Джудит Керр

Как Бог съел что-то не то

Моему брату Майклу

Judith Kerr

Bombs on Aunt Dainty

Text and illustrations © Kerr-Kneale Productions Ltd 1975

Translated under licence from HarperCollins Publishers Ltd

© Марина Аромштам, перевод, 2019

© ООО «Издательство Альбус корвус», издание на русском языке, 2019

Предисловие

Джудит Керр родилась в Берлине, в семье немецких евреев. Ее отец Альфред Керр, выдающийся писатель, яростно выступал против нацизма задолго до прихода Гитлера к власти. В 1933 году семья Керр была вынуждена покинуть Германию. Джудит тогда было девять лет.

«Как Бог съел что-то не то» – вторая часть трилогии, в основе которой лежат события из жизни самой Джудит Керр. В первой части, «Как Гитлер украл розового кролика», ее семье буквально в последний момент перед приходом нацистов к власти удается покинуть Германию. Сначала беженцы ведут деревенскую жизнь в Швейцарии, потом вынуждены эмигрировать во Францию и в конце концов оказываются в Англии.

Две следующие части посвящены взрослению героини во время Второй мировой войны в Лондоне, ее обучению в школе искусств и вступлению в брак с писателем Найджелом Нилом.

Джудит Керр также известна как автор и иллюстратор книжек-картинок – в первую очередь невероятно популярных историй о кошке Мяули (по-английски – Mog) и книги «Тигр, который пришел на чай», переведенной более чем на тридцать языков.

Джудит Керр долгое время жила в Лондоне вместе с мужем и кошкой Поузи. Ее дочь стала кинорежиссером, а сын – писателем.

23 мая 2019 года Джудит Керр скончалась в возрасте 95 лет.

Часть первая

Глава первая

Анна стояла в своей комнате в лондонском доме семейства Бартоломью. Она наконец-то подшила болтавшийся подол юбки и надела новые колготки – не черные из магазина «Вулворт», а более дорогие, бежевые, из «Маркс и Спенсер». Свитер – она сама его связала – неплохо сочетался с юбкой. А прелестные туфельки, доставшиеся ей от одной из сестер, были начищены до блеска. В предвкушении сногсшибательной картинки Анна наклонила зеркальце, стоявшее на комоде, чтобы поймать свое отражение.

Но как обычно, ее постигло разочарование. Обстановка комнаты сводила на нет все ее усилия. С первого взгляда было ясно: Анне здесь не место. На фоне шелкового покрывала, элегантных обоев и дорогой полированной мебели она выглядела опрятно, но невзрачно. Маленькое существо в темном. Прямо служанка, подумала она. Или сиротка. Нет, в такой комнате должна жить более дерзкая, богатая и жизнерадостная личность.

Присев на обитую пестрой тканью табуретку, Анна разглядывала свое лицо в зеркале – и все ее раздражало: темные волосы, зеленые глаза, сверхсерьезный вид.

Ну почему она хотя бы не блондинка? Всем известно, что светлые волосы гораздо красивее темных. Все кинозвезды, от Ширли Темпл до Марлен Дитрих, – блондинки. И брови у нее тоже не такие, как надо. Брови должны быть тонкими и изящно изогнутыми, как будто их нарисовали карандашиком. А ее брови густые и почти прямые. А уж что касается ног… О своих ногах Анна даже думать не хотела: они слишком короткие! Анне казалось, что иметь короткие ноги – не столько природный недостаток, сколько свидетельство отсутствия вкуса.

Она наклонилась вперед, почти вплотную приблизившись к отражению. По крайней мере, подумала Анна, вид у меня неглупый. Она нахмурилась и сжала губы, пытаясь усилить впечатление. «Умненькая», – сказали ей в школе-интернате мисс Меткаф. «Какая умненькая маленькая беженка!» Она сначала не поняла, что это звучит унизительно. В интернате ее никто особенно не любил. «Теперь со всем этим покончено», – подумала Анна.

Она открыла сумочку из потрескавшейся коричневой кожи – одну из старых вещиц, которую мама прихватила из Берлина, – вынула пудреницу и начала тщательно пудрить нос. А вот губы – пока нет. В пятнадцать лет красить губы неприлично.

Будь у нас свой дом, мне бы никогда не пришлось ходить в эту школу, думала Анна. Но они жили в гостинице. Из-за этого все и случилось: им не хватило денег. Настал день, когда мама с папой не смогли больше оплачивать ей гостиничную комнату (пусть и самую дешевую). И Анна стала чем-то вроде ходячей посылки, которую передают на хранение то одному человеку, то другому. Причем неизвестно, кто станет следующим «хранителем». А в интернат мисс Меткаф ее взяли бесплатно. Вот и все объяснение. По той же причине она теперь живет у Бартоломью: это не стоит им ни гроша (впрочем, Бартоломью – их старые друзья, и жить у них намного лучше, чем в интернате).

Анна вздохнула. Какую ленту для волос взять? У нее было две – коричневая и зеленая. Какую выбрать? Она остановилась на зеленой, повязала ее вокруг головы и снова взглянула в зеркало. Пожалуй, сойдет… За неимением лучшего…

В доме часы пробили десять: пора идти. Ее ждут мама с папой. Анна подхватила пальто, проверила свою сумочку: часы, фонарик, удостоверение личности, кошелек… Кошелек был на удивление легким. Анна открыла его: пустой! Четыре пенса на проезд, должно быть, выпали куда-то в сумку. Она все перерыла: ключи, фонарик, удостоверение личности, пудреница, два карандаша, автобусный билет, обертка от печенья, крошки… А денег нет! Но куда же они могли деться? Они же были! Анна прекрасно это помнит. Она судорожно обыскала карманы пальто. И тут нет… Надо же, именно тогда, когда она считала, что у нее все в порядке! Черт, черт, черт!..

Анна засунула содержимое сумки обратно, взяла пальто и вышла из комнаты. И что теперь делать? Ее будут ждать, а ей нечем заплатить за проезд!

На лестничной площадке было темно: видимо, горничные забыли поднять шторы затемнения[1]. Может, ей одолжить денег у горничных? Нет, она не сможет. Надеясь, что случится какое-нибудь чудо, Анна стала спускаться по лестнице, покрытой толстым ковром.

Когда она проходила мимо бывшей классной комнаты, теперь превращенной в подобие гостиной, ее окликнули. Голос с американским акцентом звучал дружелюбно:

– Это ты, Анна? Зайди на минутку, пожалуйста. Я тебя несколько дней не видела.

Миссис Бартоломью.

Может быть, попросить денег у нее?

Анна открыла дверь в комнату. Миссис Бартоломью в халате сидела и пила кофе. Прямо перед ней на испачканной чернилами парте стоял поднос и лежала неровная стопка детских книг.

– Воскресенье, а ты поднялась так рано, – заметила она. – Собираешься навестить родителей?

В голове у Анны вертелись разные ответы: «Да, но боюсь, у меня нет…» или «Не могли бы вы одолжить мне…» Но вместо этого она сказала:

– Да.

– Представляю, как они обрадуются, – и миссис Бартоломью взмахнула какой-то книжкой – оказалось, «Сказками» Андерсена. – А я вот сижу здесь, скучаю по девочкам. Джуди так любила эту книгу – три-четыре года назад. И Джинни тоже. Мне кажется, это забавно, делать уроки вместе?

Анна с трудом заставила себя не думать о своих неприятностях:

– Да, это весело.

– Эта война – какое-то сумасшествие, – сказала миссис Бартоломью. – Все отправили своих детей из Лондона – думали, Гитлер будет его бомбить. Но прошло полгода, а ничего не случилось. Лично я устала от этого. Я хочу, чтобы девочки вернулись сюда, ко мне. Джинни утверждает, что, по всей видимости, вся их школа скоро вернется в город. Было бы чудесно, правда?

– Да, – согласилась Анна.

– Девочкам очень приятно, что тебе хорошо в нашем доме, – тут миссис Бартоломью заметила, что Анна топчется на пороге комнаты. – Заходи, дорогая! – всполошилась она. – Наливай себе кофе и расскажи, как дела. Как поживают твои замечательные Курсы изобразительного искусства?

– Мне действительно надо идти, – сказала Анна.

Но миссис Бартоломью настояла на своем. И вот Анна уже сидит за партой с чашкой в руках. За окном плывут серые облака, ветки деревьев качаются под дождем. На улице, видимо, довольно промозгло… Но почему она не может попросить денег на проезд, если ей представился случай?

– Расскажи мне, чем ты занимаешься, – попросила миссис Бартоломью.

Чем она занимается?

– Это базовый курс по искусству, – как же трудно заставить себя сосредоточиться на разговоре. – Нас учат всему понемногу. На прошлой неделе мы рисовали друг друга. Мне все это нравится.

Преподаватель взглянул на рисунок Анны и сказал, что у нее настоящий талант. От этого воспоминания у Анны внутри потеплело.

– Но с точки зрения будущего заработка это не слишком практично, я понимаю.

(А может, преподаватель просто проявил доброту?)

– Послушай, – воскликнула миссис Бартоломью, – в твоем возрасте не подобает рассуждать практично! По крайней мере до тех пор, пока ты живешь в этом доме. Я понимаю, как трудно сейчас твоим родителям – чужая страна и все прочее. Но нам нравится, что ты живешь у нас. И ты можешь жить у нас столько, сколько захочешь. Так что в первую очередь надо сосредоточиться на образовании. Я думаю, что у тебя все будет отлично получаться. И ты непременно должна написать моим девочкам. Я уверена, им будет очень интересно.

– Да, спасибо. Конечно.

Миссис Бартоломью взглянула на Анну внимательно:

– У тебя все в порядке?

– Да. Только мне надо идти…

Миссис Бартоломью вышла в холл вместе с Анной и наблюдала, как та надевает пальто.

– Погоди-ка минутку! – миссис Бартоломью нырнула куда-то в глубины шкафа и извлекла оттуда серый плотный сверток: – Вот, надень! Это шарф Джинни.

Она обернула шарфом шею Анны и поцеловала ее в щеку:

– И скажи, ты уверена, что тебе ничего не нужно?

Вот сейчас и надо было сказать… Это выглядело бы так естественно, и миссис Бартоломью ни за что бы не отказала…

Но на Анне туфли Джуди и шарф Джинни… Она взглянула в доброе лицо миссис Бартоломью – и вдруг поняла, что невозможно просить у нее денег; покачала головой и улыбнулась. Миссис Бартоломью улыбнулась в ответ и закрыла за Анной дверь.

«Черт!» – думала Анна, устало шагая по Холланд-Парк-авеню. Теперь ей придется тащиться пешком до самого Блумсбери – лишь потому, что у нее нет четырех пенсов на метро!

Стоял холодный ясный день, и сначала она пыталась думать об этом как о приключении. «Мне нравятся физические упражнения, – придумывала она оправдания для мисс Меткаф. – Если это, конечно, не лакросс…»[2]. Но ее объяснения, как обычно, никуда не годились, и воображаемая беседа заглохла.

В воскресенье многие не торопились выбраться из кровати. Окна домов все еще были затемнены, а магазины закрыты. Работал только писчебумажный магазин на Ноттинг-Хилл-гейт. На прилавках снаружи лежали газеты, пестревшие заголовками: «Последние военные новости». Но в новостях, как обычно, ничего необычного. На ломбарде рядом с метро по-прежнему висела вывеска, сильно озадачившая Анну, когда она только приехала в Лондон и еще плохо говорила по-английски. Вывеска гласила: «Обменяйте свое старое золото на наличные!» («Turn Your Old Gold Into Cash!»). Но от буквы G отвалился маленький кусочек, и слово «золото» (Gold) превратилось в «простуду» (Cold): «Обменяйте свою старую простуду на наличные!»

Анна вспомнила, как ходила делать уроки вместе с Джинни и Джуди мимо ломбарда с этой вывеской и каждый раз гадала, что бы это значило. Если она зайдет в ломбард и чихнет, будто простудилась, ей дадут за это деньги?

Конечно, теперь все считали, что она говорит по-английски как настоящая англичанка. И у нее давно исчез американский акцент, который она усвоила из общения с девочками Бартоломью. Анна и не думала, что ходит к ним только для того, чтобы учиться английскому. Предполагалось, что и девочки будут учиться у нее немецкому и французскому (французским Анна овладела в Париже, куда ее семья переехала, спасаясь от Гитлера). Но все получилось не совсем так. Анна быстро подружилась с Джинни и Джуди, и они стали болтать по-английски. Миссис Бартоломью против этого не возражала.

На площади Кенсингтон-Гарденс дул пронизывающий ветер.

Под порывами ветра громыхали вывески, указывающие путь к бомбоубежищам, которые до сих пор ни разу не использовались. Между свежевырытыми траншеями все еще росло несколько подмерзших крокусов. Анна засунула руки глубоко в карманы своего старого серого пальто. А все-таки как глупо идти вот так пешком, думала она. Ей холодно, она опоздает, мама будет гадать, куда же подевалась дочка. Глупо жить с постоянным ощущением нехватки денег, когда потеря четырех пенсов означает крушение всех планов. И как можно быть настолько стыдливой дурочкой и не решиться одолжить эти деньги – раз они так нужны? И как она только умудрилась их потерять? И ведь она была в полной уверенности, что отложила деньги на следующий день! Серебряный трехпенсовик и две монетки по полпенни. Она как сейчас их видит!

Как же мне из-за этого плохо, думала Анна. Какая же я несобранная!

И тут же рядом с ней выросла высокая тень мисс Меткаф. Тень саркастически выгнула бровь и произнесла: «Бедняжка Анна!»

На Оксфорд-стрит было пустынно. Витрины больших магазинов были заклеены крест-накрест полосками коричневой бумаги – чтобы они не вылетели во время воздушных налетов. Но кафе «Лайонс Корнер Хаус» было открыто, и там в ожидании чашки чая толпились солдаты. Когда Анна дошла до входа на станцию подземки «Оксфорд-Серкус», выглянуло солнышко и стало чуть веселее. В конце концов, все ее проблемы связаны не только с тем, что она слишком стеснительная. Вот папа понял бы, почему она не смогла одолжить деньги у миссис Бартоломью, пусть и совсем незначительную сумму. Ее ноги устали, но пройдено уже две трети пути до дома и, возможно, она совершает сейчас нечто необыкновенное.

«Однажды, – небрежно бросит когда-нибудь взрослая Анна состарившейся мисс Меткаф, – я прошла пешком от Холланд-парка до Блумсбери – только ради того, чтобы не одалживать четыре пенса!» И это произведет на престарелую мисс неизгладимое впечатление.

На Тоттенхэм-Корт-роуд газетчик разложил воскресные газеты прямо вдоль тротуара. Анна шла и читала заголовки: «Скоро ли будем пить чай?», «Верните эвакуированных!», «Английские любители собак поражены в правах!», а потом вдруг обратила внимание на дату: 4 марта 1940 года. Ровно семь лет с тех пор, когда они уехали из Берлина и стали беженцами. Почему-то это показалось ей важным. Вот как она отмечает годовщину этого события: без единого пенса, но успешно преодолевая трудности! Ничто не может ее сломить! Возможно, когда через много лет она станет богатой и знаменитой, кто-нибудь вспомнит…

«Конечно, я помню Анну! – скажет престарелая мисс Меткаф журналисту «Пате-ньюс»[3]. – Она была так отважна! Так талантлива! Мы всегда ею восхищались!»

Дотащившись до улицы Хай-Холборн, Анна свернула на Саутгемптон-роуд и почти у самой гостиницы вдруг ощутила слабое позвякивание в подкладке пальто. Неужели?.. Заподозрив неладное, она пошарила в кармане… Ну конечно – дырка! Уже предчувствуя результат, она, одной рукой придерживая подол, засунула два пальца другой руки в дырку, нащупала за подкладкой маленькую кучку монет и извлекла наружу полпенсовики и три пенни. С минуту Анна стояла не двигаясь, уставившись на деньги. «Как всегда!..» – Анну охватила такая ярость, что она произнесла эти слова вслух, довольно громко – к удивлению проходившей мимо семейной пары.

Разве не характерен для нее весь этот утренний цирк? Это смущение в присутствии миссис Бартоломью, эти переживания, правильно или неправильно она поступает, этот ее поход, ее ноющие ноги – все оказалось пустой тратой времени! Кто еще, кроме нее, способен на такое поведение? Как же она от себя устала! Она наконец должна измениться. Все должно измениться…

С зажатыми в руке деньгами Анна перешла на другую сторону улицы: здесь перед чайным магазином женщина продавала нарциссы.

– Сколько стоят цветы?

Оказалось, три пенса букетик.

– Дайте один, пожалуйста.

Это было совершенно нелепо – взять и купить цветы. И нарциссы, тут же поникшие в ее руке, не стоили этих денег. Но хоть что-то… Она хотя бы сможет подарить цветы маме с папой. Она скажет: «Сегодня исполнилось семь лет с того дня, как мы уехали из Германии. Я дарю вам вот это…». И, может, цветы принесут им удачу. Может быть, папу попросят что-нибудь написать. Может, ему пришлют деньги. И вообще все пойдет по-другому. И все изменится из-за того, что она не истратила деньги на дорогу, а купила на них нарциссы. А даже если и не изменится, то мама с папой хотя бы обрадуются: цветы поднимут им настроение.

Анна толкнула входную дверь гостиницы «Континенталь», и старый портье, дремавший за стойкой, приветствовал ее по-немецки:

– Ваша мама уже беспокоилась, куда вы подевались.

Анна оглядела зал. Вокруг столиков на потертых кожаных стульях сидели постояльцы гостиницы – беженцы из Германии, Чехии, Польши, надеявшиеся, что их дела как-нибудь вдруг улучшатся. Но мамы среди них не было.

– Я поднимусь в ее комнату, – сказала Анна портье.

И тут же услышала:

– Анна!

Мама, с покрасневшим от волнения лицом, в глазах – тревога, выскочила из закутка, где стоял гостиничный телефон:

– Где тебя носило? Я только что звонила миссис Бартоломью. Мы думали, что-то случилось! Макс как раз здесь. Он задержался немного – так хотел с тобой увидеться!

– Макс? Он в Лондоне?

– Его подбросил один из кембриджских друзей, – мама наконец успокоилась – как всегда, стоило ей заговорить о своем замечательном сыне. – Он приехал сюда в первый раз и сразу встретил друзей. Друзей-англичан, конечно. Теперь они собираются вместе обратно, – это мама добавила специально для сведения тех немцев, поляков и греков, которые могли ее слышать.

Когда они поднимались по лестнице, мама заметила в руках Анны нарциссы.

– Что это?

– Я купила.

– Купила?! – вскричала мама.

Но ей помешали дать волю негодованию: из туалета появился поляк среднего возраста.

– А! Отыскалась пропавшая! – отметил он с удовлетворением, оглядывая Анну. – Я говорил вам, мадам: она просто задержалась, – и вскоре поляк скрылся в своем номере в другом конце коридора.

Анна вспыхнула:

– Я опоздала не так уж сильно.

Но мама заторопилась: времени у них было немного.

Папина комната находилась на верхнем этаже. Когда они вошли, Анна чуть не споткнулась о Макса, сидевшего на краю кровати как раз напротив двери.

– Привет, сестренка! – сказал он (так мог бы сказать герой какого-нибудь английского кино) и поцеловал ее в щеку.

– Я потратила уйму времени, чтобы сюда добраться, – заметила Анна, протискиваясь мимо стола с пишущей машинкой к папе, чтобы его обнять. – Bonjour, Papa! – папе нравилось говорить по-французски.

Папа выглядел уставшим. Но взгляд его, как обычно, был умным и ироничным. Папа всегда интересовался происходящим вокруг, подумала Анна, хотя в последнее время ждать добрых вестей не приходится.

Она протянула папе нарциссы:

– Вот, купила. Сегодня семь лет с того дня, как мы уехали из Германии. Я подумала, может, они принесут нам удачу.

Нарциссы совсем увяли, но папа взял их со словами «Пахнут весной!», налил воды в стаканчик для чистки зубов, и Анна поставила туда цветы. Стебельки перевесились через край стакана, цветочные головки легли на стол.

– Боюсь, они переутомились, – заметил папа, и все рассмеялись.

Вот и хорошо: по крайней мере, цветы развеселили папу.

– И как бы то ни было, мы все вместе – все семь лет эмиграции. Можно ли желать большего?

– Я знаю того, кто желает большего! – заявила мама.

Макс хмыкнул.

– Возможно, семь лет – многовато, – он повернулся к папе. – Что ты думаешь о войне? Начнется война? Когда?

– Когда Гитлер решит, что пора. Проблема лишь в том, окажется ли готова к войне Британия.

Разговоры такого рода уже стали привычными, и мысли Анны унеслись далеко. Она села на кровать рядом с Максом, позволив ногам отдыхать. Ей нравилось в папиной комнате. Где бы они ни жили – в Швейцарии, в Париже, в Лондоне, – папина комната всюду выглядела одинаково. Всегда там был стол с пишущей машинкой (уже довольно расшатанной), книги, уголок на стене, куда папа пришпиливал фотографии и открытки, газетные материалы по теме, которой он интересовался, – все так плотно друг к другу, что даже газета с крикливыми заголовками не бросалась в глаза своими размерами; портреты папиных родителей, одетых по викторианской моде; трубка из морской пенки, которую папа никогда не курил, но ему нравилась ее форма; пара каких-нибудь самодельных штуковин, в практическую ценность которых он свято верил.

Сейчас у него был период увлечения мышеловкой, сделанной из картонной коробки. Крышка коробки удерживалась в открытом состоянии с помощью карандаша. На дне коробки лежал кусочек сыра. Крышка должна была захлопнуться в тот момент, когда мышь принималась за сыр. После этого папа собирался извлечь мышь из коробки и торжественно даровать ей свободу в Рассел-сквере. Но в этом папа пока не очень преуспел.

– Как твоя мышь? – поинтересовалась Анна.

– Пока разгуливает повсюду. Я видел ее прошлой ночью. У нее совершенно английская мордочка.

За спиной Анны беспокойно заерзал Макс.

– Никого в Кембридже не волнует война, – сказал он маме. – Я недавно зашел на призывной пункт. Там мне прямо сказали, чтобы я прежде всего думал о том, как защитить диплом, а потом уже – о призыве.

– Потому что ты получаешь стипендию! – гордо отозвалась мама.

– Нет, мама. Точно так же ответили моим друзьям. Всем посоветовали отложить эти мысли на пару лет. Возможно, к этому времени папа уже получит гражданство.

По прошествии четырех лет обучения в школе и двух семестров обучения в Кембридже Макс выглядел и говорил как истинный англичанин. Его ужасно раздражало, что при этом он не имеет гражданства.

– Если только они захотят сделать для папы исключение, – заметила мама.

Анна взглянула на папу и попыталась представить его в образе англичанина. Это оказалось сложновато. Тем не менее она воскликнула:

– Ну конечно, они должны! Он же не кто-нибудь! Он известный писатель!

Папа окинул взглядом обшарпанную комнату.

– Ну, прямо скажем, не очень известный в Англии.

Возникла пауза, и Макс поднялся, чтобы идти. Он обнял маму и папу и подмигнул Анне:

– Проводи меня до метро. А то мы совсем не пообщались.

Они в молчании спустились по лестнице, и, как обычно, присутствовавшие в холле постояльцы гостиницы с восторгом провожали Макса глазами. Светловолосый, голубоглазый, он всегда был красивым (не то что я, подумала Анна). Находиться с ним рядом здорово… Но ей бы хотелось посидеть чуть подольше, прежде чем снова пускаться в путь.

Когда они вышли из гостиницы, Макс спросил по-английски:

– Ну, как у тебя дела?

– Все в порядке, – ответила Анна. (Макс шагал быстро, и у нее опять заболели ноги.)

– Папа сильно расстроен. Он хотел вести на Би-би-си пропагандистскую передачу для немцев Германии. Но его туда не взяли.

– Почему, черт возьми?

– Он слишком известен немцам. Ярый антифашист. Поэтому они будут предвзято относиться к его словам. По крайней мере, существует такое мнение.

Макс покачал головой.

– Мне кажется, он постарел и выглядит очень уставшим, – Макс чуть замедлил шаг, чтобы Анна могла приспособиться к его темпу, и переспросил: – А как ты?

– Я? Не знаю, – Анна внезапно почувствовала, что не может думать ни о чем ином, кроме боли в ногах. – Думаю, все в порядке, – не очень уверенно повторила она.

– А как твои курсы? Тебе нравится учиться? – спросил озабоченно Макс.

– Да… Но это бесперспективно, мне кажется, – если совсем нет денег. Про художников рассказывают разные истории. Как они уходят из дома ради искусства и живут в бедности, где-нибудь на чердаке. Но если твоя семья и так живет на чердаке… Я думаю, мне придется искать работу…

– Но тебе еще нет шестнадцати! – воскликнул Макс. И добавил почти сердито: – Кажется, вся удача выпала на мою долю.

– Какие глупости! – возразила Анна. – Получить стипендию мэра для обучения в Кембридже – это не просто удача.

Они подошли ко входу на станцию «Рассел-Сквер». В лифте, готовом к спуску, уже закрывались двери.

– Ну… – сказала Анна.

Однако Макс медлил.

– Послушай, – сказал он вдруг, – может, тебе приехать на выходные к нам в Кембридж? – И поспешил добавить, как будто Анна протестовала: – Я обо всем позабочусь. Все тебе покажу, познакомлю с моими друзьями. Будет весело!

Двери лифта начали закрываться, и Макс придержал их.

– Я напишу все подробно! – крикнул он Анне и вместе с лифтом скрылся из виду.

Анна медленно вернулась обратно в гостиницу. Мама и папа ждали ее за одним из столиков в холле. Рядом с ними сидела дама из Германии, возраст которой трудно было определить.

– …в Берлинской опере, – говорила поблекшая дама. – Вы сидели в третьем ряду партера. Я помню, муж указал мне на вас. Я была так взволнована! А на следующее утро в газете появилась ваша замечательная статья.

Папа вежливо улыбался.

– Тогда, по-моему, пели оперу «Лоэнгрин», – продолжала дама. – Или «Волшебную флейту»? А может быть, и «Аиду»… Но в любом случае это было прекрасно. В те дни все казалось прекрасным…

Папа увидел Анну.

– Прошу меня извинить, – сказал он даме, отвесив прощальный поклон, и они с мамой и Анной пошли в столовую обедать.

– Кто это? – спросила Анна.

– Жена одного немецкого издателя. Ей удалось уехать, а вот мужа нацисты убили.

– Один бог знает, на что она тут живет, – добавила мама.

Это был обычный воскресный обед. Их обслуживала девушка из Швейцарии. Ей хотелось выучить английский язык. Но работая здесь, в гостинице, гораздо легче освоить польский, чем английский, думала Анна. На десерт подали пудинг с черносливом, а потом возник спор по поводу счета. Официантка хотела внести в него и то, что съела Анна. Но мама возразила: ведь во вторник она, мама, плохо себя чувствовала и пропустила обед. Это нужно учесть! Девушка из Швейцарии засомневалась, что пропущенный мамой обед можно засчитать Анне. Мама разволновалась. Папа расстроился и попросил «не устраивать сцен». Пришлось обратиться за разъяснениями к хозяйке гостиницы. И та в конце концов решила, что в этот раз – так и быть – пусть будет по-маминому. Но только в этот раз.

Однако настроение у всех уже было испорчено.

– Посидим здесь или пойдем наверх? – спросила мама, когда они вернулись в холл.

Завидев ту поблекшую даму, Анна предложила пойти наверх: ей совсем не хотелось обсуждать Берлинскую оперу.

Папа уселся в кресло, Анна с мамой устроились на кровати.

– Надо не забыть дать тебе деньги на проезд на следующую неделю, – сказала мама, открывая сумочку.

Анна взглянула на маму и сказала:

– Мне кажется, я должна устроиться на работу.

Глава вторая

Анна с мамой сидели в комнате ожидания в Организации помощи еврейским беженцам из Германии.

– Если бы только нам помогли оплатить твое обучение на курсах секретарей, – повторяла мама, наверное, в шестой раз, – ты бы потом вполне могла зарабатывать себе на жизнь.

Анна кивнула.

Вдоль стен на жестких стульях в ожидании собеседования сидели такие же беженцы, как они с мамой. Некоторые нервно, на повышенных тонах, переговаривались друг с другом. Другие читали газеты (Анна отметила одну газету с английским названием, одну – с французским, две – со швейцарским и одну на идише). Двое пожилых супругов ели булочки из бумажного пакета, а какой-то сгорбленный тощий человек одиноко стоял в углу, уставившись в пространство. В комнате периодически появлялся служащий, выкликал чье-то имя, и тот, кого вызвали, поднимался с места и шел за ним.

– У тебя должен появиться какой-то фундамент для жизни, – приговаривала мама. – То, чего у меня никогда не было. Тогда сможешь стать независимой.

Сначала мама отвергла предложение Анны найти себе работу, но потом со свойственной ей энергией бросилась на поиски подходящих учебных курсов. В том, что Анне необходимо окончить специальные курсы, мама была твердо уверена. Вот только какие именно? Идея поступить на курсы секретарей вроде бы напрашивалась. Но полная неспособность Анны освоить стенографию входила в список ее многочисленных неудач во время обучения в школе мисс Меткаф.

– Дело не в том, что это трудно. Это ужасно скучно! – жаловалась Анна.

В ответ на это мисс Меткаф снисходительно улыбалась и замечала: «Гордыня не лучшее качество!»

Мама прекрасно понимала трудности Анны со стенографией, и в конце концов, путем многочисленных расспросов дальних и близких знакомых, ей удалось разузнать о секретарских курсах, где обучали по другой системе. Вместо стенографии там учили печатать на портативных машинках, напоминавших пишущие. Это было гораздо легче, к тому же машинки можно было приспосабливать к разным языкам. Единственной проблемой была стоимость этих курсов – двадцать пять фунтов стерлингов!

– Господин и госпожа Цукерман! – вызвал служащий престарелых супругов, самозабвенно поглощавших булочки.

Они торопливо засунули недоеденные остатки обратно в пакет и последовали за служащим.

– Я считаю, что мы имеем право на помощь, – приговаривала мама. – Мы еще никогда ни о чем не просили.

Мама и сейчас не стала бы обращаться в Организацию помощи беженцам. И только опасение, что Анне придется работать без нужных навыков, как ей самой, заставило маму пойти на это. Пять с половиной дней в неделю мама проводила в полуподвальном помещении, перепечатывая и сортируя письма. Она ненавидела свою работу.

– Господин Рубинштейн!

– Господин и госпожа Берг!

Женщина, сидевшая напротив мамы, тяжело поднялась.

– Как же долго они заставляют ждать! – воскликнула она. – Еще немного – и у меня не хватило бы сил это вынести, честное слово!

– Но это лучше, чем ждать на границе, Берта, – заметил, нахмурившись, ее муж.

Он повернулся к маме и Анне:

– Моя жена стала несколько нервной. Нам пришлось нелегко. Мы уехали из Германии перед самой войной.

– Как это было ужасно! – запричитала женщина. – Нацисты все время кричали на нас, угрожали. Там был один несчастный старик… Он думал, его документы в порядке. А его стали бить – кулаками, ногами – и не пропустили. И потом закричали нам: а вы пока проваливайте. Но мы до вас доберемся! Мы вас позже прикончим!

– Берта… – муж попытался ее остановить.

– Они так и сказали: мы до вас доберемся – куда бы вы ни сбежали. Мы завоюем весь мир!

Мужчина погладил жену по руке и улыбнулся маме извиняющейся улыбкой:

– А вы когда уехали из Германии?

– В марте 1933 года, – ответила мама.

Среди беженцев считалось, что чем раньше ты покинул Германию, тем больше уважения заслуживаешь. Эмигрировать в 1933 году значило то же самое, что приплыть в Америку на «Мейфлауэре»[4]. И мама никогда не упускала возможности подчеркнуть, что они уехали именно в марте.

– Я понимаю, – отозвался мужчина.

Но на его жену сообщение мамы произвело сильное впечатление. Она испуганно взглянула на Анну:

– Вы не представляете, что сейчас там происходит.

Анна мгновенно замкнулась. Она предпочитала не думать о том, каково сейчас жить в Германии.

Следующей вызвали женщину в поношенном меховом пальто, сжимавшую свою сумочку:

– Мисс Гольдштейн!

Затем настала очередь человека в очках, в котором мама узнала одного не очень известного скрипача.

И тут пригласили маму и Анну.

– Пройдите, пожалуйста, в студенческий отдел, – сказал служащий и привел их в комнату, где за столом сидела седовласая дама, чем-то напоминавшая мисс Меткаф, но гораздо приятнее. Дама читала анкету, которую Анна заполнила перед тем, как прийти на собеседование.

– Здравствуйте, – дама жестом указала маме и Анне на стулья. – Итак, – повернулась она к Анне, – вы хотели бы стать секретарем.

– Да.

Седовласая дама снова взглянула в анкету Анны.

– У вас очень хорошие оценки за итоговые экзамены. Но вы не захотели продолжить обучение в прежней школе?

– Нет, – ответила Анна.

– Позвольте узнать, почему?

– Мне не нравилась школа. Там мало кто остается после сдачи экзаменов на аттестат… И нельзя сказать, чтобы там меня многому научили, – добавила Анна после некоторых колебаний.

Дама опять погрузилась в изучение анкеты.

– Школа для девочек Лилиан Меткаф… Я знаю эту школу. Больше видимости, чем содержания. Жаль…

Считая школьную тему закрытой, дама перешла к вопросам, связанным с секретарскими курсами. Значит, Анна хочет попробовать? Сколько времени на это понадобится? И какую работу она рассчитывает получить, окончив эти курсы? Анну так подкупила сокрушительная оценка школы мисс Меткаф, что она отвечала подробно и стеснялась гораздо меньше обычного, и через довольно короткое время дама сказала:

– Ну что же, это весьма удовлетворительно.

На мгновение Анна подумала, что все уже позади, но тут дама повернулась к маме:

– Простите, но к нам за помощью обращается очень много людей. Поэтому я обязана задать вам несколько вопросов. Как давно вы живете в стране?

– С 1935 года, – ответила мама. – Но из Германии мы уехали в марте 1933-го…

Анна столько раз слышала эти объяснения, что знала их наизусть: шесть месяцев в Швейцарии… два года во Франции… Великая депрессия… сценарий фильма… полученные средства позволили им приехать в Англию… нет, фильм так и не был снят… это не связано с тем, что папа не говорит по-английски, потому что сценарий перевели… но сейчас, конечно, писатель без языка…

Возникла некоторая напряженность.

– Простите, – снова сказала дама, – я понимаю, что ваш муж – выдающийся человек. Но сейчас, пока вы находитесь в такой трудной ситуации, не мог бы он найти для себя какое-нибудь более приземленное занятие? Хотя бы на некоторое время?

Папа, подумала Анна, никогда не мог забить гвоздь, чтобы тот не согнулся, не умел сварить себе яйцо. Он ничего не умел, кроме того, чтобы складывать слова. Но это у него получалось прекрасно…

– Мой муж, – ответила мама, – не отличается особой практичностью. И потом, он намного старше меня, – и она покраснела.

– О! Конечно, конечно, – быстро заговорила дама. – Приношу свои извинения.

Забавно, подумала Анна, даму гораздо больше впечатлило упоминание о папином возрасте (а ведь при встрече с папой на его возраст никто никогда не обращает внимания!), чем признание в папиной непрактичности, которая сразу бросается в глаза. Однажды, когда они еще жили в Париже, папа потратил почти все деньги на швейную машинку, а та оказалась сломанной. Анна помнила, как они вместе с папой ходили к торговцу подержанными вещами, чтобы эту машинку вернуть. В Париже у них тоже было трудно с деньгами, но почему-то тогда ее это не сильно беспокоило. В Париже она не чувствовала себя беженкой.

Мама рассказывала даме о своей работе:

– Некоторое время я работала секретарем у леди Паркер. Может быть, вы о ней слышали. Но потом у нее умер муж, и она переехала жить в деревню. А я сейчас помогаю разбирать бумаги, связанные с его наследством.

Дама смутилась:

– И… э-э-э… сколько?..

Мама сказала, сколько ей за это платят:

– Видите ли, у меня нет должной квалификации. В детстве я обучалась музыке… Но благодаря моей работе мы способны оплачивать счета в гостинице «Континенталь».

Возможно, в Париже они чувствовали себя по-другому, подумала Анна, потому что мама тогда не работала и они жили в квартире, а не в гостинице. А может быть, Англия просто ей не подходит. Здесь она почти никого не знает, за исключением тех, с кем познакомилась в школе мисс Меткаф. И действительно, после того как они перебрались в Англию, многое пошло не так. Например, она неожиданно поправилась, причем в каких-то неожиданных местах, и теперь вся одежда сидела на ней отвратительно. Мама ее убеждала, что это «щенячий жирок» и он скоро сойдет. Через какое-то время «жирка» действительно поубавилось. Но Анна по-прежнему была склонна винить в своих неприятностях Англию.

В конце концов, до приезда сюда толстой ее никто не считал.

Другие девочки в интернате тоже были пухленькими. Анна помнит их жирные розовые ляжки в школьной раздевалке, помнит, как по замерзшей траве футбольного поля шумно двигались тяжеловесные фигуры. Но девочки почему-то совсем не стеснялись. Стеснительность, пожалуй, была одной из главных проблем Анны в Англии. Стесняться она стала неожиданно – вскоре после того, как у нее появился «щенячий жирок». А до этого Анна всегда легко общалась с людьми. Теперь же новоприобретенное качество порой вводило Анну в ступор. И когда английские девочки подсмеивались над ее неуклюжей игрой в лакросс или ее смешным акцентом, она чувствовала себя совершенно беспомощной. С американками Джуди и Джинни у Анны таких проблем не было.

– Хорошо, Анна, – обратилась к ней седовласая дама, как будто услышав ее мысли, – я надеюсь, на курсах тебе понравится больше, чем у мисс Меткаф.

Анна спустилась с небес на землю. Что бы все это значило?

– Завтра я переговорю об этом в комитете, – продолжила дама. – Но уверена, что трудностей не возникнет.

Анна забормотала слова благодарности, но та ее прервала:

– Не стоит! Я думаю, это будет правильное вложение денег.

Когда Анна и мама вернулись в гостиницу, вышло солнышко и потеплело.

– Как ты думаешь, сколько я смогу зарабатывать? – спросила Анна у мамы.

– Не знаю. Но думаю, с тремя языками – не менее трех фунтов стерлингов.

– В неделю?! – Анна не поверила своим ушам. Сумма казалась огромной.

Папа поздравил Анну, правда, не без грусти:

– Должен признаться, я никогда не видел тебя секретаршей.

Анна поспешно отмахнулась от мысли, что она тоже не могла себе этого представить.

– Папа, – воскликнула Анна, – меня считают перспективной!

– С этим сложно не согласиться, – сказал папа.

Он был одет в свой лучший костюм для выходов, точнее – в тот, который, по его мнению, в данный момент казался наименее заношенным.

– Встреча в Международном ПЕН-клубе[5], – объяснил он. – Не хочешь пойти? Торжественная часть не очень затянется. Зато потом будет чай.

– Я бы пошла, – ответила Анна.

На самом деле идти в писательский клуб Анне не очень хотелось. Но сейчас, когда ее будущее определилось, она чувствовала внутреннее беспокойство. Анна быстро шла вместе с папой к автобусной остановке, стараясь не думать, что скоро ей придется посвящать свои дни не рисованию, а скорописи[6].

– Это встреча секции немецких писателей, – объяснил папа (он был президентом секции). – Но чай, – улыбнулся он, объясняя преимущества происходившего, – будет настоящий, английский.

Писательский клуб находился на углу Гайд-парка. Когда папа с Анной пришли, все уже были в сборе – привычная компания эмигрантов с интеллигентными лицами, с потертыми воротничками и манжетами. Кое-кто из присутствующих вышел поприветствовать папу прямо в холл. Те, кого папа представил Анне, тут же отмечали, как она похожа на своего отца. Такое часто случалось и всегда радовало Анну: если ты похож на папу, то не можешь быть абсолютно безнадежным.

– Ваша дочь собирается пойти по вашим стопам? – полюбопытствовал невысокий человек в больших толстых очках.

– Хотелось бы, – вздохнул папа. – Хотя в последнее время ее гораздо больше интересовало рисование. А в настоящий момент, – он огорченно развел руками, – она планирует выучиться на секретаря.

Человек в очках тоже сокрушенно взмахнул руками:

– Что поделаешь! Надо на что-то жить!

Они отправились к небольшому подиуму, а Анна села вместе с остальными присутствующими. Темой клубной встречи была Германия, и несколько человек готовились выступать. «Как же много писателей! – подумала Анна. – Немудрено, что им сложно найти работу».

Первый выступавший говорил о том времени, когда нацисты только начали поднимать голову, и как можно было бы этого не допустить. Сообщение взволновало всех, кроме Анны, и вызвало много откликов и контраргументов.

– Если бы только!.. – кричали писатели. – Если бы только Веймарская республика… Социал-демократы… Французы Рейнланда…

После того как все немного успокоились, с места поднялся печальный человек в свитере. Он зачитал отрывки из дневника еврейского писателя, который до сих пор жил в Германии и оставался на свободе. Дневник тайно вывезли через Швейцарию. Анна, конечно, знала, как жилось людям в Германии. Но подробности ее ужаснули: нищета, преследования по поводу и без, постоянная угроза концлагеря. Когда чтение закончилось, в зале воцарилось молчание. Писатели с благодарностью взирали на облезлый потолок и на огромные окна, выходившие в Гайд-парк: они, по крайней мере, сумели вовремя уехать…

Потом кто-то выступал со скучной диссертацией, посвященной региональным отличиям Франкфурта и Мюнхена.

И наконец наступила очередь папы.

– «Берлин», – объявил он и начал читать.

Когда в возрасте восьми или девяти лет Анна впервые осознала, что папа – знаменитый писатель, она долго упрашивала его дать ей почитать то, что он написал. Хоть что-нибудь! И в конце концов папа показал ей коротенький отрывок, который, по его мнению, мог вызвать у Анны интерес. Анна до сих пор помнит свою растерянность после чтения. Ну почему, думала она, почему папа не пишет так, как другие? В то время в школе Анна научилась писать длинными, сложными предложениями, полными высокопарных оборотов. Она представила, как мог бы выглядеть папин текст, если бы был написан красивыми фразами. А папа зачем-то писал простыми словами да короткими предложениями. Только эти слова у него связывались между собой каким-то неожиданным образом. И это удивляло… Преодолев растерянность, Анна вдруг поняла, что хотел сказать папа. Но все равно… Почему бы ему не писать как другие?..

– Рановато для тебя немножко, – сказал тогда папа.

Но по прошествии нескольких лет Анна так и не решилась на новую попытку.

Сейчас папа читал текст, который недавно написал – в гостиничной комнате, на разбитой пишущей машинке – про Берлин. Перед глазами Анны вставали улицы, парки… Небольшой отрывок был посвящен их дому… Да, все очень точно описано, подумала Анна.

А вот люди, среди которых мы жили, писал папа: соседи, владельцы лавочек, садовник, следивший за садом (Анна его почти и не помнила), секретарша с совиными глазами, которая перепечатывала папины рукописи… В зале засмеялись: этот пассаж был смешным… Где сейчас все эти люди? – спрашивал папа. Круглоглазая секретарша вскидывает руку в гитлеровском салюте? Бакалейщик вступил в отряд штурмовиков, или его отправили в концлагерь? Что стало со всеми ними после того, как нацисты присвоили себе страну? (Тут папа употребил очень резкое слово, от которого у слушавших сначала перехватило дыхание, а потом они с облегчением рассмеялись.) Мы не знаем, сказал папа. Всех их сожрал Гитлер. Но, может, когда-нибудь кто-то из нас туда вернется, и все будет выглядеть так же, как в прежние времена: улицы, рощицы, дом…

Текст заканчивался словами, с которых начинался: «Когда-то я жил в Берлине…»

С минуту все сидели молча. А потом писатели все как один поднялись со своих мест – и захлопали, захлопали. Когда папа сошел с подиума, его тут же окружили, поздравляя и пожимая руку. Анна держалась сзади, но папа отыскал ее возле самой двери и спросил:

– Тебе понравилось?

Анна кивнула, но больше ничего не успела сказать: их увлекли в комнату, где ждал чай. Стол был накрыт с невиданной роскошью. И хотя одни писатели пытались себя сдерживать и не сразу бросались к столу, другие не могли устоять. Чаепитие организовала главная секция писательского клуба – английская, и кто-то из английских писателей тоже присутствовал на встрече. Пока Анна, поедая эклер, пыталась выразить, как ей понравился папин текст про Берлин, один английский писатель подошел к ним поговорить.

– Я слышал аплодисменты, – сказал он. – О чем вы читали?

Папа, как обычно, не понял, что его спросили, и Анне пришлось переводить.

– Ах, вот в чем вопрос! – воскликнул папа.

Выражение его лица изменилось: он настраивался говорить по-английски.

– Я гофорил… – произнес он, как обычно коверкая слова. – Я гофорил о Германии.

Книжный, прямо-таки «шекспировский» акцент папы ошеломил англичанина, но он тут же оправился.

– Все были явно потрясены! – заметил он. – Хотелось бы и мне понимать, что вы читали!

Анна вернулась к Бартоломью позже, чем обычно. Там ее ждало письмо от Макса. Макс приглашал ее на выходные в Кембридж. «Все происходит сразу!» – подумала Анна. И, забыв о своей стеснительности, рассказала миссис Бартоломью о приглашении Макса, о том, как папа читал в клубе рассказ, и о том, что перед ней открываются новые перспективы.

– Окончив курсы, я смогу зарабатывать три фунта стерлингов в неделю! – гордо сообщила Анна.

Но миссис Бартоломью, совсем как папа, не смогла скрыть сожаления.

– Это прекрасные новости, – сказала она, немного помолчав. – Но ты ведь знаешь, не правда ли, что можешь жить в этом доме столько, сколько тебе захочется? Так что если ты вдруг изменишь свое решение…

И миссис Бартоломью отправилась подбирать для Анны вещи из гардероба Джинни, чтобы Анне было в чем ехать к Максу на выходные.

Глава третья

Всю дорогу в поезде Анна пыталась представить, как это будет: что им предстоит? Как выглядят друзья Макса? Ей придется с ними беседовать? Боже, что она им скажет?

Снова похолодало, и, как только поезд выехал из Лондона, начал моросить дождь. За окном однообразно тянулись поля, коровы пытались укрыться от дождя под мокрыми деревьями. Анна нет-нет да и думала: вот бы ей не пришлось выходить! А вдруг она никому не понравится? Ну и действительно: почему вдруг она должна кому-то понравиться? До сих пор такого не случалось, думала она угрюмо. По крайней мере с ее ровесниками. Девочек в интернате мисс Меткаф Анна мало интересовала. Ее никогда не выбирали ни старостой класса, ни капитаном общежития, ни даже дежурной по столовой. Во время перемен над ней пытались подшучивать, как над какой-нибудь заморской обезьянкой, но даже это ни к чему не приводило.

А друзья Макса – юноши. Как разговаривают с юношами?

– Не очень приятный денек, – сказал кто-то, как будто прочитал мысли Анны.

Голос принадлежал сидевшей напротив женщине, одетой в твидовый костюм. Анна согласилась: «Да, не очень», – и женщина улыбнулась. На ней была шляпка и дорогие, удобные туфли. В таких туфлях мамы учениц приезжали в интернат мисс Меткаф на родительский день.

– На выходные в Кембридж? – поинтересовалась твидовая женщина.

– Да, – ответила Анна.

И женщина тут же пустилась расписывать возможности и удовольствия, связанные с так называемой «студенческой жизнью». Когда-то трое братьев женщины учились в Кембридже и двое кузенов – тоже. И каждый приглашал ее в гости на выходные. Это было так здорово! Театральные вечера, майские балы, пикники в Гранчестере, соседней деревне. И куда бы ты ни пришла, везде полным-полно интересных молодых людей!

От этого рассказа настроение Анны совсем упало. Но она успокаивала себя тем, что в марте едва ли возможны майские балы и Макс наверняка предупредил бы ее о каком-нибудь предстоящем грандиозном «выходе в свет».

– И откуда же ты, моя дорогая? – поинтересовалась твидовая женщина, немножко подустав от собственных восторгов.

Обычно, когда Анне задавали этот вопрос, она отвечала: «Из Лондона». Но сейчас она неожиданно для самой себя ответила:

– Из Берлина, – и тут же об этом пожалела.

– Из Берлина? – не поверила женщина. – Но ты же вылитая англичанка!

– Нет, – возразила Анна, ощущая себя так же, как мама в Организации помощи беженцам. – Мой папа – антифашист, немецкий писатель. Мы уехали из Германии в 1933 году.

Твидовая женщина попыталась это осмыслить:

– Антифашист? Это значит, он против Гитлера?

– Да.

– Никогда бы не подумала: у тебя совсем нет акцента! – не переставала удивляться женщина. – Я могла бы поклясться, что ты обычная милая английская девчушка.

Это был комплимент, и Анна вежливо улыбнулась. Но женщина вдруг сменила тему:

– А что ты думаешь о войне? Ты ведь оказалась в стране, враждующей с Германией?

Черт, подумала Анна, и зачем я только все это начала? И попыталась говорить настолько спокойно, насколько ее на это хватало:

– Мы против Германии. Мы желаем победы Англии.

– В войне против своей страны?

– Мы не чувствуем, что Германия – по-прежнему наша страна, – начала было Анна.

Но женщину, видимо, возмутила беседа в целом.

– Могла бы поклясться, что ты урожденная англичанка, – произнесла она укоризненно и погрузилась в чтение «Кантри лайф»[7].

Анна снова уставилась в забрызганное окно, за которым тянулись серые пейзажи. Странно, но ей стало спокойнее. Хотя почему она, как обычно, не сказала: «Из Лондона»? Макс никогда не сделал бы подобной ошибки. Так всю поездку можно испортить…

* * *

Когда поезд наконец прибыл в Кембридж, худшие опасения Анны как будто стали сбываться. Она стояла на платформе, ледяной ветер продувал ее насквозь, а Макса нигде не было видно.

Но вот он появился из-за угла – запыхавшийся, в развевающейся мантии.

– Извини, задержали на лекции, – объяснил Макс. – Эффектно! – заметил он по поводу красного пальто Анны, которое ей одолжила миссис Бартоломью. – От Джуди или от Джинни?

– Это пальто Джинни, – ответила Анна, и ей сразу стало легче.

Макс подхватил чемодан Анны и быстро повел ее к выходу со станции.

– Надеюсь, ты захватила теплую шерстяную пижаму, – сказал он. – Там, где ты будешь спать, довольно прохладно.

Оказалось, что комната Анны вообще не отапливается и напоминает огромную заледеневшую пещеру. Но она располагалась недалеко от комнаты Макса, а хозяйка обещала положить в кровать Анны на ночь бутылки с горячей водой.

Пока Анна приводила себя в порядок, она пыталась представить себе в этой комнате твидовую женщину – безрезультатно! Видимо, выходные, которые та в свое время проводила в Кембридже, сильно отличались от тех, что предстояли Анне.

Макс заплатил за комнату (спальное место и завтрак стоили десять шиллингов), и они отправились в город.

Дождь кончился, но повсюду еще стояли лужи. Небо над крышами было мокрым и серым. Через толщу медленно плывущих облаков кое-где пробивался солнечный свет. Макс и Анна пересекли торговую площадь с магазинчиками и мокрыми навесами и неожиданно оказались в толпе студентов. Ими была заполнена вся Хай-стрит. Одни, поднимая брызги, ехали по лужам на велосипедах, другие шумными компаниями шли пешком. Всюду виднелись черные мантии и длинные полосатые шарфы. Казалось, все разговаривают друг с другом и громко приветствуют знакомых, идущих по другой стороне улицы. Макс был тут как дома, ему то и дело кто-то махал. И Анна подумала, что это, должно быть, замечательно – чувствовать свою принадлежность к здешней жизни.

Макс часто указывал на какие-нибудь достопримечательности, отвлекаясь от сиюминутной суеты: старое здание, остатки древней стены, уединенное местечко (здесь несколько столетий назад прогуливался кто-нибудь знаменитый, а здесь кто-то написал стихотворение). Серые камни строений – такого же цвета, как и небо, – казалось, существовали всегда.

В дверях чайной Макса остановили двое молодых людей в мантиях.

– Объявился наконец-то! – воскликнул один. – Да еще и в компании незнакомки!

– Незнакомка в алом! – тут же прибавил второй, указывая на пальто Анны.

– Не глупи, – парировал Макс. – Это моя сестра Анна. А это – Джордж и Билл. Нам предстоит обедать в их компании.

Анна вспомнила, что уже слышала о Джордже: он учился вместе с Максом в школе. Джордж был на целую голову выше нее, поэтому ей пришлось задрать голову, чтобы его рассмотреть. Билл был пониже, с обычным, приятным лицом. Все четверо протиснулись сквозь набитую людьми чайную к столику в дальнем углу. Когда они уселись, Анна наконец получила возможность рассмотреть Джорджа: у него было веселое и обаятельное лицо, и казалось, что он все время чему-то удивляется.

– Неужели ты и правда его сестра? – спрашивал Джордж. – Я думаю, уж если и быть чьей-нибудь сестрой, то можно найти себе кого-нибудь получше, чем старина Макс!

– Он, распутный, не носит галоши…

– Он в ботинках на толстой подошве…

– Его уши – торчком, его пальцы – крючком…

– А глаза – как огромные плошки! – триумфально закончил Джордж.

Анна смутилась. Они все это сочинили? Или это цитата из какого-нибудь английского стихотворения, которое известно всем, кроме нее?

Джордж наклонился к Анне:

– Ну правда, Анна – я ведь могу тебя так называть, – неужели нельзя было взять себе в братья кого-нибудь более подходящего?

Она попыталась что-то сказать:

– Я думаю… – а что она, собственно, думает? – Я думаю, Макс очень хороший, – сказала наконец Анна и, как обычно, покраснела.

– Великодушно! – заметил Джордж.

– И мило, – отметил Билл. – Не правда ли, мило, Джордж?

– О да! Безусловно мило.

Они сменили тему, и Анна вдруг обнаружила: единственное, что от нее требуется, это смеяться. Ей стало легко. Они ели тосты с печеной фасолью, а потом пили крепкий чай с пончиками. Билл попробовал выпросить у официантки дополнительную ложку сахара, но та ему отказала.

– Идет война, вы не в курсе? – спросила официантка.

Билл притворился, что удивлен, и воскликнул:

– Ужасно! Но мне никто не сказал! – Он поднял такой невообразимый шум, что официантка выдала ему дополнительную порцию сахара – только чтобы Билл умолк.

– Какие же вы настырные, джентльмены, – сказала она, убирая сахарницу, и, немного подумав, добавила: – Даже не знаю, как бы отреагировало правительство.

Мысль о том, что дополнительная порция сахара для Билла могла обеспокоить правительство, показалась им столь поразительной, что вся троица немедленно потребовала по дополнительному пончику.

Анна смотрела на них с восхищением. Какие они остроумные, какие симпатичные. И насколько они… англичане! Так странно видеть, что Макс в этом смысле совсем не отличается от Билла и Джорджа.

– А ведь действительно забавно, когда тебя спрашивают: «Идет война, вы не в курсе?» – заметил Джордж. – Война как будто не чувствуется.

– Ну… – сказал Макс, – не знаю, как она должна чувствоваться. Но я представлял себе это как-то… более заметно, что ли.

Билл кивнул:

– Когда думаешь о войне… Обо всех погибших…

Повисла пауза.

Анна набрала побольше воздуха и решила внести свой вклад в беседу:

– Когда я была совсем маленькой, я очень радовалась, что родилась девочкой.

Все посмотрели на нее. Макс слегка нахмурился: Анна вечно вносила какую-нибудь сумятицу.

– Из-за войны, – объяснила Анна. – Потому что девочек не отправляют на фронт.

– О да! – согласился Джордж.

