагал к дому, сдерживаясь, чтобы не побежать. Из кустов возле подвального окна появился подвязочный уж. И сразу за ним — еще два.

— Нетти, — позвал Хам. — Нетти!

Дверь открылась, и женщина появилась на пороге; она внимательно посмотрела мужу в лицо.

— Хам? Что… — Она посмотрела ему за спину. — Господь милосердный!

Хам обернулся. На секунду ему показалось, что все поле заполнилось змеями, каждый ряд был как холодная река извивающихся тел.

— Господи, — прошептала Нетти, — как будто казни египетские!

Хам посмотрел вниз; казалось, сама земля у него под ногами порождала змей. У него на глазах в нескольких ярдах от его ботинка из земли как лианы появились три крохотные головки с блестящими черными глазками, выскользнули из отверстий и остались извиваться на земле.

С выпученными глазами Хам указал на еще два чешуйчатых тела, появившихся из почвы.

— Как будто что-то выдавливает их снизу.

В тени сортира извивался похожий на голову горгоны клубок змей, отдельные пряди ее «волос» отделялись и ползли к лесу. Как земля может породить так много? Как будто месяц или два назад кто-то засеял их как зерна, и теперь они начали созревать.

Хам отступил на заднее крыльцо и встал рядом с женой. Вместе они с ужасом смотрели на заполонивших их землю змей.

— Что это означает? — раз за разом спрашивала женщина то ли саму себя, то ли мужа, то ли Бога. — Что это означает?

Другие задавались тем же вопросом. Любимый старый пони в доме Аврама Стуртеванта внезапно озверел и укусил в шею одного из детей. Этим утром Хильдегарда Троэт с ужасом смотрела, как мышиное семейство пританцовывая выбралось из своих нор и принялось кругами носиться по полу. Коровы Адама Вердока последние два дня давали кислое молоко, а несушка в курятнике Вернера Клаппа снесла уже третье яйцо с двойным желтком. Один из псов Сима Фенкеля, молодой кобель, накинулся на суку, и его пришлось запереть. Вскоре после полудня канарейка Рахили Райд неподвижно замерла в клетке с распахнутым клювом, а потом принялась издавать странные пронзительные крики.

Но появление змей этим летом — сначала у Стадемайров, потом у Бакхолтеров и Лундтов, потом Бог знает где еще — напугало всех. Что происходит? Не легло ли на них проклятие? Сначала они задавали эти вопросы про себя, но прошли дни, и когда община узнала, что и другие видели то же, их страх вырос и они стали обращаться с этим вопросом друг к другу. Что происходит? Что это означает?

* * *

Начинается четвертый день, на глазах у старика собрался тонкий слой пыли, но он по-прежнему не шевелится. Не слышит ни грохочущую в радиоприемниках сальсу, ни детские голоса на площадке в конце квартала, ни настойчиво трезвонящий телефон. Старик находится далеко, за рекой. Он не прерывает связь.

Он намерен довести дело до конца. Поступить иначе просто немыслимо.

Старик намерен стать свидетелем убийства.

* * *

Оказавшись в таксофонной будке, что торчала из задней стены кооператива на полпути к зернохранилищу, Фрайерс пересчитал мелочь и попытался придумать убедительную историю. Кэрол наверняка откажет. Конечно, Фрайерс не собирался просить ничего исключительного, ему всего лишь нужно было место, чтобы где-то провести пару ночей, но все равно стоило подготовиться.

Этим утром Джереми решил уехать от Поротов. Прошлую ночь он провел в фермерском доме, на матрасе посреди гостиной, и проснулся с этой решимостью. Поднялся вскоре после рассвета в отвратительном настроении, со слезящимися глазами и текущим носом; вся кожа была покрыта кошачьей шерстью. Так жить дальше невозможно; прятаться в переполненном кошками доме, пока еще одна, настоящая убийца, скрывается где-то неподалеку. Лето на ферме превратилось в дурной сон, и Фрайерсу хотелось из него вырваться.

Сарр и Дебора, не подозревающие о его намерениях, относились к нему с исключительной заботой. Они сдвинули в сторону всю мебель в гостиной, чтобы устроить для него временную спальню, и убедились, что обе двери, передняя и задняя, прочно заперты. Вчера по дороге с птицефермы Вернера Клаппа, у которого они заказали четырех новых несушек, Пороты заехали в город и купили новые сетки в комнату Фрайерса и защелку, чтобы дверь в его флигель можно было запереть снаружи. Сарр смастерил для него простенький деревянный торшер из старой вешалки и других вещей, которые нашлись в кладовке. Хозяева явно сожалели, что дела на ферме идут так плохо, и хотели, чтобы Фрайерс остался до конца лета. Скорее всего, им нужны мои деньги.

Фрайерс все еще не рассказал им о том, что собрался уехать, хотя они несомненно о чем-то догадывались. Он не знал даже, как об этом заговорить. Кроме того, сначала ему следовало кое-что сделать самому: найти в Нью-Йорке место, где он мог бы остаться до тех пор, пока не освободится его квартира. Может, Кэрол не будет против. Разумеется, придется предложить какую-то временную меру, пока он не найдет какой-то угол на остаток лета. Для начала он может попросить просто пристроить его на несколько дней на диване в гостиной. А потом, если дела пойдут так, как он надеется…

Вот только он не знал, как добраться до телефона в Гилеаде. Пороты едва ли соберутся в город так скоро, раз побывали там только вчера, а Фрайерсу не хотелось одалживать автомобиль, потому что тогда пришлось бы выдумать какой-то невинный повод.

Но, судя по всему, выбора у него не было. Фрайерс сидел на крыльце и собирался с силами, чтобы пойти на поле, где работали Сарр с Деборой, и попросить у них ключи, но тут со стороны дороги донесся рокот двигателя, потом показалось облако пыли, такой же серой, как небо. Через секунду к дому подъехал квадратный желтый фургон с большими красными буквами на борту: «ХАНТЕРДОНСКАЯ НЕФТЬ И ГАЗ». Сарр подбежал к дому как раз вовремя, чтобы помочь водителю заменить один их высоких газовых баллонов за домом на новый и загрузить пустой в кузов автомобиля. Потом работник с извиняющейся улыбкой, — как будто он не оправдал доверие Порота, — передал фермеру распечатанную квитанцию с прикрепленным счетом за прошлый месяц. Сарр добросовестно подписал первую бумагу, но при виде второй нахмурился и покачал головой.

Фрайерс воспользовался возможностью и спросил водителя, не поедет ли он в сторону Гилеада. Ему нужно кое-что купить в магазине.

Пороты переглянулись.

— Что же вы вчера не сказали, — спросила Дебора, — когда мы с Сарром ездили в город? Мы бы с удовольствием прикупили что нужно и для вас.

Сарр, между тем, с мрачным видом смотрел в сторону, как будто знал, что Фрайерс намеревается их покинуть, и уже смирился с этим.

— Мне нужен инсектицид, — сказал Фрайерс. — Что-нибудь посильнее.

— Но как же вы вернетесь? — спросила Дебора, когда Фрайерс забрался в фургон. — Может, мне…

— Он что-нибудь придумает, — оборвал ее Сарр. — Пойдем уже, у нас много работы, — он развернулся и пошел обратно к полям.

— Найду попутку, — крикнул Фрайерс, когда фургон с ревом ожил. — Увидимся за ужином.

Вскоре они катились по дороге, ферма позади постепенно уменьшалась. Дебора все еще печально смотрела им вслед, Сарр уже скрылся за домом.

Стоя перед телефоном, Фрайерс все еще боролся со стыдом. Он собирался предать этих людей. Особенно его отъезд расстроит Дебору.

Он заставил себя думать о городе, бросил десятицентовую монетку в щель таксофона и набрал номер Кэрол. Воспоминание о душных, липких улицах Нью-Йорка начинало казаться почти привлекательным. Можно посмотреть новые фильмы, посетить незнакомые рестораны. А Кэрол…

«Пожалуйста, доплатите семнадцать центов», — произнес незнакомый голос.

Фрайерс принялся рыться в кармане и одновременно нацепил на лицо улыбку, чтобы привести себя в нужное настроение. Ну ладно. Попытка не пытка.

* * *

Куда подевался Рози? Чем он занимается? Она не видела его уже несколько дней! Это было вовсе на него не похоже.

Не вставая с кровати, Кэрол протянула руку вниз, взяла телефон и снова набрала номер. Она позволила ему звонить почти минуту, крепко прижимая трубку к уху, как будто, прислушиваясь изо всех сил, могла услышать разносящиеся по коридорам далекой квартиры звонки, шум автомобилей под окнами, натужное дыхание старика…

Нет, все без толку. Никто не отвечает. Она повесила трубку и задумалась, что делать дальше.

Разумеется, у нее не было никаких поводов для беспокойства. Рози, скорее всего, просто уехал из города по делам или в гости к друзьям. Кэрол была уверена, что к этим выходным старик вернется, потому что он обещал отвести ее в субботу на балет, а он всегда держал слово.

С другой стороны, он сказал, что позвонит ей на неделе, но сегодня уже четверг, а от него ни весточки. Это было так на него не похоже. Обычно старик звонил ей каждый день, а частенько даже пару раз в день, а иногда даже угощал ее завтраком в каком-нибудь кубинско-китайском ресторанчике неподалеку. Кэрол уже привыкла к этим разговорам и с нетерпением их ждала. Возможно, даже от них зависела.

Неожиданное молчание ее тревожило. В конце концов, Рози был таким старым и дряхлым. Конечно, он никогда не называл ей свой точный возраст, а девушка, разумеется, не смела спросить, но чем дольше она его знала, тем сильнее становилась уверенность, что старику по меньшей мере восемьдесят.

Что, если прямо сейчас он лежит мертвым на полу своей квартиры? В Нью-Йорке это не редкость, Кэрол читала о подобных случаях: один несчастный старик в Бронксе умер от сердечного приступа, и его труп пролежал несколько месяцев, — целое лето! — разлагаясь, вздуваясь и исторгая червей и газы, пока что-то не просочилось сквозь потолок к нижним соседям.

А что, если он не умер, а впал в кому и не слышит телефонного звонка? Или даже остался в сознании, но не может дотянуться до трубки? Тогда с ее стороны было просто ужасно звонить целую минуту. Кэрол практически вообразила, как парализованный старик лежит, прислушиваясь к звонкам телефона, не в силах прекратить их, и молится, чтобы кто-нибудь ему помог…

Девушка скинула ноги с постели и торопливо оделась. Может, ничего и не случилось; скорее всего, она просто навоображала себе невесть что, но сегодня вечером Кэрол не сможет работать, если не убедится, что со стариком все в порядке. Она должна сделать хоть что-то. Обязана хотя бы попытаться.

* * *

В трубке раздалось девять, десять, одиннадцать гудков.

— Проклятие! — пробормотал Фрайерс. Скоро полдень. Может, она уже поехала на работу? Ну ладно, он немного подождет, а потом попробует позвонить ей в библиотеку. Он не собирался уезжать, не поговорив с ней, раз уж сумел выбраться в город.

Фрайерс задумался, как можно убить целый час, и пожалел, что не догадался прихватить книгу. Он думал, что в универсамах должны продаваться журналы или, по крайней мере, местные газеты, но на аккуратных полках кооператива не было ничего для чтения. Сейчас он бы обрадовался даже какой-нибудь нью-йоркской газетенке недельной давности. По такой жаре кладбище на другой стороне дороги, с пропеченными на солнце пыльными надгробиями не казалось особенно привлекательным. Фрайерс подумал о покойных — там, в земле, по крайней мере, было прохладно.

Джереми чувствовал, как рубашка липнет к спине, а под мышками образуются пятна пота. Со вздохом отер лицо платком и вошел в главное помещение магазина.

Увы, члены Братства, судя по всему, никогда не слышали о кондиционерах. Единственным охлаждающим прибором в зоне видимости был холодильник у дальней стены. Берт Стиглер, аккуратно отмечавший что-то в каталогах за прилавком, поднял голову и посмотрел на Фрайерса с таким же недружелюбием, как и в первый раз. Его жена в почтовом уголке на противоположной стороне помещения заполняла стопку официально выглядящих документов. Фрайерс прошелся вдоль ближайшего ряда полок, вдыхая свежие, уютные ароматы специй, кофе и мастики. В проходе, что вел к складу, стояли три больших мешка с зерном; ближайший был раскрыт сверху. Интересно, их сажают или едят? — подумал Фрайерс, запустив пальцы в зерно.

— Вам чего нужно? — Стиглер вышел из-за прилавка и смотрел на него с другого конца прохода. Фрайерс бросил зерна обратно в мешок и показал на холодильник.

— Думаю, возьму один из этих сандвичей, — Фрайерс купил самый большой из них и банку тепловатой диетической колы. — Да, еще мне нужен инсектицид, — добавил он, вспомнив выдуманное для Поротов оправдание. Его внимание привлекла темно-красная банка с надписью: «Хемтекс». Это средство выглядело еще действеннее, чем прежнее. «Применять только на открытом воздухе», — предупреждала этикетка. Значит, в помещении инсектицид сработает вдвое эффективнее.

Стиглер посмотрел на банку с сомнением, как будто не хотел ее пробивать.

— Не беспокойтесь, — сказал Фрайерс с широкой улыбкой. — Я постараюсь направлять струю от себя.

Но когда владелец магазина поднял голову, Фрайерс заметил неприязненный взгляд и поджатые губы и сообразил, что неверно понял настроение собеседника.

— Долго вы еще собираетесь тут оставаться? — спросил Стиглер.

Фрайерс виновато покраснел. Продавец что, прочитал его мысли?

— Смотря что вы имеете в виду под «тут».

— Тут, в нашем Братстве.

— Ну, не знаю, — сказал Фрайерс. На другом конце помещения жена Стиглера прекратила писать и как будто прислушивалась. Фрайерс постарался осторожно подбирать слова. — Сарр и Дебора рассчитывают, что я останусь до конца лета. А что такое?

Стиглер покачал головой.

— Ничего. Просто спросил. — Он подсчитал стоимость покупки карандашом на листке бумаги и сложил деньги в выдвижной ящик. — Скажите брату Сарру, что я передавал привет, ладно?

— Разумеется, — ответил Фрайерс. — Без проблем.

Он забрал покупки и быстро вышел из магазина. Поведение Стиглера его смутило. Почему он глядел так враждебно? Как будто хотел, чтобы Фрайерс уехал.

Только уже когда Джереми устроился на жесткой деревянной скамье на крыльце кооператива и принялся разворачивать сандвич на коленях, его посетило озарение. Ну разумеется! Он наверняка слышал, как я подходил к телефону, и догадался, что я звонил в Нью-Йорк. Наверное, беспокоится, что я собираюсь сбежать от Поротов.

У Фрайерса отлегло от души. Да, наверное, в этом все дело. Стиглер вовсе не хотел, чтобы он уехал, как раз наоборот. Он хотел, чтобы Фрайерс остался!

* * *

С того жаркого майского воскресенья, когда Берт Стиглер увидел чужака впервые, он не мог простить его за то, что тот уснул на кладбище. Он отлично видел, как горожанин разлегся в тени надгробья Троэтов и дрыхнет, выставив вверх пузо, как будто и сам является членом семьи и имеет полное право лежать рядом. У Стиглера с женой там тоже были похоронены близкие, — бедная маленькая Аннали, упокой Господь ее душу, которой едва исполнилось шесть недель, — и ему неприятно было видеть, как неопрятно одетый чужеземец валяется поверх мертвых, как будто те — всего лишь комья земли. Берт видел, как брат Сарр взобрался на холм к памятнику, разбудил городского бездельника и проводил его к своему автомобилю. Он слышал, что Пороты впустили того в свой дом. Брата Сарра чужак, судя по всему, ничуть не беспокоил; впрочем, брата Сарра вообще мало что беспокоило. Когда следовало проявить уважение к общине (не говоря уж о собственной матери), мальчишка взял и отправился учиться в какой-то чуждой город, а потом притрусил обратно, как блудный сын. Теперь же он глумился и над кооперативом, — а ведь тот, по сути, был той же общиной, только на бумаге, — которому задолжал… сколько уже? Да побольше 4900 долларов будет, если Берту не изменяет память. Как мальчишка собирается рассчитываться с таким долгом? Хорошо, что его отца, упокой Господь его душу, уже нет в живых — старику не понравилось бы, что его сын занял у кооператива столько денег.

Стиглер вытянул тощую шею и выглянул из окна. Ну да, вот он, расселся на скамейке, толстый лентяй. Берту не зря показалось, что он не слышал, чтобы тот спускался с крыльца. А ведь парень еще совсем молод и наверняка достаточно силен, чтобы работать, — у толстых людей и мышца должна быть соответствующая, столько веса приходится таскать! — но ему приятнее сидеть без дела, жрать сандвич и пялиться в пустоту, и еще неизвестно, какие греховные мысли крутятся у него в голове. Брат Нафан Лундт был прав: такие люди ожидают, что всю работу за них сделает кто-то другой, а сами и пальцем не пошевелят. Развалившись вот так, со своими туго набитыми карманами, перед заведением, которое было гордостью общины, он подавал дурной пример, Нужно было не слушать Амелию и убрать эту скамью много лет назад. Он ведь предупреждал, что она послужит приглашением к праздности, но жена убедила его, что старикам нужно местечко, чтобы передохнуть. Как будто старикам в этой жизни больше нечем заняться, кроме как сидеть и пялиться на улицу. А от этого бездельника перед магазином может страдать торговля!

Стиглеру показалось, что стеклянная дверца холодильника на другой стороне магазина немного приоткрыта. Ничего удивительного, этот чужак легко мог оставить ее нараспашку, тратя драгоценный газ, цена которого только что поднялась на доллар двадцать за канистру. Стиглер торопливо прошел подошел к холодильнику и с легким разочарованием обнаружил, что дверь на самом деле закрыта. Он развернулся проверить, не просыпалось ли зерно из мешка, в котором копался горожанин. И увидел червей.

Зерно ими просто кишело. Стиглер внезапно осознал, что в мешке их десятки, нет, сотни! Крохотные белые существа почти такого же цвета, как сама кукуруза, извивались и скользили между зернами, как обитатели какого-то дьявольского города.

И пусть Стиглер и заверял себя в том, что горожанин тут ни при чем, что черви наверняка плодятся в мешке не первую неделю, что виной этому необычно жаркая погода и тот, кто продал ему зерно (не брат ли Хам Стадемайр?), — в его мозгу уже установилась связь: чужак мог что-то испортить, просто дотронувшись. Прямо как в Библии, от одного его прикосновения появляется скверна.

Берту не терпелось рассказать об этом брату Нафану. Он уже воображал, как тот выпучит глаза, сердито сдвинет брови и яростно сожмет кулаки.

Берт Стиглер не был дураком. Он отлично понимал, отчего Лундт невзлюбил чужака, — все из-за худенькой рыженькой девушки, которая в то воскресенье заходила вместе с ним в магазин. Стиглер видел, как Нафан то и дело поглядывал в ее сторону, и сочувствовал здоровяку: все знали, что сестра Анна не дает мужу спуску.

И все же в словах Лундта была доля истины. Этот горожанин, который теперь расселся на крыльце, чужой в их общине. Он явился в Братство, неся на себе городскую порчу, само его существование подталкивает к греху. Гилеаду понадобится Очищение, чтобы от него избавиться.

* * *

Поздним утром в вагоне метро до центра города ехали только пара летних студентов Колумбийского университета (один всю дорогу разглядывал ее поверх книги) и компании чернокожих подростков в кепках и со спортивными сумками.

Двое из них смотрели куда-то мимо девушки и хихикали. Притворившись, что стирает пот со лба, Кэрол обернулась и увидела, что на стекле у нее над головой приклеена потрепанная голубая эмблемка с крестом и девизом: ДЕВСТВО БЛАГОСЛОВЕННО! Ниже кто-то нацарапал: Но тебе придется научиться отлично сосать. Девушка торопливо отвела взгляд. Она была рада, что ей нужно выходить на следующей остановке, Сто десятой улице.

Кэрол шла на юг, пока не узнала старинное серое здание у самого Прибрежного проезда. С восьми до шести у дверей сидел вахтер, снулый латиноамериканец в футболке и коричневых брюках вместо униформы. Он как будто не понимал, что ей от него нужно, а после того, как девушка все объяснила, не проявил никакого желания помочь.

— Ничего не выйдет, — сказал он, медленно качая головой. — Я ни для кого не могу открыть дверь.

— Но, может, он умирает, — взмолилась Кэрол.

Судя по выражению лица вахтера, ему это казалось маловероятным.

— Слуште, дамочка, у меня и ключа-то нет. Они все у управдома, только он вышел. Вы приходите завтра, ладно? Поговорите с ним? — И он отвернулся с безразличным видом, как будто Кэрол вовсе не стояла тут же рядом.

— Могу я, по крайней мере, подняться наверх и постучаться к нему?

Вахтер кивнул, по-прежнему не глядя на нее.

— Спасибо огромное. — Кэрол прошла мимо него к лифту и вдавила кнопку с надписью 12. Через минуту она уже оказалась на этаже, где жил Рози. Его квартира находилась в дальнем конце коридора, за довольно невзрачной дверью, на которой блестели три бронзовых замка впечатляющих размеров. Старик так боялся воров!

— Рози? — позвала Кэрол, нажимая кнопку звонка. — Рози?

До нее донесся приглушенный звонок в квартире. Девушка прижала ухо к двери. Больше ни звука.

Она постучала, сначала тихо, потом громче, и снова приложила ухо к двери.

Тишина.

Кэрол пожала плечами и пошла прочь, потом вернулась.

— Рози! — прошептала она тихо, как могла, приблизив губы к щели; отчего-то она стеснялась того, что делает. — Рози, это Кэрол. Если вы там, слушайте. Я не могу попасть в квартиру, но я вернусь завтра и заставлю управдома меня впустить. Постарайтесь не волноваться. Я еще вернусь.

* * *

Прошло больше часа, но он все равно не смог до нее дозвониться. Телефон в ее квартире не отвечал, а женщина в библиотеке Линдауэра сказала, что Кэрол сегодня не пришла на работу.

— Нет, — сказал ей Фрайерс, — не надо ничего передавать.

Он повесил трубку, чувствуя беспокойство и почти возмущение от того, что человека, которого он считал достойным доверия, неожиданно не оказалось на месте. Куда она вообще подевалась? С кем она гуляет?

Ну ладно, он может позвонить ей через пару дней, когда вернется в Нью-Йорк. Фрайерс определенно не собирался дальше болтаться в городе, он и без того потерял много времени. Главная улица Гилеада была скучной, машины проезжали по ней редко, и пассажиры глядели на чужака с прохладой. Школьная библиотека, где Фрайерс надеялся скоротать часть дня, неожиданно оказалась заперта. Он выпил слишком много банок газировки и съел слишком много чипсов, сидя здесь, на крыльце. Когда Джереми поднялся на ноги и медленно спустился по ступеням, у него закружилась голова от жары.

До фермы было далеко. Фрайерс отправился пешком по дороге, что вилась мимо фермы Вердоков и дома Стуртевантов, надеясь поймать попутку, но за двадцать с лишним минут мимо — в противоположном направлении — проехала только одна машина, черный, как катафалк, допотопный «форд». Пожилая пара внутри, тоже вся в черном, оглядела его с ледяным неодобрением и одарила на прощание облаком выхлопных газов.

Фрайерс смотрел, как автомобиль медленно ползет по узкой дороге, пока тот не скрылся за поворотом; через пару секунд затих и шум двигателя. В воздухе снова повисло безмолвие; только откуда-то издалека доносился шум трактора и удары топора. Все вокруг оставалось неподвижным, только коровы на поле слева от дороги подозрительно посматривали на Фрайерса, порхали от цветка к цветку бабочки, да редкие зеленые змеи выползали на асфальт и исчезали в траве при приближении человека. К вечеру тени дубов заметно удлинялись, как будто указывали обратно на город.

Через десять минут, когда Фрайерс спускался с холма рядом с фермой Хама Стадемайра и как раз перешагнул ужа, который спал, свернувшись на самой обочине, на дороге показался ржавый голубой пикап. Внутри сидела пара в черных одеждах: парень с едва пробивающейся бородой — за рулем и пухленькая курносая девушка рядом с ним. Автомобиль быстро приближался. Фрайерс поднял большой палец вверх и просительно улыбнулся.

Но автомобиль не только не замедлился рядом с ним, а лишь ускорился и резко вильнул вправо. Уж проснулся как раз вовремя и успел ускользнуть в траву. Фрайерс отпрыгнул назад, чтобы не попасть под машину.

— Засранцы!

Он продемонстрировал средний палец пролетевшему мимо автомобилю, надеясь, что парочка видела его жест. Потом, поразмыслив, — что они ничего не заметили. Не стоит понапрасну ссориться с местными жителями. Что поделать, подростки везде ведут себя одинаково, даже в Братстве. И потом, они могли целиться в змею.

Только когда Фрайерс был уже на полпути к ручью, на дороге, наискось перечеркнутой тенями деревьев, ему встретился истинный самаритянин — сухощавый пожилой фермер с полным кузовом мусора, направляющийся к городской свалке в полумиле от северного поля Гейзелей.

— Я уж почти проехал мимо, — сказал он, разглядывая Фрайерса: белки глаз у него были почти такими же желтыми, как кукуруза. — Думал, может, вы какой-нибудь бандит.

Фрайерс рассмеялся и заверил его, что он просто честный пешеход.

Водитель кивнул.

— Вы тот парень, что живет у Поротов.

— Как вы догадались?

— Да это сразу стало понятно, как только вы заговорили.

— У вас тут, наверное, ничего нельзя сохранить в тайне. Все знают обо всем в округе.

— Да, наверное, так и есть.

Когда они уже ехали по дороге, Фрайерс сообразил, что из водителя можно вытянуть какую-нибудь интересную информацию.

— У Гилеада очень богатая семейная история, — начал он, — особенно для такого маленького городка.

Водитель покачал головой.

— В этом городе вы никаких богатств не найдете. Мы не держимся за мирские сокровища, как другие.

— Нет, я имею в виду богатые воспоминания. Чувство общности на основании семейных связей, — прости господи, он выражается как оживший учебник! — Например, Сарр Порот вернулся на ферму, которая принадлежала его предкам больше века назад. Это же поразительно.

Мужчина пожал плечами.

— Ферма продавалась по хорошей цене, кто-нибудь ее да купил бы. Баберы никогда ею особенно не занимались — хотя и могли бы.

— Наверное, там не очень плодородная земля?

— Нет, с землей-то все в порядке. Нужно только вырубать деревья время от времени. Не сдаться и довести дело до конца, — он помедлил. — Разве что кому нравится жить посреди леса, как некоторым.

— Фенкелям, например? Сарр их как-то упоминал.

Водитель кивнул.

— Вроде того.

— И Маккини? — предположил Фрайерс. — Кто-то из них до сих пор здесь живет? Где-то в глубине леса?

Собеседник посмотрел на Фрайерса с недоумением.

— Никогда не встречал никого с такой фамилией, по крайней мере, поблизости.

— Нет? А как же тот участок леса, Закуток Маккини? Я решил, что его назвали в честь одной из местных семей.

— Наверное, так оно и есть. Вот только я точно никогда не слыхал ни про каких Маккини. В наших местах таких не было.

Фрайерс попытался припомнить свою прогулку по кладбищу. Если вдуматься, он не видел ни одного надгробия с такой фамилией.

— Да, — сказал Джереми, — я все собираюсь как-нибудь там прогуляться. Может, набреду на парочку привидений.

Собеседник не поддался на провокацию.

— С чего бы привидениям болтаться в Закутке. Там только и есть, что болото да грязь. Вы поберегитесь, как бы не потонуть.

— А я вот слышал, что там случались странные вещи. — Фрайерс повернулся, наблюдая за реакцией собеседника. — Даже парочка убийств.

Выражение лица фермера осталось практически неизменным, разве что проявилось легкое раздражение.

— Да, помню, было что-то такое, но давно уже. Вы тогда еще и не родились. И, вы уж извиняйте, но, как по мне, местечко, откуда вы приехали, всяко опередит нас по части убийств.

Фрайерс усмехнулся.

— Не стану отрицать! — Он попытался изобразить должное раскаяние. — Но те, что я имею в виду, были странными. И оба произошли в последний день июля. — Он дал собеседнику время осознать это сообщение. — Прошлым летом в тот же день не случилось ничего необычного? Или за год до того? Никаких жестоких преступлений? Никто не пропал? Может, кто-то неожиданно умер?

Фермер какое-то время молчал.

— Не, — наконец ответил он. — Я ничего такого не припоминаю. Летом у нас тут довольно тихо. А что такое?

— Ничего, — ответил Фрайерс. — Просто интересуюсь.

Одна смерть в 1890-м году, другая в 1939-ом… Что объединяло два события, разделенных почти веком? Было ли второе преступление всего лишь напоминанием о первом? Или в два этих года тридцать первое июля чем-то отличалось от всех прочих лет?

— Вообще-то, — сказал фермер, прерывая размышления Фрайерса, — это время года — самое священное. Август начинается с Пиршества Агнца и завершается сбором урожая.

— Надо же. — Джереми трудно было сдержать разочарование. — Подозреваю, у вас круглый год проходят какие-нибудь священные празднества.

— Мы стараемся жить, как приказывал Господь. Например, в прошлое воскресение брат Амос повернулся ко мне и сказал…

Но Фрайерс уже мысленно вернулся на ферму и погрузился в подготовку к отъезду: объяснения, что завтра утром ему придется покинуть Поротов, целые полки книг, которые требуется упаковать в чемодан… И все это время воспоминания обращались к старой поблекшей фотографии, которую он закрепил на стене над столом: непримечательное детское личико, улыбающееся ему из прошлого.

* * *

Нога ягненка — когда Фрайерс вернулся, она уже стояла в печи, ожидая ужина, — вызвала вопрос:

— Дебора, а что такое «Пиршество Агнца»?

Дебора пожала плечами.

— Просто один из наших обычаев. А что такое?

— Фермер, который меня подвез, упомянул, что его проводят в начале августа. Я о нем никогда раньше не слышал.

— Честно сказать, Джереми, — со смехом заметила женщина, — мне кажется, вас больше всего интересует агнец. Вы еще даже не попробовали сегодняшнюю еду, а уже захотели добавки! — Она снова принялась нарезать помидоры и огурцы для салата. — Что он еще рассказал?

— Ничего особенно интересного. Думаю, он не так-то много всего знает. Я спросил у него про Закуток Маккини, но он никогда не слышал, чтобы в округе жил кто-то с фамилией Маккини.

— Если подумать, я тоже таких не знаю, — сказала Дебора. — Любимый, у нас здесь живут какие-нибудь Маккини?

Порот оторвался от вчерашнего выпуска «Домашних известий», в которые изучал с хмурым видом.

— Не припомню. — И он вернулся к чтению.

— Если вас интересует Пиршество Агнца, — сказала Дебора, — вы можете пойти вместе с нами к Гейзелям. Этим летом мы проведем его у них. Сестра Кора отлично готовит, но я должна предупредить заранее, что будет много молитв.

— Я так понимаю, это приглашение.

— Отчего бы и нет. Любовь моя, ведь Джереми сможет отведать с нами агнца у Мэтта и Коры?

— Он станет желанным гостем на любом празднике, — откликнулся Порот. — Если еще будет здесь.

Фрайерс покраснел.

— Я уж надеюсь, что никуда не денусь.

— И с чего бы ему куда-то деваться? — спросила Дебора, деловито расставляя тарелки и чашки. — Любовь моя, откладывай газету, пора ужинать. — Она глянула на Фрайерса. — От такой еды никто по доброй воле не откажется.

— Вот уж нет! — воскликнул Фрайерс с притворным жаром. Глядя на еду, которую Дебора уже выставила на стол, — ярко-красный и зеленый салат, кувшин холодного молока, фасоль прямиком с огорода, — он подумал: что Пороты говорили о нем сегодня?

Тема его отъезда больше не поднималась. Но после ужина, пока мужчины стояли на заднем крыльце, смотрели, как опускается на землю тьма, и прислушивались к Деборе, напевающей гимны на кухне, Сарр вернулся к вопросу гостя, пусть и окольным путем.

— Знаете, — сказал он, явно с каким-то намерением, — люди дали Богу множество имен и поклоняются ему разными необычными способами. Но Он всегда остается тем же Богом.

Наступило молчание. Фрайерс почувствовал, что фермер смотрит на него.

— Наверное, — сказал он наконец, пытаясь понять, куда клонит собеседник. — Полагаю, это не имеет значения, как именно люди к нему обращаются.

— Именно, — пылко подтвердил Порот. — Слова могут быть иными, но дух всегда остается прежним. В Трентоне преподаватели рассказывали нам об «иных системах верований», и книги тоже… — Сарр кивнул в сторону гостиной, где на полке собирали пыль несколько его учебников. — И, честно скажу, поначалу меня пугало, как много разных обличий может принимать Бог. Но потом я понял, что вернусь в общину с верой даже сильнее, чем прежде, потому что осознал: какими бы именами Его ни называли, это все тот же Бог, которого знаю я.

— Я как-то читал, — начал Фрайерс, — что в Тибете люди придумали для него миллиард имен…

— Не нужно даже забираться так далеко, — сказал Порот. — В Мексике был городок, которым католики ужасно гордились. Им удалось обратить в этих краях всех индейцев до единого, все местные жители были католиками по меньшей мере сто лет, и каждую неделю все до единого собирались в церкви, чтобы поклоняться Богородице. А потом однажды священник приказал сдвинуть алтарь, чтобы провести какой-то ремонт, и под ним оказался другой алтарь и идол, куда более древний и чудовищный, чем его собственный, со змеиной головой и зубами.

— И именно ему они и поклонялись все это время?

Порот кивнул.

— Но суть в том, что все они просто обманывались. Католики думали, что молятся одному богу, индейцы — другому, но на самом деле все поклонялись одному и тому же. За ними обоими, за Девой и за змеем, есть еще один бог, истинный.

— Тот, что пишется с большой «б»? — сказал Фрайерс. Про себя он сделал другой вывод из этой истории: о более древних, темных богах и ритуалах, в которых кровь — нечто большее, чем просто символ.

— С Пиршеством Агнца случилось то же самое, — продолжал Порот. — За ним скрывается другое празднество, о котором местные, наверное, даже не догадываются.

— И что это за празднество?

Порот пожал плечами.

— Языческое. Обычный праздник урожая. — Он открыл сетчатую дверь. — Пойдемте, покажу.

Дебора стояла у раковины и не оглянулась, когда они прошли через кухню. Из-за горящей внутри лампы ночь снаружи казалась темнее, чем на крыльце. Сарр зажег еще один светильник и направился в гостиную; подойдя к своей небольшой библиотеке в углу, он ссутулился, читая названия на корешках.

— Иногда, — сказал он, — христиане берут языческий праздник и переделывают его в свой; например, Пасха, как, я уверен, вы знаете, была посевным праздником задолго до Христа. — Фермер вытянул с нижней полки потрепанный серый том и принялся его листать. — Иногда они немного меняли имя, чтобы скрыть происхождение праздника. Именно так случилось с Пиршеством Агнца. Это теперь его название звучит по-христиански.

— Но раньше оно было другим?

Порот поднял взгляд от книги.

— Нет, — негромко сказал он. — И я, наверное, единственный знаю об этом.

— Что вы читаете? Какая-то альтернативная Библия?

Фермер нервно рассмеялся.

— Нет, всего лишь справочник, я не открывал его уже много лет. — Он посмотрел на обложку, но название с нее давным-давно стерлось, так что ему пришлось открыть титульный лист. — «Байфилдский сельскохозяйственный альманах и небесный проводник за 1947 год, новая редакция», — прочитал вслух Сарр. — Я купил его на церковной распродаже в Трентоне за пятнадцать центов. — Он опустил взгляд на книгу, перелистнул несколько страниц и остановился. — А, вот что я искал, — фермер передал книгу Фрайерсу и указал на строчку в середине какой-то таблицы. — Видите? Вот тут.

От книги слегка пахло плесенью, обложка поблекла и покоробилась. Фрайерс оглядел открытую страницу. Заголовок над сложносоставным календарем гласил: Праздники древних. Она отыскал нужную строчку. 1 августа. Ламмас.

— Как видите, этот день не имеет никакого отношения к овцам, — сказал Порот. — И предыдущая ночь тоже. Фрайерс заглянул в предыдущую колонку. 31 июля. Канун Ламмаса. Сердце забилось быстрее.

— Звучит зловеще!

— Вероятно, неспроста. Черная магия особенно сильна в канун Ламмаса. Этой ночью где-нибудь в мире наверняка произойдет что-то недоброе.

— Это еще почему?

Вместо ответа Порот снова указал на календарь в книге. Третьего мая проводилось что-то под названием «Рудмас», двадцать четвертого июня — летнее солнцестояние, пятнадцатого июля — помянутый Деборой день святого Свитина. Только теперь Фрайерс заметил, что возле некоторых дат стоят крохотные звездочки, например, первого мая и тридцать первого октября. А также канун Ламмаса, тридцать первое июля.

Он посмотрел вниз страницы. Там под звездочкой была сноска, всего два слова:

Вероятно, шабаши.

* * *

В уголке леса под названием Закуток Маккини косые лунные лучи сочатся сквозь туманный воздух мимо пылинок и танцующих насекомых, проникают через хитросплетение древних корней, которые веером расходятся от основания колонны упавшего тополя, — и падают прямо на новенький алтарь, построенный из камней, земли и костей.

Он гораздо меньше прежнего, но куда красочнее. Между вертикально поставленными камешками, что окружают холм, как крохотный Стоунхендж, лежат свежесорванные розы; днем цветки алыми маяками сияют среди грязи, ночью кажутся небольшими сгустками тьмы. А на самой вершине алтаря, как забавный помпон на конце клоунского колпака, покоится теперь единственная круглая голова. Глаз нет, но уши и усы целы, а черный мех такой мягкий, что так и хочется погладить.

* * *

Ночь. Серп луны скрывается за деревьями. Животное крадучись выбирается на лужайку и садится, глядя на дом. Из неярко освещенной комнаты на втором этаже доносится пение — фермер и его жена погружены в вечернюю молитву.

Возвестите по миру, стражи Израилевы:

Его царство разрушит смерть и грехи.

Животное приближается к дому и прячется под окном. В сороках милях от него и двенадцатью этажами выше сморщенный человечек на постели прислушивается к словам гимна:

Воспевает земля Господа всемогущего,

Восславляют ангелы пред лицом Его:

Велик Иегова, властитель всего сущего.

Пение прекращается. Мужчина читает короткую молитву, женщина повторяет за ним. Потом, как обычно, свет гаснет. Вскоре комната заполнится звуками их любви. Животное крадется дальше.