Казалось, от нее ждут чего-то еще, поэтому Анна пробормотала:

– А потом мама мне сказала, что войны никогда больше не будет. Но к тому времени я уже привыкла к мысли, что быть девочкой хорошо. Я имею в виду, что это и правда хорошо. Потому что… – добавила Анна с такой идиотической интонацией, которая удивила даже ее саму, – потому что я все-таки девочка!

Все молчали – до тех пор, пока Билл не сжалился и не рассмеялся:

– Хорошо – и к тому же весело!

«Никогда, ни за что! – подумала Анна. – Никогда больше ничего не скажу!»

Но Джордж кивнул так, как будто бы она произнесла нечто здравое:

– И моя мама тоже. Она тоже уверяла нас, что войны больше не будет. И очень расстроилась, когда это случилось.

Выражение его лица приобрело высшую степень удивления. Вокруг рта налипла сахарная пудра от пончика, и от этого он казался совсем юным.

– Но если Гитлер продолжит вести себя в том же духе, нам ничего не останется, как сражаться с ним.

– Сражаться до конца! – Билл прищурил глаза. – Ты только взгляни, Каррузерс![8] Там, на холме – пулеметное гнездо!

Джордж вздернул подбородок.

– Я пойду один, сэр, – его голос дрожал от напряжения. – Но если я не вернусь…

– Да, Каррузерс!

– Передайте всем: я сделал это во имя Англии! – Джордж встал в позу, смело глядя куда-то вдаль. А потом сказал своим обычным голосом: – Глупо звучит, правда?

Они доедали пончики, размышляя над тем, как глупо это звучит.

Потом Билл сказал:

– Мне пора лететь.

– В буквальном смысле слова? – уточнил Макс.

– В буквальном, – ответил Билл.

Он был причислен к Университетскому летному эскадрону и каждую субботу в полдень тренировался.

Джордж с усилием вытащил свои длиннющие ноги из-под стола.

– Вечером – в кино? – уточнил он.

– Конечно! – Билл махнул на прощание (его жест мог относиться, а мог и не относиться к Анне). – Увидимся! – и он выскочил на улицу.

Они подождали, пока Джордж обмотает шарф вокруг своей длинной шеи.

– А для тебя ведь все это должно выглядеть еще смешнее. Я имею в виду войну, – он задумчиво глядел на Макса. – Я все время забываю, что ты родился не здесь. Это никому не приходит в голову, – объяснил Джордж Анне. – Клянусь, Билл считает, что Макс – англичанин до мозга костей.

– Иногда я тоже так думаю, – небрежно бросил Макс, но Анна знала, как много для него значат эти слова.

Они вернулись в дом, где жили Макс и Джордж. Хозяйка зажгла огонь в камине маленькой гостиной, и Макс, обложившись книгами и бумагами, сразу уселся писать эссе об особенностях римского права. Джордж отправился принимать ванну. Было слышно, как он в соседней комнате спорит с хозяйкой, хватит ли ему горячей воды, чтобы помыться.

– Макс, – позвала Анна. – Извини… Я знаю, я не умею общаться…

– Ерунда, – отозвался Макс, отрываясь от работы. – Все в порядке.

– Но я наговорила таких глупостей. Даже не знаю почему… Наверное, я очень волновалась.

– Все волновались. Ты бы видела Джорджа и Билла перед твоим приездом. Им не часто выпадает общаться с девушками. Я единственный, у кого есть некоторый опыт.

Анна взглянула на него с восхищением:

– Беда в том, что я не ты, – и в порыве откровенности добавила: – Иногда мне так хочется чувствовать себя своей в этой стране!

Макса просто поразило признание Анны.

– Ты своя в этой стране. В той же степени, что и я. Разница только в том, что ты училась в дурацкой школе, и это наложило отпечаток на твое ощущение.

– Ты правда так думаешь?

– Конечно.

Это обнадеживало. Макс уже хотел вернуться к своим книгам, но Анна быстро спросила:

– Есть еще кое-что.

– Что именно?

– Ты никогда не чувствовал, что нас преследует невезение?

– Невезение? Ты имеешь в виду, что мы беженцы?

– Нет. Я имею в виду те страны, в которых мы жили. – Макс выглядел озадаченным, поэтому Анна торопливо продолжила: – Посмотри, что случилось с Германией. А Франция? Мы не прожили там и года, как началась Великая депрессия. А Англия? Вспомни, каким прочным все тут казалось, когда мы только приехали. И вдруг война, дефицит продуктов…

– Но тут нет нашей вины! – воскликнул Макс.

Анна мрачно покачала головой.

– Иногда я чувствую себя как Вечный жид.

– Ты не похожа на Вечного жида. У него были длинные усы. И вообще, как мне помнится, не считалось, что он приносит несчастье.

– Может, и не считалось. Но не было никого, кто желал его видеть.

Макс какое-то время смотрел на нее, а потом расхохотался.

– Ну ты и дурашка! – сказал он ласково. – Какая же ты дурашка! А сейчас я должен поработать.

Он вернулся к книгам. Анна наблюдала за ним. В комнате было тихо. Только потрескивал огонь в камине. Как здорово жить вот так, думала Анна. Она попыталась представить, что учится в университете. Конечно, ей бы не дали стипендию, как Максу. Но все равно: что бы она тогда делала? Изучала бы право, как Макс? Английский язык, как Джордж? Или училась на инженера, как Билл? Нет. Единственное, чем она хотела бы заниматься, – это рисование, то есть совершенно бесполезное дело.

– Кстати, – вдруг сказал Макс, как будто бы прочитав ее мысли. – А что это ты писала мне про курсы для секретарей?

– Я начинаю учиться на следующей неделе.

Он обдумывает мое сообщение, заметила про себя Анна, с видом юриста, который готовится задать каверзный вопрос в суде.

В конце концов Макс сказал:

– Может, оно и нужно в данный момент. Но – ненадолго. Это не выход. Это не для тебя.

Потом ему в голову пришла какая-то мысль, он стал торопливо листать одну из книг, нашел то, что хотел, и снова начал писать.

* * *

Анна отправилась в свою комнату, расчесала волосы и переоделась в единственную свою сменную одежду – старое школьное платье из серого вельвета. В интернате мисс Меткаф Анна надевала его по воскресеньем, и платье казалось ей ужасным. Но на дне одного из чемоданов, которые они когда-то вывезли с собой из Берлина, мама отыскала старый кружевной воротничок. Сейчас, когда Анна почти избавилась от «щенячьего жирка», в платье с воротничком она смотрелась очень даже элегантно.

Вернувшись в гостиную, она застала там Макса, собиравшего свои бумаги, и Джорджа, который внимательно наблюдал за тем, как хозяйка накрывает ужин. С ванной все вышло неудачно. Джордж побоялся, что если затянет с мытьем, то вообще не сможет принять ванну; и в результате влез в еле теплую воду, а потом сидел там, не решаясь выбраться: воздух в ванной комнате был еще холоднее. Тем не менее дело было сделано и теперь о мытье можно будет неделю не думать, сообщил Джордж с удовлетворением. И добавил:

– Должен сказать, ты выглядишь удивительно чистой и свежей. А платье? Последняя мода?

Анна объяснила, что это платье она носила в интернате по воскресным дням.

– Правда? – удивился Джордж. – То, в чем ходит моя сестра, смахивает на коричневый мешок.

Они перешли к обсуждению школы, в которую ходит сестра Джорджа. Судя по описанию, эта школа была немногим лучше интерната мисс Меткаф: там при каждой встрече с директрисой девочки должны были делать реверанс.

Потом поговорили о школах вообще.

Наверное, Макс был прав, подумала Анна. Джордж мог так же волноваться во время встречи, как и она сама. Эта мысль принесла Анне небольшое облегчение.

Она как раз добралась до середины описания главной интернатской церемонии – когда прежнюю старосту класса освобождают от обязанностей, – но тут пришло время идти в кино.

Они отыскали свои места в кромешной тьме – рядом с Биллом и кудрявой девушкой, года на три старше Макса. Девушку звали Хоуп. Выяснилось, что Макс от нее в полном восторге. И когда он шепотом спросил Анну: «Правда симпатичная?», Анна не смогла ответить: «Нет».

Фильм оказался никудышным. И публика, состоявшая в основном из студентов, шумно выражала свое отношение к происходящему. Негодяя освистывали. Главную героиню, отвергавшую его ухаживания, иронически подбадривали. А всякий раз, когда на экране появлялся неуклюжий герой, преследовавший негодяя, кричали: «Давай, Кларенс!» В конце фильма негодяй угрожал швырнуть героиню тощему крокодилу. Крокодил, по мнению публики, действительно нуждался в том, чтобы его подкормили. Но в последний момент героиню спасли, и последние реплики персонажей потонули в криках: «Руки прочь от крокодилов!» и «По-зор! По-зор!»

Это было очень смешно. И ощущение чего-то замечательного не оставляло Анну весь вечер, остаток которого они провели в кафе за поеданием пончиков.

Наконец Джордж и Макс распрощались с Анной у двери ее комнаты. Впотьмах она ощупью добралась до своей ледяной кровати, улеглась, прижав к себе бутылку с горячей водой, подумала, как необычен, как удивителен мир, частью которого является ее брат, – и уснула.

– Ну и как тебе Кембридж? – спросил Макс на следующий день.

Они ждали на станции ее поезда. А Анне совсем не хотелось уезжать.

Потеплело, и первую часть дня они провели на реке, катаясь на лодках. Постоянно спорившие Макс и Хоуп сидели в лодке, которой управлял Джордж, а лодкой, в которой сидела Анна, управлял Билл. Джордж и Билл то и дело пытались столкнуть свои лодки, и Билл в конце концов свалился в воду. Ему нужно было переодеться, и он пригласил всех к себе (комната Билла находилась в здании колледжа, построенном триста лет назад) на херес. Под расслабляющим влиянием напитка Джордж и Билл страстно умоляли Анну как можно скорее снова приехать в Кембридж.

На платформе становилось все темнее. Анна взглянула на Макса.

– Это было чудесно, – сказала она серьезно. – Просто чудесно!

Макс кивнул:

– Я рад, что ты это поняла.

Несмотря на сумерки, Анна видела, как он доволен. Неожиданно Макс усмехнулся:

– И еще кое-что. Не говори пока маме, но я собираюсь стать лучшим студентом.

Громыхая, подъехал поезд, до отказа набитый солдатами и моряками. Анна протиснулась между сваленными в кучу вещмешками. Когда она открыла окно, чтобы крикнуть: «Макс! Спасибо за чудесные выходные!», поезд тронулся. Было так шумно, что Анна не поняла, услышал ли ее Макс. Один из моряков предложил Анне сесть рядом с ним на его вещмешок, и она просидела так до самого Лондона. Поездка оказалась долгой и утомительной: ехали гораздо дольше, чем в Кембридж. Свет голубоватой лампочки в проходе был слишком тусклым, чтобы читать. И каждый раз, когда поезд останавливался, в вагон входили еще солдаты, хотя, казалось, места уже совсем не было. Когда Анна вышла из поезда на полутемную станцию, она увидела, что Ливерпуль-стрит тоже заполнена войсками. Анна пробиралась между солдатами и гадала, куда это их отправляют.

А потом ей в глаза вдруг бросился газетный заголовок:

«Гитлер вторгся в Данию и Норвегию!»

Глава четвертая

В первый момент новости о вторжении Гитлера в Скандинавию перепугали Анну. Ей тут же вспомнилось, как женщина из Организации помощи беженцам рассказывала, что нацисты кричали им вслед: «мы до вас доберемся – куда бы вы ни сбежали. Мы завоюем весь мир!»

Но ничего особенного не случилось, жизнь шла своим чередом. В Норвегию отправили какие-то войска (Дания сдалась без сопротивления), произошло сражение на море, кто победил, понять было невозможно. Ну и кроме того, Скандинавия все-таки находилась далеко…

Анна начала посещать секретарские курсы, а Джуди и Джинни приехали домой на каникулы. Папу пригласили в Министерство информации и попросили составить текст для листовок – их предполагалось разбрасывать над Германией (первая работа, которую он получил за последние несколько месяцев). Макс и Джордж пошли в поход и прислали ей открытку из молодежного хостела.

Анна хотела только одного – как можно скорее овладеть скорописью, найти работу и начать зарабатывать деньги. Каждый день она приходила в школу секретарей на Тоттенхэм-Корт-роуд и тренировалась писать диктанты с помощью специальной маленькой машинки. Это было очень забавно. Вместо того чтобы нажимать отдельные клавиши, как на пишущей машинке, нужно было нажимать аккорды, как на пианино. И каждый раз машинка печатала слог обычными буквами на бумажной ленте. Слог воспроизводился не по законам правописания, а как слышался. Поэтому, например, сочетание «новостная сводка» выглядело так: «на-вас-ная свот-ка». Но это все-таки было гораздо легче прочесть – в отличие от стенографических записей, из-за которых Анна так мучилась в прошлом.

Ее новое, более высокое положение явно произвело впечатление на Джуди и Джинни. Так что каждое утро Анна без сожалений оставляла их бездельничать на весеннем солнышке, а сама отправлялась упражняться в скорописи. Кроме Анны на курсы ходили еще две эмигрантки. И директор курсов, мадам Лерош (родом из Бельгии), уверяла, что при их знании языков все они могут рассчитывать на хорошую работу. Анну мадам Лерош считала одной из лучших учениц и часто посылала за ней, чтобы продемонстрировать потенциальным клиентам систему обучения.

За неделю до Дня Святой Троицы было тепло и солнечно. И ближе к пятнице Анна уже с нетерпением ждала выходных: школа закрывалась после обеда и не работала до вторника. Вторую половину дня Анна собиралась провести с папой, мамой и маминым кузеном Отто, который приехал их повидать.

Ей уже наскучили упражнения, и она обрадовалась, когда в середине дня за ней прислала мадам Лерош. От Анны требовалось продемонстрировать навыки скорописи чете среднего возраста и их мышеподобной дочке – хотя те и не походили на многообещающих клиентов. Отец полагал, что глупо тратить деньги на какие-то там новомодные методы, девочка смотрела испуганно.

– Ага, вот одна из наших студенток, – сказала мадам Лерош, когда Анна вошла.

То есть Анна думала, что мадам Лерош сказала именно это. Та говорила с очень сильным бельгийским акцентом, и ее было трудно понимать.

Мадам Лерош указала Анне на стул и взяла с полки книгу. Анна оглянулась, ища глазами английскую ассистентку, которая обычно ей диктовала, но ассистентки не было.

– Я сама буду тебе диктовать! – вдохновенно заявила мадам Лерош – по крайней мере, ее так поняли.

Очевидно, скепсис отца девочки уязвил ее и она во что бы то ни стало решила доказать преимущества своей скорописной системы.

Мадам Лерош открыла книгу и произнесла:

– Двои бра де ду глас.

– Что? – переспросила ошеломленная Анна.

– Двои бра де ду глас.

– Извините, – Анна покраснела, – но я не совсем поняла…

– Двои бра де ду глас! Двои бра де ду глас! – начала выходить из себя мадам Лерош. Она стукнула по машинке Анны и крикнула что-то, видимо, означавшее: пиши!

Анне ничего не оставалось, как подчиниться.

Она старательно напечатала на бумажной ленте «Двои бра де ду глас» в надежде, что следующая фраза будет более понятной – но нет! Дальше понятней не стало. Изредка Анна могла опознать какое-нибудь слово, но в целом диктант звучал как полнейшая тарабарщина. А несчастная, пунцовая от стыда Анна сидела и все это записывала. Она всей душой желала, чтобы это скорее прекратилось, хотя знала, что потом будет еще хуже: ей придется читать то, что она записала.

Диктант закончился.

Анна гадала, удастся ли ей пережить следующие минуты. И вдруг ей в голову пришла спасительная мысль: возможно, этот текст не имел смысла! Возможно, мадам Лерош специально диктовала ей тарабарщину – чтобы продемонстрировать возможности системы: система позволяет записывать даже звуки, лишенные смысла. Анна тут же почувствовала себя лучше и начала довольно уверенно читать то, что записала.

– Двои бра де ду глас, – произнесла она, стараясь, чтобы фраза звучала точь-в-точь как у мадам Лерош.

Что-то было не так. Иначе почему отец девочки еле сдерживается от хохота, как будто вот-вот лопнет? И почему хихикают мать и даже мышеподобная дочка? Почему мадам Лерош покраснела от гнева? Почему закричала на Анну? Почему, сунув Анне в руки книгу, машинку и бумагу, вытолкала ее из комнаты?

Дверь захлопнулась. Онемевшая Анна осталась стоять в коридоре.

Из комнаты напротив вышла одна из английских учительниц – должно быть, услышала шум.

– Что случилось? – спросила она.

– Не знаю, – ответила Анна.

Учительница взяла у Анны книгу, которая так и осталась открытой.

– «Твой брат Дуглас»? Это тебе диктовали? – спросила она.

– Нет, – ответила Анна.

Текст, который ей диктовала мадам Лерош, начинался с фразы «Двои бра де ду глас». Вряд ли можно спутать ее с фразой «Твой брат Дуглас»…

Или можно? Когда диктует мадам Лерош…

– Ох! Что они все подумали? – воскликнула Анна в отчаянии и посмотрела на учительницу. – Что теперь делать? Они решили, что я передразниваю ее акцент! Может быть, я должна объяснить, что это совсем не так?

Они прислушались: мадам Лерош все еще возбужденно кричала в своем кабинете.

– Не сейчас, – сказала учительница.

– Но я должна что-то сделать!

В кабинете послышались звуки передвигаемых стульев, перекрываемые взрывами грубого смеха, и неразборчивая, но явно недружелюбная ответная реплика мадам Лерош.

– Пойдем-ка отсюда, – твердо сказала учительница, увлекая Анну за собой по коридору. Они зашли в одну из классных комнат. – Делай то, что тебе сейчас нужно делать, и постарайся выкинуть случившееся из головы. Ко вторнику, я уверена, это небольшое недоразумение уже забудется.

Анна села за пустую парту и стала автоматически писать под диктовку одной из старших студенток. Но как можно забыть о случившемся? По отношению к ней это было несправедливо. Мадам Лерош не имела права кричать на нее: ведь Анна всегда работала так хорошо! Никто в школе не понимал акцент мадам Лерош. Она должна была об этом знать! А если мадам Лерош и подумала, что Анна над ней насмехается…

«Я пойду к ней и все объясню, – решила она. – Скажу ей: она не должна была так со мной обращаться… А если она не поверит мне? Вдруг меня исключат из школы секретарей?..»

К концу занятий сомнения так измучили Анну, что она не могла решить – идти домой или попытаться объясниться с мадам Лерош. В гардеробной, глядя на свое отражение в зеркале, она продолжала прокручивать в голове извинения, объяснения, призывы к справедливости и совет учительницы забыть о случившемся. Наконец пришла уборщица запирать гардероб.

Анна вышла в коридор и обнаружила, что в школе больше никого не осталось. Возможно, мадам Лерош тоже ушла домой, подумала Анна с некоторым облегчением. Но – вот черт! – все выходные Анну будет мучить чувство вины…

Она как раз проходила мимо кабинета мадам Лерош. За дверью кто-то разговаривал. Не дав себе времени подумать, Анна постучалась и быстро вошла, ожидая, кроме директора, увидеть в кабинете кого-нибудь из учителей. Но мадам Лерош была одна – слушала радио.

– Мадам Лерош, я только хотела вам объяснить… – Анна с раздражением почувствовала, что говорит не твердым, а извиняющимся тоном. – Сегодня днем…

Мадам Лерош взглянула на нее с ничего не значащим выражением на лице и махнула рукой: уходи, пожалуйста!

– Но я хочу объяснить! – воскликнула Анна. – Это было совсем не то, что вы подумали!

Радио внезапно умолкло, и в наступившей тишине голос Анны прозвучал как-то неправильно громко.

Мадам Лерош поднялась со стула и подошла к Анне. Анна с ужасом увидела в ее глазах слезы.

– Деточка моя, – сказала мадам Лерош на чистейшем французском, – немцы вторглись в Бельгию и Голландию.

Анна уставилась на мадам Лерош.

– Что теперь делать тем, кто там живет? – мадам Лерош обращалась к Анне, как будто та могла что-то ей ответить. – Что они теперь будут делать?

Анна хотела как-нибудь выразить свое сочувствие, но не придумала, что сказать.

– Мне очень жаль… – пробормотала она.

Если сама она еще переживала по поводу «брата Дугласа», поняла вдруг Анна, то мадам Лерош уже обо всем этом забыла. Так что, наверное, все хорошо…

– Боже мой! – вскричала мадам Лерош. – Ты понимаешь, что это значит? А если немцы появятся здесь, в Англии? – И поскольку Анна могла только беспомощно молчать, мадам Лерош опять закричала: – Не надо просто так здесь стоять. Иди домой, ради бога! Тебя ждут родители!

Анна вышла из школы. Снаружи все было залито солнцем. Улицы выглядели как обычно. Но Анна побежала, обгоняя идущих по тротуару пешеходов. Когда ей стало трудно дышать, она пошла быстрым шагом. Потом опять побежала – и так до самой гостиницы «Континенталь».

Папа, мама и кузен Отто были в холле. Их окружали возбужденные немцы, чехи и поляки. Глаза кузена Отто сверкали поверх его большущего еврейского носа, а растрепанные волосы спадали на лоб. Все говорили одновременно, и даже портье за своим столом то и дело обменивался красноречивыми взглядами с остальными.

– Немцев нужно раздавить! – вдохновенно заявил кузен Отто. – Вот что должны сделать англичане. Англичане пойдут и разнесут немецкую армию в клочья. И, безусловно, французы им в этом помогут, – добавил он, немного подумав.

Кузен Отто совершенно по-детски восхищался англичанами. Каждый англичанин был для него человеком высших достоинств. И он сильно расстроился, когда папа с ним не согласился.

– Я не доверяю Чемберлену, – заметил папа. – Я не уверен, что англичане готовы к войне.

– Ты просто не понимаешь их, – возразил кузен Отто. – Может, со стороны и кажется, что Чемберлен ничего не делает. Но это не означает, что он действительно ничего не делает. Такой человек, как Чемберлен, может действовать секретно. Секретные действия типичны для англичан. Без шума, без суеты – и раз! Немцы окажутся в дураках.

– Кажется, он дурит и британский парламент, – сказал папа. – И я понимаю, почему сейчас в парламенте всеми силами хотят от него избавиться.

– Нашли время для выборов! – причитала дама из Чехии, одетая в твидовое пальто и нелепую шляпку с цветами – будто она приготовилась прямо сейчас бежать от немцев.

Кузен Отто выглядел озадаченным.

– Парламентская процедура, – произнес он, успокаивая себя этим англицизмом.

Вряд ли можно быть более лояльным по отношению к Англии, чем кузен Отто, подумала Анна. А вот к самому кузену Отто приютившая его страна не была в той же мере добра. Несмотря на две ученые степени по физике, кузен Отто смог найти работу только на обувной фабрике.

– Единственное, чего я хочу, – кричала престарелая дама, тыча костлявым пальцем ему в грудь, – так это знать, кто будет за все отвечать!

– Давайте поднимемся наверх, – сказала мама.

В будние дни в гостинице «Континенталь» обедом не кормили. И между завтраком и ужином они обычно перекусывали в папиной комнате. Кузен Отто с благодарностью принял приглашение.

– Умираю от желания выпить чашечку чая, – признался он, когда мама поспешно удалилась в свою комнату и вернулась с чайником, чашками и булочками.

Кузен Отто, сидя на папиной кровати и попивая чай с молоком (как истинный англичанин), обратился к Анне. Может, ей хочется что-то передать своему брату? Во второй половине дня кузен Отто отправится в Кембридж в надежде найти работу.

– Какую работу? – заинтересовалась мама.

Кузен Отто принялся стучать по всем деревянным поверхностям, до которых мог дотянуться.

– Постучите по дереву! – приговаривал он. – Работа по моей специальности. Один профессор, у которого я учился в Берлине, теперь работает в Кембридже. И он предложил мне встретиться.

– Отто, это было бы замечательно! – воскликнула мама.

– Постучите по дереву! Постучите по дереву! – и кузен Отто снова стал стучать по всему деревянному.

Старушечьи суеверия кузена вынуждали забыть, что ему нет и тридцати.

– Передай Максу, что мы его очень любим, и пусть он почаще нам пишет, – сказала мама.

– А от меня передай пожелание хорошо сдать экзамены, – добавила Анна.

– Ох, я совсем забыла, – спохватилась мама. – Экзамены же вот-вот начнутся! Передай Максу, пусть не пишет. Он и так будет занят.

– Передашь Максу пару слов от меня? – спросил папа.

– Конечно!

– Не мог бы ты ему сказать… – папа заколебался. Потом решился: – Я думаю, что теперь, когда немцы перешли в наступление, Макс захочет пойти добровольцем в действующую армию. И он, конечно, имеет право делать все, что считает нужным. Но не мог бы ты попросить его сначала посоветоваться со своими преподавателями, а потом уже принимать то или иное решение?

– Но ему только восемнадцать! – воскликнула мама.

– Не так уж и мало, – кузен Отто кивнул папе. – Обещаю. Поговорю с ним. А когда вернусь в Лондон, позвоню и все расскажу.

– Буду очень тебе благодарен, – ответил папа.

Кузен Отто посидел еще немного, попивая чай и болтая о разном, а потом поспешил на поезд. Скоро и Анна отправилась обратно к Бартоломью. Она обещала провести субботу с Джуди и Джинни. С тех пор как девочки приехали в Лондон, Анна едва успевала с ними общаться. Недавно они прекрасно провели время, играя в теннис и загорая в саду. Решили, что воскресенье нужно провести так же.

Большинство воскресных газет вышло с портретом Уинстона Черчилля, который стал премьер-министром вместо Чемберлена, и с рассказами очевидцев о вторжении немцев в Голландию. Внутрь страны с воздуха сбросили огромное количество нацистских парашютистов, одетых в форму британских и датских солдат. В довершение общей сумятицы голландские немцы, которые жили там в течение многих лет и которых никто не мог заподозрить в сочувствии нацистам, немедленно бросились на помощь германскому десанту. Датчане отступали. Французы и британцы двинулись им на помощь. Но немцы, очевидно, заняли прочные позиции. Газеты опубликовали карту Голландии, на которой ее пронзали черные жирные стрелки со стороны Германии. Заголовок гласил: «Что будет, если Германия захватит Данию и побережье Бельгии?».

Но Джинни сказала, что воскресные газеты обычно все преувеличивают и не стоит все это брать в голову.

В понедельник Анна пришла в «Континенталь», чтобы провести день с папой и мамой. Было очень жарко и солнечно. В такую прекрасную погоду было бы жалко сидеть взаперти. Вдруг Анне пришла в голову идея:

– Может быть, нам пойти в зоопарк?

– И правда! – ответил папа.

Он заметно повеселел после того, как Уинстон Черчилль стал премьер-министром. Папа считал Черчилля единственным человеком, который правильно понимает ситуацию. Мама беспокоилась, что им придется потратить на зоопарк деньги. Но потом признала, что устоять против солнца невозможно. Так что они решили позволить себе расточительность и отправились на прогулку.

Это был необычный день. Анна тысячу лет не была в зоопарке. Песочно-желтые и ярко-оранжевые с черными полосками тигры – будто кто-то вылил на них сверху краску; павлины с невероятными расписными хвостами; обезьяны с грустными глазами в элегантных бежевых шубках – Анна смотрела на них так, словно никогда раньше не видела, и не могла наглядеться. А жирафы! Как можно было придумать такое чудо!

И все это время Анна старалась уговорить себя, какую-то часть своего мозга, не думать о карте в воскресных газетах, о том нацистском ужасе, который просачивался из Германии в другие части Европы, до сих пор считавшиеся безопасными.

Они гуляли по зоопарку почти до вечера. Впечатления настолько переполняли Анну, что ей уже больше не требовалось специальных усилий, чтобы не думать о войне. Как будто долгие часы, проведенные на солнце, что-то изменили, и все уже не казалось таким безнадежным. У мамы и папы тоже на душе полегчало. Папа обнаружил в павильоне мелких кошачьих кота, который, по его словам, был ну вылитый Геббельс. И всю дорогу домой в автобусе папа придумывал, с какой речью этот зверек мог бы обратиться к своим сородичам в Германии и как учил бы их следить, чтобы евреи носили специальные значки. Анна и мама смеялись этим папиным выдумкам. И в гостиницу они прибыли приятно уставшими, как будто съездили куда-то на курорт.

После залитой солнцем улицы гостиничный холл показался темным. И Анне потребовалось несколько мгновений, чтобы разглядеть портье, сидевшего за столом.

– Вам звонили из Кембриджа, – сказал портье.

Анна удивилась, что Макс решил позвонить. Обычно он писал письма…

Кто-то оставил на столе газету. Папа помедлил немного, прежде чем ее развернуть.

– В этой газете ничего нет, – сказал портье, наблюдавший за папой. – Но все плохо. Я слышал по радио.

– Что случилось? – спросил папа.

Портье, робкий человек с редкими волосами, уложенными на лысине аккуратными полосами, передернул плечами:

– Да то самое. Захватили Голландию. Нацисты теперь везде. Датская королевская семья бежала в Англию.

– Быстро, – заметил папа, и чувство, что они съездили отдохнуть, тут же исчезло, как будто его и не было.

Опять зазвонил телефон. Портье снял трубку и позвал Анну:

– Это вам звонят – из Кембриджа.

Анна бросилась в телефонную кабинку и схватила трубку:

– Макс?

Но это был не Макс. Это звонил Джордж.

– Тут произошла какая-то нелепость, – сказал Джордж. – Даже не знаю, как сказать… Но Макс… Его арестовали.

– Арестовали?

Какая-нибудь студенческая выходка… напился… сорвал с полицейского шлем… – пронеслось в голове у Анны. Но Макс никогда бы…

– Ты имеешь в виду, что его забрали в полицию? – глупо спросила она.

– Да… – сказал Джордж и добавил: – Как иностранца из враждебного государства.

– Но нельзя арестовывать людей за то, что они – «из враждебного государства»! – закричала Анна. – И в любом случае Макс – никакой не враг! Мы уехали из Германии много лет назад. И он вот-вот должен получить британское гражданство!

– Я знаю, знаю. Мы все это им говорили. Но им без разницы. Они сказали, у них приказ интернировать всех мужчин-иностранцев из враждебного государства. А имя Макса было в списке.

– Интернировать?

– Да. В специальный лагерь.

Анна внезапно почувствовала внутри совершенную пустоту: дальнейший разговор утратил всякий смысл.

– Анна, ты слушаешь? – спросил встревоженно Джордж. – Послушай, здесь все переполошились: я, тьютор Макса, администрация колледжа. Билл так бушевал в отделении полиции, что его выкинули вон. Но мы не смогли ничего поделать. Это приказ правительства. Если хочешь знать, это реакция на то, что случилось в Голландии.

– Да… – ответила Анна: от нее ведь ждали ответа?..

– Неизвестно, как долго все это может продлиться. Макс надеется, что твои родители смогут что-нибудь сделать. Через две недели экзамены. И он думает, что кто-то сможет объяснить полиции ситуацию. Он взял с собой только учебники по праву – и почти никакой одежды…

– Да… – повторила Анна.

– Это все ерунда какая-то, – голос Джорджа зазвучал подавленно, как будто на нем лежала вина за случившееся. – Если что-то станет известно, я сразу дам тебе знать…

Анна словно проснулась:

– Конечно… Джордж, спасибо! Спасибо за все, что ты делаешь. Я сейчас все расскажу родителям.

И это будет ужасней всего…

Глава пятая

Как и предполагала Анна, на маму и папу случившееся произвело ужасное впечатление. Папа почти ничего не сказал: арест Макса был для него частью страшной надвигавшейся на них катастрофы. На них, на Англию, возможно – на весь мир. Перед этой бедой папа чувствовал себя бессильным.

Мама пришла в страшное возбуждение, кричала и никак не могла успокоиться. «Почему Макс ничего не сказал полиции про папу? – спрашивала она снова и снова. – Почему ничего не сделала администрация колледжа? Где были все друзья Макса?» Когда Анна пыталась объяснить, что и сам Макс, и администрация, и друзья Макса сделали все что смогли, мама отказывалась в это верить и кричала: «Если бы я была там! Я никогда бы не позволила им арестовать Макса!»

По радио в девятичасовых новостях сообщили, что все мужчины-иностранцы из враждебного государства, проживавшие на юге страны и на восточном побережье, арестованы и отправлены в лагеря для интернированных. «Если бы только Макс приехал на День Святой Троицы в Лондон!» – кричала мама. Анна никогда не думала, что Кембридж считается прибрежным городом. Видимо, это самая крайняя точка восточного побережья. И наверное, эта область наиболее уязвима с точки зрения возможного вторжения. Правительство, объявил диктор, понимает, что его действия могут затронуть и невиновных людей, и выражает надежду, что со временем ситуация изменится.

Утешения в этом было мало. Остальные новости тоже не вселяли особого оптимизма. Члены датской королевской фамилии дали интервью, в котором рассказывали, что их жизнь висела на волоске и они чудом спаслись от нацистов. В самом конце транслировался фрагмент первой речи Черчилля в качестве премьер-министра. «Я не могу предложить вам ничего, кроме крови, тяжкого труда, слез и пота», – сказал он в палате общин.

* * *

На следующий день датская армия была разбита.

Эти новости Анна услышала вечером у Бартоломью.

– Как же это паршиво! – сказала Джинни. – Теперь они снова начнут опасаться воздушных налетов и ни за что не позволят нашей школе вернуться в Лондон. Вот увидите!

Джуди кивнула:

– Страшно даже подумать, что опять придется ехать в ту забытую богом дыру.

– Возможно, и не придется… – начал мистер Бартоломью, но, взглянув на Анну, внезапно умолк.

– Па, – закричала Джуди, – ты думаешь, нам придется возвращаться в Штаты?

– Ну откуда же это можно знать! – сказала миссис Бартоломью. – У вашего папы здесь есть дела. Если мы и уедем, то в самом крайнем случае. Так что пока не стоит об этом даже думать, – она повернулась к Анне: – Ты сегодня не говорила с мамой? От Макса нет новостей?

Анна покачала головой:

– Мы даже не знаем, где он. Мама звонила в полицию Кембриджа. Но они не имеют права что-либо нам сообщать. Звонок стоил больше двух шиллингов. И мама так надеялась, что сможет поговорить с Максом. Но в полиции ей только сказали, что Макс больше не в их ведении. И в любом случае ему бы не разрешили писать или сообщать о себе каким-нибудь другим способом.

– Как же я вам сочувствую! – вздохнула миссис Бартоломью.

– У него скоро экзамены… – Анна не могла отделаться от мысли, что вместо одежды Макс взял с собою учебники.

– Я слышала, что интернировали даже нескольких профессоров, – сказала миссис Бартоломью и добавила: – Полная неразбериха!

По-прежнему было жарко, и это только усиливало общую раздражительность. В среду после курсов Анна пришла в «Континенталь» и обнаружила папу совершенно подавленным, а маму – в страшно взвинченном состоянии. Они пытались найти кого-нибудь, кто мог бы помочь Максу или хотя бы посоветовал, что нужно предпринять. Но у них было мало знакомых, и никто ничего не знал.

– Наверняка что-то можно сделать! – нервно восклицала мама и в который раз перечисляла действия, на которые возлагала свои жалкие надежды: если кто-нибудь напишет в колледж, в университет, если Джордж снова сходит в полицию…

Она говорила и говорила и умолкла только тогда, когда у портье зазвонил телефон. Тогда она села, сложив руки на коленях, в надежде, что звонят ей и что сейчас ей что-нибудь скажут про Макса. Но это звонили от мамы Отто – передать, что и он интернирован. И профессор физики, к которому Отто поехал в Кембридж, – тоже.

– Видишь, это касается всех. Это делается ради национальной безопасности, – сказал папа.

Но мама, казалось, его не слышит.

У нее был неудачный день на работе. Вместо того чтобы сортировать бесчисленные счета и квитанции лорда Паркера, она обзванивала малознакомых людей – пусть они что-нибудь сделают для Макса, – и все безрезультатно! В конце концов ее начальник возмутился. И мама тогда закатила ему скандал:

– Лорду Паркеру все равно! Он уже умер. Сейчас нужно что-то сделать для Макса!

Папа пытался как-то ее урезонить, но она кричала в ответ:

– Нет! Меня больше ничего не волнует! Макс – это самое важное!

Мама пристала к ни в чем не повинной даме из Польши, которая оказалась за соседним столом.

– Неужели недостаточно того, что мы все потеряли в Германии? Неужели недостаточно того, что нам снова и снова приходилось начинать жизнь заново?

– Может быть… – начал папа.

Но мама от него отмахнулась.

– Мы несколько лет пытались противостоять Гитлеру! – кричала она. – А англичане все это время считали его джентльменом приятным во всех отношениях. И вот когда наконец и над ними закапало, – закончила мама в слезах, – единственное, что они в состоянии сделать, это интернировать Макса!

Анна чувствовала себя совершенно беспомощной. Папа протянул маме носовой платок, та вытерла нос. Дама из Польши поднялась навстречу какому-то мужчине, и они перешли на польский. Анна услышала слово «Роттердам». К даме и мужчине присоединились другие поляки: все были очень возбуждены.

Наконец один из них повернулся к папе и, запинаясь, сказал по-английски:

– Немцы бомбят Роттердам.

– Говорят, десять тысяч убитых, – добавил другой.

Анна никогда не видела мертвого человека. Как можно представить себе десять тысяч убитых?

– Бедные люди, – сказал папа.

Он имеет в виду тех, кто умер, или тех, кто остался жив?

Дама из Польши присела на свободный стул и сказала:

– Так же было в Варшаве.

А другой поляк, который видел Варшаву после бомбежки, попытался это описать:

– Все исчезло. Исчезли дома. Исчезли улицы. Перестаешь ориентироваться… – он развел руки, пытаясь охватить много разных вещей, которые вам уже не отыскать. – И повсюду трупы…

Дама из Польши кивнула.

– Я пряталась в подвале, – вспоминала она. – А потом пришли нацисты – искать евреев.

В холле было очень жарко, и Анна внезапно почувствовала, что ей нечем дышать:

– Я неважно… себя чувствую… – странно слышать, какой у нее тоненький голосок…

Мама и папа бросились к ней. Кто-то из поляков с трудом, но открыл окно. Со двора в холл ворвался поток холодного воздуха, и Анна пришла в себя.

– Ну вот, у тебя снова нормальный цвет лица, – заметил папа.

– Наверное, ты перегрелась! – решила мама.

Кто-то из поляков принес Анне стакан воды. После этого мама уговорила ее идти домой к Бартоломью и лечь в кровать: нужно немножко отдохнуть. Анна кивнула. Мама вышла ее проводить.

– Я позвоню тебе, если что-нибудь станет известно про Макса, – крикнула мама вслед Анне, когда та уже шла по улице.

Даже на расстоянии Анна чувствовала мамин ужас. Когда она дошла до угла Рассел-сквер, маму уже не было слышно. Никого не было слышно.

И Анне стало немного легче.

* * *

В пятницу пал Брюссель и немцы вторглись во Францию. Французский генерал издал приказ: «Победа или смерть!», но это не возымело никакого действия: немецкая армия стремительно захватывала территорию Франции так же, как перед этим Голландию. Мадам Лерош была так расстроена, что не пришла на курсы. Не пришли на учебу и многие студенты, особенно из числа беженцев. Они все время проводили у радиоприемников или бегали за газетами с последними новостями.

Но не Анна.

Как ни странно, Анну больше не беспокоили немцы. Она просто об этом не думала. Она то и дело думала о Максе: куда его отправили? Она отчаянно желала, чтобы с ним ничего не случилось, и каждое утро первым делом бежала к почтовому ящику: вдруг Максу наконец удалось отправить ей письмо?

Война оказалась за пределами ее мыслей. Анна не могла повлиять на происходящее и поэтому не читала газет и не слушала новости. Она ежедневно ходила на курсы и училась скорописи. Если научиться хорошо это делать, можно будет устроиться на работу и зарабатывать деньги. Организация помощи беженцам только поэтому и согласилась платить за Анну. Чем больше времени Анна будет уделять скорописи, тем меньше времени у нее будет думать о чем-то еще…

Однажды днем, когда Анна вернулась домой, оказалось, что ее поджидает мадам Бартоломью:

– Мне нужно поговорить с тобой, дорогая.

«Па-га-ва-рить… – прозвучало в голове у Анны, и ее пальцы автоматически стали двигаться по воображаемой клавиатуре. – Ста-бой…» В последнее время она взяла в привычку мысленно транскрибировать все, что слышала. Это заметно улучшило скорость ее письма и предохраняло от необходимости слушать то, что она не хотела слышать.

Миссис Бартоломью пригласила ее в гостиную.

– Американское посольство настоятельно советует нам как можно скорей уехать в Штаты, – сказала она.

«На-ста-я-тель-на са-ве-ту-ет нам… как мо-жна ска-рей у-е-хать…» – двигались пальцы Анны. Но что-то в голосе миссис Бартоломью прорвало барьер ее нечувствительности.

– Мне очень жаль, – сказала миссис Бартоломью, – но нам придется отказаться от дома.

Пальцы Анны перестали скакать по колену, и она посмотрела прямо на миссис Бартоломью.

– Что ты будешь делать? – спросила та.

«Это ее тревожит. Как трогательно…» – подумала Анна.

– Не беспокойтесь об этом. Я перееду жить к родителям.

– Но смогут ли они это потянуть? – уточнила мисс Бартоломью.

– Конечно. Кроме того, я надеюсь скоро найти работу.

– О господи, как же мне все это неприятно, – и миссис Бартоломью сняла телефонную трубку, чтобы позвонить маме Анны.

В состоянии возбуждения мама всегда начинала кричать. К тому же Анна понимала: мама, услышав звонок, сразу подумает, что ей звонят по поводу Макса. И все же в глубине души Анна надеялась, что на новости миссис Бартоломью мама не будет реагировать слишком громко и осуждающе.

– Как я понимаю, Анна больше не сможет жить в вашем доме?! – кричала мама, и ее искаженный от возбуждения голос в телефонной трубке долетал даже до Анны, которая сидела в другом конце комнаты.

Анна, так же как и мама, знала, что у них нет денег платить еще за один номер в гостинице. Но какой смысл кричать из-за этого на миссис Бартоломью? Миссис Бартоломью ничего не могла с этим поделать. Мама, по крайней мере, должна была пожелать миссис Бартоломью удачной поездки, думала Анна, и ее пальцы прыгали на коленке: «У-дач-най па-ест-ки…»

* * *

Бартоломью начали паковать вещи. Стопка вещей, отложенных для Анны (из тех, что не понадобятся Джуди и Джинни в Америке), все росла и росла. Анна сама отвозила вещи в «Континенталь» на метро (чтобы сэкономить на такси), по несколько вещей за раз.

Мама пересчитала все их деньги, включая те, что остались от папиного гонорара за листовки, и те, которые ей удалось сэкономить из ее скудного еженедельного заработка. Этого хватало, чтобы оплатить проживание Анны в гостинице в течение трех недель. А там видно будет. Заглядывать слишком далеко не имело смысла. В то же время не стоило тратить ни одного пенса сверх необходимого. И Анна надеялась, что Бартоломью разрешат ей жить с ними до последнего момента.

– Конечно, конечно, – заверила ее миссис Бартоломью. – Мы будем только рады.

Но по мере того как сборы продолжались и все больше привычных вещей исчезало в чемоданах, пребывание Анны в доме Бартоломью выглядело все более странным. Джуди и Джинни по-прежнему играли в теннис и болтали, сидя на солнышке. Но их теперь занимали перспективы переезда в Америку, и иногда казалось, что они уже далеко отсюда. Когда день отъезда наступил, никто не знал, что сказать на прощание.

Они стояли перед домом на Кампдет-Хилл-сквер и смотрели друг на друга.

– Обещай, что будешь писать, – говорила Джинни.

– Не попади под бомбы! – добавила Джуди.

– Увидимся… – сказала миссис Бартоломью и тут же, смутившись, исправилась: – Удачи!

Она обняла Анну, пробормотала:

– Береги себя, – и быстро села в такси, прижимая к глазам носовой платок.

Такси тронулось. Анна махала вслед, пока оно не свернуло за угол. Когда такси уже не было видно, она медленно пошла к станции метро.

Площадь утопала в зелени, зацвели каштаны. Анна вспомнила, как во время их первой английской весны Джинни показала ей каштановые «свечи».

– Свечи? – переспросила тогда Анна. – Свечи бывают только на рождественской елке.

И все засмеялись.

С теннисного корта, где они играли за несколько дней до этого, доносились звуки прыгающего мячика. Дойдя до магазинчика на Холланд-Парк-авеню, где они всегда покупали сладости, Анна на минуту остановилась и заглянула в окно. Ей хотелось купить шоколадку на память. Но ведь Анна съест шоколадку – и ничего не останется. Так что деньги будут потрачены зря.

Анна ничего не купила.

Газетный заголовок у станции метро сообщал: «Немцы уже в Кале́!».

Было 26 мая – ровно две недели до Троицы.

Две недели до начала экзаменов Макса.

Глава шестая

В гостинице «Континенталь» Анне выделили маленькую комнатку на самом верхнем этаже, недалеко от комнат папы и мамы.

Когда они только приехали в Англию и у них еще были деньги, они жили ниже в более дорогих и просторных номерах. Но эта комнатка нравилась Анне больше. Прямо напротив окна виднелись крыши домов и над ними – небо. А четырьмя этажами ниже был захламленный двор, где в пыли среди сорняков дрались кошки.

Каждые пятнадцать минут неподалеку били церковные часы, по покрытым сажей черепицам прыгали воробьи.

Анну так занимали эти новые впечатления, что события, связанные с Дюнкерком, прошли для нее почти незамеченными.

Вообще-то эти события несложно было пропустить, даже если ты читал газеты (а Анна-то не читала): о них не писали до тех пор, пока все не закончилось. Дюнкерк – место во Франции, на Нормандском побережье. В конце мая отступавшие британские войска попали там в немецкую ловушку. Но газеты, в задачу которых входило поддерживать бодрое настроение граждан, об этом не сильно распространялись. Между тем при поддержке авиации и морского флота британские солдаты продолжали обороняться, и почти всем им удалось спастись: они вернулись в Англию. В начале июня газеты внезапно вышли с триумфальными заголовками. «Вот это молодчаги!» – прочла удивленная Анна один из таких заголовков. Оказалось, что тысячи обыкновенных людей совершенно независимо от британского флота снова и снова пересекали канал на своих маленьких лодчонках и в самый разгар сражения вывозили солдат с побережья. Странно, но спасение от гибели подавалось как великая победа…

И все-таки англичанам нельзя не удивляться, думала Анна. Трудно себе представить, что немцы совершают подобное…

* * *

«Континенталь» был переполнен. К немецким, чешским и польским беженцам добавились датчане, бельгийцы, норвежцы, французы. В коридорах и на лестницах звучали самые разные европейские языки. Официантка из Швейцарии, которая приехала в Лондон учить английский, постоянно жаловалась, а после ужина холл напоминал Вавилонскую башню.

На улицах тоже царило смятение. Каждый день там можно было увидеть длинные вереницы детей с метками на одежде, с подвешенными к спине противогазами. Они плелись за взрослыми на вокзал: их отправляли из Лондона в безопасное место, за город. Все только и говорили что о возможном вторжении в Англию.

Гитлеровские войска теперь стояли на другом берегу канала, и Гитлер, конечно, спал и видел, что он его пересечет. На этот случай, чтобы лишить немцев возможности ориентироваться, с угловых домов и станций метро сняли таблички с названиями улиц, и даже автобусы теперь ходили без маршрутных указателей. Узнать, куда едет автобус, можно было только у кондуктора.

Как-то утром по дороге на курсы Анна обнаружила посреди газона на Рассел-сквер перевернутую ржавую машину без колес, со сломанными сиденьями. Сначала она решила, что это чья-то глупая шутка, но портье гостиницы объяснил ей: нет. Это способ помешать приземлиться немецким парашютистам.

– Неужели они могут приземлиться на Рассел-сквер? – удивилась Анна. – Тут ведь так мало места!

– Никто не знает, на что они способны, – ответил портье.

Парашютисты были неистощимой темой для обсуждения. Бесконечно пересказывались истории, поведанные якобы очевидцами, – о том, как те видели парашютистов, переодетых в британских солдат, в фермеров или даже (чаще всего!) в монашек. Судя по этим рассказам, немцы были столь беззаботны, что даже не потрудились скрыть солдатские ботинки, торчавшие из-под одежды.

Анна, как обычно, старалась не думать о парашютистах. Но иногда по ночам ее внутренние защитные механизмы ослабевали, и тогда ей виделось, как парашютисты безмолвно летят среди деревьев Рассел-сквер… Одетые в свою униформу – в черную кожу со свастиками, различимыми даже в кромешной тьме. Они перешептываются, отдавая друг другу команды, приземляются на Бедфорд-террас и направляются прямо к «Континенталю» – искать евреев…

Однажды, измученная этими ночными картинами, она опоздала к завтраку. А когда спустилась вниз, увидела, что за столиком с папой и мамой сидит незнакомец. И сразу узнала Джорджа.

Маму разрывали противоречивые чувства – счастье и страдание. Увидев Анну, она подскочила на стуле и выкрикнула:

– Письма от Макса!

Джордж помахал конвертом:

– Я получил его утром! И решил привезти вам. Но вам тоже пришло письмо. Должно быть, их отправили в одно и то же время.

– С Максом все в порядке, – сказал папа.

Анна взяла письмо и стала быстро читать.

Всего было четыре письма, все адресованы папе и маме. Макс писал письма с интервалом в неделю. И тон писем постепенно переходил от возмущенного удивления по поводу ареста к мрачному смирению. Макс пережил тяжелейший период: его переводили из одного временного лагеря в другой. В этих лагерях не было самого элементарного. Теперь его наконец доставили к месту постоянного пребывания, тут быт организован несколько лучше. Но сообщить, где именно он находится, не разрешают. («На острове Мэн, – торопливо уточнил Джордж. – Всем известно, куда их отправили. Так почему им нельзя сообщить об этом родным?») В лагере полно студентов и профессоров из Кембриджа – так много, что по некоторым дисциплинам можно продолжать обучение. «Это неплохо», – писал Макс. Но было ясно, что все это ему ненавистно. Ненавистно быть заключенным, ненавистно то, что к нему относятся как к врагу. А самое возмутительное заключалось в том, что его заставили вспомнить о его немецких корнях: с немцами Макс не хотел иметь ничего общего. Если бы мама с папой могли что-нибудь сделать…

– Мы должны! – вскричала мама. – Мы должны что-нибудь придумать!

– Я попробую как-то помочь, – сказал Джордж и собрался уходить.

Папа тоже поднялся.

– Ты сейчас собираешься в обратном направлении к Кембриджу? – вежливо спросил он.

Папа прекрасно говорил по-французски, но английским как следует так и не овладел.

Однако Джордж не улыбнулся.

– Я больше не учусь в Кембридже, – сказал он. – Рим охвачен огнем, и занятия Чосером утратили всякий смысл… – а потом добавил, почти извиняясь: – Я записался в армию. Забавно, не правда ли? Английская молодежь сражается с полчищами нацистов… – тут Джордж поймал взгляд Анны и спросил: – Как ты думаешь, смогу я быть храбрым-прехрабрым?

* * *

Через несколько дней у Анны был день рождения.

– Чего бы тебе хотелось? – спросила мама.

Анна задумалась. Она уже две недели жила в гостинице «Континенталь»: разве возможно позволить себе что-то сверх этого? Но мама смотрела на нее выжидающе, поэтому Анна ответила:

– Может быть, сходим в кино?

На Тоттенхэм-Корт-роуд был кинотеатр, где до часу дня можно было купить билет за полцены. И на случай, если идти в кино слишком дорого, Анна тут же добавила:

– Или можно съесть твой любимый «Триумф Никербокера» в «Лайонс Корнер Хаус».

Мама что-то прикинула в уме. Билеты в кино стоили один шиллинг и три пенса. «Триумф Никербокера» – около шиллинга. Она открыла кошелек, но вдруг отбросила его и воскликнула:

– Ну и пусть! Тебе исполняется шестнадцать лет, и мы отметим твой день рождения – сколько бы это ни стоило! Позволим себе и то, и то!

– Ты уверена? – забеспокоилась Анна.

– Совершенно уверена, – сказала мама с некоторым ожесточением. – У тебя будет настоящий день рождения… Одному богу известно, что будет с нами через год.

Папа сказал, что ему не хочется идти. Наверное, маме надо было обсудить это с папой заранее, подумала Анна. Ведь даже в приступе расточительности они не могли позволить себе купить и билеты в кино, и три десерта. Так что смотреть фильм «Мистер Дидс едет в город» отправились Анна и мама.

Мистер Дидс – миллионер, который хотел отдать все свои деньги бедным. («Вот бы дал немного и нам!» – прошептала мама.) Но другие миллионеры решили ему помешать и объявили мистера Дидса невменяемым. В конце фильма героя спасает влюбленная в него дочь журналиста, и все кончается благополучно.

Главную роль играл молодой актер Гэри Купер, Анне с мамой он очень понравился. Потом они отправились в «Лайонс Корнер Хаус» и так медленно ели свои «Никербокеры», что оказались последними посетителями. Десерт состоял из перемежавшихся слоев клубники, ванильного мороженого, крема и орехов и подавался в высоких стеклянных стаканчиках со специальными длинными ложечками – по последней американской моде. До этого Анна ела «Триумф Никербокера» только один раз и, зная, сколько стоит такой стаканчик, нервничала: вдруг десерт окажется не таким вкусным, как ей запомнилось? Но попробовав первую ложечку, тут же успокоилась.

За едой они беседовали: о фильме, о скорописи, о том, что Анна по окончании курсов сможет зарабатывать деньги.

– И мы сможем ходить в кино хоть каждый день, – говорила мама, – и есть «Никербокер» на завтрак.

– И на обед, и на ужин, – добавляла Анна.

Добравшись до дна своего стаканчика, она так неистово скребла по дну ложечкой, что официантка спросила, не принести ли еще одну порцию. Это предложение заставило Анну и маму рассмеяться.

Довольные, они отправились обратно в гостиницу.

По дороге они увидели папу, который сидел на лавочке в сквере и грелся на солнышке.

– Как фильм? – поинтересовался он.

– Замечательный, – ответила Анна.

– А как десерт? Хороший или все-таки жидковат?

– И десерт замечательный, – уверила папу Анна.

Кажется, папа обрадовался…

И как было жалко, что именно вечером этого дня пришли новости: пал Париж. Кругом, конечно, говорили только об этом. Вопреки всему, Анна до следующего дня продолжала надеяться, что французы как-нибудь выстоят. Может, случись это не в день ее рождения, она бы не чувствовала себя так ужасно. А сейчас Анне казалось, что в падении Парижа есть и ее вина…

А их французские знакомые? Они так помогали папе, маме, Анне и Максу, когда те, эмигрировав из Германии, только-только приехали в Париж. А учительница, обучавшая Анну французскому языку? А Триумфальная арка? А Елисейские поля? Каждый день она шла по Елисейским полям в школу… А каштаны? А люди за столиками в кафе? А магазинчик дешевых товаров «Призюник»? А метро?..

Теперь все это захватили нацисты. И Франция, как и Германия, превратилась в черную дыру на карте, в место, о котором больше нельзя даже думать.

Они с папой сидели в холле, и Анна старалась не расплакаться, потому что, как ни крути, хуже всего было эмигрантам-французам. В гостинице жили супруги среднего возраста, приехавшие из Франции. Услышав новости, они оба заплакали. И когда муж сказал папе: «Это конец», – папа не нашел что ответить.

Чуть позже папа пошел позвонить, а вернувшись, сказал маме:

– Я звонил Сэму. Он велел мне завтра зайти. А Луиза передала приглашение тебе и Анне.

– Папа, тебе нездоровится? – удивилась Анна.

Профессор Сэм Розенберг был доктором. Его жена Луиза училась вместе с мамой в школе. Анне казалось, что с Розенбергами они знакомы всю жизнь. Тем не менее видеться без особых причин им случалось довольно редко.