В передней части дома на первом этаже все еще горит свет. Гость из города сидит, углубившись в книгу, его пухлая физиономия в свете лампы сияет как полная луна. Животное — Старик — следит, как он переворачивает страницу.

На секунду, как будто чувствуя, что за ним наблюдают, гость откладывает книгу и подходит к окну. С тревогой он слепо вглядывается в ночь, но не видит ничего за пределами освещенной лампой комнаты. Животное сидит в семи футах, под покровом темноты.

Гость возвращается на место и через несколько секунд снова углубляется в толстый серый том, который читал прежде. Животное разворачивается, деловито обегает дом и оказывается у заднего крыльца. Здесь, во тьме под лестницей стоят два металлических мусорных бака, от которых несет смертью и разложением. На одном запах старый, но во втором скопился недельный запас искалеченных трупов — гнилая плоть на любой вкус.

От самого этого гниения может быть польза.

Легким взмахом лапы животное переворачивает металлический бак, крышка с грохотом падает и откатывается на несколько футов по траве.

На втором этаже женщина крепче цепляется за плечо мужа.

— Подожди, — шепчет она. — Ты слышал?

Мужчина утвердительно ворчит.

— Просто енот, — говорит он и вновь проникает в нее.

На первом этаже гость откладывает книгу и обходит гостиную, аккуратно закрывая все окна.

Животное спокойно забирается во тьму перевернутого бака. Его легкие заполняет аромат смерти. Перед ним лежит груда трупов: полевки, лягушки, змеи. Аккуратно и методично оно вспарывает мягкие гниющие тушки, сначала передними лапами, потом задними, с механической точностью измельчает плоть и втирает разложение в мех и под каждый изящно изогнутый коготь.

В сорока милях от него Старик наблюдает, вдыхает ароматы смерти, ощущает, как мерзость проникает под ногти его собственных рук. Прекрасно; это может помочь в завтрашнем деле. Немного яда никогда не помешает.

Двадцать второе июля

Амос Райд держал под мышкой мешок бордоской смеси от огуречной гнили, молодой Аврам Стуртевант покупал уже третью банку малатиона против неожиданного нашествия тли, а Нафан Лундт пополнял запасы патентованного средства от вредителей, чтобы избавиться от гусениц и улиток, которые успели уничтожить треть его помидоров. Местные фермеры не стеснялись обрабатывать свои поля химией, все сомнения касались исключительно финансовой стороны вопроса. Пестициды стоили дорого, но в сложившейся ситуации людям приходилось на них рассчитывать в надежде спасти хоть что-то. Год очень быстро превращался в неудачный. Это явно было видно по лицам покупателей, слышалось в их голосах.

Не радовался даже Берт Стиглер, дела у которого сегодня шли особенно бодро. Они с женой жили в основном на жалование, прибыли и потери магазина почти никак не отличали их от остальных. Кроме того, посаженные Ирмой — замужней дочерью Берта — патиссоны практически за ночь уничтожили какие-то особенно прожорливые жирные серые слизни, которые никогда раньше не водились в округе.

— Слыхали, что стряслось у Вердоков? — спросил Стиглер, пробивая покупку Аврама Стуртеванта.

— Я был так занят собственными полями, что не знаю даже, что там творится у других, — ответил Стуртевант.

— Так я расскажу, — рявкнул с другого конца помещения Нафан Лундт. — Корова лягнула Лизу в голову, когда та попыталась выдоить из нее хоть каплю молока.

— Да что ты говоришь! Господь милосердный, как она себя чувствует?

— Поганенько, — сказал Лундт. — Кое-кто считает, что она не дотянет до воскресенья.

— Мы все молимся за нее, — добавил Амос Райд. — Ничего другого не остается.

— Мы тоже будем молиться, — сказал Стуртевант. — А мой брат об этом знает?

— Сейчас сам у него и спросишь, — заметил Стиглер, который смотрел на улицу сквозь сетку на двери. — Вон он идет.

На крыльце раздались тяжелые шаги Иорама. Он был высоким, представительным мужчиной с тяжелыми черными бровями и черной бородой. Но сегодня он казался бледным и больным.

— Да, — сказал он, услыхав о том, что случилось с Лизой, — я как раз пойду к ним этим вечером, чтобы молиться с братом Адамом и их дочерью, — в голосе Иорама звучала тревога, но по краткости ответа было ясно, что его беспокоит что-то другое.

— А как себя чувствует сестра Лотти, — спросил Райд, — в такое нелегкое для нее время?

— Полагаю, не хуже, чем следовало ожидать, — с мрачным видом ответил Иорам.

— Честно сказать, я ожидал от нее большей стойкости, но… — он пожал плечами. — Видимо, ребенок уж больно крупный. Роды будут тяжелыми. Но мы с Лотти все примем со смирением. Какова воля Господня, так и случится.

Он двинулся вдоль полок, рассматривая хозяйственные товары; мужчине было в новинку выбирать товары, которыми до беременности занималась его жена. Оказавшись в соседнем проходе, Иорам столкнулся нос к носу с Лундтом, единственным мужчиной, который мог сравняться с ним ростом.

— Приветствую, брат Иорам, — сказал Нафан. — Мы с Анной молимся за сестру Лотти.

Иорам коротко кивнул.

— Это хорошо, брат Нафан. Сейчас нужно молиться как никогда.

— Истинная правда, — откликнулся Лундт. — Слыхал, какая беда стряслась вчера у Хама Стадемайра? И такое же творится совсем рядом со мной, у Вафуила Райда. Никогда не видел столько змей вместе — будто в земле Тофет. Старик Вафуил вовсе отказывается выходить из дома.

— Это пройдет, — ответил Иорам. — Все на свете проходит. — В его голосе не было особой надежды.

— Конечно, — продолжал Лундт, следуя за ним вдоль полок. — Господь заботится о богобоязненных. Но если сложить все, что случилось… — Он начал загибать толстые пальцы: — Поговаривают, что по дороге до Аннандейла появилась собачья свора, которая бросается на всех, прямо как Фенкелевский кобель вчера. А что случилось с бедной сестрой Лизой… — Он покачал головой. — И наверняка это не в последний раз, потому что все коровы у Вердоков как взбесились.

— И у Матфея Гейзеля тоже, — сказал из-за прилавка Стиглер. — Говорит, они вот-вот снесут дверь амбара.

— Вот так вот, — продолжил Лундт, — на всех нас свалились какие-нибудь беды…

— А с утра приходил Вернер Клапп, — перебил его Стиглер. — Сказал, что у него какая-то беда с курями. Он только вчера продал четверых Сарру Пороту с женой, а теперь боится, как бы они не потребовали назад деньги, когда поймут, что куры-то не несутся.

— Так вот мы и подумали спросить, что ты об этом скажешь, брат Иорам, — продолжал гнуть свое Лундт. — Когда у людей случаются беды вроде наших…

— Человек рожден для бед и страданий, — сказал Иорам, — и через несчастья открывается путь в царство Божие. Ты и сам знаешь, брат Нафан. Господь нас испытывает.

— Так-то оно так, — откликнулся Лундт, — но не может ли Он слать нам предупреждение? Я говорю о том, кто пришел в наши общину этим летом, о горожанине, который называется именем нашего пророка.

— Я знаю, о ком ты говоришь, — сказал Иорам. — Не нужно так со мной хитрить. Я с самого начала знал, что у тебя на сердце, потому что и меня беспокоит то же. Хочу послушать, что скажет брат Сарр в свое оправдание, — не забывайте, на этой неделе служба пройдет у него на ферме, — и в это воскресенье я как следует присмотрюсь к этому его гостю. Тогда и узнаем, что повелит нам Господь. Но до той поры ничего другого не остается. Помни, «блажен бодрствующий…»

— Аминь, — откликнулись остальные, не слишком удовлетворенные таким ответом, а Иорам продолжил рассеянно изучать полки, думая об оставшейся дома беременной жене.

* * *

Сарра Порота тоже настигли беды, как будто копившиеся на горизонте тучи наконец собрались прямо у него над головой. Его одолело множество мелких неприятностей, и теперь он сомневался в будущем своей фермы. Хотя выжившая курица из первой четверки снова начала нестись, ее яйца были отвратительными, мягкими и почти прозрачными и тряслись как желе, если взять их в руку. Сарр раз за разом напоминал себе, что такое случается нередко, и избавиться от проблемы можно за какую-то неделю, добавляя в пищу больной птицы скорлупу здоровых. Но мысль о гнезде, заполненном яйцами, такими же мягкими, как его собственные, наполняла его отвращением. В них было что-то непотребное, противоестественное, какая-то мерзость пред лицом Господа. Дебора попыталась убедить его в том, что их можно есть без всякого вреда, но Сарр разразился проклятиями и швырнул яйца об утоптанную землю возле амбара. Теперь он понимал, что вел себя как избалованный ребенок, и стыдился этого, но извиняться было уже поздно.

Лучше уж пусть будут мягкие яйца, чем вообще никаких, но четыре курицы, купленные в среду, пока не снесли ни одного. Может быть, они просто еще не привыкли к новому месту? Порот так мало знал о фермерстве, что не был ни в чем уверен. Возможно, им просто нужно обжиться? Как бы там ни было, Порот уже решил: если к концу недели новые курицы не начнут нестись как следует, он отправится к брату Вернеру и потребует вернуть деньги.

Деньги. Этот вопрос был самым серьезным и болезненным. И сегодня утром случилось именно то, чего Сарр боялся больше всего: Фрайерс пришел к ним и сказал, что уезжает. Все это время Пороты обращались с ним как с гостем, а не простым жильцом, и даже приютили на последние две ночи под собственной крышей. Этим утром за завтраком Фрайерс взял обычную свою громадную порцию, потом прокашлялся и объявил, что этим воскресеньем собирается съехать.

И все из-за чего? Просто потому, что испугался этой проклятой кошки.

— Вы сами говорили, что в нее вселился дьявол, — напомнил Фрайерс фермеру. — И, кажется, я сам начинаю в это верить. Как бы там ни было, мне не особенно хочется возвращаться во флигель, зная, что где-то рядом гуляет тварь, которой нравится рвать сетки на окнах.

— Нельзя убегать от дьявола, — заспорил Порот. — По крайней мере, не на своей земле. Нужно встать и вступить с ним в битву.

— Это ваша земля, — сказал Фрайерс, — а не моя. Вы бейтесь с дьяволом. А я поеду домой.

Ну что же, Порот уже предчувствовал его предательство. Предыдущей ночью он говорил об этом с Деборой. Предупредил, что горожане разворачиваются и убегают при первом намеке на беду. В конце концов, у них нет Бога, веры в поддержку небес, которая могла бы их укрепить. Даже лучшим из них нельзя верить.

По крайней мере, Порот держался достойно и не стал ни спорить с Фрайерсом, ни умолять его остаться.

— Полагаю, вам виднее, как поступить, — сказал он, протягивая руку через стол и пожимая Фрайерсу пухлую ладонь. — Могу лишь пожелать вам всей возможной удачи, — Он говорил мягко и вел себя как положено истинному христианину, хотя на самом деле его охватил ужас, почти отчаяние. Издевательский голосок в голове повторил: «Всей возможной удачи». А потом прошептал: «Тебе конец».

— Любовь моя, — сказала Дебора, когда Фрайерс вернулся к себе в комнату, — значит, нам недостанет по крайней мере пятисот долларов. Как думаешь, не выйдет ли…

— Все это неважно! — отрезал он грубее, чем хотел. — Мы просто найдем деньги где-нибудь еще. Господь заботится о добродетельных.

Порот отправился вниз по склону к кукурузным полям, все еще размышляя об отъезде Фрайерса, и тут ему на глаза попалась деревянная коптильня между амбаром и ручьем. Фермер всегда избегал ее из-за спрятанного где-то внутри осиного гнезда, но теперь старое здание показалось ему вызовом, способом избавиться от яростного разочарования; так он мог сделать хоть что-то, чтобы очистить землю. Сарр взял в амбаре метлу и заглянул в небольшое помещение через полуоткрытую дверь, готовясь в любой момент отступить. К его удивлению, гнезда нигде не было видно. Только заглянув в темный дымоход, — теперь он никуда не вел, так сверху его давным-давно закрыли гонтом, — Порот заметил на балке под самой крышей бледно-серую массу, по форме и размеру напоминающую человеческий мозг.

Фермер тут же сообразил, что так просто сбить гнездо не выйдет; оно оказалось слишком недосягаемым. Добраться до него можно было только тем же обходным путем, что использовали насекомые: через приоткрытую дверь и вверх сквозь щель в потолке. Прекрасное место, чтобы прятать деньги, но у Поротов не было ничего ценного. Фермер без особой надежды ткнул метлой в дымоход, за что одна из ос тут же болезненно ужалила его в правую руку у основания большого пальца.

С решительным видом Порот ушел на заброшенное поле и принялся убирать камни, не обращая внимания на боль, но тут, как вестник к Иову, явился встревоженный Амос Райд и сказал, что тетку Сарра, Лизу Вердок, во время дойки ударила копытом корова и теперь женщина лежит при смерти. В невероятной тревоге они с Деборой сели в автомобиль и следом за Амосом поехали по дороге к городу, потом вверх по холму, к ферме Вердоков. Невероятно бледная тетя Лиза лежала без сознания на постели; ужасающее багровое вздутие у нее на виске казалось голодной тварью. Рядом сидели в изнеможении ее дочь Минна и несчастный Адам Вердок, который от горя едва мог говорить. И, видит Бог, за последнюю неделю на его долю и без того выпало столько несчастий, после того как скотина перестала доиться. Порот взглянул на лежащую без сознания женщину, и его охватил невыносимый ужас. На секунду его посетила мысль: «Если не отвезти ее в больницу, она умрет…» Но мысль эту явно подсказал ему дьявол, она была пережитком тех лет, что он провел в греховном мире вне общины. Теперь он знал, что молитва работает не хуже полированной хирургической стали.

И они погрузились в молитву. Все пятеро встали на колени вокруг постели и безмолвно молились почти час. И тогда Сарру раскрылась самая ужасающая тайна: в то время, пока остальные молились, он боролся со страхом потерять ферму, и издевательский голосок в его голове нашептывал: «Деньги… конец… прокляты!»

Из-за него священное собрание, которому он должен был посвятить себя со всей преданностью, какой достойна единственная сестра его отца, было осквернено. Вина лежала на нем одном. Он отыскал грех, но не под своей крышей, а в собственном сердце.

Сарр стоял в одиночестве, опершись на припаркованный за амбаром автомобиль. Он оглядел жалкие стебли кукурузы, которая уже стала жертвой всех возможных вредителей и до сих пор была ниже, чем полагалось к этому времени года, и впервые в жизни задумался о том, что будущее готовит для него, для Деборы, для всего Братства. Не покинул ли их Господь? Не запустил ли дьявол свои когти им в души? И если так, то чья это вина?

Порот с мрачным видом пнул землю у себя под ногами. Какая ирония, что в это воскресенье Братство собирается провести службу именно здесь! Это место совсем не подходило для благословений. Его земля была проклята.

* * *

Студент посмотрел на часы — ровно два часа дня — и открыл дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен». Включил свет, пересек небольшое загроможденное помещение и отпер шкафчик, где хранились рулоны линованной бумаги. Взяв чистый рулон, вернулся в основной зал, к постоянной выставке записывающих инструментов кафедры геологии, соединенных кабелями с вертикальным сейсмографом в подвале. Еще одним ключом студент отпер большой стальной шкаф и сдвинул тяжелое стекло, защищающее самописец от пыли и помех в помещении. Бумагу следовало менять ежедневно в одно и то же время, причем быстро. В 1979 году кафедра не сумела записать одно из крупнейших землетрясений за историю центрального Нью-Джерси из-за того, что студент замешкался с рулонами.

Когда молодой человек поднял тонкое металлическое перо, на бумаге осталась неровная закорючка, как будто округу слегка встряхнуло. Студент медленно повернул металлический барабан, вытянул предыдущий рулон, установил новый и закрепил край бумаги в металлических зажимах. Вернув на место перо, он вытащил из кармана ручку и написал на новом листе несколько слов: дата, время, затухание или сила сигнала и название сейсмографической станции — ПРИН, то есть Принстон. Потом закрыл стеклянную крышку и запер шкаф.

Поглядев на вчерашнюю запись, студент пригляделся к тонкой черной линии, которая проходила поперек всего листа, как будто чертила какой-то горный хребет. Да, тенденция началась еще в прошлом месяце и сохранялась всю неделю, и даже без триангуляции с другими станциями в Ламонтской сейсмической сети он, что означали эти линии: небольшие сотрясения чуть севернее центра штата.

Следующие полчаса молодой человек заносил данные в формы учета геологических исследований, потом убрал рулон с самописца в кладовку. Все еще проводя в уме вычисления, он направился по коридору к двери с надписью «К. Галлагер, руководитель», постучал дважды и вошел.

Внутри сидел не профессор Галлагер, а выпускник, нанятым кафедрой на лето. Он принял бумаги и принялся их разглядывать.

— Надо же, один и четыре. Немного повысилось, да?

Первый студент кивнул.

— Да, в среду было один и два. Сотрясения усиливались всю неделю. Мы не должны никому об этом сообщить?

Его товарищ потер подбородок.

— По инструкции, нам нужно написать отчет, только если показания будут выше трех, потому что такие сотрясения уже могут нанести какой-то вред. Иначе просто зря напугаем людей. — Он снова посмотрел на цифры и нахмурился. — Тенденция, разумеется, довольно интересная… Но тут трудно сказать заранее, то ли оно еще год продержится на один и четыре, то ли завтра уже затихнет. Кэл все равно не вернется раньше августа, а мне не хочется без него связываться с газетами. — Он открыл ящик стола и уложил туда бумаги. — Кроме того, — добавил он, возвращаясь к работе, — люди даже не замечают сотрясений слабее трех. Их чувствуют только животные.

* * *

Сегодня заночевал во флигеле — моя последняя ночь на ферме. Уже жалею, что не остался в доме и на этот раз, но мне было так стыдно из-за своего отъезда, что хотелось оказаться как можно дальше от Поротов, а теперь уже поздно проситься обратно. Я не намереваюсь выходить наружу и оставлю свет включенным на всю ночь.

Услышав, что я уезжаю, Дебора ужасно расстроилась. Может, я неверно читал ее чувства. Возможно, я нравлюсь ей куда больше, чем мне казалось. Сарр как будто вовсе не удивился, и хотя он мог быть на меня в обиде, показать это ему не позволила гордость. Вообще, он вел себя очень вежливо. Даже отказался от платы за еще одну неделю, которую я предложил в качестве извинения, хотя деньги ему сейчас наверняка не помешали бы. Еще он одолжил мне на ночь свой серп, чтобы мне было не так страшно оставаться одному. Он точно удобнее, чем топор, который я взял с собой в прошлый раз. Но я очень надеюсь, что он не пригодится.

* * *

Не обращая внимания на свет фонарей снаружи, Старик неподвижно лежит у себя в квартире и глазами животного наблюдает, как мужчина что-то пишет в окружении сеток.

Сегодня ночью он припозднился и пока даже не собирается ложиться. Мужчина все время начеку, явно нервничает и вскидывает голову при каждом звуке. И держит серп под рукой.

Нужно действовать быстро. Будет много крови. И даже теперь, несмотря на всю накопленную животным скорость и силу, его невероятно острые чувства и отравленные когти, убить мужчину будет непросто.

Старик на постели напрягает мышцы, его конечности начинают едва заметно дрожать.

Да, это будет непросто. Нужно сосредоточиться. Им понадобится вся сила животного и вся накопленная ими обоими ярость.

Но вместе с тем Старик дрожит и от восторга. В конце концов, именно ради этого мгновения он столько готовился…

Он глубоко вдыхает, наполняя свои городские легкие сырой прохладой деревенской ночи, и приступает к делу.

* * *

Наверное, я буду скучать по ферме. Здесь определенно спокойнее, чем в Нью-Йорке; по крайней мере, поначалу было спокойнее. И, подозреваю, по возвращении город покажется грязным, душным и липким. И что бы я себе ни воображал, там, скорее всего, куда опаснее. Вполне может получиться так, что после того, как я успешно сбегу от обычной домашней кошки с дурным характером, меня ограбят, как только я выйду из автобуса.

Еще ирония: сегодня получил от родителей письмо, в котором они напомнили, что я «не создан для лесной жизни» (они что, всерьез думают, что я тут готовлю на костре и сплю в палатке?). А в конце была еще ехидная приписочка о том, что, мол, зря я решил «изображать там какого-то Торо». Это меня здорово разозлило.

Подумал даже остаться на ферме до конца лета просто им назло. Представляю, как они обрадуются, когда узнают, что были правы, и я не продержался и пары месяцев…

Все равно, нет смысла подвергать себя опасности. Кроме того, из-за всего, что случилось в последнее время, здесь теперь просто невозможно находиться.

Ладно, если я собираюсь бодрствовать всю ночь, стоит заняться чем-нибудь полезным. Могу еще почитать что-нибудь для диссертации. Наверное, стоит выбрать книгу, которая не…

Какой-то шум в кустах. Выключу свет.

* * *

Шевелится листва, гудят насекомые, ветерок касается меха. Животное ловко спрыгивает с ветки — растопыренные когти пронзают сначала ночной воздух, потом мягкую землю — и мягко приземляется под одним из окон, потом начинает медленно и осторожно кружить вокруг здания, отыскивая вход.

Мужчина внутри вскакивает на ноги и торопливо выключает лампу. Этот дурак, судя по всему, считает, что в темноте он не так уязвим.

Он заблуждается. На самом деле в темноте его легче будет застать врасплох.

Тихо, как тень, на бархатных лапах животное продолжает обходить флигель.

* * *

Фрайерс замер посреди комнаты, напрягая слух. На секунду показалось, что где-то в лесу то и дело шуршат листья… Или звук доносится со стороны лужайки? Он развернулся в отчаянной попытке проследить за движением. Рука нащупала в темноте гладкий изгиб лезвия серпа и скользнула дальше, схватив фонарик.

Пока глаза еще не привыкли к лунному свету снаружи, Фрайерс на ощупь добрался до выходящего в лес окна и замер, но ничего не увидел — и не услышал.

Не раздался ли новый звук откуда-то с лужайки? Фрайерс на цыпочках перебежал к противоположному окну, чувствуя холодный линолеум под босыми ногами, застыл перед ближайшим окном и прислушался. Его щеки коснулся легчайший ветерок.

Снова какой-то звук? Или только кажется? Фрайерс задержал дыхание и прислушался, придвинувшись к сетке…

Тишина. Нет, совсем где-то рядом едва слышно шуршит плющ. Снова тишина. Он замер, не решаясь как следует вдохнуть, и прислушался изо всех сил.

Прошла минута. Наконец он не выдержал, поднес фонарик к сетке и включил его.

И тут же с воплем отпрянул. Фонарик упал на пол, зазвенело разбитое стекло, и наступил мрак. На секунду в луче света Фрайерс увидел в каких-то дюймах от собственного лица широкую серую морду животного, блестящие желтые клыки и горящие как угли глаза.

Фрайерс вслепую попытался нащупать серп, и тут от окна до него донесся звук, от которого кровь застыла в жилах. Кошка медленно, размеренно раздирала сетку.

* * *

Теперь животное прекрасно видит мужчину. Тот шарахается по темной комнате, отчаянно пытаясь отыскать оружие.

Нити сетки рвутся одна за другой, легко, как шелк.

Старик на постели кончиками пальцев ощущает их сопротивление, чувствует, как сеть подается, как его когти расширяют дыру…

Внезапно раздается новый звук. В коридоре разносится эхо металлического скрежета. В замках входной двери на другом конце квартиры поворачивается ключ.

Усилием воли Старик возвращает себя в деревню. Яростными движениями когтей раздвигает порванную сетку.

Удар — это распахнулась входная дверь — и голоса. Здесь, у него в квартире.

Он больше не может оставаться с животным. Он должен немедленно вернуться. В следующую секунду его найдут голым на постели…

В последний раз оглядевшись глазами животного, Старик принимает решение. В одиночку ему с мужчиной не справиться. Неудача обойдется им слишком дорого. Столь многое висит на волоске.

Голоса в коридоре.

— Мистер Розад? — окликает грубый голос.

У него остается время на одну мысль, последнее приказание, прежде чем будет разорвана связь.

Оставь мужчину! — безмолвно выкрикивает Старик. — Найди жертву попроще!

Другой голос, тише:

— Рози? Рози? Кто-нибудь… Боже мой, Рози!

* * *

Животное знает, что осталось в одиночестве и вновь может полагаться только на собственные силы, — но не ощущает ни тоски, ни сожаления. Сегодня не удастся расправиться с мужчиной — но нетерпения тоже нет. Все его силы и вероломство теперь должны обратиться на новою цель.

Животное высвобождает лапу из дыры в сетке и беззвучно спрыгивает на землю под окном. В следующую секунду оно уже несется по освещенной луной лужайке к дому.

Ловко, как паук, взбирается по кривому стволу яблони, что растет позади дома, вонзая бледные когти глубоко в кору. Добравшись до верхних ветвей, пробегает по одной из них и легко перепрыгивает на ближайший подоконник. Окно открыто, внутри в пустой комнате пялятся со стен картинки из детских стишков. Проем закрывает только сетка. С хирургической точностью животное одним движением рассекает ее, проскальзывает внутрь и беззвучно спрыгивает на плетеный половик у кровати.

Иная темнота, новые запахи. Незваный гость тихо крадется по коридору, заглядывает в следующий дверной проем. Спальня. Лунный свет освещает людей, мужчину и женщину, уснувших в объятиях друг друга, и восемь распахнутых глаз; все кошки собрались на постели рядом с хозяевами.

Глубоко в горле рыжего кота зарождается предупреждающий звук — беспокойное и угрожающее ворчание…

Но не успевает он как следует зарычать, а незваный гость уже несется прочь по коридору и вниз по лестнице. Животное отлично помнит дом и знает, куда идти.

Повернув у основания лестницы, оно минует нижний коридор и останавливается перед дверью. Потом спускается по еще одной лестнице и исчезает в темноте погреба.

Двадцать третье июля

Фрайерс уснул только перед самым восходом. Ему приснилось, что он убегает по бесконечному темному коридору от чего-то крошечного, бесшумного и неутомимого, но в то же время громадного, больше него и всего лабиринта, сквозь который он продирался. Вдалеке кто-то звал его по имени. Фрайерс проснулся, — прямо в глаза светило солнце, — и на секунду его охватил ужас. Сквозь дыру в сетке на него кто-то смотрел.

Всего лишь Порот. Фермер стоял снаружи с граблями в руках.

— Уже почти одиннадцать, — негромко сказал он. — Вы просили меня вас разбудить. — Он показал на порванную сетку. — Что случилось? Она снова возвращалась?

Фрайерс сонно кивнул, садясь в постели.

— Она самая. Попыталась попасть внутрь, но потом отчего-то передумала. С тех пор я ее не видел.

Он потер глаза, надел очки и выглянул наружу сквозь сетку, гадая, не прячется ли кошка где-то поблизости. При дневном свете ферма казалась совершенно другой: умиротворяющее тепло, пение птиц, изумрудно-зеленый балдахин танцующих в солнечных лучах кленовых листьев — невозможно вообразить, что здесь может произойти что-то ужасное.

Порот мрачно поглядел на порванную сетку, покачал головой и попытался соединить две порванные половинки.

— Это животное проклято, — пробормотал он. — А может, это я проклят. — Он посмотрел вниз, на Фрайерса. — Ну, может, она прекратит свои безобразия, когда вы уедете. Откуда мне знать, что на уме у демона. — Он закинул грабли на плечо и развернулся, чтобы уйти. — Я пока буду у амбара. Дайте знать, когда будете готовы, и я отвезу вас в город. — Он кивнул на дом. — Дебора приготовит вам завтрак перед отъездом.

Зевая, Фрайерс наблюдал за фермером, который прошел к амбару, пропал за ним, а через несколько секунд вернулся с длинной лестницей. Порот прислонил ее к стене, закинул наверх грабли и начал карабкаться. Пока Фрайерс одевался, Сарр с угрюмым видом сбивал гнезда шелкопрядов, висящие как гамаки под скатом крыши.

Автобус отправляется в четверть первого. Копаться некогда. При мысли об отъезде на него накатила неожиданная волна грусти, но Фрайерс ее подавил. Глупость какая. Неожиданный приступ тоски! Вечно так, когда приходится уезжать откуда-то, куда никогда больше не вернешься. Он набросил на шею полотенце, застегнул рубашку и пошел к дому.

В кухне пахло выпекающимся хлебом. Настроение у Деборы со вчерашнего дня как будто улучшилось. Она явно все еще была разочарована его отъездом, но сновала по кухне с обычным своим задором, месила желтое тесто на столе и время от времени проверяла стоящий в печи хлеб.

— Если бы у меня было время, — сказала она, — приготовила бы вам здоровенный черничный пирог, чтобы вы могли взять его с собой в город. Вы готовите себе дома?

— Иногда, — ответил Фрайерс. — Чаще всего я ем в каком-нибудь кафе. Но никто не готовит так же вкусно, как вы.

Женщина широко улыбнулась и вытерла руки о передник.

— Жаль, что у меня не было времени приготовить вам на завтрак что-нибудь вкусненькое, уж очень много всего нужно сделать до завтрашнего утра. — Дебора взяла с полки коричневый каравай и отрезала несколько кусков. — Обидно, что вы так и не побываете на нашей службе. — Она пожала плечами. — Но вам, наверное, все равно было бы скучно.

Фрайерс наблюдал, как она наливает молоко в небольшой стакан.

— Я бы налила вам больше, но его не так много осталось. У Вердоков дела идут совсем плохо, особенно после того, что случилось с бедной Лизой, и Сарр говорит, что у брата Матфея этим утром тоже ничего не было на продажу. Какая-то беда с коровами.

Дебора поставила перед Фрайерсом тарелку. Приготовленный ею бутерброд был громадным: ветчина и сыр на толстенных ломтях ржаного хлеба. Фрайерс приступил к еде с легким уколом сожаления. То же самое она приготовила для него, когда он впервые приехал в дом к Поротам.

Выйдя наружу, Фрайерс обнаружил, что Сарр теперь не стоит на лестнице, а устроился прямо на крыше амбара, в опасной близости от края. Джереми поморщился, когда фермер сунул руку под крышу и скинул вниз извивающийся клубок гусениц.

Наконец Порот посмотрел вниз, заметил, что Фрайерс наблюдает за ним, и кивнул в сторону дороги.

— Готовы ехать? — выкрикнул он.

— Еще минутку. Мне нужно собрать вещи.

Несколько насекомых пробрались в комнату сквозь порванную сетку и теперь с жужжанием бились об нее изнутри, пытаясь найти выход. Природа! Фрайерс застегнул чемодан и нацепил часы. Они должны были подзаводиться от движений его запястья, но в этом месяце Джереми надевал их так редко, что теперь пришлось завести их вручную. Он взял с комода бумажник и сунул его в карман в дополнение к непривычному весу ключей от квартиры, горсти мелочи и жетона от нью-йоркской подземки.

Из дома донесся какой-то звук, как будто короткий приглушенный вопль, но он затерялся среди птичьего чириканья. Фрайерс пытался обвязать бечевкой последнюю стопку книг, но тут с другого конца лужайки раздался удар, как будто что-то упало на землю возле амбара. Он выглянул наружу и увидел, как Порот неуверенно поднимается на ноги. В следующую секунду фермер уже бежал к дому. Одним прыжком он преодолел ступени заднего крыльца и пропал внутри, потом изнутри донесся его голос, выкрикивающий имя Деборы. Фрайерс бросил книги и поспешил следом.

Он оказался в доме, как раз когда Сарр протопал вниз по лестнице со второго этажа.

— Она где-то здесь, — сказал Порот. — Я слышал ее крик. — Тут его взгляд остановился на стене, где обычно висел запасной фонарь. Там было пусто. — Погреб! — воскликнул фермер. Он остановился перед лестницей вниз и с тревогой вгляделся в темноту. — В кухне есть еще лампа, — крикнул он через плечо. — Возьмите ее и идите за мной. — И, протянув перед собой руку, он начал спускаться на ощупь.

— Подождите! — донеслось до них снизу сквозь щели в досках пола. Это был всего лишь слабый хрип, вовсе не похожий на знакомый им голос.

— Подождите, — снова донеслось снизу. — Со мной… уже все в порядке. Дайте мне еще… — Голос умолк. — Еще секунду.

Из погреба донеслось медленное, неуверенное шарканье, потом — гулкие шаги по деревянным ступеням. Постепенно из тьмы образовался нечеткий силуэт поднимающейся им навстречу женщины. Сарр протянул руку и схватил ее за плечо, и уже в следующую секунду Дебора неуверенно вышла на свет. Она прижимала к горлу скомканный передник. Белая прежде материя теперь покраснела там, где ее пропитала кровь.

Внезапно глаза у женщины закатились, ноги подогнулись, и она упала вперед. Сарр подхватил жену прежде, чем та рухнула на пол. Он поднял Дебору на руки с такой легкостью, будто она была тряпичной куклой, отнес наверх, перескакивая через две ступеньки, и уложил на кровати в спальне.

Фрайерс поднялся за ним следом. Дебора, судя по всему, была в сознании, она слепо смотрела в потолок, но ее обычно светлую кожу покрывала смертельная бледность, на фоне которой выделялись темные, как провалы в черепе, круги под глазами. Она тяжело, с хрипом дышала, голова камнем лежала на подушке, но женщина не позволила Сарру убрать передник, который она прижимала к горлу.

— Нет, — хрипло прошептала она. — Еще рано.

— Что случилось? — спросил Сарр. — Можешь объяснить?

Дебора посмотрела на обоих мужчин по очереди, но промолчала. Наконец она очень слабо помотала головой. Потом отняла одну руку от горла и показала на пол.

— Бвада, — прошептала она.

Склонившийся над постелью Сарр выпрямился, глаза у него загорелись.

— Этот демон сейчас там? — Он бросился к двери.

Дебора схватила его за запястье и удержала. Она сумела выдавить единственное слово:

— Мертва.

* * *

Мы бегом спустились на первый этаж, а потом в погреб. Сарр прихватил с собой лампу со второго этажа. Но внизу все равно трудно было что-то рассмотреть, а потолок оказался таким низким, что Пороту пришлось пригнуть голову. У самой лестницы на утрамбованном земляном полу мы нашли разбитый кувшин из-под молока, лампу, которую, должно быть, уронила Дебора, и предмет, который я поначалу принял за комок свалявшегося серого меха. Бвада. Теперь она казалась поразительно маленькой. Как такое крохотное создание могло вызывать столько страха?

Она как будто застыла в самый разгар нападения: остекленевшие глаза распахнуты, грязные когти растопырены, пасть разинута, посеревшие, как будто резиновые губы растянуты, обнажая ряд желтых зубов. И хотя она явно была мертва, я невольно содрогнулся. В свете лампы она выглядела точно так же, как прошлой ночью в луче фонарика, когда прижималась к сетке на моем окне.

Я заметил у нее на боку небольшое круглое отверстие, окруженное розовато-серыми обрывками кожи — явно колотая рана. Рядом, у основания одного из стеллажей, мы заметили отблеск длинного тонкого ножа, которым Дебора резала хлеб, и понемногу начали догадываться, что произошло…

Позднее, после того как она немного поспала, Дебора кое-как рассказала остальное, хотя ей явно до сих пор было больно говорить. По всей видимости, после того, как я ушел, она пошла в погреб, чтобы проверить, сколько у них осталось молока, и достать кое-какие продукты на завтра. Утром она уже несколько раз спускалась вниз, но не замечала ничего особенного; животное где-то пряталось. Но на этот раз в доме больше никого не было. Может, из-за этого все и случилось. Дебора услышала какой-то звук у себя над головой и оказалась лицом к лицу с кошкой, сидевшей на одной из полок. Животное тут же вцепилось ей в горло.

Бог, инстинкт самосохранения или удача спасли Деборе жизнь: все это время ее нож висел у нее на боку, в петле на переднике. По ее словам, она взяла его с собой, чтобы отрезать кусок ветчины на ужин. И во время нападения Дебора каким-то образом сообразила схватиться за нож. Она сумела одной рукой оторвать животное от шеи и ткнула ее острием ножа.

Судя по виду и расположению отверстия на теле у кошки, я бы сказал, что Деборе повезло даже больше, чем они с Сарром подозревали. По какому-то совпадению кончик ножа попал точно в старую рану и распорол ее настолько, что вывернул плоть наружу, точно как раньше. Естественно, об этом я Сарру рассказать не мог.

Если вдуматься, все случившееся отчего-то кажется почти поэтически созвучным: с озверевшим животным покончил — и довольно оперативно — слабейший из нас. Может, бог и правда существует.

Дебора очень ослабела от потрясения и весь день пролежала наверху в постели. Убедив ее наконец избавиться от передника, мы с облегчением обнаружили, что раны у нее на шее относительно небольшие, а следы когтей уже покрылись коркой засохшей крови (слава богу, эта тварь не успела вцепиться ей в горло зубами!). Сарр был так рад, что жена осталась жива, что не знал, как ей угодить. Все повторял, что слышит «небесное пение», и то и дело опускался на колени в углу спальни и благодарил господа за то, что тот сберег Дебору и избавил их от проклятия. Весь оставшийся день мы по очереди таскали из кухни наверх намоченные в холодной воде полотенца и все в том же духе. В какой-то момент, пока Сарр был внизу, а я стоял у постели, Дебора схватила меня за руку, пожала ее и хрипло прошептала: «Спасибо. Спасибо, что остались».

Я прямо подскочил. За всей этой беготней я совершенно забыл про автобус. К тому времени была уже половина второго. Сегодня я уже не мог никуда уехать.

«Ну, — сказал я так, будто с самого начала именно так и собирался поступить, — я не мог бросить вас в такой момент. Возможно, уеду завтра».

Дебора все еще держала меня за руку. «Пожалуйста, — прошептала она; ее широко распахнутые глаза, оттененные темными кругами, казались даже красивее прежнего. — Пожалуйста, не уезжайте».

Я и не думал оставаться. Меня подобная мысль даже не посещала. Но тут мне пришло в голову, что раз Пороты избавились от Бвады, на этот раз с концами, мне больше незачем уезжать.

«Ладно, — произнес я с сомнением, — может быть, я могу остаться еще немного. По крайней мере, до тех пор, пока вам не станет лучше».

Дебора улыбнулась, крепче сжала мне руку и прошептала: «Хорошо».

Мы еще какое-то время смотрели друг на друга, потом, услышав шаги Сарра на лестнице, отпустили руки.

Порот сам приготовил нам ужин — простой суп, который, как ему показалось, будет полезнее для Деборы. Она осталась отдыхать наверху. Ее голос звучал ужасно, дыхание оставалось тяжелым, и она говорила так невнятно, что Сарр велел ей не напрягаться и стараться молчать.

Мы оставили Бваду в погребе, это самое прохладное место в доме. После ужина я снова сидел с Деборой, а Сарр отвез труп кошки во Флемингтон, чтобы проверить на бешенство. (В виде разнообразия он не прочел нам нравоучительную лекцию о счете от ветеринара. По всей видимости, в таких серьезных случаях одной веры в господа уже недостаточно.) Его не было почти два часа, и все это время я как мог развлекал Дебору, которая не могла уснуть после пережитого потрясения — читал ей вслух вдохновляющие стихи из одной из книг, которые нашел в гостиной. По заметкам на полях я догадался, что она принадлежала Сарру, когда тот учился в колледже (разумеется, он предпочитает зануд вроде Мильтона, Вогана и Герберта). Стихи по большей части были мрачными и безрадостными и отлично подошли бы для пуританских похорон; остальные наполнял почти приторный оптимизм прямиком из воскресной школы. Дебора просто лежала на постели, слушала и смотрела на меня сонно (и, надеюсь, благодарно). Она улыбалась, но ничего не говорила, не шевелилась и даже почти не моргала.

Сарр вернулся только после темноты. Выглядел он измученным. По его словам, от Бвады начало пахнуть еще до того, как он добрался до Флемингтона, и теперь весь автомобиль провонял мертвечиной. Ветеринар удивился тому, как быстро тело начало разлагаться — видимо, из-за влажности. Он взял соскобы с зубов, и завтра мы узнаем, болела ли кошка бешенством. Этим вечером у Поротов будет еще один повод для молитв.

И когда я уходил из дома, они были заняты именно этим: Сарр стоял на коленях в обычном своем углу и молился вслух, а Дебора молча смотрела на него с постели, хотя я уверен, что мысленно она молилась вместе с ним.

До меня до сих пор доносится голос Порота. Нет, уже умолк. Вокруг снова тишина. До этого где-то вдалеке гремел гром, но теперь и он прекратился. Чувствую невероятное облегчение при воспоминании о том, как страшно было оставаться здесь одному прошлой ночью. Сколько раз я вздрагивал, пока лежал в постели, воображая, что это Бвада?! Хорошо, что ее «эпоха террора» подошла к концу.

Ну вот, мне все еще хочется есть. Супа, который Сарр приготовил на ужин, явно не хватило. Скорее всего, этой ночью мне приснятся гамбургеры и шоколад.

Распаковал все свои книги и вещи. Нью-Йорку придется подождать. По всей видимости, мне еще немного придется «поизображать тут какого-то Торо»…

* * *

Дорогой Джереми,

Я так обрадовалась, получив твое письмо. Так ужасно жалко двух этих котиков! Надеюсь, что эта серая больше не вернется. Мне она никогда не нравилась.

Жаль, что у Поротов нет телефона. Мне так многое хочется тебе рассказать, у меня до сих пор голова кругом. Но, видимо, с новостями придется подождать — правда, к счастью, лишь до следующих выходных, потому что я надеюсь еще раз выбраться за город и повидаться с тобой. Я имею в виду выходные тридцатого числа. И (только, пожалуйста, не расстраивайся!) я хочу привезти с собой Рози. Мне кажется, поездка пойдет ему на пользу (кроме того, это его машина). Честно, ему было так нехорошо, что отдых ему совсем не помешал бы. Он пропал на целую неделю, так что я начала беспокоиться и прошлым вечером заставила его управдома открыть мне квартиру. Мы нашли бедного Рози в просто ужасном состоянии, голым на постели — даже подумали было, что он умер. Он так ужасно выглядел… Надеюсь, мне больше никогда не придется увидеть ничего подобного. Я тогда очень испугалась. И я уверена, если бы не настояла на своем и не приехала бы к нему, мы бы его потеряли.

Рози потом извинился, сказал, что такое случалось с ним прежде, что это какое-то нервное заболевание, и, надо заметить, он очень быстро поправился. Джереми, ты его встречал и знаешь, как легко с ним поладить. Уверена, Поротам он вовсе не помешает. Ему подойдет любой угол, какой для него отыщется, даже если придется спать в кресле в гостиной (он утверждает, что спит всего пару часов в день), и мы привезем с собой еще еды, так что никому не придется лишний раз тратиться.

Для своего возраста Рози держится просто отлично (уверена, что ему 80, а то и больше). Он вполне оправился уже через час после того, как мы его немного покормили, и стал таким же жизнерадостным и энергичным, как прежде. И, как ты можешь вообразить, он был ужасно мне благодарен. Рози отдыхал почти весь день, но вечером позвонил и сказал, что ему надоело сидеть в четырех стенах и он хочет куда-нибудь сходить. До этого он решил, что должен сводить меня на балет, как и обещал, — в город приехал на гастроли Королевский балет из Лондона, — хотя я и спрашивала, достаточно ли он оправился, и не расстроилась бы, останься он дома. Но я рада, что мы пошли. У нас были отличные места, первый ряд в бельэтаже (тут на Рози всегда можно положиться!), и среди прочего мы посмотрели прекрасный балет Энтони Тюдора «Игра теней» — что-то вроде языческого танца со всякими древесными духами. Он такой бесконечно затейливый и яркий, что наверняка понравился бы даже тебе.

Потом мы съели десерт в одном из кафе напротив, — мне самой они не по карману, там просят 5.95 долларов за маленькую тарелочку мороженого! — а потом Рози решил во что бы то ни стало проводить меня до дому. В том районе такси не поймать, так что нам пришлось поехать на метро. В вагоне в субботнюю ночь было очень людно, но Рози все что угодно может превратить в игру. Мы встали спереди, так, чтобы можно было смотреть в туннель впереди через крошечное окошечко. И пока мы ехали, он пересказал мне сцену из старого фильма о Кинг-Конге, в котором горилла протянула руку через эстакаду и устроила крушение целого поезда. Я никогда не видела этого фильма, ты же знаешь, я почти ничего не смотрела, пока не приехала в Нью-Йорк, но постаралась вообразить, как это могло выглядеть, и представила себе, как туннель заполняет громадная голова с оскаленной пастью. А потом Рози сказал: «Ну хорошо, а что, если это была не голова, а всего лишь рука, но такая большая, что могла бы остановить целый поезд?» (Это одна из игр, которые ему так нравятся, «А что, если». Еще он называет ее «Рийя Могу», или как-то так. Что бы ни сказал один из игроков, другой должен изо всех сил постараться в это поверить, какой бы фантастической ни была мысль.) Я с легкостью вообразила себе громадную когтистую лапу посреди туннеля. А потом он сказал: «А что, если это один палец, но такой большой, что заполняет весь туннель?» А я ответила: «А что, если это только коготь на пальце? Самый кончик когтя? Настолько огромный, что он заполнил бы весь туннель?..» Рози рассмеялся и сказал: «Да, это верная мысль».

Но, возможно, у меня слишком живое воображение, потому что меня вдруг замутило из-за всех этих картин. А может, из-за духоты в вагоне после мороженого, и толпы, и шума. Я почувствовала ужасную слабость, и кто-то даже уступил мне место. И тут поезд с ужасающим скрежетом остановился прямо посреди туннеля, свет погас, воздух в вагоне стал горячим и перестал двигаться, и у меня по всей спине забегали такие ужасные мурашки, что я думала — меня стошнит. Кто-то сказал: «Видите, что-то перекрыло туннель», и Рози попытался разглядеть, не стоит ли впереди еще один поезд, но не смог ничего рассмотреть из-за толпы; он стоял рядом со мной, и наше место у окна кто-то занял.

Через несколько секунд свет включился, и поезд пополз вперед. Но потом снова остановился, и свет погас. От этого дергания мне стало только хуже. Поезд еще несколько раз трогался, а потом со скрежетом останавливался, и мой желудок каждый раз подпрыгивал, как будто меня вот-вот вырвет, хотя Рози стоял рядом, положив руку мне на плечо.

Поезд дергался и раскачивался всю дорогу до центра города. Поездка была просто кошмарной. Я знаю, что меня мутило из-за этих движений, но, как ни странно, каждый раз казалось, что тошнота начиналась до того, как мы останавливались, как будто это поезд каким-то образом реагировал на то, что происходит со мной, а не наоборот. Я сказала Рози, что меня сейчас стошнит, но он ответил: «Держитесь, скоро уже приедем», и я как-то сумела справиться с собой, хотя мне казалось, будто весь мир извивается и брыкается у меня внутри. Рози все повторял: «Держитесь, держитесь», и его слова как будто действовали. А потом, помогая мне сойти с поезда, посмотрел на меня, улыбнулся и сказал: «Поздравляю, Кэрол, вы прошли испытание…»

Книга девятая. Закуток Маккини

Ужасный черный лес обступал холм со всех сторон, как будто я оказалась в большой комнате с черными занавесями, и формой деревья вовсе не походили на те, что я видела прежде.

Артур Мэкен, «Белые люди»

Двадцать четвертое июля

Наступило серое, сумрачное воскресенье. Громадные облака наступали со всех сторон как дым далеких пожаров, но потом взошло солнце и разогнало их. Фрайерс проснулся рано, его разбудил шум возле дома: сначала голоса, потом хлопок сетчатой двери. Он сонно припомнил, что сегодня воскресенье и Пороты принимают у себя все Братство.

Он сел в постели и выглянул наружу. Возле дома уже стоял блестящий синий «универсал». Джереми нацепил очки, потом взял с прикроватного столика наручные часы. Семь пятнадцать. Не рановато ли думать о боге? Может, община поменяет планы из-за ранения Деборы? Хотя, вряд ли. Теперь, наверное, уже поздно что-то менять.

Фрайерс натянул шорты и футболку, вышел из подсобки и прошел по мокрой траве к дому. Поднимаясь по ступеням заднего крыльца, он услышал резкий мужской голос, который произнес, как бы оправдываясь:

— Мы собирались прийти пешком, но Лотти в таком состоянии…

Когда Фрайерс открыл сетчатую дверь, мужчина умолк. Он сидел за кухонным столом рядом с Сарром Поротом и худой женщиной с суровым лицом — Фрайерс с неприятным чувством узнал мать Порота. Перед обоими мужчинами стояли кружки с кофе. Когда Фрайерс вошел, все повернулись к нему. Он почувствовал себя ребенком, который забрел на вечеринку, где ему не место. Только Порот выглядел дружелюбно.

— А, — произнес он, поднимаясь на ноги, — сегодня он встал пораньше! — Он повернулся к второму мужчине, который остался сидеть. — Брат Иорам, это наш гость, Джереми Фрайерс. Джереми, это Иорам Стуртевант.

Фрайерс пожелал ему доброго утра, и мужчина коротко кивнул.

— Всякое утро доброе.

Так значит вот он, глава секты. Фрайерс немало о нем наслушался. Стуртевант носил такую же бороду, как Порот, и его глаза были такими же темными и пронзительными, но лицо выглядело старше и еще суровее. Строгая черная куртка придавала ему властный вид. Фрайерс подождал, не протянет ли мужчина руку, но тот больше никак его не поприветствовал. В наступившей тишине до Фрайерса донеслись голоса из гостиной: несколько детей и женщина. Люди начинали собираться с самого раннего утра.

— А с моей матерью вы уже встречались, — сказал Порот, кивая на пожилую женщину.

— Да, конечно, — откликнулся Фрайерс. — При довольно неприятных обстоятельствах. — Он повернулся к женщине, которая глядела на него без всякого выражения. На ее щеке все еще виднелась пара красноватых полосок. — Царапины, судя по всему, неплохо заживают.

Женщина приподняла бровь.

— Все по воле Господней.

Порот со вздохом сел на место.

— Ну ладно, все это теперь в прошлом, и слава Богу.

— В прошлом? — Женщина с сомнением пожала плечами. — Нам этого знать не дано.

Стуртевант откашлялся.

— С Божьей помощью мы сегодня же избавимся от зла. — Он глянул на Фрайерса. — Мне говорили, что проклятое животное проявило к вам… особый интерес.

— Да, — ответил Фрайерс, все еще стоя в дверях. Никто не пригласил его сесть. — Не знаю, почему-то она испытывала ко мне особую ненависть.

— И, между тем, вы ни разу не пострадали от его когтей. — Во взгляде Стуртеванта скрывалось обвинение. Фрайерс решил закончить разговор.

— Полагаю, даже за неверующими кто-то присматривает. — Он повернулся к Сарру. — Как себя чувствует Дебора?

— Уже лучше, — сказал Сарр. Все пробормотали: «Аминь». — Сейчас она наверху, отдыхает, но потом спустится. Почему бы вам не приготовить себе завтрак, пока мы втроем посидим в гостиной и подождем остальных?

Они отодвинули стулья и вышли из кухни. Фрайерс заметил в гостиной мальчишку лет девяти или десяти. В кресле-качалке бессильно развалилась крупная, раскрасневшаяся молодая женщина, которая явно была вот-вот готова родить.

Он подогрел себе кофе, открыл один из кухонных шкафчиков и достал коробку с сухим завтраком, которую купил в первую свою поездку в город. В банке, которую Пороты использовали теперь вместо кувшина для молока, было почти пусто. Фрайерс взял лампу, которая висела у лестницы в погреб, зажег ее и осторожно спустился вниз с лампой в одной руке и банкой — в другой.

На дне металлической канистры все еще оставалась пара дюймов молока, но стоило открыть крышку, как стало ясно, что оно скисло. Запах наполнил весь погреб — хотя, возможно, это была вонь разложения? Может ли запах мертвого животного оказаться таким стойким? По пути к лестнице Фрайерс прошел мимо дальней полки и поднял лампу повыше, чтобы проверить, нет ли яиц. Яичная картонка пустовала. Курицы все еще не начали нестись. Куда вообще катится эта ферма? Все разваливается на глазах.

На ферме собирались новые люди, некоторые подъезжали в автомобилях и грузовиках, другие, кто жил поближе, приходили пешком. Те, кто приходил позже, направлялись прямиком на лужайку. Люди из гостиной тоже вышли наружу, и Фрайерс остался в доме один. С урчащим желудком он наблюдал за облаченными в черное семьями снаружи, пытаясь приготовить завтрак из подгоревшего тоста и кофе. Он узнал нескольких человек, которые прошли под окнами, и заметил семейное сходство с другими. Матфей Гейзель приехал вместе с жизнерадостной седоволосой старушкой, — Фрайерс догадался, что это его жена. Потом он узнал брата Гейзеля, Гидеона, по давней встрече в кооперативе. Заметил Берта и Амелию Стиглер, управляющих магазином, и Нафана Лундта, который, как он помнил, ему не понравился, в сопровождении жены и двух дочерей. Одна из них, младшая, показалась знакомой. Фрайерс разглядывал ее, все больше утверждаясь в том, что именно она сидела в автомобиле, который чуть не сбил его на дороге. Не стоит торопиться с выводами. Со всем этим кровосмешением все они тут похожи друг на друга.

По правде сказать, собравшихся возле амбара людей трудно было отличить друг от друга не только из-за одинаковой одежды и причесок. Фрайерс почувствовал себя незваным гостем как никогда прежде. Ему здесь не место. Лучше уж вернуться на Банковую улицу, к орущему радио и ревущим под окном автомобилям. Сначала он подумал, не сбежать ли к себе в пристройку, но тут же сообразил, что в неуместной светлой одежде — да еще и в шортах! — на лужайке он будет особенно заметным. Кроме того, не хотелось оказаться запертым у себя в комнате, как животное в клетке. Фрайерс решил остаться на месте.

Тут распахнулась сетчатая дверь, и внутрь вбежал Порот. С рассеянным видом фермер направился было к лестнице, потом окликнул через плечо:

— Вы к нам присоединитесь?

— Я одет не по случаю, — откликнулся Фрайерс. — Думаю, я понаблюдаю отсюда.

Сарр замер.

— Рано или поздно вам все равно придется выйти, — сказал он. — Мы проводим Очищение.

— Что?

Но фермер уже торопливо поднимался по лестнице. Фрайерс слышал, как Сарр топает у него над головой, потом скрипнули доски пола, когда он помог Деборе встать с постели. Шаги спускающейся по лестницы пары звучали неуверенно и медленно. Потом Пороты появились на нижней площадке. Дебора тяжело опиралась на руку Сарра. Она была такой же бледной, с темными кругами вокруг глаз; черный шарф, обернутый вокруг шеи и скрывающий ее до самого подбородка, лишь подчеркивал болезненную белизну кожи. Проходя мимо, женщина слабо улыбнулась Фрайерсу.

— Сарр, что это за Очищение вы собираетесь провести?

— Особый ритуал, — ответил Порот, помогая Деборе выйти за дверь. — Из-за всех недавних неприятностей. Лучше вам посидеть внутри, пока не закончится пение.

Снова хлопнула сетчатая дверь. Члены Братства повернулись и наблюдали, как Пороты медленно спускаются по ступеням заднего крыльца, как будто супруги были последними и самыми важными гостями на балу. На дворе теперь собралось несколько десятков людей. Среди них Фрайерс узнал сухощавого старого фермера, который его подвез, и пожилую пару, которая с неодобрением проехала мимо. Он как будто даже опознал по жидковатой бороденке подростка, который чуть не сбил его вместе с девушкой. Фрайерс даже пожалел, что не рассмотрел их получше.

Пожилые супруги внезапно повернулись спиной друг к другу, как в танце, и женщина пошла прочь, не сказав ни слова на прощание. Тут только Фрайерс заметил, что и другие женщины, старые и молодые, отходят к амбару, на край лужайки, оставляя большую часть пространства мужчинам. Судя по всему, здесь тоже происходило разделение по полу, как в альбомах библейской школы. Вы только поглядите. Они не особенно отличаются от правоверных евреев.

Он ожидал, что всем будет заправлять Иорам Стуртевант, но его положение в общине, судя по всему, имело скорее социальное нежели теологическое значение. Когда служба все-таки началась, во главе общины встал и попросил о тишине не он и не Порот, хозяин фермы, а довольно пожилой мужчина, которого Фрайерс никогда раньше не видел. Он взял в руки потрепанную Библию в черной обложке и призвал собравшихся помолиться вместе с ним за сестру Лизу Вердок — ни она, ни ее семья не приехали этим утром из-за случившегося с женщиной несчастья. Все опустили глаза, и мужчина начал молитву длинной цитатой из Иеремии: «Господи, сила моя и крепость моя и прибежище мое в день скорби…» Библию он держал открытой перед собой, но ни разу на нее не взглянул — как будто она нужна была лишь для того, чтобы подтвердить истинность его слов.

После молитвы мужчина отступил и церемонно передал книгу молодому человеку, который занял его место. Все утро вперед выступали все новые люди, как мужчины, так и женщины, и каждый держал Библию, обращаясь к собравшимся. Фрайерс начал догадываться, что действо, которое поначалу казалось несогласованным, на деле подчиняется строгим правилам. Люди, судя по всему, знали, когда придет их очередь говорить. В редких случаях, когда вперед одновременно выступали двое членов Братства, один отступал и ждал, как будто внутри Братства была какая-то скрытая иерархия. При мысли об этих потаенных правилах, которые ему никогда не разгадать, Фрайерсу стало не по себе. Он в который раз пожалел о том, что оказался в таком положении и наблюдает за общественным действом из дома. Он чувствовал себя ребенком, который тайком подглядывает за вечеринкой взрослых. Или, в лучшем случае, туристом, который следит за каким-то обрядом аборигенов.

К собравшимся обратилась уже почти дюжина людей, в основном мужчин; Братство молилось о дожде, и гибели идолопоклонников, — еще раз вспомнили Лизу Вердок, затем наступила тишина, которую никто не спешил нарушить, и наконец вперед выступил Сарр Порот. Со своего места у окна Фрайерс видел, как он оглядел толпу и улыбнулся Деборе. Та выглядела измученной и обессиленной, две женщины поддерживали ее под руки, а со стороны за ней пристально наблюдала миссис Порот. Дебора не улыбнулась в ответ.

Раскрыв Библию, Сарр заговорил. Фрайерс подался к окну, чтобы лучше слышать.

— «И лишилась жизни всякая плоть, движущаяся по земле, и птицы, и скоты, и звери, и все гады, ползающие по земле, и все люди…»

Фрайерс не сразу понял, о чем идет речь. Хотя почти все остальные читали что-нибудь из книги Иеремии, Сарр говорил о Потопе и чудовищных бедах, которые заканчивались по милости Господней.

— «И устроил Ной жертвенник Господу, — произнес Порот, ни разу не взглянув в книгу, — и принес во всесожжение на жертвеннике. И обонял Господь приятное благоухание, и сказал Господь в сердце Своем: не буду больше проклинать землю за человека, потому что помышление сердца человеческого — зло от юности его; и не буду больше поражать всего живущего, как Я сделал: впредь во все дни земли сеяние и жатва, холод и зной, лето и зима, день и ночь не прекратятся».

Распевный ритм библейских стихов показался Фрайерсу неожиданно успокаивающим, едва ли не больше, чем сам текст. Правда, еще много часов после службы он с какой-то непонятной тревогой повторял про себя последние, категоричные как приговор, слова:

Во все дни земли.

* * *

Невзирая на жару, Иорам Стуртевант стоял прямо и внимательно смотрел на каждого выступающего вперед члена общины, но ему трудно было сосредоточиться на их словах. Мысли были заняты оставшимся в доме чужаком.

Иораму не понравился этот человек. Да, он называется именем пророка, но сам — по его собственному признанию! — безбожник. Именно так он сам и сказал, причем с гордостью.

Чужак был бы опасен для общины, даже если бы принадлежал к одной из множества христианских, иудейских или смешанных сект, — одинаково корыстолюбивых и в равной мере обреченных на гибель в день Страшного суда, — что заполонили греховный мир за границами города. Но то, что он с такой откровенностью объявил себя неверным, врагом всякой веры, во сто раз хуже. Может, брат Нафан прав в своих подозрениях.

А уж называть чужака «гостем», как сделал этим утром Порот, и вовсе было отвратительной ложью.

Между тем Порот как раз выступил вперед и заговорил низким, проникновенным голосом, проводя сомнительные параллели между несчастьями, выпавшими на долю Ноя, и нынешними бедами Братства. Иорам вынужденно признал, что молодой человек силен умом, но явно нервничает и плох как оратор. А фермер он, судя по всему, и вовсе никудышный. Иорам оглядел поле кукурузы в отдалении: низенькие, нездоровые на вид стебли, которые уже пострадали от разнообразных сорняков и вредителей. Уже теперь ему было ясно, что первый урожай Поротов погибнет.

В голову пришло уместное сравнение: разве нельзя сам Гилеад назвать садом, ухоженным, вскормленным и оберегаемым, его семьи — столь же разнообразными, как посевы на процветающей ферме, а его детей — нежными ростками? Да, это вполне подойдет для какой-нибудь будущей службы. А впустив к себе чужака, Пороты открыли врата сада перед хищником. Побеги сгниют, семена будут затоптаны, сама земля — осквернена.

Хотя, возможно, как и в случае с грехопадением, вина лежит на женщине. Молодой Порот, которому не доставало отцовского наставления, судя по всему, позволяет Деборе собой командовать. Поговаривали, что впустить чужака придумала именно она.

Сейчас она стояла среди женщин у амбара и бессмысленным взглядом наблюдала за происходящим. Иорама вовсе не удивило то, что случилось с ней вчера. Он уже давно был уверен, что в кошку вселился бес; его правая рука до сих пор горела после встречи с этой тварью. Сестре Деборе следовало предвидеть вчерашнее несчастье. Может статься, оно было карой Божьей. Да, Иорам не отрицал, красоту Деборы, он восхищался ее стройной фигурой и черными глазами с поволокой, хотя и подозревал, что женщина эта способна на любое распутство.

Его собственная жена, Лотти, прежде была такой же стройной, но располнела после рождения трех сыновей. Теперь ее тело и вовсе изменилось до неузнаваемости, живот разросся до невероятных размеров и причинял ей постоянную боль. Пока Сарр заканчивал проповедь, мысли Иорама обратились к жене. Он оставил ее в гостиной Поротов; то, как ее потное, вздувшееся тело заполнило их небольшое кресло-качалку, вызвало у него смутное раздражение. Глубоко в душе шевельнулось было подозрение, что жену не следовало привозить сегодня с собой, но Стуртевант его давно подавил. Вместо этого он, как правило, лишь злился на ее женскую хрупкость, — с тремя другими детьми таких проблем не было, — и беспокоился о ее внешнем виде. Если он из-за чего и чувствовал вину, то лишь потому, что не заставил ее выйти вместе с ним наружу и стоять, как Дебора, с остальными женщинами. Они с Лотти не могли позволить себе расслабиться. Им следовало подавать пример общине.

* * *

Фрайерс рассчитывал, что после речи Порота служба подойдет к концу. Он не рассчитывал на гимны: «Синяя Галилея», «Жнец Христос» и еще больше дюжины других. Пение становилось все громче, и Фрайерсу уже начало казаться, что некоторые члены Братства вот-вот упадут в обморок от поднимающегося все выше солнца, которое выглянуло из-за низкой стены облаков и теперь сияло во всю мощь.

Ближе к концу, когда происходящее уже начало надоедать Фрайерсу, в гостиной раздался негромкий болезненный стон. Джереми покинул свой пост у окна, подошел к двери и заглянул внутрь. Беременная женщина, которую он заметил раньше, по-прежнему сидела в кресле-качалке. Она явно мучилась, обильно потела в тяжелом черном платье и, судя по виду, почти что потеряла сознание. Когда Фрайерс вошел, она подняла на него бессмысленный взгляд; в больших коровьих глазах не было ни страха, ни понимания.

Он подошел поближе и оглядел женщину. Боже мой, ей надо было остаться в постели! Когда она подняла голову и посмотрела на него, он заставил себя улыбнуться и тихо сказал:

— Здравствуйте.

Солнечный свет коснулся вздутого живота женщины, и Фрайерс заметил, как он зашевелился.

* * *

За все утро он был первым мужчиной, который ей улыбнулся. В последнее время при взгляде на нее Иорам лишь хмурился, как будто ее состояние было не благословением, а проклятием. Она не хотела приходить на службу; она так устала, и ее так распирало изнутри, что женщина едва могла дышать. Никогда раньше, ни с одним из детей ей не было так тяжело. Когда ребенок шевелился, казалось, что он перетасовывает все ее внутренности, чтобы устроиться поудобнее. Такой же своевольный, как Иорам. Наверняка еще один мальчик. Она хотела, чтобы Господь подарил ей хотя бы одну дочь, но не ей судить о промыслах Божьих. Иорам рассердился бы, узнай он, что она смела даже помыслить об этом.

Она хотела, чтобы беременность наконец закончилась. Бремя становилось невыносимым. А сегодня так жарко… Ей хотелось бы сесть в кресле на заднем крыльце и послушать службу оттуда; от этого наверняка стало бы полегче, но Иорам ничего и слышать не пожелал. Он объявил, что его жене надлежит либо стоять на солнцепеке с остальными, либо скрыться подальше с глаз общины. Он не потерпит, чтобы она сидела, пока остальные стоят. И она оказалась запертой в этой тесной и душной гостиной. От жары и неудобного положения начинала кружиться голова, и тут в гостиную вошел незнакомец.

Она позавидовала его одежде: ему, судя по всему, было куда удобнее, полные, как у младенца, руки и ноги оставались на воздухе. По цвету его одежда напомнила женщине цветы в ее саду. У незнакомца было доброе лицо, а руки казались мягкими, как у знахаря. В ее памяти возникли полузабытые образы: как прикасался к ней Иорам, давно, до того, как родились дети… мягкие руки повитух…

— Как вы себя чувствуете? — спросил незнакомец, улыбаясь ей сверху, как солнце.

— О-хо-хо, — пробормотала женщина, — вы только посмотрите на меня! — Она покачала головой и почти рассмеялась, как будто они вдвоем знали какую-то шутку, которую люди вроде ее мужа ни за что не поняли бы.

— Я и смотрю, — сказал незнакомец, и его улыбка была такой сочувственной, что женщина почти позабыла засевшую внутри боль. Она убрала с мокрого лба прядь волос и пожалела, что он не видел ее в лучшие годы. Внезапно женщина почувствовала, что ее колени разведены сильнее, чем прилично для замужней женщины, сидящей перед незнакомым мужчиной, а тяжелая черная ткань провисает между ног, как заболоченный овраг. Ничего страшного. Она настолько же тверда в своих убеждениях, как он — в своих. Незнакомец смотрел на нее с таким пониманием.

— Сколько вам еще? — спросил незнакомец, кивая на ее живот. Он смотрел на нее с явным восхищением. Женщина снова почувствовала гордость и вспомнила, что в ее состоянии нет ничего постыдного, что бы там ни пытался внушить ей Иорам. Она еще сильнее выставила живот и с легкой дрожью нетерпения поведала:

— Да уж вот-вот разрожусь. Ребеночек все время шевелится.

Незнакомец улыбнулся.

— Подозреваю, бедняге уже самому не терпится!

Женщина хихикнула. Звук был непривычным — она так давно не смеялась.

— Вот и теперь шевелится, — сказала она, в первый раз за долгое время — без страха; интерес незнакомца ей льстил. Она провела рукой по животу, чувствуя, как движется ребенок, и в то же время ощущая, как приятно прикосновение собственной ладони. Прикосновение незнакомца будет еще приятнее.

— Вы тоже можете потрогать, если хотите, — с улыбкой сказала женщина; собственное тело казалось ей громадным и невероятно чувствительным. Незнакомец протянул руку, потом заколебался

— Не бойтесь, — прошептала женщина едва слышно. — Потрогайте… Потрогайте…

* * *

Все теперь смотрели на Стуртеванта, ожидая его слова. Он повернулся к собравшимся.

— Братья и сестры, как вы знаете, сегодня Господь возложил на нас особенную ответственность. Недавно стало понятно, что эти добрые люди… приютили у себя злых духов. И нам, их братьям и соседям, надлежит очистить их дом и все, что в нем находится. Давайте же проведем Очищение. Помогите мне освободить их дом от земных накоплений, чтобы мы могли наполнить его Духом Святым.

Солнце жгло затылок. Иорам вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Пока остальные выстраивались в линию и готовились к тяжелой работе, — мужчины снимали пиджаки и закатывали рукава, — он обошел дом, снял тяжелую черную куртку и аккуратно уложил ее на переднее сидение своего автомобиля. Через пару секунд люди начнут заполнять дом, в гостиной которого все еще сидела потная, раздутая Лотти. Стуртеванту была отвратительна мысль о том, что другие увидят ее в таком состоянии. Лучше уж выпроводить ее наружу, пусть посидит пока в машине — та все еще стояла в тени. Иорам надеялся, что жена не станет с ним спорить. Уверенным шагом он поднялся по ступеням на переднее крыльцо и вошел в дом.

В коротком коридоре было сумрачно, но из гостиной лился солнечный свет, и в дверном проеме как в раме Стуртевант увидел свою сидящую жену — и чужака, который склонился над ней и гладил ее округлившийся живот.

Остальным понадобилось несколько минут, чтобы успокоить Иорама. Первая группа людей вошла в дом как раз, когда поднялся ор; они запомнили яростное выражение его лица, вздувшиеся вены на лбу и то, как достойно, учитывая положение Фрайерса в доме Поротов, Стуртевант сумел сдержаться и не напасть на их гостя.

Ярость его в основном обрушилась на жену, хотя и тут он сдерживался перед остальными. Выдавил: «Окстись, женщина!» — схватил Лотти за руку и выволок из гостиной на крыльцо и вниз по ступеням, к автомобилю, припаркованному в тающей тени дома. А уж что он сказал трясущейся женщине, когда они оказались внутри, за закрытыми окнами, никто в Гилеаде никогда не узнал.

* * *

Между тем члены Братства как будто не обратили внимания на спор, или вовсе его не заметили, и продолжали набиваться в дом для Очищения. Человеческий поток вливался внутрь через заднюю дверь, каждый брал сколько мог ухватить и выносил вещи на лужайку. Все это напомнило Фрайерсу, как переезжали в старину, хотя происходящее было куда лучше организовано и помочь явилась вся община.

Он решительно защищался от нападок Стуртеванта и теперь, не желая столкнуться с ним или его женой, болтался по кухне и гостиной, следил за происходящим и помогал, где мог. Мужчины вынесли наружу стулья, стеллажи, изображение Святой земли со стены в гостиной и даже подставку для дров из камина. Двое с трудом спустили по узкой деревянной лестнице комод, а Нафан Лундт в одиночку схватил тяжелый кухонный стол и вынес его наружу. Женщины сновали по дому со стопками тарелок, часами, половиками и банками из погреба. Помогали даже маленькие дети: один нес охапку ложек и вилок, другой — жесткую плоскую подушку с постели на втором этаже, третий снял с каминной полки деревянный «погодный домик». Маленькая девочка собрала в охапку несколько фарфоровых кошек, стоявших рядом на каминной полке, и очень медленно и осторожно понесла их к выходу. Живые кошки возбужденно крутились у всех под ногами.

Постепенно в доме не осталось ничего, кроме голых стен. Кора Гейзель осторожно отвязала красный стеклянный шар между рамами в окне детской комнаты. Брат Иорама, Аврам, помог Сарру и мускулистому молодому фермеру по имени Гален Трудель спустить по узкой лестнице громадную тяжелую кровать Поротов. Дебора, несмотря на свое состояние, попыталась вынести Библию с ночного столика в спальне, но была так слаба, что выронила ее, и сестра Кора с торопливой молитвой взяла книгу вместо нее. Фрайерс помог самой Деборе спуститься по лестнице. Он порадовался тому, как крепко она ухватила его за руку.

У Поротов было не так уж много вещей, но на лужайке теперь лежал весь их скарб вплоть до самого крошечного наперстка, так что вышла груда внушительных размеров. Когда он никому не помогал, Фрайерс замирал посреди гостиной и смотрел на людей, которые несли мебель и разнообразные предметы, с оторопелым видом хозяина дома, окруженного толпой грузчиков, притом отлично знакомых с делом. Через каких-то полчаса лужайка за домом заполнилась домашней утварью и множеством снующих туда-сюда людей, как будто Пороты в отчаянии решили распродать все свои пожитки.

Потом пришла очередь амбара. Порот отпустил ручной тормоз автомобиля, и собравшиеся мужчины вытолкали его во двор, не заводя без нужды двигатель и не нарушая священную тишину. Следом за машиной наружу вытащили старую ржавую сельскохозяйственную технику, а также все инструменты и подвижную мебель из мастерской Сарра на чердаке. Пять куриц и петух следили за людьми из-за сетки курятника, настороженно склонив головы на сторону; их оставили внутри для благословения.

Порот стоял возле дома, уперев руки в бока, и наблюдал за скоплением на лужайке с явным удовольствием. Фрайерс сообразил, что во всем происходящем фермер, должно быть, видит знак, что вскоре ему снова улыбнется удача. О чем думала Дебора, оставалось загадкой.

Поучаствовав в общей работе, Фрайерс почувствовал себя увереннее и наконец выскользнул из дома и встал рядом с хозяином. Солнце стояло в зените, на востоке в небесах висела бледная половинка луны, но вдалеке явно собирались облака.

— Будем надеяться, что дождь не пойдет, пока все вещи лежат снаружи, — сказал Фрайерс.

Порот посмотрел на небо, но, как ни удивительно, не проявил беспокойства.

— Не важно. Он будет знаком очищения от Господа.

Фрайерс кивнул и припомнил поверье о погоде на похоронах: солнечный день означает, что небеса любят покойного, дождливый — что они его оплакивают. Беспроигрышный расклад.

Люди вокруг них завертели головами. Фрайерс увидел, что на другой стороны лужайки почти двадцать девушек встали в круг, взялись за руки и теперь смотрят в их сторону.

— Кто это? — прошептал он.

— Незамужние женщины, — сказал Порот. — Объясню через пару минут.

С застенчивой улыбкой он прошел в центр круга. Одна из девушек помахала большим черным платком, потом завязала им Пороту глаза. Внезапно девушки запели; с противоположного конца лужайки их высокие голоса звучали жутковато.

Поскорее поспевай

И из круга выбирай.

Одновременно они начали медленно кружиться вокруг Сарра, внимательно за ним наблюдая.

Кто под руку попадет —

Очищенье проведет.

Девушки сделали три круга и пропели три куплета, и тут Сарр протянул руку и коснулся плеча одной из них, худощавой и светловолосой.

— Ева Бакхолтер, — выкрикнул кто-то. — Выведи ее из круга!

Командовал Иорам Стуртевант. Он стоял, гордо выпрямившись, на ступенях заднего крыльца, но был еще мрачен после недавнего столкновения и, кажется, старался не смотреть в сторону Фрайерса. Джереми предположил, что Стуртевант уже выкинул из головы ссору с женой, потому что та уже не сидела в машине. Возможно, Стуртеванту теперь было стыдно, что он так разгорячился.

Еву Бакхолтер вывели из круга, и незнакомая Фрайерсу женщина передала ей маленькое белое перышко. Девушка стояла и широко улыбалась — она вела себя несмело, как все подростки, но явно наслаждалась всеобщим вниманием.

— Она проведет Очищение амбара, — объявил Стуртевант. — Теперь выбери другую для дома.

Девушки снова закружились и запели. И снова после трех оборотов Сарр протянул руку и коснулся другой девушки, на этот раз под самой грудью, отчего она взвизгнула.

— Сара Лундт, — выкрикнул брат Иорам. — Выведи ее из круга!

Девушка оказалась дочерью Нафана; когда ее вывели из круга, Фрайерс пригляделся к знакомому широкому лицу и вздернутому носу. Теперь он был совершенно уверен, что именно она сидела в автомобиле.

Выполнив свою часть обряда, Сарр вернулся к дому и встал рядом с Деборой, а посреди двора две женщины начали вплетать кукурузные листья избранницам в волосы. Фрайерс узнал ту, которая приехала вместе с Лундтом, и предположил, что это матери девушек. Когда с листьями было покончено, пару с белыми перьями в руках вывели вперед, и они замерли перед собравшимися в тревожном ожидании. Вторая девушка, Сара, казалась очень встревоженной.

Стуртевант один раз кивнул со своего места на ступенях. Собравшиеся повернулись к девушкам и пробормотали воззвание:

«Пусть Господь поможет вам исполнить эту священную обязанность».

— Они проведут Очищение зданий, — пояснил Порот, обняв жену за плечи. Он выглядел довольным и взволнованным. Дебора без выражения смотрела перед собой. — Они облечены невинностью и как никто другой подходят для этой задачи.