– Нет, я не заболел, – ответил папа. – Но я хотел кое о чем с ним поговорить.

* * *

Розенберги жили в просторной квартире в доме на Харли-стрит – с портье, лифтом и медной табличкой на двери. Анна позвонила в колокольчик. Им открыла горничная и пригласила папу в комнату ожидания, а маму с Анной повела по длинному коридору, заставленному чемоданами, в будуар тети Луизы.

Тут все тоже было перевернуто вверх дном. На изящных обитых бархатом стульях лежал толстый слой пыли. Во всех углах стояли открытые чемоданы. Зеркало в золоченой раме сняли с обычного места, укутали в вату и поставили на пол, прислонив к стене.

Среди этого разгрома в шелковом платье, жемчугах, с завитыми волосами и с совершенно безумным видом сидела тетя Луиза.

– Боже мой! Это все ужасно! – воскликнула она по-немецки, как только мама с Анной вошли. – Мы собираем вещи. Сэм снял дом за городом. Говорит, там безопаснее.

– Где именно? – спросила мама, обнимая тетю Луизу.

– В Бакингемшире, кажется. Или, может, в Беркшире… В любом случае далеко отсюда. Этот дом Сэм хочет закрыть – за исключением приемной комнаты. Он будет приезжать сюда только для встречи с самыми важными пациентами, – тетя Луиза судорожно вздохнула и взглянула на Анну: – Как у тебя дела?

– Все в порядке, спасибо, – невнятно пробормотала Анна.

В присутствии тети Луизы с ее утонченными чертами лица и дорогими нарядами Анна всегда чувствовала неловкость. К тому же именно тетя Луиза – естественно, из самых лучших побуждений – настояла на том, чтобы мисс Меткаф взяла Анну в свою школу.

Тетя Луиза улыбнулась.

– Ах этот стеснительный возраст! – заметила она лукаво, обращаясь к маме. – Ну ничего. Все через это проходят. А как поживают ваши очаровательные американские друзья?

Маме пришлось объяснить, что Бартоломью вернулись в Америку и Анна теперь живет в гостинице «Континенталь».

– Ох боже! Какая сложная у тебя жизнь! – воскликнула тетя Луиза.

Правда, оставалось неясным, что она имела в виду – мамины финансовые проблемы или то обстоятельство, что рядом с мамой живет некто, еще не преодолевший свой стеснительный возраст.

– И ведь все приходится делать в спешке, – жаловалась тетя Луиза. – Сэм говорит, мы должны уехать из Лондона через два дня. Судя по тому, что случилось с Францией, теперь ни за что нельзя поручиться. И крайне сложно вывезти мебель. Сейчас многие решили переезжать. Только представь: мне пришлось обзвонить одиннадцать фирм, прежде чем я нашла тех, кто за это взялся.

Мама издала звук, изображавший сочувствие.

– Но ведь они наверняка перебьют всю посуду, эти неотесанные мужланы, – заявила тетя Луиза.

А потом, совершенно неожиданно, обхватила маму за плечи и воскликнула с обезоруживающей искренностью:

– Я понимаю, что это чудовищно с моей стороны – беспокоиться о посуде, когда таким людям, как вы, приходится оставаться в Лондоне. И бог знает, что случится со всеми нами. Но ты ведь знаешь, моя дорогая: я всегда была глупой, со школьных времен. Ты всегда училась лучше всех, а я – хуже всех.

– Ерунда, – возразила мама. – Ты никогда не была глупой. Ты и в школе была самой красивой, самой элегантной…

– О да, – согласилась тетя Луиза. – Сэм говорил мне об этом тысячу раз.

И будто бы раз и навсегда покончив с каким-то важным делом, тетя Луиза позвонила в колокольчик (который постоянно был у нее под рукой). Тут же появилась горничная с серебряным чайником на подносе, с маленькими сэндвичами и пирожными. Тетя Луиза изящным движением стала разливать чай.

– Я отложила некоторые вещи, которые могут вам пригодиться, – сказала она – и тут же возмущенно воскликнула: – Она опять забыла лимон! Не выношу чай без лимона! И ей это прекрасно известно! Анна, дорогая, не могла бы ты?..

Анна послушно отправилась на поиски лимона. Квартира была огромная, со множеством помещений. Всюду лежал слой пыли, и это почему-то путало еще больше. Так что Анна довольно долго плутала, прежде чем нашла кухню. В огромном холодильнике лежала половинка лимона. Анна так долго рылась в ящиках буфета в поисках ножа, а потом так долго резала лимон (кусочки наверняка получились слишком толстые), что за это время тетя Луиза могла утратить всякое желание пить чай.

Обратно надо идти каким-нибудь более коротким путем, решила Анна. Она прошла по коридору, через маленькую приемную – и оказалась в кабинете профессора. Шторы, препятствовавшие проникновению солнца, были опущены, так что можно было только догадываться, что стеллажи вдоль стен заполнены книгами по медицине. Ноги Анны утопали в толстом ковре. Вокруг царила жутковатая тишина.

И тут до нее донесся голос папы:

– Как быстро это действует?

– В течение нескольких секунд, – ответил голос профессора Розенберга. – Я приготовил такое же для себя и Луизы.

Анна обошла книжный шкаф и увидела папу и профессора. Папа положил что-то в карман. Профессор сказал:

– Надеюсь, никому из нас это не понадобится. – Тут он увидел Анну. – Здравствуй! А ты выросла. Скоро дорастешь до меня!

Профессор шутил: он был маленького роста и полный.

Анна вынудила себя улыбнуться. Ей было неуютно в этой полутьме. Что обсуждали папа и профессор?

Профессор взглянул на папу своими черными печальными, как у обезьянки, глазами и сказал:

– Если в Лондоне станет невыносимо, присылайте девочку к нам. Договорились?

– Да, – ответила Анна из вежливости и тут же решила, что, если в Лондоне станет невыносимо, она останется с папой и мамой.

А потом отнесла лимон в комнату тети Луизы, и они стали пить чай.

Перед их уходом тетя Луиза вручила маме пакет с отобранными для нее вещами. (Если люди будут покидать Лондон с такой скоростью, подумала Анна, они с мамой скоро окажутся владелицами обширного гардероба.) Тетя Луиза несколько раз обняла маму, и даже профессор обнял папу и проводил их до автобусной остановки.

В гостинице мама вскрыла пакет и обнаружила там кроме платьев конверт. В конверте лежало двадцать фунтов стерлингов и записка: «Пусть это поможет тебе прожить несколько трудных недель».

– Господи! Это прямо как чудо! – воскликнула мама. – Теперь мы сможем платить за твое проживание в гостинице до тех пор, пока ты не найдешь работу.

Папа, конечно, мог бы сказать, что не следует брать деньги у Розенбергов. Или хотя бы что эти деньги они берут исключительно в долг… Но он ничего не сказал. Он стоял у окна – как будто ничего не слышит. Он глядел в ночное небо и что-то нащупывал, нащупывал у себя в кармане.

Анне вдруг стало страшно.

– Что там? – вскричала она, хотя уже почти догадалась. – Папа, что дал тебе профессор?

Папа оторвал взгляд от неба, посмотрел на маму, которая тоже смотрела на него во все глаза, и медленно произнес:

– Одну вещь, о которой я его попросил. На крайний случай.

Мама обхватила Анну руками, словно боялась отпустить ее от себя.

– Только на крайний случай! – вскричала она. – Дорогой, я прошу тебя: только на крайний случай!..

Глава седьмая

Через три дня Франция и Германия подписали договор о прекращении военных действий, и англичане оказались единственной противостоящей Гитлеру силой.

Лондон непривычно опустел. Всех детей вывезли. Большинство пожилых людей – тоже. Каждый день звучала воздушная тревога. Поначалу, заслышав сирену, все бросались в бомбоубежище. На секретарских курсах набивались в сырой подвал, где пахло мышами. В гостинице «Континенталь» бомбоубежищем служил цокольный этаж, где располагалась еще и кухня; так что приходилось тесниться между кастрюлями и сковородками. Но ничего не случалось: бомбы не падали. И через какое-то время люди, уже не обращая внимания на воздушную тревогу, продолжали заниматься своими делами.

Однажды Анна услышала странный звук – как будто вдалеке раскололся на части тяжелый шкаф. На следующий день оказалось, что на Кройдон[9] сбросили бомбу.

А один раз Анна и папа увидели два атакующих друг друга самолета прямо над гостиницей. Самолеты кружили в розоватом вечернем небе так высоко, что звука моторов и стрельбы практически не было слышно – выстрелы угадывались по оранжевым огонькам и струйкам дыма. Это зрелище, почти фантастическое, совершенно заворожило папу и Анну. Открыв окно, они наблюдали за самолетами, не в силах отвести глаз, пока воздушная тревога не загнала их внутрь: Бедфорд-террас обстреливался шрапнелью.

Каждый день все гадали, будет ли вторжение. В газетах писали, как вести себя в этом случае: оставаться дома, не поддаваться панике и не предпринимать никаких попыток к бегству.

– Так случилось во Франции, – объяснял постоялец, приехавший из Руана. – Люди бросились прочь из городов. Толпы беженцев запрудили дороги, и армейские части потеряли возможность быстро передвигаться. А потом немцы пролетели над этими толпами на своих юнкерсах и расстреляли их из пулеметов.

– Ужасно, – сказала мама.

Француз кивнул.

– Люди сошли с ума. Все так испугались! Вы знаете, что сделали французы после падения Голландии? Всех людей с немецким гражданством отправили в лагеря: вдруг кто-то из них окажется коллаборационистом? Хотя большинство из них были евреями, противниками Гитлера. Когда нацисты пришли во Францию, заключенные плакали и умоляли освободить их – чтобы они могли хотя бы спрятаться. Но охранники испугались и никого не выпустили. А потом передали ключи от бараков нацистам: делайте что хотите!

Тут француз увидел, как мама изменилась в лице.

– Сына мадам интернировали, – напомнила французу жена.

Тогда француз быстро добавил:

– Но в Англии, конечно, такое невозможно!

* * *

После этого разговора отчаяние мамы возросло еще больше. Все ходатайства друзей Макса, учителей и даже известных профессоров Кембриджа ни к чему не привели. На их обращения попросту не отвечали. Мало-помалу люди поняли безнадежность своих попыток и отказались от них. Кроме того, у всех были свои проблемы.

Единственным человеком, который все еще пытался что-то сделать, был директор школы, которую окончил Макс. Директор хотел, чтобы Макс вернулся в школу преподавать.

– Конечно, преподавание не совсем то, что нужно юноше с его способностями, – говорил старый директор маме. – Но это лучше, чем сидеть в лагере, – и он продолжал бомбардировать власти своими требованиями об освобождении Макса.

Но и директор преуспел не больше остальных.

Между тем письма от Макса приходили, хоть и с разными интервалами: содержательные, трезво описывающие ситуацию, иногда даже смешные. Но за всем этим чувствовалось глухое отчаяние.

Кузена Отто отправили в тот же лагерь, и теперь они с Максом жили в одной комнате. Арест совершенно подорвал душевное состояние Отто, и Макс старался хоть как-нибудь поднять ему настроение. Им не хватает продуктов. Не может ли мама прислать им немного шоколада?

Один интернированный покончил с собой – еврей средних лет, до эмиграции побывавший в немецком концлагере. «Он не мог вынести даже мысли о лагере – немецком или английском. Тут нет ничьей вины, но все очень подавлены. Особенно кузен Отто. Единственное, что хоть как-то поддерживает его, это чтение П.Гр. Вудхауса[10].

Он читает Вудхауса по ночам, когда не может уснуть. И я тогда тоже не сплю, потому что кузен Отто смеется на всю комнату. Но я не решаюсь сказать ему об этом из опасения, что он снова впадет в депрессию…». Власти предложили интернированным переехать на территории бывших британских колоний, и многие согласились. «Но не я. Я считаю Англию своей страной, пусть даже сейчас мне отказывают в этом праве. Мама, я знаю, что вы пытаетесь всеми силами вызволить меня отсюда. Но если для этого можно сделать что-то еще…».

* * *

Стояла сухая жаркая погода. «Лучшее лето за многие годы, – заметил гостиничный портье. – Немудрено, что Гитлер стремится провести здесь каникулы».

Теперь над Англией каждый день шли воздушные бои. И каждый вечер в девятичасовых новостях сообщали о результатах боев – словно речь шла о счете игры в крикет: сбито столько-то немецких самолетов, потеряно столько-то британских самолетов, восемнадцать к двенадцати, тринадцать к одиннадцати… Немцы всегда теряли больше самолетов, чем британцы. Но они могли себе это позволить: у немцев было достаточно самолетов, чтобы снова начать «игру».

Каждый вечер портье включал в гостиничном холле старенький приемник, и эмигранты из разных стран, однажды уже убежавшие от Гитлера, собирались вокруг послушать новости и обсудить их на разных языках. Если они пока еще не понимали английских слов, они понимали цифры. Они знали, что для них это вопрос выживания или крушения всех надежд.

В августе бои в небе достигли своего апогея. Теперь уже никто не знал, сколько самолетов потеряла британская авиация. Но всем было понятно, что ее силы на исходе. Американская пресса объявила, что располагает информацией из надежных источников: немецкое вторжение в Англию произойдет в ближайшие три дня. Теперь не получалось совсем игнорировать воздушную тревогу, потому что было неясно: идет локальный бой над пригородом Лондона или на этот раз случилось кое-что пострашнее?

Ночные страхи Анны усилились. Ей больше не снились нацистские парашютисты, летящие над Рассел-сквер. Теперь ей чудилось, что нацисты уже приземлились и захватили всю Англию. Вот они барабанят в дверь гостиницы «Континенталь». А там нет никого, кроме Анны. Мама и папа мертвы: они проглотили то, что дал им профессор в темноте своего кабинета… А вот Анна бредет по огромной серой равнине, разыскивая Макса. Нацисты уже повсюду, и Анна боится к кому-нибудь обратиться. Равнина огромная, незнакомая, все в ней дышит враждебностью. И Анна прекрасно знает: она не отыщет Макса…

В дневное время суток Анна еще более усиленно занималась скорописью и очень обрадовалась, когда один из немецких постояльцев попросил ее кое-что для него напечатать: теперь даже свободное время можно было проводить с пользой. Этот постоялец писал книгу о природе юмора. Одну главу в напечатанном виде он хотел показать издателю. Может быть, издатель прочтет отрывок и решит, что нужно перевести на английский всю книгу. Сейчас самый подходящий момент для того, чтобы издать книгу о юморе, уверял постоялец. Это именно то, в чем нуждаются люди. Если им доходчиво объяснить, что к чему, они сразу обретут чувство юмора.

Анна считала, что постоялец из Германии строит чересчур оптимистичные планы. Глава, которую она печатала, показалась ей ужасно скучной. В основном текст был посвящен осуждению других авторов, которые считали, что понимают природу юмора, но на самом деле крупно ошибались. Анна с трудом представляла, кто будет это читать. Но ей выпала возможность заработать целый фунт стерлингов, а хозяйка гостиницы разрешила пользоваться служебной пишущей машинкой. Поэтому каждый день, едва вернувшись домой после курсов, Анна устраивалась в углу холла.

Как-то вечером после ужина, когда она только села за машинку, мама воскликнула по-английски:

– Анна, у нас гость!

Анна подняла глаза и увидела тощего человека с растрепанными седыми волосами и располагающей улыбкой. Это был директор школы, которую окончил Макс, господин Четуин.

– У меня, к сожалению, нет новостей о Максе, – сказал он сразу. – Но так как я приехал в город, то решил зайти к вам и сказать: я еще не утратил надежды.

Все уселись за столик, и господин Четуин начал подробно рассказывать маме и папе, в какие департаменты он уже написал о Максе и куда еще напишет – даже если ему никто не ответит. А потом старый директор сменил тему и стал говорить о Максе:

– Один из лучших юношей, которых я когда-либо знал. Хотя и жевал мятные конфеты прямо во время уроков. За это, помню, мне приходилось применять телесные наказания. Но зато какой футболист! Только представьте: не успел поступить, а уже создал в школе футбольную команду!

Директор вспомнил учебные успехи Макса: как тот получил стипендию по прошествии двух школьных семестров и был освобожден от платы за обучение. Как позже в Кембридже Макс заслужил стипендию мэра. Тут мама вспомнила о разных менее значительных достижениях Макса, о которых господин Четуин забыл. А папа то и дело благодарил его за доброе отношение. В результате к концу разговора, хотя вроде бы ничего существенно не изменилось, мама и папа, по наблюдениям Анны, выглядели не такими несчастными, как до этого.

Тем временем в холле стали собираться люди – послушать вечерние новости. И поляк среднего возраста, извинившись, подсел к их столику. На господина Четуина он смотрел с нескрываемым уважением.

– Вы англичанин? – спросил поляк.

(Англичане редко заглядывали в «Континенталь».)

Господин Четуин кивнул.

– А я поляк, – сообщил его собеседник. – Но я всей душой желаю, чтобы Англия победила в этой войне.

Послышался одобрительный гул голосов: это мнение поддерживали и другие поляки, и чехи, оказавшиеся поблизости.

– Это похвально, – сказал довольный господин Четуин.

Но тут беседу заглушил бой Биг-Бена.

Портье включил радио на всю громкость. Знакомый голос сказал: «Говорит внутренняя информационная служба Би-би-си. Вы слушаете новости. Читает Брюс Белфрейдж».

Голос ведущего звучал иначе, чем обычно. «Что с ним?» – подумала Анна. Брюсу Белфрейджу не хватало воздуха, как будто он еле сдерживался, чтобы говорить в обычном темпе: воздушные бои над большей частью Англии… бомбовые удары невиданной силы… официальное заявление Министерства воздушной обороны… Анна с таким напряжением вслушивалась в дикторские интонации, что чуть не потеряла сознание.

И – вот оно!

Голос ведущего слегка дрогнул, сделал двухсекундную паузу – и, изменив привычной своей беспристрастности, произнес медленно и отчетливо: «Сбито сто восемьдесят два вражеских самолета!»

По холлу прошел глубокий вздох. Затем посыпались вопросы от тех, кто плохо понимал по-английски: что, что сказал диктор? Все остальные тоже стали переспрашивать друг друга: правильно ли они поняли сказанное в новостях?

И вдруг поляк, который разговаривал с господином Четуином, вскочил с места и бросился жать директору руку.

– Это настоящая победа! – кричал поляк. – Гитлер считал, что непобедим! Но англичане ему показали! Английские самолеты задали им жару!

Другие поляки и чехи тоже окружили господина Четуина и тоже стали жать ему руку, хлопали по плечу, поздравляли. Волосы директора растрепались еще больше. Господин Четуин был слегка ошарашен, но все же доволен.

– Благодарю вас, благодарю… Но это сделал не я, вы же знаете…

Однако все поздравляли господина Четуина как представителя победителей – словно он лично сбил целую эскадрилью немецких бомбардировщиков. И когда господин Четуин наконец-то покинул гостиницу, чтобы успеть на поезд, один из постояльцев торжествующе крикнул ему вслед:

– Теперь Гитлеру будет о чем подумать!

* * *

Неизвестно, что придумает Гитлер, вот в чем беда, думала Анна. Погода наконец испортилась. Густая облачность мешала активным боевым действиям в небе. И никто не знал, что случится дальше.

Анна допечатала главу о природе юмора и получила за это фунт стерлингов. Она решила купить себе брюки (новая женская мода!), и они с мамой отправились на Оксфорд-стрит присматривать подходящие.

Несмотря на облачность, жара так и не спала. И во всех магазинах, куда они заглядывали, стояла страшная духота, и чем дальше, тем хуже. А брюки оказались ужасно дорогими. И только перед самым закрытием они нашли то, что нужно – брюки цвета морской волны, сшитые из какого-то неизвестного материала. (Мама высказала предположение, что они могут растаять при первых же звуках воздушной тревоги.) Но брюки подходили по размеру и стоили девятнадцать шиллингов одиннадцать пенсов и три фартинга. Поэтому Анна с мамой их купили: Анна – с чувством торжества, мама – от безысходности.

Мама была подавлена. Утром пришло письмо от господина Четуина, полное добрых слов и сожалений по поводу Макса. Но ничего нового и обнадеживающего господин Четуин не сообщил, и мама чувствовала, как тает ее последняя надежда.

Им пришлось стоять в длинной очереди на автобус. А когда автобус наконец пришел, мама плюхнулась на сиденье и, вместо того чтобы обсуждать с Анной ее новые замечательные брюки, открыла кем-то оставленную газету и принялась читать. Автобус в целях экономии бензина еле тащился, и мама смогла изучить газету от корки до корки.

– Ты только взгляни! – воскликнула она вдруг.

Анна посмотрела через мамино плечо: что могло ее так взволновать? Неужели обзор нового кинофильма?

– Нет, ты прочти! – настаивала мама.

Это был очень сочувственный отзыв о фильме, рассказывающем о проблемах и несчастьях антифашистских семей, пытающихся покинуть нацистскую Германию. Написал отзыв не кинокритик, а политик.

– Ты представляешь? – вскричала мама. – Они сочувствуют людям, которые не могут выехать из Германии. Но что случится с ними, когда они приедут в Англию? Их интернируют в лагерь!

Она торопливо свернула газету и сунула ее в сумку.

– Я напишу этому человеку, – заявила мама.

Как только они вернулись домой, мама показала газетную статью папе. Поначалу папа не был уверен, что это правильно – писать в газету.

– Мы гости в этой стране. Не наше дело критиковать здешние порядки.

Но мама стала кричать, что тут не до соблюдения этикета. Речь идет о жизни Макса. И в конце концов мама с папой вместе сочинили письмо.

Они написали о том, что папа в течение долгого времени выступал против Гитлера, что Макс получил стипендию, а господин Четуин хочет, чтобы его выпускник вернулся в школу преподавать. Они приложили к письму список людей из Кембриджа, протестовавших против ареста Макса. Письмо завершалось вопросом: ну не абсурдная ли это ситуация? Потом мама с папой вместе отправились на Рассел-сквер и опустили письмо в почтовый ящик.

* * *

Ответ пришел через два дня.

Воздушную тревогу той ночью объявляли несколько раз, и Анна почти не спала. Впервые несколько бомб упали не где-то в пригородах, а пугающе близко, где-то в центре Лондона. Хорошие вести в такие дни не приходят, устало думала Анна, с опаской поглядывая на письмо.

Мама тоже сначала боялась вскрывать конверт. А потом так неловко его рванула, что вместе с конвертом оторвался и уголок письма. Она стала читать – и разрыдалась.

Папа взял у мамы письмо, и они с Анной вместе его прочитали.

Письмо написал главный редактор газеты. Его газета, говорилось в письме, в течение долгого времени протестовала против политики правительства, из-за которой в лагерях интернированных оказались самые блестящие и преданные антифашисты. Редактора очень тронул рассказ мамы и папы. И редактор передал их письмо секретарю Министерства внутренних дел. Секретарь обещал незамедлительно разобраться в ситуации с Максом.

– Это значит, что Макса освободят? – спросила Анна.

– Да, – ответил папа. – Похоже на то.

Они уселись в тесной комнате для завтраков и смотрели друг на друга. Все внезапно переменилось. Ночью падали бомбы, опять завыла сирена воздушной тревоги, заголовок утренней газеты сообщал: «Суда интервентов скапливаются в опасной близости от портов», – но теперь это уже не имело значения.

Потому что Макса теперь освободят.

– Все-таки англичане – действительно необычные люди, – произнес папа медленно. – Судите сами: каждый следующий миг им может грозить вторжение. А секретарь Министерства внутренних дел находит время на какого-то неизвестного юношу, который к тому же родился в другой стране.

Мама протестующе фыркнула.

– Но Макс такой замечательный мальчик! – заявила она.

Глава восьмая

Прошла неделя, и Макс вернулся домой – совершенно неожиданно, ближе к вечеру, во время очередного воздушного налета.

Мама еще не пришла с работы, и папа пошел встречать ее на Рассел-сквер. Анна только что вымыла голову в ванной, расположенной в другом конце коридора, и возвращалась к себе с замотанной полотенцем головой. И вдруг увидела Макса.

– Макс! – закричала она и чуть не бросилась ему на шею.

Но потом резко остановилась: что, если ему не понравится? Это же так внезапно…

– Привет, человечек, – сказал Макс. Это прозвище он придумал для Анны, еще когда они оба были совсем маленькими. – Одобряю твое стремление к чистоте.

– Ох, Макс! – воскликнула Анна и обняла его. – Ты не меняешься!

– А ты что думала? Я зачерствел и озлобился? Больше не улыбаюсь? Конечно, я все тот же! – Он прошел за Анной в комнату. – Но с меня вполне достаточно полученного опыта. Надеюсь, ничего похожего на то, что случилось за эти четыре месяца, мне пережить не придется.

– Что ты будешь делать?

Макс переложил одежду с единственного в комнате стула и сел.

– Год буду преподавать. Чувствую себя обязанным старику Четуину. Он так старался помочь! А потом пойду в армию.

– Но, Макс, разве в Британские вооруженные силы могут взять немца?

– Посмотрим, – ответил Макс.

Вдруг дверь распахнулась: вернулись мама и папа.

– Макс! – закричала мама.

И тут же раздался глухой удар, послышался тяжелый гул. Макс удивленно спросил:

– Это что? Бомба?

– Да, – ответила Анна извиняющимся тоном. – Но она далеко упала.

– Слава богу, – заметил Макс и добавил с легкой укоризной, когда мама бросилась к нему с объятиями: – Ну и возвращеньице ты мне устроила, мама!

За ужином они открыли бутылку вина, которую папе подарили несколько месяцев назад, но он берег ее для особого случая. Вкус у вина был немного странный. Возможно, заметил папа, нижний ящик шкафа для одежды не лучшее место для хранения вина. Но они выпили – за Макса, за господина Четуина и за секретаря Министерства внутренних дел. Анна почувствовала приятное опьянение.

Мама не могла отвести глаз от Макса. Она то и дело подкладывала ему в тарелку еду, ловила каждое его слово. Но Макс говорил мало, в основном – о кузене Отто, которому наверняка будет плохо в одиночестве. Скорее всего, Отто согласится, чтобы его переправили в Канаду. Профессор, который позвал Отто в Кембридж, уже решил ехать. Но что они будут там делать? И кроме того, последнее судно, плывшее в Канаду, потопила подводная лодка.

Вскоре после появления Макса прозвучал отбой воздушной тревоги. Но потом сирена завыла опять, послышался шум самолетов и взрывы бомб. И так продолжалось весь вечер. А к ночи стало еще хуже.

– Прямо не знаю, что они тут устроили, – сердито заметила мама, словно хозяйка, которой испортили праздник.

– Хочу на это взглянуть, – сказал Макс. – Буквально одним глазком.

И, несмотря на папины и мамины предупреждения о шрапнели, Макс с Анной осторожно отодвинули тяжелую штору затемнения, закрывавшую дверь, и вышли на улицу.

На улице было светло почти как днем, небо над головой светилось ярко-розовым светом. И у Анны мелькнула глуповатая мысль, что она перепутала время суток. Но потом послышался свист, звук рвущегося снаряда и тяжелый удар – и не так уж далеко…

– Внутрь, внутрь! – закричал им человек в каске.

– Где это горит? – спросил Макс.

«Конечно, где-то горит! Вот почему небо так сияет!» – поняла Анна.

Упала еще одна бомба – дальше, и человек в каске прижался к стене.

– В доках горит, – ответил он. – А фрицы все продолжают бомбить. Настоящая мясорубка… А теперь хватит болтать – и домой! – И он затолкал их в гостиницу.

Макс выглядел ошеломленным.

– И что, теперь все время вот так? – не мог поверить он.

– Нет, – утешила его Анна. – Это худшее из того, что у нас уже было, – она вспомнила розоватое небо и добавила: – Должно быть, очень сильный пожар.

К ночи интенсивность воздушных налетов не ослабла, и фрау Грубер, хозяйка гостиницы, предложила желающим ночевать прямо в холле. Она принесла коврики, постояльцы помогли сдвинуть столы, и скоро холл превратился в место для привала. Кто-то устроился на стульях, подложив подушку под голову. Кто-то улегся прямо на полу, подстелив одеяло. Кто-то переоделся в пижаму или халат. А кто-то остался в обычной одежде и прикрылся пальто – на случай, если бомба упадет на гостиницу: тогда можно сразу выскочить на улицу. Автор книги о природе юмора надел полосатую пижаму, твидовый пиджак и шляпу.

Когда все более или менее обустроились, фрау Грубер, уже в халате, появилась в холле с подносом. На подносе стояли чашки и кувшин с какао – будто собравшимся предстояло отмечать общий праздник.

В какой-то момент весь свет, кроме маленькой лампочки в углу, выключили. И фрау Грубер, которую все происходившее почему-то приободрило, пожелала всем доброй ночи. «Ну не смешно ли это? – подумала Анна. – В сложившихся обстоятельствах?»

Анна лежала на полу рядом с Максом, голова под столом. Мама и папа заняли два стула вдоль прохода. Как только в комнате стало темно, на тяжелое уханье и удары, доносившиеся снаружи, уже невозможно было не обращать внимания. Анна слышала звуки летящих самолетов – раздражающее жужжание, напоминавшее комариное, только на несколько октав ниже, – и звуки падающих бомб. Бомбы по большей части падали далеко, и то взрывы были довольно сильными. Некоторые люди умели различать по звуку немецкие и британские самолеты – но не Анна. Для нее все самолеты гудели по-немецки.

Она чувствовала, как люди вокруг двигаются и перешептываются: всем было не до сна.

– Макс? – позвала Анна тихо.

Он тоже не спал и повернулся к ней:

– Ты в порядке?

– Да, – шепнула она. – А ты?

Макс кивнул.

Анна вдруг вспомнила, как была маленькой и боялась грозы. А Макс ее успокаивал – объяснял, что в небе гремит, потому что Бог что-то не то съел.

– Ты помнишь… – начала Анна.

И Макс тут же подхватил:

– Я как раз об этом подумал: Бог что-то не то съел. Ему в это время должно быть не по себе.

Анна засмеялась. Но потом они оба замолкли, прислушиваясь к жужжанию самолета. Казалось, он кружит прямо у них над головами.

– А ведь я мог мирно лежать в кровати на острове Мэн, а Отто рядом почитывал бы Вудхауса, – заметил Макс.

Жужжание сделалось тише, потом снова усилилось (кружит над нами, подумала Анна) – и наконец растаяло где-то вдали.

– Макс, в лагере было очень плохо? – спросила Анна.

– Да нет, – ответил Макс. – После того, как мы уже обосновались. Я имею в виду, никто не зверствовал или что-то вроде этого. Мне был отвратителен сам факт, что я в лагере. Я не должен был там оказаться.

Анна подумала, где должна была оказаться она: здесь, в гостинице, среди других беженцев? Точно так же она могла оказаться где-то еще.

– Понимаешь, – сказал Макс, – может, это звучит самонадеянно, но я часть этой страны. Я понял это еще тогда, когда пошел в английскую школу. Вдруг почувствовал: у меня есть право так считать. Джордж и Билл думают так же.

– Да, – согласилась Анна.

– Я хочу одного: делать то же, что и другие. Мне должны это позволить. Представь себе, в лагере были люди, считавшие себя везунчиками – потому что там безопасно. По характеру я, наверное, человек не армейский. И видит бог, мне совсем не хочется погибнуть. Но для меня в тысячу раз важнее оказаться в пехоте вместе с Джорджем или в Военно-воздушных войсках вместе с Биллом, чем считаться каким-то особенным!

Раздался страшный грохот, гораздо ближе, чем раньше. Все здание затряслось. Анна почувствовала, как под ней задрожал пол, и в ее сознании всплыло слово «обстрел». «Я под обстрелом, – подумала Анна. – Я лежу на полу гостиницы “Континенталь”. На мне розовая пижама. И я в эпицентре обстрела».

– Макс, тебе страшно? – спросила Анна.

– Не очень, – ответил Макс.

– И мне тоже не очень.

– Знаешь, – заметил Макс, – мне даже легче от мысли, что я переживаю это вместо со всеми!

* * *

Налеты продолжались всю ночь. Анна спала урывками: ее то убаюкивало гудение самолетов, то будил отдаленный грохот. Наконец в половине пятого утра объявили отбой и в холле появилась фразу Грубер. Эскалацию воздушной войны, предпринятую Гитлером, она восприняла как личный вызов и решила ответить на нее чашками с чаем. Фрау Грубер отодвинула шторы затемнения, и Анна с удивлением увидела, что Бедфорд-террас выглядит как обычно. На улице было пусто, обшарпанные домишки молчаливо стояли под бледным небом – как будто прошедшая ночь ничем не отличалась от предыдущих. Дверь в доме напротив открылась, и оттуда вышла женщина в брюках и пижаме, надетой поверх брюк. Она внимательно взглянула на небо – прямо как Анна минуту назад. Потом зевнула, потянулась и ушла обратно в дом – то ли досыпать, то ли готовить завтрак.

* * *

Максу не терпелось приступить к своей новой работе как можно скорее. Он с трудом дозвонился на Юстонский вокзал по телефону. Ему сообщили, что противник не ведет активных боевых действий по всей линии фронта. Поэтому мама и Анна попрощались с Максом и, как обычно, ушли на работу. А Макс в компании папы остался собирать вещи.

Было чудесное ясное утро. Анна шла к Тоттенхэм-Корт-роуд и удивлялась обыденности того, что видела. Правда, на улицах было больше машин и такси, чем обычно, и часто – с багажом, уложенным высокой кучей на крыше: люди покидали город. Пока Анна стояла на перекрестке, напротив открылась лавка зеленщика. Хозяин ей улыбнулся и заметил:

– Шумная ночка!

– Да, – согласилась Анна и улыбнулась в ответ.

Она торопливо прошла позади Британского музея (самая скучная часть ее ежедневного маршрута) и свернула туда, где было интересней, – на улицу с магазинами. На тротуаре валялись осколки стекла. Кто-то разбил окно, решила Анна. А потом подняла глаза – и увидела улицу.

Осколки и куски кирпича валялись повсюду. Двери болтались. А на газоне напротив, где должен был стоять дом, зиял провал. Верхний этаж и большая часть передней стены дома рухнули и превратились в груду камней и кирпичей, заваливших дорогу. Несколько человек в рабочих комбинезонах сгребали их лопатами в грузовик.

Внутри того, что осталось от дома, были зеленые обои и ванная, выкрашенная желтой краской. Хотя большая часть пола рухнула, догадаться о том, что это именно ванная комната, не составляло труда – по ванне, которая будто висела в воздухе. А над ней – крючок с фланелевым полотенцем и стаканчик для чистки зубов в форме Микки-Мауса.

– Ужас, правда? – спросил пожилой человек, остановившийся рядом с Анной. – Еще хорошо, что дома никого не было. Хозяйка повезла детей к своей сестре. У этого Гитлера совсем нет мозгов! – И он стал подметать стекло перед своим магазинчиком.

Анна медленно шла по улице и радовалась, что бомба попала в пустой дом. Часть улицы, прилегавшая к полуразрушенному дому, была оцеплена – на случай, если дом упадет. Неподалеку мужчина и женщина заделывали выбитые окна с помощью листов строительного картона. Кто-то из мужчин, сгребавших кирпичи, крикнул, чтобы она скорее уходила. И она свернула на боковую улицу.

Здесь разрушения были несильными: разбитые окна, пыль и штукатурка под ногами. Анна шла, пытаясь не наступать на стекла, и заметила: в осколках отражается солнце! Ветерок свивал струйки пыли у нее под ногами, загоревшими под лучами бесконечного летнего солнца. И Анне вдруг захотелось прыгать. Какое ужасное чувство, укоряла она себя, ведь во время ночного налета погибли люди! Но другая часть ее существа не желала об этом знать.

Над головой голубело небо, солнце ласково грело руки, не закрытые рукавами. Воробьи суетились над водосточным желобом. Гудели машины. Шли люди, разговаривая друг с другом… Анну вдруг охватило счастье от того, что она жива!

Те бедные люди… У них ведь теперь нет дома, пыталась думать она… Но эта мысль, не успев окрепнуть, тут же вытеснялась ощущением счастья.

Она глубоко вздохнула – в воздухе пахло битым кирпичом и штукатуркой – и побежала по улице, по Тоттенхэм-Корт-роуд – и так бежала до самого здания секретарских курсов.

Глава девятая

Теперь налеты случались каждую ночь. Как только наступали сумерки, раздавался вой сирены – почти сразу, как в небе появлялся немецкий бомбардировщик. И отбоя не было до первых проблесков рассвета. Это происходило с такой точностью, что по бомбардировкам можно было сверять часы.

Анна могла сказать:

– Мама, я схожу в магазин за конфетками? Будем есть их во время воздушного налета.

А мама отвечала:

– Хорошо, только поторопись: они будут здесь через десять минут.

И Анна бежала по теплым затемненным улицам к кондитерскому магазинчику рядом со станцией метро, чтобы купить немного ирисок. Продавщица поспешно взвешивала конфеты, одним глазом поглядывая на часы. А потом Анна мчалась обратно и успевала вбежать в гостиницу с первыми завываниями сирены.

Теперь они с папой и мамой спали в холле, хотя в гостинице появилось много свободных комнат: многие постояльцы съехали сразу же после первого большого налета. И каждый день кто-нибудь уезжал. По ночам Анна лежала в темноте и ждала, когда немецкие самолеты сбросят свои бомбы. Ожидание изматывало, и казалось, нет такой силы, которая способна остановить немцев.

Но через несколько ночей к знакомым звукам внезапно прибавились глухие удары, как будто взрывался наполненный воздухом огромный барабан. Фрау Грубер, за короткое время ставшая настоящим экспертом по налетам, определила, что это стреляют противовоздушные орудия. Теперь заснуть стало еще сложнее. Тем не менее все обрадовались.

Удивительно, как быстро человек привыкает спать на полу, думала Анна, прямо по-настоящему спать. А что? У тебя много одеял, тяжелые деревянные жалюзи на окнах не только приглушают шум, но и рождают ощущение защищенности. Правда, Анна постоянно недосыпала. Все остальные тоже недосыпали – еще одно обстоятельство, ставшее жизненной нормой. Куда бы ты ни шел днем, тебе всюду встречались дремлющие люди – в парках, в автобусах и метро, в углу чайной… Одна девушка на секретарских курсах заснула прямо над пишущей машинкой. Разговаривая, собеседники зевали прямо на середине фразы, а потом продолжали беседовать, не утруждая себя извинениями.

Через три недели после начала массированных налетов бомба упала на Рассел-сквер. В мягкой земле образовался кратер, большая часть окон на Бедфорд-террас была разбита. Анна в это время спала. К счастью для нее, бомбовая воронка всосала в себя все что могла. Поэтому стекла и жалюзи (которые ни от чего не защищали) упали на тротуар, а не на людей в холле.

Анна, еще не совсем проснувшись, вскочила на ноги, с трудом понимая, что произошло. У нее на лице трепетал кусок занавески, и ничто не мешало ей видеть улицу: а там дежурный по воздушным налетам изо всех сил свистел в свисток. Люди, спотыкавшиеся в кромешной тьме вокруг Анны, спрашивали друг у друга: что, что произошло? И откуда-то издалека звал мамин голос:

– Анна! С тобой все в порядке?

– Да, – крикнула Анна в ответ.

Тут пришла фрау Грубер и принесла фонарь. Анна с удивлением обнаружила, что дрожит.

После этого в холле больше не спали. Человек из муниципалитета, который пришел заколачивать оконные проемы, сказал фрау Грубер, что это опасно и в качестве бомбоубежища надо использовать подвал.

На курсах Анна попробовала похвалиться, как ее чудесным образом не убило бомбой, но это ни на кого не произвело впечатления. Почти каждый, кто до сих пор не уехал из Лондона, мог рассказать подобную историю. И не про выбитые окна, а про то, как он по удивительному стечению обстоятельств остался жив после прямого попадания снаряда в дом.

Мадам Лерош вернулась на рассвете из бомбоубежища и обнаружила, что в ее дом сквозь крышу попал неразорвавшийся фугасный снаряд. Фугас повис на своем парашюте прямо над лестницей и при малейшем движении мог взорваться. Это событие, в довершение к беспокойству о семье в Бельгии, совершенно доконало мадам Лерош, и доктор велел ей уехать из города и немного отдохнуть.

В школе отсутствия мадам Лерош почти не заметили. Курсы в любом случае пришли в упадок. Учебу продолжали от силы двенадцать студентов. Диктанты писать стало невозможно: для пишущих машинок использовали специальную бумагу из Бельгии, и теперь ее негде было достать. Поэтому кто-нибудь из оставшихся учителей читал вслух отрывок из популярного романа, а студенты просто двигали пальцами по клавишам машинки. Это, конечно, был выход из положения. Но иногда, слушая главы из произведений Дороти Сэйерс или Агаты Кристи, Анна думала: как-то странно тратить на такое занятие дни, которые, возможно, станут последними днями ее жизни.

Ночью теперь спали в подвале. Каменный пол там был жесткий и холодный. Для удобства можно было принести матрас со своей кровати. Но в подвале этот матрас оказывался не лучше прошлогодней соломы. А на рассвете, после практически бессонной ночи, когда звучал сигнал «небо чистое», еще и приходилось тащить матрас обратно.

Подвал служил кладовой, и Анна ненавидела это место. Чтобы туда попасть, приходилось спускаться по узким крутым ступеням из столовой в кухню, а потом по лесенке за кухней пройти вниз еще несколько ступенек. Там было сыро и тесно, а в высоту – меньше шести футов[11].

Когда ты лежишь на своем матрасе, уставившись в низкий потолок и прислушиваясь к звукам налета, в воображении легко рисуется конец света. И даже если бомбы падали далеко, Анна не могла избавиться от желания проверить, на месте ли еще ступеньки, по которым они сюда спускались.

Иногда это было настолько невыносимо, что Анна шептала маме:

– Мне нужно в туалет, – и, несмотря на ворчание сонных постояльцев, пробиралась между ними, выходила в пустующую главную часть гостиницы и поднималась по лестнице на четвертый этаж, в свою комнату.

Здесь, прислушиваясь к разрывам бомб и грохоту орудий, она оставалась до тех пор, пока не собиралась с духом, чтобы вернуться обратно.

Как-то раз Анна вошла в свою комнату. Отсвет взрыва выхватил из темноты очертания какой-то фигуры, стоявшей у окна (до сих пор чудом не выбитого).

– Кто здесь? – воскликнула Анна.

Человек повернулся, и Анна узнала папу.

– Взгляни, – и он показал в темноту.

Анна подошла к папе.

За окном сияла ночь. От пожаров небо покраснело. И в нем то и дело вспыхивали оранжевые огни, освещавшие все вокруг, – будто сквозь ночь плыла гигантская рождественская гирлянда. И хотя Анна знала, что эти огни помогают немцам точнее сбрасывать бомбы, зрелище все равно поражало взгляд. Свет от огней был настолько яркий, что Анна видела церковные часы (они давно остановились) и крышу напротив, с которой взрывом снесло часть черепицы. А в отдалении вслед за приглушенными залпами возникали желтые вспышки: это в Гайд-парке стреляла противовоздушная артиллерия.

Внезапно небо перечеркнул луч прожектора. За ним другой, и еще один. Лучи скрещивались, пересекались. Затем огромная оранжевая вспышка затмила все вокруг. Что-то взорвалось в воздухе – самолет или бомба. Страшный треск заставил Анну и папу отпрянуть от окна.

Когда они снова выглянули, к оранжевым вспышкам прибавились розовые. И эти огни медленно плыли к земле.

– Вот так, наверное, мог бы выглядеть конец света… – сказал папа. – Но как же красиво…

* * *

По мере того как дни становились короче, удлинялось время налетов. К середине октября отбой воздушной тревоги звучал уже не раньше половины шестого утра, и спать после этого почти не удавалось.

– И когда только кончится хорошая погода! – причитала мама.

В плохую погоду бомбардировщики не летали, и люди могли всю ночь спать в своих кроватях: невероятное, волшебное ощущение! Держались, однако, ясные дни. Выйти утром на бодрящий осенний воздух и ощутить, что ты еще жив, было, конечно, здорово. Но каждую ночь прилетали бомбардировщики, а вместе с ними возвращались клаустрофобия и подвальные страхи.

Однажды сирены завыли раньше обычного: все еще ужинали. Воздушную тревогу объявили почти сразу же после того, как послышались гудение бомбардировщиков и бомбовые взрывы неподалеку.

Один из поляков не донес до рта вилку с пастушьим пирогом[12] да так и застыл.

– Бах-бах! – сказал он. – Нехорошо мешать людям есть.

Это был крупный человек средних лет с непроизносимым именем. В гостинице его прозвали Дроздом за страсть к имитации звуков, издаваемых парой тощих птиц, которые поселились на заднем дворе гостиницы.

– Опять летят бомбить вокзалы, – сказала фрау Грубер.

– Да нет! – возразила немка, у которой нацисты убили мужа. – Они же бомбили вокзал вчера.

«Континенталь» находился на полпути между железнодорожными вокзалами Юстон и Сент-Панкрас. И если немцы бомбили вокзалы, постояльцам выпадала тяжелая ночь.

– Но они их не сожгли, – заметил Дрозд.

Тут все замерли: комнату потряс взрыв, следом за ним раздался раздирающий уши свист. С одного из столов соскользнул и разбился стакан.

– Совсем близко, – сказала мама.

Фрау Грубер, как нечто само собой разумеющееся, начала собирать тарелки.

– Я хотела подать пудинг с черносливом и заварным кремом, – заявила она. – Но думаю, что сейчас нам лучше спуститься в убежище.

Анна побежала за матрасом в свою комнату. Тут раздался новый взрыв. Все вокруг заходило ходуном – стены, пол, потолок. Анна быстро схватила матрас и бросилась вниз по лестнице (матрас прыгал за ней по ступенькам). Впервые в жизни ей захотелось оказаться в подвале: там, по крайней мере, стены не шатались.

Фрау Грубер подвесила к потолку одеяло, разделившее кладовую на две части: мужчины улеглись с одной стороны, женщины – с другой. Анна втиснула свой матрас на свободное место рядом с немкой. Мама тоже устроилась где-то неподалеку. Анна не успела лечь, как снова раздался взрыв. Фрау Грубер, возившейся в кухне с черносливом и заварным кремом, пришлось все бросить и спуститься в кладовку.

– О господи, – воскликнула немка, – надеюсь, эта ночь не будет слишком ужасной…

Прогремел новый взрыв, еще большей силы, и сразу за ним третий, но, к счастью, уже в отдалении.

– Все в порядке. Пролетел мимо нас, – сказала Анна.

Немцы сбросили подряд шесть или больше бомб. Когда взрывы гремели совсем близко, становилось страшно. Как только они отдалялись, можно было считать, что опасность миновала.

– Слава богу! – воскликнула немка.

Но Анна уже услышала рев еще одного самолета.

– Сейчас они движутся в другом направлении, – заметила фрау Грубер.

– Прямо сюда, – добавила мама.

И тут же опять начали падать бомбы. Все в убежище прислушивались к звукам наверху: одна… две… три… четвертая совсем близко… пять, шесть… слава богу, пронесло…

Но появился другой самолет, а за ним еще один. «Они не должны так!..» – подумала Анна.

Рядом с ней, закрыв глаза и скрестив руки на груди, лежала немка. Из-за одеяла доносилось бормотание Дрозда: «Ну почему бы вам не сжечь вокзал и не отправиться восвояси? Тупицы, глупые немцы, почему бы вам так не сделать?»

Казалось, прошла вечность, прежде чем все закончилось. Прогремел последний взрыв… и они напряженно ждали жужжание следующего самолета. После очередного взрыва звук приближающегося самолета не возник.

Все стихло.

Через какое-то время стало понятно: ничего не случилось. Все перевели дух. Анна взглянула на часы: стрелки показывали только десять!

– Это самое худшее из всего, что мы переживали, – сказала мама.

Папа приподнял краешек одеяла-ширмы, выглядывая маму и Анну:

– Вы в порядке?

Анна кивнула. Забавно, но сегодня она не испытывала никакого желания убедиться, что ступеньки никуда не исчезли. «Какая глупость, – подумала Анна. – Рухни они – мы бы услышали».

– Наверное, надо попытаться уснуть, – предложила фрау Грубер.

Тут раздался глухой щелчок – и отключился свет.

– Они повредили кабель, – фрау Грубер зажгла свой фонарик.

– Добрые немцы позаботились, чтобы свет не мешал нам спать, – сказал Дрозд, и все засмеялись.

– Пожалуй, не стоит зря тратить батарейку, – решила фрау Грубер, и подвал погрузился во тьму.

Анна закрыла глаза, чтобы не смотреть в темноту: темноты она боялась с детства. Стояла тишина – если не считать отдаленных разрывов. Ничего не было видно, ничего не было слышно, и Анна погрузилась в сон.

Вдруг все вокруг сотряслось и взорвалось! И прежде, чем Анна успела что-нибудь сообразить в темноте, новая бомба с воем устремилась вниз. Этот звук был сильнее любого, который когда-либо слышала Анна. Бомба разорвалась, Анну оглушил страшный рев. Что-то свалилось на нее с потолка, она ничего не видела и не могла вздохнуть. Кошмары стали реальностью…

Потом она чуть шевельнулась и поняла, что это всего лишь одеяло. Фонарик фрау Грубер высветил белые лица папы и Дрозда.

– Анна, с тобой все в порядке? – спросил папа.

– Да, – ответила Анна. Охваченная ужасом, она лежала неподвижно.

Рядом с ней плакала немка.

Мама хотела что-то сказать, но остановилась: опять послышались звуки летящего самолета, опять стали рваться бомбы.

– Пойду-ка взгляну, – сказала фрау Грубер после очередного взрыва, и подвал погрузился во тьму: фрау Грубер ушла в кухню и унесла фонарик. – Все в порядке, – объявила она, вернувшись. – Мы еще держимся.

Анна лежала не двигаясь. «Нельзя поддаваться панике», – думала она. Но ей очень хотелось, чтобы немка не вскрикивала после каждого взрыва, когда подвал сотрясало.

«Они бомбят нас с таким упорством, что в конце концов попадут». Ужас наполнял ее всю. Но Анна пыталась себя успокоить. Очень важно не поддаваться панике, когда это случится. Из-под руин людей всегда откапывают. Если сохраняешь спокойствие, экономится кислород. И можно продержаться, пока подоспеет помощь…

Мама наклонилась над Анной в темноте и спросила:

– Может, хочешь лечь поближе ко мне?

– Мне нормально и здесь, – ответила Анна.

Чем мама могла ей помочь?

Прилетел еще один самолет, сбросил новую порцию бомб…

«Нельзя об этом думать, – уговаривала себя Анна. – Нельзя представлять, как нас разбомбят, как я окажусь в ловушке, в тесной дыре, погребенная под тоннами мусора…».

Волна ужаса снова захлестнула ее. Она изо всех сил пыталась с этим бороться. «Нельзя суетиться, нельзя пытаться самостоятельно выбраться. Нужно сохранять спокойствие. Будет тесно, будет недостаточно воздуха…».

Анна вдруг почувствовала, как ее сдавливает внутри тесного черного пространства. Это было настолько ужасно, что она резко села, причинив себе боль, – только для того, чтобы убедиться: ничего еще не случилось. Она задыхалась.

– Анна? – позвала мама.

– Все хорошо, – отозвалась Анна.

Немка стонала. Два голоса позади что-то бормотали по-чешски, наверное молитву.

«Я должна с этим справиться, – думала Анна. – Должна…». Но прежде чем она успела додумать мысль, на нее накатил такой ужас, что захотелось кричать. Это было неправильно. Так нельзя… Она лежала, стиснув зубы и руки, в ожидании, пока приступ пройдет. Возможно, все будет не так плохо, когда это произойдет, убеждала сама себя Анна. Возможно, думать об этом гораздо хуже. Но она знала: нет!

Самолеты все налетали, бомбы все рвались, и немка рядом с Анной все плакала. Мама даже прикрикнула на нее: надо хотя бы немного держать себя в руках! Папа перетащил свой матрас, чтобы быть рядом с мамой. Но на состоянии Анны это никак не сказалось.

Анна лежала одна в темноте и пыталась избавиться от ужасных видений: вот она в черной яме, она кричит, но крик никому не слышен…

Все это так ее истощило, что ужас внезапно сменился равнодушием к происходящему. «У меня получилось», – сказала она себе, но знала, что это не так. И когда разрывы, сотрясавшие все вокруг, наконец прекратились, когда в подвале чуть посветлело и раздался сигнал «небо чистое», Анна подумала: «Вот и ладно. Все не так уж и плохо…» – но понимала, что это неправда.

* * *

После бомбежки целых стекол в гостинице не осталось. У церковной колокольни, которую Анна видела из окна своей комнаты, снесло верхушку, а в крыше самой церкви зияла огромная дыра. Дом с другой стороны Бедфорд-террас, всего в нескольких метрах от «Континенталя», превратился в груду обломков, под которой никто и ничто не могло остаться в живых.

– Прямое попадание, – заметил портье.

Анна стояла на утреннем холоде, на пронизывающем ветру, в брюках и старом свитере; рука, порезанная осколком оконного стекла, обмотана носовым платком.

– Кто тут жил? – спросила она.

– Беженцы с Мальты, – ответил портье. – Но они всегда уходили в общественное бомбоубежище.

Анна помнила их: худые темнокожие люди в одежде слишком легкой для английской осенней погоды. Услышав звуки воздушной тревоги, они высыпали из дома с удивленными вскриками и испуганно бежали вниз по улице…

– Все? – переспросила Анна. – Они все уходили в убежище?

– Почти все, – ответил портье.

Из-за угла, с Рассел-сквер, не обращая внимания на мусор на дороге, выкатила голубая машина и неожиданно остановилась прямо возле гостиницы. Шофер открыл дверцу, и из машины выбрался кругленький человечек.

Профессор Розенберг!

– Слышал, у вас тут была тяжелая ночка. Вы в порядке? – спросил он.

Анна кивнула, и они вместе вошли в столовую, где мама с папой пили чай, приготовленный фрау Грубер.

– Я думаю, девочке надо ненадолго отсюда уехать, от всего, что здесь происходит, – сказал профессор. – Я возвращаюсь в деревню вечером и заеду за ней.

Анна попробовала возразить:

– Со мной все в порядке…

Но тут без всякой причины у нее из глаз хлынули слезы. Так что мама и папа – оба – стали настаивать на ее отъезде.

Мама даже раскричалась:

– Еще одной такой ночи рядом с тобой я не вынесу! Мне будет гораздо легче при мысли, что ты в безопасности.

И папа добавил:

– Анна, пожалуйста, поезжай!

Мама помогла Анне собрать вещи, и в пять часов вечера профессорская машина умчала ее прочь.

Анна высунулась из окна и махала до тех пор, пока машина не завернула за угол. И всю дорогу у Анны перед глазами стояли мама и папа – среди кучи мусора на разрушенной улице.

Глава десятая

Приехали ночью. Смеркаться начало, еще когда машина, петляя по перегороженным улицам между неразорвавшимися бомбами, выехала из Лондона. Профессор торопил шофера отъехать подальше от города до появления бомбардировщиков.

Анна выбралась из машины в загородную темноту и не столько увидела, сколько ощутила присутствие раскидистых деревьев вокруг большого дома и легкий запах желудей и осенних листьев. Профессор провел ее в дом через парадную дверь.

Пока она приходила в себя от яркого света в холле, где-то в глубине дома ударили в гонг.

– Найди тетю Луизу, – сказал профессор, поднялся по лестнице и исчез.

Не очень представляя, где можно отыскать тетю Луизу, Анна не придумала ничего лучше, как пойти на звук гонга. Через огромную гостиную, обставленную мягкими стульями, диванами и лампами в изысканных абажурах, она прошла в гигантскую столовую, где стол с кружевной скатертью был накрыт не менее чем на двенадцать персон. Здесь была дверь, обитая зеленым сукном, и Анна уже хотела открыть ее. Но тут удары гонга стихли, и тетя Луиза в длинном вельветовом халате ворвалась в гостиную, не выпуская из рук палочку, которой била в гонг.