— А, так вот в чем дело, — сказал Фрайерс. — Да, наверное, в этом есть определенный смысл.

Девственницы. В тишине Ева Бакхолтер направилась мимо остальных к амбару, Сала Лундт — к дому.

Несмотря на всю неуклюжесть девушек, на их круглые подростковые плечи и нарочито размеренный шаг, нелепые перья и кукурузные листья в волосах, все происходящее казалось особенно торжественным. Фрайерс оглядел собравшуюся толпу. Родители кивали и негромко бормотали молитвы, а Порот взирал на девушек с гордостью дядюшки на выпускной церемонии. Одно лицо привлекло особое внимание Фрайерса: мать Сарра стояла немного поодаль от остальных, чуть ниже по склону. Впервые на его памяти женщина выглядела удивленной и обеспокоенной. Фрайерс проследил за ее взглядом. Вдова внимательно смотрела на Сару Лундт, которая медленно шла к дому; девушка с серьезным видом глядела прямо перед собой и сжимала белое перо с таким благоговением, будто его вырвали из ангельского крыла.

— Что беспокоит вашу мать? — прошептал Фрайерс. Но Порот, слишком увлеченный происходящим, только помотал головой.

Сара Лундт между тем медленно шла к дому между рядов собравшихся мужчин и женщин. Внезапно она замерла и бросила испуганный и несчастный взгляд на бледного молодого человека в толпе. Того самого, который вел автомобиль, — теперь Фрайерс в этом не сомневался. Парень на мгновение встретился с ней взглядом, потом с виноватым видом отвел глаза.

Подростки смотрели друг на друга считанные секунды, и заметить это мог только тот, кто следил за ними. Но Фрайерсу хватило времени, чтобы прочесть выражения их лиц, и он едва не расхохотался. Ха! Никакая она не девственница! И знают об этом только она, ее парень, да я! Он повернулся к миссис Порот и заметил выражение ее лица. И, может быть, мать Сарра.

Больше никто ничего не заметил. Сара Лундт продолжала медленно приближаться к дому, Ева Бакхолтер — к амбару. Наконец обе девушки пропали внутри, — Фрайерсу показалось, что Сара Лундт на секунду замерла на пороге, — и собравшиеся члены Братства вздохнули с явным облегчением. С них как будто разом сняли заклятие, ровные ряды распались, люди рассыпались по двору, и каждый остановился перед небольшой грудой домашних вещей.

— Что происходит теперь? — спросил Фрайерс.

Сарр тоже как будто расслабился.

— Обе девушки теперь внутри. Сара обойдет весь дом от погреба до чердака и освятит каждую комнату молитвой, Ева сделает то же самое в амбаре. А остальные в это время благословят наши вещи снаружи. Нам с Деборой в этом участвовать не позволено.

Фрайерс заметил, что благословение уже началось: члены общины размахивали руками, рисовали в воздухе какие-то знаки и бормотали молитвы, как люди на каком-то древнем базаре.

Сарр огляделся.

— От этого вида мое сердце радуется, — сказал он в равной мере про себя и обращаясь к Фрайерсу.

Размер, судя по всему, не имел значения. Мальчонка от силы лет семи с серьезным видом замер перед старыми напольными часами, по сравнению с которыми он выглядел крохотным, в то время как громадный Нафан Лундт, пока его младшая дочь благословляла дом, бормотал молитву над несколькими светильниками и скатанным ковром. Кора Гейзель стояла перед столом, заваленным кружками, мисками и тарелками. Рядом ее муж молился над двумя инструментами из амбара: сломанным плугом и заржавевшим приспособлением со зловещими шипами вдоль ободов колес. Брат Иорам поднял правую руку и с торжественным видом благословил автомобиль, в кабине которого, по словам Сарра, воняло мертвечиной. Фрайерс не совсем всерьез подумал, не пропадет ли теперь запах.

Он огляделся в поисках миссис Порот и наконец отыскал одинокий по-вороньи нахохленный силуэт перед своей пристройкой. В отличие от остальных, женщина ничего не благословляла. С неприятным изумлением Фрайерс понял, что она стоит прямо перед заросшим плющом зданием, как какой-то зевака, и заглядывает сквозь сетку прямо в его комнату.

От такой бесцеремонности его немедленно взяла злость — а потом охватил страх. Он поспешил к пристройке, уже воображая, как ожившая каким-то образом Бвада свернулась у него на постели.

— Вы что-то ищете? — окликнул он женщину.

Прошло несколько секунд, прежде чем та повернулась к нему без всякого смущения или вины, которые Фрайерс рассчитывал увидеть. Женщина казалась озадаченной, ее как будто занимали какие-то свои мысли. Фрайерса она едва заметила.

— Вы что-то увидели?

Вдова покачала головой.

— Ничего, — наконец сказала она. В голосе женщины звучало изумление; казалось, что она говорит сама с собой. В эту секунду она была удивительно похожа на сына. Миссис Порот еще раз покачала головой и прошла прочь, туда, где собрались остальные.

Фрайерс посмотрел ей вслед, потом открыл дверь в пристройку и зашел внутрь. Нет, слава богу, там никого не было. Когда глаза привыкли к полумраку, он торопливо оглядел каждый угол, быстро проверяя, все ли на месте. Неубранная постель, чемодан под кроватью. Лампа на тумбочке возле кровати, стакан с водой, фонарик и блестящий серп Сарра. Скомканный мешок с грязным бельем возле шкафа. Заплесневевшие серые стены. Грязный линолеум на полу. Что не так? Все книги на своих местах. Никаких пауков. Никаких змей.

Снаружи доносилось бормотание множества голосов, одновременно взывающих к господу. Фрайерс хотел было выйти к ним, но потом вернулся и взял со стола серп. Его он отнес на самый солнцепек, к погруженному в молитву Мэтту Гейзелю.

— Не хочу, чтобы что-то осталось без вашего благословения! — сказал Джереми, уложив серп рядом с плугом. Старик рассеянно кивнул и продолжил молиться.

То, что чужак застал ее перед своим окном, ничуть не смутило миссис Порот. Его мнение ее не особенно заботило — более того, оно вовсе ее не занимало. Но, возвращаясь к сыну, женщина чувствовала легкое головокружение. Собственное поведение показалось ей непонятным. Почему ее так потянуло к этой жалкой пристройке?

Что она должна была там увидеть? Обычно, подчинившись подобному побуждению, женщина обнаруживала некое сообщение, которое со временем становилось только яснее. На этот раз происходящее осталось для нее загадкой.

Что-то привлекло ее к комнате чужака — но почему? Вдова попыталась заглянуть внутрь, но яркое солнце слишком ярко блестело на сетке, и было невозможно разобрать что-то внутри. Женщина видела лишь тьму.

* * *

Наконец в дверях амбара показалась Ева Бакхолтер. Она воткнула перо в трещину в косяке как талисман и с улыбкой огляделась. Через несколько секунд из дома вышла Сара Лундт и тоже выдавила улыбку, хотя Фрайерсу, который как раз возвращался к остальным, показалось, что она выглядит немного потерянной. Девушка остановилась в дверном проеме и кое-как сумела закрепить перо под кровлей. Потом спустилась с заднего крыльца навстречу улыбающимся лицам. Молитвы прекратились. Очищение завершилось.

— Братья, сестры, — торжественно сказал Порот, поднимаясь на крыльцо, — Я благодарю всех вас за оказанную помощь и за доброе дело, которые вы совершили для нас с Деборой. Пусть наши беды… — Он широко раскинул руки. — Пусть все наши беды закончатся. А теперь возблагодарим Господа за то, что Он позволил нам всем собраться сегодня.

Он склонил голову. Все молча начали молиться. Фрайерс тоже склонил голову, но ненадолго. Оглядевшись, он увидел, что остальные все еще молятся. Сарр с чрезвычайно сосредоточенным видом зажмурил глаза. Иорам с суровым выражением уставился на свои сжатые руки, как будто его одолевали мрачные думы. Дебора смотрела себе под ноги и либо погрузилась в собственные мысли, либо вовсе ни о чем не думала. А мать Сарра, как заметил теперь Фрайерс, пристально смотрела на нее.

Через несколько секунд Иорам поднял голову и громко произнес:

— Аминь.

Люди снова расслабились, встали свободнее. Легкий ветерок смягчил жару полуденного солнца. Половинка луны над самым горизонтом казалась легкой струйкой дыма. Члены Братства брали с лужайки один предмет за другим и уносили их в дом, как будто кто-то прокручивал киноленту в обратную сторону. Кровать и комод затащили обратно в спальню Поротов, автомобиль закатили в амбар.

Фрайерс посмотрел на часы. Было всего чуть больше двух пополудни. Дебора молча стояла на крыльце, Сарр приглядывал за возвращением их скарба и показывал, куда какой предмет следует поставить, но явно не заботился о порядке.

— Бросьте, бросьте, — говорил он, глядя, как женщины раскладывают по шкафам тарелки. — Мы с Деборой потом все приберем.

— Вам что, придется накормить всех этих людей? — спросил Фрайерс, улучив момент, когда фермер был не слишком занят.

— Слава Богу, нет, — Порот улыбнулся. — У нас тут люди умеют сдерживать аппетит.

— Это верно, — сказал Фрайерс, но тут же невольно вспомнил Сару Лундт.

Пока они разговаривали, люди понемногу расходились. Прощались, благословляли друг друга и группками шли к дороге или, куда чаще, рассаживались по машинам, припаркованным возле дома. Многие члены Братства останавливались, благодарили Порота и желали ему удачи.

— Мне думается, Очищение прошло замечательно, — сказал Аврам Стуртевант, преданный брат, — и я уверен, что Иорам считает так же.

Семейство Иорама, между тем, уехало одним из первых.

— Надеюсь, это поможет нам всем, — сказал Амос Райд. И хотя Дебора вернулась в спальню, старый Иаков ван Миер заглянул и пожелал ей скорейшего выздоровления от своего имени и от имени жены.

Потом Фрайерс заметил, как Порот шепотом разговаривает о чем-то с матерью. Молодой человек как будто злился.

— Хорошо, — повторял он. — Не беспокойся, я приду.

Наконец женщина ушла, но Фрайерсу было ясно, что ее что-то беспокоит.

Гейзели как будто не хотели уходить.

— Пожалуйста, — сказал Порот, — останьтесь и разделите с нами воскресную трапезу. Мы с Деборой будем вам рады.

Кора Гейзель решила остаться, но лишь чтобы приглядеть за Деборой.

— Я бы и хотел остаться, Сарр, — сказал Матфей. — Жена твоя, конечно, еще не может готовить и прибираться в доме, но ты уж меня прости, нужно мне уходить. У нас тоже одна беда за другой. По правде сказать… — Он вздохнул. — нам самим может понадобится Очищение, вот только удастся ли собрать Братство до следующего воскресенья? И с коровами, и с курями что-то не в порядке.

После того, как старик попрощался с Сарром, Фрайерс проводил его через двор к пыльной дороге.

— Что случилось с вашими коровами? — спросил он. — Я все лето пил ваше молоко. Оно было отличным.

Какое-то время они шли молча, пока дом Поротов не оказался далеко позади.

— Да беда у нас с коровами, — вздохнул Гейзель. — Да и много у кого в округе. Уж и не знаю, что такое с ними приключилось. Некоторые-то думают… Да что там, я вам прямо скажу, некоторые выдумывают всякие глупости. Кое-кто даже говорит, что все эти беды из-за вас.

— Из-за меня? — Фрайерс принужденно рассмеялся. — С чего кто-то мог такое подумать? Я вообще не имею никакого отношения к вашему городку.

— В том-то и беда! — сказал Гейзель. — Вы здесь чужой. Вы живете среди нас, но вы не один из нас. — Его голос звучал очень сердито. — Но вы из-за этого не беспокойтесь, — добавил он с привычной своей вежливостью. — Просто кое-кто в наших местах здорово испугался, и им подойдут любые оправдания.

— А вы как думаете, из-за чего все это происходит?

Но старик не успел ответить, потому что в следующую секунду затряслась земля.

* * *

Берт и Амелия Стиглер успели вернуться в магазин. Они всегда покидали службу одни из первых, чтобы успеть разложить товары и приготовиться к работе в воскресный вечер. Они поняли, что происходит что-то неладное, когда затряслись все лампы, сосиски, провода, крепежи и удочки, свисающие с балок под потолком. Супруги в ужасе вцепились в прилавок в передней части магазина, как будто это был спасательный плот. Где-то глубоко у них под ногами раздался низкий рокот. За десять секунд, что длились толчки, три тяжелых стеклянных лампы рухнули на пол и разбились, а остальные товары на полках загадочным образом сдвинулись на север, как намагниченные.

Когда земля затряслась, большинство членов Братства все еще находились в дороге — на грунтовке, что вела к Поротам, или на асфальтовой трассе ближе к городу. Те, кто ушел со службы пешком, почувствовали, как их качает, и с трудом удержались на ногах. «Будто на лодке в грозу оказался», — говорил потом Гален Трудель. Он ощутил, как почва сдвинулась под ногами, и слова «твердая земля» на секунду показались издевательством. Водители автомобилей с большим трудом удержали их на дороге. Подъезжавшие к городу Амос и Рахиль Райд увидели, как асфальт перед ними начал извиваться будто плывущая по волнам черная лента.

Многим другим в соответствии с их верой пришли на ум предупреждения из Библии. Клаус и Вильма Бакхолтер, которые вместе с Евой ехали домой после этого и без того волнующего дня, вспомнили о строках из Евангелия от Матфея: «И вот, завеса в храме раздралась надвое, сверху донизу; и земля потряслась; и камни расселись…» Сама Ева говорила о Господе «глас которого поколебал землю». Другим пришли на ум Откровения или, как Вафуилу Райду, книга Исайи: «Господь Саваоф посетит тебя громом и землетрясением, и сильным гласом, бурею и вихрем, и пламенем всепожирающего огня».

А в двадцати пяти милях к югу выпускники геологической кафедры Принстона проверили свои инструменты после звонка со станции в Палисейде и подтвердили наблюдения коллег: в регионе чуть севернее центра Нью-Джерси случилось небольшое землетрясение в четыре и девять баллов по шкале Рихтера.

* * *

Вся суматоха продлилась всего несколько секунд, зато нам было о чем поговорить за ужином. И мне будет о чем рассказать, когда вернусь в город. Никогда раньше не переживал землетрясения. Надеюсь, они всегда такие же слабые.

Кора Гейзель пересидела его на втором этаже и вскоре ушла, доложив, что Дебора кажется немного заторможенной, но раны у нее на шее неглубокие и быстро заживают.

Остаток дня был серым. Я сидел у себя и читал Роберта Чамберса, все время ожидая новых толчков, но, к счастью, ничего не произошло. Большинство рассказов Чамберса начинается замечательно зловещими цитатами из загадочной книги «Король в желтом». Правда, кроме этой хитрости, пусть и изобретательной, ему нечем больше похвастаться.

Я пожалел, что Кора ушла и ужин снова готовил Сарр. Сказал, что Дебора все еще отдыхает наверху. Он кажется обеспокоенным, несмотря на все замечательные события, которые произошли сегодня у него в доме. Сарр тревожится из-за Деборы. Он считает, что Кора и остальные не заметили или не обратили внимания на другие проблемы с ее здоровьем. Мы поужинали как два бобыля сыром и ветчиной из погреба (там все равно воняет, несмотря на все благословения нафановской дочки — я прошел мимо двери и учуял сильный запах гнили). Чтобы не оставлять Сарра в одиночестве, еще какое-то время провел в доме после того, как помыл посуду, но отчего-то чувствовал себя сонным и даже подавленным. Не очень-то подходящее настроение для предполагаемого возрождения этой фермы и моего решения остаться до конца лета. Может, все из-за погоды. В конце концов, мы — всего лишь животные, и солнечный свет или времена года влияют на нас куда сильнее, чем нам бы того хотелось. Но скорее всего все это из-за отсутствия Деборы. Надеюсь, она скоро поправится. Мы без нее как без рук.

* * *

После того, как Фрайерс ушел, Сарр задул одну из ламп. Потом взял вторую и тихо поднялся наверх, ступая на край старых деревянных ступеней, чтобы те меньше скрипели. Когда он прокрался в спальню, свет упал на бледное лицо Деборы. Она навзничь лежала на постели и смотрела в темноту.

— А, ты не спишь.

Она кивнула.

— О многом… надо подумать, — ее хриплый шепот все еще его пугал.

Сарр погладил жену по голове.

— Я собирался тихонько помолиться, но так даже лучше. Помолюсь за нас обоих, ладно? А ты полежи тихонько.

— Хорошо.

Он опустился на колени на деревянный пол в углу.

— Господь, услышь меня в вышней своей обители…

Дебора наблюдала за мужем, пока он не умолк. Сарр с улыбкой подошел к ней.

— И обойдемся сегодня без пения, — сказал он, забираясь в постель, придвинул лампу на ночном столике поближе и осторожно коснулся синяков на шее у жены.

— Сейчас они выглядят даже лучше, чем днем, — прошептал он. — Господь любит тебя — и я тоже. — Он медленно наклонился и поцеловал ранки у нее на горле. Женщина шевельнулась, и Сарр принял ее движение за интерес в надежде, что после всего, что случилось в эти выходные, ей хочется близости так же отчаянно, как ему. Подавшись еще ближе, он поцеловал ее в губы. Дебора ответила без всякой охоты, плотно сжав губы. Сарр поцеловал ее снова, напрасно надеясь, что она откроет рот. Возможно, ей все еще было больно. Сарр отодвинулся, чувствуя себя дураком.

Потом, когда они лежали в темноте, он протянул руку и коснулся ее плеча. Дебора пошевелилась. Чувствуя нарастающее возбуждение, Сарр погладил ей груди и живот под ночной сорочкой. Дебора снова пошевелилась и легла к нему спиной. Сарр виновато убрал руку, со вздохом повернулся на другой бок и постарался уснуть.

Двадцать пятое июля

Когда Фрайерс проснулся, Пороты бодрствовали уже много часов. Он перекатился на другой бок и выглянул наружу. Первым делом на глаза ему попался паук, который сидел снаружи на сетке и держал в челюстях останки какого-то мотылька. Природа! — снова подумал он. Существо было серым, волосатым и почти таким же здоровым, как некоторые мыши, которых ловили кошки. Паук прицепился к темно-зеленому плющу, который разросся вдоль подоконника. Этим летом ему явно повезло неплохо поохотиться на прятавшихся среди листвы насекомых. Как будто почувствовав отвращение Фрайерса, паук начал двигаться, деловито взобрался вверх по окну и — к ужасу Джереми — направился прямо к дыре в сетке. Фрайерс схватил с полки рядом с кроватью баллончик инсектицида, поднес его к самой сетке и торжественно начал новую неделю на ферме, облив тварь ядом. Паук с трудом подполз на несколько дюймов к дыре, замер, выгнул лапки и рухнул обратно в плющ.

Фрайерс еще раз мрачно припомнил детскую считалку:

Хочешь счастливо прожить —

Паука не смей давить.

Он попытался выкинуть ее из головы, напомнив себе, что уже перебил так много, что теперь, должно быть, живет на краю пропасти.

* * *

После суматошных выходных сегодня относительно тихо. Никаких гостей, несчастных случаев, шума или землетрясений. С утра взялся за пугающую историю де ла Мара о мальчике, который видит демона каждый раз, когда смотрит влево, но авторский стиль оказался настолько осторожным и утонченным, а день — тихим и душным, что я все время отвлекался. Сарр раскидывал по кукурузному полю какой-то белый порошок, который должен отгонять гусениц, но в то же время он приглядывал за Деборой. Она в свою очередь следила за ним с заднего крыльца, медленно раскачиваясь туда-сюда в кресле-качалке, прямо как какая-нибудь древняя старуха, которая скорее мертва, чем жива.

Глядя, как трудится Сарр, я подумал, что и мне не помешает какая-нибудь физическая работа, но мысль снова взяться за упражнения после такого длинного перерыва была слишком неприятной. Немного прогулялся по дороге — до первого поворота, за которым дом пропадает из виду. Возможно, надеялся, что мимо снова проедет водитель газовой компании и предложит меня подвезти… Но отчего-то не хотелось упускать дом из виду, как будто он может измениться или вовсе пропасть, когда я вернусь. Точно как Сарр приглядывает за Деборой… Было скучно, и мысль дойди до города казалась соблазнительной, но в Гилеаде нет ничего интересного, и он просто слишком далеко.

Собирался срезать плющ вокруг окна, когда вернусь, потому что в нем обосновались самые разные насекомые, но решил, что так здание выглядит более художественно.

Вечером ужин приготовила Дебора, — мясной рулет, стручковую фасоль и картофель, — но меня он несколько разочаровал; возможно, из-за того, что я так ждал его весь день. Мясо как будто не доварилось, фасоль была холодной. Хотя Дебора до сих пор выглядит усталой и больной, в остальном с ней все как будто в порядке. По крайней мере, за ужином она смогла говорить и определенно произнесла больше слов, чем Сарр, который вообще едва раскрыл рот. (Он, правда, заметил, что почитал кое-что о местной истории, но не нашел ни одного упоминания семьи, о которой я спрашивал. Судя по всему, тут действительно не жило никаких Маккини.) Голос Деборы до сих пор звучит хрипло, и она почти ничего не ест, потому что ей трудно глотать. Уговорил ее позволить мне снова вымыть посуду. В последнее время я довольно часто этим занимаюсь.

Этим вечером не особенно хотелось читать, я бы предпочел посидеть у них в гостиной, как раньше, и послушать радио, — и я уверен, что Дебора была бы не против, — но на Сарра в последнее время нашло одно из его религиозных настроений, и сразу после ужина он принялся бормотать себе под нос молитвы. Подозреваю, он еще не отошел после вчерашней службы. Погрузившись в молитвы, он выглядит почти пугающе, — мне не нравится его лицо, — так что я помыл посуду и ушел, одолжив на ночь радио.

Вернулся к себе под аккомпанемент рок-музыки. В тишине под звездами она звучала почти непотребно, но когда я оказался внутри, как будто отгоняла наступающую ночь. Прислушался к рекламе между песнями: установка автомобильных магнитол, крем от прыщей и придорожные дискотеки. Все это звучит здесь ужасно чуждо. Как воспринимают все это люди вроде членов Братства? Потом немного послушал новости. Увы, о нашем жалком землетрясении ни слова. Зато много о международном напряжении, преступности и коррупции в Нью-Йорке, психах в подземке, сексуальных скандалах, расовых обидах, жадности… Не удивительно, что местным жителям отвратителен внешний мир. Если судить по выпускам по радио, можно решить, что он и вправду такой ужасный, как утверждает Сарр.

С час слушал радио. Помнится, не так давно я бы расстроился, потратив целый час впустую, но чем дольше я живу здесь, тем сильнее замедляюсь.

…Никак не могу найти новый баллон инсектицида. Обычно я оставляю его под рукой, у самого стола, и каждый вечер перед сном несу смерть и разрушение всему живому в комнате. Неприятно думать, что его взял кто-то из Поротов, а потом не вернул на место. Мне не нравится сама мысль о том, что они заходили в мою комнату. Предыдущий баллон почти пуст, но я вполне успешно отбился, пользуясь попеременно им и свернутым старым выпуском «Зрения и звука» (обложку теперь придется выкинуть). Теперь в комнате воняет инсектицидом, а я выбился из сил.

Пора выключать радио. Было искушение оставить его включенным на всю ночь, но тогда я не услышал бы, что происходит снаружи, а мне не хочется оказаться в таком невыгодном положении.

Теперь, в тишине я слышу, как поет и молится Сарр. Так странно слышать его одного. Подозреваю, Дебора рядом с ним повторяет слова одними губами.

Двадцать шестое июля

Вопреки привычке пишу это ранним утром.

Около двух меня разбудил шум в лесу. Завывания, — таких низких я еще не слышал, — а потом что-то вроде негромкого, гортанного монолога, вот только слов в нем не было. По крайней мере, я не смог их разобрать. Может, просто еще один козодой, или большая лягушка, или какой-то местный браконьер, выбравшийся на вылазку по болоту. Если бы лягушки умели говорить… Почему-то я уснул сразу, как звуки затихли, так что не знаю, что было дальше.

* * *

…В утренней газете была заметка про наше «землетрясение». Еще я получил письмо от Кэрол. Она приедет к нам в эти выходные, к сожалению, — с этим мерзким стариком, Рози. Мне не нравится, как он к ней клеится. Она практически живет ради него. Все равно здорово будет с ней повидаться. Что бы там ни говорили о кануне Ламмаса, эти выходные могут пройти не так уж неприятно.

* * *

Из «Домашних известий округа Хантердон» за вторник, 26 июля:

ПРИЧИНЫ ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЯ ДО СИХ ПОР НЕИЗВЕСТНЫ.

Гилеад, 25 июля.

Хотя меньше чем в десяти милях от этой крошечной фермерской общины и находится разлом Рамапо, который, как считается, проходит через округ Сомерсет до самого Гудзона, исследовательская команда геологов в Принстонском университете утверждает, что толчки «не имели отношения к разлому». Согласно опубликованным сегодня наблюдениям команды и на основании данных, согласованных с другими сейсмографическими лабораториями в области, эпицентр землетрясения находился чуть севернее городка. Повреждения были незначительными, по большей части разбитые окна и домашние принадлежности, хотя фермеры и рассказывали о перепуганной скотине. Потрясение, судя по всему, произошло на крайне ограниченной площади и затронуло только сам город и его окрестности, соседние же общины практически ничего не заметили.

Нам удалось связаться по телефону с главой факультета, доктором Кальвином Галлагером, который находится в отпуске в Коннектикуте. Доктор Галлагер заметил, что ни одно место на континенте не может быть в полной безопасности от подобных толчков. По его словам, даже в Новой Англии наблюдается «по крайней мере одно заметное землетрясение в год с самого основания колоний». Галлагер отмел предположение, что в штате может начаться новая фаза землетрясений, не связанных с разломом Рамапо. «Время от времени случаются странные колебания, причину которых трудно определить, — сказал он, — но сейчас нет никаких причин для беспокойства».

* * *

Сегодня Дебора уже смогла передвигаться и провела большую часть дня в лесу за сбором ягод. Она вернулась и приготовила нам ужин, но ничего особенного. Четыре новые курицы начали нестись, но за все это время мы получили от них только с полдюжины яиц. Старая же неделю несла мягкие яйца, а после того, как ее перевели на диету с высоким содержанием кальция, и вовсе перестала нестись. Дебора сделала нам овощной омлет из всех шести яиц, но он получился на удивление неприятным. У него был странный лекарственный привкус, так что Сарр даже не смог доесть свою порцию. Сама Дебора почти ничего не ела, и это тоже разозлило Сарра. «Съешь хоть что-то, — повторял он. — Ты даже рта не раскрываешь». В последнее время он не в духе.

Десерт тоже был так себе: сыр и ранние яблоки, которые Сарр купил на прошлой неделе в городе. Он хранил их в погребе, но теперь они почти все сгнили. Позднее тем же вечером я спустился на несколько ступеней и почувствовал, что вся еда внизу начала портиться.

Может, оно и к лучшему, что этим вечером я съел так мало. Несмотря на все свои старания, я определенно прибавил в весе. Скорее, даже обрюзг. Надо всерьез браться за упражнения. Завтра — обязательно. После ужина заглянул в зеркало в ванной, и собственный вид меня не обрадовал. Может, стоит попытаться немного подзагореть перед приездом Кэрол, да и стрижка бы не помешала. А еще надо побриться.

Пока собирался уходить, у Поротов как будто начался какой-то разлад. Все еще сиплым голосом Дебора объявила, что устала, и в одиночестве отправилась наверх. Я оставил Сарра молиться в гостиной.

Прежде чем зайти к себе, случайно обернулся и посмотрел на дом. В спальне Поротов горела лампа, и к своему изумлению я увидел силуэт Деборы, стягивающей с себя длинное черное платье. Она стояла возле самого окна. Потом обернулась и на секунду замерла, глядя наружу. Потом, наверное, в спальню вошел Сарр, потому что я услышал, как он окликнул ее, и Дебора быстро отвернулась… Но у меня возникло четкое ощущение, что стоя у окна она знала, что я за ней наблюдаю, и в свою очередь смотрела прямо на меня.

* * *

Потом они часто об этом говорили. Собравшись у кассы в кооперативе Берта Стиглера, потягивая чай или лимонад на переднем крыльце ван Миера или направляясь на воскресную службу, добрые жители Гилеада гадали, судили и рядили о том, как в ночь на двадцать седьмое июля, прямо перед странным завершением событий на ферме Поротов Сим и Орин Фенкели видали в лесу блуждающий огонь.

Ни отец, ни сын не имели привычки являться на воскресную службу. В предыдущее воскресенье, пока другие члены Братства собирались у Поротов, младший, более находчивый Фенкель добывал корзинку помидоров с огорода Гершеля Раймера (как всегда, стараясь не оставить следов), а старший спал и вовсю храпел. Двадцать шестого же, по их словам, они искали любимого пса, который ушел со двора и потерялся в болоте за границей хозяйства, но те, кто знал их получше, подозревали, что они вышли на несвоевременную охоту. В кладовой у Фенкелей поразительным образом всегда был запас мяса, несмотря на то, что их поля неизменно приносили плохой урожай.

Кроме того, этой ночью парочка наверняка осушила бутылку-другую. Одна из редких в городе шуток утверждала, что старший Фенкель воспитал юного Орина в соответствии со стихом 25:27 из Иеремии: «Так говорит Господь Саваоф, Бог Израилев: пейте и опьянейте, и изрыгните и падите».

Так что их слова звучали не слишком убедительно, и кое-кто в Гилеаде не считал, что они что-то видели. Но нашлись и те, кто готов был поверить их рассказу хотя бы отчасти, а то и целиком. Они отметили и выпученные от изумления глаза сына, и явное замешательство отца, и расхождения в их рассказах — и решили, что Фенкелям незачем врать, потому что их история могла лишь умножить их дурную славу.

Горб луны той ночью чем-то напоминал слизняка и отбрасывал холодный свет на деревья, ручейки и упавшие стволы, через которые с трудом пробирались двое браконьеров. Они приближались к заболоченному участку у северо-западной границы земель старого Бабера, и идти становилось все труднее. Сарр Порот купил ферму прошлой осенью, и не только Фенкелю казалось, что тот остался в накладе. На каждом шагу сапоги влажно чавкали, а оставшись слишком долго на одном месте, можно было почувствовать, как тонешь в земле.

Первым странный звук услышал молодой человек. Сначала он решил, что это воет какое-то животное, застрявшее в ловушке, но потом начал разбирать что-то вроде слов на незнакомом языке. Наконец услышал их и отец — потом он настаивал, что язык был еврейским. Его сын был не так категоричен и никогда не пробовал сказать наверняка.

И почти тут же они увидели танцующий вдалеке огонек. Он прыгал вверх-вниз над самой предательской частью болота, куда никто не смел заходить. Иногда огонек нырял за куст или гнилой пень и скрывался из вида, а порой взмывал над болотными лужами, как будто играл с собственным отражением. Изредка он помаргивал, дрожал и притухал, но чаще всего горел крохотным ровным пламенем. И Сим, и Орин говорили, что огонек двигался глубже в лес, прочь от фермы Поротов.

Но в остальном их рассказы отличались. Орин, более востроглазый, описывал огонек как свет единственной свечи. Его отец не соглашался с необычайной горячностью. Хотя всю его жалкую жизнь более благочестивые братья обвиняли Сима во всякого рода кощунствах, даже много месяцев спустя он содрогался при мысли о горящей свече, как будто она была чем-то противоестественным и омерзительным. Он никогда не объяснял, почему, говорил лишь, что ни одна свеча не может гореть так ярко, и утверждал, что виденное им было скорее лампой или даже фонариком.

Но кто именно держал эту лампу, понять было невозможно из-за расстояния и стелющегося летнего тумана. Какое-то время они беспокойно стояли и приглядывались к огоньку. Казалось, что он медленно подбирается все ближе. С болота до наблюдателей то и дело доносился едва слышный напевный голос. Тут Сим заметил: несет лампу кто-то очень короткий, потому что свет покачивается всего в нескольких дюймах от земли. Может быть, это ребенок?.. Двое браконьеров вглядывались во тьму и никак не могли понять, какое живое существо могло бы пробраться по этой грязи. Они напрасно пытались рассмотреть лицо над приближающимся огоньком.

Но во мраке не было никакого лица.

И тут Орин не выдержал и бросился прочь. Позднее, когда у него спрашивали о такой не свойственной ему пугливости, он бормотал что-то о том, будто огонек был «слишком уж близко к земле». «Никто не мог бы нести свечу так низко, — говорил он, крестясь. — По крайней мере, в руках».

Сим Фенкель тоже не сильно отстал от сына, но он задержался достаточно, чтобы составить представление (а, точнее, несколько представлений) о том, что находится перед ним. «Какое-то животное, — сказал он жене, когда разбудил ее в ту ночь. — Собака или обезьяна… — Его взгляд остановился на детской книжке маленькой Лавинии. — Или ученый тюлень. Как в цирке. С лампой в зубах».

Только куда позднее, напившись в придорожном кабаке неподалеку от Лебанона, он принялся рассказывать, что на самом деле в ту ночь видел, как по болоту ползла голая женщина.

Двадцать седьмое июля

Сегодня чувствую себя уставшим и беспокойным. Большую часть ночи не мог уснуть из-за шума снаружи — как будто отдаленный гром… А после того, как наконец уснул, проснулся, жалея об этом. Как бы избавиться от этих кошмаров? Они, разумеется, быстро забываются и редко повторяются, но пока я сплю, кажутся невероятно реальными.

Как там написано в Кабале? Реальность висит на… волоске?

* * *

Фрайерс закрыл дневник, вышел наружу и побрел к дому. Он чувствовал себя неопрятным, ему определенно стоило бы вымыться, но Джереми не взял с собой полотенце, и ему неохота было за ним возвращаться. Кроме того, разогревать воду для ванной показалось слишком сложным.

Деборы нигде не было, но у окна остывал свежий черничный пирог. Фрайерс все еще чувствовал возбуждение при воспоминании о том, как она раздевалась перед окном, и ему хотелось увидеть ее вновь. По двору носилось эхо размеренных ударов молотка из мастерской Сарра в амбаре. В кувшине на кухонном столе оставалось немного тепловатого молока, которого хватило бы на небольшую тарелку каши, но Фрайерсу хотелось чего-то посерьезнее, так что он зажег лампу и по узкой лестнице спустился в погреб. Теперь уже все помещение пропиталось запахом гниения. Неужели стало настолько жарко, что все скоропортящиеся продукты… перепортились? Фрайерс постарался не задерживаться, лишь торопливо проверил, что молоко в канистре прокисло, а яичная картонка пустует. Он рад был вернуться наверх.

Фрайерс выбрел на заднее крыльцо, и тут из амбара раздался восторженный возглас Порота. Фермер проявил подобные чувства впервые за несколько дней; в последнее время он был замкнутым и мрачным. Фрайерс поспешил в амбар, чтобы узнать, что́ так переменило его настроение.

Порот сидел на корточках на платформе с курятником и глядел в гнездо с выражением гордого отца в родильном отделении. Фрайерс вскарабкался по лестнице к нему.

— Вот! — сказал Порот, — Вы только поглядите! — Он указал на два чистеньких белых яйца у себя под ногами. — Нашел их под двумя новыми птицами.

— Ну наконец-то они начали нестись!

— И подглядите на это. — Он сунул руку в курятник, порылся под курицей из предыдущей стаи. Когда фермер протянул к ней руку, птица кудахтаньем бросилась прочь, и Порот вытащил еще одно яйцо.

— Видите? Новый корм работает! С ней снова все в порядке!

И правда, яйцо в руках фермера выглядело округлым и здоровым, с нормальной твердой скорлупой.

— Прямо загляденье, — сказал Фрайерс. — Я соскучился по утренним омлетам.

— Да, — согласился Порот, — я тоже, — он задумчиво уставился на яйцо.

— Наверное, стоит отнести их в дом?

— Эти два, — сказал Порот, указывая на те, что лежали у его ног, — но не это. Оно уже оплодотворено, я только что почувствовал, как оно подрагивает. Вот, возьмите, — и он неожиданно сунул яйцо в руки Фрайерсу.

Фрайерс осторожно взял его и подумал о животе Лотти Стуртевант. Яйцо было теплее, чем он ожидал. Внутри что-то едва заметно нетерпеливо двигалось. Фрайерс поспешно отдал яйцо Пороту, который вернул его в гнездо старшей курицы.

— Пусть высиживает пока, — сказал фермер, — и скоро у нас появится еще одна птица.

Взяв по яйцу, они отправились к дому в приподнятом настроении. Рано или поздно природа берет свое. Солнце выглянуло из-за туч, кукуруза понемногу зрела, курицы снова неслись.

* * *

Еще несколько минут после того, как люди ушли, старшая курица продолжала кругами расхаживать по пыльному и вонючему курятнику, потом наконец уселась обратно на последнее яйцо. В амбаре наступила тишина. Солнечные лучи медленно ползли по деревянному полу; в воздухе с умиротворяющим жужжанием кружила троица блестящих мух.

Внезапно курица вскинула голову и распахнула глаза. Потом облаком перьев соскочила с гнезда, забилась в угол курятника и прижалась к сетке, взрывая когтями солому.

Яйцо среди грязного пуха раскачивалось из стороны в сторону и дергалось от частых яростных ударов изнутри. Оно само как будто ожило, не дожидаясь появления своего содержимого на свет. Сбоку появилась трещина. Четыре новые курицы слетели с насестов и собрались вокруг, поглядывая на гнездо то одним глазом, то другим. В скорлупе возникло темное неровное отверстие, и наружу выскользнула крошечная розовая лапка. Наконец под все возрастающий гомон взрослых птиц появилась голова, и детеныш вылупился, раскидав осколки скорлупы.

С яростными криками собравшиеся курицы насмерть заклевали появившееся на свет гладкое розовое пресмыкающееся.

* * *

Фрайерс уже привык видеть в доме некий потрепанный уют, как будто это он сам продавил диван в гостиной, его руки оставили потертости на деревянных ручках кресла. Он устроился в кресле-качалке возле камина и стал праздно дожидаться завтрака. Дебора вернулась. Фрайерс слышал, как она возится на кухне, но у него не было сил подняться и пойти к ней.

Порот вернулся из погреба с довольным видом. Пригнув голову, он тоже вошел в гостиную и присоединился к Фрайерсу.

— Ну вот, — сказал фермер, — дела понемногу идут на лад. Бог даст, к следующей неделе на полке будет полная картонка яиц, — он задумчиво постоял, положив руку на каминную полку. — А может, к осени у нас даже разведется достаточно птицы, чтобы есть.