– Ужина не будет! – объявила она.

Увидев Анну, тетя Луиза заключила ее в объятия, случайно задев концом палочки.

– Дорогая моя! Ну как ты? Я велела Сэму привезти тебя к нам. С твоими родителями все в порядке?

– Все нормально, – ответила Анна.

– Слава богу! – воскликнула тетя Луиза. – Мы слышали, что последняя ночь была просто ужасна. Это, должно быть, страшно по нынешним временам – жить в Лондоне! Хотя и здесь есть проблемы. Вот, например, ужин… – она повлекла Анну за собой через зеленую дверь. – Пойдем. Ты мне поможешь!

В узком коридорчике за дверью ждали две горничные в расшитых оборками фартуках.

– Лотти, Инга, мне кажется, вам надо еще подумать, прежде чем увольняться, – сказала тетя Луиза.

Но обе горничные стояли надувшись. Наконец та, которую звали Инга, фыркнула:

– Что сказано, то сказано.

– Вот именно, – поддержала Ингу Лотти.

– Вы только подумайте! – возмутилась тетя Луиза. – И все из-за какой-то селедки!

Тетя Луиза и Анна прошли на кухню, где дымились пять или шесть супниц.

– Только взгляни! Ведь это все испортится! – и тетя Луиза ринулась к комнатке за кухней. – Фройляйн Пимке! – закричала она и попыталась открыть дверь.

Но дверь была заперта, а за ней кто-то шумно плакал.

– Фройляйн Пимке! – опять закричала тетя Луиза, дергая дверную ручку. – Послушайте, фройляйн Пимке! Я ничего не имею против вашей стряпни.

Из-за двери донеслись какие-то невнятные звуки.

– Я знаю, – продолжала тетя Луиза, – что вы готовили для кайзера. И для самых важных лиц страны. Я никогда ни единым словом не критиковала вашу стряпню. Но кто же знал, что горничные терпеть не могут селедку? А теперь, когда нам приходится экономить масло… Фройляйн Пимке, выйдите, пожалуйста!

Что-то щелкнуло, потом послышалось шарканье. Дверь скрипнула и открылась. Из-за двери показалось заплаканное морщинистое лицо.

– …никогда не отказывались от того, что я приготовила, – произнес дрожащий голос. – А на меня еще и накричали… восемьдесят два года… стараюсь изо всех сил… – рот на старом лице скривился, и по морщинистым щекам полились слезы.

– Фройляйн Пимке, ну что бы сказал кайзер, увидев вас в таком виде? – тетя Луиза исхитрилась просунуть руку в образовавшуюся щель и вытянула фройляйн Пимке наружу (прямо как улитку из раковины, подумала Анна).

Оказавшаяся вне своего убежища старушка растерянно заморгала. И тетя Луиза почувствовала, что нельзя упускать свой шанс.

– Я и не думала повышать на вас голос, – заверила она. – А если я что-то нечаянно и сказала, то беру свои слова назад. Просто когда я узнала, что весь запас масла ушел на эту селедку… И когда горничные заявили, что увольняются… Но вы, фройляйн Пимке, – единственная, кому я действительно доверяю.

Фройляйн Пимке, слегка смягчившись, посмотрела, моргая, на Анну:

– Кто это?

Тетя Луиза тут же решила воспользоваться ситуацией.

– Это жертва воздушных налетов! – заявила она. – Маленькая страдалица, пережившая лондонские бомбардировки. – Тетя Луиза заметила носовой платок, которым Анна перевязала руку. – Раненая! Фройляйн Пимке, разве можно оставить ее без ужина?

И тетя Луиза с помощью сложных маневров заставила их маленькую группу переместиться в кухню. Фройляйн Пимке следовала за тетей, как ягненок.

– Благодарю вас! Благодарю! – вскричала тетя Луиза. – Я знала, что всегда могу на вас положиться! А как будет доволен профессор!

После этого они с Анной вернулись в гостиную. Там уже было полно людей в вечерних туалетах. От недосыпа и пережитого ночного ужаса все происходившее казалось Анне сном. Ее представили разным людям, большинство из которых приходились профессору родственниками. Но запомнить, кто есть кто, оказалось непросто. Среди присутствовавших была сестра профессора – сердитая на вид дама, и двое мальчиков моложе Анны – видимо, сыновья профессорской сестры. Но кто этот человек в тюрбане и шелковом костюме? Действительно махараджа, как кто-то сказал?

Среди этих людей Анна в своих старых брюках и свитере чувствовала себя неловко. Но рыжеволосая женщина в черном платье ласково заверила, что Анна выглядит замечательно, и попросила своего мужа это подтвердить. Муж сказал что-то про линию фронта и спросил, каково это – переживать бомбежки.

Оказалось, никто из присутствовавших не ночевал в Лондоне с тех пор, как город стали бомбить. Анну засыпали вопросами, как будто она явилась из другого мира. Махараджа (если это действительно был махараджа) все приговаривал: ужас, ужас, и как это люди могут там существовать? Анна подумала: глупый вопрос! Что же им делать, если у них нет выбора? А одна старая дама со слуховой трубкой спросила: «Скажи мне, милая, правда, что во время бомбежки бывает ужасный шум?»

Ужин, который, надувшись, подавали Инга и Лотти, оказался невероятно вкусным. Профессор перевязал порез на руке Анны (все настаивали на том, что это настоящее ранение), и, ощущая приятную тяжесть в желудке, она чуть не заснула во время традиционного прослушивания девятичасовых новостей.

К тому времени, когда всем пора было расходиться, Анна уже ничему не могла удивляться – даже появлению фройляйн Пимке. Старушка в халате и тапочках, с сеточкой на волосах пришла в гостиную пожелать гостям спокойной ночи. «Правда, ужин был вкусный?» – тихонько спрашивала она всех по очереди. И даже махараджа ответил: «Да!» и позволил фройляйн поцеловать ему руку.

Анна едва держалась на ногах, когда тетя Луиза наконец отвела ее в комнату – чистую и приятную, со свежими простынями на кровати. В окно были видны деревья и большое спокойное небо. Ни рева, ни самолетов, ни бомб. «Мама… папа…» – подумала Анна, утопая в подушках. Но она настолько устала, а кровать была такой мягкой, что мысли ее оборвались: Анна крепко уснула.

* * *

Когда она проснулась, за окном стоял ясный день. Несколько мгновений Анна с удивлением смотрела на белые стены и занавески в цветочек. Потом снова вытянулась на кровати: какое же это волшебное ощущение – чувствовать себя здоровой! Анне казалось, что она поправляется после тяжелой болезни. Это же надо – спать всю ночь непрерывным сном! Взглянув на часы, она увидела, что уже почти полдень.

Анна быстро вскочила, надела юбку вместо брюк (стирка в Лондоне была довольно сложным делом, так что юбка выглядела ненамного лучше брюк) и спустилась вниз. В гостиной никого не было, за исключением старой дамы со слуховой трубкой. Увидев Анну, она расплылась в улыбке и крикнула:

– Ужасный шум, ведь так?

– Да, но не здесь, – крикнула Анна в ответ.

Через французское окно виднелись серые облака, бежавшие по небу.

Пусть бы у папы с мамой была спокойная ночь! Анна не чувствовала голода, да и в любом случае к завтраку она уже опоздала, поэтому решила выйти на воздух.

* * *

Дул сильный, но теплый ветер. Подхваченные ветром листья скользили вдоль террасы. За террасой находилась заросшая лужайка. Сейчас некошеная влажная трава обвивалась вокруг щиколоток и даже вокруг колен Анны. Лужайка была довольно большая. Дойдя до середины, Анна ненадолго остановилась – под ветром, обдувающим ее лицо, среди стелящейся вокруг травы. «Как в море!» – подумала она, и у нее слегка закружилась голова (может, оттого, что она не позавтракала).

За лужайкой росло несколько деревьев, а за ними обнаружился быстро бегущий ручей. Анна присела у ручья на корточки. В этот момент вдруг выглянуло солнце и коричневатая вода засияла сине-зеленым. У самого песчаного дна Анна ясно разглядела едва двигавшуюся маленькую рыбку – каждую блестящую чешуйку ее кругленького тельца, удивленные круглые глаза, аккуратный хвостик и плавнички. Из-за ряби на воде рыбка казалась то зеленоватой, то серебристой, ее вытянутый лопаточкой рот то растягивался-открывался, то сжимался-закрывался. Анна сидела, глядя на рыбку, почти осязая ее взглядом. А потом рыбка вдруг уплыла по своим делам. И почти тут же скрылось солнце, а ручей снова стал темным и скучным.

Отдельные листья слетали с деревьев и ложились рядом с Анной на землю. Анна поднялась и пошла обратно к дому. Но рыбка так и стояла у нее перед глазами. Если бы можно было нарисовать эту рыбку! Ветер раздувал волосы Анны, шевелил траву… И Анну вдруг охватило желание рисовать деревья, людей, тигров, жирафов – все, что есть красивого в мире!

К ее возвращению все уже собрались в гостиной. Анну стали расспрашивать, как она себя чувствует. Только старая дама со слуховой трубкой озабоченно всматривалась в дальний конец комнаты: не несут ли обед? Тетя Луиза, измотанная домашней драмой, случившейся накануне, отдыхала в своей комнате. И махараджи не было видно.

Профессор вспоминал берлинские события былых дней.

– Вы помните, сколько детей приходило на бабушкин день рождения?

Его сестра кивнула:

– И у каждого для нее был подарочек.

– Слава богу, бабушка не дожила до наших дней и не увидела, чем это все закончилось.

Тут дверь отворилась и вошел махараджа. Анна облегченно вздохнула: она уже было решила, что он привиделся ей во сне. На голове махараджи по-прежнему был тюрбан, но одет он был в обыкновенный темный костюм. Ради него все сразу перешли на английский. Только старая дама со слуховой трубкой неожиданно громко сказала по-немецки:

– У бабушки подавали лучшую во всей Пруссии фаршированную рыбу.

Анна гадала, будут ли горничные, собиравшиеся уволиться, обслуживать гостей за обедом. Но, к ее удивлению, обе были в гостиной – сама внимательность и приветливость! (Потом Анна узнала, что причина проста: тетя Луиза повысила им жалованье.) Анна села за стол рядом с махараджей. И тот опять стал расспрашивать ее о воздушных налетах. После пережитой однажды бомбардировки он так испугался, что даже заболел. И профессор предложил махарадже пожить у него в деревне, пока у того не появится возможность вернуться в Индию.

– Вы мой благодетель! – сказал махараджа, пожимая профессору руку.

– И для всех нас – тоже! – добавила рыжеволосая дама.

Профессор, казалось, был доволен, но выглядел несколько обеспокоенным и чуть позже заметил, что с начала войны цены ужасно выросли.

Анна спросила, куда делись мальчики, и профессорская сестра объяснила, что мальчики ходят в грамматическую школу в близлежащем городке. Правда, непонятно, чему их теперь там учат: всех хороших учителей призвали в армию.

– Ерунда! Из-за этого не стоит так сильно переживать, – возразила рыжеволосая дама.

Сестра профессора рассердилась. И буквально через несколько минут, к удивлению Анны, между присутствующими завязался ожесточенный спор. Сохраняли спокойствие только махараджа и старая дама со слуховой трубкой.

Махараджа изрек:

– Образование – самая драгоценная жемчужина в короне молодости! – против чего никто не мог возразить.

А старая дама попросила Анну передать ей подливку и усердно ела все, что стояло на столе.

Так что когда обед закончился, все испытали огромное облегчение. Большинство гостей заявили, что отправляются в свои комнаты отдыхать. «От чего?» – подумала Анна.

Стало моросить, выходить из дома не хотелось. Анна написала письмо маме и выстирала свою одежду в прачечной комнате, которую обнаружила за кухней.

Она вернулась в гостиную в половине третьего (всего половина третьего!). Там никого не было, кроме старой дамы. Та спала прямо в кресле с открытым ртом. На столе лежал журнал, Анна его полистала. Но он был целиком посвящен лошадям, так что через какое-то время Анне пришлось просто сидеть без всякого дела. Старая дама всхрапнула. Ее платье у ворота было усыпано крошками, и каждый раз, когда дама делала вдох, крошки слабо шевелились. Какое-то время Анна наблюдала за этим – в надежде, что с крошками что-нибудь произойдет: или старая дама их проглотит, или чихнет, – но ничего не происходило.

В комнате медленно темнело. Старая дама похрапывала, крошки приходили в движение в такт ее дыханию, и Анне стало казаться, что это навечно, как вдруг все изменилось.

Сначала вошла Лотти, толкая перед собой сервировочный столик на колесиках. Старая дама, учуяв запах съестного, тут же пробудилась. В сопровождении нескольких гостей появилась тетя Луиза в вельветовом халате, опустила шторы и зажгла лампы. В гостиную ворвались двое мальчишек, вернувшихся из школы. Их мать тут же принялась их спрашивать:

– Вы сегодня что-нибудь выучили?.. Что вам задали на дом?.. Может, Анна сумеет помочь вам с домашним заданием?

Но мальчишки, бросив неприязненный взгляд на Анну, все пропустили мимо ушей и включили на полную громкость радио.

Тетя Луиза зажала руками свои нежные уши.

– Почему мы должны слушать этот ужасный шум? – вскричала она.

Один из мальчишек крикнул в ответ:

– Хочу узнать о наших военных победах!

Мать мальчишек внезапно переметнулась на их сторону:

– Должны же быть у детей хоть какие-то удовольствия!

Все снова бросились спорить друг с другом и спорили еще долго после того, как мальчишек отправили слушать радио в кухню. Тетя Луиза заявила, что это испорченные дети. Мать мальчишек ответила, что у тети Луизы нет своих детей и она ничего в детях не понимает. Рыжеволосая дама сказала, что в доме царит ужасная атмосфера – она просто задыхается! Старая дама произнесла длинный монолог, из которого никто ничего не понял, но кажется, речь шла о том, что некий злоумышленник урезал количество сахара в ее рационе.

Анна не знала, что делать, и подошла к окну. За окном смеркалось, но солнце еще не село, и погода по-прежнему была пасмурной. Вот было бы так и в Лондоне! Анна подумала, что мама с папой сейчас готовятся к ночи – решают, спускаться ли им в подвал или рискнуть лечь в своих комнатах.

Сзади нее чей-то голос кричал: «То же самое было и на прошлой неделе, из-за резиновых сапог!»

И неожиданно для себя Анна подумала: что она делает в этом доме, в это время, среди всех этих людей?..

Глава одиннадцатая

В профессорском доме все дни походили один на другой. Длинные периоды скуки (Анна пыталась заполнить их прогулками и рисованием) перемежались жестокими ссорами. Ни у кого, кроме профессора, никаких дел не было – только ждать, когда наступит время очередной трапезы, ждать, когда будут передавать новости, ждать, когда закончится очередной спор, ждать, когда же наконец мальчишек не будет дома (они всем действовали на нервы).

Анна с удивлением обнаружила, что спор может разгореться из-за какой-нибудь мелочи, например из-за «Боже, храни короля»[13]. А спор возникал всякий раз, когда включали радио, и казался неразрешимым.

Однажды вечером, когда после новостей по радио заиграли «Боже, храни короля», тетя Луиза вдруг вскочила с места и стояла до тех пор, пока музыка не кончилась. А потом заявила: все, кто остался сидеть, повели себя бестактно, они проявляют неуважение к приютившей их стране. Профессорская сестра возразила, что знает от сыновей: ни одному нормальному англичанину не придет в голову вставать, когда играют «Боже, храни короля», особенно у себя дома. Тут, как обычно, все разделились на враждующие партии и стали спорить.

Чтобы не участвовать в спорах, Анна старалась не оставаться в гостиной после выпуска новостей: именно в этот момент обычно исполняли «Боже, храни короля». Но дело осложнялось тем, что у тети Луизы полностью отсутствовал музыкальный слух. Она никогда не могла точно определить, действительно ли звучит «Боже, храни короля». Поэтому один раз она пыталась заставить всех встать, когда исполнялась песня «Правь, Британия!», и дважды – когда играли марш «Страна надежды и славы».

Кроме того, возникла какая-то таинственная ситуация, связанная с сахаром. Не нужно и уточнять, что все началось с жалобы старой дамы: будто бы ей стали давать меньше сахара. Сначала никто не обратил на это внимания. Но однажды утром за завтраком старая дама торжествующе воскликнула: вот! Теперь у нее есть доказательство!

Чтобы не возникало споров, порции сахара, масла и маргарина тщательно взвешивались и выкладывались на отдельные тарелочки. На тарелочках было написано имя «владельца». Каждый день Лотти приносила к завтраку поднос с этими тарелочками, и можно было съесть все сразу (устроить себе пир), а можно было растянуть удовольствие на несколько дней. Старая дама пошла на хитрость и пометила уровень в своей сахарнице карандашом. И вот, пожалуйста: сахара стало на целый дюйм меньше!

Заподозрив неладное, другие гости тоже пометили уровень сахара в своих сахарницах. На следующий день и в сахарнице профессорской сестры, и в сахарнице мужа рыжеволосой дамы сахара оказалось меньше, чем нужно. А сахарницы других гостей остались нетронутыми.

Разгоревшаяся следом ссора стала самой жаркой из всех, которые Анне довелось наблюдать. Рыжеволосая дама обвинила в случившемся двух мальчишек. Профессорская сестра в ответ принялась кричать:

– Вы считаете, что они могут обокрасть свою собственную мать?

(Анна подумала, что этот аргумент нельзя считать убедительным.) А тетя Луиза стала настаивать, чтобы профессор допросил слуг. В результате Лотти и Инга опять решили уволиться.

Тайна довольно скоро раскрылась: фройляйн Пимке, готовя пудинг, брала сахар из той тарелочки, до которой ей легче было дотянуться. Но все уже наговорили друг другу таких обидных слов, что не могли прийти в себя еще два дня. Махараджу, единственного из обитателей дома не участвовавшего в ссорах, это очень расстраивало. Они с Анной бродили по парку под мокрыми деревьями, и махараджа задумчиво рассказывал ей об Индии. Но холодный осенний воздух в конце концов загнал их в дом.

* * *

После истории с сахаром Анна решила вернуться в Лондон. Она сообщила тете Луизе о своем решении со всей тактичностью, на которую была способна.

– Маме нужна моя помощь, – объяснила она (хотя мама ничего такого не говорила).

И все равно тетя Луиза очень расстроилась. Ей не хотелось, чтобы Анна опять оказалась там, где бомбят. Кроме того, отъезд Анны мог расстроить фройляйн Пимке, которая уже привыкла к Анне. А что говорить о горничных? Если они и правда уволятся, тетя Луиза останется без всякой помощи. И как всегда, когда Анна уже стала сердиться, тетя Луиза обняла ее и стала причитать:

– Какая же я дуреха! Не обращай на меня внимания! – и настояла на том, чтобы Анна взяла у нее фунт стерлингов на дорогу.

У профессора в этот день не было дел в Лондоне, поэтому Анна поехала на поезде, и поездка заняла четыре с половиной часа вместо пятидесяти минут, как раньше. Анна нарочно не сообщила маме о своем возвращении, потому что в письмах они просили ее как можно дольше оставаться за городом. И Анна не хотела, чтобы ее стали отговаривать.

Поезд въехал в Лондон. Почти на каждой улице были разрушения – последствия бомбардировок. А в домах, стоявших вдоль железнодорожных путей, не уцелело ни одного окна. Здание вокзала Паддингтон потеряло крышу из закопченного стекла: над почерневшими балками виднелись небо и облака – странное зрелище! Между балками перепархивала стайка воробьев, время от времени слетая на платформу в поисках случайных крошек.

Улицы пустовали: в это время дня все были на работе. Пока автобус тащился по Истон-роуд, Анна заметила, что воронки от бомб стали зарастать сорняками. Теперь казалось, будто они были здесь всегда. В целом город выглядел исполосованным шрамами, но это не производило ужасающего впечатления – как будто он привык к бомбежкам.

На Бедфорд-террас почти половина домов пустовали или стояли заколоченными. Но гостиница «Континенталь», казалось, избежала серьезных разрушений: там даже починили некоторые окна.

Анна нашла папу в его комнате (мама еще не вернулась с работы): он печатал на своей разваливающейся машинке.

– Ты не осталась за городом? – воскликнул папа. – Почему?

Но Анна вернулась, и с этим ничего нельзя было поделать. И папа на самом деле Анне очень обрадовался – как и мама, вернувшаяся домой через два часа. Никто из них не удивился возвращению Анны. «Конечно, – подумала Анна. – Уж кто-кто, а они прекрасно знают Розенбергов!»

В гостинице осталось еще меньше людей. Дама из Германии, рассказала мама, после той тяжелой ночи в подвале так и не перестала плакать, и в конце концов доктор отправил ее в благотворительную лечебницу за городом. Там за ней будут присматривать, пока ее нервная система не придет в норму. Портье тоже уехал – к своему брату в городок Лестер. И большая часть сотрудников гостиницы и гостей тоже уехали. А те, что остались, выглядели бледными и изнуренными – хотя мама и папа убеждали Анну, что благодаря ухудшению погоды им часто удается спать в своих постелях.

Ужин прошел почти в семейной обстановке. Дрозд произнес речь, в которой приветствовал возвратившуюся Анну.

– Хотя вы есть глупенькая девочка, – добавил он. – Как это не остаться в прекрасной природе, среди овечек и зеленая травка?

– Должна заметить, господин Дрозд, – вмешалась фрау Грубер, которая, как и другие, не могла выговорить имя этого джентльмена, – ваш английский день ото дня становится все хуже.

Сигнал воздушной тревоги зазвучал только после наступления темноты, и мама презрительно махнула рукой:

– Сегодня не прилетят. Слишком облачно.

– Откуда такая уверенность? – спросил папа.

Но остальные отнеслись к маме как к эксперту и решили, что можно не спускаться на ночь в подвал.

Анну поселили в комнате на первом этаже, по соседству с мамой. (Нет никакой необходимости жить под самой крышей, когда в гостинице пустует так много комнат, заверила ее фрау Грубер.) Анна беспокоилась, не будут ли ее ночью мучить страхи. Но отдых за городом пошел ей на пользу, и несколько отдаленных разрывов, прервавших сон, Анну особенно не встревожили. И даже следующая ночь, которую пришлось провести в подвале, не показалась непереносимой.

Анна пришла на секретарские курсы и обнаружила, что там царит атмосфера обновления и целеустремленности. Мадам Лерош, похудевшая и воодушевленная более, чем когда-либо, снова взяла руководство в свои руки, и ее непонятный бельгийский акцент звучал теперь то в одном, то в другом классе. Снова появилась бумага для пишущих машинок – кто-то где-то обнаружил подходящую бумагу английского производства. Курсы посещали даже несколько новых студенток.

О воздушных налетах больше не разговаривали. Они стали частью ежедневной рутины, ничего интересного. Зато все говорили о работе. С тех пор как Лондон стали бомбить, возник спрос на секретарей, владеющих скорописью. И мадам Лерош вывесила список вакансий на доске объявлений.

– Как вы думаете, я сумею быстро найти работу? – спросила Анна.

К ее радости, в ответ она услышала что-то похожее на «через несколько недель», а потом – «но нужно практиковаться». Навыки скорописи вернулись к Анне действительно очень быстро. И как-то утром, десять дней спустя после своего возвращения, она с гордостью сказала маме:

– Сегодня я буду звонить из школы по поводу работы. Если меня пригласят на собеседование, я вернусь домой позже, чем всегда.

Анна чувствовала себя такой важной, когда объявляла о своих планах! И после первого урока она с копией списка вакансий и горстью двухпенсовых монеток отправилась к школьному телефону-автомату.

Самые лучшие вакансии были в Военном ведомстве. Одну знакомую девушку туда взяли на зарплату в три фунта стерлингов и десять шиллингов в неделю. А она довольно посредственно владела только французским языком. Сколько же будут платить Анне, с ее блестящим французским и блестящим немецким? И действительно: когда она позвонила и рассказала о том, что умеет, ей ответили с большим энтузиазмом.

– Превосходно! – воскликнул голос на другом конце провода, звучавший по-военному. – Не могли бы вы прийти на собеседование в э-э-э… одиннадцать часов?

– Да, могу, – ответила Анна.

И пока одна половина ее существа пыталась понять, что означает «в э-одиннадцать часов», другая уже сообщала маме, что у нее будет зарплата четыре фунта стерлингов, а может быть, четыре фунта стерлингов и десять шиллингов…

Но тут голос задал еще один вопрос:

– Вы родились в Британии?

– Нет, – ответила Анна. – Я родилась в Германии, но мой папа…

– Приношу свои извинения, – перебил ее голос, сразу утративший всю свою теплоту. – Мы рассматриваем в качестве претендентов только урожденных британцев.

– Но мы антифашисты! – вскричала Анна. – Мы стали антифашистами раньше, чем кто-либо еще!

– Приношу свои извинения, – отрезал голос. – Таковы правила, и не в моей власти их изменить.

«Вот ведь идиотизм», – подумала Анна. Ее постигло такое глубокое разочарование, что потребовалось некоторое время, прежде чем она решилась позвонить в Министерство информации. Эта работа была следующей в списке по привлекательности. Но ей ответили так же, как и в Военном ведомстве. Никто ничего не хотел обсуждать с претендентом, родившимся не в Британии.

Не может быть, думала Анна, ощущая сосущее чувство в животе, чтобы все руководствовались таким правилом. Но в действительности так и было. В списке мадам Лерош было шесть крупных организаций, где требовались секретари, но никто даже не пригласил Анну на собеседование. Получив отказ в последней по списку организации, Анна совершенно растерялась. Некоторое время она просто стояла у телефона, а потом пошла в кабинет мадам Лерош.

– Мадам, вы уверяли меня, что по окончании курсов я найду себе работу. Но ни в одной из организаций из вашего списка со мной не стали даже разговаривать – потому что я родилась не в Англии.

Понять, что сказала мадам Лерош, было, как всегда, непросто. Правила, касавшиеся британского гражданства, ввели совсем недавно. А может, и давно. Мадам Лерош надеется, что в какой-то момент их отменят. Но сейчас, очевидно, у Анны не получится найти работу.

– Но мадам! Мне нужна работа! Я только поэтому и поступила сюда учиться. И вы уверяли, что я смогу получить работу. Утром я сказала об этом маме…

Анна умолкла: что бы она ни сказала маме, это ничего не изменит. Пусть так… Но как же трудно держать себя в руках!

– Да, ничего не поделаешь… – беспомощно пробормотала мадам Лерош по-французски.

Но Анна, к своему удивлению, возразила:

– Но вы должны что-то сделать!

– Вы уверены? – спросила мадам Лерош и с неудовольствием взглянула на Анну.

Анна не отвела взгляд.

Мадам Лерош промямлила что-то еле слышно и начала рыться среди бумаг у себя на столе. Наконец она извлекла какой-то листок и пробормотала что-то про крест и красного полковника…

– Ему неважно, где я родилась? – спросила Анна.

Но мадам Лерош уже сунула листок ей в руки и прикрикнула:

– Иди! Скорее иди звонить!

По дороге Анна заглянула в листок. Там значилось: достопочт. миссис Хеммонд, полковник Британского общества Красного Креста – и адрес: Воксхолл-Бридж-роуд. Анна опустила в автомат двухпенсовик и набрала номер. Ответивший голос был хрипловатый и резкий, но Анну не спросили, родилась ли она в Британии. Анне предложили прийти на собеседование во второй половине дня. Оставшееся время она провела, с трудом подавляя возбуждение, и все гадала: надо ли звонить маме и сообщать о собеседовании? Но в конце концов решила, что не будет звонить: вдруг из этого ничего не выйдет.

В обед она не могла даже думать о чашке чая и булочке, которые обычно брала в кафе «Лайонс Корнер Хаус». Вместо этого Анна шла по улице, ловила свое отражение в уцелевших витринах магазинов и пыталась понять, соответствует ли ее внешний вид образу секретаря.

В результате на встречу она пришла намного раньше назначенного времени и еще добрых полчаса ходила туда-сюда по Воксхолл-Бридж-роуд.

Место нельзя было назвать привлекательным. Неподалеку находился пивоваренный завод, и вся округа пропиталась кислым запахом хмеля. По улице, клацая и звякая, время от времени проезжал трамвай. Ни один магазин не работал: все было заколочено.

Контора миссис Хеммонд несколько отличалась от того, что ее окружало. Она находилась в поврежденном во время бомбежки здании больницы и выходила на большую площадь. После шума большой улицы казалось, что здесь очень тихо.

Анна позвонила в колокольчик. Дверь открыла женщина в комбинезоне. Она провела Анну через большое темное помещение, которое, видимо, раньше служило больничной палатой, а потом – через ярко освещенную комнату чуть меньших размеров, где шесть немолодых женщин строчили на швейных машинках. И наконец Анна оказалась в крохотной комнатенке, где за столом в окружении мотков шерсти восседала сама достопочтенная миссис Хеммонд. Все вокруг было в шерсти: кусочки шерстяного пуха запутались в ее седых волосах, шерстяные нитки висели на ее стуле, цеплялись к ее форменному платью, и всюду на полу лежали катушки.

– Черт бы побрал эту шерсть! – воскликнула миссис Хеммонд, когда Анна вошла. – Я уже сбилась со счета. Вы сильны в арифметике?

Анна сказала, что да, наверное.

– Это уже неплохо. А что еще вы умеете?

Анне пришлось перечислить все, что было написано в ее Сертификате об окончании школы, а также сказать о том, что она владеет скорописью и тремя языками. Когда она дошла до этого пункта, у миссис Хеммонд вытянулось лицо.

– Не пойдет, – заявила она. – Да вы все это возненавидите! Вам будет здесь безумно скучно.

– Не понимаю, почему мне должно быть здесь скучно, – возразила Анна.

Но миссис Хеммонд отрицательно покачала головой:

– Языки! Они вам здесь не понадобятся. Вам надо куда-нибудь в Военное ведомство. Для такой девушки, как вы – с вашим французским, немецким, хинди, – все это просто безумие!

– Я пыталась устроиться в Военное ведомство. Но меня туда не взяли.

Миссис Хеммонд рассеянно пыталась отцепить клочок шерсти, обмотавшийся вокруг пуговицы.

– Почему? Что им не понравилось?

Анна постаралась набрать в грудь побольше воздуха:

– Я не англичанка.

– Ха! Ирландка! – высказала догадку миссис Хеммонд и добавила со знанием дела: – У вас зеленые глаза.

– Нет, – ответила Анна, – немка.

– Немка?

– Немецкая еврейка. Мой папа – писатель-антифашист. Мы уехали из Германии в 1933 году… – тут Анну внезапно затошнило от привычных объяснений, и она сказала с гордостью: – Нацисты занесли имя моего папы в черный список. А когда мы уехали из Германии, они назначили за его голову награду, хотели захватить его живым или мертвым. Так что я вряд ли могу помешать Британии воевать. Но удивительно, как трудно в этом кого-нибудь убедить.

Возникла пауза. Потом миссис Хеммонд спросила:

– Сколько вам лет?

– Шестнадцать.

– Понятно.

Миссис Хеммонд встала и стряхнула с себя шерсть – словно собака, вылезшая из воды.

– Ладно. Тогда давай посмотрим, из чего состоит работа.

Она подвела Анну к полкам, до потолка забитым пухлыми мешками:

– Шерсть.

Затем указала на шкаф и со щелчком вытянула ящик, набитый заполненными карточками.

– Молодые домохозяйки. – Увидев озадаченное лицо Анны, миссис Хеммонд добавила: – Они живут по всей стране.

– Да, – кивнула Анна.

– Нужно рассылать им шерсть. Они вяжут свитера, носки, шапки-шлемы – все, что нам требуется. И присылают сюда. А мы отправляем эти вещи парням из Вооруженных сил. Это все.

Анна снова кивнула.

– Несложно, как видишь, – сказала миссис Хеммонд. – Языки не нужны. Если, конечно, мы вдруг не решим отправить что-то ребятам из свободной Франции. Хотя пока никто не жаловался, что им не хватает шерстяных вещей.

Миссис Хеммонд указала на комнату со швейными машинками.

– Есть еще вот эти пожилые дамы. К ним нужно быть повнимательнее.

– Что они делают? – спросила Анна.

– Шьют пижамы, готовят перевязочные материалы – все, что нужно для госпиталей. Они живут неподалеку и приходят работать сюда. Ты должна понимать: они работают бесплатно. По утрам их нужно кормить боврилом[14], а днем подавать чай с печеньем.

Анна кивнула.

– Важно, что все это приносит пользу. Знаю от сына. Он служит в Военно-воздушных войсках. Им не выдают шерстяную одежду, и они все время мерзнут. Мне нужен помощник. Думаешь, справишься?

– Думаю, да. – Это была не совсем та работа, о которой мечтала Анна. Но все-таки это была работа. Кроме того, ей понравилась миссис Хеммонд. – Сколько… – пробормотала Анна. – Я хотела бы знать, какая у меня будет…

– Это же самый важный вопрос! – миссис Хеммонд хлопнула себя по лбу. – Я собиралась платить за работу три фунта стерлингов в неделю. Но ты со своими тремя языками, конечно, рассчитывала на большее… Скажем так: три фунта стерлингов и десять шиллингов. Устраивает тебя?

– О! Конечно! – воскликнула Анна. – Это просто замечательно!

– Тогда приступай к работе в понедельник, – сказала миссис Хеммонд и добавила, провожая Анну к выходу: – Буду тебя ждать.

* * *

С победным чувством Анна ехала по Воксхолл-Бридж-роуд на клацающем трамвае. Стало темнеть, и к тому времени, когда она оказалась на углу Гайд-парка, у входа в метро в поисках ночного убежища уже толпился народ. Кто-то разложил спальные принадлежности на платформе, и нужно было идти осторожно, чтобы ни на кого не наступить. На станции «Холборн» люди сидели у стены на складных кроватях и просто на полу, а женщина в зеленой форме развозила на тележке чашки с чаем на продажу. На другом конце станции некоторое количество людей собралось вокруг человека с губной гармошкой, который играл польку «Розамунда».

Когда Анна проходила мимо, пожилой человек в остроконечной шляпе приветствовал ее: «Спокойной тебе ночи, милая!»

Сирена завыла как раз в тот момент, когда она свернула на Бедфорд-террас. Подгоняемая сиреной, Анна бросилась к гостинице, пронеслась через холл, по лестнице и ворвалась в мамину комнату. Послышались звуки приближающихся бомбардировщиков.

– Мама! – крикнула Анна.

Послышались первые разрывы бомб, пока еще в отдалении.

– Мама! Я устроилась на работу!

Глава двенадцатая

В следующий понедельник у Анны не получилось выйти на работу. Произошло вот что.

В пятницу приехал Макс – а приезжал он нечасто – и остался на ночь. За ужином есть было особо нечего: рацион в последнее время сильно урезали. Но они тем не менее просидели за столом до глубокой ночи. Макс рассказывал, как ему нравится его работа в школе. А Анна рассказывала о своей новой работе.

– Даму, которая взяла меня на работу, зовут достопочтенная миссис Хеммонд, – сообщила она с гордостью. – Она, наверное, происходит из какого-нибудь знатного рода. И будет платить мне три фунта стерлингов в неделю!

Мама согласно кивнула:

– Впервые мы можем загадывать что-то вперед.

Лицо мамы порозовело и выглядело не таким напряженным, как все последнее время. Отчасти – из-за приезда Макса, отчасти – из-за ноябрьских туманов, благодаря которым они уже две ночи подряд спали в своих кроватях. Сегодня небо над Лондоном тоже было затянуто облаками, и мама довольно беззаботно отнеслась к сигналу воздушной тревоги. Макса это поразило.

Когда пришло время ложиться спать, Анна уснула почти мгновенно.

Ей приснилась достопочтенная миссис Хеммонд. Ее комната почти до потолка была забита шерстью. И они с Анной пытались распутать нитки. Анна держала нить за один конец и пыталась понять, куда же она ведет.

А миссис ее учила:

– Ориентируйся на звук!

Тут Анна заметила, что шерсть жужжит, как стая комаров. Или как будто летят самолеты. Анна осторожно дернула за нитку, и жужжание переросло в пронзительный визг.

– Извините, я не хотела… – начала было Анна.

Но пронзительный визг нарастал, становился все громче и громче и наконец захлестнул ее. Они с миссис Хеммонд взлетели в воздух. Раздался страшный треск – и Анна проснулась. Она лежала в углу на полу гостиницы «Континенталь». Всюду валялись осколки стекла (уже третье окно разбито!). Пол был серым от штукатурки, свалившейся с потолка. «Легко порезаться… Нужно обуться…» – подумала Анна, когда наконец обрела способность передвигаться по комнате. Она обулась, руки тряслись… «Это всего лишь испуг… Но бояться нет времени…».

Под ногами было месиво из осколков лампы, вылетевшей из цоколя, и кусков штукатурки. Появились мама и разъяренный Макс.

– Ты говорила, что немцы сегодня не прилетят! – сердился он на маму.

– Они и не прилетели! – закричала мама в ответ. – Всего один самолет!

– Всего один! Боже мой! – вопил Макс, указывая на разрушения. – Да ты посмотри, что он сделал!

– Откуда мне было знать, – опять закричала мама, – что всего один самолет, который сегодня доберется до Лондона, сбросит бомбу прямо на нас? Я не могу отвечать за сумасшедших, которые отправляют свои самолеты летать в нелетную погоду! Тебе легко осуждать…

– Боже мой! – не мог успокоиться Макс. – Нас всех могли убить!

И тут их пронзила одна и та же мысль.

– Папа! – воскликнула Анна и бросилась к папиной комнате.

Дверь оказалась запертой. Но за ней слышались какие-то шаркающие звуки. Наконец дверь резко открылась. Из комнаты вышел папа, черный от пыли, весь в штукатурке – и волосы, и пижама. Но, к счастью, невредимый. Анна поглядела через дверной проем: потолок не рухнул на папину кровать лишь потому, что его удержал огромный тяжелый шкаф.

– Тебя ранило? – испугалась мама.

– Нет, – отозвался папа.

Они стояли и молча смотрели, во что превратилась папина комната.

– Только подумайте, – заметил папа печально, – а я совсем недавно убрался на своем письменном столе!

То, что никто из них не получил ни синяка, ни царапины, можно было считать чудом. Но в гостинице царил хаос. Потолки почти везде провалились. Отопительная система вышла из строя. Ступеньки, ведущие в холл, были сломаны. В дверные проемы, разбитые окна и провалы в стенах задувал ветер. Бомба попала в соседний дом, в тот момент, к счастью, пустовавший. И бомба, слава богу, была небольшая.

– Вот видишь, – вскричала мама, все еще уязвленная замечанием Макса. – Я тебе говорила! Разве я не права?

Разрушения, однако, выглядели катастрофическими. Так считал и служащий муниципалитета, который пришел позднее.

– Это здание больше нельзя эксплуатировать, – сказал он фрау Грубер. – Тут теперь небезопасно. Вам следует поискать новое жилье.

И фрау Грубер согласно кивнула, как будто это было в порядке вещей. Но при более пристальном взгляде было заметно, что уголки ее губ чуть подергивались:

– Понимаете, я на это жила…

– Вы получите компенсацию, – заверил служащий фрау Грубер. – Будет лучше, если вы подыщете себе другой дом.

– А ведь мы все лишились крыши над головой, – печально заметил Дрозд.

И постояльцы гостиницы с надеждой взглянули на фрау Грубер, будто она, как фокусник, могла вытащить домик из шляпы.

«Забавно… – подумала Анна. – Ведь с самого начала бомбардировок все понимали, что это может случиться. Но никто не знает, что делать. И как найти другой дом в полуразрушенном городе?»

В этот момент позвонила тетя Луиза. Она на день приехала в Лондон и хотела позавтракать с мамой. Та стала рассказывать, что стряслось, и тетя Луиза тут же ее перебила:

– Дорогая моя, вам надо купить дом у махараджи!

– Но фрау Грубер нужен дом в Лондоне, а не в Индии, – съязвила мама.

Тетю Луизу мамино замечание нисколько не смутило:

– Это в Патни[15]. – И тетя Луиза сообщила, что махараджа как раз рядом с ней и что сейчас она привезет его в «Континенталь».

– Ты не могла бы как-нибудь ее остановить? – спросил с раздражением папа у мамы.

Они с Максом перетащили вещи в другую комнату – с меньшими повреждениями. В гостинице было холодно. Никто толком не спал. А теперь в довершение ко всему предстояло еще и общаться с тетей Луизой. Незавидная перспектива!

– Это же Луиза! – сказала мама и пошла к фрау Грубер предупредить о нежданном визите.

Тетя Луиза в роскошной черной шубе и махараджа в тюрбане походили на людей из другого мира. Но фрау Грубер ничем не выдала удивления. Видимо, с момента падения бомбы в ней поселилось предчувствие: что-то вот-вот произойдет!

– Вы первый махараджа в моей жизни! – сказала она как ни в чем не бывало и провела гостя в комнату, которая раньше была ее кабинетом.

– Луиза, ну что ты выдумываешь, – заметила мама. – У фрау Грубер нет таких денег!

– Ты думаешь, дорогая? – удивилась тетя Луиза. – Но ведь он хочет помочь! Он наконец уезжает в Индию, ему нужно продать свой дом. И вообще-то он не очень важный махараджа. Так что, я думаю, это будет недорого.

Потом тетя Луиза стала уговаривать всех, и особенно Анну, приехать к ним за город: надо же отдохнуть! Но Анна сказала, что у нее теперь есть работа. А мама устало заметила, что им сначала надо найти где жить: остаться в гостинице даже на несколько дней теперь уже невозможно.

– Только Анна устроилась! – пожаловалась мама. – Ну почему что-то обязательно должно идти не так!

Тетя Луиза погладила маму по руке и попробовала утешить:

– Не волнуйся…

И тут появились фрау Грубер и махараджа. Оба они улыбались. Махараджа поддерживал под руку фрау Грубер:

– Мы могли бы поехать и взглянуть на мой дом?

– Что я говорила! – воскликнула тетя Луиза и добавила быстро: – Но сначала надо позавтракать.

Тетя Луиза повела их в ресторан, в котором часто бывала. У нее с собой оказалась бутылка вина. Это всем повысило настроение. А фрау Грубер совсем развеселилась. Платил за все махараджа. После завтрака Макс с ними распрощался и отправился в школу. А они сели в машину тети Луизы и поехали смотреть дом.

Анна не думала, что ехать придется так далеко. Вдоль дороги тянулись нескончаемые ряды маленьких домиков, похожих один на другой. Наконец они переехали на другой берег Темзы и оказались на узкой дороге, вдоль которой выстроились разные магазинчики.

– Патни-Хай-стрит! – объявил махараджа с гордостью.

Хотя вечер только начинался, было уже темно. В магазинах зажглись огни, и улица выглядела почти как в мирное время. Когда они проезжали мимо закусочной, до Анны донесся слабый запах жареного. Тут располагались магазины известных марок: «Вулворт» и «Маркс и Спенсер». И всюду люди что-нибудь покупали. Разрушения были почти незаметны. А когда машина свернула со скоростного шоссе и поехала вверх по холму с большими особняками и садами, запахло почти как в деревне.

Дом махараджи стоял на засаженной деревьями улице – большой, просторный, с двенадцатью комнатами, окруженный запущенным садом. Для одного человека, подумала Анна, дом слишком огромный. А для отеля или гостевого дома, пожалуй, скромный. В нем ничего не было, кроме занавесок на окнах и нескольких случайно забытых вещей – высокой медной вазы, стула с резной спинкой и стаи гипсовых уток, аккуратно прикрепленных над каминной полкой.

В тающем дневном свете они медленно переходили из комнаты в комнату, и махараджа объяснял, как включать электричество, затемнение, бойлер для нагрева воды. И почти каждый раз фрау Грубер просила что-нибудь уточнить. Тогда они возвращались назад и все начиналось снова.

– Должна сказать, все выглядит очень удобным, – произносила она то и дело.

– А вы еще не видели кухню (моечную, вторую ванну)! – восклицал махараджа.

Большие, во всю стену, окна нижнего этажа выходили в запущенный сад. И когда фрау Грубер в очередной раз сказала: «Я бы хотела еще раз взглянуть на кухню», – папа с Анной отделились от остальных и вышли на воздух, пропитанный холодной влажностью.

С веток деревьев свисали клочья тумана. Ковром лежали опавшие листья. Они липли к ногам. Папа привел Анну к деревянной скамейке на краю сада. Тут начиналось открытое место – запущенная лужайка. Папа вытер скамейку носовым платком, и они сели.

– Какой большой сад! – заметила Анна.

Папа согласно кивнул.

Трава и кусты утопали в тумане. И конца саду не было видно. У Анны возникло чувство нереальности происходящего.

– Подумать только… – сказала она.

– Что? – переспросил папа.

Анна ответила не сразу. На ее туфли налипли комья из листьев, и Анна осторожно переступала ногами, освобождаясь от них.

– Этой ночью нас всех могли убить.

– Да, – сказал папа. – Если бы немецкие летчики сбросили бомбу на долю секунды раньше или позже, мы бы сейчас не сидели в саду.

Странно, думала Анна, сад так и утопал бы в тумане, но она бы об этом не знала…

– Невозможно себе представить, что все существует, а меня больше нет…

– Так и есть. Даже если мы вдруг умрем, другие люди по-прежнему будут завтракать и поедут куда-нибудь на автобусе. На деревьях будут петь птицы, дети отправятся в школу. Туман окутает сад… Так все устроено.

– Как же без этого будет тоскливо!

– Так тебя-то уже не будет, – заметил папа ласково.

– Да. Но я не могу себе это представить. Не могу представить себя настолько мертвой, что я не способна думать, не способна видеть, обонять, осязать… Потерять это все так ужасно!

Они замолчали. Листочек оторвался от ветки, и Анна следила за тем, как он медленно-медленно кружит и наконец ложится на землю, среди других опавших листьев.

– Прошлым летом я часто думала, что мы не доживем до сегодняшнего дня. А ты? – спросила Анна.

– Нет, я так не думал.

– Я не понимала, как мы сможем выжить. И мне было так страшно – вдруг взять и умереть… А вдруг через какое-то время найдется выход из положения? А вдруг у нас появится возможность что-нибудь изменить? Но теперь…

– Сейчас ноябрь, – сказал папа. – А Гитлер так и не вторгся в Англию. Так что, я думаю, теперь появился шанс.

Заскрипел гравий, и из тумана появилась мама.

– Вот вы где! – закричала она. – Луиза уже хочет уезжать, чтобы выехать из города засветло. А завтра махараджа вернется, чтобы уточнить с фрау Грубер последние детали. Фрау Грубер решила, что покупает дом. Правда, чудесное место?

Анна с папой поднялись со скамейки.

– Мы считаем, что это правильно, – сказал папа.

* * *

На обратном пути машина как будто уменьшилась. Анна сидела, зажатая между шофером и папой. Было тесно и жарко. У нее за спиной фрау Грубер и махараджа все обсуждали дом при активном участии мамы и тети Луизы. Машина ползла сквозь сумерки по окраинному району города. Названия улиц мешались с обрывками разговоров, навевая на Анну сон: Уолхэм-Кресент… Сент-Эннс-виллас… Парсонс-Грин-роуд… очень удобная мойка… летом в саду… По ветровому стеклу застучали капли дождя. Они ехали мимо вереницы серых домов, по серой дороге. Анна положила голову папе на плечо. Теперь все будет по-другому. Теперь у нее есть работа, они поселятся в Патни, смогут оплачивать счета. Возможно, они сумеют пережить войну и Анна станет взрослой…

Что дальше произойдет, невозможно было представить… Может, скоро придется пережить новый налет… Тут напряжение прошлой ночи дало себя знать, и Анна уснула.

Часть вторая

Глава тринадцатая

По сравнению с летом зима была почти спокойной. В первую очередь потому, что бомбить стали меньше. В декабре даже выпадали ночи, когда сирена воздушной тревоги вообще не звучала. Да и во время налетов бомбы на Патни сбрасывались крайне редко, и ты до утра мог спать в своей кровати. Случались, конечно, и беспокойные ночи. Но страшная усталость, которая совсем недавно была неотъемлемой частью жизни, постепенно отступала.

Дом в Патни был уютнее и удобнее, чем гостиница «Континенталь». А сад вообще воспринимался как роскошь.

«К лету раздобудем где-нибудь переносные стулья», – пообещала фрау Грубер. Но даже и зимой Дрозд, другие поляки, чехи и немцы с удовольствием выходили бродить по опавшим листьям заросшей лужайки.

Но Анне пришлось жить в одной комнате с мамой. И это единственное, что ей не нравилось. В доме почти не было одноместных комнат. А папе, который все время проводил дома, нужно было уединенное место для работы. Анна это понимала и все равно страдала от невозможности побыть одной. Однако изменить ничего было нельзя, и она старалась об этом не думать.

Большую часть времени ее мысли крутились вокруг работы. Ничего особенно сложного работа из себя не представляла. Но поначалу Анна все равно нервничала. Первый день был просто ужасный – и не только из-за того, что Анна боялась сделать какую-нибудь непоправимую ошибку. За два дня до начала работы она обнаружила у себя вшей! В городе свирепствовала эпидемия, подхватить их было легко – например, в метро. Не убереглась и Анна.

Но чтобы такое случилось прямо перед выходом на новую работу!

Мама бросилась в аптеку и раздобыла какой-то жутко воняющий коричневый раствор. И все выходные они провели в полуразрушенной гостинице, пытаясь избавить Анну от паразитов. После этих усилий в волосах у Анны как будто бы ничего не осталось. Но ее преследовал страх: вдруг какая-то вошка уцелела? Пусть всего одна. Достаточно, чтобы она выползла из волос Анны на шею или у уха – именно в тот момент, когда на Анну посмотрит достопочтенная миссис Хеммонд. Анна так этого боялась, что то и дело бегала в туалет разглядывать себя в зеркале, так что одна швея даже заботливо спросила, не страдает ли Анна расстройством желудка. К счастью, достопочтенная миссис Хеммонд отнесла нервозность Анны к последствиям недавно перенесенной бомбежки. Анна в какой-то момент убедилась: вши полностью уничтожены! – и смогла сосредоточиться на работе, старательно выполняя возложенные на нее обязанности.

Работы действительно было немного. Первым делом требовалось сходить на почту, распаковать прибывшую шерсть и разложить по посылкам для вязальщиц. Швеи приходили к десяти часам, и ровно в десять в мастерской начинали стучать швейные машинки. К этому времени Анна должна была приготовить недошитые пижамы и перевязочные материалы. Тут следовало проявить максимум внимательности: пожилые дамы оказались очень обидчивыми. Швеи работали в разные дни. Но чаще других приходили высокая мисс Клинтон-Браун, очень набожная, и миссис Райли. Последняя утверждала, что раньше была актрисой, хотя на самом деле лишь выступала в мюзик-холле[16].

Миссис Райли носила чудовищную пеструю шаль с бахромой. А еще от нее так пахло, что ее более утонченные соседки зажимали носы и даже пытались убедить миссис Хеммонд избавиться от миссис Райли.

– Да, пованивает, – отвечала на это миссис Хеммонд. – Но какое до этого дело ребятам в госпиталях? К тому же пижамы сначала стирают, а уж потом выдают раненым.

Миссис Райли была очень хорошей швеей.

Миссис Хеммонд появлялась в одиннадцать часов утра, и это было главным событием рабочего дня. Заслышав шум приближающегося такси, дамы невероятно возбуждались и начинали прихорашиваться. А когда миссис Хеммонд входила в мастерскую, они склонялись над своей работой и их швейные машинки начинали строчить с удвоенной скоростью.

– Здравствуйте, дамы! – громко восклицала миссис Хеммонд.

Эти слова служили Анне сигналом: пора заливать боврил вскипевшей водой и разносить бульон работницам.

Саму миссис Хеммонд кружка с бульоном ждала в кабинете. Но к удовольствию пожилых дам, миссис Хеммонд часто возвращалась в мастерскую вместе с кружкой и, попивая бульон, беседовала с ними о том о сем. В рабочие дни она жила в отеле «Клэридж»[17], а на уик-энд уезжала в свое поместье за городом. Ее манера мимоходом упоминать имена разных известных людей приводила старых дам в восторг.

– Вчера встретила королеву Вильгельмину, – между прочим сообщала миссис Хеммонд. – Бедняжка! Совсем не в себе!

Или:

– За обедом слушала выступление господина Черчилля. Замечательный человек. Но ростом, представьте себе, не выше меня.

Слова о невменяемости датской королевы и невысоком росте господина Черчилля старые дамы пересказывали друг другу и смаковали в течение всей недели.

После бульона миссис Хеммонд звала Анну в свой кабинет и до обеда диктовала ей письма. Днем Анна перепечатывала надиктованное на машинке. Как правило, письма были адресованы высоким чинам Вооруженных сил Великобритании, которых миссис Хеммонд знала с детства. Теперь они просили прислать им шерстяные вещи для солдат, и миссис Хеммонд почти всегда умудрялась выполнять их просьбы.

Пару раз она диктовала Анне письма к своему сыну Дикки, который служил в авиации. Дикки пытался выучиться на штурмана, но учеба давалась ему трудновато.

– У бедного парня хватает забот и без того, чтобы разбирать мои каракули, – говорила она и диктовала краткое вдохновляющее письмо, к которому прикладывался какой-нибудь маленький подарок вроде пары синих носков или перчаток (синий был цветом Военно-воздушных сил Англии).

Как-то раз Дикки пришел к ним в контору, и миссис Хеммонд представила его Анне: коренастый девятнадцатилетний юноша с открытым лицом, немного заикавшийся. На следующий день Дикки предстоял экзамен, и он страшно волновался.

– Да сдашь ты этот экзамен! – не выдержала миссис Хеммонд. – В конце концов, тебе это не впервой.

В ответ Дикки лишь печально усмехнулся:

– П-проблема в т-том, что мне п-приходится п-прикладывать вдвое больше усилий, чем любому д-другому.

Миссис Хеммонд в сердцах похлопала его по спине:

– Вот бедняга! Ума учиться ему не хватает. Но вы бы видели, как он ладит с животными! Никто не может так заботливо выхаживать больную корову.

В конце недели Анна получала зарплату и платила фрау Грубер два фунта стерлингов и пять шиллингов за комнату. Пятнадцать шиллингов уходило на проезд, на обеды и на необходимые мелочи вроде зубной пасты или починки туфель. Пять шиллингов стоила аренда пишущей машинки. (Эта статья расходов не входила в плату за обучение.) И пять шиллингов удавалось откладывать. К маю, подсчитала Анна, она выкупит у мадам Лерош машинку и сможет экономить по десять шиллингов в неделю. Эти деньги казались ей настоящим богатством.

Миссис Хеммонд хорошо относилась к Анне, интересовалась ее жизнью: спрашивала, как Анна поживает, нравится ли ей новый дом в Патни, не нашел ли папа работу. Но миссис Хеммонд настаивала, чтобы Анна никому не рассказывала о своем немецком прошлом, особенно пожилым дамам.

– Старые кумушки этого не поймут, – объясняла она. – Еще, чего доброго, заподозрят тебя в саботаже снабжения войск подшлемниками.

Однажды, когда Макс во время пасхальных каникул приехал в Лондон, миссис Хеммонд повела их обоих в кино.

После этого Макс сказал:

– Мне понравилась твоя миссис Хеммонд. Но скажи: тебе не скучно?

В какой-то момент Максу пришлось дожидаться сестру в конторе, и он наблюдал, как она пишет письма и пакует шерсть.

Анна ответила без малейших сомнений:

– Нет.

На Анне был новый зеленый свитер, купленный на собственные деньги. Она почти расплатилась за машинку. А сегодня утром миссис Хеммонд представила ее одному полковнику как свою «юную ассистентку – считайте, мою правую руку». Какая тут может быть скука?

* * *

По мере того как теплело, страхи, связанные со вторжением, снова усилились. Так продолжалось до июня. В один из июньских дней, вскоре после дня рождения Анны, по радио объявили: Германия напала на Россию. Это известие всех ошеломило.

– Я думала, они союзники! – воскликнула Анна.