Фрайерс вообразил, как живые создания — запертые под удушающей скорлупой, согнутые почти пополам, с клювами между лап — пытаются вырваться наружу.

— Знаете, — сказал он, — я никогда раньше не держал в руках оплодотворенное яйцо. И я не уверен, что хочу пробовать снова. Такое странное чувство. Отчего-то мне вспомнилось наше воскресное землетрясение.

Порот улыбнулся.

— Яйцо уж точно не тряслось так сильно.

— Не знаю, — сказал Фрайерс. — Тут все относительно. Если бы это яйцо было размером с нашу планету, его движения стали бы страшнейшим землетрясением в истории.

— Может быть. — Порот потер подбородок и задумчиво посмотрел на книги, занимающие нижнюю часть письменного стола в углу. — Кажется, я когда-то слышал что-то такое, про то, что сама земля может быть яйцом. Мать рассказывала мне такую сказку, когда я был еще маленьким. А может, ей приснился такой сон.

— Некоторые считают легенды и сказки нашими общими снами.

— Кажется, одна девушка решила, что земля — это яйцо, из которого должен вот-вот вылупиться дракон. Все, разумеется, очень символично, как в библейской притче.

— Да, понятное дело, — сказал Фрайерс. — И что случилось потом?

Его собеседник пожал плечами.

— Раздался драконий рев, и планета раскололась, как же иначе?

* * *

В кухне Дебора добавила к свиным котлетам, которые шипели на газовой плите, немного перца, потом бросила еще щепотку соли. За ними последовали ложка муки и свежая, поблескивающая жиром котлета. Мясо зашипело, со сковороды на пальцы женщине брызнуло масло. Та даже не вздрогнула. Взяв из плетеной корзинки луковицу, Дебора осторожно сняла несколько больших перьев и бросила их на сковороду. На ее глазах не выступили слезы.

В неглубокой миске женщина приготовила заправку для салата из растительного масла, лимонного сока, уксуса и чеснока. Сунула в получившуюся смесь палец и облизала его, еще раз взяла перечницу и трижды хорошенько встряхнула ее над смесью, потом почти по-кошачьи склонила голову на бок, прислушиваясь. Тишину снаружи нарушило далекое кукареканье петуха. Из соседней комнаты доносились голоса двух мужчин, увлеченных разговором.

Дебора бесшумно присела на корточки и извлекла из-под кухонной стойки темно-красную банку, сняла тяжелую пластиковую крышку и налила немного прозрачной жидкости в миску и уже куда больше — прямо в шкворчащее мясо. На секунду оно задымилось и зашипело на более высокой, пронзительной ноте. Быстро нацепив крышку на место, Дебора сунула банку обратно в тайник, так что никто кроме нее не мог бы прочесть название, инструкцию по использованию или предупреждение: «Применять только на открытом воздухе».

* * *

Из семи кошек осталось только четыре, но никто из них, судя по всему, ничуть не скучает по умершим. Немного поиграл с ними после завтрака. Точнее, поглядел, как они гоняются за насекомыми, взбираются на деревья и дремлют на солнце. Занятное зрелище.

И, кстати о наблюдениях: собрался наконец поизучать местных птиц, хотя собирался заняться этим с первого дня после приезда. Вооружился определителем и отправился в поля. Распознавать птиц оказалось не так-то просто, потому что по большей части я смотрел на них снизу вверх против пронзительно яркого неба. Заметил красноплечего желтушника, трех скворцов и, кажется, гракла, потом мне это надоело. Такое же бессмысленное занятие, как считать автомобильные знаки из других штатов.

Вернулся к себе, раскрыл блокнот и взялся перечитывать «Сверхъестественный ужас в литературе» из сборника Лавкрафта. Этакая «Поэтика ужаса»; прекрасный справочник. Составил список литературы на лето на основе этой статьи, постаравшись охватить все, что рекомендовал Лавкрафт. Но становится тревожно при мысли о том, как мало я успел сделать и сколько еще работы впереди. Так много полузабытых авторов, которых не удалось найти в библиотеке Линдауэра, и книг, о которых я никогда раньше даже не слышал… От этого я почувствовал себя подавленным и уставшим. Прилег отдохнуть и проспал остаток дня.

За ужином Дебора выглядела гораздо лучше. Хотя она по большей части молчала, ее лицо приобрело более здоровый цвет и выглядело куда оживленнее, сама она стала жизнерадостной и активной. Сказала, что снова собирала чернику. Сарр, напротив, был снова не в духе и почти ничего не ел. Она возится на кухне, он — с едой (тушеная говядина, как и свинина за завтраком, вышла не очень вкусной, но я из вежливости ничего не сказал). Он все спрашивал, почему она почти ничего не ест, а потом отказался от пирога. «Откуда мне знать, что эти ягоды не ядовитые?» — сказал он. Нас с Деборой подобное предположение возмутило. Бедняга потратила на готовку столько усилий и явно расстроилась, так что я взял еще один здоровый кусок на добавку. Дебора тоже много ела — наверняка чтобы переубедить мужа.

Иногда я остаюсь поболтать с Поротами, но сегодня мне не захотелось задерживаться. Никак не могу привыкнуть к этим переменам в Сарре. За весь вечер он не сказал ни одного вежливого слова.

Когда я вернулся к себе, было ощущение, что вот-вот пойдет дождь: на ночном небе собирались тучи, в лесу гуляли отзвуки грома. Когда я включил свет, маленький Авессалом Троэт улыбнулся мне с фотографии, как будто радовался моему возвращению.

Дождя все еще нет. Прочитал «Одержателей» Джона Кристофера почти целиком. Автор достаточно успешно создает ужас из краеугольной проблемы человеческих взаимоотношений: нашего неумения понять, что на самом деле происходит в голове у другого.

Потом большую часть вечера играл в…

Господи! Только что перепугался до полусмерти. Пока писал, услышал звук, как будто кто-то беспокойно постукивает пальцами по столу, и обнаружил, что в нескольких дюймах от моей лодыжки крадется паук невероятных размеров, самый здоровый за лето. Наверное, жил за комодом возле стола.

Когда паук топает по полу так, что его становится слышно, носки снимать не хочется! Куда подевался треклятый инсектицид?! Пришлось прихлопнуть эту тварь тяжелым ботинком. Думаю, теперь я просто оставлю его посреди комнаты до утра, чтобы не видеть отвратительные раздавленные останки. Сейчас не хочется видеть, как они выглядят. Или проверять, не движется ли ботинок… Нужно купить еще инсектицида.

Ах да, игра, «Что, если». Та, которой Рози научил Кэрол. Отчего-то я играл в нее с тех самых пор, как получил письмо. Она оказалась привязчивой. (Что это, тщетная попытка расширить рамки возможного? Повысить собственную восприимчивость? Или просто упражнение, чтобы меня пробил холодный пот?) Я изобретаю самые невероятные ситуации и стараюсь поверить, что они происходят. На самом деле. Например, что, если этот чертов курятник, в котором я живу, тонет в зыбучем песке? (Хотя это, возможно, не так уж невероятно.) Что, если я начинаю надоедать Поротам? (И это тоже.) Что, если я проснусь в собственном гробу, как в кошмаре, что преследовал По?

Что, если Кэрол в эту секунду влюбляется в другого мужчину? Что, если ее приезд в эти выходные закончится необратимой катастрофой?

Что, если я никогда больше не увижу Нью-Йорк?

Что, если некоторые рассказы в сборниках ужасов на самом деле не выдумка? Что, если Мэкен говорил правду? Что, если «белые люди» в самом деле существуют — злобные крошечные личики в лунном свете? Шепотки в траве? Ядовитые существа в лесу? Скрытое зло мира?

Ладно, хватит заниматься глупостями. Пора спать.

* * *

Джереми спал… витал… плыл… кружился по реке на узком плоту, несся прямиком к порогам. Он слышал их впереди; чудовищная катаракта из тумана и белого дыма и рев ужаснее всякого грома. Плот их почти достиг, начал крениться вперед и яростно затрясся, когда его подхватило течение.

И вдруг опрокинулся и сбросил его с кровати. Фрайерс рухнул на пол.

Который продолжал двигаться.

В двух милях дальше по дороге и на милю ближе к городу Хам Стадемайр с трудом пробрался к окну и выглянул наружу, бормоча обрывки молитв. Рот у него распахнулся от изумления. Снаружи в лунном свете его кукурузное поле поднялось, земля вздыбилась, как будто под лоскутным одеялом двигались чьи-то гигантские конечности.

— Господь всемогущий, — выдохнул Хам, — неужели Страшный суд настал?

Адам Вердок спал на койке рядом с постелью жены. Ему приснилось, что его дочь Минна трясет его за плечо, и, как он позже вспоминал, в душе зародилась смутная надежда, что у нее есть добрые вести о Лизе. Но когда он проснулся, Минны рядом не оказалось, Лиза лежала с закрытыми глазами. Адам почувствовал, что его швыряет по крохотной спальне «как крысу в зубах терьера». Но его жена по-прежнему не открывала глаз.

Дебора лежала с открытыми глазами. Сарр вздрогнул и проснулся, когда ее резко швырнуло на него. Где-то внизу разбилось стекло. Стены дома гнулись и скрипели как мачты во время шторма.

— Любовь моя, — сказал Порот, — скорее, нам надо выбираться!

Она уставилась на него неподвижным взглядом. Возможно, спала с открытыми глазами. Она как будто ничего не слышала.

— Любовь моя, — повторил Сарр, повышая голос, — просыпайся, новое землетрясение. Он поднял жену с постели — оба в одних ночных рубашках — и бросился к лестнице.

Сим Фенкель был пьян и все проспал.

* * *

В темном лесу возле крошечного земляного алтаря на краю болота с ужасающим содроганием разверзлась земля, швырнув в воздух зазубренные куски камней. Часть поверхности затряслась и просела, поглотив останки обгоревшего тополя и небольшой холмик грязи. Животные в ужасе разбежались. Деревья, которые остались стоять, согнулись как во время страшной грозы. С чудовищным треском земля раскололась, вздулась и поднялась, как будто нечто огромное давило на нее изнутри, пытаясь дотянуться до луны.

Постепенно содрогания прекратились, земля снова успокоилась. На глазах у Хама Стадемайра его поле замерло неподвижно; гигант под одеялом снова уснул. Сарр, тащивший окостеневшее тело Деборы вниз по лестнице, почувствовал, как дрожь прекратилась. Перепуганный Фрайерс поднялся с пола. Они вышли наружу и с облегчением остановились на твердой земле, и двое мужчин разговаривали, пока не начался дождь.

А в лесу воздвигся на фоне звезд громадный силуэт, покрытый листвой как мехом и горбатый как какое-то невероятное чудовище.

На следующее утро под моросящим дождем люди взялись приводить свои хозяйства в порядок. Берт и Амелия Стиглер бродили вдоль полок в магазине и сметали осколки разбитых бутылок. Горюющий Адам Вердок таскался по округе, разыскивая коров, которые разломали и без того поврежденные стойла. Старый Вафуил Райд, расхрабрившись, схватил грабли и прогнал заполонивших его землю змей в лес.

А юный Раймунд Трудель, который отправился в заболоченную часть леса, чтобы отыскать сбежавшую свинью, наткнулся на сцену ужасающих разрушений и с испуганным криком прибежал домой, рассказав о чудовищном холме, который за ночь вырос посреди Закутка Маккини.

Книга десятая. Алая церемония

Бывают Белые церемонии, Зеленые церемонии и Алые церемонии. Алые церемонии лучше остальных.

Артур Мэкен, «Белые люди»

Двадцать восьмое июля

На тротуар сыпется дождь. Утреннее солнце смутно проглядывает сквозь завесу облаков. Зависшая между двух шпилей собора растущая луна — до полнолуния всего три дня — кажется сгустком дыма на фоне сереющего неба. Пока он блуждает по городу, поглядывая вокруг из-под черного зонтика, и перечисляет в уме все, что еще предстоит сделать, Старик видит истинное ее значение.

Это знамение необратимого завершения.

Две предварительные церемонии завершены. Женщина прошла испытание и оказалась достойной. Дхол живет в человеческой форме. Остался единственный шаг, последнее превращение перед завершающим актом, Вула'тинне.

Нужно всего лишь еще одно тело. И в том, как дождевая вода стекает сверху, из водостока в виде головы гаргульи, в затянутую радужной маслянистой пленкой лужу у него под ногами, Старик видит знак, что добыть его нужно именно сегодня, — и указание, как это следует совершить. Он различает все так же ясно, как потоки дождя на грязной улице перед ним.

Утопление.

* * *

Он проснулся под стук дождя по промокшей траве, как будто ночное потрясение было на самом деле всего лишь громом и слишком ярким и пугающим сном. Нет, было и что-то еще. Настоящее землетрясение… После этого воспоминания дождь показался как бы логичным завершением: он сделает землю податливой, и она как строительный раствор запечатает все разломы.

Фрайерс, убаюканный звуками дождя, еще несколько минут лежал в постели, но постепенно понял, что замерз. Сегодня воздух был влажным, к тому же начал дуть прохладный ветерок. Дом на другой стороне лужайки казался сухим и приветливым. Часы показывали половину одиннадцатого. Фрайерс поднялся, натянул кеды и выбежал наружу, стараясь по возможности держаться поближе к деревьям.

Из травы повыползали земляные черви и извивались на плитах дорожки как пьяные. Слева на поле мокла кукуруза, стебли потоньше клонились почти к самой земле. В такие дни трудно было поверить, что над фермой когда-то светило солнце.

Радио на кухне было настроено на какую-то религиозную станцию, что уже казалось Фрайерсу чем-то успокаивающим, но открывшаяся перед ним картина его потрясла. Сарр и Дебора сидели за столом и пристально смотрели один на другого, как картежники, которые подозревают друг друга в нечестной игре и ждут, кто первый потянется за оружием. Фрайерс почувствовал, как разрядилась обстановка, как только он вошел. Дебора улыбнулась с явным облегчением. Она поднялась, выключила радио и подошла к плите.

— Сегодня у нас нет молока, — сказала она. За ночь ее голос здорово улучшился. — И курицы не снесли ни одного нового яйца, а два вчерашних ночью разбились, когда упала полка. Так что если мой муж не…

— Хватит! — громко сказал Сарр. — Сегодня днем я поеду в город, посмотрю, как другие пережили землетрясение и как чувствует себя тетя Лиза. И я уже сказал, что загляну в кооператив и куплю все, что нам нужно.

— Почему бы тебе не пойти сейчас, пока все не раскупили?

Сарр раздраженно фыркнул.

— Я уже сказал: я не собираюсь терять голову из-за того, что случилось прошлой ночью. А если я приду в магазин и попрошу сухого молока, яиц и другой еды в кредит, община еще, чего доброго, решит, что я пытаюсь пробиться впереди всех. Кроме того, нужно убрать битое стекло из подвала.

— Так пойди и убери.

— Да иду уже! — Он встал из-за стола и пошел к погребу.

— Вы мне скажите, когда соберетесь в город, — крикнул ему вслед Фрайерс, — я с вами поеду.

Сарр задержался в дверях.

— Вы уверены, что хотите заходить к тете Лизе? Не думаю, что это хорошая мысль.

Фрайерс пожал плечами.

— Просто мне самому нужно кое-что купить перед приездом Кэрол и ее приятеля. И я с радостью добавлю денег на остальное.

— Ну… — Сарр вздохнул. — Хорошо. От подобной помощи я не откажусь. Спасибо. — Он протопал вниз по лестнице, потом из погреба донесся звон разбитого стекла.

— Внизу творится ужасный бардак, — сказала Дебора. — Испортилось все, даже то, что не побилось. Но мне удалось спасти грудинку и картофель. Давайте добавлю ее во вчерашнюю говядину. Ее еще много осталось. Кажется, Сарр в последнее время мается желудком.

— Отлично. И пусть никто не думает, что я могу обойтись какой-то кашей и молоком на завтрак.

Фрайерс поел от души несмотря на то, что сегодняшняя стряпня, как и вчерашняя, была не лучшей для Деборы. Наверное, у нее тоже не все в порядке с пищеварением. Потом он уселся в гостиной и наблюдал, как играют кошки. Сегодня они переместились в дом, подальше от холодной мороси и ветра. Но животные и их безустанный поиск развлечений привели его в уныние. Движение носка, какой-то шуршащий или царапающий звук — все на секунду возбуждало их любопытство, и все неизменно наскучивало.

Фрайерсу тоже стало скучно. Он взял радио, спрятал его под рубашку от дождя и вернулся в пристройку, не обращая внимания на промокшие волосы. У себя Джереми вновь открыл «Одержателей», и был уже близок к финалу, но вскоре мысли обратились ко всем книгам, которые он еще не успел прочитать этим летом, и от этого его охватила такая подавленность и усталость, что он отложил роман и включил радио. Нашел нью-йоркскую станцию и просидел перед приемником целых полчаса, но снова не услышал ни упоминания о случившемся прошлой ночью землетрясении. Мы тут слишком малы, чтобы брать нас в расчет. Фрайерс чувствовал себя брошенным. Отыскал местную станцию — все та же религиозная пропаганда. Но, может, они сообщат какие-нибудь новости? Вроде как, по закону радиостанции обязаны читать их каждый час.

Несколько минут Фрайерс слушал, время от времени пробовал читать под полуразборчивые библейские наставления, но его мысли блуждали.

— «Я Господь, и нет иного, — гремело радио. — Я образую свет и творю тьму, делаю мир и произвожу бедствия; Я, Господь, делаю все это».

«В таком случае какой с тебя толк?» — одурело подумал Фрайерс и уснул.

* * *

Дождь ненадолго прекратился. Порот спустился с заднего крыльца, пересек лужайку и заглянул в окно пристройки. Фрайерс спал. Ну и ладно. Он не хотел никого с собой брать. Сегодняшние его планы были тайной.

Порот бесшумно прошел к амбару. Как можно тише захлопнул дверь старого зеленого пикапа, повернул ключ в замке зажигания и вдавил педаль газа. Двигатель провернулся раз, другой, третий — и заглох. Со второй попытки он завелся. Порот проехал по мокрой траве мимо дома к грунтовой дороге, которая теперь превратилась в жидкую грязь. Колеса автомобиля погрузились в заполненные водой колеи.

Порот сказал Фрайерсу правду: он собирался заглянуть в магазин и зайти помолиться о тете Лизе. Но для спешки — и для самой поездки — была и другая причина. Сарр собирался встретиться с человеком, в совете которого отчаянно нуждался.

* * *

Невероятное видение. Старик рассеянно садится на ближайшие ступеньки — порог ветшающей кирпичной многоэтажки. Но он не замечает ни мокрый бетон, ни струйки дождя, окружившие его как клетка. Он выглядывает из-под зонта, смотрит в крутящийся поток воды в желобе и видит сцену, которая полностью захватила его воображение.

Жена фермера лежит в ванне, обнаженная и розовая. Полностью одетый мужчина неуверенно стоит рядом. И вот она железной хваткой вцепляется ему в руку и утягивает за собой в воду. Он сопротивляется, теряет равновесие, половик выскальзывает у него из-под ног. Мужчина вслепую протягивает руку в поисках опоры, но пальцы беспомощно хватают воздух, потом — теплую скользкую плоть. Ему не за что ухватиться, никак не остановить падение, и наконец колени с хрустом врезаются в твердый белый край ванны, и он вниз головой летит в теплую воду.

Во все стороны летят брызги. Вода заглушает крики. И даже когда женщина утягивает его голову вниз и удерживает ее под мыльной поверхностью, а потом упирается коленями ему в грудь, мужчина явно все еще не может поверить, что все это происходит на самом деле.

* * *

Думая о Деборе, он с мрачным видом взобрался по холму к небольшому каменному дому. Дождь стекал за воротник, струйками бежал среди уступов с клумбами вниз, к ручью и дороге, где остался автомобиль. Перед гостем сторожами встали три угловатых деревянных улья. Он обошел их стороной, прикрывая лицо, но даже несмотря на дождь несколько насекомых с жужжанием закружились вокруг его головы. Обычная приветственная команда. Он подождал, пока пчелы улетят, потом быстро пошел дальше, к двери. Трижды с силой ударил кулаком по темному дереву, потом отступил.

— Мама? — позвал он. Голос эхом пронесся вверх по каменной стене мимо усыпанных шипами и бутонами плетей, что в обилии карабкались по бокам дома, к небольшому окошку на втором этаже, под самой крышей.

Дверь распахнулась.

— Прекрасно, — коротко сказала женщина. — Я тебя ждала.

* * *

Ветер усилился, снова заморосил мелкий занудный дождь. Фрайерс проснулся и посмотрел на часы. Хотя казалось, что уже наступил вечер, времени было всего два с небольшим. Сарр скоро поедет в город. Фрайерс зашнуровал кеды, с трудом поднялся на ноги и пошел к дому. На полдороге к заднему крыльцу он наткнулся на проплешину в траве и увидел следы автомобильных покрышек, которые заполнялись водой. Блин! Наверняка Сарр уехал без меня. Фрайерс оглянулся на амбар. Автомобиля видно не было, хотя, возможно, он скрывался внутри. Джереми почти дошел до дома, так что решил идти дальше.

Кухня пустовала.

— Сарр! — позвал Фрайерс.

— Уехал.

Сиплый и почти неслышный голос донесся из ванной рядом с кухней. Дверь была немного приоткрыта, сквозь щель лился свет.

— Дебора? — Фрайерс подошел поближе. — Сарр уже уехал?

— Да.

Фрайерс неуверенно остановился в нескольких футах перед дверью. Сквозь щель он видел небольшую часть помещения. Огонек лампы как будто мерцал в тумане.

— Джереми, — Голос Деборы теперь звучал мягче.

— Да?

— Зайди внутрь, Джереми. — Он не сдвинулся с места. — Мне нужно тебе кое-что сказать.

Фрайерс медленно толкнул дверь. Ванную комнату заполнял пар. Лица Фрайерса коснулся теплый влажный воздух с ароматом розового мыла.

Дебора лежала в ванне, над водой виднелась только ее голова. Сквозь завитки пара нетерпеливый взгляд Фрайерса обшарил ее бледно-розовое тело, отыскал темные соски, размыто проглядывающие в мыльной пене, и треугольную тень курчавых черных волос между ног.

Пока он изучал ее, женщина лежала неподвижно.

— Помнишь, — сказала она через некоторое время, — ты как-то предложил потереть мне спинку?

— Да. — Фрайерс неуверенно замер на пороге, гадая, хватит ли у него смелости подойти ближе.

— Помнишь, что я ответила?

— Не совсем. «Как-нибудь в другой раз»?

Дебора кивнула с едва заметной улыбкой.

— Как-нибудь в другой раз, когда мужа не будет дома.

— Угу, — Фрайерс с трудом сглотнул.

— Сейчас его нет дома.

Женщина начала медленно садиться. Из воды появились плечи, беловатая жидкость заплескалась у самых сосков. Потом тяжелые, полные груди повисли свободно, с них закапала вода. Блестящие черные волосы легли на мокрые плечи как шаль.

Теперь женщина сидела прямо, вода собралась вокруг ее талии как сброшенная сорочка. Но Дебора продолжала подниматься: подобрала под себя ноги и наконец встала перед ним в полный рост.

— Зайди внутрь, Джереми. — Она протянула к нему руку. — Как раз ты-то мне и нужен.

* * *

Дождь барабанил по каменным стенам дома, тряс окна в гостиной. Сидя внутри, молодой человек при тусклом свете лампы слушал рассказ матери, и по спине у него бежали мурашки. Женщина казалась ему как никогда чуждой. Эта комната и весь дом принадлежали ей одной, здесь не было для него места. Она перебралась в это вдовское прибежище, пока он жил в другом городе. И хотя он много раз ее навещал, в ее доме он всегда чувствовал себя чужим.

— Ты пришел из-за Деборы, — говорила женщина. — Ты чувствуешь, что она изменилась. Отдалилась.

Он кивнул, уже не удивляясь ее способности читать его мысли.

Но то, что она рассказала потом, его удивило.

Мать говорила о девственницах, драконах и дхолах, о редких месяцах с двумя полнолуниями и о старике, который мечтает уничтожить этот зеленый живой мир. Каждое ее слово противоречило всему, что он знал. Она говорила о вещах, которых не может быть. Он не верил ни единому ее слову — и все равно дрожал.

Она показала ему Картинки и рассказала их историю, и его ужас лишь возрос. Он узнал рисунки из «Диннода» и принялся гадать, нет ли в них какой-то правды. Он чувствовал, как давит на него это новое знание, и понимал, что его жизнь никогда уже не будет прежней.

Закончив рассказ, мать сказала:

— Помни, ты должен прийти ко мне, когда приедут гости. Той же ночью, втайне. И приведи с собой девственницу. — Она подалась к нему, пристально посмотрела в глаза и вцепилась в руку изогнутыми как когти пальцами. — Не забудь, сынок. Главное, приведи ее с собой. С Божьей помощью об остальном позабочусь я.

Внезапно женщина склонила голову на сторону и уставилась на забрызганное дождевыми каплями окно. Когда она вновь посмотрела на сына, выражение ее лица изменилось.

— А теперь иди. — Ее тон снова стал тревожным. — Скорее возвращайся домой, или там случится утопление.

И даже не попрощавшись, мать торопливо выставила его за дверь.

* * *

…И я влез бы прямиком к ней в ванну, если бы в тот момент по дороге, разбрызгивая воду, не подъехал Сарр. Я шмыгнул на кухню как воришка, проклиная собственную глупость: застань Порот нас вдвоем, он наверняка убил бы обоих. Я сбежал в гостиную и схватил первую попавшуюся под руку книгу, — те самые вдохновляющие стихи, которые я читал Деборе, — так что к тому времени, как Сарр загнал автомобиль в амбар и добежал под дождем до дома, я сидел в кресле-качалке, ссутулившись над самым нудным мильтоновским стихотворением, какое смог отыскать. Когда он вошел, я все еще нервничал, — я чувствовал, как бьется у меня сердце, — но Порот обо мне, кажется, и не думал.

«Где Дебора?» — спросил он с невероятно встревоженным видом.

«Точно не знаю, — неопределенно ответил я. — Может быть, в ванной».

Он постоял с минуту молча, потом уселся на низкую скамью и вытянул перед собой длинные ноги. Кажется, только тогда Порот заметил меня. Несколько раз откашлялся, как будто хотел спросить о чем-то, но не решался. Наконец сказал:

«Джереми, я не хочу лезть не в свое дело, и вы не обязаны мне отвечать, но…» — и я подумал: «Боже мой, вот я и попал!» Но потом он ни с того ни с сего спросил, девственница ли Кэрол.

Такого вопроса я никак не ожидал. Кажется, ответил, что не знаю.

«Сомневаюсь. Она кажется не слишком искушенной в этих вопросах, — Кэрол как-то даже думала стать монашкой, — но она хорошенькая, так что до меня она наверняка с кем-то встречалась».

Порот посмотрел на меня с сомнением.

«Если вас интересует, спал ли с ней я, — добавил я, — то нет, я с ней не спал».

Я-то думал, что именно это он и хотел услышать, хотел убедиться в том, что Кэрол чиста, раз уж она послезавтра приедет сюда и, вероятно, снова заночует под его крышей. Но Порот не обрадовался, а как будто только сильнее встревожился. Я спросил его, в чем дело, и он пообещал все объяснить в выходные.

На ужин сосиски и рис, и то, и другое куплено в кооперативе. Консервированная стручковая фасоль, сухое молоко в кофе. Куда катится мир? Дебора была холодна как никогда, ни разу даже не взглянула в мою сторону, лишь подкладывала еду и улыбалась Сарру, но тот явно на это не купился. Продолжал пялиться на нее, молчал и почти ничего не ел. В конце концов мне стало ужасно неуютно. Я был уверен, что он что-то подозревает. Надеюсь, он не устроит Деборе взбучку после моего ухода.

После ужина как можно скорее сбежал к себе. Стоило бы прибраться перед приездом Кэрол и Рози, но из-за моросящего дождя и холодного ветра едва хватает сил на чтение. Даже писать в дневнике кажется слишком утомительным. Завтра надо будет подрезать этот плющ; он снова начал закрывать окно, и по стенам опять поползла плесень. Как будто я тону в пруду с темно-зеленой водой.

Странно, что я так устал; учитывая, что встал я поздно, да потом еще и вздремнул, я проспал почти полдня. Увы, в свои тридцать лет я стал стар и дряхл!

По крайней мере, этой ночью в лесу тихо.

* * *

Старик возвращается к себе в квартиру — шторы опущены, зонт сушится в ванне — и только тогда понимает, что мужчина все еще жив. Что-то помешало его плану. Нет, не что-то. Кто-то.

И внезапно он понимает, кто именно.

* * *

Цикута, мухомор, белладонна…

Сидя у себя в кухне, миссис Порот размышляла об ужасном преступлении, которое собиралась совершить: убить рыжеволосую девушку.

Это так просто; у нее предостаточно средств прямо здесь, под рукой.

Аконит, ноголист, бледная поганка…

Но это необходимо. Другого способа просто нет. Девушке нельзя позволить сыграть назначенную роль.

Красавка, свансония, вороний глаз…

Но боже мой! Какое греховное деяние она задумала — поднять руку на столь невинное дитя! Женщину внезапно охватил ужас, пришедший как бы извне. Будто откуда-то снаружи протянулись к ней тонкие ледяные пальцы ветра. Вдалеке кто-то думал о ней, искал ее — и нашел.

Ерунда, страх рождался лишь в ее собственной душе. Нельзя уступать отчаянию. Это наверняка всего лишь ужас перед грехом, который она готовилась совершить. Ей следует беречься эгоистичных мыслей. На кону судьба мира. Миссис Порот прочитала молитву жестокому Господу и продолжила подготовку.

Болиголов, крестовник, змеиный корень…

* * *

Порот притушил лампу в кухне и поднялся наверх, в спальню. Дебора смотрела в окно; луна висела прямо у нее над головой. Сарр услышал, как шуршат листья яблони возле дома. Ветер затих, потом задул снова, мотая верхушки далеких сосен. Порот сел на край кровати и начал снимать носки.

— Нужно заменить замок на двери в ванную, — сказал он. — Он перестал закрываться.

— Можешь купить новый в городе.

— Точно. И лучше заняться этим как можно скорее. Иначе представляешь, что можешь случиться? — Порот внимательно наблюдал за женой. — Однажды Джереми зайдет внутрь и застанет тебя в ванной.

Дебора повернулась и встала с постели.

— А нам этого совсем не нужно, ведь так?

— Нет, — негромко сказал Сарр. — Не нужно.

Он наблюдал, как жена подошла к чулану в углу. Открыв дверь, пропала из виду внутри. До него донесся шорох ткани, и через секунду Дебора появилась уже в ночной рубашке, устроилась перед небольшим овальным зеркалом и начала распускать волосы.

— Были времена, — сказал Сарр, — когда ты раздевалась у меня на глазах. — Он встал и стянул с себя рубашку, потом подошел к жене. Нерешительно протянув руку, коснулся ее плеча. — Были времена, когда между нами все было по-другому.

Ему показалось, что она напряглась, и внутри у него все болезненно сжалось, но тут женщина подняла руку и положила ладонь на его пальцы. Сарра окатила волна облегчения.

— Да, любовь моя, я знаю, — сказала Дебора. Ее голос все еще звучал сипло. — Просто в последнее время мне было нехорошо. Дай мне еще пару дней…

— Конечно, — сказал Сарр. Он склонился к ней, отвел прядь волос и поцеловал жену в шею. — Прости. В последнее время я сам не свой.

Он вернулся к постели и продолжил раздеваться, а Дебора взяла гребень и стала расчесывать волосы. Снимая собственную рубашку с крючка в чулане, Сарр краем глаза наблюдал за женой. Теперь он был уверен, что Дебора ничуть не изменилась. Грациозные движения рук с гребнем, мягкая кожа — перед ним все та же женщина, которую он всегда любил. На этот раз мать ошиблась. Дебора никогда ей не нравилась. Мать даже не взяла себе за труд как следует познакомиться с невесткой. Как же она могла распознать какие-то изменения в ее характере? Возможно, надеялась настроить его против Деборы, ужесточить его сердце, отравить их брак…

— Может, помолимся сегодня вместе, — предложил Сарр. — Твой голос звучит уже почти нормально.

— Не знаю, любовь моя, — сказала Дебора. — Я так устала… — Она зевнула и отложила гребень.

— Ну, если так, я могу… Что это?

Дебора удивленно обернулась к мужу.

— Что?

— Там. У тебя во рту. — Сарр указал, смутно осознавая, что у него трясутся руки. — Я видел что-то в зеркале, когда ты зевнула. У тебя что-то во рту.

— Тебе привиделось! — Она встряхнула головой и повернулась обратно к зеркалу. — Это просто игра света.

— Не пытайся меня обмануть, женщина! Я точно что-то видел! — Порот в два шага пересек комнату, схватил жену за плечи и повернул ее к себе лицом. Он чувствовал, как отчаянно бьется у него в груди сердце. — А ну открой рот!

Женщина уставилась на него, помотала головой и лишь крепче сжала челюсти.

— Дебора, открой рот! Если с тобой что-то не в порядке, я должен знать!

— Убери руки, — прошипела она сквозь сжатые зубы.

— Открой рот, или я заставлю силой.

Дебора попыталась вырваться, но Сарр удержал ее и подтащил ближе к лампе, поражаясь силе бьющейся у него в руках женщины. Она протянула руки к его лицу, и ее ногти как кошачьи когти расцарапали ему щеку. Порот отпрянул, схватил жену за запястье. Дебора плюнула ему в лицо, когда он оттолкнул ее от себя, поближе к свету. Внезапно она поддалась и обмякла; Сарр потерял равновесие, рухнул на нее и опрокинул стол, на котором стояла лампа. Та упала на пол и закатилась под кровать. Порот с криком отпустил жену и нырнул следом, слепо шаря рукой по полу. Дебора неподвижно замерла над ним в темноте. Протянув руку, Сарр коснулся чего-то твердого и завопил, когда стекло обожгло ему пальцы. Не обращая внимания на боль, он схватил лампу и вытянул ее из-под кровати. Огонек все еще помаргивал. Порот поставил лампу на стол и снова заглянул под кровать. Она не загорелась.

— Идиот! — прошипела Дебора. Она стояла над ним, сжав кулаки. Сарр никогда не видел ее в таком гневе. — Ты чуть весь дом не спалил!

Тяжело дыша, Порот взял лампу за ручку и поднялся на ноги.

— Ну ладно, — сказал он. — Давай посмотрим.

Он поднес лампу поближе к ее лицу. Дебора поколебалась секунду, потом широко раскрыла рот. Сарр заглянул внутрь, подсвечивая себе лампой.

— Видишь? — сказала наконец женщина. — Я соврала?

— Нет. — Сарр виновато повесил голову. Там ничего не было. — Нет, ты не врала. Мне просто мерещится всякое, вот и все.

Сарр со вздохом поправил перевернутый стол, поставил лампу и встал в угол для вечерней молитвы. Она права, он настоящий идиот. Но он мог поклясться, что видел у нее в основании языка что-то крошечное, черное и уродливое.

Много часов спустя фермер лежал, глядя в потолок, и не мог уснуть. Он ощущал присутствие лежащей рядом женщины, чувствовал, как проседает под весом ее тела матрас, слышал размеренное дыхание и гадал, с чем он делит постель.

Снаружи нервно перешептывались в лунном свете яблони, и шум ветра начал казаться человеку звуком еще одного дыхания, которое иногда пугающим образом совпадало с дыханием рядом с ним. Вот только существо снаружи было настолько чудовищно огромным, что от его вздоха содрогались деревья.

Наконец, когда небо окрасилось предрассветным пурпуром, Сарр погрузился в сон. И возможно это было всего лишь началом наступающих видений, но последним, что он заметил, повернувшись к жене, было ее лицо на подушке рядом с ним и распахнутые глаза, такие же огромные, как луна.

Двадцать девятое июля

«Домашние известия округа Хантердон», пятница, 29 июля:

ВУЛКАНЫ В ОКРУГЕ ХАНТЕРДОН???

Майк Алдано, научный корреспондент «Домашних известий».

Говорят, мексиканский вулкан Парикутин возник однажды утром посреди кукурузного поля. А теперь и жители Нью-Джерси могут похвастаться подобной диковинкой: сорокафутовым холмом посреди леса неподалеку от Гилеада, в самом сердце Хантердона. И местные жители уверены, что прежде его там не было.

«Взял и вырос за ночь, — заверил нас Гален Трудель, чей двенадцатилетний сын, Раймунд, вчера обнаружил образование. — По всей округе, на много миль кругом, был слышен как бы рев. У нас снесло свинарник, и мы до сих пор не отыскали всех животных».

Гилеад, небольшая фермерская община (нас. 187 чел.), на этой неделе уже пострадал от нескольких стихийных бедствий. В воскресенье в городе случилось небольшое землетрясение в 4.9 баллов по шкале Рихтера. В среду — еще одно, уже в 6.1 балла, нанесшее ущерб приблизительно в 50,000 долларов (представитель правителя округа сообщил, что пока в офис не поступило ни одной заявки на возмещение ущерба).

Дополнительным последствием второго землетрясения как раз и мог оказаться новый необычный холм, появившийся в трех милях к северу от Гилеада.

Коническое образование из земли и базальта привлекло геологов со всего штата — и вызвало тревогу у местных жителей. «Я не хочу, чтобы мои дети к нему приближались, — сказала Ханнелора Райд, мать шестерых. — И сама я туда тоже не пойду».

Берт Стиглер, управляющий городским кооперативным магазином Гилеада, высказался еще откровеннее: «В этом лесу водятся привидения, — объявил он. — И всегда водились».

ПУЗЫРЬ В ЗЕМЛЕ?

Впрочем, местная администрация рисует менее романтическую картину. Нам удалось связаться по телефону с доктором Кальвином Галлагером с кафедры геологии Принстонского университета. Он считает, что образование возникло из-за «громадного пузыря метана», также известного как «болотный газ». Доктор Галлагер напомнил, что Нью-Джерси находится в известной зоне геологической активности — так называемом разломе Рамапо — и назвал холм «легко объяснимым природным явлением», хотя и признал, что случаи, когда подобные насыпи возникали с такой скоростью и внезапностью, крайне редки…

* * *

В местной газете были и другие отчеты. Землетрясение опрокинуло надгробный памятник Рахили ван Миер, умершей в 1912 году, он скатился вниз по склону холма на дорогу, и на следующее утро в него врезались на автомобиле двое молодых людей, Джон и Уилли Баберы. Девятифутовый гранитный памятник на могиле Троэтов раскололся пополам, а некоторые могилы так растрясло, что из-под земли показались по крайней мере три деревянных гроба. Иаков ван Миер, живущий рядом с кладбищем, прибег к любимой метафоре Братства и объявил, что происходящее похоже на день Страшного суда.

По словам одного мужчины из соседнего Аннандейла, всем «очень повезло, что землетрясение случилось в Гилеаде», так как во всей округе только в этом городке нет шпиля. Житель Лебанона добавил: «только к лучшему, что у них нет электричества». На собрании в местной школе член законодательного собрания штата предложил жителям города подать заявку в федеральный фонд помощи при бедствиях, и его едва не вышвырнули из города.

А в другой статье говорилось, что представитель Геологической службы США после посещения региона заключил: «Недавние сообщения о необычном поведении животных в Гилеаде и близлежащих районах могут быть связаны с предварительными толчками, которые привели к сотрясениям на этой неделе».

* * *

Но жители Гилеада думали иначе.

И для Аврама Стуртеванта, которому пришлось пристрелить свою взбесившуюся немецкую овчарку; и для Клауса и Вильмы Бакхолтеров, корова которых принесла мертвого теленка; и для Адама Вердока, который проверял шину на задней ноге коровы, сломавшей ее в среду, пока она выбиралась из разрушенного стойла; и для Гершеля Раймера, который чинил двери конюшни, снесенные лошадьми; и для Галена Труделя, который вместе с сыном все еще искал разбежавшихся по болоту свиней; и для Вернера Клаппа, который похоронил тридцать семь куриц, насмерть заклеванных товарками в ночь землетрясения; и для старого Вафуила Райда, который из страха перед змеями отказывался выходить из дома без граблей, — для всех них само землетрясение и необычное поведение животных были всего лишь двумя симптомами одного основополагающего возмущения. Одно вовсе не следовало из другого. Напротив, оба явления были знаками небесного гнева.

Но что вызвало Его недовольство?

* * *

Солнечный свет и кузнечики. Теперь в лесу тихо. Проспал почти до полудня, а потом побрел в дом сонно почесываясь. Где-то за ручьем стучит топор Сарра. В кухне пусто. В ванной побрызгал себе на лицо холодной воды, с вожделением поглядывая на ванну и размышляя о прекрасном белом теле Деборы, которое может достаться мне — стоит только попросить. За одиноким завтраком, который в основном состоял из покупного печенья, полистал местную газету. В лесу появилось какое-то вулканическое образование. Надо сходить.

После завтрака почувствовал себя жирным и разозлился на собственное безволие. Побрел к ручью. Дебора стояла на коленях на берегу, погрузившись в какие-то мечтания, и мне стало неловко, потому что я застал ее за разговором с самой собой. Я спросил, не заподозрил ли что-нибудь вчера Сарр. «Нет, — заверила меня она, — ни сном, ни духом». Не стала развивать тему и вернулась в дом. Подозреваю, теперь ей стыдно из-за вчерашнего.

Я устроился на камнях возле ручья и стал швырять в воду травинки и играть с собой в слова. Я говорил: Пронзительное пение птиц. Белые птицы поют на солнце… И неизбежно продолжал:

Солнце гаснет в лунном свете, лунный свет падает на пол… Солнце припекало макушку почти до боли, мозги будто постепенно становились слишком большими для черепа. Пол проседает в подвал, подвал заполняется водой, вода просачивается в землю…

Я повернулся и посмотрел на дом. Издалека он казался картиной на другом конце комнаты. Трава была ковром, бесконечное синее небо — огромным потолком. Дебора возле дома гладила одну из кошек, но потом разозлилась, когда животное попыталось вырваться у нее из рук. Я слышал, как хлопнула сетчатая дверь, когда она ушла в кухню, но звук достиг меня только через какое-то время, и от этого вся сцена показалась какой-то ненастоящей.

Земля обращается в дым, дым заполняет небо…

Я оглянулся на дубы у себя за спиной, и деревья показались мне рисунком на дешевой открытке с кое-как покрашенной черно-белой фотографией: если приглядеться, становится ясно, что зелень не лежит на листьях, а витает как туман над кронами, ветвями и частью неба…

Небо горит на солнце, солнце гаснет в лунном свете, лунный свет падает на пол…

В мозгу закружился бесконечный водоворот. Деревья рядом со мной выглядели работой неумелого художника, их цвета и формы не совсем подходили друг другу. Небо местами казалось зеленым, и то и дело его куски уплывали из поля зрения, как бы я ни старался проследить за ними взглядом.

Реальность висит на волоске…

Вдалеке на воде заметил что-то крошечное и подвижное — на поверхности воды лежал вверх лапками черный жук. Потом течение унесло его за поворот и прочь.

На волоске…

Сарр разбудил меня к ужину. Я уснул прямо рядом с ручьем, и одежда промокла от травы. Заметил царапины у него на щеке. Когда мы вместе направились к дому, он шепотом рассказал мне о том, как днем наткнулся на собственную жену: та склонилась надо мной и смотрела мне в лицо, пока я спал. «И глаза у нее были огромными, — сказал он. — Как у Бвады. Как луна».

Может, Сарр выпил? Нет, от него не пахло алкоголем. Я сказал, что не понимаю, к чему он мне это рассказывает.

«Потому что лукаво сердце человеческое более всего и крайне испорчено; кто узнает его?» — процитировал он шепотом, схватив меня за руку.

Ужин был особенно неуютным. Пороты ковырялись в тарелках и время от времени смотрели друг на друга, будто играли в гляделки. Я скучал по разговорам, которые мы вели прежде, какими бы пустыми они ни были. Когда именно все пошло наперекосяк?

Ужин был сухим и неаппетитным, но десерт выглядел замечательно. Шоколадный мусс — довольно вычурная еда для людей вроде Поротов, но Дебора считает его своим фирменным блюдом. Себе она ничего не положила — объяснила, что у нее расстроен желудок.

«Ну тогда и мы тоже не станем есть!» — выкрикнул Сарр, схватил стоявшую передо мной тарелку и свою собственную и швырнул обе об стену, на которой остались пятна как от комков грязи.

Дебора замерла. Не сказала ни слова, только смотрела на нас. Она не выглядела особенно напуганной этой безумной выходкой. А вот я испугался. Сарр, наверное, прочел мои мысли; он поднялся с места и куда тише, уже нормальным тоном сказал: «Простите, Джереми. Я знаю, как вам не нравятся скандалы. Мы помолимся друг за друга, ладно?»

Вместо ответа я повернулся к Деборе и спросил: «Вы в порядке?» А потом к собственному изумлению добавил: «Я собираюсь к себе, но, если вам понадобится моя помощь, останусь».

Она посмотрела на меня с легкой улыбкой и покачала головой. Когда я многозначительно глянул на ее мужа, она лишь пожала плечами и сказала: «Все образуется».

Закрывая дверь, слышал, как Сарр бормочет одну из своих безумных молитв.

Вернулся к себе в облаке светлячков, которые выглядели как звезды, в то время как сами звезды, усыпавшие небо, казались пузырьками в стакане. Внутри, в стакане с водой, которую я не менял уже неделю, пузырьки — как звезды…

Осознал, что меня трясет. Если придется схватиться с Сарром, каким бы здоровым он ни был, я готов.

Но после того, как я снял рубашку и встал перед маленьким зеркальцем, храбрость растаяла. Как могла Дебора позволить мне вчера к ней прикоснуться? Как я завтра смогу взглянуть Кэрол в глаза? С тех пор, как я мылся в последний раз прошло так много времени, что я привык к запаху собственного тела. Волосы свалялись в грязные бурые космы, на подбородке красуется недельная щетина, а глаза… Из зеркала на меня уставились стариковские глаза с белками, желтыми, как гнилые зубы. Я посмотрел на свою грудь и руки, пухлые и дряблые к тридцати годам, вспомнил пугающие изменения в Сарре и подумал: «Что вообще происходит?» Пригладил волосы, достал зубную нить и прошелся ею между зубами, но из-за того, что я не занимался этим так долго, закровоточили десны, и, посмотрев в зеркало, я обнаружил, что с губ у меня капает кровь, как у вампира.

И тогда я принял решение: когда Кэрол и Рози поедут обратно в город, я отправлюсь вместе с ними.

* * *

Порот стоял на заднем крыльце, погрузившись в воображаемый диалог с самим собой, и смотрел в ночь. У его ног просительно мяукали кошки. Фермер чувствовал ангела у себя на правом плече и демона — на левом.

— Господи, — время от времени шептал он, — дай мне силы.

Он сбился с пути, вышел за ужином из себя. Повел себя как дурак. Поддался отчаянию, которое, по словам матери, есть древнейшее орудие дьявола. Фермер утешал себя тем, что, по крайней мере, не потерял веру. Господь любит его и заботится о нем, как прежде. У него еще остается надежда. Только бы одолеть эту дрожь…

Порот жалел, что вообще стал слушать нелепые россказни матери о драконах, Церемониях и пришельцах извне и позволил ей показать ему эти сатанинские картинки — крошечное бесформенное существо, вроде того, что он видел на картах, и глядящее с дерева черное лицо, и приземистые неестественные очертания холма… Все эти выдумки были слишком чуждыми, чтобы принимать их всерьез. Они противоречили всему, во что его научили верить. И все же в них несомненно была какая-то сила.

Эти видения должны были значить для него не больше, чем слышанные вполуха сказки какой-то далекой страны. В конце концов, боги и демоны его матери — не его собственные. Ее девственница ни в чем не похожа на пресвятую Деву. Трудно вообразить, что Кэрол, эта жеманная рыженькая девица, которая приедет завтра из города, может иметь некое мифологическое значение! А уж то, что назначенный ей космическими силами партнер находится прямо здесь, на ферме, и это никто иной, как Джереми Фрайерс… Дикость какая-то! Порот хотел бы посмеяться над всем этим. И, возможно, однажды он найдет в себе для этого силы. Он посмотрел через лужайку на освещенное окно в комнате Фрайерса и разглядел пухлого гостя, который деловито записывал какие-то свои исследования, размышления или письма. Ну что же, скоро Господь наставит мать на пусть истинный…

В небе пролетел самолет — обычное пятничное посещение, напоминание о современном мире, который Сарр отверг. Расправив плечи, фермер развернулся и вошел в дом.

Внутри было тихо, только тикали часы. Сарр тихо прикрыл дверь в кухню, притушил лампу и замер. Противна была сама мысль о том, чтобы подняться наверх. Там была Дебора, и он дал священную клятву разделить с ней жизнь. И если в жене засел демон, — понятный, знакомый дьявол, Сатана, — мужу негоже бежать. Нужно стоять твердо и бороться, очистить женщину так же, как в воскресенье были очищены его дом и амбар.

Так почему же он колеблется? Неужели его и в самом деле напугали россказни матери, все эти выдумки о драконах и меняющих форму существах? Неужели эти ее картинки произвели желаемое действие? Может, и нет. Но Сарр знал, что еще не готов оказаться лицом к лицу с женой, особенно после скандала за ужином. Лежать рядом с ней и знать, что в сердце своем она ему враг… Для этого требовалась храбрость, которой ему теперь недоставало.

— Господи, — снова произнес Сарр, — дай мне силы.

* * *

Как доказать, что мать заблуждается? Нужно найти какую-то деталь, которую можно проверить.

И, возможно, он нашел одну такую деталь.

Порот вошел в гостиную, зажег лампу и присел перед своей небольшой библиотечкой. Байфилдский альманах по-прежнему лежал на верху стопки с того самого вечера, когда Фрайерс спросил о Ламмасе. И, разумеется, в конце книги был раздел с лунными таблицами — десяток страниц крошечным шрифтом. Сарр взял альманах и лампу и уселся в кресле-качалке.

Мать вчера сказала, что в этом месяце два полнолуния. Это Порот, как и любой фермер, по крайней мере, в Гилеаде, знал и так. Но она, кроме того, сказала, что это редкое явление, особенно если второе полнолуние приходится на канун Ламмаса, и намекнула, что это случается куда реже, чем следует из чистой вероятности.

Фермер провел пальцем по строчкам, отыскивая все записи за тридцать первое июля. Пользоваться таблицами оказалось непросто. Следовало внимательно читать сноски и учитывать коэффициенты для високосных лет, и ряды крошечных цифр начинали танцевать в неверном свете. Но с неприятным замиранием сердца Сарр разобрал, что, сколько он мог судить, мать и в самом деле права. Более того, если верить таблицам, за последние сто лет полная луна приходилась на последнюю ночь июля только дважды, в 1890 и 1939 годах.

* * *

Фермер принялся расхаживать туда-сюда по гулким широким доскам пола. Ему все еще не хотелось подниматься наверх — особенно теперь, когда словам матери нашлось хоть какое-то научное подтверждение. А от этих корявых картинок, которые она ему показала, у Сарра все еще гудела голова, как будто в мозг проник рой насекомых и никак не мог выбраться наружу. Аляповато раскрашенные изображения уже не казались ему такими чуждыми, и, — чем дольше он размышлял о них, — не такими уж неправдоподобными. Роза с губами и зубами. Черное создание под названием «дхол». Странный рисунок из двух колец…

Сарр был уверен, что какой-нибудь стих из Библии наверняка помог бы успокоиться. Но книга лежала наверху, рядом с Деборой, и, хотя Порот знал каждое слово наизусть, ему необходимо было видеть надежный печатный текст.

Взгляд упал на витиевато украшенный переплет. Сборник стихов, которые читал Фрайерс, по-прежнему лежал на столе. Сарр вздохнул, сел обратно в кресло-качалку и открыл книгу. Он вспомнил, с каким трудом продирался сквозь нее много лет назад, подчеркивал строчки и писал заметки на полях, будто слова простых смертных были достойны такого же внимания, какое он уделял слову Божиему.

И все же в этой старой, зазубренной религии его детства можно было найти некоторое утешение. Книга раскрылась на стихотворении, которое он учил в городской библейской школе. Наверху страницы опрятным детским почерком было выведено: «Рождественское размышление». Старый добрый Мильтон, неизменный, мрачный и благочестивый. «На утро Рождества Христова», ода на рождение Спасителя. Порот читал, проговаривая слова одними губами и почти не задумываясь об их значении, находя, как он и надеялся, утешение. До тех пор, пока с содроганием не осознал, что именно читает. Он прочел строфу еще раз.

Блаженства полнота,

Что ныне начала уже сбываться:

Подземный змий, Дракон

Уже не столь силен —

Теперь изрядно вынужден ужаться

И, чуя скорый свой конец,

Ярится, заковав себя в броню колец.[8]

Отчего он снова задрожал? Ведь в стихотворении звучала абсолютная уверенность: Христос изгнал дракона и царство зла низвергнуто… Но что-то твердило: тот ждет, все еще ждет, как говорил другой поэт, нового цикла, нового Рождества, которое случится, может быть, лишь через много тысяч лет, чтобы снова вырваться на свободу.

Порот закрыл книгу и какое-то время сидел очень прямо. Доски пола поскрипывали под качающимся туда-сюда креслом. Но как бы быстро ни качалось кресло, и как бы ни старался Порот, он не мог избавиться от внезапно охватившей его ужасной убежденности. Нынче владычествует Господь. Но тот, другой, поджидает внизу. И рано или поздно придет его черед.

* * *

Она пришла к нему этой ночью. Луна давно зашла, с лужайки пропали светлячки. Он проснулся и увидел, что она склонилась над ним, как суккуб, и пристально всматривается ему в лицо.

Сонно моргая и едва соображая, он попытался сформулировать вопрос, но женщина прижала руку к его губам и покачала головой. Не отрывая от него горящих глаз, села рядом с ним на постели. Соски четко проступали сквозь ткань ночной рубашки. Он невольно обнял ее, оттолкнул одеяло ногой и оказался перед гостьей голым и возбужденным после уже позабытого сна. Потом заставил ее лечь рядом с собой. Она по-кошачьи изогнулась, когда он провел ладонью ей по телу, и задрала ночную рубашку выше бедер. Он почувствовал, как она рукой направляет в себя его член. Там было сухо как в пустыне, он не мог протолкнуться. Протянул руку и коснулся густых волос, с которых вчера капала вода из ванны. Они были сухими как солома.

— Подожди, — прошипела она, — я сама. — Она поднесла пальцы ко рту. — Черт подери, у меня нет слюны!

— Не нужно спешить…

Она заставила его замолчать, положив ладонь ему на губы, но не сразу убрала руку.

— Смочи меня языком.

Он покорно лизнул ей ладонь и почувствовал, как давление на его губах пропало, оставив мазок слюны на подбородке. Она уставилась на свою ладонь, как ему показалось сначала, с гримасой отвращения, но потом он заметил, как она яростно двигает челюстями и втягивает щеки. Наконец с негромким резким звуком она плюнула себе на ладонь. Он снова почувствовал, как ее руки обхватывают его член, смачивают его. Приподнялся на локте, собираясь лечь на нее, но она помотала головой и прижала его плечи к кровати. Потом села сверху и просунула его внутрь. Там тоже было сухо, но она шире развела ноги и подалась ниже. Ночная рубашка соскользнула и скрыла место, где соединялись два их тела. Напрягая мышцы ног, женщина принялась двигаться вверх и вниз. Ощущение было такое, будто она зажала его член в кулаке; поверхность была грубой почти как наждачка. Боже мой, как там сухо…

— Не торопись, — прошептал он, притягивая ее к себе и закрывая ее рот своим. Ее губы остались плотно сомкнутыми, и через секунду он почувствовал, как она сопротивляется. И крепче прижал ее к себе. Неожиданно ее рот раскрылся, но она едва успела выдавить одно слово, — Сарр, — как его язык проник между ее губами.

Имя вернуло его к реальности. Вместе с уколом совести возбуждение отступило, он почувствовал, как выскальзывает из нее. Но дело было не только в имени. Кончиком языка он нащупал у нее во рту какой-то шероховатый, непривычный комок плоти.

Он окончательно высвободился, женщина слезла и теперь сидела на краю постели, приглаживая ночную рубашку.

— Мне нужно идти, — прошептала она, поднимаясь на ноги.

— А ты не можешь просто…

Она покачала головой.

— Нет времени. Не сейчас. Приду еще раз завтра ночью.

Но завтра здесь будет Кэрол. Возможно, даже со мной, в этой самой постели… — хотел сказать он. Но женщина бросила на него последний яростный взгляд, выскользнула за дверь и привидением заскользила по темной лужайке прочь.

* * *

А в городе, в темноте квартиры Старик сидит, глядя в пустоту, и размышляет о завтрашней поездке — и о прошлом, к которому предстоит вернуться.

Прошло больше века, и он наконец-то едет домой. Он и прежде — всего-то в 1939 году — побывал неподалеку, но саму ферму не видел с детства. Хотя она наверняка выглядит почти так же. В тех местах обычно почти ничего не меняется.

И он вернется к Горелому месту, Макинеакток, где две женщины уже встретили необычайную смерть. Теперь луна требовала третьей и последней женщины. Третьей и последней смерти…

Разумеется, все там теперь преобразилось. Дерева, которое видело множество кровавых жертвоприношений, больше нет, его поглотила земля. Но на его месте будет нечто куда более замечательное и ужасающее, громадный холм, перед которым он проведет последнюю Церемонию.

По квартире разносится пронзительный стариковский смех. Бедные никчемные дураки!

Тридцатое июля

Женщина на постели застонала. Иорам пригладил бороду и беспокойно глянул на ее раздутый живот. Ни один из ее детей, даже первый, не причинял ей столько боли. Иорам прикусил губу и про себя пожелал, чтобы роды начались поскорее и он с чистой совестью смог позвать повитуху, сестру Нетти Стадемайр.

Лотти казалась такой… громадной. Ему рассказывали о знаках, которые обещали рождение близнецов или даже тройни, но сколько бы сам Иорам ни молился, прося Бога о наставлении, ничто не намекало на то, что в животе его жены находится больше одного ребенка. Стуртевант был по-настоящему напуган и жаждал объяснений. И мог отыскать только одно: толстый назойливый чужак в доме Поротов, которому хватило наглости положить руку его жене на живот во время воскресной службы. Если он и в самом деле проклятое создание, как утверждал кое-кто из соседей, не могло ли само его прикосновение стать проклятием и каким-то образом повредить плоду?

Иорам неуверенно стоял у постели и размышлял, как поступить. Пока приходилось лишь ждать — и, разумеется, молиться, чтобы роды прошли без осложнений. Иорам надеялся, что они не начнутся завтра, в канун Ламмаса. И для Фрайерса будет лучше, если они продут успешно.

В доме чуть дальше по дороге Адам Вердок скорбно смотрел на лежащую в постели жену. Сознание к ней так и не вернулось, и женщина быстро теряла силы. Их дочь, Минна, была просто чудом, дни и ночи напролет заботилась о матери, но Лиза все не шла на поправку, и этим утром Адаму пришлось попросить плотника, пожилого брата Флиндерса, отложить сосновых досок для гроба. Все их молитвы были напрасны.

* * *

Порот тоже молился, стоя на коленях в углу спальни и плотно закрыв глаза. Он простоял так весь день, не обращая внимания на жару. Библия рядом с ним была открыта на шестой главе Книги Судей: «И Гедеон сказал ему: господин мой! если Господь с нами, то отчего постигло нас все это?» Но сегодня ничто не могло его успокоить. Господь был немилосердным. Слова Писания казались бессмысленными, обряды — бесплодными. К кому вообще он взывает? Сарру начинало казаться, что он стоит на коленях и разговаривает сам с собой. Слышит ли его вообще кто-нибудь?

— Господи, — взмолился Порот, — дай мне знак, что мы, дети твои, по-прежнему заслуживаем Твою любовь. Даруй мне знак своего присутствия…

И как будто в ответ раздался негромкий зловещий смех. Открыв глаза, фермер с ужасом оглядел спальню. Ему показалось, что звук раздался над самым ухом. Но тут до него донеслись голоса, мужской и женский, и смех, и фермер понял, что они доносятся снаружи. Порот подошел к окну и выглянул наружу. Внизу возле дома был припаркован пыльный автомобиль. Рядом стоял Фрайерс, который то обнимал рыжеволосую девушку, Кэрол, то пожимал руку невысокому седоволосому старичку; тот отчего-то показался Пороту ужасно знакомым. Незнакомец вскинул голову и расхохотался.

Значит, приехали. Этой ночью он, как обещал, ускользнет вместе с Кэрол и приведет ее к матери.

На первом этаже хлопнула сетчатая дверь, на ступенях заднего крыльца раздались медленные шаги. Старик внезапно перестал смеяться и повернулся, и Порот увидел, как на секунду он сощурился, на его лице появилось новое выражение, как будто потаенное возбуждение. Потом он снова просиял. До Порота донеслись слова:

— Ну да, ну да. — И старик снова затрясся от смеха, — а вы, должно быть, Дебора!

И наконец на лужайке появилась сама Дебора. Она торжественно шла им навстречу, и лицо ее медленно расплывалось в улыбке. Женщина протянула руки гостям, но особенно тепло приветствовала старика.

* * *

Если не считать установленной связи, Старик не ощущает особой радости от возвращения. Прошел целый век, а все вокруг выглядит примерно так же, как раньше. Размером и формой небольшой фермерский домик во многом похож на тот, что стоял здесь раньше; даже потемневшая кровля чем-то напоминает прежнее строение. Яблоня рядом с ним, разумеется, новая, как и ряд розовых кустов, которые Старик заметил, выбравшись из машины. Но он узнает громадный некрашеный амбар ниже по склону. Именно там он рисовал свои тайные картинки и учил тайные песнопения. Теперь крыша амбара просела, и старый помятый автомобиль с пятнами ржавчины, видимый через распахнутую дверь, кажется чуждым и новым. Небольшой деревянной коптильни на краю участка раньше не было, хотя ее дверь могла простоять вот так, нараспашку, последние восемьдесят лет.

Черная ива — тоже новинка, какой бы древней и шишковатой она ни казалась. Но акры обработанного поля (стебли кукурузы выглядят неряшливее, чем те, что росли здесь при нем), заросшие ползучим кустарником, почти поглощенные лесом развалины сортира, ручей, где мальчишкой он проводил предварительные жертвоприношения, густой лес вокруг и горячий, обреченный деревенский воздух — все это ему знакомо. Но воспоминания мало что значат для Старика.

Лишь с легким любопытством отмечает он, что некоторые строения пропали: дровяной сарай, конюшня и старый курятник — на его месте стоит теперь приземистое серое здание, переделанное Поротами в гостевой дом. Нет больше шеренги вязов вдоль дороги (наверняка их сгубила та голландская болезнь) и высокого, стройного дуба, который рос раньше возле самого дома и затенял гостиную. Но, разумеется, как он мог забыть: ведь дерево погибло в огне вместе с домом…

Огонь… Под ярким солнцем та ночь кажется такой далекой — и такой близкой! Старик все еще помнит, как мальчишкой стоял на заднем дворе, возле амбара, и смотрел, как проваливается внутрь крыша и дом складывается и подминает все свое содержимое, как сжимающийся кулак.

Точно как обещал Хозяин.

В ту же ночь, следуя приказу Хозяина, мальчик сжег его тело и растер прах в черный порошок, которым потом отметил тела двух принесенных в жертву женщин, как того требовала Церемония.

Но он заботливо сохранил одну часть тела — ее он по велению Хозяина похоронил среди корней дерева.

И теперь эта частичка вновь освободилась, выбралась из-под земли. Она выжила и вернулась. И теперь она смотрела на Старика глазами женщины по имени Дебора.

* * *

Поначалу Кэрол не хотела брать Рози с собой на ферму. Это определенно помешало бы ей провести ночь в одной постели с Джереми, который, кажется, с самого начала невзлюбил ее знакомого. Кроме того, девушка беспокоилась, что по сравнению с привычными им заскорузлыми местными стариками Рози покажется Поротам слишком хрупким и несдержанным. Но теперь она была рада, что он приехал. Господь милосердный, он оживил этот вечер практически в одиночку, и ее уважение к нему только возрастало, пока она слушала, как он вспоминает истории о своих приключениях, высмеивает собственное нервное вождение и рассказывает забавные — и связные, с началом, серединой и финалом — анекдоты об их приключениях в метро и в парке. И пока Рози говорил, громадная красная роза, которую подарила ему Дебора, нелепо подпрыгивала у него в петлице, как будто старик — отец на свадьбе и готовится выдать замуж дочь. Без него ужин был бы невыносимым.

Они с Кэрол, как сказал Рози, «расстарались вовсю». Привезли с собой из города макаронный салат, четыре фунта говяжьей пашины — не для Кэрол, разумеется, — и половину головы чеддера, который Рози прикупил в универсаме. Кроме того, по дороге они остановились возле пропеченного солнцем придорожного киоска за Морристауном и купили дюжину початков замечательной молочной кукурузы. Кэрол надеялась, что это не обидит Сарра. Его собственные посевы выглядели ужасно.

Как и сам Сарр. Он замкнулся в себе и весь вечер просидел молча — так не похоже на человека, которого она видела прежде; раньше он говорил так свободно. Под глазами у него лежали глубокие тени. Фермера явно что-то тревожило, но были ли это семейные неурядицы или какие-то душевные терзания, Кэрол понять не могла.

Джереми смотрелся не лучше. По правде говоря, он выглядел просто ужасно: лицо в каких-то пятнах, отросшие, непричесанные, да еще и немытые волосы… И за это лето он, судя по всему, не скинул ни грамма и казался вовсе оплывшим. Девушка боялась, что перед ней пример того, как он будет выглядеть лет через десять; ее немного тревожили фантазии, которые он возбуждал в ее воображении.

Дебора тоже как будто немного расклеилась — судя по хрипоте и неразговорчивости, к женщине все еще не совсем вернулся голос. Но у нее, по крайней мере, было оправдание: она до сих пор приходила в себя после ужасного происшествия с кошкой, о котором рассказал ей Джереми. Не в первый раз за вечер Кэрол с беспокойством заметила, что он то и дело исподтишка поглядывает на Дебору через стол, хотя та этого как будто не замечала. Она полностью посвятила себя гостям.

О Господи, неужели между ними что-то было? И что, если Сарр их подозревает? Фермер весь вечер бросал на Джереми и Дебору странные взгляды.

Но, как ни удивительно, в основном его внимание было поглощено Рози. Сарр то и дело посматривал на него за ужином и даже во время молитвы, как будто надеялся подловить старика на чем-то предосудительном. Возможно, его в конце концов действительно заботили именно вопросы веры. Ни о чем не подозревающий бедолага Рози сложил перед собой ладошки и улыбнулся, а в конце молитвы вместе со всеми произнес искреннее «аминь». Кэрол вздохнула с облегчением. Тем не менее, Сарр и после этого продолжал поглядывать на Рози — и на нее тоже — со странным выражением, как будто подозревал, что кто-то из них вот-вот вытворит какое-нибудь непотребство. Его поведение было по меньшей мере странным. Что могло приключиться с этими людьми? Кэрол была уверена, что за это лето она стала сильнее и увереннее в себе. Вырвавшись из тени Рошель, она буквально расцвела под заботливым присмотром Рози. Между тем тут, на ферме люди как будто разваливались.

После ужина Рози кивнул, жеманно обмакнул губы салфеткой и сообщил, что после нескольких часов, проведенных в дороге, «устал почти смертельно». Старик отодвинул стул и прошаркал в ванную, а вернувшись, известил, что собирается на боковую.

— Вечер лучше оставлять молодежи, — с усмешкой сказал он. — Вы лучше сумеете им распорядиться. Мне же нужно только одеяло…

— Я вам все принесу, — сказала Дебора. Женщина немного неуверенно поднялась на ноги и пошла к лестнице. Они услышали, как она возится в бельевом шкафу в коридоре второго этажа.

Было решено заранее, что Рози будет спать раскладушке в комнате Джереми — к изумлению Кэрол, предложил это сам Фрайерс. Несмотря на присутствие старика, девушка все еще слабо, но упрямо надеялась, что ей каким-то образом удастся провести ночь с Джереми; ему, по крайней мере, следовало спросить ее мнения. Но он даже не попытался. Неужели не понимал, что они, возможно, не увидятся еще несколько недель? Лето без него уже казалось таким безрадостным…

Но, может, его поведение лишь еще раз подтверждало, что он предпочел ей Дебору? Или что между ними и впрямь что-то было? О такой возможности Кэрол даже не хотелось задумываться.

Дебора вернулась на первый этаж с целой охапкой простыней, одеял и полотенец и подушкой.

— Бесподобно! — воскликнул Рози. — Моя дорогая, не знаю даже, как вас отблагодарить.

И от всей души пожелав остальным спокойной ночи, вышел следом за Деборой через заднюю дверь.

Сарр уставился на сетку, как будто хотел убедиться, что они и вправду ушли. Наконец он откашлялся и повернулся к Кэрол.

— Мне стало любопытно, — начал он таким тоном, будто на самом деле это его ничуть не волновало, — как вы познакомились с Рози?

— Ну, это довольно долгая история… — изумленно начала Кэрол.

— Слишком длинная, чтобы ее сейчас пересказывать, — прервал ее Джереми. — Почему бы не оставить ее на утро? — И он добавил, обращаясь к ошарашенной Кэрол: — Слушай, давай погуляем, пока светит луна, а?

Лишь легкая умоляющая нотка в голосе молодого человека не позволила девушке сразу напуститься на него за такую грубость. Но она все равно смутилась и не собиралась так просто покидать Сарра.

— Джереми, — сказала Кэрол, — мне кажется, что не очень-то вежливо куда-то вот так уходить и бросать хозяина в одиночестве.

— Нет, ничего страшного, — сказал Порот. — Идите, прогуляйтесь. Вам, наверное, хочется побыть наедине, — он отпустил их, поднявшись из-за стола, потянулся, и убрел в гостиную.

— Джереми, — набросилась на Фрайерса Кэрол, когда они оказались снаружи, — как ты можешь так с ним говорить?

Он ответил не сразу, а сначала обнял ее и сказал:

— Давай просто погуляем.

Светлячки беззвучно помигивали и сновали туда-сюда, и из-за них лужайка выглядела как место сборища духов. Девушка никогда раньше не слышала такого громкого стрекотания сверчков; от отдаленного ручья насекомым вторил величавый лягушачий хор. Молодые люди прошли сбоку от дома. Впереди над самой лентой грунтовой дороги висела почти полная луна. Фрайерс кивнул в направлении дома. Сквозь окно в лучах стоящей в кухне лампы было видно, как Порот расхаживает по темной гостиной.

— В последнее время он ведет себя очень странно, — сказал Фрайерс. — Я даже начал подозревать, что он пьет. Может, из-за финансовых проблем, а может из-за какого-то религиозного помешательства.

— Так вот, значит, в чем дело.

— Как бы там ни было, я хочу завтра вернуться с вами в Нью-Йорк. И, если ты не против, я бы пожил несколько дней у тебя, — на диване, разумеется, — пока не придумаю, что делать дальше.

— А Пороты знают?

— Нет.

— Когда ты собираешься им об этом рассказать?

— Наверное, завтра.

Кэрол почувствовала легкую дрожь удовольствия. Он просит у нее помощи; теперь она стала как бы его сообщницей.

— Значит, завтра нам не придется прощаться.

— Вот именно. Можем жить вместе — если ты не против.

— Не против. — Кэрол повернулась к нему. — И, возможно, тебе не придется спать на диване.

Они поцеловались. Она позволила ему поцеловать ей груди и поняла, что лето спасено.

* * *

Влажный воздух. Аромат роз. Порхающие вокруг крыши амбара летучие мыши. Два человека — стройная темноволосая женщина и невысокий седоволосый старик — тихо выходят из подсобки и идут к амбару. Их голоса звучат приглушенно, лица в темноте кажутся размытыми белесыми пятнами.

Существо, которое было прежде Деборой, поворачивается к Старику. На секунду глаза женщины вспыхивают в лунном свете.

— Он знает.

— Да, я замечал, каждый раз, когда он на тебя смотрел. Он и меня подозревает.

— Его мать все ему рассказала.

Старик кивает.

— Она тоже из Троэтов, как и я. У нее дар. Но кое-чего она не знает.

Женщина на секунду обращает взгляд на луну.

— Этой ночью у нее будет гость.

Они останавливаются в темном дверном проеме амбара, возле приземистого силуэта припаркованного внутри автомобиля. Существо под личиной Деборы любовно поглаживает что-то невидимое среди теней на стене.

— Они слабы, — говорит оно. — Оба. Я давала им яд, — в ее голосе звучит почти что гордость.

— В таком случае, — говорит Старик, — можем внести небольшие изменения в актерский состав. Я готовил нашего мягкотелого городского приятеля, но учитывая обстоятельства, фермер тоже отлично подойдет. Для нас он куда опаснее.

Существо под личиной Деборы согласно кивает, ее рука все еще гладит висящий в тени предмет. Тот покачивается на крюке, и лунный свет выхватывает длинную деревянную рукоять и край стального лезвия.

* * *

Пишу это при свете фонарика, чтобы не разбудить Рози, который спит в другом углу комнаты.

У нас с Кэрол все идет просто прекрасно. Начинаю подозревать, что она может оказаться моей настоящей любовью. Мне уже не терпится вернуться в город.

Немного порассуждал о ней сам с собой:

«Я в нее влюблен».

«Да? И что же это, по-твоему, значит?»

«Ну… всякое. Все вообще. Мне нравится проводить с ней время. Я хочу заниматься с ней любовью, жениться на ней, дарить ей подарки. Завести с ней детей, вместе состариться, попрощаться с ней перед смертью. Все в таком роде».

* * *

Порот лежал без сна, нарочно стараясь дышать глубоко и размеренно, и дожидался, пока остальные уснут. Он осторожно повернулся и посмотрел на жену. На этот раз ее глаза были закрыты.

Фермер сел на постели и медленно опустил на пол одну босую ногу, потом вторую. Он знал, что Дебора обычно просыпается, когда он спускается вниз, в туалет, и в эту ночь ему особенно не хотелось ее разбудить.

Одежда была там, где он ее оставил, в чулане. Сарр оделся в коридоре. На цыпочках прокрался к комнате Кэрол и замер на пороге, глядя на девушку, которая спала под сенью вырезанных из детских книжек картинок на стенах: луна, бородатые старцы, огонь… Одна ее рука скрывалась под подушкой, другая, тонкая как тростинка, с хрупким, почти фарфоровым запястьем, лежала на виду. Расслабленное лицо ничто не омрачало, лишь губы были слегка поджаты во сне. От девушки веяло детской невинностью, и впервые после возвращения в Гилеад Порот усомнился в том, что в этой комнате когда-нибудь появится их с Деборой ребенок.

Лучше сейчас об этом не думать. Господь вознаградит его по собственному разумению. Фермер застегнул рубашку и шагнул внутрь.

Он хотел было разбудить девушку, потом остановился. Весь день он пытался найти способ убедить ее пойти с ним, но так ничего и не придумал. Она может начать спорить, даже сопротивляться. Невообразимо, под крышей его собственного дома!.. Как мать об этом не подумала?

Издевательский голосок в голове произнес: «Она сумасшедшая. Зачем слушать безумную старуху?»

Порот решил, что лучше оставить Кэрол в покое. Он привезет мать сюда. Ей придется удовлетвориться этим. Сарр отступил из комнаты и спустился вниз по лестнице.

Он не видел, как существо на постели село, а потом прокралось вслед за ним.

Его сапоги стояли у задней двери. Надев их, фермер выскользнул наружу. Теперь луна стояла выше. Она превратилась в громадный маяк посреди неба, такой яркий, что на него больно было смотреть. Порот быстро прошел через лужайку к амбару. Он знал, что шум двигателя может разбудит остальных, но с этим ничего нельзя было поделать. Они наверняка тут же снова уснут, а он уже уедет. Крадясь мимо темной пристройки, где спали Джереми и Рози, фермер услышал пульсирующее пение лягушек, но не заметил обнаженную женщину, которая тенью следовала за ним по пятам.

Порот завернул за угол амбара, вошел и на ощупь отыскал автомобиль. Когда он открыл дверцу, в салоне включился свет.

Вскрикнув, Сарр отпрыгнул назад. Кто-то уже устроился на водительском сиденье. Порот разглядел розовые ладошки, полные красные губы и морщинки вокруг глаз, которые теперь были острыми как бритвы. Порот наконец узнал старика.

— Это вы были в парке десять лет назад, — сказал он. — Теперь я вспомнил. Что вы здесь делаете?

Старик широко улыбнулся.

— Жду вас, брат Сарр.

Порот заметил, как он взглянул ему за плечо, и хотел было развернуться, но существо с топором в руках двигалось слишком быстро. Тяжелое лезвие вонзилось фермеру точно в затылок и вошло глубоко в мозг.