Папа приподнял бровь.

– Русские тоже так думали, – сказал он.

На работе всех охватила великая радость. Стало понятно: раз гитлеровцы начали военные действия против России, они не смогут вторгнуться еще и в Англию! Бульонная сессия в этот день продлилась чуть ли не час: миссис Хеммонд пересказывала слова одного знакомого генерала. Тот считал, что немцы и месяц не выстоят против Сталина. Мисс Клинтон-Браун благодарила Бога. Мисс Поттер беспокоилась, что научила своего попугайчика говорить «Долой Сталина»: вдруг теперь это будет неправильно понято? А миссис Райли внезапно встала со стула, схватила палку от штор затемнения и продемонстрировала, как в 1918 году изображала Британию на сцене мюзик-холла «Старый Бедфорд».

После этого Анна и миссис Хеммонд наконец отправились в кабинет. Но они едва успели написать половину писем, как их снова прервали. На этот раз – Дикки, появившийся неожиданно, в новенькой офицерской форме.

– П-получилось. С-сдал, ма, – сказал Дикки. – В списке второй снизу, но – п-получилось! П-приветствуй штурмана Хеммонда.

Миссис Хеммонд так обрадовалась, что уже не могла больше думать о работе и пригласила Анну пообедать вместе с ними.

– Пойдемте домой, – сказала она.

«Домой» означало в отель «Клэридж».

Анна была там всего один раз – относила письма, которые миссис Хеммонд забыла на работе, – да и то прошла не дальше холла. Теперь же следом за миссис Хеммонд, перед которой распахивались двери, Анна прошествовала через устланное коврами фойе в гостиную с колоннами. Здесь их встретил главный официант («Доброе утро, миссис Хеммонд, доброе утро, мистер Ричард!») и проводил к столику. Вокруг сидели люди в военной форме, по большей части офицеры, беседовали, пили и ели. Комната полнилась шумом разговоров.

– Напитки! – выкрикнула миссис Хеммонд.

И перед Анной появился бокал с напитком. Она решила, что это джин. Анна не очень любила джин, но все-таки выпила. Затем официант принес блюда. Настроение Анны улучшалось по мере того, как она расправлялась с солидным куском курятины. От нее не требовалось участвовать в разговоре: миссис Хеммонд и Дикки обсуждали, как идут дела в поместье. Дикки особенно волновался по поводу своей собаки («Ты уверена, что Уилсон сможет о нем позаботиться?»). Поэтому Анна разглядывала гостиную и первая заметила приближавшегося к ним худощавого человека в летной форме. На нем были золотые аксельбанты, и Дикки, как только его увидел, сразу вскочил и отдал честь. Человек коротко улыбнулся и кивнул Дикки, но интересовала его миссис Хеммонд.

– Башмак! Это ты? – воскликнул он.

– Джек! – радостно отозвалась миссис Хеммонд. – Как я рада тебя видеть! Посиди с нами.

Миссис Хеммонд представила своего знакомого. Это был маршал Военно-воздушных сил, о котором даже Анна слышала ранее. Миссис Хеммонд велела принести еще джина, и маршал тоже заказал джин – чтобы отметить известие, связанное с Россией.

– Лучшая новость с тех пор, как мы побили этих сукиных детей в сентябре, – сказал он.

И они с миссис Хеммонд пустились в длинные рассуждения о последствиях новых обстоятельств.

Чувство счастья, испытываемое Анной, нарастало с каждой новой порцией джина – до тех пор, пока она не оказалась словно целиком упакованной в широченную улыбку. Но Дикки взглянул на Анну, и стало понятно: надо что-то сказать.

– Мне так жалко вашу собаку! – произнесла она не слишком внятно.

И ее тут же захлестнула волна жалости к бедному псу, у которого вовремя не вывели глистов. Дикки ответил ей благодарным взглядом.

– Т-тревожусь немножко, – сказал он и начал рассказывать, что пес потерял аппетит и его шуба выглядит не так красиво, как раньше.

(«Какая еще шуба?» – Анне пришлось напрячься, чтобы понять: речь идет о собачьей шерсти.) Дикки не очень уверен в компетентности Уилсона. Потом речь пошла о лошадях, затем – о коровах. Сегодня довольно трудно найти людей, которые могли бы как следует ухаживать за животными.

Он сидел – в новой форме, погруженный во все эти проблемы, а Анна слушала, и кивала, и думала, какой же он замечательный, и как здорово обедать в «Клэридже» с маршалом Военно-воздушных сил, и как хорошо, что немцы напали на Россию: теперь они не вторгнутся в Англию.

Уходя, маршал поздравил Дикки: какая у него очаровательная девушка! И это тоже было замечательно. И довольно забавно. Но самое забавное случилось потом.

– Ма, – сказал укоризненно Дикки, – этот человек – третий в Военно-воздушных силах Англии. Почему он зовет тебя Башмаком?

– Он всегда меня так называл, – ответила миссис Хеммонд, удивляясь вопросу. – С тех пор, как нам было по пять лет и мы вместе занимались танцами. Я вечно наступала ему на ноги.

Это так рассмешило Анну, что она никак не могла остановиться.

– Боже мой, – сказала миссис Хеммонд, – мы напоили девочку!

Она заказала для Анны чашку черного кофе, а потом довезла ее до станции подземки и велела завтра не приходить на работу до полудня.

– Приношу извинения твоей маме! Что касается русского фронта и нового звания Дикки…

Окончание фразы потерялось, и Анна вдруг заметила, что миссис Хеммонд формулирует мысли не так ясно, как обычно.

– В любом случае, – крикнула миссис Хеммонд, не очень ловко забираясь в машину, – мы провели чертовски приятный вечер!

* * *

История с маршалом авиации казалась Анне смешной и после того, как влияние джина сошло на нет. Она сказала об этом Максу, когда они снова увиделись.

На дворе стоял июль, и Макс все мрачнел и мрачнел. Летние каникулы близились к концу, и ему не хотелось возвращаться к учительской работе. Но на все его обращения с просьбами вступить в Вооруженные силы приходили обескураживающие ответы.

В наземную армию и Военно-морские войска запрещалось принимать людей с иностранным гражданством. Военно-воздушные силы были относительно новой структурой, и на них это правило не распространялось. Но туда все равно не брали иностранцев. Макс уже почти перестал на что-то надеяться, но, услышав имя главного маршала авиации, навострил уши.

– Если бы я поговорил с ним! – сказал он. – Как ты думаешь, миссис Хеммонд могла бы меня представить?

– Я спрошу у нее, – с некоторым сомнением ответила Анна.

Но миссис Хеммонд действительно могла многое.

В следующий понедельник Анна объяснила ей ситуацию, и миссис Хеммонд в присутствии Анны тут же позвонила маршалу авиации, пролагая себе путь сквозь заслоны из секретарей, адьютантов и личных ассистентов, как корабль, разрезающий килем волны.

– Джек, – сказала она. – Есть один выдающийся молодой человек. Я прошу тебя встретиться с ним. Ты можешь с нами пообедать?

На другом конце провода о чем-то спросили.

– Я думаю, это прекрасно, – ответила миссис Хеммонд.

Затем последовали обмен мнениями о войне, сообщение о Дикки, который получил в командование свой первый боевой эскадрон, шутки по поводу танцевальных занятий – и наконец беседа закончилась смехом и необъяснимым выкриком «Ату!».

– Сделано! – заявила миссис Хеммонд. – Мы с Максом отправимся обедать с Джеком.

Встреча должна была состояться примерно через две недели, и Макс очень нервничал. В оставшееся время он решил узнать как можно больше о самолетах, и его ученикам пришлось писать бесконечные самостоятельные работы, пока он штудировал характеристики всех возможных моделей – от «Тайгер мота» до «Мессершмитта» – и учебник по летному делу для полной картины.

Папа поощрял его в этих занятиях:

– Маршал авиации ожидает встретить хорошо информированного человека.

А мама отказывалась даже предполагать, что могут возникнуть какие-то трудности.

– Этот главный маршал, конечно же, сделает для тебя исключение! – заявляла она, чем сильно раздражала Макса.

– Откуда ты знаешь? – вспыхивал он. – А если нет? Я даже не знаю, что мне тогда делать!

Анна могла только надеяться на лучшее. Она понимала: если Макс не поступит в Военно-воздушные силы, это будет конец света.

За несколько дней до назначенной встречи Анна паковала в конторе шерстяные вещи. Среди них оказался свитер летчика, и она держала его в руках, гадая, придется ли Максу когда-нибудь носить такую вещь. В этот момент вошла миссис Райли, на лице – мрачная озабоченность.

– Ужасные новости, – сказала она.

– В чем дело? – спросила Анна. По радио ничего такого не передавали.

Миссис Райли сокрушенно всплеснула руками.

– Бедная миссис Хеммонд! Бедная, бедная миссис Хеммонд! Еще вчера она была совершенно счастлива – как ребенок!

Миссис Райли обычно драматизировала любой пустяк, и Анна, не ожидая услышать ничего серьезного, раздраженно спросила:

– И что случилось?

Ответ миссис Райли заставил Анну остолбенеть:

– Вчера самолет ее сына разбился.

Дикки! Анна вспомнила его милое, простое лицо. Он так беспокоился о коровах и лошадях… И это даже не был боевой вылет – просто тренировочный полет. Мотор заглох, и самолет потерпел крушение. Вся команда погибла. Мистер Хеммонд получил это известие накануне после полудня (Анна к этому времени уже отнесла на почту посылки) и приехал за миссис Хеммонд – чтобы забрать ее домой.

– Это их единственный сын, – сказала мисс Клинтон-Браун, появившаяся следом за миссис Райли.

Анна попыталась что-то сказать, но ничего не приходило ей в голову. Что можно сказать о смерти простого скромного человека?

– Он был гордостью эскадрона! – миссис Райли попыталась придать ситуации возвышенный характер.

Но это совершенно не соответствовало действительности, и всем стало только хуже.

Оставалось только делать обычные дела. Пожилые дамы почти не разговаривали, пока их машинки прострачивали швы – туда-сюда, туда-сюда, – как будто большее количество пижам могло помочь миссис Хеммонд справиться с ее утратой. Анна решила аккуратно уложить оставшуюся пряжу и только к середине дня вспомнила о Максе. Что теперь будет с ним?

Приехал шофер миссис Хеммонд и попросил всех работать без нее. Других вестей не было. И Анна решила в конце рабочего дня позвонить Максу.

– Я думаю, она откажется от встречи, – сказала Анна и тут же почувствовала депрессивное настроение Макса: словно оно, как миазм, передавалось по телефонному проводу. – И я думаю, это хорошо! – закричала Анна.

В памяти у нее внезапно с невероятной живостью возникла улыбка Дикки и его голос, когда он – совсем недавно – с такой любовью рассказывал о собаках.

Макс ответил рассеянно:

– Если ты увидишь миссис Хеммонд, передай ей мои соболезнования. Но если больше не будет никакой информации, я все равно приду. На всякий случай.

Теперь все в мастерской пребывали в мрачном настроении. Хуже всего становилось к моменту, когда наступало время боврила. Пожилые дамы молча выпивали бульон и как можно скорее старались вернуться к работе. И только однажды низенькая мисс Поттер помедлила, возвращая Анне пустую плошку.

– Почему это случилось именно с ним? – И, не ожидая ответа, добавила: – Он всегда расспрашивал меня о моем попугайчике.

От миссис Хеммонд так и не было вестей. И в день назначенной встречи Анна переживала все больше и больше при мысли о том, что Максу без всякой пользы придется проделать длинный путь из-за города до конторы. Макс появился к двенадцати. Анна уже ждала его в пустующей прихожей, потому что разговаривать в швейной мастерской было невозможно.

– Нет новостей? – сразу спросил Макс.

Анна заметила его начищенные до блеска ботинки, аккуратный костюм и покачала головой:

– Мне кажется, встреча не состоится.

Макс как-то сразу сник.

– Бедная женщина, – сказал он и добавил извиняющимся тоном: – Это был мой последний шанс.

Они стояли в полутьме, раздумывая, что делать дальше. Лучше бы им пообедать, думала Анна, как только старые дамы разойдутся. Возможно, у Анны получится их поторопить.

– Я только загляну в мастерскую, – начала она – и тут услышала: хлопнула дверца автомобиля.

Макс и Анна переглянулись.

– Ты думаешь?.. – начал Макс.

Снаружи послышались шаги. «Медленные, шаркающие… Это не может быть она», – решила Анна. Но минутой позже дверь распахнулась и вошла миссис Хеммонд. Она моргнула, как будто увидеть Анну и Макса в этом полутемном месте оказалось для нее неожиданностью. Но в остальном миссис Хеммонд выглядела совершенно обычно – каждый волосок на своем месте, лицо заботливо подкрашено. Только взгляд изменился. И голос. Говорила она хрипло, как будто выполняла тяжелую работу.

Миссис Хеммонд тряхнула головой, когда Макс и Анна, запинаясь, попытались выразить ей соболезнования.

– Все нормально, – сказала она. – Я знаю.

На мгновение ее взгляд остановился на Максе, как будто она пыталась разглядеть сквозь него бедного Дикки, стоявшего на этом самом месте всего пару недель назад. Затем сказала:

– С пожилыми дамами я сейчас не хочу встречаться. Так что лучше скорее уйти отсюда, – и двинулась к двери.

Макс – за ней. Но, не дойдя до двери, она остановилась.

– Макс, – сказала миссис Хеммонд чужим, хриплым голосом, – ты знаешь, что никому ничего не должен. Ты уверен, что хочешь именно этого?

Макс кивнул.

Миссис Хеммонд взглянула на него чуть ли не с сожалением.

– Как молочный ягненок перед закланием! – воскликнула она.

Затем покачала головой и велела Максу не брать это в голову.

– Идем. Поговорим с Джеком.

Глава четырнадцатая

Две недели спустя Макс был зачислен в Военно-воздушные силы Великобритании.

– Что я тебе говорила! – сказала мама.

Макса отправили в тренировочный лагерь в Мидлендсе, где условия были спартанскими и большую часть времени занимали муштра и маршировка.

Но когда после лагеря Макс приехал домой в военной форме, он выглядел таким счастливым, каким его давно никто не видел.

В первый же день по приезде в Лондон Макс пришел к ним в контору, чтобы поблагодарить миссис Хеммонд, но ее там не оказалось. После гибели Дикки она появлялась на работе все реже и реже, и Анна через какое-то время обнаружила, что сама управляет всеми делами. Нельзя сказать, что это совсем не доставляло ей хлопот. Но было скучно. До сих пор Анна и не подозревала, насколько ее интерес к работе зависел от присутствия миссис Хеммонд. А пожилые дамы скучали по миссис Хеммонд даже больше Анны.

Они хмуро посматривали на Анну, когда та разносила им боврил, как будто его и не стоило пить в отсутствие миссис Хеммонд и ее рассказов о господине Черчилле и королеве Вильгельмине. Кроме того, дамы постоянно ссорились. Мисс Клинтон-Браун взяла на себя обязанность кроить пижамы (до сих пор контроль над кройкой осуществляла миссис Хеммонд) и теперь без конца возносила благодарность Богу за то, что он создал ее таким ответственным человеком: другие могут спокойно на нее положиться. Мисс Поттер и миссис Райли в это время, сидя рядышком, под стук швейных машин говорили про мисс Клинтон-Браун всякие гадости.

Анне теперь приходилось печатать гораздо меньше писем, и большую часть времени она тратила на проверку почтовых индексов и поддержание мира в мастерской. Временами, когда, как ей казалось, на нее никто не смотрит, Анна, укрывшись за столом, рисовала старых дам в блокнотике. Некоторые наброски получались неплохо. Но после этого Анну всегда преследовало чувство вины: разве за это ей платят деньги?

Зима пришла рано, и вскоре сильно похолодало. Сначала Анна заметила, что ей холодно стоять на остановке в ожидании автобуса. Ее пальто вдруг оказалось слишком тонким, чтобы защищать от ветра. А еще через какое-то время приходилось, добравшись до работы, отогревать ноги у газового камина. По воскресеньям в хорошую погоду они с папой и мамой ходили гулять по окрестностям Патни. Под ногами Анны хрустела мерзлая трава, а пруд в Уимблдонском парке замерз, и утки мрачно топтались на льду.

Иногда, когда им хотелось себя побаловать, перед тем как вернуться обедать в гостиницу, папа, мама и Анна заходили в гостиницу «Телеграф». Папа брал пиво, а Анна с мамой пили сидр. Они тянули с возвращением домой до последней минуты, потому что, если уж ты вернулся, ничего особенного больше не произойдет.

После ланча все сидели в холле. Тут теперь появились столики и кожаные стулья, которые фрау Грубер выкупила в гостинице «Континенталь». Холл с камином был единственной отапливаемой комнатой.

Во времена махараджи уголь не считали, в камине, видимо, горел сильный огонь, и его тепло проникало в каждый угол. Но сейчас с топливом были трудности, и тепла было гораздо меньше, чем хотелось.

Нельзя сказать, что это приятно – сидеть в слабо отапливаемой комнате, где совершенно нечего делать, разве что дожидаться ужина. И люди развлекали себя как могли. Кто-то читал, две чешские дамы вязали бесконечные шарфы, а Дрозд попробовал обучать Анну польскому языку. У него была книга на польском, и Анна пыталась ее читать. Но однажды Дрозд в приступе депрессии отобрал у Анны книгу прямо во время чтения.

– Какой в этом смысл? – сказал он. – Никто из нас больше никогда не увидит Польшу.

Все понимали: немцы выиграют войну или русские, Польша уже не получит независимость.

Время от времени супруги Познаньские устраивали групповое обсуждение на эту тему. Участники дискуссии никогда не приходили к каким-то определенным выводам, но, казалось, сама возможность поговорить о Польше подбадривала их.

Анне такие обсуждения очень нравились, потому что Познаньские раздавали всем лист бумаги и карандаш на случай, если во время разговора потребуется что-то записать. Вместо того чтобы слушать спорящих, Анна украдкой их рисовала.

Как-то она нарисовала забавную картинку: две чешские дамы вяжут, синхронно двигая спицами. Когда ударили в гонг к ужину, Анна захватила рисунок с собой в столовую. И пока ждали тележку с гуляшом и капустой, мама его обнаружила.

– Взгляни, – сказала она папе.

Папа внимательно посмотрел на рисунок.

– Очень хорошо, – сказал он наконец. – Похоже на раннего Домье. Надо бы тебе учиться дальше.

– Ей нужно брать уроки, – забеспокоилась мама.

– Мама, а как же моя работа? – напомнила Анна.

– Да-да… Но можно брать уроки по вечерам или в выходные, – возразила мама. – Если бы только у нас были деньги…

Хорошо бы чем-то занять вечера, подумала Анна. Вечерами было особенно скучно. Они с мамой прочли уже половину книг из публичной библиотеки, а те, что еще не прочли, Анне не нравились. Поэтому она обрадовалась, когда мама объявила: их пригласили провести вечер у маминой тети Дейнти.

Тетя Дейнти была мамой кузена Отто. А вечер устраивался в честь его возвращения из Канады. В Канаде кузена Отто сначала тоже интернировали, затем выпустили и наконец отправили домой с какой-то особой целью, о которой тетя Дейнти имела весьма смутное представление.

– Папа, ты пойдешь? – спросила Анна.

Но папа наконец-то убедил Би-би-си включить в программу вещания на Германию свой текст и теперь был занят сочинением следующего – надеялся, что и его тоже возьмут. Поэтому Анна и мама отправились в гости без папы.

В автобусе, пока тот полз по затемненным улицам к Голдерс-Грин, Анна спросила маму:

– Почему тетю прозвали Дейнти?[18]

– Это пошло с детства, – объяснила мама. – Прозвище закрепилось, хотя теперь оно вряд ли ей подходит. – А потом добавила: – Она столько перенесла! Ее муж прошел через концлагерь. Перед войной его удалось вызволить. Но он стал другим человеком.

Найти нужный полуподвал оказалось трудно: все дома на длинной улице выглядели одинаково. Наконец мама нажала кнопку звонка. Дверь открыла самая большая и некрасивая женщина из тех, что Анне доводилось видеть. Кроме длинной черной юбки, доходившей чуть ли не до земли, на женщине было несколько свитеров и кардиганов. А сверху еще и пара шалей.

– Ach hallo! Привет-привет! Входите! – воскликнула женщина по-немецки, обнаруживая полный рот кривоватых зубов.

Но глубоко посаженные глаза на ее грубоватом лице светились теплотой и дружелюбием. Тетя Дейнти порывисто обняла маму.

– Здравствуй, Дейнти! – сказала мама. – Как я рада тебя видеть!

Тетя Дейнти провела их вниз по ступенькам в большую комнату, которая раньше, наверное, служила кладовой, но сейчас благодаря драпировкам из тканей и разного рода украшениям приобрела вид почти роскошный.

– Усаживайтесь, усаживайтесь, – приговаривала она, подталкивая их к дивану с высокими подушками. И воскликнула: – Боже мой, Анна! Как ты выросла. И так похожа на отца!

– Правда? – спросила довольная Анна.

И пока она грела руки над масляной горелкой, служившей источником тепла в комнате, мама и тетя беседовали, как это бывает в таких случаях: «…а помнишь, как тогда, в “Лайонс” на Оксфорд-стрит?.. Ой, возможно, она училась в школе позже, но я уверена, ты должна ее знать…».

Потом пришел Отто.

Он был одет гораздо лучше, чем раньше. И тетя Дейнти тут же обхватила сына за плечи, как будто еще не привыкла к тому, что он дома.

– Ему опять скоро уезжать, – сказала она. – В Канаду.

– В Канаду? – удивилась мама. – Но ведь он только что вернулся!

– Я вернулся, чтобы увидеться с некоторыми людьми и кое-что прояснить, разобраться с документами и тому подобное, – объяснил Отто. – Потом я поеду в Канаду, чтобы заниматься исследованиями. Постучи по дереву! – добавил он, словно боялся, что его сглазят.

– Туда-сюда через океан, как маятник, – причитала тетя Дейнти. – А ведь там кругом подводные лодки Гитлера. Только и ждут, чтобы его подстеречь.

Она произнесла «ло-о-одки», словно те широко раскрыли свои пасти, готовые проглотить кузена Отто.

– А что за исследования? – поинтересовалась мама, которая хорошо училась в школе по физике. – Что-нибудь интересное?

Отто кивнул:

– Интересное и, думаю, секретное. Вы помните кембриджского профессора, с которым нас вместе интернировали? Он тоже там. И еще несколько человек. Видимо, это очень важно.

– Но знаете, – воскликнула тетя Дейнти, – когда Отто вернулся домой, отец его не узнал. Я говорю ему: Виктор, это твой сын – узнаешь? Но, кажется, он и теперь не узнает Отто.

– Я вам очень сочувствую, – сказала мама. – Как чувствует себя Виктор?

Тетя Дейнти вздохнула:

– Не слишком хорошо. Большую часть времени проводит в кровати. – И тут же, воскликнув: «Суп! Мы же собираемся обедать!», бросилась вон из комнаты.

Отто пододвинул стулья к накрытому столу, который стоял в углу, и помог матери принести еду – ломти черного хлеба и суп с клецками.

– Кнедлики![19] – восхитилась мама, попробовав. – Ты всегда превосходно готовила, дорогая!

– Да, я любила готовить, – согласилась тетя Дейнти. – Даже в Германии, когда мы держали повара и шесть горничных. Но я еще кое-чему научилась. Как тебе мои занавески?

– Дейнти, ты же не скажешь, что сшила их сама? – воскликнула мама.

Тетя кивнула:

– И подушки на диване, и эту юбку, и разные штучки в холле.

– Мама накопила денег на швейную машинку, – объяснил Отто. – За счет того, что сдавала верхние комнаты. Ей пришлось на это пойти, когда меня интернировали, а на ней еще был отец. Но теперь, – сказал Отто с нежностью, – это место превратилось в настоящий дворец.

– Ах, Отто! Дворец! Скажешь тоже! – воскликнула тетя Дейнти. Сейчас, несмотря на свои размеры, она выглядела совсем по-девчоночьи.

Мама, которая с трудом пришивала пуговицу, не могла в это поверить:

– Но как у тебя получается? Кто тебя научил?

– Вечерние курсы при окружном совете Лондона, – объяснила тетя. – Это почти ничего не стоит. Ты тоже могла бы попробовать.

Между делом, за разговором, тетя Дейнти убрала суповые тарелки и подала яблочный пирог. Отрезав кусок для отца Отто, она поделила остальное между присутствующими.

– Как ты думаешь, стоит мне подняться к Виктору и поздороваться? – спросила мама.

Тетя Дейнти отрицательно покачала головой:

– Это бесполезно, моя дорогая. Он тебя все равно не узнает.

После обеда все они опять передвинулись к масляной горелке, и Отто стал рассказывать про Канаду. По дороге туда ему пришлось несладко: судно, на котором он плыл, было битком набито. Но это не поколебало веру кузена в англичан.

– Англичане не виноваты. Большинство английских парней очень порядочные, – сказал Отто. – Но им пришлось изолировать нас: мы могли оказаться нацистами.

Канадцы, с точки зрения Отто, тоже были очень порядочными. Хотя не настолько порядочными, как англичане, признавал он. И Отто был очень рад, что его новая работа была связана с английским предприятием.

– Но зарплату я получаю в канадских долларах, – добавил он. – И могу кое-что посылать домой.

Мама снова спросила, что это за работа. Но Отто только улыбнулся и сказал, что она связана с очень мелкими вещицами.

– А ведь у Отто такие неуклюжие пальцы, – вздохнула тетя Дейнти. – Прямо как у его кузена Бонзо.

– Кстати, что о нем слышно? – спросила мама.

И они с тетей Дейнти почти сразу перешли на тему, которую при встрече затрагивали все взрослые с тех пор, как Анна уехала из Берлина в возрасте девяти лет. Это был бесконечный перечень родных, друзей и знакомых, которые были частью их жизни в Германии и которых теперь разметало по миру. Кого-то схватили нацисты, кому-то где-то удалось удачно устроиться, но большинство с трудом сводили концы с концами.

Анна либо никого из них не знала, либо успела забыть, и эти разговоры мало ее трогали. Она скользила взглядом по комнате – занавески, сшитые тетей Дейнти, книги Отто, пачками сложенные на книжных полках, яркая скатерть на столе, дверь…

Дверь была полуоткрыта. И Анна вдруг увидела, что там кто-то стоит и смотрит в щелку. Это было настолько неожиданно, что она испугалась и быстро взглянула на тетю Дейнти. Но та пила кофе, а мама и Отто смотрели в другую сторону.

Стоявший за дверью человек был старым, почти лысым; смотрел с любопытством, но как будто искоса – так казалось из-за шрама сбоку на голове. На нем было что-то вроде ночной сорочки. Когда Анна взглянула на него, он махнул рукой, то ли призывая ее к молчанию, то ли прощаясь.

Как призрак, подумала Анна. Только глаза, глядевшие на нее, были человеческими. Стоявший за дверью поплотнее закутался в свою одежду и через мгновение исчез. Анна подумала: человек удалился бесшумно. Значит, шел босиком, без обуви…

– С молоком? – спросила тетя Дейнти.

– Без, спасибо, – ответила Анна.

Тетя Дейнти протянула руку к ее чашке – и тут входная дверь хлопнула. Тетя Дейнти вздрогнула.

– Извините, пожалуйста, – и она бросилась вон из комнаты.

Вернулась она почти сразу, сильно взволнованная, с криком:

– Отто! Скорее! Отец!

Отто вскочил с дивана и кинулся к входной двери. А тетя осталась беспомощно стоять среди кофейных чашек.

– Он убегает, – сказала она. – То и дело убегает. Однажды добежал почти до самого конца улицы – прямо в пижаме. К счастью, его увидели соседи и привели назад.

– Но почему? – удивилась мама.

– Понимаете, он пытался бежать из концлагеря. И теперь продолжает сбегать, – тетя Дейнти старалась говорить об этом как о чем-то само собой разумеющемся. – У него то и дело возникают новые идеи, как можно ускользнуть. И мы никак не можем ему объяснить, что он больше не в лагере. Был момент, когда стало получше. Но в последнее время… – тетя Дейнти печально взглянула на маму. – Понимаете, его мозг поврежден. И с возрастом повреждение усугубляется.

За дверью послышались приглушенные голоса.

– Отто нашел его, – сказала тетя Дейнти.

Послышался успокаивающий голос Отто и слабое поскуливание.

– О господи! – воскликнула тетя Дейнти и с тревогой взглянула на Анну. – Тебе не нужно расстраиваться. – И заговорила быстро-быстро: – Когда он так поступает, то никого из нас не узнает. А Отто в особенности. Он ведь очень долго его не видел. Думает, что это концлагерь, понимаете? Он думает, что мы все… Бог знает, что он про нас думает. Бедный Отто! Он всем этим так подавлен!

Входная дверь снова хлопнула. Голоса, услышала Анна, переместились к лестнице: Отто что-то говорил, а старый человек еле слышно о чем-то умолял. Послышался удар о ступеньки – видимо, кто-то поскользнулся. Потом в дверном проеме показался Отто, удерживающий отца. Отто пытался снова отвести его в спальню. Но старый человек вырвался и заковылял прямо к маме, которая непроизвольно отступила.

– Отпустите меня! – кричал он тоненьким голоском. – Отпустите меня! Пожалуйста! Ради бога! Отпустите!

Отто и тетя Дейнти переглянулись.

– Далеко он ушел? – спросила тетя.

Отто отрицательно покачал головой:

– Нет, прошел два дома.

Старик между тем обнаружил на столе кусок яблочного пирога и стал рассеянно есть его.

– Папа… – сказал Отто.

– Дорогой, это бесполезно, – напомнила тетя Дейнти.

Но Отто не стал ее слушать. Он подошел поближе к отцу – осторожно, так, чтобы не испугать его.

– Папа, это я, Отто.

Старик продолжал жевать.

– Ты больше не в концлагере, – говорил Отто. – Мы тебя вызволили оттуда. Ты не помнишь? Сейчас ты в Англии, в безопасности. Ты дома.

Отец повернулся к Отто. В руке у него по-прежнему был кусок пирога. Ночной халат завернулся вокруг одной из голых лодыжек. Он уставился на Отто своими старческими глазами, а потом закричал.

– Звони доктору, – сказала тетя Дейнти.

– Папа… – снова попробовал Отто.

Но это не возымело никакого действия.

Тетя Дейнти быстро подошла к старику и взяла его за плечи. Он попробовал сопротивляться, но не мог ей противостоять. Тетя Дейнти повлекла старика к кровати, а Отто пошел звонить – с совершенно помертвевшим лицом.

Мама и Анна сидели, не в силах вымолвить ни слова, пока тетя Дейнти не вернулась в комнату.

– Извините, пожалуйста, – сказала она. – Мне жаль, что это случилось при вас.

Мама обхватила тетю Дейнти за большие плечи:

– Дорогая моя! Я ничего не знала!

– Все в порядке, – ответила тетя Дейнти. – Я научилась с этим жить – насколько это возможно… – Внезапно по ее лицу потекли слезы. – Отто – другое дело. Он обожал отца. В детстве Отто то и дело говорил об отце… Я не в состоянии видеть, как Отто переживает. – Она взглянула на дверь спальни: в нее бессильно стучал старик. – Как люди могут совершать такое? Как они могут?

* * *

На обратном пути в автобусе Анна спросила:

– Как им удалось вызволить Виктора из концлагеря?

– Его выкупили – кажется, это так называется, – объяснила мама. – Дейнти была довольно состоятельной. Она продала все, что имела, и отдала деньги нацистам. А Отто в то время уже жил в Англии. Он договорился с кем-то в Министерстве внутренних дел и добился, чтобы Виктору разрешили переехать сюда. Иначе нацисты ни за что бы его не отпустили.

– Вот почему Отто считает англичан замечательными людьми, – заметила Анна.

Анна пыталась понять, как чувствует себя Отто. А если бы ее папа попал в концлагерь? Даже мысль об этом невыносима. Анна радовалась, что Отто в конце концов нашел работу в Канаде. Она представляла, как Отто живет: целиком посвящает себя работе и больше ни о чем не думает – вытеснил мысль об отце и о том, что над ним учинили. Просто делает все, что может, ради того, чтобы замечательные англичане победили в этой войне. Что касается исследований, Отто, безусловно, многого добьется.

– Мама, а что считается в физике самым маленьким?

Мама замерзла и устала.

– Ну ты знаешь: молекулы, атомы… что-то такое.

«Атомы… надо же! – подумала Анна. – Непохоже, чтобы Отто занимался чем-то важным».

* * *

Несколькими днями позже Отто пришел попрощаться. Отцу лучше, сообщил он. Доктор прописал ему новое успокоительное, и теперь отец большую часть времени спит.

– Заглядывай к моей матери, – попросил Отто маму.

Мама пообещала.

Перед уходом Отто протянул маме тоненькую брошюрку.

– Мать просила передать это тебе, – сказал он, немного смущаясь. – Сказала, это может тебя заинтересовать. Тут все о вечерних курсах.

Отто ушел, и Анна стала листать брошюрку. Обычные курсы, на которых можно за скромную плату научиться самым разным вещам – от бухгалтерского дела и древнегреческого языка до обивки мебели. Но она наткнулась на кое-что еще.

– Мама, взгляни! Здесь есть вечерние курсы по рисованию.

– Действительно, – согласилась мама.

Не веря своим глазам, они прочитали, сколько это стоит: восемь шиллингов и шесть пенсов за семестр.

– Утром мы первым делом туда позвоним, – сказала мама.

Глава пятнадцатая

Рождество справляли у Розенбергов. Сестра профессора с двумя своими сыновьями уехала к родственникам в Манчестер (там было лучше со школами), и атмосфера в доме стала гораздо миролюбивей. Все радовались: в войну наконец-то вступили американцы, и профессор утверждал, что теперь она закончится к декабрю сорок второго.

В углу гостиной стояла наряженная тетей Луизой елка. Днем к Розенбергам на рождественский обед приехал Макс, решивший одним махом убить двух зайцев. Он учился летать и почти закончил обучение на пилота – как всегда, сдал экзамены на отлично, и его уже направили в призывную комиссию.

Анна рассказала ему, что после каникул собирается поступить на курсы по рисованию.

– Открытые уроки в настоящей художественной школе.

– Высший пилотаж! – заметил Макс (так выражали свое одобрение в Военно-воздушных войсках).

Тетя Луиза несказанно удивилась:

– Открытые уроки? Дорогая! Кого там только не встретишь…

Считала ли тетя Луиза это достоинством курсов или их опасным недостатком, было неясно. Но само существование таких курсов произвело на тетю сильное впечатление. В результате, когда Анна пришла на первое занятие в Холборнскую школу искусств, она испытала некоторое разочарование.

Анну направили в большую, почти пустую комнату, где у дальней стены располагались деревянный подиум и ширма. В комнате сидели несколько человек. Некоторые держали наготове чертежные доски, кто-то читал газету. Мало кто снял пальто: в комнате было очень холодно.

Почти сразу после Анны вошла женщина небольшого росточка и поспешила за ширму. Она со стуком опустила сумку на пол, и из-за ширмы выкатилась картофелина. Но женщина быстро ее подобрала и через короткое время появилась в розовом халатике.

– Иисусе, какая холодрыга, – сказала она, включила электрический обогреватель на подиуме и скрючилась рядом с ним.

К этому времени Анна вытащила из пачки (стоимостью один пенни) лист бумаги и прикрепила его к одной из чертежных досок (доски, как она поняла, предназначались для общего пользования), приготовила карандаш и ластик и, как другие студенты, села, удерживая коленями одну из деревянных конструкций и расположив на ней доску как на мольберте: можно приступать к обучению! Но ничего не происходило. С одной стороны от нее пожилая женщина вязала носок, с другой юнец лет шестнадцати приканчивал сэндвич.

Наконец дверь снова открылась и появился человек в спортивной куртке.

– Опять с опозданием, Джон! – пропел с сильным валлийским акцентом юнец, сидевший рядом с Анной.

Вошедший рассеянно оглядывал комнату голубыми глазами, пока не сосредоточился.

– Не нахальничай, Уильям, – сказал он. – Лучше нарисуй сегодня что-нибудь стоящее. А то расскажу твоему отцу, что я действительно о тебе думаю.

Юнец из Уэльса рассмеялся и произнес с деланным почтением:

– Слушаюсь, сэр!

А вошедший снял спортивную куртку и пошел совещаться с натурщицей.

Анна слышала, как они обсуждали что-то о позе стоя, но натурщица отрицательно качала головой.

– Не сегодня, мистер Котмор, – воскликнула она. – Мои ноги этого не выдержат.

Натурщица скинула розовый халатик и осталась стоять совсем без одежды. Электрический обогреватель отбрасывал красноватый свет на ее бочкообразный живот. Анна немного занервничала: каково это – стоять голышом в комнате, полной людей? Но остальные отнеслись к наготе женщины совершенно спокойно. И через пару минут Анна тоже свыклась с обстановкой.

– Я целый час простояла в очереди за рыбой! – пожаловалась натурщица.

И действительно: даже без одежды ее легко было представить в очереди с хозяйственной сумкой в руках.

– Тогда остановимся на сидячей позе, – сказал человек, которого звали Котмор.

Он набросил на стул, стоявший на подиуме, какую-то старую ткань. Натурщица села. Когда она приняла позу, устроившую Котмора, тот сказал:

– Сидите так, пожалуйста, до конца вечера.

Послышался шелест сворачиваемой газеты, женщина, вязавшая носок, неохотно смотала шерсть – и все начали рисовать.

Анна глядела то на натурщицу, то на чистый лист бумаги и думала: с чего начать? Она никогда никого не рисовала дольше нескольких минут. А сейчас ей предстояло заниматься этим два с половиной часа. Чем можно заполнить это время? Анна взглянула на девушку, сидевшую перед ней: та, казалось, заполнила штрихами весь лист. «Конечно, – подумала Анна, – большое изображение занимает больше времени. И можно прорисовать больше разных деталей!» Она сжала карандаш и начала рисовать.

Через час Анна нарисовала натурщицу до пояса. Правда, с плечами было что-то не то. Но Анне нравилось, как она прорисовала локоны. Теперь Анна готовилась приступить к рукам натурщицы, которые та держала чуть сбоку, прижимая к животу.

Но тут Котмор объявил:

– Перерыв!

Натурщица потянулась и закуталась в халат. А студенты отложили карандаши.

«Как не вовремя!» – подумала Анна. Она только-только вошла во вкус. Послышалось бормотание: студенты разговаривали между собой. Снова развернулись газеты, женщина рядом вернулась к вязанию. Анна почувствовала, что ее руки и ноги окоченели – несмотря на то, что она сидела в пальто.

– Холодновато сегодня, – заметил мужчина в шарфе и предложил Анне ирисок из бумажного пакета.

Натурщица спустилась со своего трона и медленно пошла вдоль мольбертов, разглядывая разные версии своего изображения.

– Ну, как мы тебя изображаем? – спросил господин Котмор.

Он стоял в окружении небольшой группки студентов (юноша с валлийским акцентом – среди них), они болтали и смеялись.

Натурщица покачала головой.

– У всех я получаюсь жирная, – заявила она и, надувшись, пошла обратно к стулу.

После перерыва рисунок уже не казался Анне таким удачным, как раньше. С плечами просто беда: правое получилось выше левого, хотя поза натурщицы должна была обезопасить от такой ошибки. И как Анна сразу этого не увидела? А теперь слишком поздно что-то менять… Она сосредоточилась на руках.

Руки с переплетенными пальцами как-то сложно лежали. Анна пыталась перенести на бумагу все суставы, сочленения пальцев и ладоней, даже ногти. Но ее смущение только возрастало. К тому же она заметила, что в результате ошибки с плечами одна рука получилась длиннее другой. Анна уставилась на рисунок, гадая, что делать, как вдруг услышала:

– Можно?..

Господин Котмор отодвинул Анну и сел на ее место.

– Не дробите целое на отдельные куски, – сказал он и начал рисовать по-своему, сбоку листа.

Анна следила за ним и сначала не могла понять, что он рисует: прямые линии, разбегающиеся в разных направлениях, – как строительные леса; затем какая-то круглая форма, которая оказалось головой натурщицы… А потом из этих «лесов» постепенно проступило все остальное. Теперь Анна узнала в прямых линиях плечи, бедра, предплечья и кисти. Набросок был сделан за несколько минут. И хотя в нем не было никаких деталей – ни кудряшек, ни ногтей, изображение гораздо более походило на натурщицу, чем на рисунке Анны.

– Видишь? – спросил господин Котмор, поднимаясь. И отошел.

Анна разглядывала его набросок. Ну конечно, в уменьшенном масштабе рисовать легче, думала она. И все эти вспомогательные линии… Чем не мошенничество? И все же…

Смотреть на собственную работу, расползшуюся по листу, Анна теперь совершенно не могла: плечи – смешные, руки – одна длиннее другой, пальцы-сосиски… Анне хотелось смять все это и выбросить подальше, но она подумала, что так привлечет к себе ненужное внимание.

И тут оказалось, что юноша из Уэльса смотрит на ее мольберт.

– Неплохо, – сказал он.

Сердце Анны подпрыгнуло: неужели все-таки?..

– Один из лучших рисунков Котмора, – сказал юноша. – Сегодня он в форме. – И, почувствовав разочарование Анны, спросил: – Твоя первая работа?

Анна кивнула.

– Ну да… – валлиец пробежал глазами по ее рисунку, ища, что хорошего можно о нем сказать. – Начинать часто бывает трудно, – изрек он наконец.

Дома Анну с нетерпением ждала мама – хотела услышать, как все прошло.

– Мне кажется, это очень хорошо! – воскликнула она, увидев рисунок. – Ведь ты никогда ничего подобного не делала!

Папу гораздо больше заинтересовал набросок господина Котмора:

– Джон Котмор… Я что-то недавно читал о нем. Критики хвалили его выставку, кажется.

– Правда? – обрадовалась мама. – Значит, он действительно хороший художник!

– Да, и довольно известный.

Они сидели на кроватях в комнате мамы и Анны. Анна пропустила ужин, и теперь мама пыталась его разогреть. Она зажгла газовую горелку (такие горелки фрау Грубер поставила в каждую комнату) и мешала в кастрюльке из «Вулворт» куски какого-то мяса, вареную картошку и лук.

– Немножко подгорело, – сказала мама. – Даже не знаю… Может, в следующий раз лучше есть в холодном виде.

Анна ничего не ответила.

Было уже десять часов, и она очень устала. Ее неудачный рисунок лежал перед ней на полу. В следующий раз? Разве это имеет какой-то смысл?

Тем не менее на следующей неделе Анна решила попробовать снова. Наверняка теперь у нее получится лучше.

Позировала та же самая натурщица. На этот раз Котмор добился, чтобы она стояла. Сбросив розовый халат, натурщица оперлась одной рукой о спинку стула и мрачно уставилась себе на ноги.

Помня предыдущий урок, Анна сразу же покрыла все пространство листа вспомогательными разнонаправленными прямыми линиями, постаралась не увлекаться деталями, и верхняя часть рисунка действительно получилась лучше, чем раньше. Но новоприобретенные умения не сработали, когда дело дошло до ног и стоп.

У Анны не получалось заставить изображение стоять. Ноги касались края листа. Но вся фигура казалась подвешенной в воздухе, как будто не обладала тяжестью, как будто ничто ее не удерживало. Анна снова и снова стирала и перерисовывала ноги, но безо всякого успеха. И так до конца вечера, пока к ней не подошел господин Котмор. Без единого слова он сел на место Анны и нарисовал ногу на полях ее листа. Нога смотрела прямо, как и нога натурщицы. Но вместо того чтобы рисовать вспомогательные линии, как пыталась сделать Анна, Котмор выстроил ряд окружностей. В них прорисовывались пальцы, подъем, пятка. И каждый новый фрагмент опирался на предыдущий – пока наконец на бумаге не появилась твердо стоящая на невидимом полу нога.

– Видишь? – спросил он.

– Да, – ответила Анна, слабо улыбаясь.

Наверное, ему около сорока, подумала она. У него такие умные глаза и такой забавный широкий рот…

– Ноги – это непросто, – сказал он и отошел.

* * *

После этого Анна стала ходить в школу искусств каждый вторник по вечерам. Обучение рисованию захватило ее. Если бы она смогла нарисовать хотя бы один рисунок так, как задумала! Всякий раз Анна училась справляться с какой-нибудь задачей. Но место одной задачи занимали сразу две или три новые, о существовании которых она и не подозревала. Иногда господин Котмор помогал ей. Но чаще она весь вечер сражалась с трудностями в одиночку.

– У тебя уже лучше получается, – заметил юноша из Уэльса. Его звали Уорд, но все называли его Уильям-валлиец. – Помнишь свой первый рисунок? Он был совершенно ужасным.

– А твой первый рисунок тоже был ужасным? – спросила Анна.

Уильям-валлиец покачал головой.

– Мне всегда было легко. Возможно, слишком легко. Джон Котмор считает, что я одаренный.

Анна вздыхала, когда смотрела на прекрасные, полные жизни рисунки валлийца, которые, казалось, давались ему безо всяких усилий.

– Хотелось бы мне тоже быть одаренной, – сказала она.

Ее собственные рисунки со множеством дыр, протертых ластиком, выглядели грязными от перерисовки. Временами, возвращаясь домой после занятий в полупустом вагоне метро, Анна приходила в отчаяние от мысли, что у нее недостает способностей. Но в следующий вторник она приходила снова – с новым карандашом, новым листком бумаги и мыслью: «Возможно, на этот раз…»

Домой Анна возвращалась настолько изможденной, что мама стала беспокоиться:

– Наверное, тебе вредно сидеть часами в холодном помещении.

В городе ощущалась острая нехватка топлива, и школа искусств частенько вообще не отапливалась.

Но Анна отмахнулась:

– Со мной все в порядке. Я не снимаю пальто.

* * *

В феврале были сильные снегопады. И в марте тоже. Ощущалась общая подавленность. Сингапур захватили японцы. Немецкая армия и не думала терпеть поражение от русских. Наоборот: немцы подошли к Москве. Миссис Хеммонд подхватила грипп и почти три недели не появлялась в конторе. Старые дамы стали еще мрачнее, чем раньше. Мисс Клинтон-Браун больше не возносила хвалы Богу за то, что он позволил ей кроить пижамы. Вместо этого они с мисс Поттер создали новый альянс – против миссис Райли, которая расстраивала их своими историями о зверствах японцев.

Миссис Райли знала невероятное количество таких историй и рассказывала их всегда с избыточным драматизмом. Опираясь одной рукой на стол, она смотрела на свою чашку бульона, сузив глаза, чтобы как следует вжиться в образ японского офицера, отличавшегося невероятной жестокостью. А когда дело доходило до ответных реплик английских пленников – благородных, выражавшихся литературным языком и неизбежно обреченных на гибель, глаза миссис Райли широко раскрывались. Такие рассказы просто сокрушали мисс Поттер. И однажды она ушла домой, не закончив шитье пижамной куртки: у нее вдруг возникла острая необходимость проверить, как чувствует себя ее попугайчик.

Когда миссис Хеммонд после гриппа вернулась на работу, она твердо велела миссис Райли больше не распространять нездоровые слухи о несчастной судьбе британских заключенных. Миссис Райли дулась два дня. А мисс Клинтон-Браун благодарила Бога за то, что в мире еще существуют отзывчивые люди и что теперь ее не изводят угнетающими разговорами.

Над всем этим можно было бы посмеяться, думала Анна, если бы большая часть историй миссис Райли не являлась правдой.

Приходить в школу искусств после работы было настоящим отдохновением. Анна обнаружила, что за дополнительную плату (три шиллинга и шесть пенсов) можно посещать курсы еще и по четвергам. Так что теперь она ходила на курсы два раза в неделю. Из-за холодов количество посещающих занятия сократилось: любители вязать и читать газеты отпали. И Котмор теперь мог уделять оставшимся студентам больше времени. На каждом занятии он поправлял большую часть работ. А во время перерыва, сидя в уголке, беседовал с небольшим числом избранных. Анна наблюдала за ними на расстоянии. Они спорили и смеялись. И Анна думала, как хорошо, наверное, быть своей в этом кружке. Но она стеснялась приблизиться, а после курсов они всей компанией быстро уходили.

Как-то Анна собирала свои вещи после занятий. Весь вечер она отчаянно работала, и ей наконец-то удалось нарисовать нечто более-менее напоминавшее задуманное. В результате этих усилий на ее руках и на лице остались следы карандаша.

Уильям-валлиец взглянул на нее с интересом:

– А бумаге что-нибудь досталось?

– Безусловно, – сказала Анна и показала ему рисунок.

Валлиец был поражен:

– Сильно! Надо это как-то отметить. Не умыться ли тебе? И пойдем выпьем кофе.

Анна оттерла лицо у раковины, и они с Уильямом-валлийцем прошли несколько кварталов вниз по улице до кафе. В ответ на их появление раздались приветственные крики. Внезапный свет на мгновение ослепил Анну, а потом она увидела Котмора и студентов его кружка. Они сдвинули вместе два стола, уставленных чашками с кофе, заняв большую часть помещения. Все смотрели на Анну.

– Это та девочка, которая разрисовала себя карандашом! – воскликнул один из студентов, невысокий человек возраста Котмора.

– Она сделала это из благих намерений. Правда, Анна? – заметил Котмор – и она даже не успела покраснеть.

Она кивнула. Для нее и Уильяма-валлийца освободили места. Перед Анной появилась чашка с кофе. Возбужденная и смущенная в одно и то же время, она склонилась над кофе, чтобы никто ни о чем не стал ее спрашивать. Мало-помалу вокруг завязалась беседа.

– Ты не прав по поводу Сезанна, Джон, – сказал невысокий человек.

Джон Котмор повернулся к нему:

– Ерунда, Гарри! Тебе лишь бы за что-нибудь зацепиться.

Две девушки с другой стороны стола засмеялись. Но Гарри действительно надо было именно это. И скоро все вокруг уже спорили о французских импрессионистах, итальянских примитивистах, Джотто, Матиссе, Марке Гертлере, Сэмюэле Палмере…

«Кто они такие вообще?» – думала Анна, молча слушая беседу и опасаясь, что ее невежество будет обнаружено. С одной стороны от нее, размахивая руками, спорил Гарри. С другой стороны Уильям-валлиец с рассеянным видом рисовал на клочке газеты. Бледный человек с бледным галстуком что-то страстно шептал о форме и содержании. Одна из девушек заказала порцию картошки фри и пустила тарелку по кругу. Все пили кофе, а Джон Котмор с его глубоким теплым голосом ненавязчиво объединял присутствующих. Говорил он совсем мало, но каждый раз все замирали, чтобы его выслушать.

Они обсуждали стили в рисовании. Некоторые студенты расхваливали выразительную линию художника, о котором Анна никогда не слышала. А кто-то отстаивал другого художника, его более простой подход.

Один раз Котмор обратился прямо к Анне:

– А ты что об этом думаешь?

Анна взглянула на Котмора в испуге.

– Я не знаю, – пробормотала она. – Я просто хочу рисовать вещи так, как они выглядят. И мне кажется, это очень трудно.

«Какой глупый ответ!» – подумала Анна. Но Джон Котмор сказал совершенно серьезно:

– Для начала очень неплохо.

Остальные, заметила Анна, взглянули на нее с уважением.

Чуть позже, когда высказался кто-то еще, она набралась храбрости спросить Джона Котмора о том, что волновало ее в течение долгих недель:

– Правда ли, что преуспеть в рисовании может лишь тот, кому это легко дается?

– Не думаю, – ответил он. – Возможно, у другого человека просто очень высокие требования. Мне кажется, в твоем случае, – добавил он, улыбаясь, – перспективы многообещающие.

Многообещающие, подумала Анна. Котмор вернулся к общему разговору, а она все повторяла и повторяла про себя его слова: не было ли в них какого-нибудь намека на иное значение? Нет, не было. Он действительно считал ее работы перспективными. Невероятно! Анна лелеяла эту мысль до того момента, когда настало время идти домой.

Они подсчитали, сколько кем выпито чашек кофе, и скоро все уже стояли на холоде перед кафе.

– Увидимся в четверг, Анна! – сказал Уильям-валлиец.

И несколько голосов как эхо подхватили его слова:

– До четверга!

В темноте голоса казались странно бестелесными. Спокойной ночи, Гарри. Спокойной ночи, Дорин. Затем звуки шагов растаяли среди домов, скрытых светомаскировкой.

Анна доверху застегнула пальто, чтобы ее так не продувало, и тут голос гораздо более глубокий, чем остальные, произнес:

– Спокойной ночи, Анна!

– Спокойной ночи… Джон, – отозвалась она после секундного колебания.

И ее затопило счастьем.

Она отделилась от группы и пошла по невидимой улице.

Джон Котмор пожелал ей спокойной ночи. И ее работы кажутся ему перспективными. Тротуар бежал у нее под ногами. А темнота вокруг светилась, как и все, к чему она прикасалась. Она удивилась, что станция Холборн выглядит как обычно…

Что-то невероятное, чувствовала Анна, произошло в ее жизни.

Глава шестнадцатая

Как-то несколько недель спустя Анна пришла на работу и увидела, что миссис Хеммонд уже там. Получилось неловко: Анна по обыкновению опоздала. Ей казалось, что нет смысла слишком торопиться на работу, когда там почти нечего делать. Но миссис Хеммонд, к счастью, не обратила на это внимания. Она изучала полки и шкафы в бывшем больничном помещении, которое до сих пор не использовалось, и, увидев Анну, сказала:

– Для тебя есть новая работа.

– Какая? – заинтересовалась Анна.

Миссис Хеммонд выглядела лучше, чем в первые дни после смерти Дикки.

– Не очень веселая. Но полезная, – сказала она. – Офицерская одежда. – И, взглянув на озадаченное лицо Анны, добавила: – Оставшаяся от умерших. Называть ее так – расстраивать людей. Но что поделать, это именно так. И нужно, чтобы одежда – самая разная – переходила от убитых к живым, к тем, кто в ней нуждается.

Тут Анна заметила на пыльной полке в углу ворох одежды – костюмы, рубашки, галстуки, части летной формы. На отслужившем хозяину вещмешке виднелась табличка с большими белыми буквами: «Служащий ВВС Ричард Хеммонд».

Миссис Хеммонд проследила за взглядом Анны.

– Глупо цепляться за одежду, особенно если она кому-то нужна, – сказала она. – В конце концов, он не единственный…

Оказалось, что у миссис Хеммонд в этом новом деле нашелся союзник – миссис Джеймс, которая потеряла двоих сыновей: одного во время операции в Северной Африке, другой, служивший в летных войсках, погиб в Германии.

В тот же день Анна ненадолго встретилась с миссис Джеймс – пожилой женщиной с огромными грустными глазами и почти неслышным голосом.

Миссис Джеймс привела с собой невысокого человека с помятым лицом и невиданной энергией. Он тут же принялся за дело: нужно было превратить пустующую комнату в кладовую для одежды, которую предполагалось откуда-то получать. Человек с помятым лицом что-то вычищал, стучал молотком, передвигал мебель – и к концу недели кладовка с крошечным кабинетом для миссис Джеймс была готова.

В кабинете, отгороженном от остального пространства двумя ширмочками, стояли стол и стул. Никакого источника тепла в этом вымороженном помещении не было, если не считать небольшого электрообогревателя в ногах миссис Джеймс. Но та, казалось, не замечала холода – просто сидела, глядя в пространство, словно это место было ничуть не хуже другого.

Миссис Хеммонд сохранила за собой кабинет рядом со швейной мастерской, но весь день то и дело наведывалась к миссис Джеймс и справлялась, как идут дела. Она дала объявление в «Таймс» с просьбой к женам и родителям погибших солдат приносить их одежду к ним в контору. (Это объявление Анна перепечатывала на машинке.)