* * *

Эта часть ему нравится. Он так долго ее ждал. Фермер рухнул как срубленное дерево и теперь лежит у его ног; кровь пропитывает пыльный пол амбара. Схватив его за руку, Старик кряхтит, напрягает силы и переворачивает тяжелый труп на спину, а потом восторженно наблюдает, как голая женщина взбирается на него и замирает, прижавшись ртом к губам покойника.

В амбаре царит тишина. Проходит минута.

Старая рана на шее у женщины раскрывается как бутон розы, ее тело падает и обмякает, и тут же лежащее под ней существо открывает глаза. Нетерпеливым жестом оно отодвигает в сторону костенеющее тело и поднимается на ноги. Кровь вокруг зияющей алой дыры в его черепе уже подсыхает. Существо смотрит на Старика и улыбается.

Человек улыбается в ответ. Какое замечательное мгновение! Этим вечером Старик ощутил присутствие существа и проследил, как оно слепо пробралось изо рта в рот. Заметил, как раздулись и опали щеки женщины, заметил движение у мужчины в горле. Теперь существо засело внутри, под плотью, и потихоньку обустраивается в своем новом доме. И хотя оно скрыто от взора, Старик знает: оно так близко, что его почти можно коснуться. Прошло больше ста лет с тех пор, как он видел его в последний раз — черное существо, бессмертное и неуничтожимое. Единственная частица, которая пережила гибель Хозяина и избежала пламени. Дхол.

* * *

В темном амбаре тихо. Из-за аромата соломы пробивается едва заметный запах гниения. Старик поднимает труп женщины за лодыжки.

— Я отлично умею прятать трупы, — говорит он, оттаскивая его от машины. — У тебя этой ночью есть другая работа.

Отяжелевшее теперь тело застревает в дверях. Старик тянет его за лодыжки. Тело начинает двигаться, потом снова застревает.

Старик перехватывает руки поудобнее и уже собирается тянуть дальше, но тут существо в теле фермера выступает вперед, наклоняется и поднимает труп с такой легкостью, будто он ничего не весит. Небрежно закинув тело на плечо как мешок с зерном, существо уходит в темноту.

* * *

Теперь оно чувствует себя сильным. Существо сжимает и разжимает могучие руки, поводит широкими плечами, с удовольствием рассматривает в лунном свете подтянутое, неутомимое тело. Груз, который оно несет, так легок, будто сделан из соломы.

* * *

Незадолго до рассвета вдоль границ участка неуверенными шагами слоняется высокий мужчина с окровавленной после какого-то недавнего ранения головой. На его плечо небрежно закинуто коченеющее тело обнаженной женщины, ее черные волосы достают почти до земли. Наконец мужчина направляется к линии сосен на дальнем берегу ручья, широкими шагами спускается по склону и без колебаний входит в мелкую воду, распугивая лягушек. Он начинает переходить ручей, будто идет по сухой земле.

Миновав середину, он внезапно замирает и какое-то время стоит неподвижно, не обращая внимания на ледяную воду, которая заливает ему ботинки. Наконец, простояв посреди ручья почти минуту, мужчина разворачивается и возвращается обратно на берег. Теперь он направляется к коптильне на краю леса.

Не беспокоясь об осах, рывком распахивает осевшую деревянную дверь и вступает со своим грузом в темноту. Внутри, схватив труп за ноги, мужчина неуклюже тычет ими в круглую дыру в потолке коптильни, как будто надеется спрятать женщину в небольшом пространстве под крышей.

Дыра оказывается слишком узкой, внутрь пролезает только одна нога. Придавленная деревом бледная плоть собирается складками. Мужчина опускает труп, потом делает вторую попытку, как будто надеется силой затолкать его в дыру, — но прежде, чем дыра снова оказывается заткнутой, из нее вылетает отряд ос, обозленных грубым вторжением. Крошечными истребителями насекомые начинают кружить вокруг головы незваного гостя. Осы, как и пчелы, целят в глаза. Но, в отличие от пчел, они могут ужалить много раз и не погибнуть. Раз за разом осы налетают на неповоротливое существо, один за другим наносят смертоносные удары.

Но каким бы сильным ни был яд, он не может повредить тому, что уже мертво. Существо в коптильне не чувствует боли ни от осиных уколов, ни от раны на затылке. Не обращая внимания на насекомых и пронзающие кожу отравленные иглы, оно в последний раз толкает труп. Тот застревает в дыре и повисает вниз головой как туша животного, вроде тех, что хранились здесь прежде.

Приближается восход. Существо направляется к автомобилю. У него есть еще одно дело.

* * *

Фрайерс пошевелился, проснулся от звука двигателя и успел заметить, как мимо флигеля к дороге проехал широкий темный силуэт фермерского автомобиля. Джереми сумел разглядеть Порота за рулем. Без очков ему показалось, что на голове фермера красуется красная ермолка.

Фрайерс заметил, что постель Рози пустует. Через несколько секунд старик вошел в комнату, с улыбкой потирая руки.

— Пришлось подчиниться зову природы, — подмигнул он.

— Куда это Сарр собрался? Это же он был в машине.

Рози пожал плечами.

— Вот уж не знаю! Сказал, что ему нужно успеть на какую-то встречу.

* * *

Луна уже клонится к закату, когда у основания поросшего травой холма рядом с небольшим каменным мостом останавливается автомобиль.

Изнутри выбирается высокое, неуклюжее существо и, не обращая внимания на длинные тени, вразвалку направляется вверх по склону к дому; оно идет прямо через клумбы, как будто не видит их. Колючки рвут на нем одежду, но существо не замедляет шаг. Врезавшись в ульи на лужайке, оно опрокидывает один из них на землю. Изнутри появляется рой разозленных насекомых и бросается ему в лицо и в глаза. Существо не останавливается, даже чтобы отмахнуться, и продолжает путь по холму к дому.

Наконец оно поворачивает изуродованное лицо к двери. Сжав громадную руку в кулак, трижды стучит. В предрассветной тишине разносится гулкое эхо.

— Мама, — хрипло зовет существо. — Мама…

Тридцать первое июля

Сейчас десять утра. Проснулся, чувствуя слабость и головокружение. В стакане с водой плавает мертвый паук. Рози уже проснулся и жизнерадостно порхает по комнате, напевая под нос какую-то немелодичную песенку. Он объявил, что приготовит нам с Кэрол завтрак и что сегодня воскресенье (я об этом совершенно забыл), и Пороты уже уехали на службу…

* * *

Но Пороты этим утром на службу не пришли, что вызвало множество замечаний.

— Это совсем на него не похоже, — сказал Амос Райд, дожидаясь начала молитв. — Чтобы брат Сарр не пришел, в такое-то время… — И он покачал головой, то ли осуждающе, то ли разочарованно.

Не было и Иорама Стуртеванта с семьей. Они — все пять человек — остались дома. Но у них, по крайней мере, было законное оправдание: у Лотти Стуртевант этим утром начались схватки.

Лизы Вердок тоже не было, но в каком-то смысле ее присутствие ощущали все. Служба проводилась на ее ферме, прямо у нее под окном. Все молились за упокой ее души. Лиза Вердок умерла этой ночью.

* * *

Она тихо угасла после полуночи, так и не придя в себя, на глазах у горюющих мужа и дочери. В знак уважения, которое испытывала к ней община, службу этим утром торопливо переместили с фермы Фредерика и Хильдегарды Троэтов через дорогу, на двор к Вердокам, и Иаков ван Миер как раз собирался начать молитву.

— На его жену, — продолжал Амос, — я бы не стал особенно полагаться. Но чтобы Сарр опоздал, когда мы поминаем его бедную тетю… это уж очень странно. — Он огляделся. — И куда подевалась его мамаша?

Матфей Гейзель стоял рядом с ним и печально размышлял об усопшей, в то же время с невольной завистью поглядывая на свежеокрашенный коровник слева, на сочную зелень полей, на богатые пастбища и впечатляюще обширное хозяйство Стуртевантов на некотором расстоянии впереди.

— Может статься, — сказал он, почесывая подбородок, — что они сейчас сидят на ферме у Фреда Троэта и гадают, куда это мы все подевались.

Стоящий позади них со сложенными на груди руками Нафан Лундт расхохотался

— А так им и надо, — заявил он. — Этой троице, кажется, никогда не было дела до остальных.

— Уверен, у них есть на то свои причины, — почти про себя сказал Амос. Он опустил взгляд на сложенные перед собой руки. Служба началась с обязательного послания из Иеремии.

«И придут они, и будут торжествовать на высотах Сиона; и стекутся к благостыне Господа, к пшенице и вину и елею, к агнцам и волам; и душа их будет как напоенный водою сад, и они не будут уже более томиться…»

Лишь когда закончились молитвы и члены общины вовсю распевали гимны, Матфей Гейзель подтолкнул Амоса локтем, тот поднял глаза и увидел то, что уже заметили многие на лужайке: с заднего двора дома Стуртеванта поднималось тонкое черное щупальце дыма.

* * *

Рози держал в руках большое, гладкое и белоснежно-белое яйцо. Если оно и было немного тяжелее, чем следовало быть яйцу такого размера, никто другой об этом не догадывался. Глаза старика поблескивали от удовольствия, какое испытывает мать, точно уверенная, что ее дети питаются лучше всех в мире. Он разбил яйцо о край уже наполовину наполненной миски, вылил содержимое внутрь и взбил жидкость в желтую пену.

— Проголодались? — весело спросил он через плечо.

— Я всегда голодный, — сказал ссутулившийся над столом Фрайерс. Он был небритым, с нечесаными волосами. Сидящая напротив него Кэрол добавила:

— Это все знаменитый деревенский воздух.

Рози усмехнулся.

— Прямо музыка для моих ушей!

Он вылил жидкость из миски на сковороду, и она пошла пузырями и зашипела как адское пламя.

После завтрака Кэрол и Джереми почувствовали себя отяжелевшими и объевшимися. Пока Рози сновал по кухне, молодые люди сонно вышли из дома и спустились с заднего крыльца. Кэрол скинула туфли в траву. Фрайерс неуверенно расшнуровал кеды. Было уже почти одиннадцать, солнце стояло высоко над головами. Пороты все не возвращались.

Фрайерс сонно взял Кэрол за руку и потянул за собой. Вдвоем они спустились к ручью по сухой нестриженой траве. Было жарко, и к тому времени, как они миновали коптильню и амбар, Кэрол с трудом держалась на ногах. Склон казался все более крутым, и у воды спускался под совсем уж невозможным углом, так что девушка едва не скатилась вниз, в растущие у воды тростники. Зелень как будто кружилась вокруг нее. Кэрол почувствовала, как пальцы Джереми соскользнули с ее запястья. Она плыла — синее небо под ногами, зеленая трава над головой, а может наоборот… Девушка моргнула и помотала головой, пытаясь встряхнуться. Солнечные блики на поверхности ручья были очень яркими, почти ослепительными. В ушах у нее стоял гул текущей воды, и девушка уже не могла понять, шумит ли это ручей или ее собственная кровь.

— У меня такое ощущение, что я не спал несколько недель, — сказал Джереми и зевнул. Он снял очки и опустился рядом с Кэрол на колени, потом лег прямо на берегу ручья. Она склонилась, чтобы его поцеловать, и обнаружила, что он уже спит. Девушка легла на траву рядом с ним, ногами к воде, и за мгновение до того, как ее голова коснулась мягкой земли, подумала с короткой и ужасающей ясностью:

Рози нас чем-то опоил…

Они уснули.

* * *

Но обитатели коптильни бодрствовали — и были чрезвычайно злы.

Спокойная жизнь поселившихся под самой покатой крышей строения ос была нарушена незадолго до рассвета парой голых женских ног, которые грубо просунулись в их мир сквозь дыру в потолке. Несколько насекомых в тот момент улетели из гнезда. Другие по чистой случайности сумели выбраться наружу сквозь небольшую щель между досками, не заткнутую женским трупом. Но как обитатели чердака, которые внезапно обнаружили, что кто-то заколотил их единственную дверь, большинство насекомых оказались запертыми в темноте и жаре, и единственный выход на свободу намертво запечатала разлагающаяся человеческая плоть.

Они ярились и отчаянно пытались выбраться наружу. Их неистовство росло с каждой минутой по мере того, как солнце поднималось все выше и воздух в тесном пространстве становился горячее. Слепые, обезумевшие создания нарезали яростные круги вокруг похожего на мозг гнезда, в озлоблении жаля друг друга.

* * *

Утро прошло, наступил день. По двум телам скользнули тени облаков, потом их залило яркое солнце, что разбудило бы любого погруженного в нормальный сон человека. Над их лицами сновали насекомые, садились на веки. Стрекоза зависла над приоткрытыми губами Кэрол, как будто замышляя недоброе. Полный живот Фрайерса ритмично вздымался и опадал, несмотря на ползающих по его коже насекомых и комаров, наслаждающихся его разогретой на солнце кровью. К спящим подкрались две кошки и посмотрели на них с любопытством. По запястью Фрайерса с величавой неторопливостью прополз бледный глянцевый слизняк и пропал в траве на другой стороне. Рядом поблескивали на солнце очки. Внизу неслышно журчал ручей.

В отдалении распахнулась сетчатая дверь, потом захлопнулась с громким стуком. К спящим неслышно приблизился старик, оглядел безвольные тела. На секунду он опустился на колени рядом с Кэрол, сделал странные пассы руками над ее лицом. Поднявшись на ноги, снова замер, рассматривая спящих, и несколько раз перевел взгляд с тяжелого на вид камня на голову Фрайерса.

Внезапно старик замер и прислушался. Он вгляделся в лес на другом берегу ручья, и его лицо одеревенело в улыбке. Небрежно, как бы невзначай, старик наступил на очки Фрайерса. Потом осторожно перебрался по камням на другую сторону ручья и пропал среди деревьев.

* * *

Присущие Братству сдержанность, чувство собственного достоинства и приверженность установленному порядку, а также религиозное рвение заставили общину допеть положенные шестнадцать гимнов так, будто ничего не случилось, хотя многие с любопытством и тревогой поглядывали на вьющийся в отдалении черный дым. И даже когда служба закончилась, и Библия была закрыта, лишь немногие двинулись в сторону дома Стуртевантов. Остальные предпочти остаться и, как могли, утешить Адама Вердока и его дочь (которая, возможно, уже попривыкла к смерти и переносила утрату легче отца). Не подобало проявлять излишнее любопытство. Кое-кто в общине возражал даже против чтения местной газеты, с некоторым жаром утверждая, что все, что нужно знать человеку, Господь записал в Библии, а остальные печатные слова лишь отвлекают от нее.

Так что в конце, когда все начали понемногу расходиться, остались лишь самые любопытные вроде Берта и Амелии Стиглеров, Галена Труделя и Нафана Лундта, и те, кто был ближе всех к Стуртевантам: брат Иорама Аврам с женой, ван Миеры и Клаппы, Матфей Гейзель, Клаус Бакхолтер — и еще около десятка других, включая Хама Стадемайра, жена которого, повитуха Нетти, помогала с родами. Взволнованной и торжественной процессией они направились к ферме Стуртевантов.

Широкий дом в колониальном стиле под белой крышей, с обширными одноэтажными пристройками по обеим сторонам, считался одним из самых красивых в общине. От грунтовки к нему вела обрамленная высоким кустарником дорога. Первыми посетителям повстречались трое младших сыновей Стуртевантов — обычно шумные и болтливые мальчишки тихо стояли перед домом.

— Отец не пускает нас внутрь, — с некоторым страхом пояснил старший. — Он велел нам оставаться здесь, перед домом. Но тетя Вильма внутри. И сестра Нетти.

Последние слова предназначались Клаусу Бакхолтеру, жена которого, Вильма, старшая сестра Лотти Стуртевант, уже находилась в доме и помогала Нетти Стадемайр.

Бакхолтер коротко переговорил с племянниками, потом повернулся к остальным.

— Думаю, лучше пойти только нам с Аврамом.

Остальные отступили, пока двое мужчин поднялись на крыльцо и почти застенчиво постучали в дверь. Через несколько секунд им открыла жена Бакхолтера. Женщина выглядела заплаканной.

— Можете все зайти, — сказала она. — Все уже кончено… Она жива.

— А ребенок? — спросил Аврам.

Вильма вздрогнула и покачала головой.

Двое мужчин нахмурились и вошли в дом. Вильма отодвинулась в сторону и пропустила внутрь всю обеспокоенную делегацию. На верхней площадке лестницы стояла, заламывая руки, повитуха.

— Мой брат наверху? — спросил Аврам.

Вильма с мрачным видом указала в направлении заднего двора.

— Там.

Потом она отвернулась и стала подниматься по лестнице. Все женщины не сговариваясь пошли за ней к двери справа, откуда доносились негромкие стоны. Мужчины неуверенно замерли в коридоре на первом этаже, потом за Аврамом направились в заднюю часть здания.

Иорам сидел в кресле-качалке на застекленной веранде. Он раскачивался, как одержимый, и как будто вовсе не заметил гостей. Лицо хозяина дома было бледным и усталым, но смотрящие в пустоту глаза казались безумными. Во дворе мужчины заметили круглое кострище, заполненное пеплом, от которого еще поднимались струйки дыма.

Сначала они решили, что Иорам обращается к ним, но потом стало ясно, что на самом деле он говорит сам с собой.

— Господь милосердный, — раз за разом повторял он, как литанию, раскачиваясь вперед-назад. — Господь милосердный, милосердный…

Аврам схватил брата за плечи.

— Что стряслось?

Мужчина в кресле медленно поднял взгляд, его лицо немного прояснилось.

— Он коснулся ее живота, — сказал он. — И она родила… — по телу Иорама прошла дрожь. Он покачал головой. — Слава Богу, оно не выжило!

Вперед выступил Нафан Лундт.

— Иорам, кто трогал живот Лотти? Не о том ли ты говоришь, о ком я думаю?

Несколько секунд Иорам молчал, как будто стараясь вспомнить.

— Ты же помнишь, Нафан. Ты же был там в прошлое воскресенье. Тот, городской. Тот, что живет у Поротов.

Мужчины молча переглянулись, их лица одновременно помрачнели.

— Наверное, это из-за воздуха, — бормотал Иорам. — Его убил чистый воздух Господень. Оно не могло дышать, как мы…

И пока мужчины переглядывались и кивали на веранде, а рядом на дворе дымился пепел, в другом конце дома, там, где их не могла услышать Лотти, Вильма Бакхолтер сквозь рыдания рассказывала столпившимся вокруг женщинам об ужасном создании, которое родилось несколько часов назад и которое повитуха и Иорам сожгли на заднем дворе. О существе с крошечными желтыми когтями и зачатком хвоста…

* * *

В тени холма работали двое мужчин. Один, помоложе, еще подросток, сидел на корточках рядом с небольшим упакованным в ящик инструментом, который измерял количество радона. На ремне у него на боку висел похожий прибор, измеряющий количество метана. Старший, высокий, сутуловатый мужчина с редеющими черными волосами, вышагивал вокруг основания холма и снимал показания сцинтиллятора. С ремней у него на шее свисали фотоаппарат и экспонометр.

— Нет, — сказал он без всякого удивления, — с этой стороны то же самое. Лишь фоновое излучение.

Прищурившись, он оглядел склон конического образования. Оно возвышалось на сорок футов над землей и оказалось бы ниже большинства старых деревьев, но в этой части леса они были низкорослыми и редкими, так что верхушка холма заметно возвышалась над ними.

— Думаю, стоит сделать еще пару фотографий. — Мужчина отступил к свету, держа перед собой экспонометр. Проверил значение на шкале, поднял фотоаппарат и сфокусировал его на верхушке холма. Молодой человек наблюдал за его действиями. Через несколько секунд он крикнул:

— Доктор Галлагер? У нас гость.

Мужчина опустил фотоаппарат и посмотрел, куда указывает молодой человек. На дальней стороне возвышения стоял низенький, полноватый старичок с сияющей розовой кожей и облаком тонких белых волос на голове.

— Не обращайте на меня внимания! — прокричал незнакомец. — Я просто проходил мимо. — Он секунду постоял, глядя на них и не собираясь никуда не уходить. — Вы что тут, уран какой-нибудь ищете?

Мужчина по имени Галлагер улыбнулся и покачал головой.

— Всего лишь кое-что измеряем, только и всего, — он указал на холм. — Пытаемся определить, как он образовался.

— Тут в последнее время столько народу ходило, расспрашивало ровно о том же.

Галлагер кивнул.

— Я знаю. Мы немного припозднились. Мне пришлось прервать отпуск, чтобы сюда приехать. Это довольно необычное образование.

— Мы собираемся просверлить дыру до самой середины, — добавил молодой человек, — и посмотреть, что внутри.

Незнакомец восхищенно поднял брови.

— Просверлить дыру? — он огляделся. — Чем?

Галлагер рассмеялся.

— Нет-нет, мы не собираемся заниматься этим прямо сейчас. Придется вернуться завтра с нужным оборудованием.

— А, понятно. Завтра. — Незнакомец кивнул как бы собственным мыслям. — Я так понимаю, что вы не местные.

— Из Принстона, — сказал молодой человек. — С факультета геологии.

— В самом деле? — На незнакомца это, кажется, произвело большое впечатление. — И вы приехали сюда на машине?

— Именно так, — ответил Галлагер. — А что такое? — тут же спросил он, потому что старик неожиданно нахмурился и теперь казался встревоженным, как будто только что вспомнил что-то необычайно неприятное.

— О, ничего страшного, — сказал незнакомец. — Просто… где именно вы оставили машину?

Галлагер кивнул на север.

— На старой грунтовке где-то в миле-полутора отсюда. Она, судя по всему, проходит возле городской свалки.

Незнакомец мрачно покачал головой.

— Я так и думал.

— Что-то случилось?

— Скорее всего, нет. Просто в этом городке существуют довольно дурацкие законы о парковке на этой дороге по воскресеньям, и… бывали неприятные случаи. Иногородним частенько приходится потом добывать свои машины со штрафстоянки.

— По воскресеньям? — переспросил Галлагер. — Какая глупость! Машина даже не на дороге. Я съехал к самой обочине.

Незнакомец пожал плечами.

— Вы наверняка абсолютно правы. Вот только местные жители не очень уважают законы штата. У них тут довольно странные представления о том, что можно делать в воскресенье…

— Погодите! — возразил Галлагер. — Мы сегодня видели людей в автомобилях, и они явно были местным.

Незнакомец кивнул с таким видом, будто уже жалел, что затронул эту тему.

— Разумеется. Скорее всего, они ехали на воскресную службу. Но к иногородним они относятся несколько иначе.

— Но мы из Принстона, — сказал молодой человек.

— Значит, они эвакуируют автомобили? — уточнил Галлагер. Он явно начинал беспокоиться. — Глупость какая-то. Мы тут практически по официальному делу.

— Видите ли, дорога к свалке находится в собственности города, — как и этот лес, — так что… — Старик пожал плечами и отвел взгляд.

— Да ладно, доктор Галлагер, — сказал молодой человек. — Никто не тронет нашу машину.

Мужчина с сомнением потер подбородок.

— Нет, разумеется. Но мне не хотелось бы тут застрять. — Он отступил и снова поднес к лицу фотоаппарат. — Мы просто… О господи, что это?

Мимо его ног проскользнула толстая коричневая змея и пропала в кустах.

— В последнее время тут развелось множество змей, — сказал незнакомец. — Думаю, вы об этом читали. Кое-кто поговаривает, что их растревожили все эти землетрясения. У нас тут многих покусали — больше, чем за прошлые двенадцать лет вместе взятые. В основном щитомордники. Надеюсь, вы взяли с собой аптечку от змеиных укусов.

Молодой человек повернулся к Галлагеру.

— Вы взяли?

Галлагер поморщился.

— Нет, конечно. Я знаю этот лес. Здесь нет ничего опасного, если не… О господи, еще одна! — Он отступил, потом нахмурился и посмотрел на холм. — Может, нам и правда не стоит сегодня тут задерживаться.

Молодой человек пожал плечами.

— Как скажете.

Незнакомец откашлялся.

— А вы… хм-м… знаете дорогу обратно? Просто я как раз сам собирался в ту сторону. Мог бы вам показать нужную тропинку прямиком к вашей машине, чтобы вы не заблудились.

Галлагер укладывал фотоаппарат в чехол.

— А знаете, это было бы очень кстати — Он повернулся к молодому человеку. — Ладно, пойдем. А завтра займемся делом всерьез.

Следом за незнакомцем они пошли по извилистой тропинке на север. Старик что-то насвистывал.

— Вы, кажется, неплохо знаете этот лес, — сказал Галлагер.

Старик улыбнулся, но не посмотрел назад.

— С детства. Я тут вырос.

Они шли мимо группы высоких кустов. Старик быстро глянул туда, где листва росла гуще всего, и почти незаметно мотнул головой.

— А ну-ка не отставайте, — окликнул он. — Не хочу, чтобы кто-нибудь заблудился.

Только когда люди прошли дальше по тропинке и практически скрылись из вида, кусты зашевелились, потом затряслись, и из них появилась громадная фигура бывшего фермера.

Несколько секунд существо стояло и наблюдало за удаляющимися силуэтами, потом повернулось к холму. Упершись плечом в громадный серый валун, который не смог бы сдвинуть ни один живой человек, фермер высвободил его из земли и покатил к основанию холма. За ним последовал другой валун, потом третий. Вскоре на склоне холма уже возникло строение.

Существо сооружало алтарь.

* * *

— Мы должны что-то сделать.

— Определенно должны!

Мужчины вышли из дома Стуртевантов в молчании, каждый был погружен в собственные мысли. Но теперь все собрались у дороги.

— Ни разу не видел старину Иорама таким расстроенным.

— Я б сказал, у него есть на это полное право.

— Как мне кажется, нам нужно действовать немедленно. Нужно взять автомобили и поехать к Сарру.

— Погоди, Нафан, откуда нам знать, что…

— Я рисковать не собираюсь! — Лундт ударил кулаком по ладони. — Я был у Поротов в то воскресенье и видал этого парня. И приметил, как он глядел на мою Сару.

— Вы же не собираетесь что-то с ним сотворить? Это не по-божески…

— Нет, конечно, Мэтт. Мы просто его проведаем, только и всего. И скажем, чтобы он уезжал…

— Сегодня же.

— До темноты!

— Вот именно, чтобы он уехал до темноты и никогда не возвращался.

— Только никакого оружия.

— Нет, конечно! Для слизняка вроде него оружие не понадобится. Видали, какие у него мягкие руки?

Наступила тишина.

— А если он знает заклинания, — произнес Аврам Стуртевант то, что беспокоило всех, — никакое оружие нам все равно не поможет. Нужно довериться Господу.

— Погодите, — сказал Гейзель. — Вы все знаете, что Господь заповедовал терпение, и может стоит сначала поговорить про это с самим Иорамом? Не нужно так торопиться.

— Не забывай, что сегодня за день, Мэтт. В такую ночь нам тут подобные типы точно не нужны. Он сейчас как раз может замышлять какую-нибудь мерзость.

— Но, может, он даже не знает, что сегодня за день.

— Послушай, брат Матфей, — заговорил сухощавый пожилой фермер. — Я подвозил этого парня на прошлой неделе, и знаешь, о чем он меня расспрашивал всю дорогу? Про сегодняшний день, тридцать первое июля, и много ли у нас в эту пору случается убийств. — Он уставился на Гейзеля. — Что ты на это скажешь, а?

Гейзель промолчал.

— Все ясно, — сказал Лундт. — Пошли!

* * *

Проходя через эту часть леса с двумя чужаками, Старик погружается в почти ностальгические воспоминания.

Он даже теперь с необыкновенной ясностью видит, как стоял когда-то в этом самом месте, пока Хозяин был еще жив и приказывал ему. Он помнит тот морозный рождественский день, когда он, еще мальчишка, впервые увидел черное существо на дереве.

И он в точности помнит, что оно сказало ему тогда, — и во все последующие дни, — потому что вся его жизнь была подчинена этим словам. Он помнит, как черное существо уставилось на него единственным уцелевшим глазом и распахнуло черные обожженные челюсти.

Он помнит, что оно сказало.

Я тебя ждал.

— Давно? — заикаясь, задыхаясь, спросил мальчик.

Давно.

— Что тебе от меня нужно?

Многое.

— Что я должен сделать?

Ты проведешь Церемонии в мою честь.

— Какие церемонии?

Чтобы вернуть меня в моем Сыне.

— А где он теперь? — спросил мальчик, озадаченный подобным заявлением — и в то же время отчего-то взволнованный. И он снова вспоминает, что ответил Хозяин:

Он еще не родился.

* * *

Планета перекатилась к вечеру. На небе остались лишь редкие облачка. Поднялся легкий и почти по-тропически жаркий ветерок, на другой стороне ручья зашептались между собой сосны. Среди ветвей, где недавно прыгали и щебетали птицы, теперь остался только говор ветра — самая торжественная тишина. Весь день сосны жадно тянулись к дальнему берегу и спящим людям; тени деревьев становились все длиннее и наконец перебрались через воду и достали до них. Наклонные лучи солнца повисли перед стволами как занавес и колыхались при каждом движении ветвей. Солнце как бы потускнело.

Кэрол, все еще в плену неодолимого сна, пошевелилась, будто услышав чей-то зов. Потом она медленно потянулась, села и посмотрела через ручей в лесную тьму. Если девушка и разглядела стоящую среди деревьев неподвижную фигуру, укрытую желтым занавесом солнечных лучей, и если она и удивилась, когда увидела, что это мужчина, высокий, бородатый и почти обнаженный, в почерневших от грязи лохмотьях, и если она заметила, что случилось с его черепом, она не подала виду. Она посмотрела в лес и ничего не сказала.

Существо на другой стороне ручья подняло руку и поманило.

Девушка встала, не обращая внимания на лежащего рядом с ней, среди травы, беспамятного Фрайерса. Она колебалась лишь секунду, потом медленно вошла в ручей; вода закрутилась вокруг ее голых лодыжек. Не обращая внимания на холод, не глядя ни влево, ни вправо, девушка перешла на другую сторону, вышла на берег и присоединилась к поджидавшему ее существу. Оно протянуло ладонь и схватило ее за руку.

Девушка обернулась и с легким сожалением глянула на все еще спящего на другом берегу мужчину. Потом существо притянуло ее к себе, и они оба пропали в лесном мраке.

* * *

День наконец подходит к концу, и Старик этому рад. Его мысли занимает ночь. Он нетерпеливо следит, как ученый и его ученик забираются в автомобиль и уезжают. Они последний раз машут на прощание. Старик кивает, машет в ответ и улыбается, пока машина не скрывается из вида. Они не вернутся ни сегодня, ни завтра. Завтра будет уже поздно.

Прежде, на тропинке, он думал было приказать убить этих двоих мужчин, — это было бы куда проще и не требовало драгоценного времени, — но всегда оставалась опасность, что их кто-нибудь хватится, что за ними приедут другие, посторонние, которые могут помешать запланированному на эту ночь действу. Нет, он решил, что не следует рисковать. Слишком многое зависит от его успеха.

Именно поэтому Старику следует избавиться от лишнего мужчины. Он им больше не нужен. Женщина уже находится в нужном месте, а роль, которая предназначалась Фрайерсу, сыграет другой. Ради безопасности стоит убедиться, что он не сможет им помешать. Так будет проще. Чище. В кармане у Старика лежат кожаные ремни — позднее они понадобятся, чтобы связать женщину, но пока могут послужить и для мужчины.

Старик поворачивается спиной к дороге, чувствуя, как в предвкушении зудят у него пальцы, и уходит прочь по тропинке.

* * *

Теперь их осталось меньше дюжины. Берту Стиглеру нужно было возвращаться в город и открывать магазин, Иаков ван Миер плохо себя чувствовал, другие разошлись по каким-то своим причинам. Оставшиеся набились в три автомобиля с Лундтом во главе и понеслись по главной дороге из города, через мост и мимо безмолвного каменного дома, а потом вверх по извилистой грунтовке.

Там им пришлось сбавить скорость и ехать колонной, медленно перебираясь через рытвины и ямы. И при этом все равно поднялось столько пыли, что на лобовом стекле едущей в конце машины Аврама Стуртеванта образовался красноватый налет, сквозь который трое мужчин внутри едва видели дорогу.

Сидящий рядом с Лундтом старый Матфей Гейзель первым заметил недобрый знак у самого поворота к ферме Поротов. Он указал на обочину. Там, уткнувшись носом в канаву и выставив в воздух заднее колесо, лежал помятый зеленый пикап брата Сарра.

— Кажется, с ним приключилась авария, — сказал Хам Стадемайр.

Лундт свернул на обочину. Две машины за ним замерли прямо на дороге. Мужчины выбрались наружу и сгрудились вокруг автомобиля.

Внутри никого не было. На верхней кромке руля засохло подозрительного вида пятно крови.

Гейзель оглядел плотную растительность вдоль дороги.

— Может, он поранился и отполз куда-то в лес?

— Может быть, — сказал Аврам Стуртевант. — Лучше бы нам его поискать.

Мужчины рассыпались по лесу вокруг опрокинутого автомобиля, разыскивая знаки: сломанные ветки, обрывки ткани, капли крови. Лундт, Стадемайр и Гейзель пешком пошли к ферме, до которой оставалось всего несколько сотен ярдов.

Старый Матфей с тревогой оглянулся на автомобиль Порота.

— Совсем это не похоже на брата Сарра, вот так съехать с дороги. Он тут каждый поворот наизусть знает. Совсем на него не похоже.

Он нахмурился и поспешил следом за двумя молодыми мужчинами к ферме.

* * *

Тени. Наступает вечер.

Слегка запыхавшись, он выходит из леса и на секунду замирает на узкой полоске ровной земли; дальше начинается наклонный берег ручья. В отдалении лучи закатного солнца освещают дом, амбар и флигель, и те вспыхивают, как в пламени. Небо за кукурузным полем похоже на красную стену и превращает его в поле боя, на котором полумертвые стебли кажутся силуэтами обреченных солдат. На другом берегу ручья спит беззащитный Фрайерс, его живот ритмично вздымается и опадает. Как будто почувствовав чье-то присутствие, он слегка шевелится.

Идя по лесу, Старик обдумывал смерть Фрайерса и решил: сегодня произойдет то, что должно было случиться три дня назад: утопление. Его ясное видение фермерши в ванне было разрушено, случай спас Фрайерса от Дхола, но теперь силы, что управляют вселенной, даровали ему возможность прикончить человека собственноручно. Теперь, когда молодой человек находится в бесчувственном состоянии, это будет просто. В воображении Старика все видится так ясно, будто он уже совершил задуманное: вот он переворачивает Фрайерса на живот и связывает ему запястья, потом хватает тело за лодыжки, тащит к ручью и сует головой в бурлящую воду. Спящий содрогается, его руки изгибаются и натягивают кожу в бездумной, напрасной попытке освободиться. Тело дергается и бьется, и Старик наваливается на него всем своим весом. Один, два, три раза лицо Фрайерса поднимается над поверхностью, по нему струится вода, молодой человек крутит головой и брыкается. Но Старик держит его железной хваткой, и наслаждение, которое он испытывает от последних мгновений человеческой жизни, зашифрованных в конвульсивных содроганиях плоти, удесятеряет его силы. Еще минутка, надо убедиться, что дыхание прекратилось…

В действительности все будет еще лучше. Предусмотрительно убрав вставные зубы в карман, Старик ловко перескакивает с камня на камень и перебирается на другой берег.

Нужно всего несколько секунд, чтобы перевернуть молодого человека, снять с его запястья дешевые часы — их он тоже убирает в карман, на память, — и связать ему руки. Видение воплощается в реальность. Старик торопливо тащит вялое тело к ручью и еще раз оглядывает дом и двор, желая убедиться, что никто не станет свидетелем его деяния, и тут его взгляд останавливается на коптильне и подвешенном внутри вниз головой бледном теле, которое ясно видно сквозь распахнутую дверь в последних лучах солнца.

Глупец! Старик бросает Фрайерса, ругаясь так, будто во всем виноват сам фермер. Никто не должен найти труп. Если оставить его так, всякий, кто заглянет на ферму в поисках Поротов, отыщет его в считаные минуты. Лучше спрятать тело подальше в лесу, где оно точно останется незамеченным до ночи.

Забыв на время о Фрайерсе, Старик бежит к коптильне. В крошечном деревянном строении уже стоит вонь плоти, умершей больше недели назад. Запах не кажется Старику неприятным. Он заходит внутрь, отмахивается от тучи мух и оказывается лицом к перевернутому лицу с бренными останками фермерши. Ее глаза, оказавшиеся на одном уровне с его собственными, высохли как старые яблоки. Старик окидывает взглядом безвольные руки, пальцы, висящие на уровне его пояса, и черную рваную дыру в горле, которая распахнулась еще шире под тяжестью головы и теперь зияет как второй рот.

Это зрелище не вызывает у него ровно никаких чувств. Старик поднимает руки, обхватывает грудную клетку женщины и тянет.

Тело не шевелится. Откуда-то сверху доносится приглушенный гул — его легко можно принять за жужжание мух, которые продолжают кружить вокруг его головы.

Старик тянет сильнее, снова безуспешно. Жужжание превращается в раздражающее пение.

Ухватившись за мертвую руку, дергает изо всех сил. Тело не двигается.

Наконец Старик обнимает труп и повисает на нем всем своим весом, гримасничает и дергает в воздухе ногами. Щелкают позвонки, на пол медленно слетает несколько прядей женских волос, но тело остается намертво заклиненным в дыре.

Стерев со лба капельки пота, Старик встает на цыпочки, вытягивается как можно выше, хватается за ноги поближе к потолку и начинает тянуть каждую по очереди, стараясь высвободить их из дерева. Что-то трещит, и тело начинает понемногу подаваться. Жужжание над головой становится все более гневным и достаточно громким, чтобы отделить его от мушиного.

Но тут раздается куда более опасный звук.

— Сарр!

Голоса доносятся сверху, от дома и дороги.

— Брат Сарр!

— Дебора!

Не размышляя, Старик захлопывает дверь и поворачивает защелку, запирая себя в тесной лачуге. Внутри душно, темно и тесно как в гробу. Его прижимает к стене безвольная, неуклюжая мертвая туша, но Старик уверен: у него еще есть время. Пытаясь освободить себе больше пространства, он отталкивает тело в сторону.

И с деревянным треском оно наконец падает на пол коптильни, а следом, как демон из бутылки, вылетает поток невидимых крыльев, членистых конечностей и ядовитых жал. С неистовым жужжанием осы набрасываются на единственное живое существо поблизости и жалят вновь и вновь, как будто это сам звук причиняет ему боль. Осы — предсказуемые существа, и в первую очередь целят в глаза.

Ослепнув, Старик лупит по запертой двери. Крошечное здание звенит от криков.

Почти минуту вопли становятся все более громкими и пронзительными — и все менее человеческими, они разносятся далеко над фермой, полями и лесом. Коптильня содрогается, раскачивается и трясется от ударов изнутри.

Наконец наступает тишина.

* * *

В его сон ворвались звуки из внешнего мира. Где-то вне его досягаемости раздавались высокие и как будто женские крики. Ему снилась Кэрол. Ей отчаянно нужна была помощь. Усилием воли он попытался подняться и пойти на помощь, но тело было составлено из камня, земли и песка и не желало двигаться.

Наконец крики прекратились, наступила тишина. А потом и ей пришел конец. До него донеслись голоса, на этот раз мужские, — бестолковая, испуганная перекличка, — потом снова раздались крики, топот и громовое, нечеловеческие жужжание.

Он не видел, как Нафан Лундт распахнул дверь коптильни и наружу вырвалась туча обезумевших ос, разогнав собравшихся мужчин и наградив двоих, Лундта и Стадемайра, болезненными укусами на руках, шеях и лицах. Он не видел, как следом за осами наружу вывалилось и осталось, подергиваясь, лежать на траве ужасающее, осклизлое красное чудовище, в котором не осталось почти ничего человеческого после того, как оно раздулось почти вдвое. И он не видел лежащие на полу коптильни разлагающиеся останки, в которых легко можно было опознать тело молодой женщины…

— Боже мой… Дебора!

— Мэтт прав. Это Дебора Порот.

— Как давно она умерла?

— Судя по всему, давно.

Он услышал испуганные и отчаянные восклицания, разнобой вопросов, а потом — требовательный крик:

— Где брат Сарр?

Но остального он уже не видел и не слышал: красное чудовище подняло на них то, что осталось от его глаз и перед смертью улыбнулось.

— Слишком поздно, — едва слышно прошамкало оно растрескавшимися губами и уставилось на темнеющее небо. — Слишком поздно.

* * *

Существо, широко расставив ноги, стоит над замершей в ожидании землей на верхнем булыжнике сложной конструкции, которую соорудило на склоне холма. В угасающем свете оно оглядывает землю под собой.

Лесная подстилка в тридцати футах внизу перечерчена тенью, только в крошечном кругу камней у основания холма помигивает огонь. Чуть выше, в десяти футах под существом, на плоском гранитном выступе установлен алтарь. Существо ясно видит лежащую на нем женщину — бледное пятно на фоне серого камня; ее волосы горят в сумраке вызывающим алым пятном.

Ее тело еще не раскрашено. Глаза женщины все еще плотно закрыты, она размеренно дышит, снова погрузившись в навеянный наркотиком сон. У ее ног свернуты куски ткани, вырванные из рубашки и брюк фермера, грубая замена ремням, которые нужны для Церемонии, но и их будет достаточно.

Существо помнит, что Старик привез из города кожаные ремни, — но Старик не вернулся. Он и вовсе может не появиться вовремя, чтобы помочь ему обрить начисто голову перед Свадьбой, зажечь второй огонь или пропеть необходимые слова. Но это неважно. Существо может провести Церемонию без старика. Оно знает, что нужно делать.

За его спиной холм возвышается как громадный темный капюшон. Деревья внизу складываются в сумерках в причудливый черный узор, будто видимые вены и артерии какого-то громадного невидимого зверя. Высоко в воздухе движутся дымные тени. Алтарный камень трясется у существа под ногами.

Время пришло. Существо поднимает руки и пробегает пальцами по растерзанному скальпу фермера. Оно начинает готовить себя к Свадьбе: выдергивает пряди черных волос, не обращая внимания на болтающиеся обрывки плоти и вялые фонтанчики крови. Помощь не требуется. Существо выкидывает старика из головы. До того, как на склоне холма угасают последние лучи солнца, его череп становится гладким, как только что расколотое яйцо. Содрав с себя обрывки одежды фермера, существо вскидывает длинные бледные руки в призыве. Небо у него над головой темнеет, как будто чья-то гигантская рука нажала на выключатель.

Холм у него под ногами начинает трястись еще яростнее. Из леса внизу доносятся испуганные крики животных, среди деревьев мечутся черные горбатые тени.

Следующую часть ритуала следует выполнить ближе к земле. Существо беззвучно опускается на четвереньки, осторожно пробирается мимо женщины вниз по темному склону и выпрямляется, оказавшись у основания холма. Оно берет горящую ветвь и трижды касается ею кольца дерева, кустов и мусора, окружающего возвышение. Груда дров дымится, пламя мигает, потом занимается. Огонь несется прочь, как будто ускоряя наступление тьмы, и пропадает из виду за склоном. Холм превращается в остров, отделенный от окружающего леса полыхающим рвом.

Женщина стонет и шевелится; ее волосы блестят в свете огня. Под выступом, на котором она лежит, дыры в изуродованном скальпе фермера сияют более темным красным. Они оба похожи на головни: бледные тонкие тела, гладкие конечности и полыхающие алым головы. Деревья за стеной пламени и дыма превращаются в едва различимые скелетообразные силуэты. Темный холм зловеще тянется к пустым небесам; звезды еще не зажглись, луна не взошла. Наверху мечутся невидимые вопящие тени.

У основания алтаря существо отбрасывает горящую ветвь, встает на цыпочки и дотягивается кончиками пальцев до выступа. Словно длинная бледная ящерица, оно деловито взбирается по камню к женщине. И, скрючившись над ней, не дожидаясь старика, распахивает мертвый рот и начинает петь слова.

* * *

— Слишком поздно, — по меньшей мере в шестой раз повторил Аврам Стуртевант. Он огладил свою кофейного цвета бороду. — Он же именно это сказал, да?

Гален Трудель кивнул.

— Слово в слово.

Они с Матфеем Гейзелем обыскали дом и нашли только четырех кошек, которые вышли следом за ними на лужайку, к группке озадаченных и обеспокоенных мужчин, стоящих вокруг спящего горожанина. Осы пропустили Фрайерса. Он лежал в траве на животе, его запястья были теперь свободны, руки раскинуты, как будто он пытался обнять землю.

— Мы и впрямь пришли слишком поздно, ведь так? — сказал Стуртевант. — Для него. Должно быть, именно это он и хотел сказать. Приди мы пораньше, этот несчастный старик мог остаться в живых.

В этом предположении был определенный смысл. Но только в нем одном.

Остальное вызывало только больше вопросов. Почему незнакомец в коптильне умер с улыбкой на губах, несмотря на то, что осиный яд так его изуродовал и явно причинял чудовищную боль? И кто это вообще был такой? Услышав несущиеся из коптильни почти женские крики, мужчины торопливо сбежали с дороги вниз по склону и обнаружили лишь множество вопросов — а также рой ос, два трупа и спящего мужчину, который не просыпался, что бы они ни делали. Даже когда брат Нафан, все еще страдающий от ужасной боли, принес полную шляпу ледяной воды из ручья, перевернул Фрайерса и вылил ему в лицо, тот просто перевернулся обратно на живот и прижался ухом к земле, как будто прислушивался.

Столь многое не было понятно…

Мужчины помолились над телами сестры Деборы и незнакомца, а потом отправили Клауса Бакхолтера во Флемингтон за полицией и на том успокоились. По дороге он должен был завести Хама Стадемайра домой, где Нетти позаботилась бы о его распухших руках и лице. Лундт решил остаться, несмотря на боль.

— Я никуда не пойду, пока не получу ответов! — объявил он, кивая на спящего Фрайерса. — Если только Клаус не хочет и его тоже отвезти во Флемингтон.

— Лучше его не трогать, — сказал Стуртевант.

И Фрайерс продолжал спать. По крайней мере, — хоть он об этом и не знал, — он был теперь свободен от подозрений: связанные запястья убедили фермеров в том, что он не злодей, а всего лишь очередная жертва.

Но все ли они жертвы? Даже раздутый и покрасневший незнакомец, умерший у их ног? И что убило бедняжку Дебору, которая, как они знали, лишь недавно оправилась от нападения этой одержимой демонами кошки? Куда пропал брат Сарр? И кто связал горожанина?

Вопросы. К их ногам подбиралось целое море вопросов…

Мужчины молча переступали с ноги на ногу и беспокойно оглядывали неподвижно лежащего в траве Фрайерса, опустевшую ферму и замерший на той стороне строй сосен. Избегали они смотреть только на два изуродованных тела возле коптильни да друг на друга. Все шло вовсе не так, как они ожидали. Они пришли, распаленные гневом и страхом, чтобы изгнать из своих земель чужака… а вместо этого нашли загадку.

* * *

Он постепенно начал слышать собственное сердцебиение — кровь снова двигалась в венах. К нему пришло смутное осознание: Жив! Должно быть, я все еще жив! Но биение было слишком медленным и слишком тихим, — и одновременно как будто слишком всеобъемлющим, — и по мере того, как к нему возвращалось сознание, Фрайерс начинал догадываться, что звук разносится снизу. И не только звук. Прижав ухо к земле, он как будто слышал сердцебиение планеты. Поверхность под ним содрогалась от далеких ударов.

Откуда-то доносились голоса. Он перекатился на спину.

— Кажется, проснулся.

Шаги.

— Сынок, слушай-ка внимательно. — Он открыл глаза. Над ним кто-то стоял, вот только необъяснимым образом наступил вечер, и трудно было что-либо разглядеть. — Слушай! Ты должен объяснить, что…

— Его зовут Фрайерс. Иеремия Фрайерс.

— Нет, — поправил другой голос, — Джереми.

Кто-то принялся его трясти.

— Слушай, Джереми. Объясни, что здесь произошло. Где Сарр Порот?

— Сарр? — Фрайерс сел, моргнул и огляделся, пытаясь найти очки. — Спросите… — охваченный внезапным ужасом, он уставился на тени вокруг. — Где Кэрол?

— Кто?

— Его девушка, — сказал кто-то, кажется, Нафан Лундт. — Это ее машина там, на въезде.

Другой голос настойчиво спросил:

— Она что, сбежала с братом Сарром?

Куда подевались Кэрол и все остальные — и день? Вместо этого он окружен толпой местных, которых едва знает, и они задают ему какие-то странные вопросы, как будто не ощущают слабого биения, которое он, сидя на земле, чувствует прямо ладонями.

И тут Фрайерс понял: они ничего не слышат.

Он попытался собраться с мыслями.

— Как я помню, — сказал он, — Сарр и Дебора отправились на службу…

— Дебора отправилась к Господу, сынок, — сказал Мэтт Гейзель.

И они рассказали Фрайерсу о трупе в коптильне и о смерти старика.

— Дебора? — Но как, такая красивая и полная жизни?.. Не может быть. — Рози? — Все это казалось нереальным. Они ему лгут. И как только он отыщет очки, он докажет им, что они не правы. — Все это слишком чудовищно, — наконец пробормотал Фрайерс. — Но я беспокоюсь за девушку, которая приехала сюда вчера. Из города. Мы должны ее найти.

И он тут же почувствовал себя глупо: сидит на земле, приказывает что-то практически незнакомым людям… Фрайерс неуверенно поднялся на ноги и заметил свои раздавленные очки.

Выругавшись, он поднял их с земли и грустно сунул в карман. В сторону коптильни он старался не смотреть.

— Собаки Сима Фенкеля, — говорил кто-то в толпе, — вот что нам нужно. Говорят, они здорово умеют искать след.

— Нам нужны ищейки, — вторил кто-то еще, — Нужно вернуться в город и взять тех двух щенков, которых вырастил сынок Иакова…

Фрайерс услышал чей-то крик; остальные повернули головы. Мужчина позади всех показывал пальцем в сторону дома, где как безумные сновали по кругу небольшие серые тени.

— Кошки! — сказал Гейзель. — Господь милосердный, они гоняются за хвостами друг друга.

Все замерли и с неожиданным ужасом уставились на животных. Фрайерс прищурился, пытаясь разглядеть их в сумерках. Ему на память внезапно пришел Уроборос, змей с собственным хвостом в зубах. Полный круг — вот что значит этот символ. Завершение. Раз за разом год прикатывается к этому особенному дню…

Из леса по склону прилетел ветерок, в саду зашевелились листья. В наступающей тьме розы закачались на ветках как кулаки; заворочались черные сосны. Приближалась ночь. Журчащий рядом ручей казался удивительно приглушенным.

Где-то в лесу раз, другой, третий крикнула сойка и умолкла. Это был как будто сигнал к началу.

Внезапно небо потемнело. Земля у них под ногами задрожала. Все вокруг сотряс далекий, низкий, почти неслышный гул.

— Господь всемогущий, — простонал Гейзель. — Снова начинается.

* * *

Старые часы в гостиной фермерского дома никогда не выправились после странного сбоя в начале месяца.

Теперь, когда все небольшое здание сотрясалось до основания на содрогающейся и стонущей земле, они и вовсе почти остановились. По крайней мере, так казалось Фрайерсу, который нетерпеливо расхаживал по комнате в ожидании полиции из Флемингтона. Его часы пропали, — скорее всего, их украл тот, кто его связал, — так что Фрайерс не знал, как давно ждет, но ему казалось, что прошло по меньшей мере двадцать минут. И, учитывая обстоятельства, это было слишком долго.

Большая часть членов Братства уже рассеялась. Дрожавшая земля и опасность более серьезного сотрясения заставила их броситься к оставленным на дороге машинам. Фрайерс был зол и разочарован, — он-то воображал себе, как толпа рассеется по окрестностям на манер крестьян с факелами из какого-нибудь старого фильма, — но в то же время понимал: всем им хочется найти брата Сарра и, вероятно, Кэрол тоже, но благополучие собственных семей стоит на первом месте.

В конце концов с ним осталась горстка самых упорных: Нафан Лундт, который ему никогда не нравился, теперь смачивал распухшие руки и лицо в ванной комнате; старый Матфей Гейзель, ближайший сосед Поротов, с беспокойным видом устроился в кухне; крепкий молодой парень по имени Гален Трудель, которого Фрайерс едва знал, и Вернер Клапп, которого он не знал вовсе. Казалось сомнительным, что Лундт решил остаться из чувства христианского долга или верности Поротам, — скорее всего им двигало любопытство, но Джереми все равно был ему благодарен. Он был благодарен им всем. Но они явно ничем не могли помочь.

Пол дрожал, и табличка над камином раскачивалась на гвозде из стороны в сторону. Фарфоровые кошки перемещались по полке; тряслась деревянная резная парочка в крошечном «погодном домике».

Безумие какое-то. Копы могут добираться досюда еще несколько часов. Им всем следовало уйти из этого проклятого дома, заполненного небогатыми пожитками Сарра и несчастной Деборы, пока он не рухнул им на головы.

Но в следующую секунду Фрайерс увидел сквозь окно гостиной фары приближающейся по дороге машины и вышел наружу, чтобы ее встретить.

Даже в темноте и без очков он сразу понял, что автомобиль не похож на полицейский, а крошечная сгорбленная фигурка внутри — явно не коп. Подойдя ближе, Фрайерс увидел жалобно смотрящее на него сморщенное женское личико.

— Дорога все время пыталась меня скинуть, — сказала гостья. — Не думала даже, что доберусь. Мой муж здесь? — только теперь Фрайерс неуверенно признал Кору Гейзель.

Из дома вышел Матфей, за ним показался медвежий силуэт Лундта. Потом к ним присоединились и двое других членов Братства и помогли пожилой женщине выбраться из машины. За низким гулом, который становился все более настойчивым, Фрайерс расслышал, как она рассказывает им что-то про бегающих по дороге животных и собственном страхе, что дорога разверзнется и проглотит ее машину.

Пока остальные разговаривали, он смотрел вверх, на все еще лишенное звезд небо, и думал о прекрасной молодой женщине, труп которой лежал за домом, и еще одной, пропавшей неизвестно куда. За дорогой величественно поднималась луна и казалась глазом какого-то громадного циклопа; поперек полей протянулись огромные тени деревьев. Этой ночью она была полной — второе полнолуние месяца — и почти болезненно яркой. Без очков Фрайерсу показалось, что в ее лике появилось что-то новое, мрачное и злонамеренное. Но в то же время он почувствовал новый, невероятный прилив надежды: может, при свете луны они смогут отправиться на поиски Кэрол — как прежде другие искали при лунном свете двух других пропавших девушек…

На Фрайерса нахлынули воспоминания, и он крикнул другим:

— Вы хотите найти Сарра? И Кэрол? — Они умолкли и уставились на него с недоверием и надеждой. — Кажется, я знаю, где они.

Лундт склонил голову на бок.

— И где же?

Фрайерс кивком показал куда-то мимо дома и ручья, в сторону леса.

— В Закутке Маккини.

* * *

К тому времени, как существо на холме закончило петь, ночь вступила в свои права, небо стало бархатно-черным. В уголках его рта виднеются крошечные кровавые полоски — там, где неестественно широко распахнутые челюсти растянули кожу, и она начала рваться, как старая бумага. Землю у него под ногами теперь сотрясают размеренные удары, в воздух взлетают облачка пыли, будто весь мир с лесами, городами и морями содрогается от биений громадного сердца.

Обнаженное существо замирает на камне над алтарем и поднимает лицо к небу. Оно раскидывает руки как ангельские крылья и по-змеиному танцует в лунном свете. Кружится, скачет, приседает, выпрямляется и сплевывает кровь на искалеченные руки. Указывает на землю.

И произносит последнее имя.

Птицы падают на землю и ползут среди камней как ящерицы. Они разевают острые как бритвы клювы, и воздух наполняется оглушительным ревом.

Существо как паук спускается вниз по стене булыжников, обратившись лицом к женщине.

В миле южнее опустевший теперь фермерский дом содрогается в лунном свете. Розы в саду под его потемневшими окнами одна за другой поднимают головки, обращаются лицами к луне и разевают потайные рты. Одна за другой на небо выходят прятавшиеся прежде звезды.

Наступает канун Ламмаса.

* * *

Они шумно продирались сквозь лес, как свора псов, ломились через кусты, уворачивались от колючек и стволов деревьев. Все, кроме Гейзеля, вооружились инструментами из амбара Поротов: вилами, граблями, топором на длинной ручке с грязным, потемневшим лезвием — пробормотали молитву и отправились в путь выкрикивая указания и подбадривая друг друга.

Жену Гейзеля, Кору, они неохотно оставили перед домом одну, дожидаться полиции в безопасности машины. Мужчины выслушали сбивчивые пояснения Фрайерса о том, куда мог подеваться Порот, и в братском согласии присоединились к поискам. Теперь уже они вели Фрайерса, которому оставалось слепо следовать на нетвердых ногах, полагаясь в основном на звук и их знание леса. В правой руке он сжимал серп, который снял со стены в амбаре. С трудом пробираясь в темноте, он выставил лезвие перед собой в надежде защититься от невидимых ветвей, болезненно хлещущих его по лицу. Среди суеты и криков Фрайерс вспомнил, что в прошлое воскресенье, во время Очищения, серп тоже был освещен. Может, это принесет ему удачу.

В самом начале их экспедиции Клапп и Трудель, лучше всего знакомые с лесом, сломя голову бросились через ручей. За ними последовал раненный Лундт, старый Гейзель и полуслепой Фрайерс — эти трое шли осторожнее из опасения оступиться. Фрайерс шел последним. Он был уверен, что, кое-как перебираясь через ручей, расслышал среди криков, плеска воды и все не утихающего подземного гула доносившееся сзади, от фермерского дома странное пение, тонкое неземное завывание. При этом звуке легко было вообразить поднятые к небесам темные головки и разинутые крошечные рты. Кошки? — невольно предположил Фрайерс, но тут же содрогнулся. Голоса вовсе не были похожи на кошачьи, или на звуки любого другого земного создания. Теперь он больше не слышал их, но никак не мог выкинуть из головы. Всего лишь кошки, — попытался убедить он себя и поспешил дальше.

Теперь ручей остался далеко позади. Мужчины пробирались по заболоченной части леса на север, и топкая грязь замедлила их движение. Но даже здесь земля содрогалась, как будто была живой, под ней гулял гром, раскаты которого, казалось, отдавались эхом в каких-то подземных пещерах.

Темноту вокруг заполняли и другие голоса. Время от времени Фрайерс слышал странные крики лесных созданий, а откуда-то издалека доносился низкий неопределенный рев как будто тысячи звериных глоток. Один раз нечто громадное, бледное и округленное как оживший булыжник выскочило на них из кустов и с визгом бросилось прочь.

— Брат Гален, — выкрикнул Лундт, — кажись, это одна из твоих свиней.

Потом далеко впереди возник и другой звук — громогласный и гневный гул. Как предупреждающее рычание в глотке обозленной кошки перед самым прыжком или жужжание миллиона пчел, но во множество раз громче.

Уже выдохшийся Фрайерс продолжал идти вперед, отчаянно пытаясь не отстать от остальных; он боялся потерять их в темноте. Пространство между деревьями тут и там заливал лунный свет, но он лишь сбивал с толку, как коридор со стеклянными или зеркальными панелями. Ветви тянулись к человеку, как будто пытались удержать. Шипы и колючки цеплялись за одежду, когда он проходил мимо. Один раз, пробираясь по топкому месту, он споткнулся о корень, полетел головой вперед в грязь и едва не потерял серп. Фрайерс с трудом поднялся на ноги и побрел дальше. Рев доносился теперь отовсюду, становясь то громче, то тише в одном ритме с пульсацией земли, а гул все разрастался.

Наконец земля стала тверже, но вместо того, чтобы оказаться среди еще более плотного леса, мужчины вышли в область, где листва постепенно редела. И тогда они увидели пламя. Трудно было понять, насколько оно обширно и как далеко находится. К этому времени все выбились из сил, но разглядев пламя сквозь тощие ветви деревьев, мужчины бросились к этой долгожданной цели, хотя и не без опасения, что огонь может оказаться слишком велик и придется развернуться и сбежать.

Они бежали все увереннее по мере того, как становилось ясно: это все дело рук человека. Спереди донесся крик — кто-то из группы оказался быстрее других. И внезапно лес остался позади, и мужчины уже бежали по камням и обломкам, а потом оказались перед стеной яростного пламени высотой в собственный рост, а небо заслонили дым и волны обжигающего жара. А за огнем темной угрожающей громадиной в конце кошмара высился холм.

* * *

В лунном свете холм возвышался над карликовыми деревцами как какое-то отвратительное горбатое существо с мехом редкой растительности на хребте. Догнав остальных, Фрайерс обнаружил, что вокруг уже собралась толпа, вероятно, местных жителей — трудно было сказать наверняка. На фоне стены огня он увидел силуэты выскакивающих на поляну людей с поднятыми кулаками или оружием, услышал крики тех, кто подошел слишком близко. Но ночь потрясал рев громче всех человеческих воплей, и гудение, как будто здесь собрались все насекомые Земли. Но если рев раздавался отовсюду, жужжание неслось только с холма.

За этим звуком Фрайерс различил более высокий, ритмичный звук — болезненные женские стоны.

— Кэрол!

Она была где-то над ними, за пламенем и дымом у основания холма. Фрайерс протолкался сквозь толпу мужчин и бросился вперед, но жар был слишком невыносимым. Он отпрянул, морщась от боли, задыхаясь и смаргивая слезы.

— Она там, наверху! — кричал он всякому, кто услышал бы его за оглушительным шумом. Никто не повернулся. Несколько человек тыкали в пламя вилами, стараясь держаться подальше от жара. Другие стояли как зачарованные. Фрайерс грубо схватил за плечо ближайшего мужчину.

— Нам нужно добраться до нее!

Тот обернулся, Фрайерс увидел сияющее алым в отблесках пламени лицо и испуганные как у кролика глаза и узнал старого фермера, который подвозил его из города. Он даже не знал, как того зовут. Фермер помотал головой, сказал что-то неразборчивое и указал на собственное ухо.

Он меня не слышит. И не слышит Кэрол.

Фрайерс прикрыл глаза ладонью и попытался найти своих спутников. Среди дыма он мог различить только толпу мечущихся теней, черных на фоне огня, размытых и искаженных волнами жара. И, кажется, никто не слышал того, что слышал он.

Стон раздался снова.

Фрайерс был уверен, что девушка где-то там, за стеной пламени, так близко, что он почти может до нее дотянуться. И ей больно, очень, очень больно, он ясно это слышал. В отчаянии Фрайерс уставился на собственное тело с мимолетным осознанием: несмотря на всю свою полноту, оно оставалось нежным и хрупким, легко поддавалось боли, его так просто можно было безнадежно повредить. Но в то же время он знал, что кому-то придется это сделать, кому-то придется пойти вперед. Судьба, судя по всему, загнала его в угол. У него не было выбора. Подняв левую руку перед лицом и подняв серп, будто огонь был занавесом, который он мог рассечь, Фрайерс представил себе Кэрол такой, какой хотел ее запомнить, — столь трогательно и доверчиво обнаженной в тот вечер на диване у нее в квартире, — закрыл глаза и прыгнул.

И в ту секунду, когда его ноги уже оторвались от земли, его посетила последняя мысль: а что, если это не стена огня? Что, если она куда толще стены, или вовсе тянется бесконечно? Что, если…

И тут пальцы его ног ударились о дрова, сваленные так высоко, что он не мог через них так просто перепрыгнуть, и Фрайерс почувствовал, как древесина подается под его весом. И внезапно оказался среди пламени. Огонь опалял ему волосы, лизал ноги и ступни, и Фрайерс завопил и забился, когда кожа начала гореть под одеждой и кедами, легкие наполнились жаром, он дышал огнем… а потом оказался на другой стороне, рухнул среди камней у основания холма и из последних сил пополз к безопасности. Вцепившись в серп, он с трудом поднялся на ноющие ноги, посмотрел вверх и глупо подумал, не оказался ли прямиком в аду?

Мир вокруг был размытым ревущим пятном, наполовину скрытым в дыму и озаренным всполохами пламени. В свете танцующих красных языков Фрайерс разглядел нависающий над ним громадный черный холм, который ритмично пульсировал, как живой, и своим громоподобным движением сотрясал землю. У одного из склонов была навалена из булыжников грубая усеченная пирамида. Фрайерс услышал стоны, повернулся и увидел футах в двадцати, на полпути от земли, узкий выступ и частично скрытое за камнем тело Кэрол. Судя по всему, она лежала на спине. Он мог различить часть ее бледного тела, ногу, руку, дольку обнаженной груди — пародию на образ, который он хранил в своем воображении. Но самым странным было тонкое белое существо, гибкое как молочная гадюка, которое невероятной дугой повисло над девушкой, как какая-то белая радуга из плоти, упершись одним концом где-то в ногах Кэрол, другим — в голову. Ни одно живое создание не должно так изгибаться. Существо трудно было разглядеть как следует, особенно с такого расстояния, и Фрайерс не мог точно понять, что это такое. Потом оно пошевелилось, и он понял, что это человек, истощенный обнаженный мужчина. Или, по крайней мере, так казалось из-за неестественно удлиненного тела и обритой головы. Но Фрайерс не мог определить, где именно должно находиться лицо и как человек может изогнуться подобным образом, или что именно происходит с Кэрол. Судя по тому, что он видел, они могли, например, проводить некий загадочный урок геометрии.

Взобраться наверх будет непросто. Ухватившись за край скального выхода и не выпуская из рук серп, Фрайерс влез на один из нижних булыжников. Потом вгляделся сквозь дым и изумленно заморгал. Почему змееподобное создание как будто носило галстук? Даже два: один бледный, похожий на веревку предмет свисал с его горла, другой — с того места, где должна была быть талия. Но какая часть была талией, какая — горлом? Галстуки спускались вниз, к лежащему горизонтально телу Кэрол. В этот момент девушка начала биться и сопротивляться, ее крики стали еще пронзительнее. Фрайерс отчаянно полез выше, цепляясь пальцами за камень, пока не оказался почти на одном уровне со странной парой. Он впервые заметил держащие Кэрол путы — черная ткань на запястьях, белая на лодыжках — и наконец разобрал, что это за «галстуки», и понял, что у него на глазах происходит изнасилование.

Или что-то вроде. Вот только теперь Фрайерс видел, что голова мужчины находится не там, где он ожидал, как будто происходящее среди камней действо вдвойне мрачнее — инь, порабощающий ян, мистическое бесстыдство, формальное, как знак зодиака. Сквозь дым он разглядел, что над приоткрытым ртом стонущей девушки завис длинный, неестественно тонкий фаллос, преувеличенный как у сатира на языческих изображениях, а с собственного лица изогнутого существа свисает предмет, который Фрайерс поначалу принял за длинный изогнутый рог из дерева или кости — но потом осознал, что это живой отросток, изгибающийся и тычущийся в пространство между разведенных ног Кэрол, как громадный слепой червь. Сверху бедра девушки украшал узор, на первый взгляд похожий на тигриные полосы. Взобравшись повыше, Фрайерс разглядел, что в месте соединения ног нарисованы два черных круга один в другом.

Внезапно, как голодный хищник, который наконец учуял добычу, отросток ожил и зарылся у девушки между ног. Она перестала биться, а в следующее мгновение ее крики заглушил второй отросток, скользнувший ей между губ. Не снится ли мне все это? Фрайерсу показалось, что пока он лежал, распластавшись на каменной пирамиде, на алтаре был завершен некий план, щелкнул последний выключатель — и круг замкнулся, две змеи слились в единое кольцо, заглотив хвосты друг друга. Он увидел, как тело Кэрол дернулось, будто сквозь нее пропустили электричество, и тут же раздался грохот расщепляющейся земли.

Вцепившись в содрогающиеся камни, Фрайерс вытянул шею и посмотрел сквозь дым наверх. В темном склоне над ним возникла трещина.

Холм начинал раскрываться. Внутри сияло жидкое красное пламя, изрыгающее в небо облака дыма, и Фрайерс разглядел неясную тень, которая зашевелилась и принялась сворачиваться и разворачиваться, как громадный червь в яблоке. Фрайерс вцепился в камень, глядя, как расширяется щель в склоне холма. Жужжание становилось все громче, как будто сам звук заставлял землю раздаваться.

Именно этот мучительно громкий звук заставил его сдвинуться с места. Фрайерс неуклюже пополз по камням — он старался не обращать внимания на боль в обожженных ногах, отчаянно боялся поскользнуться и что есть сил цеплялся за булыжники, которые тряслись и раскачивались, будто хотели его сбросить. Наконец он втянул себя на выступ, все еще сжимая в руке оружие. Снизу доносились крики мужчин, невидимых за пламенем. Перед ним лежала Кэрол — но Фрайерс едва ее узнал. Он старался не смотреть на нее и на то, что с ней происходит. Над телом девушки по-прежнему нависало удлиненное белое существо. Вблизи оно уже почти не походило на человека. Его тело пульсировало как громадная белая артерия в одном ритме с содрогающейся землей. И что случилось с его головой? Безволосый череп напомнил Фрайерсу разбитую чашку, обломки которой отчего-то никак не распадаются, потому что что-то удерживает их изнутри.

Существо, слишком занятое своим делом, поначалу не обратило внимания на Фрайерса, когда тот взобрался на выступ и оказался совсем рядом. Теперь оно как бы рассеянно повернуло голову и посмотрело на него. Несмотря на изуродованный череп и странно преображенный рот, Фрайерс узнал лицо Порота.

Да, это точно сон.

В глазах существа не было узнавания, по-змеиному холодный взгляд фермера скользнул мимо. Фрайерс постарался не смотреть на его рот. Прижатое к камню тело Кэрол содрогнулось. В лунном свете Фрайерс увидел, как дергаются ее ноги, и наконец понял, зачем на теле ее нарисованы круги: это указатель для существа, не знакомого с человеческой анатомией. Мишень.

Булыжники над ними продолжали сдвигаться, камень скрежетал о камень, как будто в земле открывались врата. Холм начинал раскрываться. Фрайерс слышал, как скользят по склону гравий и земля. Он внезапно испугался, что выступ может осесть или что на них обрушится груда камней. Надо как можно скорее освободить Кэрол. Фрайерс покрепче сжал в руке серп, но тут же замер. Фермер снова посмотрел на него, прямо в глаза. Уголки его рта — того, что от него осталось, — растянулись в улыбке. Фрайерс взмахнул рукой, серп блеснул в свете пламени. Острие вонзилось туда, где должна была быть шея. Возможно, удар был слишком слабым, а может, как он и опасался, существо было неуязвимым — оно едва вздрогнуло, как бесчувственный кусок мяса. Потом на секунду напряглось, как будто восстанавливая равновесие, вцепилось в камень одной изуродованной рукой и потянулось другой к лицу Фрайерса. Тот собрался с силами. Следующий удар был куда увереннее, и заостренное лезвие легко разрезало выходящий изо рта у фермера предмет. Отсеченный отросток начал извиваться и съежился, истекая отвратительной молочно-белой жидкостью. Тело фермера дважды содрогнулось, а потом безвольно рухнуло на Кэрол. Жужжание над ними стало пронзительнее, превратилось в вопль, тварь в холме еще раз рванула к звездам, виток за витком, потом отпрянула. Щель начала закрываться. Фрайерс увидел, как полоса пламени становится все тоньше по мере того, как сдвигается земля. Огромные врата смыкались. Милей южнее пение прекратилось, розы почернели и увяли.

* * *

Уступ заливал лунный свет. В небесной высоте сгрудились звезды. Фрайерс моргнул, выпрямился и откатил костенеющий труп с тела Кэрол, стараясь не смотреть на белый предмет у фермера во рту — тот неприятно походил на рассеченную пуповину. С трудом опустившись рядом с девушкой на колени, он принялся резать удерживающие ее веревки.

Выступ устоял — как и было задумано. Пока обессилевший Фрайерс отупело цеплялся за камень, холм успокоился и осел, дрожь улеглась, трещины закрылись, красное свечение пропало. Рев затих. Возможно, со временем шрамы затянутся, эти земли снова захватит лес. Внизу невинно потрескивал огонь, перекликались взбиравшиеся на холм мужчины. Ночь снова наполнилась стрекотанием сверчков.

Лицо и волосы Фрайерса были обожжены, руки болели. С трудом поднявшись на ноги, он носком кеда столкнул труп с выступа. Фрайерс с радостью проследил бы, как он катится в огонь, но его взгляд привлекло крошечное создание, которое, видимо, пряталось под телом. Он опустил взгляд как раз вовремя, чтобы заметить, как оно прошмыгнуло по скале — грызун, бегущий из разрушенной норы. Фрайерсу снова вспомнился рассказ Порота о мыши в разинутом рту покойника. Слишком ошалевший, чтобы пошевелиться, он проследил, как существо ловко спустилось по каменной стене и пропало среди темной земли.

Кэрол по-прежнему не открывала глаз. Фрайерс осторожно прикрыл ей рот, как покойнице, не желая заглядывать внутрь, как мог завернул ее в свою обожженную и пропотевшую рубашку и невольно вспомнил, как отличалась стонущая, извивающаяся женщина, которую он видел этой ночью, от знакомой ему Кэрол, — и мрачно задумался, сколько на самом деле было в ее криках боли, а сколько удовольствия?

Усевшись рядом с ней, он пообещал себе не задумываться об этом всерьез.

Эпилог. Рождество

Над многолюдным городом висит та же холодная луна. Хотя зима уже почти вошла в полную силу, этой ночью магазины будут открыты до поздней ночи, приветствуя запоздавших покупателей. По заледеневшим улицам снуют толпы людей с охапками подарков. Оркестры Армии спасения и группки распевающих рождественские гимны людей перекрикивают шум автомобилей. Из решеток вдоль тротуаров поднимается пар.

Держась за руки, они медленно идут мимо компаний людей. Она с улыбкой смотрит на витрины, на уличных Санта-Клаусов и восторженные, порозовевшие мордашки детей, но ее взгляд теперь кажется немного отсутствующим — и будет таким всегда.

Он тоже рассеян, размышляет о священном рождении, которое празднуют сегодня люди, и другом, нечестивом, которое им едва удалось предотвратить этим летом. В который раз он напоминает себе, что в ту ночь ничего не появилось на свет.

И все равно… Сумели ли они уничтожить чудовищное создание, ради которого старик пожертвовал жизнью? Возможно, оно все еще живо и ждет своего часа в своем планетарном яйце? Сумел ли он прервать Церемонию вовремя?

Над уличными фонарями дрожат невидимые звезды. Он чувствует руку жены в своей. И замирает среди толпы на тротуаре, прислушиваясь.

— В чем дело, Джереми? — спрашивает она. — Что-то случилось?

— Ничего, любовь моя, все в порядке, — отвечает он, улыбается и идет дальше, крепче сжимая ее руку. Она ничего не услышала.

Но он — почти наверняка — слышал. Сквозь шум города, гудки такси, музыку и смех до него донесся рев дракона.

1

Эдвард Хоппер (Edward Hopper, 1882–1969) — американский художник. Основной темой творчества, принёсшей ему успех, стало одиночество человека в мире и в обществе.

2

Новая школа — частный исследовательский университет в городе Нью-Йорке. Состоит из нескольких крупных подразделений, специализирующихся на разных областях искусства и науки. В нее входит и Школа Парсонса, один из филиалов которой с 2013 года располагается в Париже.

3

Перевод В. Е. Шора

4

Перевод Б. Зайцева

5

Перевод Г. Кружкова

6

Здесь и далее перевод Д. Квашнина

7

«Посмертная магия», «Флегонт. О чудесах», «Августин. О сочинениях в защиту мертвых», «Философские и христианские рассуждения о вампирах» (лат.)

8

Перевод Т. Стамовой

Content

Т. Э. Д. Клайн
Церемонии

Заметка от автора

Пролог: Рождество

Книга первая. Предзнаменования

Первое мая

Двадцать четвертое июня

Двадцать пятое июня

Книга вторая. Ферма Поротов

Двадцать шестое июня

Двадцать девятое июня

Тридцатое июня

Первое июля

Книга третья. Зов

Второе июля

Книга четвертая. Сон

Третье июля

Четвертое июля

Шестое июля

Книга пятая. Белая церемония

Седьмое июля

Восьмое июля

Девятое июля

Десятое июля

Книга шестая. Зеленая церемония

Одиннадцатое июля

Двенадцатое июля

Тринадцатое июля

Четырнадцатое июля

Пятнадцатое июля

Шестнадцатое июля

Книга седьмая. Алтарь

Семнадцатое июля

Восемнадцатое июля

Девятнадцатое июля

Двадцатое июля

Книга восьмая. Испытание

Двадцать первое июля

Двадцать второе июля

Двадцать третье июля

Книга девятая. Закуток Маккини

Двадцать четвертое июля

Двадцать пятое июля

Двадцать шестое июля

Двадцать седьмое июля

Книга десятая. Алая церемония

Двадцать восьмое июля

Двадцать девятое июля

Тридцатое июля

Тридцать первое июля

Эпилог. Рождество

1