И на следующей неделе одежда начала появляться – отдельные вещи и полные гардеробы. Одежду сортировали и раскладывали по полкам. Это была совсем не веселая работа. Прямо со станций транспортного технического обслуживания к ним доставляли дорожные сумки, содержавшие чуть ли не все имущество погибших. И там, кроме прочего, обнаруживались карточки гольф-клуба, бумажники, записные книжки. Что с этим делать, никто не знал. Однажды Анна вынимала из чемодана китель летчика, и из кармана выскочил и запрыгал по полу кладовки шарик для пинг-понга. Этот шарик почему-то особенно расстроил Анну.

В то же время пожилые дамы требовали теперь гораздо больше внимания, чем раньше: они ревновали миссис Хеммонд к ее новому делу. А еще и нужно было отправлять нитки вязальщицам. И Анна внезапно обнаружила, что страшно загружена. Теперь уже нельзя было опаздывать на работу. Даже выкроить время на обед было сложно. Иногда к концу рабочего дня Анна не понимала, остались ли у нее силы на школу искусств. Но каждый раз шла на занятия.

Между тем миссис Хеммонд сообщила всем генералам, адмиралам и маршалам авиации о новой схеме помощи военнослужащим. И меньше чем через три недели с начала предприятия у них появился первый молодой человек, которому требовалась одежда, – лейтенант Военно-морского флота. Его корабль был атакован подводной лодкой и затонул, а он в результате потерял все свое имущество. Миссис Хеммонд и миссис Джеймс наперебой предлагали ему взять все, что тот захочет.

Миссис Хеммонд с самого начала со всей энергией включилась в новое дело. Так что Анна не удивлялась, глядя, как та перетряхивает кучи одежды, стараясь найти для лейтенанта брюки нужной длины и шапку, которая бы ему подходила. А вот перемена, случившаяся с миссис Джеймс, ее поразила. Впервые за все это время ее огромные глаза не были устремлены в пустоту. Миссис Джеймс тактично и с пониманием выясняла у молодого человека, что именно ему нужно, как будто эта деятельность обеспечивала ей жизненно важное вещество, которого она была лишена; улыбалась, разговаривала и даже пыталась шутить – а потом вдруг снова впала в бездеятельность, как игрушка, у которой кончился завод.

С этого дня к ним постоянно приходили молодые люди, нуждавшиеся в вещах, и с таким же постоянством появлялась одежда от родственников молодых людей, погибших во время боевых действий. Иногда Анна пыталась представить, каково это – носить одежду убитых. Но молодые люди смотрели на вещи исключительно с практической точки зрения. Достать любую одежду сейчас было невероятно трудно. И это обстоятельство не располагало к особой чувствительности.

Молодые люди, приходившие в контору, были на удивление жизнерадостны. Иногда, в восторге от того, что им удалось сэкономить на одежде деньги, они приглашали Анну провести с ними вечер – водили в кино и театры, в рестораны Вест-Энда. Тогда Анна наряжалась во что-нибудь элегантное из гардероба Джуди и Джинни. И все принимали ее за симпатичную английскую девушку. В конце вечера ее обычно хотели поцеловать. И это тоже волновало. «Наверное, я действительно привлекательная», – думала Анна. Но никого из молодых людей Анна особенно не выделяла и никогда не соглашалась провести с ними вечер вместо занятий в школе искусств.

– Но почему? – удивлялась мама. – Это гораздо лучше для тебя, чем какие-то устаревшие вечерние классы!

Анна качала головой.

– На самом деле это просто потеря времени, – говорила она особым убедительным тоном и часто добавляла: – И если честно, мама, все они слишком юные!

* * *

– Слышал, ты живешь интенсивной жизнью, – сказал Макс. – Ну и правильно. Война может длиться вечно. Нужно от чего-то получать удовольствие.

Макс снова был в подавленном настроении. Несмотря на отличные успехи в летной подготовке, несмотря на то, что ему присвоили офицерское звание, командование решило, что он не может летать ни на бомбардировщиках, ни на истребителях.

– Все из-за моего происхождения, – объяснял он. – Они боятся, что, если меня собьют и я попаду к немцам в плен, меня не признают военнопленным. Поэтому я могу быть только инструктором.

– Это тоже важно, – заметил папа.

Но у Макса папины слова вызвали только раздражение.

– Ты не понимаешь! Почти у всех на счету уже есть боевые вылеты. А я, как обычно, на особом положении!

И тут мама, которая обычно сочувственно относилась ко всем желаниям Макса, взорвалась.

– Ради бога! Ты мечтаешь о том, чтобы тебя убили? – закричала она и не к месту добавила: – Нам что, больше не о чем беспокоиться?

– Не стоит так волноваться, – ответил Макс. – Тем более что от меня здесь ничего не зависит.

В последние дни мамина нервозность сильно возросла, и недавно, вернувшись с работы домой, Анна поняла почему. Она нечасто проводила вечера дома и этот вечер спланировала заранее. Во-первых, она хотела закрасить трещины на туфлях новым коричневым красителем, который купила в обеденный перерыв. Во-вторых, если будет немного горячей воды, собиралась помыть голову, а после ужина – заштопать две пары оставшихся у нее чулок, чтобы надеть на следующий день.

Проходя мимо папиной комнаты, Анна услышала голоса и вошла. Мама полулежала-полусидела на кровати, а папа держал ее за руку. Мамины голубые глаза были полны слез, лицо – мокрое, рот перекосился.

– Что случилось? – спросила Анна.

Папа покачал головой:

– Ничего страшного. Мама потеряла работу.

Мама тут же села.

– Что значит «ничего страшного»? – закричала она. – А как мы будем жить?

– Придумаем что-нибудь, – сказал папа.

И мало-помалу Анна поняла, что произошло. Маму не уволили. Просто работа, которую она выполняла, подошла к концу.

– Конечно, я терпеть не могла эту работу, – восклицала мама сквозь слезы. – После смерти лорда Паркера это занятие было временным.

Анна вспомнила, как однажды приходила к маме, когда та еще работала секретарем у леди Паркер. Мама сидела у камина в уютной, выкрашенной в белый цвет комнате, и лакей, который принес ей чай с печеньем, вернулся с еще одной чашкой – для Анны. Маме особенно нечего было делать – только отвечать на телефонные звонки и рассылать приглашения. А по вечером они с Анной обсуждали удивительную жизнь леди Паркер.

– Ее чулки стоят целую гинею, – рассказывала мама. – И она надевает их только один раз, даже если они еще как новые.

С того момента, как лорд Паркер умер, мама работала в цокольном этаже, целиком заваленном его бумагами: пачки, пачки бумаг, количество которых казалось бесконечным. Мама сортировала их – до недавних пор, пока работа не подошла к концу.

– Что мне делать? – причитала мама. – Я должна где-то работать!

– Возможно, ты найдешь работу интереснее, – предположила Анна.

Мама просветлела.

– Да, думаю, что могла бы найти. Мне многие звонят. А с тех пор как ты себя обеспечиваешь, мне удалось отложить немного денег. Так что некоторое время мы проживем – а я смогу что-то поискать, что-нибудь подобрать. – Но тут на нее опять накатило отчаяние: – Боже! Как я устала все начинать заново! – Мама взглянула на папу, который по-прежнему держал ее за руку. – Насколько легче нам было бы, если бы Би-би-си включило в свое вещание что-то из твоих текстов для Германии!

На папином лице появилось напряженное выражение. Ему так и не удалось хоть что-то продать Би-би-си, кроме того первого текста, хотя каждый день он садился за стол и писал. Папа почти ничего не зарабатывал.

– Я позвоню им еще раз, – пообещал он. Но всем было понятно, что это бесполезно.

Мама последний раз сходила на прежнюю работу и в выходные выглядела вполне довольной. Стояла летняя погода, все сидели в саду. Дрозд обнаружил в сарае доисторическую газонокосилку и подстриг газон. Обе чешские дамы налепили себе на носы треугольники из белой бумаги, чтобы те не обгорели.

Мама сидела в шезлонге с кипой газет – читала объявления о вакансиях и писала письма с предложениями, куда только возможно. Каждый раз, закончив письмо, она спрашивала:

– Как вы думаете, все хорошо? – и показывала написанное Анне и папе.

Все работы были секретарскими. И пока папа с Анной читали мамины письма, мама говорила:

– Я не указываю, что не владею стенографией. Если они дадут мне работу, я уверена, что научусь.

Или:

– Тут требуется служащий с британским гражданством. Но если они посмотрят на меня…

Мама выглядела такой целеустремленной – голубоглазая, под этим солнцем, она сосредоточенно склонилась над листом бумаги и стремительно водила по нему ручкой. Нетрудно было поверить: мама сможет убедить кого угодно дать ей работу, которую она захочет.

Тем не менее к следующему четвергу она получила только одно приглашение на собеседование в Сити. Низенький человек, который беседовал с ней, заявил, что им нужен кто-нибудь помоложе, и отправил расстроенную маму домой.

Она написала еще партию писем и снова стала ждать ответов – безрезультатно. Стояла по-прежнему жаркая, замечательная погода, поэтому мама сидела в саду, писала письма и читала библиотечные книги. В конце концов, заявила она, у нее есть право на отпуск.

Когда погода изменилась и стало прохладнее, мама продала часть своих вещей. И они с папой сходили на Патни-Хай-стрит, чтобы на вырученные деньги, один шиллинг и шесть пенсов, купить еды, а потом ужинали вместе в папиной комнате. Вечерами мама играла в бридж с Дроздом и Познаньскими, а иногда, по особым случаям, – с мисс Туэйтс, новой постоялицей отеля. Сказать по правде, мисс Туэйтс играла не очень хорошо. Но она была англичанкой. Не полукровкой, не лицом, получившим гражданство, не женой англичанина, а настоящей, урожденной англичанкой. И к ней в отеле относились особенно. Мисс Туэйтс была иссохшей старой девой со стриженными под горшок седыми волосами. Она работала в местном банке и принимала оказываемые ей знаки уважения как нечто само собой разумеющееся.

Мама стала играть с мисс Туэйтс в бридж после того, как в течение четырех недель безрезультатно искала работу: теперь она испугалась по-настоящему. За эти четыре недели, подсчитала мама, она получила только четыре письма в ответ на свое предложение и сходила только на два собеседования. А ее сбережения таяли гораздо быстрее, чем ожидалось. Мама теперь все время бегала к телефону и торчала в холле, поджидая почтальона. Когда вечерами Анна возвращалась домой, мама, не оставляя ей времени на вопрос, уже цедила, не разжимая губ: «У меня нет никаких новостей». А по ночам ворочалась на кровати и не могла заснуть.

– Что же нам делать? – вскричала она однажды в воскресенье, когда они все втроем сидели после обеда в папиной комнате.

Папа читал написанное накануне стихотворение – обращение к его сестре, которая жила где-то в Палестине. В поэме папа вспоминал их детство в Силезии и гадал, удастся ли им снова увидеться – не в раю, а в этой жизни. Хорошо бы встретиться там, где есть леса и луга, похожие на леса и луга их детства.

Это было прекрасно.

Когда мама спросила, что им теперь делать, папа взглянул на нее доверчиво и с любовью:

– Ты что-нибудь придумаешь.

Мама, нервно теребившая газету, вдруг швырнула ее на пол.

– Почему я должна что-то придумывать? – закричала она. – Почему всегда я? Почему ты не можешь что-нибудь сделать?

Папа, так и державший в руке листок, казалось, глубоко задумался. И на мгновение Анна подумала, что он сейчас предложит какое-нибудь решение. Но папа положил другую руку на руку мамы:

– У тебя это получается гораздо лучше, чем у меня.

Мама расплакалась.

Анна попыталась ее успокоить:

– Я думаю, что могла бы вносить в семейный бюджет пять шиллингов в неделю, а может, и семь шиллингов шесть пенсов.

– Этого не хватит! – вскричала мама, а потом вытерла нос и сказала: – Я попробую поговорить с Луизой.

– С Луизой? – скривился папа, но, заметив выражение маминого лица, поспешил добавить: – Хорошо! С Луизой так с Луизой.

* * *

Тетя Луиза охотно дала маме пятнадцать фунтов стерлингов, чтобы мама могла пополнить свои сбережения.

– Я понимаю, что это не так уж много, – сказала тетя Луиза. – Но в данный момент мне неловко просить у Сэма больше.

Деньги стали беспокоить профессора после того, как его сестра с двумя сыновьями неожиданно вернулась. Теперь во время каждой трапезы он с напряжением наблюдал, как еда, которая теперь была на вес золота, исчезает во рту у его бедных родственников.

– Сэм боится, что это нас разорит, – объясняла тетя Луиза.

Анна настояла на том, что еженедельно будет вносить в бюджет семьи пять шиллингов. Макс прислал чек на десять фунтов, которые выделил из своей офицерской зарплаты. Поэтому какое-то время они могли продержаться. Но мамины тревоги не исчезли. Теперь находиться в ее обществе было трудно: мама по большей части сидела, сжав руки на коленях, а ее голубые глаза так истово всматривались в пространство, что напряжение ощущалось физически. И ничто не могло его ослабить.

– Ты действительно так считаешь? – вскрикивала мама, если перспективы очередного заявления казались Анне обнадеживающими. А через пять минут переспрашивала: – Ты думаешь, я получу работу?

Единственное, что могло отвлечь маму от ее забот, это вечерняя игра в бридж. Тут ее одержимость смещалась на карты: она спорила из-за Калбертсона[20], разного рода махинаций и гроссмейстеров-прохиндеев – и напряжение, связанное с поисками работы, ослабевало.

Анну иногда тоже привлекали к игре (папа не мог отличить трефовую масть от пиковой), но только тогда, когда играть было совсем некому. Анне было так скучно, что ее настроение передавалось и другим играющим. Она все время совершала ошибки, пропускала все свои шансы и с облегчением исчезала в конце, даже не поинтересовавшись результатами игры.

Анна сочувствовала маме и хотела бы ей помочь. Но выдерживать исходившую от нее нервозность было сложно, и Анна использовала (пусть и с чувством вины) любую возможность, чтобы допоздна не возвращаться в их комнату.

Однажды утром, когда она уже уходила на работу, мама поймала ее в дверях:

– Мисс Туэйтс собирается сегодня вечером играть в бридж. Дрозд свободен. Но нам нужен четвертый игрок.

– Я не могу, – сказала Анна. – У меня вечером занятия.

Мама плохо спала. Утренняя почта опять не принесла ничего утешительного по поводу работы.

– Пожалуйста, – попросила она. – Ничего не случится, если ты один раз пропустишь свои занятия.

– Но я не хочу пропускать, – возразила Анна. – Разве Познаньские не могут поиграть?

Мама сказала, не могут. И Анна почувствовала, как нарастает внутреннее напряжение мамы – как будто закипает чайник.

Анна сказала:

– Мама, мне неприятно тебя расстраивать. Но я действительно не хочу пропускать занятия. Я уверена: ты сможешь найти четвертого игрока.

Она торопливо двинулась к двери, но не успела выйти, как мама взорвалась:

– Ну конечно! Тебе жалко сделать для меня такую мелочь! Разве я прошу чего-то необыкновенного? Попроси тебя кто-нибудь из приятелей провести с ним вечер, ты бы, не задумываясь, пропустила школу!

– Неправда, – возразила Анна.

Она всегда отказывалась от приглашений, если они приходились на дни занятий. Но мама уже вошла в раж.

– Это мое единственное удовольствие в жизни! – кричала она. – Единственное, что отвлекает меня от бесконечных мыслей об отсутствии денег. В этой семье никто, никто, кроме меня, не заботится о том, как нам выжить! Ты каждое утро уходишь на свою приятную скромную работу, отец сидит в своей комнате и сочиняет стихи. А я потеряла все, все!

– Мама…

Но мама не дала Анне ничего сказать:

– Кто пошел просить деньги у тети Луизы? Ты? Папа? Нет! Как всегда, это вынуждена была сделать я! Ты думаешь, мне приятно просить деньги? Кто устроил тебя на курсы машинисток? Кто помог тебе найти способ зарабатывать деньги? Кто вызволил Макса из лагеря? Не ты, не папа. Ты не допускаешь, что в данных обстоятельствах могла бы посвятить мне один вечер – всего один вечер! – чтобы чуть облегчить мне жизнь?

Анна взглянул на маму – на ее покрасневшее от отчаяния лицо – и с удивлением поняла, что мамины эмоции могут ее буквально утопить. Она отпрянула, чувствуя отчуждение и холодность:

– Нет, мама. Я должна идти на занятия.

Мама уставилась на нее.

– В конце концов, речь всего лишь об игре в бридж, – сказала Анна.

– А ты, как я понимаю, отправляешься создавать шедевры, – съязвила мама.

Анна открыла дверь.

– Если я и создам шедевр, – услышала она свой голос, – ты даже не узнаешь об этом.

И пошла по коридору, чувствуя дрожь во всем теле.

* * *

Весь день на работе Анна думала о том, что произошло. Она хотела позвонить маме, но кто-то все время оказывался рядом с аппаратом, и в любом случае было не очень понятно, о чем говорить. К шести часам Анна все еще не знала, что делать – идти в школу искусств или вернуться домой. Тогда она решила положиться на судьбу. Если мимо пройдет трамвай, а она еще будет далеко от метро, то поедет домой. Не пройдет трамвай – не поедет. Трамвай появился почти сразу, но Анна его проигнорировала и села на автобус в Холборн: она успевала как раз к началу занятий.

«А почему нет?» – думала Анна. В конце концов, ничего страшного не случится, если она вернется домой не слишком поздно. Двух юношей, которые чаще других приглашали ее на свидания, забрали в армию, так что никакой особой «социальной» жизни у нее теперь не было. «Я совершенно права», – убеждала себя Анна. Но это не помогало. Она почти не могла сосредоточиться на рисовании. Рисунок получился настолько плохим, что Анна скомкала его и отшвырнула. После занятий она не пошла со всеми в кафе, а отправилась сразу к метро. Если удастся быстро доехать до дома, можно еще сыграть одну-две партии в бридж.

В поезде у Анны перед глазами вдруг возникло мамино лицо: она, потеряв работу, плачет на кровати. «Как я могла?» – подумала Анна, и ее захлестнуло чувство вины и жалости. Она спешила по улице и вспоминала маму в Париже, маму, которая помогает ей купить первые в жизни брюки, маму, которая ведет Анну праздновать шестнадцатилетие…

– Мама! – воскликнула Анна, врываясь в холл – и увидела, что мама играет в бридж в паре с мисс Туэйтс против Дрозда и Познаньской.

– Ты сегодня рано, – заметила мама.

А мисс Туэйтс добавила:

– Миссис Познаньска решила, что никуда не пойдет.

– Но мама…

Гнев захлестнул Анну: она развернулась и вышла из комнаты.

– Я ничего не могла поделать, – объясняла она потом папе. – У меня есть право на собственную жизнь. И я не могу все бросать, чтобы играть в бридж по первому требованию мамы.

– Конечно нет, – согласился папа.

Он выглядел очень уставшим, и Анна поняла, что день выдался непростой и для папы.

– У мамы сейчас тяжелый период жизни, – сказал папа, помедлив. – Мне бы хотелось, чтобы мы жили не так, как живем. Мне бы хотелось, чтобы я мог что-то изменить.

На папином столе лежала пачка мелко исписанных листов.

– Что ты пишешь? – спросила Анна.

– О нас. Что-то вроде дневника. Я пишу это уже довольно долго…

У Анны в глазах вспыхнула надежда, но папа покачал головой:

– Не думаю, что кто-нибудь это купит.

У папы после обеда остался кусок хлеба. И так как Анна не могла даже думать об остывшем ужине, папа сделал для нее тост. Анна следила за тем, как он отрезает кусочек хлеба ножом для бумаг, нанизывает на палочку, которую подобрал в саду, и держит прутик над газовой горелкой.

– Трудно жить в одной комнате, – сказала Анна.

– Как бы я хотел тебе помочь… – сказал папа с несчастным видом.

– Нет-нет… Я знаю, тебе нужно писать.

Где-то внизу хлопнула дверь. Послышались голоса и шаги на лестнице. Игра в бридж, видимо, закончилась.

Папа вдруг сказал:

– Относись к ней с сочувствием. С большим сочувствием. Она твоя мама, и она права: у нее сложная жизнь.

– Я знаю, – ответила Анна. – Я всегда старалась.

Она поднялась, чтобы уйти, и папа добавил:

– Постарайся забыть случившееся.

Но у Анны не получилось забыть. И у мамы тоже, догадывалась Анна. Они относились друг к другу с таким подчеркнутым вниманием, как никогда раньше. Конечно, Анна расстраивалась. Но какая-то ее часть, о существовании которой Анна и не подозревала, была втайне рада ссоре – благодаря ей Анна чувствовала себя более независимой и самостоятельной. И все из-за того, что я пошла рисовать тем вечером, думала Анна. Как усложняется жизнь, если в ней появляется нечто важное лично для тебя!

* * *

На следующей неделе на встрече в кафе она спросила Джона Котмора:

– Может ли серьезное отношение к искусству вредить личным отношениям?

До сих пор Анна ни разу не использовала столько абстрактных терминов в одном предложении, и Джон Котмор раскрыл рот от удивления.

– Ну… – сказал он наконец, – я думаю, что, возможно, искусство их усложняет.

Анна кивнула и тут же покраснела от смущения. Кто-то говорил ей, неожиданно вспомнила она, что Котмор и его жена не живут вместе.

Глава семнадцатая

Осенью в Национальной галерее открылась выставка французских импрессионистов. Это стало огромным событием. С начала войны все ценные полотна ради их сохранности были спрятаны. Но теперь воздушные налеты на Лондон совершались редко: все силы у люфтваффе отнимали военные действия в России. Поэтому было решено рискнуть и снова вывесить картины для публики.

Анна никогда не видела этих полотен. Она листала в библиотеке книгу об импрессионистах – с черно-белыми репродукциями. Но понять, что там действительно нарисовано, было сложно. Поэтому в первое же воскресенье после открытия выставки Анна туда отправилась.

День выдался прохладный, сияющий. И Анна чувствовала себя счастливой – и потому, что наступили выходные, и потому, что на этой неделе у нее получилось сделать два удачных наброска, и потому, что мама наконец нашла работу. Не идеальную, но после нескольких месяцев волнений получить хоть что-нибудь уже было для мамы значительным достижением. Анна пересекла Трафальгарскую площадь. Каменные львы отбрасывали четкие тени на тротуар. А вокруг колонны Нельсона, резко выделявшейся в морозном небе, собралось гораздо больше людей, чем обычно. Фонтаны не работали с начала войны. Но когда Анна проходила мимо, у нее из-под ног вспорхнула стая голубей, на фоне сияющего неба их хлопающие крылья вдруг показались совсем темными. И Анна внезапно ощутила прилив радости, как будто взлетела вместе с голубями. Происходит что-то необыкновенное, подумала она. Только что?

В Национальной галерее толпился народ, и Анне с трудом удалось пробиться в главный зал. Там тоже было полно народу. Поэтому сначала Анне были видны только отдельные части картин в просветах между движущимися головами. Но она сразу поняла, что все это ей очень нравится. Картины чем-то напоминали площадь, через которую она только что прошла, – такие же залитые светом и полные радости.

Картины висели бессистемно. И по мере того как Анна переходила из зала в зал, ее все больше сбивало с толку это изобилие, и она не знала, на что смотреть в первую очередь: все было ей незнакомо. Через открывавшиеся в толпе промежутки она разглядывала все подряд – пейзажи, человеческие фигуры, интерьеры. Дошла до конца – и отправилась бродить по новому кругу. На этот раз она уже что-то узнавала: густые заросли зеленоватых водяных лилий в зеленом пруду, женщину в саду, изумительно нарисованную танцовщицу, завязывающую пуанты.

Но когда Анна пошла по залам в третий раз, то почувствовала: все изменилось. Водяные лилии, поначалу ослепившие ее, теперь казались не столь выдающимися. Зато купальщицы, нарисованные с помощью множества крошечных сверкающих цветных пятнышек, совершенно ее очаровали.

Она смотрела и смотрела – до тех пор, пока глаза могли что-то воспринимать. Потом пробралась к киоску рядом с главным входом в надежде купить открытки с репродукциями, чтобы рассматривать дома. Но галерея скоро закрывалась, и в киоске ничего не осталось. Надо же, она ходила по выставке почти три часа!

На ступеньках, ведущих к Трафальгарской площади, синеватой в наступивших сумерках, Анна остановилась. Ей вдруг стало скучно от мысли, что нужно ждать автобуса или спускаться в подземку, а потом ужинать дома. Она стояла и глядела на темнеющую площадь, переполненная смутными чувствами.

– Привет! – раздался у нее за спиной чей-то голос.

Анна обернулась и увидела Джона Котмора в его старой спортивной куртке.

– Ну и что ты думаешь об импрессионистах? – спросил он, подойдя к Анне.

– Они мне очень нравятся, – ответила она.

Джон Котмор улыбнулся:

– В первый раз их увидела?

Анна кивнула.

– А я впервые увидел их двадцать лет назад, – сказал Котмор. – В Париже. Я был тогда лихим молодым человеком.

Анна не знала, что ответить, и наконец выдавила:

– Я жила в Париже. Ходила там в школу.

– Что? Окончила там школу?

– Нет, – Анна улыбнулась, – только начальную – école communale.

Из галереи внезапно хлынул народ. По лестнице, тесня их, потекли люди.

– Я беженка из Германии. – Анна сама себе удивилась: и зачем она это сказала?

Но Джона ее сообщение как будто не удивило, наоборот – заинтересовало. Поэтому она стала рассказывать про Макса, про маму и папу, про их жизнь с того момента, как они уехали из Берлина.

– Обычно я никому об этом не рассказываю, – сказала Анна.

Вот тут удивился Котмор:

– Почему?

– Ну… Это кажется людям странным.

Джон нахмурился:

– Не понимаю, что тут странного.

«Может, и нет ничего странного», – подумала Анна. Лестница кончилась, вокруг них сгущалась темнота. Внезапно похолодало. Но Джон, казалось, не торопится уходить.

– Нельзя делать вид, что ты не ты, а кто-то другой, – сказал он. – Твоя связь с местом рождения – часть тебя. Как и твой талант к рисованию.

При слове «талант» Анна улыбнулась.

– Так что больше не надо никем притворяться, – Джон взял ее под руку. – Пойдем, я провожу тебя до метро.

Они шли по узенькой улочке к станции «Эмбанкмент». И Анна снова, как и днем, почувствовала, что переполнена счастьем. Но сейчас ее чувство уже не было беспричинным: это из-за картин, которые она увидела. А еще из-за того, что они с Джоном Котмором идут вместе сквозь сгущающиеся сумерки, к этому чувству прибавилось огромное и загадочное ожидание чего-то чудесного – настолько сильное, что Анна непроизвольно улыбнулась.

– Что тут смешного? – спросил несколько обескураженный Джон.

Анна почти не прислушивалась к его словам: он говорил что-то о своей одинокой жизни и о том, как готовит ужин. Значит, его жена действительно уехала?..

– Ой, извини, ничего смешного, – сказала Анна поспешно. – Просто… – она сомневалась, стоит ли продолжать: вдруг это будет выглядеть по-идиотски? – У меня был счастливый день, – произнесла она наконец.

– О! Понимаю! – кивнул Котмор. – В твоем возрасте… Между прочим, сколько тебе лет?

– Восемнадцать.

– Надо же! Ты выглядишь моложе, – заявил Джон к досаде Анны.

Они уже были на станции – постояли рядом некоторое время перед тем, как Анна купила билет. Потом она зашла в лифт, и Джон крикнул вдогонку:

– Увидимся во вторник!

– Увидимся! – отозвалась Анна, и ее снова затопило волной счастья.

Счастье не оставляло ее всю дорогу до дома.

* * *

Держалась холодная солнечная погода. И Анна была все так же счастлива. Она почти с болезненной обостренностью ощущала звуки, формы и цвета вокруг себя, и ей хотелось все это нарисовать. Она рисовала в метро, во время обеденного перерыва, дома по вечерам. Она заполняла одну тетрадь за другой набросками людей в вагоне подземки, людей сидящих, беседующих, людей за едой… А когда она не рисовала, то думала о рисовании.

Все вызывало у нее восторг. Ей казалось, что она спала много лет, а теперь пробудилась. По утрам Анна ехала на автобусе до метро и стояла на внешней платформе, чтобы не пропустить момента, когда в утреннем свете автобус будет проезжать по мосту через реку. Джон Котмор дал ей книгу о французских импрессионистах, и Анна часами разглядывала репродукции. Некоторые настолько ей нравились, что возникало ощущение: все это она видит наяву. Звучавшая в холле по радио музыка казалась ей неправдоподобно прекрасной, а одежда погибших людей на работе – бесконечно печальным зрелищем (но даже в этом было что-то прекрасное). Анна вступила в местную команду, тушившую зажигалки на крышах. И теперь по ночам, когда звучала сирена, она часами простаивала в темноте, восхищаясь смутными очертаниями окрестного пейзажа под звездным небом.

* * *

Однажды ночью Анна дежурила вместе с господином Кадфордом, начальником их команды. Упало несколько бомб, но довольно далеко. В Патни несколько раз выстрелили противовоздушные орудия. Однако ничего, что могло бы воспламениться и заслуживало внимания, не упало рядом с Анной и ее напарником. Было довольно холодно. Отбоя пока не давали. И господин Кадфорд стал рассказывать о том, что ему пришлось пережить в Первую мировую войну.

Они долго сидели в траншеях – это было мучительно. Для господина Кадфорда особенно, из-за его больных ног. Многие были ранены, кто-то заработал себе «траншейную стопу»[21], а господин Кадфорд страдал из-за варикозного расширения вен.

На всякий случай, если Анна не знает, что такое варикозное расширение вен, господин Кадфорд объяснил ей, что при этом чувствуешь и каково мнение врачей.

Как случалось в последнее время, Анна тут же ярко представила во всех подробностях варикозные вены, и ее слегка затошнило. «Что за глупость!» – подумала она. Но тошнота усиливалась. И когда господин Кадфорд дошел в своем рассказе до слов доктора: «Давайте вырежем их!», тошнота накатила с новой силой.

– Простите, я не совсем здорова, – пробормотала Анна.

И тут небо неожиданно сдвинулось с места, земля поплыла под ногами – и вот она лежит на мокрых листьях, а господин Кадфорд отчаянно дует в свисток.

– Все в порядке, – сказала Анна.

Но господин Кадфорд заставил ее лежать, и скоро рядом появились сапоги других тушителей зажигалок.

– Потеряла сознание, – сообщил господин Кадфорд с некоторым удовлетворением. – Предполагаю, от холода.

– Честное слово!.. – попробовала возразить Анна.

Но ее уже положили на носилки.

– Раз, два – взяли! – скомандовал господин Кадфорд.

Тушители зажигалок подняли носилки и понесли сквозь темноту. Над Анной двигались то облака, то кроны деревьев, и она с удовольствием их разглядывала. Правда, когда ее уже подносили к дому, Анна внезапно представила, как воспримут такое ее появление мама и папа.

– Я могу идти сама, честное слово! – попросила она.

Но тушители зажигалок уже несколько месяцев не делали ничего серьезного, поэтому просьбы Анны их не остановили. Ее внесли в дом через главный вход. И мама, увидевшая их через окно, слетела вниз по ступенькам прямо в халате.

– Анна! – закричала она так громко, что распахнулись все двери.

Появился Дрозд, за ним две чешские дамы и чета Познаньских.

– Куда она ранена? – закричал Дрозд.

– Да! Куда она ранена? – закричала мама.

– Я собираюсь стать доктором! – закричал господин Познаньский с верхней лестничной площадки (на голове у него была какая-то сетка).

– Нет! – закричала Анна.

Господин Кадфорд наконец позволил ей встать с носилок. И она смогла продемонстрировать всем присутствующим, что с ней все в порядке. Спасители ушли.

– Это все из-за варикозных вен господина Кадфорда, – попыталась объяснить Анна, но объяснение показалось нелепым даже ей самой.

Маме, после того как испуг прошел, происшествие тоже стало казаться смешным. Но она заметила:

– Раньше тебя нельзя было так легко и сильно расстроить.

«Правда!» – подумала Анна и удивилась тому, насколько все изменилось.

* * *

Вечерние занятия стали средоточием ее жизни. Теперь она ходила в школу искусств три раза в неделю. И Джон Котмор не только помогал ей с работами в классе, но и интересовался тем, что Анна рисовала вне школы.

– Хорошо сделано, – сказал он как-то, посмотрев серию ее рисунков, на которых рабочие сгребали мусор на месте бомбового удара.

И Анна почувствовала: у нее вырастают крылья.

Чувство поглощенности делом, в котором мама и папа почти не разбирались, и тревожило, и будоражило. Ни мама, ни папа никогда не занимались рисованием. Однажды Джон Котмор рассказывал в кафе об абстрактной живописи. Анна внезапно поняла, о чем он говорит, и испытала от этого радость. Но радость сменилась чем-то вроде сожаления: надо же! У них в семье абстракционизм всегда был предметом шуток.

«Как я от них отдалилась!» – думала Анна. Мама, видимо, испытывала нечто подобное: хотя она и восхищалась набросками Анны, ее раздражение, связанное с вечерними занятиями, возрастало.

– Опять эта школа искусств! – могла сказать мама. – Я уверена: нет никакой необходимости постоянно туда ходить.

Она расспрашивала Анну, что за люди посещают занятия и о чем они, право, говорят столько времени.

Иногда Анна пыталась что-то объяснять. Мама внимательно слушала, пока Анна излагала свои идеи по поводу рисования, и ее голубые глаза вспыхивали.

– О! Все ясно! Это так просто! – говорила мама в итоге и излагала Анне только что услышанное, чтобы продемонстрировать: она все понимает.

Но Анна чувствовала: из маминого рассказа выпадают какие-то важные элементы, что-то существенное. Мама не только не совсем понимает, о чем идет речь, но сама идея в ее изложении как-то съеживается и выглядит гораздо беднее и гораздо менее интересной.

Беседы с папой удовлетворяли больше. Но сложность заключалась в том, что многих нужных слов Анна не знала по-немецки. А папа не знал их по-английски. Так что Анна говорила то на немецком, то на английском, вставляя и французские слова, до тех пор, пока папа не улавливал суть – хотя Анне казалось, что это происходит главным образом телепатически. Но папа в конце концов все понимал.

– То, что ты рассказываешь, очень интересно, – говорил он и искал аналогии в литературном творчестве.

Или спрашивал, что Анна думает о каком-нибудь художнике, которого она не упомянула.

Оба – и папа, и мама – расспрашивали Анну о Джоне Котморе и о студентах, с которыми тот проводит так много времени.

– Что они за люди? – интересовался папа.

А мама волновалась:

– Они из приличных семей?

– Они из самых разных семей, – отвечала Анна. – Кто-то из них говорит как кокни[22]. Гарри, я думаю, благородных кровей. Но для меня важнее, что все они художники.

– А этот Котмор? – любопытствовала мама. – Сколько ему лет?

(«Ну почему она называет его “этот Котмор”?»)

Анна ответила не сразу:

– Не знаю. Довольно старый. Ему около сорока. – И, прекрасно зная, что у мамы не будет никакой возможности это сделать, лицемерно добавляла: – Как жалко, что вы с ними не знакомы!

Тем не менее Макс, в очередной раз приехавший на побывку, предложил Анне вместе сходить в кафе после школы. «Возможно, это мамина идея», – подумала Анна, но возражать не стала: ей хотелось пойти куда-нибудь с Максом.

* * *

Сначала все шло не очень гладко. Макс сидел среди потрескавшихся кофейных чашек со своей открытой улыбкой, в офицерской форме – ни дать ни взять реклама Военно-воздушных сил Британии, а бледный юноша и Гарри спорили о кубизме. Девушки смотрели на Макса с восхищением, однако не произносили ни слова. Но потом появилась Барбара. Она недавно присоединилась к их группе – крупная блондинка с приятным подвижным лицом, лет двадцати пяти. Она устроилась рядом с Максом и стала с таким интересом и пониманием дела расспрашивать его про летные войска, что Макс просиял.

А потом Барбара сказала:

– Знаете, мы все возлагаем большие надежды на вашу сестру.

Это было явное преувеличение, но Анна зарделась от удовольствия.

– Так ведь, Джон? – уточнила Барбара и добавила, обращаясь к Максу: – Джон считает ее очень одаренной.

Джон согласился: да, Анна талантлива. Анна, довольная, сидела между ним и Барбарой, но чувствовала себя глупо – примерно так же, как когда мама приходила на беседу с ее учительницей в начальную школу. Макс, по-видимому, тоже ощущал нечто подобное, потому что стал играть роль старшего. Некоторое время они продолжали перекидываться фразами «полный курс по искусству» и «получить помощь от городского совета». Макс стал самим собой только тогда, когда бледный юноша спросил его: правда ли, что летать не так уж и опасно? А Барбара предложила ему картошки.

* * *

– Мне понравились твои друзья, – сказал он позже. – Особенно та девушка, Барбара. А Джон Котмор, кажется, и правда считает, что у тебя есть способности к рисованию.

Они спускались по эскалатору в метро, и Анна буквально светилась от счастья, когда Макс заговорил о прошедшем вечере.

– Они знают о твоем происхождении? – спросил он.

Гарри мельком упомянул в разговоре Германию.

– Да, сначала я рассказала об этом Котмору, – ответила Анна с чувством. – И он ответил: нельзя прикидываться тем, кем ты в действительности не являешься. Он сказал, для людей, которые имеют со мной дело, это неважно.

– Вид у него, конечно, слегка потертый.

– Нет! – воскликнула Анна. – Совсем нет!

Макс засмеялся.

– Я понял: ты хочешь, чтобы я развеял мамино предубеждение против него. Не беспокойся: она услышит то, что нужно.

Они спустились на станцию и шли по ступенькам к платформе. Анна взяла Макса за руку.

– Он действительно тебе понравился? – спросила она.

– Да, – ответил Макс. – Да, понравился. Он разведен или что-то в этом роде?

Глава восемнадцатая

Весной снова начались воздушные налеты. Их называли налетами «пуганых ворон», потому что самолеты летели низко и, едва сбросив бомбы, тут же исчезали на предельной скорости. Бомбардировки были не сильными, но утомляли. Каждый раз, когда звучала воздушная тревога, Анна должна была отправляться на дежурство с местной противопожарной командой. Она отморозила ноги зимой, и это давало себя знать. Втискивать ноги в туфли после теплой кровати было истинным наказанием: они зудели и отекали.

Однажды ночью во время дежурства Анны и господина Кадфорда тот сказал:

– Я слышал, вы художница?

Анна призналась: да. Довольный господин Кадфорд тут же сообщил, что у него недавно умерла тетя. Сначала Анна не поняла, как это известие связано с ней. Но выяснилось, что его тетя тоже увлекалась рисованием – даже чересчур. После нее осталось много разных штуковин. А как их использовать, никто не знает.

– Если вам что-то понравится, вы могли бы это забрать, – сказал он.

И на следующей неделе Анна отправилась взглянуть на тетины вещи. Тетя господина Кадфорда дожила до девяноста трех лет, а рисованием занималась в юности, поэтому все рисовальные принадлежности относились к Викторианской эпохе.

Там было два мольберта, несколько палитр и стопка холстов – неимоверно тяжелых и жестких. У Анны захватило дух: Джон Котмор уже не раз уговаривал ее писать маслом. А здесь было почти все, что для этого нужно.

– Думаю, мне пригодилось бы все, что тут есть, – сказала Анна. – Если вы не раздумали поделиться со мной этими вещами.

Господин Кадфорд только обрадовался возможности избавиться от тетиного наследства и даже одолжил Анне тачку, чтобы перевести холсты и мольберты домой.

Проблема была только в том, где все это хранить. В комнате Анны и мамы места не было.

– Возможно, мне разрешат использовать гараж, – сказала Анна.

Гараж, отдельно стоящее здание, находился в саду. В нем хранилась старая газонокосилка и другой садовый инвентарь.

– Но ты не можешь таскать мольберт из гаража домой каждый раз, когда тебе понадобится, – сказала мама. – Да и где ты будешь рисовать? Ты же не можешь писать маслом в холле.

Идею подала фрау Грубер. Над гаражом находилась крошечная комнатка. В дни махараджи тут ночевал шофер. Комнатка не отапливалась и покрылась пылью, но она пустовала! А в углу была даже раковина с краном.

– Эта комната никому не нужна, – сказала фрау Грубер. – Ты можешь занять ее под студию.

Анна была счастлива. Она перевезла в гараж свое новое оборудование, кое-как вытерла пыль (которая мало ее беспокоила) и оглядела комнату пристальным взглядом. Теперь ей нужны были краски и кисти и какой-то обогреватель. В качестве обогревателя она приобрела подержанную парафиновую плиту, и на этом ее денежные ресурсы иссякли. Сейчас ей уже было трудновато что-то откладывать из зарплаты, потому что цены росли, а ее заработок – нет.

– Макс, ты не мог бы одолжить мне восемь шиллингов и девять пенсов? – попросила она, увидевшись в следующий раз с Максом.

– На что? – поинтересовался Макс.

Анна объяснила. Он вынул из кармана десятишиллинговую купюру и протянул Анне:

– Не в долг – в подарок.

А когда Анна стала его благодарить, Макс вздохнул и сказал:

– Всегда мечтал покровительствовать искусству.

Они сидели в буфете Паддингтонского вокзала в ожидании поезда, который шел до базы ВВС. Теперь Макс постоянно приезжал в Лондон, но совсем ненадолго заглядывал к маме с папой, и мысли его всегда витали где-то в другом месте. Анна следила, как Макс нервно ковыряет вилкой нечто ярко-желтое, названное в меню булочкой.

– Что с тобой? – спросила она. – Почему ты все время ездишь в Лондон? Ты чего-то добиваешься?

– Нет, конечно, – быстро ответил Макс. – Я приезжаю в Лондон, чтобы увидеть тебя, Салли, Пру, Клариссу, Пегги…

У Макса была куча подружек, но Анна не верила, что это и есть причина его приездов.

– Ну ладно… – сказал он наконец. – Только не говори никому. Я пытаюсь добиться разрешения принимать участие в операциях.

– Ты имеешь в виду боевые вылеты?

Макс кивнул:

– Я прошел с полдюжины собеседований, но все безрезультатно. Так что не стоит об этом говорить.

– Но ведь это очень опасно?

Макс передернул плечами:

– Не более опасно, чем то, что я сейчас делаю.

– Но Макс!..

Эти рассуждения казались Анне полным сумасшествием.

– Послушай, – сказал Макс, – я был инструктором довольно долгое время. И теперь мне скучно. А когда мне скучно, я теряю бдительность. Недавно ночью…

– Что?..

– Ну… Я чуть не угробил себя. И себя, и своих учеников, – тут он заметил, что держит «булочку», и с отвращением отбросил ее на тарелку. – Совершил глупейшую ошибку. Неправильно вычислил навигацию. Думал, что мы приближаемся к Манчестеру… А оказалось, мы летим прямо к Уэльским горам.

– И что ты сделал?

Макс усмехнулся:

– Повернул налево. Очень быстро. – И, заметив, с каким выражением лица смотрит на него Анна, добавил: – Не волнуйся. С тех пор я очень осторожен. И ничего не говори маме.

* * *

На следующий день в обеденный перерыв Анна купила кисти и краски. Вечером после занятий она спросила у Джона Котмора, как ими пользоваться. Джон объяснил ей, как разводить краски на палитре, как при необходимости их разбавлять и как мыть кисти. И к выходным Анна готова была приступить к работе.

Ее первые пробы могут быть не очень удачными, подумала Анна (хотя никто ей об этом не говорил), поэтому лучше не тратить на них чистые холсты. Джон Котмор объяснил, что можно писать поверх использованных. И Анна выбрала один не очень большой – видимо, одну из последних незаконченных работ тети господина Кадфорда. На холсте был изображен испуганный олень, выглядывавший из куста. Художница, видимо, хотела нарисовать и других оленей, скачущих на заднем плане, но не решилась: то ли ей не хватило запала, то ли возраст не позволил вернуться к начатому. Так или иначе, большую часть картины занимали незаконченные фрагменты.

Анна взяла уголь и, не обращая внимания на укоряющий взгляд оленя, стала набрасывать на холсте собственную композицию. Она задумала нарисовать группу лондонских жителей. С возобновлением воздушных налетов многие из них вернулись жить в метро, с узлами и одеялами. Анне хотелось нарисовать суровую и динамичную картину и показать не только как эти люди выглядят, но и что они чувствуют.

Она быстро набросала силуэты трех женщин (две сидят, одна лежит на раскладушке сверху). Эти фигуры заполнили почти весь холст. Потом Анна выдавила несколько цветов на палитру – и остановилась.

Чем разбавлять краски – терпентиновым маслом или льняным? Кажется, Джон Котмор говорил про терпентиновое. Но Анне вдруг страшно захотелось поговорить с ним, перед тем как писать. Она подлетела к общественному телефону, нашла номер в телефонной книге, набрала его – и, услышав голос Джона, почувствовала, что буквально задыхается от нервного напряжения.

– Алло? – спросил он полусонно.

– Это Анна.

Джон мгновенно стряхнул с себя остатки сна:

– Привет! Что-то случилось?

– Я начинаю писать маслом. – Казалось, Анне не хватает воздуха, поэтому она говорила совсем короткими фразами: – Чем разбавлять краски – терпентиновым маслом или льняным?

– Терпентиновым. От льняного краски делаются вязкими.

Возникла пауза. Потом Джон спросил:

– Это все, что ты хотела узнать?

– Да, – ответила Анна. И чтобы хоть как-то продолжить беседу, добавила: – Я так и думала. Ты же говорил: терпентиновым. Но потом засомневалась…

– Да-да, терпентиновым.

Возникла новая пауза. Потом Джон сказал:

– Приятно слышать твой голос.

– И твой, – это прозвучало отчаянно смело.

– Правда? – Джон засмеялся. – Ну, удачи тебе в работе!

Больше Анна не нашла что сказать – и повесила трубку.

Она вернулась обратно через сад, и прошло довольно много времени, прежде чем ей удалось собраться для работы.

* * *

Большую часть дня Анна потратила на то, чтобы закрасить оленя. Решительно невозможно было выстроить композицию, пока этот олень таращился на нее с середины полотна. Пытаясь скорее от него избавиться, Анна быстро набросала крупные формы. Следующее утро ушло на то, чтобы их проработать. А к полудню ее начали одолевать сомнения. К этому времени Анна нарисовала все, кроме раскладушки (это было муторно). Но картина совершенно не смотрелась. «Надо на время все это отложить, – подумала Анна. – Вернусь к работе в следующие выходные, на свежую голову».

– Как продвигается работа маслом? – поинтересовался Котмор у Анны, когда она пришла на следующее занятие.

В первый раз он говорил с ней без посторонних.

– Пока не очень понятно, – ответила Анна.

В следующую субботу, когда она вернулась к работе, картина неприятно ее поразила. Краска высохла. И теперь не только краски выглядели тусклыми, но и все в целом было невыразительно. Вдобавок из-за каких-то химических процессов на полотне проступил олений глаз и слабо поблескивал сквозь лица лондонцев.

«Ладно, по крайней мере, я знаю, что тут не так, – подумала Анна. – Тут не хватает света».

Она закрасила олений глаз и провела выходные, меняя цвета и прорисовывая пятна света в разных местах картины. Что-то не ладилось. Постепенно Анна поняла: она не определила, откуда падает свет. К концу работы картина изменилась, но выглядела не многим лучше: ни цвета, ни выразительности. Анна чувствовала подавленность.

– У меня столько сложностей с картиной! – пожаловалась она Котмору. – Можно я иногда буду тебе показывать, что получается?

– Конечно, – сказал он и как бы между прочим добавил: – Здесь не самое подходящее место для разговоров. Почему бы тебе не заглянуть ко мне в гости? Приходи в субботу, попьем чаю.

Анна смутилась.

Девушки не должны в одиночку приходить в гости к мужчинам, так ведь? С другой стороны, почему бы и нет? Анна посмотрела на Джона: тот с самым беззаботным и невозмутимым видом восседал на табуретке посреди зала для рисования – как будто в его предложении не было ничего необычного.

– Хорошо, – сказала Анна с чувством странного возбуждения.

Котмор написал свой адрес на листочке бумаги. Потом приписал номер телефона:

– На случай, если ты передумаешь.

Если она передумает? Значит, все не так просто? «Как бы мне хотелось, – подумала Анна, – чтобы я росла в той стране, где родилась. И пусть бы мама учила меня правилам поведения в обществе!»

Предложение Котмора беспокоило ее всю неделю. Она прикидывала, стоит ли советоваться с мамой. Или нужно позвонить в самый последний момент и отказаться. И в то же время в глубине души она знала, что пойдет. И что ничего не скажет маме. И хотя какая-то часть ее сознания пытается придумать причины для отказа, другая часть продумывает, что надеть на встречу. А в субботу Анна сказала маме, что встречается после занятий с подругой, – как будто все давно уже было решено – и пошла.

Джон Котмор жил на тихой улочке в Хэмстеде.

Это был первый теплый день в году. Анна медленно шла от станции метро мимо цветущих деревьев, мимо распахнутых окон, мимо людей, работавших в своих садиках. Она пришла слишком рано и побродила немного вокруг, прежде чем остановиться перед нужной дверью. Над звонком висела записка: «Не работает», – и, помедлив немного, Анна постучала. Никто не ответил, и ее тут же охватила паника: вдруг он забыл о встрече и куда-то ушел? Дверь открылась. Анна не успела вздохнуть с облегчением, как снова запаниковала – оттого что в дверях стоял Котмор.

– Привет! – сказал он.

На Котморе был голубой свитер, в котором Анна раньше его не видела. В руке он держал ложку.

– Чай как раз заваривается, – сообщил Джон.

Анна взмахнула своей работой, завернутой в коричневую бумагу, – как будто это был пропуск, и прошла за ним в дом.

В неприбранной гостиной было светло и почти пусто, в воздухе танцевали пылинки.

– Усаживайся, – пригласил Котмор.

Анна села в кресло, пристроив рядом картину.

Через открытую дверь в конце комнаты виднелась студия: везде громоздились стопки рисунков.

– Готовлюсь к следующей выставке, – объяснил Котмор. – Что-то из этого я сделал совсем недавно.

– О! – Анна встала, чтобы взглянуть на рисунки.

На рисунках по большей части изображались люди, и было несколько пейзажей, сделанных пером или акварелью с характерной для Котмора точностью. Анна испытывала некоторую неловкость, рассматривая рисунки в присутствии Джона. Но его работы действительно вызывали у нее восхищение, и она искала подходящие слова, чтобы его выразить. Среди работ была одна акварель – деревья на фоне широкого неба, – от которой так и веяло весенней влагой. Анна забыла всякое стеснение и воскликнула:

– Какая чудесная!

Котмор критически глянул на работу через плечо Анны:

– Думаешь, стоит ее выставить?

– Конечно! Ты просто должен! Это прекрасно!

Джон стоял очень близко к ней, и в какой-то момент Анна почувствовала его ладонь на своей руке.

– Какая же ты милая, – сказал он. – Надо бы поставить чайник.

И Джон исчез, оставив Анну одну. Голова у нее слегка кружилась.

Она слышала, как Котмор чем-то звякает на кухне – видимо, ему нужно было не только поставить чайник, – а потом обратила внимание на еще одну стопку рисунков, сложенных на диване: неоконченные или забракованные наброски… Но один среди них выделялся. На этом рисунке могучий человек собирал некий механизм. Каждый, даже самый крошечный винтик машины был тщательно прорисован и прокрашен. Анна с удивлением рассматривала рисунок и тут услышала голос Котмора:

– Это не мой. Это рисовала моя жена.

Анну будто ошпарили.

– А я гадала, почему он так отличается от остальных, – быстро проговорила она.

К ее облегчению, Котмор улыбнулся.

– Да, это удивляет: гайки, болты… – он переложил рисунок и бросил сверху другие. – Многое очень точно подмечено. Ей важна социальная направленность живописи, тогда как я… – Джон показал на свои рисунки.

Анна понимающе кивнула: должно быть, это ужасно для мужчины такого склада – существовать рядом с кем-то, кто обожает болты и гайки.

– С тех пор как мы живем врозь, стало легче, – сказал Котмор. – Каждый двигается своим путем – такое вот дружеское соглашение.

Анна не знала, что на это сказать, и Джон добавил:

– Наверное, в твоем возрасте об этом еще не знают. Но люди порой совершают ошибки, браки разрушаются, и бесполезно кого-то в этом винить.

Анна снова кивнула, тронутая его благородством.

– А теперь, – сказал он, – давай выпьем чаю.

* * *

В кухне царил еще больший беспорядок, чем в гостиной. Но Джон освободил место среди всевозможных кувшинов, блюдец и немытой посуды для подноса, сервированного к чаю на двоих. Анна помогла перенести поднос в гостиную, уже не такую светлую, потому что солнце зашло за угол. Котмор зажег газовую горелку и придвинул к ней два стула. Анна наблюдала за тем, как он разливает чай в две чашки разной формы. А потом они вдвоем сидели в бледном мерцании огня.

– Я работаю изо всех сил, – сказал Джон и начал рассказывать ей о своих картинах, о мастере, который делает для них рамы, и о том, как трудно во время войны найти нужную бумагу.

Постепенно в комнате стало теплее. Анна заметила, что рукава свитера на локтях у Джона собрались морщинами, заметила, как держат чашку его крепкие крупные пальцы. Чувства переполняли ее. Голос Котмора звучал приятно, но она давно перестала вслушиваться в слова.

И вдруг слова замерли.

– Что такое? – ей казалось, что она задала вопрос.

– А что с твоей картиной? – спросил Котмор.

– Картина!

Анна вскочила, чтобы принести сверток.

Извлеченная из бумаги, она выглядела хуже некуда. И в выражении лица Котмора нельзя было усомниться.

– Ужасно! – сказала Анна. – Я знаю, что это ужасно. Но я подумала: вдруг ты сумеешь мне помочь?

Котмор молча рассматривал нарисованное. Потом указал на загадочное пятно в центре полотна:

– Что это такое?

– Олень, – ответила Анна.

– Олень? – Котмор был озадачен.

Анну вдруг переполнило чувство стыда и гнева: надо же! Весь день испорчен из-за ее ужасной картины!

– Да! – воскликнула она. – Этот чертов олень со старого рисунка все время проступает. И я не знаю, способен ли кто-нибудь рисовать этими невозможными красками. Наверное, надо все это бросить!

Анна взглянула на Джона: он улыбнулся. А потом обнял ее за плечи.

– Надо продолжать, – сказал он. – Это вовсе не плохо. И ты все делаешь правильно. Просто тебе еще надо многому научиться.

Анна ничего не ответила.

Джон бросил рисунок на стул, но не убрал руку с плеч Анны.

– Наверное, – сказал он, – мне надо вести еще и другой вечерний мастер-класс. Мы могли бы писать маслом вместо того, чтобы рисовать карандашами. Как ты думаешь?

«Тогда не нужно будет приходить к нему, чтобы показывать работы», – мелькнуло у Анны в голове. Но она поспешно заглушила в себе эту мысль.

– Было бы замечательно, – ответила Анна слабым голосом.

Лицо Джона оказалось совсем близко.

– Я просто хотел узнать, что ты думаешь, – пробормотал он.

А потом – Анна ведь знала, что он это сделает! – Джон обнял ее обеими руками и поцеловал в губы – мягко, медленно, нежно.

«Меня поцеловали!» – подумала Анна – и с ужасом поймала себя на том, что с любопытством смотрит в зеркало над камином: а как это выглядит со стороны? Она обхватила Джона руками за шею! Анна поспешно передвинула руки ему на плечи. Но в этот момент ощутила то, чего никогда раньше не испытывала…

Какое счастье!

Счастье заполнило все ее существо. Вот оно, подумала Анна. То самое! То, о чем она знала на словах, теперь происходит с ней.

Через какое-то время Джон ее отпустил.

– Извини, – сказал он. – Я не имел в виду…

Анна обнаружила, что сидит на стуле, но не понимала, как там очутилась.

– Все хорошо, – сказала она. И хотела добавить: «Я не против!» – но это прозвучало бы странно.

Джон сел на другой стул, рядом с ней, и в течение долгого времени ничего не происходило: просто комната, просто огонь. Просто переполняющее Анну счастье.

– Я бы хотел серьезно с тобой поговорить, – сказал наконец Котмор.

Анна взглянула на него вопросительно.

– Нет, о другом. Ты совсем юная.

– Мне восемнадцать, – сказала она, все так же улыбаясь.

– Да, восемнадцать… – кивнул Джон. – И ты совершенно счастлива, так ведь?

– О да!.. Конечно!

– Хорошо… Как бы мне объяснить… Мне не хотелось бы обидеть тебя.

Ну зачем он все это говорит? Ей так хорошо просто сидеть. И что он имеет в виду под словами «обидеть тебя»?

Была бы я англичанкой, думала Анна, я сразу бы поняла, что он имеет в виду.

– Обидеть?

– Если бы я сейчас предложил заняться любовью… – он немного подождал. – Это тебя обидело бы, так?

Но ее ни капли не обидит, если он снова ее поцелует. Или обнимет. Что он имеет в виду под словами «заняться любовью»?

– Не обязательно, – беззаботно ответила Анна, пытаясь скрыть свое смущение.

– Ты бы не обиделась, если бы я предложил тебе заняться любовью? – удивился Джон.

Англичанка бы знала, что он имеет в виду, подумала Анна в отчаянии, англичанка бы точно знала! Ну почему она не выросла в этой стране, как остальные?

Джон ждал ее ответа. Анна пожала плечами.

– Ну… – сказала она настолько внятно, насколько была способна. – Сейчас меня бы это не смутило.

Джон внезапно сел на стул.

– Хочешь еще чаю?

– Нет.

Но себе он все же налил чаю и теперь медленно пил его. А потом встал и взял ее за руку:

– Пойдем, я провожу тебя домой.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас.

Анна не успела оправиться от удивления, а Джон уже принес ее пальто и помог ей одеться, как будто она была маленькой девочкой. Потом взял ее картину и завернул обратно в бумагу.

– Тебе надо вернуться домой до затемнения.

– Но я ничего не имею против… – сказала Анна, когда он мягко выпроваживал ее из комнаты, – …против затемнения.

Они подошли к входной двери, и все оставшиеся слова вылетели у Анны из головы: Джон снова поцеловал ее.

– Ты понимаешь, что я не хотел тебя смущать.

В его голосе звучала теплота, и Анна кивнула в ответ. Он, казалось, ждет чего-то еще. И она сказала:

– Спасибо тебе!

Всю дорогу домой в метро Анна думала, какой же Джон замечательный. Он хотел сказать… Он ее очень любит! И относится к ней с уважением. Он не мог бы взять и просто воспользоваться… Эта последняя мысль показалась Анне смешной. Она прокручивала в голове весь прошедший день – взгляды, слова, жесты… «Он любит меня? – подумала она с недоверием. – Джон Котмор любит меня!» Ей казалось, что это не может не отразиться на ее внешнем виде – на том, как она выглядит со стороны. Анна стала всматриваться в свое тусклое отражение в окнах вагона: удивительно! Она выглядит как обычно!

Он любит меня, думала Анна снова и снова.

Вот я сижу здесь, в метро, на линии Бейкелу, – а он любит меня!

Я никогда не забуду этого момента. Пусть даже со мной ничего подобного больше никогда не произойдет…

Стоит жить только потому, что я чувствую это теперь!

Глава девятнадцатая

Наступило лето, но Анна едва это замечала. Все ее мысли были только о Котморе и живописи. По пятницам теперь проходили занятия живописью, и Анна видела Джона четыре раза в неделю. В кафе и школе он обращался с ней так же, как со всеми остальными. «Он ведь не может иначе!» – уговаривала себя Анна. Но если они оказывались в коридоре одни или если шли пешком до метро, Джон целовал ее, как тогда, в студии. И его поцелуи рассеивали все сомнения. «А потом он всегда упрекает себя в том, что проявил слабость, – думала Анна. – Какой же он все-таки замечательный человек!» Она восхищалась Котмором даже больше, чем раньше.

С понедельника и до пятницы Анна жила, изумляясь собственному счастью. (И только в среду, когда курсов не было, в ощущении счастья возникал небольшой зазор.) А выходные были скучной пустыней, через которую требовалось пройти в ожидании понедельника.

«Я влюбилась!» – думала Анна.

Она часто гадала, как именно это произойдет. И ей нравилось то, что случилось. «Если бы люди узнали… – думала Анна, разбирая шерсть и составляя списки военной одежды. – Если бы я вдруг сказала, что влюбилась в учителя рисования…». А потом думала: как банально! Девушки Викторианской эпохи то и дело влюблялись в учителей рисования… Все-таки жалко, что это банально! И как странно, что мысль о банальности происходящего ни капельки не влияет на глубину ее переживаний.

Анна паковала шерсть для бедных старых дам (работа на благо британских ВВС служила им единственным утешением) – а сама в это время испытывала целый спектр новых сложных чувств.

«Я влюбилась! Влюбилась в женатого человека», – думала Анна с вызовом.

По счастью, новые чувства никак не сказывались на ее учебе в школе искусств. Напротив: ее умения развивались быстрыми темпами, к ним добавилась особая проницательность. Было видно, что работы Анны – карандашные и даже живописные, технику которых она только начала осваивать, – совершенствовались от недели к неделе.

– Да ты растешь на глазах! – сказал Анне Уильям-валлиец.

И Анна про себя улыбнулась справедливости этих слов.

Даже военные действия как будто пошли на лад. Британская армия наконец-то одержала победу в Северной Африке. А русские начали теснить немцев к их собственным границам. Многие считали, что война через год закончится.

А вот дома дела шли хуже обычного. Фрау Грубер, как правило, старалась не слишком поднимать цены, но в конце концов вынуждена была повысить стоимость проживания и питания до пяти шиллингов в неделю. Анна могла бы платить эту сумму из своей зарплаты, но для мамы и папы это было уже невозможно.

Мама в отчаянии попросила своего нового босса повысить ей заработную плату. Босс был беженцем и хозяином скромного заведения по пошиву одежды, расположенного за Оксфорд-Серкус. Он плохо владел английским, и мама не только перепечатывала его письма на машинке, но и исправляла в них ошибки. Дело, однако, не приносило большой прибыли. И когда мама заикнулась о деньгах, босс развел руками и сказал:

– Жаль, дорогая, но могу не больше!

Сначала мама утешалась тем, что подшучивала (вместе с Анной) над неказистыми речевыми оборотами босса. Однако обе знали: случилась катастрофа. Теперь покупка каждого тюбика зубной пасты и ремонт изношенных туфель будут приводить к денежному кризису. И сколько ни экономь, сколько ни ужимайся, в конце недели ты все равно не сможешь оплатить выставленный счет.

– Может быть, Макс… – начала было Анна.

Но мама тут же выкрикнула:

– Нет!

Макс наконец-то добился отправки в зону боевых действий. И мама ужасно о нем беспокоилась. Макс убедил командование береговой охраны принять его на службу – доказал, что, хотя правила ВВС запрещают ему полеты над вражеской территорией, он может летать над морем. Пока Макс тренировался. Но уже в скором времени ему предстояло рисковать жизнью три, четыре, а то и пять раз в неделю.

– Нет, – отрезала мама. – Я не стану просить у Макса денег.

В результате на помощь, как обычно, пришла тетя Луиза. Она дала маме двадцать фунтов. И так как недельный дефицит составлял всего несколько шиллингов, этих денег должно было хватить на много месяцев.

– Она настоящий друг, – сказала мама.

А тетя Луиза, в свою очередь, спросила (с некоторой неуверенностью), не посмотрит ли папа то, что пишет профессор. Мама находила это удивительно трогательным.

– Для профессора очень важно, чтобы написанное оценил настоящий писатель, – объяснила она.

Папа вздохнул:

– Не могу представить, что профессор способен написать что-нибудь, кроме книги по медицине… И боже сохрани, если это стихи!

– Стихи или проза, к этому нужно отнестись снисходительно, – нервно ответила мама.

Оказалось, что профессор пишет не стихи и не книги по медицине, а мемуары – диктует их, сидя в деревне, своему секретарю. И совместными усилиями они произвели на свет уже две главы.

– Ну и как тебе? – спросила Анна у папы.

Папа пожал плечами:

– Он не умеет писать. Но что-то из его записок может представлять интерес. Я, например, не знал, что у министра юстиции Веймарской республики была язва желудка.

Но даже это не показалось Анне достойным внимания.

– И что ты собираешься делать? – спросила она.

Папа поморщился:

– Думаю, надо пойти поговорить с ним.

Профессора вдохновили папины комментарии, пусть и довольно сдержанные. А вот папины советы писать короткими предложениями и свести к минимуму количество прилагательных он выслушал с отсутствующим видом.

– Подожди! Ты увидишь, что я напишу в следующих двух главах! – воскликнул профессор.

Среди его берлинских пациентов были известные люди, и он посещал все их званые вечера.

– Боюсь, он напишет какую-нибудь чушь, – сказал папа, вернувшись домой.

Но мама возразила:

– Это так сложно – посмотреть, что у него получится? Ради профессора можно и потрудиться.

Следующие две главы, должно быть, заняли у профессора больше времени, чем предыдущие, потому что папа довольно долго ничего от него не получал.

Анна ходила на работу, на курсы рисования и мечтала о Джоне Котморе. Но ее интерес к секретарской работе совершенно пропал, и один раз она даже стала причиной конфликта в швейной мастерской – положила отрезы материала на рабочее место мисс Поттер, а не мисс Клинтон-Браун. И мисс Поттер раскроила три пары пижамных штанов, прежде чем ее успели остановить. Причем все шесть частей оказались на правую ногу. Когда миссис Райли указала ей на ошибку, мисс Поттер расплакалась и ушла домой, к волнистому попугайчику. А мисс Клинтон-Браун так возмутилась, что вынуждена была взывать к Господу Богу: пусть он пошлет ей терпение. Но – безуспешно!

В кладовой тоже особенно нечего было делать. Затонуло всего несколько кораблей. И моряки, нуждавшиеся в новой экипировке взамен утраченной, приходили довольно редко. Молодых людей, о которых могли бы заботиться и миссис Хеммонд, и миссис Джеймс, явно недоставало. И чтобы не смущать приходивших своим избыточным вниманием, дамы договорились обслуживать их по очереди. Это значило, что у обеих появилось больше незанятого времени, но использовали они его по-разному. Миссис Хеммонд диктовала больше писем или чаще беседовала со старыми дамами в швейной комнате. А миссис Джеймс, казалось, просто уходила в себя. Она сидела среди самодельных полок, уставившись на кучи одежды погибших огромными пустыми глазами, и иногда даже не замечала Анну, которая заходила что-то ей сообщить или принести чашку чая.

– Я за нее беспокоюсь, – говорила миссис Хеммонд.

Но как только в поле зрения появлялся нуждающийся в помощи молодой человек, миссис Джеймс возвращалась к жизни.

Однажды Анна принесла в контору письма для миссис Хеммонд. Та как раз закончила подбирать вещи для лейтенанта авиации, который потерял все, что имел, во время воздушного налета. Лейтенант был невероятно благодарен миссис Хеммонд, и она собиралась написать его командованию – предложить помощь всем, кто в ней нуждается. Не успела миссис Хеммонд начать диктовать письмо, как дверь распахнулась и появилась миссис Джеймс.

Она казалась еще более седой и изможденной, чем обычно, и, игнорируя Анну, обратилась к миссис Хеммонд:

– Мне бы не хотелось ссориться. Но была моя очередь помогать молодому человеку.

– Так ведь вы сегодня утром помогали летчику-офицеру, – заметила удивленная миссис Хеммонд.

Миссис Джеймс стояла, уставившись на нее своими огромными глазами. Миссис Хеммонд сделала Анне знак выйти в швейную комнату. Как только Анна вышла, миссис Джеймс заговорила снова:

– Летчику-офицеру нужна была только фуражка. Это не считается.

А старые дамы в швейной в это время остановили машинки.

– Она прошла мимо нас и наших пижам прямо как леди Макбет! – произнесла миссис Райли.

– Она очень плохо выглядит! – заметила мисс Поттер.

– И странно себя ведет, – пробурчала мисс Клинтон-Браун.

Все навострили уши и прислушивались к звукам, доносящимся из кабинета. Но толком ничего разобрать было невозможно – только глухое бормотание. Анна уже решила поставить чайник, как вдруг один из голосов сорвался на крик.

– Это нечестно! – восклицала миссис Джеймс. – Я не могу работать с человеком, который ведет себя нечестно!

Тут дверь распахнулась, и со словами «При том что идея принадлежит мне!» – миссис Джеймс выбежала из кабинета.

Она бросилась к кладовой, миссис Хеммонд – за ней. Миссис Хеммонд хотела захлопнуть дверь в кладовую, но не успела. Анна увидела, как миссис Джеймс мгновение помедлила, оглядывая в полутьме стопки с формой, а потом стала тыкать в них пальцами.

– Я вот что должна вам сказать, – голос миссис Джеймс звучал вроде бы даже разумно, но как-то неестественно. – Живых молодых людей осталось гораздо меньше, чем умерло. Вот почему у нас столько одежды и она никому не нужна!

Миссис Хеммонд буркнула что-то вроде «нет» или «ерунда», но миссис Джеймс не дала ей продолжить.

– Осталось так мало живых молодых людей, – сказала она странным голосом, – что нужно распределять их по справедливости. По справедливости мне полагается в два раза больше молодых людей, чем вам.

Миссис Хеммонд все это время издавала невнятные звуки, но последнее предложение так ее удивило, что она воскликнула:

– Ради всего святого! Почему?

Миссис Джеймс обернулась, и ее лицо со странным блеском в глазах показалось Анне совершенно сумасшедшим.

– Разве не очевидно? – произнесла миссис Джеймс. – Вы потеряли всего одного сына, а я потеряла двоих.

Миссис Хеммонд смотрела на миссис Джеймс во все глаза, и та добавила как нечто само собой разумеющееся:

– Я знала, что вы не поймете. Не имеет смысла продолжать что-то делать вместе.

Потом миссис Хеммонд объясняла Анне, что случившееся с миссис Джеймс – результат нервного перенапряжения. Миссис Хеммонд надеялась, что миссис Джеймс немного успокоится и все утрясется. Но бедняжка так больше и не появилась. Через несколько дней человек с помятым лицом принес письмо. В письме сообщалось, что миссис Джеймс своими силами и в другом помещении будет реализовывать идею раздачи офицерской одежды.

Поскольку это действительно была идея миссис Джеймс, поделать ничего было нельзя. Человек с помятым лицом забрал и увез всю одежду, ботинки, носовые платки и шорты, бумажники, странные карточки гольф-клубов и записные книжки неизвестного предназначения. А миссис Хеммонд осталась одна в опустевшей комнате.

Много месяцев спустя до миссис Хеммонд дошли слухи, что миссис Джеймс больше не может работать из-за серьезной болезни, а ее идею взяла на вооружение какая-то благотворительная организация.

– Что же в конце концов так ее надломило? – спросила Анна.

– Четыре года войны, – ответила миссис Хеммонд. – И хорошие новости.

Анна ответила недоуменным взглядом, и миссис Хеммонд с досадой объяснила:

– Мысль о том, что скоро наступит мир. А для нее это уже не имеет никакого значения.

* * *

После этого происшествия в конторе наступила непривычная тишина. В течение некоторого времени миссис Хеммонд продолжала приходить на работу каждый день – как бы доказывая, что ничего особенного не случилось. Но постепенно она стала пропускать один, два дня в неделю. А потом три и четыре. Дни снова тянулись долго и скучно. Анне бывало невмоготу.

«Только девять утра!» – думала она, приходя на работу. От вечерних занятий ее отделяли бесконечные часы. Если бы их как-то сжать! Обеденный перерыв был единственной радостью, и Анна с трудом дожидалась, когда пожилые дамы запакуют свое шитье и уйдут, а она – следом за ними.

Когда на улице было сыро, Анна сидела в кафе «Лайонс Корнер Хаус» и рисовала всех, кто попадался ей на глаза. А если день был погожий, она быстро что-нибудь съедала и отправлялась бродить по улицам. Недалеко от армейского и военно-морского складов Анна обнаружила конюшни. Там держали мулов, которых использовали для перевозок военных грузов. И в течение нескольких недель она рисовала угрюмые морды этих странных животных. Как-то на Винсент-сквер Анна увидела девушек, пытавшихся управлять аэростатом, – и тоже их нарисовала. Иногда ничего интересного ей не попадалось или рисунки выходили не такими, как ей хотелось. Тогда, чувствуя себя виноватой и подавленной, она возвращалась к своей пишущей машинке, и вторая часть дня казалась длиннее, чем обычно.

По средам было хуже всего, потому что вечером не было курсов. И Анна утешалась тем, что покупала себе маленькие подарочки: карандашик в довоенной желтой «шкурке» (Анна обнаружила на Виктория-стрит никому не известный магазинчик мелочей); щепотку измельченного щербета – жевать потихоньку от всех во второй половине дня; пакетик сахарина для Котмора (Джон любил сладкий чай, а сахарин трудно было достать). Пакетик с сахарином в кармане как бы служил доказательством, что скоро Анна снова увидит Джона, и тем облегчал ей жизнь.

Как-то в среду, возвращаясь домой, Анна встретила на пороге тетю Луизу. Она прощалась с папой и мамой и, казалось, была в приподнятом настроении.

– Я уверена: это соглашение пойдет всем нам на пользу, – сказала тетя Луиза.

И тут увидела Анну – в ее старом школьном пальто поверх поношенной юбки и свитера (в среду, в такой неприятный день, не стоило одеваться лучше).

При виде этой жалкой одежды тетя Луиза невольно поморщилась.

– О, здравствуй! – сказала она и добавила, обернувшись к маме: – И Анну это немного поддержит.

– О каком соглашении шла речь? – спросила Анна после того, как тетя Луиза села в свою огромную голубую машину и укатила.

– Луиза попросила меня отредактировать мемуары Сэма, – ответил папа.

– Они хотят заплатить нам за это еще двадцать фунтов стерлингов, – объяснила мама.

Анна переводила взгляд с папы на маму.

– И ты возьмешься за это? – спросила она папу.

– Я сказал, что сначала должен посмотреть написанное, – осторожно ответил папа.

Вечером за ужином папа был на редкость молчалив. Чтобы скоротать время между пирогом из репы и пудингом, мама пыталась решать кроссворд в «Таймс». К кроссвордам ее приобщила мисс Туэйтс, и мама не только прекрасно с ними справлялась, но и чувствовала себя при этом настоящей англичанкой. Она читала подсказки, ликовала, найдя правильный ответ, то и дело обращалась за советами к Анне – пока наконец не заметила, что папа чувствует себя совершенно одиноким.

– Как поживают профессорские мемуары? – спросила она по-немецки.

Папа возвел глаза к небу:

– Это просто невозможно!

– Но ты же возьмешься их редактировать? – вскричала мама.

В этот момент появилась официантка с пудингом, и папа сказал:

– Обсудим это позже, наверху.

Потом, в своей комнате, он еще раз пролистал профессорский опус.

– Написано крайне плохо, – сказал папа. – Ты только послушай: «У него был пронзительный взгляд и лицо, обрамленное густой седой бородой». Это о драматурге Гауптмане.

– Не так уж и плохо, – заметила мама.

– Нет, подожди, – воскликнул папа. – А вот о Марлен Дитрих, – он перелистнул страницу и прочел: «У нее был пронзительный взгляд и лицо, обрамленное пшеничными локонами…» И вот еще… – папа махнул рукой маме, чтобы та пока молчала: – «Я удивлялся его пронзительному взгляду и лицу, обрамленному небольшими усиками…» Последнее – об Эйнштейне, и я могу понять удивление Сэма. Но я думаю, Эйнштейн удивился бы не меньше поведению своих усов.

– Понятно, что он не сведущ… – начала было мама.

Но Анна ее перебила:

– Почему профессор хочет, чтобы именно ты редактировал его мемуары? Он должен понимать, что никто никогда их не напечатает!

– Откуда ты знаешь? – сердито спросила мама.

– Это сплетни. И этим можно торговать, как на рынке, – заметил папа.

Анна вспомнила тот отрывок, который когда-то читал папа в Международном ПЕН-клубе. Как точно там было подобрано каждое слово! Этот текст тогда так тронул Анну! И папе так хлопали…

– С этим ничего нельзя сделать, – воскликнула она. – Это просто мусор. Мне кажется, это унижение для человека, который способен писать как ты. Я думаю, ты должен отказаться!

– Да? – закричала мама. – И что, по-твоему, я должна сказать Луизе? Мы так благодарны за вашу помощь в прошлом! Можно не сомневаться, что ваша помощь понадобится нам и в будущем. Но папа не может сделать для вас то единственное, о чем его попросили! Так?

– Нет! Конечно нет! – закричала Анна в ответ. – Но должен быть какой-то другой способ…

– Буду рада услышать, что это за способ.

Анна попыталась придумать…

– Видимо, ты как-то можешь объяснить им ситуацию, – сказала она наконец. – Это всего лишь вопрос такта…

Слова Анны вызвали у мамы ярость. И она бушевала до тех пор, пока папа не перекрыл поток ее гневной речи словами, что судьба мемуаров профессора никак не касается Анны. И лучше им с мамой обсудить это наедине.

Анна вышла и заперлась в ванной комнате. Вода в кои-то веки была горячей, и Анна отмокала в огромной ванне. Уровень воды на четыре дюйма превышал допустимую в теплое время года глубину. «И ведь я посмела!» – подумала Анна. Но это нисколько не улучшило ее настроение.

Позже, в спальне, мама спокойным голосом объяснила Анне, что они с папой пришли к компромиссу. Папа исправит в рукописи профессора только самые неудачные места. А дальнейшие изменения нужно оставить издателю – в том случае, если мемуары будут переведены на английский язык.

– Понимаю, – ответила Анна таким же спокойным голосом и притворилась, что засыпает.

Она лежала в тесной темной комнате и слышала, как мама тихо плачет в нескольких шагах от нее.

– Мама… – Анну переполняла жалость.

Но мама не услышала. И Анна внезапно ощутила острое желание не слышать доносившихся до нее звуков, не участвовать во всем этом, оказаться где-нибудь в другом месте…

«Джон…» – подумала она. В прошлый раз Джон Котмор показал ее наброски Барбаре.

– Талантливая малышка, правда? – сказал он.

А потом, когда они шли к метро, он незаметно для всех поцеловал ее за фонарным столбом. Как бы Анна хотела оказаться сейчас рядом с Джоном! Как бы она хотела всегда быть с ним!

«Если бы я отдалась ему!» – подумала она. И одна часть ее существа переполнилась влюбленностью и отчаянной смелостью. А другая хихикнула: это же фраза из женского романа! Но кому какое до этого дело? Она представила, как лепечет что-то вроде: «Я твоя!» И что потом? Предположим, он смутится… А вдруг он просто не очень страстный? И даже если он возьмет и скажет: «Моя дорогая!» или «Я тебя люблю!» – что будет дальше? И где они будут заниматься этим? – подумала Анна с тревогой. Она никогда не видела, как выглядит спальня Джона. Но если спальня напоминает кухню…

Звуки на соседней кровати стихли. Мама, должно быть, уснула.

«Я поговорю с ней утром», – подумала Анна. И, погружаясь в сон, пожелала, чтобы папа смог заработать огромную сумму денег. Чтобы они ничем не были обязаны Розенбергам. И чтобы все было совершенно иначе…

Глава двадцатая

– Я думаю, пришло время, когда ты должна что-то нарисовать, – сказал Джон Котмор Анне несколькими неделями позже на вечернем занятии. – Я имею в виду нечто большее, чем рисование с натуры или карандашные наброски в блокноте.

Он сидел на краешке «трона» натурщицы, а рядом с ним устроились и согласно кивали Уильям-валлиец и Барбара.

– Что именно?

Джон сделал неопределенный жест:

– Что-нибудь свое. Сделай иллюстрации к книге, распиши стену… Все равно что.

– Стену?

Такая идея однажды посетила Анну. Но где взять стену?

– Однажды в школе я сделала настенную роспись, – сказала Барбара. – Было весело. Все, что для этого нужно, – темпера на масляной основе и крупные кисти.

– Осталось не так много целых стен, – заметил Уильям-валлиец.

Начало 1944 года ознаменовалось сильнейшими воздушными налетами.

Джон Котмор махнул рукой, отвергая это обстоятельство:

– Именно поэтому стоит их разрисовывать.

Идея расписать стену засела у Анны в голове. И теперь она выискивала пригодную для этого большую вертикальную поверхность. Сначала она подумала о пустующей кладовой, где раньше хранилась офицерская одежда. Но потом Анна отвергла этот вариант. В кладовой было темно, и никто никогда не увидит нарисованное, так что это бессмысленно.

Ничего подходящего не было и в отеле. Но однажды кое-что попалось ей на глаза. Полил дождь, и, чтобы не вымокнуть по дороге в «Лайонс Корнер Хаус», Анна решила пообедать в кафе на Виктория-стрит. Все столики были заняты обсыхающими здесь посетителями. Анна с приятным чувством расточительства заказала русский стейк (до войны стейк назывался венским, но потом из патриотических соображений его переименовали).

В ожидании стейка она сидела и смотрела вокруг – как вдруг поняла: это кафе как раз ей подходит! Тут было несколько комнат, соединенных друг с другом, так что в результате образовалось сложное пространство со множеством стен, состыкованных под разными углами и выкрашенных в бледный цвет. И кроме нескольких зеркал, на стенах ничего не было. Анна незаметно пересчитала стены. Девять. Девять стен вопиют о том, чтобы их расписали!

Анна с жадностью смотрела на стены все то время, пока ела русский стейк и следом за ним – бисквит, испеченный без яиц и сахара.

«А ведь это то, что мне надо!» – думала она.

Анна обедала в этом кафе все оставшиеся дни недели (что было для нее совершенно разорительным). Потом еще несколько дней вынашивала идею, прежде чем набралась смелости что-нибудь предпринять. И вот однажды вечером после работы она дважды прошлась туда-сюда мимо кафе, заглядывая в окна, и наконец решилась зайти внутрь.

– Мы закрыты, – сказал коренастый человек, раскладывающий ножи и вилки на пустых столах.

– Но я зашла не для того, чтобы поесть, – ответила Анна.

– А зачем?

Анна воспроизвела речь, которую репетировала в течение трех дней:

– Я художница. Я специализируюсь на настенных росписях. Я хотела узнать, не захотите ли вы, чтобы я расписала ваш ресторан.

Коренастый не успел ответить, как его откуда-то из подвала окликнул голос:

– Альберт, с кем ты разговариваешь?

– Тут девушка, – крикнул Альберт в ответ. – Хочет что-то нарисовать.

– Что именно нарисовать? – крикнул голос.

– Да, что именно нарисовать? – переспросил Альберт.

– Картины. На ваших стенах, – произнесла Анна как можно более значительно.

– Картины! – крикнул Альберт в сторону подвала как раз в тот момент, когда обладательница голоса появилась в комнате.

– Я слышала.

Это была очень крупная женщина с бледным лицом и маленькими темными, как у ежа, глазками. Она несла поднос со стаканами. Поставив поднос на стол, женщина взглянула на Анну, потом – на стену, потом – снова на Анну:

– И что б ты нарисовала?

Анна была готова к такому вопросу.

– Я подумала, раз ресторан назван по имени королевы Виктории, тут могли бы быть сцены из викторианской жизни: мужчины в котелках, дети, играющие с обручами, – что-то в этом роде.

– Здорово, а? – спросил Альберт.

– Не знаю, – сказала крупная женщина. – Может, тут и станет поярче. Если красиво нарисовать. – Она взглянула на Анну. – Ты вроде как не очень взрослая.

Анна пропустила это мимо ушей.

– Я непременно покажу вам эскизы, – сказала она. – Я сначала нарисую все на бумаге. И вы увидите, как это будет выглядеть.

– Эскизы… Ну да! Это хорошо! – заметила женщина. – Это же хорошо, правда, Альберт?

На лице у Альберта отразились сомнения, и Анне захотелось его убить. Он что-то прокручивал в голове, и наконец выяснилось, что именно:

– А как с зеркалами-то быть? Я не собираюсь снимать со стен зеркала.

– А юная художница и не станет об этом просить. Она нарисует свои картинки вокруг, правда, милая? – сказала женщина с полным доверием к Анне.

Такого поворота Анна не ожидала:

– Э-э-э…

– Альберт не станет снимать зеркала, – попыталась объяснить женщина. – Знаешь, он заплатил за них уйму денег. И не сможет с ними расстаться. Так ведь, Альберт?

«Девять стен, – подумала Анна. – Подумаешь, несколько зеркал!»

– Хорошо, – согласилась она и добавила, сохраняя достоинство: – Я включу их в общий дизайн.

– Это будет красиво, – заверила крупная женщина. – Правда красиво, Альберт?

Потом они оба стояли и молча глядели на Анну.

Все решено? Анна попыталась подытожить результаты разговора:

– Хорошо, – сказала она настолько беззаботно, насколько могла. – Завтра я приду и измерю стены.

Никакой реакции.

– До свидания, – произнесла Анна и направилась к выходу, как будто ничего особенного не произошло.

– Я собираюсь расписывать ресторан! – сообщила она с торжеством при встрече с Джоном Котмором.

Он дал ей массу ценных советов, а в конце поцеловал Анну – за шкафом с красками, укрывшим их от посторонних глаз.

И до тех пор, пока Анна не вернулась домой, она не вспомнила, что не оговорила плату за свою работу.

* * *

Три недели Анна провела, делая эскизы. Она взяла в библиотеке книгу о Викторианской эпохе, чтобы узнать, как тогда одевались, и работала все выходные и часто по вечерам, иногда даже пропуская любимые курсы: главное – рисовать.

Включить зеркала в композицию оказалось не так просто, как ей представлялось, – все разного размера и формы. Но Анна решила использовать их в качестве каких-нибудь крупных объектов, окруженных людьми. Вертикальное зеркало может стать зданием кукольного театра с Панчем и Джуди наверху, а по обе стороны будут стоять дети. Зеркало, вытянутое в длину, может превратиться в озеро, заросшее по краям тростником. Законченные эскизы (для каждой стены) Анна развесила в комнатке над гаражом и пригласила маму с папой полюбоваться ими.

А в какой-то момент она собрала все сделанное, принесла хозяевам кафе и разложила на столиках (понадобилась чуть ли не половина из всех имевшихся). Хозяева молча уставились на рисунки. Наконец женщина сказала:

– Довольно красиво. Как тебе, Альберт?

Альберт мрачно переводил взгляд с рисунков на свои кремовые стены.

– А это что? – ткнул он пальцем в кукольный театр.

– Это ваше зеркало, – объяснила Анна. – Я буду рисовать картину вокруг него.

Альберт сверился со стеной:

– Ага…

– Это центр композиции, – добавила Анна.

Теперь Альберт, кажется, был доволен:

– А! Это центр, да?

– Я думаю, это красиво, – опять сказала его жена, подогревая настроение Альберта.

Альберт наконец принял решение:

– Ага! Тогда все в порядке. Можешь рисовать.

Анна гадала, как поднять вопрос об оплате, но Альберт опередил ее:

– Сколько ты за это возьмешь?

Анна запаниковала и назвала первую пришедшую ей на ум сумму:

– Пятнадцать фунтов. – И тут же решила, что загубила все своими непомерными требованиями.

Но Альберт остался спокойным.

– Ну так, – сказал он. – Порядок.

С этого момента Анна с головой погрузилась в работу. По субботам кафе закрывалось после обеда. И к двум часам дня Анна уже была на месте, ожидая, пока уйдет последний посетитель. Альберт снабдил ее лестницей. И первые две недели она переносила задуманную композицию на стены мелом – рисовала, спускалась, чтобы посмотреть, как это выглядит со стороны, снова забиралась на лестницу, вносила в наброски изменения. Весна запаздывала, помещение не отапливалось, поэтому Анна надевала две пары носков и несколько свитеров, которые постепенно покрывались меловой пылью.

Было так странно проводить столько времени в одиночестве, наедине со своими задумками, которые постепенно обретали форму. К концу следующего воскресенья Анна чувствовала что-то вроде легкого опьянения.

Она закончила последнюю форму и, удовлетворенная, опустошенная, уселась прямо на пол. Все стены были в белых линиях: вот проступают контуры кукольного театра, вот по озеру плывут утки, а вокруг комнаты тянется веселая процессия из дам с парасольками, джентльменов на старинных велосипедах и детей с обручами и волчками. Некоторые еще и отражались в зеркалах, висевших на стенах напротив: возникал своеобразный сновидческий эффект.

«Все выглядит именно так, как я задумывала», – решила Анна, и ее охватила радость. Но она тут же подавила в себе это чувство, придирчиво разглядывая все стены по очереди: нет ли там каких-нибудь огрехов в пропорциях или в композиции.

Погруженная в свои наблюдения, Анна не услышала стука в дверь. Но стучали все настойчивее, и она с удивлением поняла: за дверью кто-то стоит. «А вдруг это Альберт? Вдруг он передумал?» – с испугом подумала Анна, открывая дверь. Но это был не Альберт. Это был Макс в форме ВВС. От него почти видимо исходили тепло и энергия.

– Ого! – сказал он, оглядевшись. – Кажется, ты сумела выразить свой эмбиенс[23].

– Эмбиенс? Что это означает? – спросила Анна.

– То, что ты сумела выразить.

Анна провела Макса по кафе, и он разглядывал стены, а потом и ее эскизы с пониманием и воодушевлением. Но выделял он не всегда наиболее удачное. И Анна убедилась, что по крайней мере в какой-то области она разбирается лучше Макса.

– Я не знала, что ты приехал, – сказала она наконец. – Ты заходил домой?

Макс кивнул:

– Я пробуду здесь пять дней. Заканчиваю подготовку.

Это означало, что его приписали к боевому эскадрону.

– Уже… – сказала Анна как можно более беззаботно.

– Да. Мама и папа тоже сказали «уже» и точно таким же тоном: «надо приготовиться к худшему». А я всего лишь делаю то же, что и тысячи других.

– Да, я знаю.

– Я собираюсь всю жизнь прожить в этой стране. И должен рисковать точно так же, как и все остальные.

– Но совсем не каждый совершает боевые вылеты.

Макса слова Анны совершенно не тронули.

– Люди одобряют то, что я делаю.

Анна начала прибираться – скатывать эскизы, расставлять столики и стулья по местам.

– Как тебе мама и папа? – спросила она.

Макс помедлил с ответом. А потом сказал:

– Я за них волнуюсь.

Она кивнула:

– Наблюдать это каждый день непросто.

Макс отодвинул стул, который Анна только что поставила на место, и сел.

– Я не могу придумать, как им можно было бы помочь. И это меня тревожит. То есть деньги, конечно, могли бы что-то улучшить. Но я не могу понять, как они будут жить дальше.

– Признаться, я думала именно о деньгах, – заметила Анна.

На стене с кукольным театром остался лишний меловой штрих, и Анна с досадой стерла его рукавом.

– Возможно, после войны… – сказала она неопределенно.

– Возможно, после войны в Германии снова будут печатать книги. И возможно, там останутся люди, способные их читать. Тогда, может быть, папины произведения переиздадут – через какое-то время… Но он не хочет жить в Германии.

– Не хочет, – согласилась Анна.

Это было бы невозможно – после всего, что случилось. И мама, и папа, думалось Анне, словно лишились почвы под ногами.

– Забавно, – сказала она, – в детстве рядом с ними я всегда чувствовала себя в безопасности. Я помню, как думала: пока я с мамой и папой, я никакая не беженка. Помнишь маму в Париже? Какая она была чудесная!

– Да и сейчас она тоже чудесная, – сказал Макс. – Она делает все, что нужно, все держит под контролем. Но она такая нервная, что жить рядом с ней нелегко. – Он взглянул на нарисованные мелом фигуры, шествующие по стенам. – Я очень рад этому. И всему, что связано с твоей школой искусств. Ты теперь, как и я, здесь укоренилась. А мама и папа…

На лице Макса появилось обычное для него выражение, когда он сталкивался с какой-то проблемой, – наполовину улыбка, наполовину гримаса сожаления. И Анне вдруг вспомнились их бесчисленные подобные этому разговоры времен их поломанного детства – как они делились друг с другом своими тревогами, меняя одну за другой четыре страны.

– Ох, Макс! – воскликнула Анна, обнимая его. – Береги себя, ради бога!

– Ладно, ладно, – сказал Макс, поглаживая ее по спине – с некоторой осторожностью, потому что она вся была в мелу. – Ничего со мной не случится. – И поскольку Анна все еще не отпускала его, добавил: – Ну сама подумай: случись что-нибудь, мама никогда мне этого не простит!

* * *

Пять недель потребовалось Анне, чтобы доделать настенные росписи. По совету Барбары она использовала в качестве основы белую темперу, в которую для получения нужного оттенка добавляла краски в виде порошка. Анна смешивала все в старых консервных банках и горшках – трудоемкая работа с липким материалом, но Анне нравилось. И росписи выглядели точно так, как было задумано. Анна заканчивала расписывать стену за стеной, а потом стояла, разглядывая их, вся в краске, как до этого была в меловой пыли. И радовалась, закончив какую-то часть работы. Иногда дома ей вдруг казалось, что в росписях есть какие-то ужасные изъяны, которые она проглядела. И на следующий день с утра она неслась к кафе и заглядывала в окна, чтобы проверить, все ли в порядке. Но посетители и Альберт с женой казались довольными.

Макс получил ожидаемое назначение и написал через какое-то время, что уже принял участие в нескольких боевых операциях и ничего с ним не случилось. «А по возвращении мы всегда едим яйца с беконом, – писал он. – Так что все в любом случае к лучшему».

Никто не знал, верить этому или нет. Но мама не могла даже обсуждать какие-то иные возможности и настаивала на том, что все правда.

В мае Анна закончила работу. Альберт заплатил ей пятнадцать фунтов, и она разбогатела как никогда в жизни. По этому поводу она решила пригласить в кафе сначала маму с папой, а потом друзей из школы искусств. Мама и папа пришли в восхищение. И счастливая Анна сидела между ними в новом свитере, поглядывая на свои росписи вполглаза, и пыталась понять, можно ли было нарисовать какую-то руку лучше и выглядит ли фигура на одной стене выразительнее, чем фигура на другой стене.

– Но ведь это профессиональная работа! – вскричала мама.

– Это замечательно! – отозвался папа.

Их удивление доставило Анне огромное удовольствие – как и возможность оплатить после обеда счет.

Но по-настоящему имела значение только оценка друзей из школы искусств. Работая над росписями, Анна почти не посещала занятий – не было времени, а теперь она жила в ожидании снова увидеть Джона Котмора. «Он, должно быть, скучал по мне», – думала Анна. Ей вдруг пришло в голову, что она расписывала кафе с единственной целью – показать работу Джону. И если Джон все это увидит, если проведет целый вечер с Анной, их отношения изменятся. Произойдет нечто невероятное, беспрецедентное. «Он поймет, как я повзрослела. Стала другой. И тогда он…». Анна не очень представляла, что именно он тогда сделает. Но, наверное, существует какой-то способ показать ей, что между ними теперь все будет иначе.

Перед появлением Котмора в кафе Анну охватило лихорадочное ожидание. Усевшись в углу и прикрывшись меню, она увидела, как Джон ненадолго остановился у дверей и посмотрел на росписи. На лице его внезапно появилось выражение предельной сосредоточенности. Медленно прохаживаясь, Котмор разглядывал по очереди каждую стену, дважды возвращался… Наконец увидел Анну и сел рядом с ней.

– А ты сильно повзрослела, – сказал он.

Если бы она подбирала слова для оценки своей работы, то не сумела бы сказать лучше.

– Тебе правда нравится?

И потом в счастливом смущении слушала, как Джон хвалит композицию, рисунок и искусно подобранные цвета.

– Я ожидал увидеть что-то любопытное, – сказал он. – Но это настоящий сюрприз!

Анне ничего не оставалось, как сидеть и улыбаться, наблюдая за тем, как Джон снова и снова разглядывает ее работу и переводит взгляд с росписи на нее.

– Вот, значит, чем ты занималась, вместо того чтобы ходить на курсы!

Все произошло именно так, как хотела Анна. Она кивала, и улыбалась, и видела, что Джон смотрит на нее по-новому… Потом пришли остальные.

– Это что-то феерическое! – воскликнул Гарри, едва переступив порог. – Ведь правда феерическое, Джон?

А Уильям-валлиец уже устроился рядом с Анной.

– Я опасался, что увижу таких дам в кринолинах… Знаешь, как их рисуют на коробках с шоколадными конфетами? Как будто у них нет ног. Глядя на такие коробки, я всегда задаюсь вопросом: как же я буду эти конфеты есть? Ведь из-за них дамы остались без ног. Но теперь я ем с удовольствием, – он с уважением показал на стены, – моя совесть чиста.

– Нечто между Винтерхальтером и Бертой Моризо, – отчеканила Барбара, и Анна вспыхнула от удовольствия.

Это был лучший вечер в ее жизни. Даже еда – омлет из яичного порошка, оладьи из мясных консервов и овощной пирог – казалась особенно вкусной. Анна наслаждалась похвалами друзей и жадно слушала новости: Барбара закончила новую картину, Уильям-валлиец продал одну из своих, но его скоро призовут на военную службу. Анна заказала блюда из меню, а потом ела и незаметно посматривала то на свою роспись, то на Джона Котмора. И ее возбуждение все росло и росло, потому что, думала она, что-то еще должно произойти, самая лучшая часть вечера еще впереди.

Наконец все было съедено, весь кофе выпит. Альберт подал Анне счет, и она с удовольствием по нему заплатила. И теперь все стояли на улице перед кафе, озаряемые светом наступающего вечера.

– Что ж… – сказал Котмор.

Анна ждала.

– Спасибо тебе за чудесный вечер, – сказал он. – И спасибо за твою замечательную роспись.

Джон взял Анну за руку и вдруг обратился к Гарри:

– Я думаю, мне разрешается поцеловать любимую ученицу, так? – И прежде чем Анна успела что-то сообразить, чмокнул ее в щечку. – Поздравляю! Желаю тебе новых росписей – еще более успешных, чем эта.

А потом повернулся, бросил что-то вроде «Доброй ночи!» или «Прощай!» – и в компании Барбары и Гарри отправился по направлению к Вестминстеру.

Анна не могла поверить в происходящее. Улыбка еще не успела сойти с ее лица, ее рука еще чувствовала прикосновении его руки – она так и застыла, и пыль победы осыпалась к ее ногам…

– Несколько более стремительный исход, чем хотелось бы, – заметил Уильям-валлиец.

Они с Анной смотрели, как фигура уходившего Котмора постепенно делалась все меньше и меньше.

– Ну что, пойдем? – спросил наконец Уильям.

Ошеломленная Анна заставила себя сдвинуться с места, и они пошли в сторону метро. Уильям-валлиец всю дорогу о чем-то рассказывал, но Анна не слышала ни единого слова. Она могла думать только о Джоне. Что, боже праведный, произошло? Почему он поцеловал ее так? Почему он как будто сбежал? И что он все-таки произнес – «Доброй ночи!» или «Прощай!»?

Глава двадцать первая

Несколько недель кряду Анна колебалась между ощущением полного счастья и глубокой депрессией. Военные события словно отражали ее состояние.

В июне наконец-то открыли второй фронт. Британские и американские войска высадились на севере Франции. И это положило начало освобождению европейских стран, захваченных нацистами четыре года назад. Для Анны, которая хорошо помнила страшное лето 1940 года, это событие оказалось более значимым, чем победы, одержанные над Гитлером в Африке или России. Когда стало понятно, что союзники прочно закрепились в Европе, Анна вдруг с некоторым удивлением поняла, что конец войны не за горами.

Но едва все воспрянули духом, как появились так называемые «летающие бомбы». Это было новое секретное оружие Гитлера – беспилотные самолеты-снаряды, запускаемые с другой стороны Суэцкого канала. Когда у самолетов заканчивалось топливо, они падали на землю – и взрыв разносил всю округу. Большая часть летающих бомб предназначалась для Лондона.

Когда Анна и господин Кадфорд впервые увидели такую бомбу, они не поняли, что это. Послышался низкий гудящий звук, на небе появилось нечто темное, круглое, с пламенеющим хвостом. Двигалось оно медленно, а потом вдруг исчезло – гудение стихло. И следом раздался оглушительный взрыв.

– Самолет? – спросила Анна.

Господин Кадфорд покачал головой:

– Никогда не видел таких самолетов.

Воздушную тревогу не отменяли до самого утра. На следующий день во всех газетах объяснялось, что это было.

Поначалу люди смеялись над этими бомбами, такими неуклюжими они казались. Им придумывали дурацкие имена вроде «бомбы-жужжалки» или «жуки-болваны». Но вскоре летающие бомбы стали появляться в большом количестве, причем и ночью, и днем. Ты идешь по своим делам – и вдруг слышишь звук такой бомбы. Ты знаешь: она может взорваться в любой момент, и это сильно нервирует. Ты молишь бомбу пролететь подальше – не без чувства вины: потому что, пролетев дальше, она упадет на кого-то другого. Но мысль о том, что война скоро закончится, рождает в тебе до отчаяния сильное желание остаться в живых…

Люди опять стали покидать Лондон. На железнодорожных станциях появились знакомые цепочки детей с бирками на одежде. И каждый день к старым разрушениям прибавлялись новые. Поскольку теперь бомбы падали постоянно, бесполезно было укрываться от них в убежищах. И те, кто остался в Лондоне, просто прятались за ближайшей дверью или ныряли под какой-нибудь оказавшийся рядом предмет мебели, когда бомба, по ощущению, должна была взорваться прямо над головой.

Анна не могла надивиться проворству пожилых дам. Вот они сидят за швейными машинками, а в следующее мгновение уже оказываются под столом. С одной стороны из-под стола виднеется солидный зад мисс Поттер, с другой торчат великанские ступни мисс Клинтон-Браун. А миссис Райли, видимо благодаря акробатическим занятиям в юности, умудрялась забраться под стол вся целиком.

Анна не пугалась летающих бомб так, как пугалась когда-то бомбежек, а иногда даже радовалась возникавшему внутреннему напряжению: это помогало ей отвлечься от других проблем. Джон Котмор с последней их встречи в кафе необъяснимым образом отдалился, и Анне казалось, что ее жизнь лишилась всякой опоры. Макс летал на боевые задания, а она даже не знала, сколько раз в неделю. Когда Анна оказывалась под бомбежкой, ей казалось, что она оттягивает на себя часть опасностей, причитавшихся Максу.

Мама стала еще более суеверной. В любых ситуациях она проявляла утрированную щепетильность, будто желая удовлетворить какого-то наблюдателя из Высшей Канцелярии. Однажды Анна увидела, как мама буквально впихивает в руку автобусного кондуктора деньги за проезд, хотя последние годы она платила, лишь когда ее ловили. Поймав взгляд Анны, она сказала:

– Не думаю, что стоит упускать хоть какую-то возможность… – и добавила: – Из-за полетов Макса… Ну и все остальное.

В то же время мама, как ни странно, не желала признавать, что Максу грозит хоть какая-то опасность, и страшно злилась на папу, когда он заводил об этом речь.

– Но он же бывает под огнем! – говорил папа.

А мама кричала:

– Не только он! И они все равно никогда ничего не сделают Максу!

Несмотря на летающие бомбы, учеба в вечерней школе искусств продолжалась. И Анна жила, как и раньше, от занятия до занятия. Но каждый раз после школы у нее возникало чувство подавленности и непонимания происходящего. Все изменилось. С Джоном Котмором они теперь разговаривали только формально – когда обсуждали работы Анны. Из-за бомбежек после занятий все немедленно расходились по домам. И единственный случай неформального общения был связан с походом в кафе. Они отправились туда попрощаться с Уильямом-валлийцем. Его призвали в армию, и он пришел показаться им в новой военной форме. Сидя в кафе, они развлекали Уильяма разговорами, как в прежние времена. Но тот был погружен в себя и казался слишком юным, чтобы идти воевать. Поэтому, когда вечер закончился, все вздохнули с облегчением.

«Что происходит?» – гадала Анна. Совсем недавно жизнь обещала так много: близкий конец войны, роспись стен и… все остальное. (Правда, Анна не хотела признаваться даже себе самой, чего именно ожидала от Джона Котмора.) Теперь же все свелось к бомбежкам. Жизнь стала пустой. В конце июля школа искусств закрылась на летние каникулы. Казалось, что наступил конец света…

Анна отпросилась у миссис Хеммонд на неделю и уехала в деревню к Розенбергам. Написав шесть глав, профессор забросил свои мемуары (так что страсти кипели на пустом месте, подумала Анна) и теперь целиком погрузился в выращивание овощей – для пополнения ежедневного рациона. Тетя Луиза по-прежнему воевала с горничными. А Анна большую часть времени проводила в углу на кухне, рисуя фройляйн Пимке. А когда не рисовала, то помогала в огороде. Она загорела и чувствовала, как набирается сил.

И только вечерами, когда нечего было делать, Анна вспоминала о Котморе: как приходила к нему домой, и как он ее обнимал, и целовал, и говорил что-то с чувством… Она даже сосчитала, сколько раз Джон ее поцеловал: одиннадцать. Не считая формального поцелуя после обеда в кафе. «Если кто-то поцеловал кого-то одиннадцать раз, это что-то да значит!» – думала Анна с надеждой. Но как объяснить поведение Джона в последнее время? Наверное, это как-то связано с его обязанностями перед женой…

Засыпая, она представляла себе самые невероятные ситуации – как Джон объясняется ей в любви. Вот она нарисовала что-нибудь выдающееся… Вот он, преодолевая препятствия, находит ее под обломками после взрыва бомбы. Он такой мужественный. И на нем – ни царапины. А иногда все наоборот: они с ним оказываются под обломками школы искусств, и Анна спасает Джона благодаря своей смелости и присутствию духа… Какая-то часть Анны с презрением относилась к таким фантазиям. А другая ее часть получала от них удовольствие.

* * *

По возвращении в Лондон Анна получила записку от Барбары. Та предлагала встретиться. Анна ухватилась за возможность хотя бы поговорить о Джоне. Они скромно пообедали в «Лайонс Корнер Хаус».

Анна нахваливала талант Джона и другие его достоинства. Барбара с милой улыбкой согласно кивала, соглашаясь. И Анне стало немного легче. Они встречались еще два раза – один раз ходили в кино, другой раз – на концерт. Но потом у Барбары появились дела, и она не могла больше встречаться. Так что Анна почувствовала себя еще более одинокой, чем раньше.

Однажды, когда она скучала за пишущей машинкой, позвонил Гарри. У него на руках было несколько билетов на концерт (ничего выдающегося – Бетховен и Моцарт): не хочет ли Анна пойти?

– Пригласи кого-нибудь, – сказал Гарри. – Я зову всех, кого знаю. Но еще много билетов осталось.

Среди тех, кого знает Гарри, конечно, непременно будет Джон Котмор, сразу пришло на ум Анне. И ее сонливость как рукой сняло.

– Мне бы очень хотелось пойти! – закричала она в трубку, удивляясь собственному энтузиазму.

А в голове у нее сразу стали строиться планы: что надеть, что сказать, какое выражение придать своему лицу.

– Завтра вечером я иду на концерт, – объявила она маме с папой за ужином.

– С кем? – спросила мама.

Анна нахмурилась: с чего это мама так любопытна?

– Это не кто-то конкретный. Я иду с компанией из школы искусств. Есть билеты. Но исполнять будут в основном Бетховена. А многие считают его музыку устаревшей. Поэтому желающих не так много.

Подошла фрау Грубер – забрать грязные тарелки.

– У вас сегодня нет аппетита? – спросила она папу: он оставил на тарелке большую часть овощного пирога.

Папа в ответ улыбнулся и покачал головой, соглашаясь.

– Бетховен… – сказал он, и Анна заметила, как папа побледнел. – Что будут исполнять?

Седьмую симфонию и что-то еще, Анна не запомнила. Папа кивнул. Мама начала говорить что-то о еде, но папа ее перебил:

– Я бы хотел пойти с тобой.

– На концерт? – воскликнула Анна.

Но это же невозможно!

– Там неудобные места, – быстро заговорила Анна. – Это совсем не то, что было в Берлине. Это наверху, на галерее. Нужно будет очень высоко подниматься. Такие места берут только студенты.

Папа опять кивнул:

– Ничего страшного. Мне очень хочется пойти.

Анна уставилась на папу с ужасом.

– Ты действительно хочешь пойти? – переспросила мама. – Кажется, это совершенно спартанские условия.

Анна с надеждой ждала папиного ответа, но папа кивком головы отмел все сомнения:

– Неважно, где сидеть. Я хотел бы послушать музыку.

Ответить на это было нечего.

Убедившись в бесплодности возражений, Анна промямлила что-то вроде согласия и остаток ужина мрачно молчала. Впервые за все это время ей выпал шанс увидеть Джона – но она будет с папой! Сидя без дела, Анна весь день то фантазировала, то строила планы, как ей остаться с Джоном наедине. Возможно, удастся спросить его, что произошло. Возможно, он объяснит. Возможно, даже скажет…

Но в присутствии папы все это нереально!

Вопреки опыту, Анна пыталась себя убедить, что папа еще может изменить свое решение. Но когда на следующий вечер она пришла к театру, он был уже там – разглядывал афишу в фойе. Вокруг папы в его потертом, нездешнего вида пальто словно клубилось печальное облако. И Анна почувствовала прилив любви и раздражения.

– Привет, – сказала она.

Но прежде чем Анна успела добавить что-то еще, ее сердце подпрыгнуло: ко входу, ведущему на галерею, спешил Котмор. Пришел все-таки!

Анна поволокла папу к Гарри, выдававшему билеты, и с трудом сдерживала нетерпение, пока Гарри выражал радость от встречи с папой, а папа что-то отвечал на своем неуклюжем английском. Когда они подошли ко входу на галерею, Джон Котмор давно исчез. Папа начал энергично подниматься по лестнице, но двигался очень медленно: мимо них успели пройти несколько студентов из школы искусств. «И все они усядутся вокруг Джона», – думала Анна. Места наверху не были пронумерованы, можно было садиться где нравится.

И действительно: когда они с папой наконец преодолели лестницу и оказались на галерее с наклонным потолком, под самой крышей театра, все места рядом с Джоном были уже заняты. С одной стороны рядом с ним сидел усатый мужчина, в котором Анна узнала одного из преподавателей школы, с другой стороны – Барбара. А вокруг – студенты. Анна смотрела на них с угрюмым видом. А папа в это время втягивал в себя воздух.

– Чудесно! – воскликнул он. – Этот запах! Я не был в театре много лет, но ничего не изменилось.

Он устремился вперед.

– Сядем здесь? – спросил он, указывая на свободные места у прохода. – Или ты предпочитаешь сидеть вместе со своими друзьями?

Анна мрачно взглянула на толпу вокруг Джона.

– Давай сядем здесь, – ответила она.

Концерт начался с исполнения ранних пьес Моцарта. Легкая гармоничная музыка почти не касалась ее слуха и не мешала думать о своем. «Может, мне удастся поговорить с ним в антракте», – надеялась Анна. Но когда вспыхнул свет, Джон Котмор не встал с места и вокруг него все так же толпились студенты. Только Барбара подошла к Анне поздороваться. Анна познакомила ее с папой. Папа с Барбарой долго беседовали, Барбара сказала с присущей ей теплотой:

– Анна, как мне нравится твой папа! Я надеюсь, мы с ним еще встретимся.

«Может, она шепнет что-то Котмору и он тоже подойдет познакомиться с папой – когда концерт закончится…»

– Очаровательная девушка, – заметил папа, глядя вслед Барбаре. – Совершенно очаровательная.

Папино лицо было таким умным, такая в нем проступала чуткость, что Анне вдруг стало за себя стыдно: как она может думать о папе исключительно с точки зрения пользы? Анна придвинулась к нему ближе на жестком сиденье…

С другой стороны, почему бы ей не представить папу Котмору? Это было бы прекрасным поводом… И папа обрадовался бы. Анна может отыскать Джона после концерта.

Оркестр наконец заиграл Седьмую симфонию Бетховена. И Анну захватила грандиозность музыки. Гремел траурный марш, медленная его часть. «Прекрасно!» – подумала она. Но уже в следующее мгновение симфония утратила для Анны свою неотразимость. Анна думала только о том, как перехватить Котмора на выходе из галереи – чтобы тот не ушел до того, как они с папой спустятся вниз. «Джон, я хочу представить тебе своего папу», – скажет она. Придется действовать быстро, до того, как Котмор пойдет по проходу. Анна непроизвольно подвинулась – и тут нечаянно обратила внимание на папино лицо.

Он сидел совершенно неподвижно – голова чуть приподнята, руки сложены перед собой, глаза наполовину прикрыты. А по щекам бежали слезы.

– Папа, – тихо сказала Анна, и все другие мысли куда-то отступили.

Он попытался что-то сказать, но не смог. Потряс головой – и в конце концов прошептал: «Музыка…»

Анна обеспокоенно положила свою руку на папину и придвинулась к нему вплотную. А вокруг них ревела музыка…

Но вот все стихло. Люди вокруг поднялись со своих мест, захлопали, стали надевать пальто.

– С тобой все в порядке? – шепотом спросила Анна.

Папа кивнул:

– Еще минутку.

Они остались сидеть на своих местах. Галерея опустела.

– Извини, что встревожил тебя, – сказал папа. – Это так… – он сделал жест рукой, как будто желал обнять все вокруг. – Я не слышал музыки много лет.

Папа поднялся, и они с Анной медленно двинулись следом за остальными. На свежем воздухе папа совсем пришел в себя. Почти стемнело. Они пробирались сквозь толпу расходившихся зрителей. Папа оглянулся на погружавшийся в темноту театр и прошептал: «Прекрасно!»

На углу Анна краешком глаза заметила Джона Котмора в компании Гарри и Барбары. Мелькнула мысль: может, подойти? Но это было бы нехорошо. Они с папой, взявшись за руки, пошли в сторону метро. Покупая билеты, папа вдруг спохватился:

– Такие сильные эмоции! В результате я забыл свою шляпу.

– Я сбегаю за ней.

В сумерках Анна бросилась назад к театру. И опять в ней вспыхнула безумная надежда: еще можно встретить Джона! Все еще может сложиться иначе!

Галерея оказалась заперта. Анна прошла по фойе и внезапно увидела его – темный силуэт в дверном проеме. Котмор стоял спиной к Анне, и с ним кто-то еще, и этот кто-то стоял так близко к Джону, словно они были единым целым. И еще до того, как Анна расслышала их слова, она поняла, кто это.

– Что теперь будем делать? – спросил Джон Котмор.

– Давай пойдем домой, – ответил из темноты голос Барбары.

Глава двадцать вторая

Анна толком не помнила, как ехала домой: она прошла мимо двух людей, стоявших в дверном проеме… отыскала папину шляпу… они сели в вагон метро… По папиному лицу Анна поняла, что он еще не совсем вернулся к своему обычному ироническому отношению к жизни и нуждается в ее помощи. Только это и помогало ей не отдаться смятению полностью.

Но Барбара!.. Если бы это была жена Джона, Анна еще могла бы понять… И давно это все началось? В каникулы? Или еще раньше, во время семестра? И знала ли Барбара про Анну? Возможно, они с Джоном обсуждают ее, смеются над ней, над ее идиотской привязанностью. А она показывала ему все свои рисунки, покупала для него сахарин в обеденный перерыв… Каждая новая мысль была болезненней предыдущей. И ей (какой-то части ее существа) хотелось разрыдаться и выплеснуть все папе. Но с другой стороны, она понимала, что не решится заговорить об этом.

– У тебя все хорошо? Что-то ты бледная, – заметил папа.

Анна кивнула: да.

– А как ты?

Папа сидел в метро рядом с ней и нервно растирал одну руку другой.

– Что-то у меня покалывает пальцы, – сказал он.

И эти слова так разительно контрастировали с ее собственными эмоциями, что Анна рассмеялась:

– Ох, папа! Дорогой!..

– Ну вот! Я не хотел тебя напугать, – сказал папа, обнимая Анну за плечи.

Она покачала головой:

– Нет, я о другом!

На мгновение Анна испугалась, что папа спросит, о чем именно.

Но он только повторял:

– Ну вот! – А потом очень нежно добавил: – Что было, то прошло.

Следующий день был ужасным. Работы в конторе почти не было. Миссис Хеммонд не пришла. И даже мисс Клинтон-Браун и мисс Поттер взяли отпуск. Все утро, делая вид, что заполняет карточки и мотает шерсть, Анна думала о Джоне Котморе. Все кончено. Я ничего не хочу делать; я никого не хочу видеть.

Она пыталась подобрать слова, определявшие ее положение: брошена? покинута? отвергнута? Это звучало банально, но ей было не смешно. И слова не спасали от унизительных воспоминаний: ведь она улыбалась ему… приникала к его губам… а в тот вечер в кафе чуть не взяла его за руку… А все это время он и Барбара…

Он и Барбара…

После обеда пришла миссис Райли с большим альбомом.

– Моя жизнь на подмостках, – сказала она. – Я принесла показать это вам.

Анне ничего не оставалось, как провести вторую половину дня с миссис Райли, в облаке источаемых ею ароматов. Анна смотрела на миссис Райли в блестках в 1891 году, на миссис Райли в ажурных колготках в 1902 году, на миссис Райли с пастушьим посохом и чучелом овцы, на миссис Райли в корыте для купания. И все это время что-то внутри нее взывало к Джону Котмору: пусть бы не было вчерашнего вечера! Пусть бы все оставалось как раньше!

В гостиницу Анна вернулась поздно: ей не хотелось идти домой – и вообще никуда не хотелось идти. И тут ей навстречу бросилась мама, в совершенном отчаянии, вся в слезах и ломая пальцы (к этому Анна совершенно не была готова):

– Анна! Ох, Анна!..

– Боже мой… – Анна сразу приготовилась к худшему. – Макс?!..

Оказалось – не Макс, а папа.

Мама повлекла Анну в дом, но в холле остановилась.

– Я вернулась домой – и нашла его. На полу в его комнате, – сказала она. – Он пролежал так несколько часов. У него изменился голос, и что-то случилось с рукой.

Они во все глаза смотрели друг на друга.

– Сэм придет его осмотреть. Слава богу, он в городе! – Мама отпустила руку Анны. – Сэм скажет, что делать.

– Можно мне подняться к папе?

Они зашли в папину комнату вместе.

Фрау Грубер помогла маме поднять папу, и теперь он лежал в кровати. Его лицо выглядело утомленным и полусонным. Но при виде Анны папины губы зашевелились: он пытался улыбнуться.

– Папа!

Папины губы снова зашевелились:

– М-м-мне н-не-е-е хо-о-отелось… – голос звучал глухо, и папа как будто не мог подобрать нужных слов.

Одна рука папы беспомощно жестикулировала, другая неподвижно лежала на одеяле.

– Папа! – повторила Анна и присела на край кровати.

Она прикрыла своей рукой неподвижную папину руку и улыбнулась. Она ничего больше не сказала – ведь папа не смог бы ответить.

– Скоро придет Сэм, – сказала мама. Она стояла в ногах папиной кровати.

Папа как будто кивнул и закрыл глаза. Через какое-то время мама подала Анне знак и вышла.

А Анна осталась сидеть, где сидела, и смотрела на папу. Он спит? Его глаза оставались закрытыми, а лицо выглядело спокойным. Кудрявые седые волосы на висках разметались по подушке (на макушке у папы волос не было сколько Анна себя помнила). Ей на память пришло, как в детстве, еще в Берлине, они с Максом играли в настольную игру «Счастливая семья» и Анна обычно с готовностью жертвовала всем ради одной-единственной карты: там был нарисован булочник со впалыми щеками и обширной лысиной. «Он такой милый, – объясняла Анна Максу, – прямо как папа!»

А теперь папа лежал с расстегнутым воротником рубашки и тяжело дышал. Стоит ли удивляться? Он ведь уже стар. Семьдесят один? Семьдесят два? И вроде бы Анна всегда это знала, но не придавала этому никакого значения: папа не казался старым. Он отличался от других отцов, и не только возрастом – качеством своей человеческой личности.

Папа неожиданно открыл глаза и посмотрел прямо на Анну.

– Ан-на… – сказал он очень медленно.

Анна сжала его руку в своей и попросила:

– Не надо! Не разговаривай!

Но ему очень хотелось что-то сказать.

– Ан-на… – снова произнес он с огромным трудом, – кон…церт…

Она кивнула и улыбнулась. Несмотря на то что мышцы его лица не желали слушаться, папа заставил себя улыбнуться.

– Это было… – слово ускользало от него. Но он отыскал его и удержал. – Пре…крас-сно! – произнес папа победно.

* * *

Профессор подтвердил то, о чем мама с Анной догадывались: с папой случился инсульт.

– Насколько это серьезно? – спросила мама.

Профессор пожал плечами:

– Узнаем через несколько дней.

Папу нельзя было оставлять одного, и мама теперь все время была рядом – спала на раскладушке в его комнате. Анна отпускала ее на несколько часов передохнуть, когда возвращалась с работы. Папа прекрасно понимал, что с ним случилось, но не казался испуганным. На третий день, когда говорить ему стало чуть легче, он внезапно произнес:

– Странно…

– Что? – спросила Анна.

Папа жестом показал на кровать, на связанный с болезнью беспорядок в комнате:

– Все это. – И добавил чуть ли не с восхищением: – Надо же, какой пора-зи-тельный опыт!

Профессор в следующий свой визит остался доволен прогрессом в течении папиной болезни.

– Кажется, на этот раз нам повезло, – сказал он маме. – Наш больной скоро поправится.

– Полностью? – уточнила мама.

Профессор кивнул.

– Слава богу!

– И что на него нашло? – профессор не скрывал удивления. – В его состоянии подниматься по лестнице на галерею!

Мама с облегчением улыбнулась:

– Ты же его знаешь! К тому же он не мог предположить… – И тут какая-то мысль пронзила маму: – Или мог?

Профессор смотрел на нее печальными черными глазами.

– Три недели назад он ко мне приходил. У него были все классические симптомы предынсультного состояния: головные боли, покалывание в пальцах, высокое кровяное давление. Я предупреждал, что ему нужно быть предельно осторожным. А он что выкинул? Полез куда-то по лестнице в тысячу ступенек, чтобы послушать Бетховена!

Мама во все глаза смотрела на профессора:

– Так он знал!..

Анна вспомнила папу – как он слушает Седьмую симфонию:

– Мне кажется, я понимаю, почему он так сделал.

Был на редкость теплый вечер, и они сидели в саду. Дрозд стриг траву на лужайке, Познаньские что-то обсуждали по-польски, фрау Грубер лущила в миске горох.

– Ты сказал: «повезло на этот раз», – заметила мама. – Что это означает?

– Именно это, – ответил профессор.

– Но я не понимаю… «На этот раз…»?

Профессор стал раздражаться:

– Дорогая моя, с твоим мужем случился удар, который мог иметь фатальные последствия. Вместо этого он поправится. Надо благодарить судьбу!

– Я и благодарю. Но что ты все-таки имел в виду, когда сказал «на этот раз»?

– Ради бога… – профессор бросил тяжелый взгляд в сторону Анны. – Ты должна знать, как это бывает. Если случился один удар, может случиться и другой. Возможно, пройдет довольно много времени… Но твой муж немолод. И в следующий раз, – он развел руками, – нам, возможно, не так повезет.

* * *

Папа поправился довольно быстро. Через неделю он уже мог нормально говорить. Рука все еще его беспокоила. Но когда на побывку приехал Макс, папа уже совершенно пришел в себя, и Макс даже удивился: болезнь не оставила почти никаких следов.

– Папа выглядит немного уставшим, только и всего, – заметил Макс.

Но все они понимали: папе просто отпущено какое-то время…

Анна совершенно не могла справиться с этим знанием.

– Не переживай! Старый рабби, который смотрит оттуда, – папа указал глазами на потолок, – на моей стороне.

Анна взглянула на папу через стол: сейчас его глаза изучали газету, он управлялся с ножом и вилкой – что-то резал на тарелке, пока еще не очень ловко… Невозможно представить, что в какой-то момент его не станет…

Потрясенная случившимся, Анна старалась проводить с папой как можно больше времени. Когда она видела на столе в папиной комнате страницы, исписанные его колючим, таким подростковым почерком, то ловила себя на мысли: а ведь в какой-то момент ничего этого уже не будет! У Анны даже возникла совершенно сумасшедшая идея попросить папу что-нибудь написать, подлиннее. Неважно что. Главное – пусть что-то останется после него.

Анна пробовала нарисовать папин портрет. Папа терпеливо позировал ей в комнате над гаражом, но безрезультатно. Анна пыталась слишком многое вложить в свой рисунок, и когда что-то упускала, то все стирала и начинала сначала.

Между тем с фронтов приходили хорошие новости – как будто на заднем плане, независимо ни от чего, крутился какой-то фильм. Освободили Париж, затем – и большую часть Франции. От французских друзей, чудом переживших немецкую оккупацию, стали приходить письма. Только бы у папы не случилось нового инсульта, только бы Макса не убили, только бы ни на кого не упала бомба-жужжалка!..

Как-то папа спросил Анну:

– Почему ты больше не ходишь в школу искусств?

– Ну… – Анне показалось, что речь идет о чем-то из прошлой жизни. – У нас с учителем рисования разладились отношения.

– И все?

– Нет, – они вдвоем сидели в папиной комнате после ужина. Мама играла в бридж. – Не знаю. Возможно, учитель и был самым главным, что меня интересовало. Мне кажется, я уже ничего не способна нарисовать. И даже не знаю, хочу ли.

– Это всего лишь такой этап, – заметил папа.

Анна покачала головой.

– А семестр уже начался?

Анна улыбнулась папиной деликатности:

– Шесть недель назад.

– Тогда ты должна вернуться. Нельзя опускать руки только из-за того, что с кем-то не сложились отношения.

– У меня даже не было отношений! – вскричала Анна.

Но папа протестующе поднял руку:

– Пожалуйста! Я тебя очень прошу: вернись. Завтра же!

Анна обнаружила, что в школе многое изменилось: стало больше студентов, усатый мужчина, которого она видела на концерте с Джоном Котмором, тоже теперь вел занятия. Джон и Барбара не скрывали своих отношений, и студенты говорили как о само собой разумеющемся, что Барбара переехала жить к Джону и что ей пришлось целых три дня вычищать его кухню.

– Где ты пропадала? – спросил Джон Анну.

И она осторожно ответила:

– Папа болел.

Анна почти не рисовала в последнее время и с напряжением ждала, когда же начнется занятие. Может, при виде натурщицы у нее внутри что-нибудь отзовется? Толстая натурщица сидела, развалившись на стуле, одна рука на колене. Неплохая поза, но Анна, глядя на натурщицу, совершенно не понимала, зачем это рисовать. Внутри у Анны по-прежнему была пустота. «Что я здесь делаю? – думала она. – Как пережить этот вечер?»

К концу занятий, исключительно чтобы не сидеть без дела, Анна сделала несколько непроработанных карандашных набросков, но ничто в них не цепляло глаз, и даже ей самой было скучно на них смотреть. Когда подошел Джон Котмор, Анна перевернула рисунки, чтобы он их не увидел. Но Джон, казалось, этого не заметил.

– Рад, что ты вернулась, – сказал он. – Мне нужно с тобой поговорить.

Внутри у Анны все встрепенулось: он хочет объясниться… Барбара на самом деле его сестра… его кузина… тетка!

– Как ты смотришь на то, чтобы получить стипендию? – спросил Котмор.

– Стипендию? – смутилась Анна.

– Да. На дневное бесплатное обучение в течение трех лет. И грант на проживание.

Анна уставилась на Джона:

– Как это? Когда?

– Нужно будет представить твои работы и рекомендации педагогов на отборочную комиссию. Если повезет, учеба начнется в следующем сентябре.

Анна не знала, что сказать.

– До весны ни о чем подобном не было и речи, – сказал Котмор. – Но война близится к концу. Люди стали думать о мире. Выделяется всего несколько стипендий. И я хотел бы в числе первых рекомендовать тебя.

– Но… – она еще не могла вникнуть в то, что услышала. – Я не могу рисовать…

– Что ты имеешь в виду? – спросил Джон, раздражаясь, что его предложение не вызвало у Анны никакого энтузиазма.

– Вот это и имею в виду. Я уже несколько месяцев не могу нарисовать ничего стоящего.

– А! – он коротко улыбнулся. – Черная полоса. С каждым случается.

– Не уверена.

– Ради всего святого! – воскликнул Джон. – Ты мечтала о стипендии все эти годы! Что происходит?

Анна огляделась в поисках поддержки: натурщица, студенты, склонившиеся над работами, нахмурившаяся Барбара с палочкой угля. Когда Анна взглянула на Барбару, та поймала ее взгляд. Лицо ее разгладилось, и она улыбнулась. Анна неожиданно для себя улыбнулась в ответ. Барбара кивнула, обменялась взглядами с Котмором и показала большой палец. Что это означает? Она знает, о чем беседуют Анна и Джон?

Анну внезапно пронзило: ну конечно! Они ее обсуждали – Барбара и Котмор. Они решили выдать Анне утешительный приз: бедная Анна, она так расстроена! Давайте устроим так, чтобы она получила стипендию.

Анна повернулась к Джону Котмору:

– Я не хочу стипендию.

– Ты не хочешь стипендию?

– Ох, оставьте меня все в покое! Я не знаю, чего я хочу!

* * *

Анна продолжала ходить на занятия – в основном ради того, чтобы порадовать папу. Но ни к каким существенным результатам это не приводило. Какие-то рисунки получались у Анны лучше других, но в целом все было не выше среднего уровня, и это сильно ее расстраивало.

Анну угнетало, что после занятий нужно ехать домой на метро – и думать исключительно о своих вечерних провалах. Поэтому она всюду носила с собой книгу: пока читаешь, больше ни о чем не думаешь. Что читать – Толстого ли, Джека Лондона, Агату Кристи – и когда это было написано, – неважно. А если книги вдруг не оказывалось или книга заканчивалась, она впадала в панику и успокаивалась, только купив газету. Анна носила потрепанную одежду и забывала мыть голову: это теперь не имело никакого значения. И зачем она вообще существует?

А потом, в довершение ко всему, мама заболела гриппом. Однажды, возвратившись домой, Анна обнаружила, что у мамы покраснело лицо и ее лихорадит. Под мышкой мама держала огромный термометр, сохранившийся с парижских времен. Папа сидел у маминой кровати, и они вели нелепый спор о папиных произведениях. Папа утверждал, что проза – лучшее из того, что он написал. А мама настаивала, что лучше – стихи.

– Лирика! – говорил папа. – Это не составляет особого труда!

– Ерунда! – кипятилась мама, так что термометр сотрясался.

Папа качал головой:

– Проза требует больше времени. В конце концов, я все это писал, мне и судить.

– Ты не можешь судить! – возражала мама, приподнимаясь в кровати. – Стихи давались тебе легко, и поэтому ты их недооцениваешь. Никто другой не писал такие стихи, как ты!

Папа рассердился:

– А я предпочитаю прозу. Если бы мне выпала возможность переиздать свои вещи, я бы предпочел, чтобы это была проза, а не поэзия. Меня уже здесь не будет. А вот ты это увидишь.

Возникло ощущение, что кто-то хлопнул дверью.

Мама посмотрела на термометр: 39!

– Ради бога! – воскликнула мама. – Сейчас же уходи от моей кровати. Подхватишь еще что-нибудь!

Она проболела целую неделю.

Стоял ужасный холод, а топливо все еще было в дефиците. Чтобы поддерживать даже слабый огонь в холле по вечерам, фрау Грубер и Дрозд каждый день отправлялись в распределительный центр и привозили оттуда уголь на самодельной тачке. Как-то, когда они возвращались из такого похода, им встретилась тетя Луиза. Она шла увидеться с мамой и выразить ей сочувствие. И ужаснулась тому, как холодно в гостинице.

– Тебе надо отсюда уехать, – заявила тетя Луиза маме, закутанной в халат. – Ты никогда не поправишься в этом леднике.

Мама пробовала возражать, но тетя Луиза была непреклонна. На следующий день она приехала на машине, завернула маму в большой плед и увезла в деревню.

– Анна ведь сможет приглядеть за папой, так ведь? – спросила перед отъездом тетя Луиза.

– Конечно, что мне еще делать, – ответила Анна без церемоний.

И они с папой, сидя в промерзшем холле, помахали вслед отъезжавшему автомобилю.

Глава двадцать третья

– Такая холодина! – сказал папа на следующей неделе. – Ты уверена, что тебе стоит тащиться на кладбище в такую погоду?

– Надо пойти, я думаю, – ответила Анна.

За два дня до этого позвонила тетя Дейнти и сказала, что Виктор, которому в последнее время становилось все хуже, умер. Так как мамы не было, Анна обещала прийти на похороны.

– Ты толком не знала своего двоюродного дедушку, – говорил папа. – Я уверен: тетя Дейнти поймет.

– Нет, лучше сходить, – возразила Анна.

Она решила пойти не только из сочувствия к тете Дейнти, но и в надежде… на что? Ей нужно понять, как бороться с чувством ужасающей пустоты, возникавшим из-за мыслей о жизни без папы.

Перед уходом Анна помедлила, наблюдая, как папа зажигает газовую горелку.

– Я постараюсь вернуться как можно быстрее, – пообещала она.

Анна надела самую теплую одежду. Но как только она вышла из метро на «Голдерс-Грин», ветер стал продувать ее насквозь – как будто природа знала, что война близится к концу, и хотела назло осложнить людям жизнь.

Анна неверно рассчитала время, и, когда добралась до кладбища, все уже началось. От кладбищенских ворот можно было увидеть нескольких людей в поношенной одежде, сиротливо стоявших на холоде. Тетя Дейнти в длинной вязаной черной шали выглядела бледной, но держала себя в руках. Увидев Анну, тетя кивнула. Анна встала рядом с женщиной в шляпе с пером; что делать дальше, она не знала.

Гроб уже опустили в открытую могилу. «Неужели Виктор действительно там?» – подумала Анна с некоторым ужасом. Человек с книгой в руках что-то говорил над гробом, но ветер уносил слова прочь, и Анна ничего не могла разобрать. Никаких мыслей у нее в голове не было. До ее ушей доносилось какое-то жужжание. Она смотрела на скорбные замерзшие лица, старалась не притоптывать окоченевшими ногами и пыталась понять, можно ли спрятать заледеневшие руки в карман – будет ли это неуважительным отношением к происходящему? А потом вдруг заметила, что жужжание нарастает и его слышат не только ее собственные уши. Женщина в шляпе тоже его услышала. Глаза женщины, растерянные и тревожные, встретились с глазами Анны.

Звук становился все громче, и не смотреть вверх теперь было уже невозможно. Даже человек, произносивший речь, оторвался от своей книги и взглянул на небо: по нему медленно двигалась бомба-жужжалка – казалось, прямо на них. Анна, понимая, что укрыться на кладбище в считанное время негде, решила остаться там, где стояла. И другие скорбящие, видимо, сделали такой же вывод: никто не двигался с места. Только поток невнятной речи читающего ускорился: рот открывался чаще, руки энергичнее жестикулировали над могилой. Он будто торопился прочитать благословение – и наконец закончил.

Как только это произошло, жужжание прекратилось и бомба устремилась вниз. У Анны промелькнула мысль укрыться в могиле, рядом с гробом, но что-то в ней воспротивилось такому решению. Остальные или пригнулись, или попадали на землю – и бомба взорвалась неподалеку.

Скорбящие молча поднимались, глядя друг на друга. И тут тетя Дейнти вскинула кулак к небу.

– Даже на похоронах! – кричала она. – Даже на похоронах они не оставят его в покое!

Но потом на поминках в подвале у тети Дейнти царил чуть ли не дух празднества. От парафиновых печей в помещении было тепло. Тетя Дейнти приготовила сладкий горячий шоколад: Отто прислал из Америки настоящий сахар.

– Сейчас он в Штатах, – гордо сообщила тетя Дейнти. – Его работа настолько важна, что о ней знает даже президент Рузвельт.

На полу лежало три самодельных коврика (плетение ковриков было последним увлечением тети Дейнти), и две женщины, как и тетя посещавшие вечерние курсы, с интересом их рассматривали. Другие скорбящие жили либо в этом же доме, либо неподалеку. Сидя на покрывалах, сделанных руками тети Дейнти, они потягивали шоколад и восхищались обстановкой комнаты. Возбужденная присутствием стольких людей, тетя Дейнти суетилась, разнося чашки. Все говорили одновременно. Тетя Дейнти представила Анну одному из соседей – невысокому пожилому человеку с сияющими глазами. Услышав фамилию Анны, тот всплеснул руками:

– Я ведь знаю вашего отца! По Берлину. Однажды мы с ним провели чудный вечер!

– Правда? – обрадовалась Анна.

А рядом тетя Дейнти рассказывала кому-то об Отто.

– Даже Эйнштейн! – говорила она. – Отто все время с ним что-то обсуждает.

– Незабываемый вечер, – продолжал собеседник Анны. – Мы встречались у моего друга – поэта Мейера, вы не помните?

Анна покачала головой:

– Я тогда была слишком маленькой.

Пожилой мужчина кивнул с сожалением.

– Ваш отец прочитал мою книгу и хорошо о ней отозвался. Я помню: был чудесный летний вечер, и ваш отец – он собирался идти на спектакль в театр, а оттуда на какой-то вечер, очень важный… И вдруг… Вы знаете, что он предложил?

– Что? – спросила Анна.

– Он сказал: «Давайте сядем на пароход до Пфаунинзеля». Вы должны знать, что такое Пфаунинзель, – забеспокоился новый знакомый. – Остров на озере, недалеко от Берлина, с павлинами, помните?

Анна смутно вспомнила один школьный пикник. Может, это и было на острове Пфаунинзель?

– И ему предоставили дом, и машину… – рассказывала тетя Дейнти.

Мужчина ждал от Анны ответа, поэтому она кивнула. Тот облегченно вздохнул.

– Там еще был замечательный ресторан, – рассказывал он с удовольствием. – И вот мы туда отправились – я, ваш отец и еще двое наших знакомых. Мы ели, мы пили отличное вино. И разговаривали, разговаривали. Ваш отец искрился остроумием. А потом мы вышли из ресторана и увидели павлинов. Они спали, все вместе, усевшись на ветке высокого дерева. Ваш отец очень удивился: он и не подозревал, что павлины могут взлетать. А потом мы поплыли назад, в Берлин. При лунном свете. Замечательно! Замечательно!

Анна улыбнулась. Кроме их дома в Берлине, сада и школы она ничего не помнила.

– Наверное, было чудесно, – сказала она.

Энтузиастки плетения насытили свое любопытство и теперь с неохотой собирались уходить.

– Такой приятный вечер! – сказала одна, забыв, по какому случаю устраивался вечер.

Другая ее поправила:

– Приятный, несмотря ни на что.

Соседка тети Дейнти заторопилась к своему малышу. Анна тоже извинилась: пора идти домой. Надевая пальто, она подумала, что можно было бы и не приходить: она не испытала никаких чувств, не узнала ничего нового, не принесла никому облегчения своим присутствием.

Тетя Дейнти увидела, что Анна стоит у двери.

– Передавай привет родителям, – сказала она.

Впервые за все это время Анна оказалась один на один с тетей Дейнти и вдруг поняла, что не выразила ей свои соболезнования.

– Мне так жаль… – неловко выдавила она. – Из-за дяди Виктора…

Тетя Дейнти взяла Анну за руку.

– Не надо расстраиваться, – сказала она своим теплым глубоким голосом. – Ты можешь сочувствовать мне, потому что я любила Виктора. Что касается его самого… – тетя Дейнти тряхнула головой и пожала своими большими плечами, словно отгоняя от себя что-то. – Случись это несколько лет назад, для Виктора было бы лучше.

Тетя Дейнти поцеловала Анну, и та вышла из дома на ледяную улицу.

Она устало тащилась по замерзшему тротуару. «Тетя Дейнти права, – думала Анна, горбясь от ветра. – Для дяди Виктора было бы лучше умереть раньше. Последние годы его жизни в Англии не имели никакого смысла». Эта мысль потрясла Анну даже больше, чем сама смерть дяди Виктора: ты продолжаешь жить, хотя больше не хочешь этого, когда это уже бессмысленно…

«Как я, – подумала она, моментально переполняясь жалостью к себе, и поразилась собственному малодушию. – Чушь! Это совсем не про меня… Про папу?» У нее перед глазами тут же возник папа – в убогой комнатушке, с постоянно ломающейся печатной машинкой, с рукописями, которые никто не хочет публиковать, в стране, языком которой он так и не овладел. Что он чувствует?

Пошел снег. Снежинки оседали белыми пятнышками на стенах, кустах, тротуаре.

Имеет ли папина жизнь какой-то смысл для него? Такая убогая в сравнении с берлинской, полунищая жизнь среди чужих людей? Имеет она для него какую-нибудь ценность? Или он предпочел бы ничего этого не испытывать? И смерть была бы для него облегчением? Анна пыталась придумать какое-то утешение, но ей становилось лишь хуже. Нет утешения, думала она, нет. Вокруг вихрился снег.

Нет утешения…

* * *

Ждать поезда пришлось целую вечность, и Анна вернулась домой промерзшая до костей. Она сразу пошла наверх к папе. Но на ее стук в дверь никто не отозвался: папа дремал, сидя на стуле. Газовая горелка шипела – требовала новый шиллинг за работу. Несколько газет свалилось со стола. В комнате было холодно и неуютно.

Анна отстраненно смотрела на комнату, погружавшуюся в сумерки: как можно тут жить? Особенно если речь идет о таком человеке, как папа? Он путешествовал, он был известным писателем. Жизнь предлагала ему на выбор самые разнообразные возможности полноценного существования – до тех пор, пока все это не сломал Гитлер…

Анна нечаянно сделала какое-то движение – и папа проснулся.

– Анна! – воскликнул он. – Как все прошло?

– Ужасно. На нас чуть не упала бомба-жужжалка, и тетя Дейнти ругалась на нее.

– Ты, кажется, озябла, – заметил папа.

Он достал шиллинг из металлической коробочки с наклейкой «шиллинги», и газ вспыхнул желтым пламенем. В комнате рядом с горелкой стало чуточку теплее.

– Хочешь что-нибудь съесть?

Она покачала головой.

– Тогда давай отогреваться.

Папа дал Анне сложенный в несколько раз коврик, чтобы она могла сесть: в комнате был только один стул. И Анна устроилась у огня возле папиных ног. Несмотря на шиллинг, газ давал не очень много тепла.

– Я получил письмо от мамы, – сообщил папа. – Она уже поправляется после гриппа. Обещает вернуться домой к выходным. – Папа с тревогой взглянул на Анну: – Надеюсь, ты не заболеешь?

– Нет, – пообещала Анна, хотя холод никак не хотел ее отпускать.

Она посмотрела на папу, на его лицо: о чем он думает? Как понять, что люди действительно чувствуют?

– Папа, – сказала Анна, – ты когда-нибудь жалел?..

– О чем?

Она неопределенным жестом показала на комнату:

– Эти последние годы… Здесь и в гостинице «Континенталь». Я имею в виду… После жизни в Берлине?..

Папа внимательно посмотрел на Анну.

– Ты имеешь в виду, предпочел бы я жить как раньше? Ну конечно! У меня было много возможностей. Можно было выбирать. Хотя, – добавил он просто, – наверное, надо было больше помогать маме, тебе и Максу.

Но Анна хотела узнать совсем не это.

– Я имею в виду… Ты когда-нибудь чувствовал… Я хочу сказать, ты иногда задумывался… есть ли в этом какой-нибудь смысл?..

– Ты имеешь в виду последние годы?

Анна кивнула. В голове у нее стучало. И в ней жило странное ощущение, что, если папа ее переубедит, она согреется.

– Конечно, смысл был, – папа поднялся со стула и смотрел на Анну с удивлением.

– Но ведь это ужасно, – воскликнула она. – Потерять язык, нуждаться в деньгах. И мама всегда такая несчастная. И твои рукописи… все, что ты написал!..

Анна с ужасом поняла, что плачет. «Взяла и вывалила все на него!» – думала она. Папа наклонился и коснулся ее лица.

– У тебя горячий лоб, – сказал он. – Мне кажется, ты нездорова.

– Но мне нужно знать! – вскричала Анна.

Папа отыскал среди своих вещей коробку с нужной наклейкой и вытащил оттуда термометр.

– Подожди минутку.

Анна засунула термометр под мышку. Папа снова сел на стул.

– Видишь ли, по общему признанию, даже по отношению к последним несчастливым годам, быть живым лучше, чем мертвым. Кроме того, если бы я через это не прошел, я бы никогда не узнал, каково это.

– Не узнал, что при этом чувствуешь?

Папа кивнул:

– Каково это – быть безнадежно бедным в холодной, туманной стране, коренные жители которой, даже если они настроены дружелюбно, бурчат на англосаксонском диалекте…

Анна невольно улыбнулась.

– Я писатель, – сказал папа. – А писатель должен многое знать. Не находишь?

– Я же не писатель, – ответила Анна.

– Может, и станешь писателем – в один прекрасный день. Но даже и начинающий художник… – он заколебался, но не надолго. – Эта часть меня существует отдельно от всего остального. Будто бы у меня в голове сидит маленький человечек. И наблюдает за всем, что происходит. Даже если происходит что-нибудь страшное. Он замечает, что я при этом чувствую, что говорю, хочу ли я закричать, дрожат ли у меня руки, – и говорит: ну надо же! Как интересно! Как интересно знать, что это переживается так.

– Да, – согласилась Анна.

В ней, как и в папе, тоже жил такой человечек. Но сейчас голова у Анны кружилась, и человечек дергался и качался туда-сюда.

– Это могучая защита от отчаяния, – сказал папа. – У тебя грипп. Иди-ка в кровать.

Анна прошла через промерзший коридор в свою комнату и забралась в холоднющую постель. Вошел папа, неловко держа керамическую грелку с горячей водой.

– Пригодится? – спросил он.

Анна благодарно обхватила грелку. Папа зажег газ, опустил шторы затемнения и теперь нерешительно стоял у изножья кровати.

– Ты уверена, что не хочешь чего-нибудь съесть? – спросил он. – У меня есть хлеб и рыбная паста.

– Нет, – ответила Анна.

Папа настаивал, чуть ли не с некоторой обидой:

– Тебе нужно сохранить силы!

Мысль о том, что у нее прибавится сил от рыбной пасты, когда и голова кружится, и комната вращается, показалась Анна настолько забавной, что она рассмеялась:

– Ох, папа!

– Что? – он присел на краешек кровати.

– Как я тебя люблю!

– И я тебя, – папа взял Анну за руку. – Знаешь, последние годы нашей жизни не были такими уж несчастливыми. Вы с Максом принесли нам много радости. И у меня есть мама. – Он немного помолчал. – Я писал все эти годы. Что-то вроде дневника. Когда ты прочтешь, то поймешь: это лучшее из того, что я создал. Возможно, когда-нибудь написанное мной переиздадут, и эту вещь тоже.

– В Германии?

Папа кивнул.

– Мама об этом позаботится.

Он потрогал горячий лоб Анны.

– И видишь ли, пока я могу думать и писать, я благодарен старому рабби, что сидит наверху, за каждый день, подаренный мне на этой удивительной планете.

Анне стало полегче, но что-то продолжало ее беспокоить. Это ощущение пряталось, но было здесь, словно ужасный призрак нависал над изножьем кровати. Что-то очень важное, связанное с дядей Виктором.

– Папа?..

– Что?

Анна не могла сообразить… Думать и писать… Он сказал: «думать и писать». Но дядя Виктор не мог ни писать, ни думать. Он просто существовал. Его поврежденный мозг, сказала тетя Дейнти, ничего не помнил. И для дяди Виктора было бы лучше умереть много лет назад. А если инсульт приведет к таким же последствиям, если папа уже не сможет…

– Папа, – закричала Анна, сжимая его руку, – а если ты больше не сможешь думать?..

Папино лицо расплывалось, как ни пыталась Анна сосредоточиться на нем. Но голос папы был ясным и спокойным.

– Тогда, конечно, мне не хотелось бы дальше жить. Мы с мамой обсуждали это.

– Но как? Как ты сможешь?..

Анна совершила над собой невероятное усилие – и папино лицо внезапно сделалось четким. Она увидела папины глаза и улыбку – удивительную, успокаивающую.

И папа сказал:

– Мама непременно что-нибудь придумает.

Глава двадцать четвертая

К маминому возвращению из деревни холода закончились. Анна приходила в себя после гриппа, греясь на слабом солнышке. И будущее внезапно стало казаться более оптимистичным. Профессор заявил, что папино здоровье улучшилось: давление понизилось, последствия инсульта почти исчезли.

– Я же говорил! – сказал папа. – Старый рабби наверху на моей стороне.

И война шла к концу.

Бомбы-жужжалки еще прилетали, люди еще погибали. Но это случалось все реже. По радио передавали хорошие новости, и впервые с 1939 года улицы по ночам уже не были полностью затемнены. В какой-то из дней объявился Макс и сообщил, что их эскадрилья расформирована.

– Вылетов больше не будет, – сказал он с некоторым сожалением, чем вызвал гнев мамы. – Думаю, все это вообще скоро закончится.

По мере продвижения союзников вглубь Германии в газетах и кинохрониках появились изображения разрушенных немецких городов: Гамбурга, Эссена, Кельна. Анна никогда не видела этих мест, ее с ними ничего не связывало. Только однажды, когда она услышала в новостях про охваченный огнем Грюневальд, что-то в ней перевернулось.

Грюневальд – лес недалеко от их бывшего дома! Зимой, когда Анна с Максом были маленькими (это время уже подзабылось), они катались в Грюневальдском лесу на санках. Снег пах холодом и сосновыми иглами. Санки оставляли на нем следы. А летом Анна и Макс играли под деревьями в пятнах солнечного света, их ноги утопали в песке на берегу озера и… кажется, однажды там устроили пикник? Анна не помнила.

Все это происходило в другом мире.

Горевший теперь Грюневальд не был тем Грюневальдом, в котором она играла. Когда нацисты щелкали каблуками и вскидывали в своем приветствии руку, еврейским детям запрещалось сюда приходить. Возможно, нацисты даже прятались за деревьями, подкарауливая людей с дубинками в руках. У носивших свастику было оружие и разъяренные псы. Того, кто вставал у них на пути, они избивали, травили собаками, отправляли в концлагеря и там пытали, мучили голодом, убивали…

Теперь все это не имеет ко мне отношения, думала Анна. Теперь моя страна – Англия.

И когда позже Макс спросил у нее: «Ты слышала о пожаре в Грюневальде?» – она кивнула и ответила совершенно бесстрастно: «Хорошо, что нас там уже нет».

* * *

Весна вступала в свои права – потеплело. И Анна снова начала рисовать. Это пришло к ней в один прекрасный день, во время обеденного перерыва. Она бесцельно бродила по маленьким улочкам в окрестностях Воксхолльского моста и увидела ребенка. Это был уже четвертый ребенок, которого она встретила за сегодня. И Анна подумала: видно, война и правда кончается, раз дети возвращаются в город! Этому мальчику было около десяти лет. Он сидел на груде щебня, с удовольствием разглядывая небо. «Наверное, рад, что вернулся домой», – подумала Анна.

В нем было что-то очень выразительное – и то, как он обхватил свои худые коленки, и как большой, не по размеру свитер обвисал у него на плечах, и как он щурился на яркий свет. И у Анны неожиданно возникло острое желание его нарисовать. У нее с собой не было блокнота для зарисовок, но она нашла в сумочке старое письмо.

Анна лихорадочно стала рисовать на обратной стороне конверта. Она так торопилась запечатлеть мальчика на бумаге, пока он не сдвинулся с места, не встал и не ушел, что совершенно не думала, как сделать это лучше, – просто рисовала: вот так, так и вот так… Здесь падает свет на его лицо и на колени. А под подбородком – темное пятно, тень…

И вдруг у нее вышел рисунок! Такой, как надо!

Анна вернулась на работу совершенно ошеломленная: «У меня получилось!» Вечером на занятиях в школе искусств она сделала два хороших рисунка. А в метро, возвращаясь домой, впервые за долгие месяцы решила не читать, а рисовать – задремавшего пожилого человека, сидевшего в вагоне. И у нее снова получилось.

После этого Анна уже не могла остановиться. Она купила новый блокнот для набросков и заполнила его за несколько дней. По выходным в комнате над гаражом она рисовала маслом обитателей гостиницы. Теперь Анна все тщательно продумывала – и ей более-менее удавалось передать те чувства, которые она хотела. Еще Анна нарисовала мамин портрет. Мама позировала ей, склонившись над парафиновой печкой, и выглядела как обычно – и надломленной, и воодушевленной в одно и то же время. Папа утверждал, что это одна из лучших работ Анны.

В конце концов она собрала все работы в папку и принесла Джону Котмору.

– Ты говорил о стипендии на обучение, – напомнила Анна.

Тот обрадовался:

– Я верил, что ты это сделаешь!

Анна взглянула на усатого преподавателя, тоже находившегося в аудитории.

– Как ты думаешь, он согласится посмотреть мои работы? – спросила Анна.

Ей не хотелось, чтобы единственная рекомендация на стипендию была от Котмора.

– Конечно, – тут же ответил Джон.

Усатый преподаватель подошел, и они вместе с Джоном стали рассматривать работы Анны. Котмор то и дело приговаривал: «Отлично!» и «Мне вот это нравится», но усатый преподаватель молчал.

«Черт! – подумала Анна, которой вдруг страшно захотелось получить возможность три года учиться в школе искусств. – И зачем я его попросила?»

Джон Котмор закончил просматривать рисунки.

– Ну, что ты думаешь? – спросил он усатого.

Тот как будто не слышал вопроса. В папке оставалось еще два рисунка. И усатый преподаватель рассматривал их медленно и методично – сначала один, потом другой. Родом с севера, он не привык торопиться. И когда он наконец повернулся к Анне, ей показалось, что он сердится.

– Сейчас главное, девочка, – не потерять голову, – произнес преподаватель. – У тебя есть все, чтобы получить желаемое. И ты об этом знаешь, – и он медленно отошел.

Котмор улыбнулся Анне:

– Ну, теперь перед тобой открыты все пути.

Анна сдержанно улыбнулась в ответ.

– У тебя будет стипендия, – продолжил Котмор. – И еще… наступит мир. И домой вернутся молодые люди. Много молодых людей.

Анна передернула плечами:

– О!.. Молодые люди…

– Они подойдут тебе намного больше, чем я. Во всем, кроме разве что обучения рисованию.

Анна стала складывать рисунки обратно в папку. На одном из них глаз задержался: а ведь действительно хорошо!

И тут, движимая каким-то внутренним импульсом, Анна произнесла:

– Это ты научил меня рисовать. Спасибо!

Котмор, поняла Анна, обрадовался ее словам. Казалось, весь воздух вокруг них пропитан радостью.

– Ты всегда была моей любимой студенткой, – сказал Джон и почти рефлекторно обнял Анну за плечи.

Анна ощутила внезапный прилив тепла и что-то вроде любопытства, льстившего ее самолюбию. («Это выходит за рамки обычного!» – сказал человечек, сидевший в ее голове.) А потом появилась Барбара: подвижные губы вытянуты в строгую линию, в руках – кожаный чемоданчик Котмора и его поношенная куртка.

– Джон, надо идти. Нас ждет кролик.

Котмор быстро убрал руку.

– Он тушился несколько часов. А потом тебе надо заняться отбором работ для выставки.

Джон вздохнул и поднялся:

– Ну вот, Анна, видишь: перед тобой открыт весь мир. А люди среднего возраста, такие как мы, должны идти домой и есть кролика.

– Говори за себя, – отрезала Барбара и взглянула на рисунки, которые Анна убирала в папку. – Ты собираешься подавать на стипендию?

Анна кивнула.

– Я тоже подумываю об этом, – сказала Барбара.

* * *

В апреле британские и американские войска освободили первый концлагерь. И в прессе и на радио появились первые ужасающие описания. Анна не понимала реакции окружающих: чему тут удивляться? Она знала о концлагерях с девятилетнего возраста. Теперь англичане поймут наконец, каково это, думала Анна.

Она смотрела кинохронику – ужасаясь, но не удивляясь. Газовые камеры, горы трупов, живые заключенные, похожие на скелеты, – все это страшно, думала Анна. Но не более страшно, чем те видения, которые много лет жили в ее воображении и которые она всеми силами пыталась вытеснить. Вокруг рассказывали чудовищные истории, люди негодовали. А в голове Анны вертелась единственная мысль: наконец-то это закончилось. Длилось, длилось – и вот: закончилось!

Берлин пал в начале мая. Наверное, сражения шли и вокруг их бывшего дома и сада? Анна гнала эти мысли прочь: неважно, все закончилось, мне больше не нужно об этом думать.

Несколько дней подряд муссировались слухи и неподтвержденные сообщения о Гитлере: он умер, захвачен в плен, не сдался, окружен… Наконец последовало официальное заявление. Война в Европе закончилась.

В один из дней, отведенных для официального празднования победы, Анна, мама и папа обедали у Розенбергов. Квартира на Харли-стрит снова использовалась по назначению, и тетя Луиза прилагала все силы, чтобы сохранить в доме мирную обстановку.

– Что бы ни случилось, – предупреждала она маму, – не говори фройляйн Пимке, что война закончилась.

– Почему? – удивилась мама.

– Потому что она тут же перестанет экономить, и нам скоро нечего будет есть. Фройляйн Пимке считает, что еда появится автоматически – прямо в момент завершения военных действий.

– Но… – попыталась возразить мама.

Тетя Луиза замахала руками:

– В конце концов, для нее это не имеет никакого значения. Фройляйн стара, почти глуха и ни слова не понимает по-английски. Поэтому ни от кого другого она об этом не узнает. И если мы будем достаточно осмотрительны, – тетя Луиза неожиданно развеселилась, – то нам вообще не придется сообщать ей о наступившем мире.

К обеду пришел Макс, и профессор произнес тост:

– За нас! Кто бы мог подумать пять лет назад, что мы переживем Адольфа Гитлера?

– И за англичан, – добавил папа. – Они выиграли войну.

Тетя Луиза призвала всех выпить за англичан стоя и расстраивалась, что не может себе позволить разбить бокал об пол («У нас осталось не так много бокалов!» – пожаловалась она). Макс разуверил ее в необходимости таких действий.

– Замечательное вино, – заметил папа.

Профессор показал ему бутылку:

– Рейнский «Шлосс Йоханнисберг». Я хранил ее специально для такого случая.

Они посмотрели друг на друга.

– Возможно, когда-нибудь… – сказал профессор.

– Возможно… – ответил папа.

Фройляйн Пимке, хоть и не ведая, по какому случаю, приготовила невероятно вкусный обед.

– И что теперь, Макс? Вернешься в Кембридж? – спросила тетя Луиза.

– Когда демобилизуюсь. Надеюсь успеть к следующему семестру.

– Окончишь колледж и станешь юристом, – сказал профессор. – Возможно, даже судьей. Будешь ходить в напудренном парике и в длинной мантии с меховой опушкой. Если б не Гитлер, этого бы не случилось.

– Премного ему благодарен, – усмехнулся Макс.

– Анна получила стипендию в школе искусств, – с гордостью сообщил папа (у Анны внутри потеплело). – Она тоже начнет учиться со следующего семестра.

– Неужели? – спросил профессор.

Анна взглянула на него: он сидел спиной к окну, руки скрещены на груди. Из-за этого его лицо, его одежда и стул были в темноте, а вокруг играли тени. Тени порождали интересные сложные формы, контрастирующие с прямоугольником света у профессора за спиной. «Мне бы хотелось это нарисовать», – пришло в голову Анне, и она стала продумывать детали.

А вокруг между тем текла беседа.

– …я прав? – спросил Макс.

– Что? – испуганно отозвалась Анна, и Макс засмеялся.

– Я объясняю, что ты единственная из нас, для кого эмиграция мало что изменила. Я вот что имею в виду. Если бы Гитлера не было, ты бы, конечно, не выучила три языка. И тебе не пришлось бы пережить массу разных неприятностей. Но кончилось бы все тем же, чем и сейчас: ты бы с точно таким же отсутствующим выражением глядела вокруг и думала, что бы тебе нарисовать. И неважно, где ты живешь, – в Германии, во Франции или в Англии.

– Может быть, – согласилась Анна.

Она подумала о стипендии, о Джоне Котморе, о миссис Хеммонд и старых дамах, о полицейском, который однажды одолжил ей шиллинг, о добровольной пожарной команде в Патни, о Трафальгарской площади в сумерках, о видах на реку, которые можно наблюдать из окна девяносто третьего автобуса…

– Но мне здесь очень нравится, – добавила она.

Через какое-то время Макс поднялся уходить.

– Прогуляешься со мной до метро? – спросил он Анну.

Папа тоже поднялся и обнял Макса:

– До свидания, сын. И пусть в мирной жизни ты будешь так же удачлив, как и на войне.

– И позвони сразу, как только что-нибудь станет известно, – сказала мама. – О Кембридже и демобилизации. И не забудь напомнить им о твоей стипендии.

В лифте Анна и Макс молчали. Швейцар открыл им дверь, и с улицы до них донеслось пение. Швейцар скользнул взглядом по военной форме Макса.

– Молодые англичане – такие, как вы – имеют право гордиться собой, – сказал швейцар.

И они с Максом усмехнулись. На улицах всюду виднелись британские флаги. Несколько девушек в шляпах из бумаги танцевали под аккордеон. Солдаты с бутылками сидели прямо на тротуарах. Макс и Анна пробирались между ними.

– Ну и как дела? – спросил Макс точно так же, как спрашивал тысячу раз до этого.

– Все в порядке, – ответила Анна. – Папа выглядит совершенно здоровым, правда ведь? И папа с мамой очень радуются моей стипендии. Но мама скоро снова останется без работы.

– Почему?

– Ее босс обещал это место своей племяннице, когда та вернется из Женской земельной армии. Мама сейчас особенно не переживает – говорит, для нее это будет некоторая передышка. А потом она все равно будет трудиться на благо англичан. Но я в этом не уверена. Сейчас многие вернутся из армии, и еще труднее будет найти работу.

Макс кивнул, соглашаясь.

– Похоже, что наступление мирного времени не облегчит родителям жизнь.

Они уже были возле станции «Оксфорд-Серкус», но Макс не торопился спускаться в метро, и они пошли вниз по Риджент-стрит.

– Возможно, однажды папины произведения снова издадут в Германии, – сказала Анна.

– Должно пройти много времени, – заметил Макс.

– И теперь, когда война кончилась, мы все получим гражданство.

Они оба улыбнулись при мысли о папе-англичанине.

– Мама ждет не дождется, – сказала Анна. – Ей хочется пить чай с молоком, завести какую-нибудь зверушку и ходить на крикетные матчи. Список того, что она собирается делать, можно продолжать бесконечно.

Макс рассмеялся.

– Но на самом деле в их жизни ничего не изменится, – заметил он.

– Ничего не изменится?

Макс покачал головой.

– С нами будет все хорошо. А они никогда не будут чувствовать себя на своем месте. Ни здесь, – он поморщился, – ни где-то еще, я боюсь.

Толпа становилась все гуще, и они пропустили вперед мужчину с ребенком на плечах. Кто-то отдал честь Максу, и он отдал честь в ответ.

– Помнишь, что ты говорила в Париже? Пока рядом папа и мама, ты не будешь чувствовать себя беженкой.

Анна кивнула.

– Я думаю, что теперь все наоборот.

– Наоборот?

Макс вздохнул:

– Теперь они забывают о том, что беженцы, когда мы рядом с ними.

Анна смотрела вокруг – на флаги, на шумных людей с радостными просветленными лицами – и думала о маме с папой, которые сейчас едут в Патни на метро.

– Мы постараемся сделать для них все, что в наших силах, – сказала Анна.

У станции «Пиккадилли-Серкус» они с Максом расстались, и Анна влилась в толпу. Площадь кишела людьми. Анну окружали старики и люди в военной форме; пары, державшиеся за руки; женщины с детьми. Кто-то пел и танцевал, кто-то выпивал, но большинство, как Анна, просто гуляли. Да, никаких демонстраций, думала она, никаких лозунгов. Какой-то матрос залез на фонарный столб.

Маленький мальчик закричал:

– У-и-и-и… – и издал звук, изображающий взрыв.

– Нет, – сказала гулявшая с ним женщина, – бомбы больше не будут падать.

Когда Анна дошла до центра площади, вышло солнце и все вокруг заиграло яркими красками. В фонтане лилась вода. Летчик брызгал водой на девочку в розовом платье. Та смеялась. В ярком солнце серая форма летчика вдруг сделалась голубой. Сверкнула бутылка, передаваемая из рук в руки. На блузках двух женщин, распевавших «Выкатывайте бочку»[24], словно распустились цветы. Над головой кружились голуби. Небо сияло.

Прислонившись к подножию фонтана и опустив голову на каменный бортик, спал солдат. Он полулежал-полусидел, устало вытянув ноги. Солнце высвечивало верхнюю часть его лица. Одной рукой он сжимал вещмешок, другая, расслабленная, лежала на тротуаре. В том, как он спит, было что-то триумфальное.

Пусть бы только он не проснулся, подумала Анна, достала блокнот для набросков и начала рисовать.

Примечания

1

В военные годы в темное время суток на окна опускали специальные светонепроницаемые шторы в целях маскировки. Здесь и цдалее – примечание переводчика.

2

Лакросс – командная игра с использованием небольшого резинового мяча, по которому игроки бьют клюшками.

3

«Пате-ньюс» (Pathé News) – британская студия кинохроники.

4

«Мейфлауэр» – корабль, на котором в 1620 году первые переселенцы из Англии прибыли в Северную Америку. Впоследствии «Мейфлауэр» стал символом американских первопроходцев.

5

Основанная в 1921 году в Лондоне единственная неправительственная организация, объединяющая профессиональных литераторов из более чем 120 стран.

6

Один из методов ускоренной записи текста путем упрощения правописания.

7

«Кантри лайф» – журнал о сельской жизни, рассчитанный на фермеров и землевладельцев.

8

Уоллес Брюс Мэтьюз Каррузерс (Каррутерс) – легендарный канадский военный конца XIX – начала XX века. Прославился тем, что во время одной из операций его отряд принял неравный бой с противником и сражался до последнего патрона.

9

Кройдон – во времена, описанные в книге, пригород Лондона. Сейчас является частью Лондона.

10

Пелам Гренвилл Вудхаус – популярный английский писатель, драматург и комедиограф того времени, писавший в основном юмористические произведения. Наиболее известен его цикл романов «Дживс и Вустер».

11

То есть меньше двух метров.

12

Слоеная запеканка из баранины и картофельного пюре, традиционное блюдо британской кухни.

13

Первая строка государственного гимна Великобритании.

14

Мясной бульон из кубика, изобретен в Британии и считается типично английским блюдом.

15

Патни – один из престижных зеленых районов Лондона на южном берегу Темзы.

16

Мюзик-холл в те времена – вид эстрадного театра, в репертуар которого входили, как правило, номера лекгких жанров.

17

Один из самых дорогих и роскошных отелей в Лондоне.

18

От англ. dainty – изящный, грациозный, утонченный.

19

Немецкое название клецек.

20

Калбертсон, Илай – американский мастер и пропагандист бриджа. В 1930-е годы стал страстным борцом за мир.

21

Траншейная стопа – заболевание, связанное с поражением ног из-за сырости или холода при длительной малоподвижности.

22

Кокни – уроженцы Лондона из низших или средних слоев. Диалект кокни изобилует просторечиями и специфическим произношением многих слов.

23

Эмбиенс – дух, внутренний настрой.

24

Песня на ставшую популярной во время Второй мировой войны польку, написанную в 1927 году чешским композитором Яромиром Вейводой.

Content

Джудит Керр
Как Бог съел что-то не то

Предисловие

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Часть вторая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Примечания