Деб Калетти

Отдаю свое сердце миру

Посвящается Джону, Сэму и Нику.

Мое сердце принадлежит вам.

В сумеречном небе над головой не было ни облака. Но где-то далеко, с юга, буря медленно двигалась в их сторону…

Альфред Лансинг, «Лидерство во льдах. Антарктическая одиссея Шеклтона»

Deb Caletti

A HEART IN A BODY IN THE WORLD

Published by arrangement with Simon Pulse, an imprint of Simon & Schuster Children’s Publishing Division и литературного агентства Andrew Nurnberg

All rights reserved. No part of this book may be reproduced or transmitted in any form or by any means, electronic or mechanical, including photocopying, recording or by any information storage and retrieval system, without permission in writing from the Publisher.

Text copyright © 2018 by Deb Caletti

© И. Литвинова, перевод на русский язык, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2020

1

Аннабель Аньелли пытается прийти в себя. Она шокирована тем, что произошло только что возле придорожной закусочной «Дикс». Она в ступоре. И вдруг – бывает же такое – истерзанная душа словно срывается с цепи. Аннабель сжимает белый бумажный пакет со злосчастным оранжевым логотипом Dick’s. Бургер еще теплый. Кола плещется, поднимая бурю в стакане, пока Аннабель силится прогнать мрачные видения недавнего прошлого. Просыпавшиеся на дно пакета ломтики жареной картошки шуршат, как маракасы.

Конечно, она слышала эту поговорку: «Путь в тысячу миль начинается с одного шага». Сразу вспоминается плакат в кабинете тренера Квана: на фоне заката – силуэт девушки, бегущей вверх по крутой горной тропе; облака расступаются, и божественные лучи раскрашивают пурпуром величественные горы. На том плакате нет ни паники, ни брошенных салфеток, ни растрепанных волос. Ничего похожего.

Куда она бежит? Если бы знать…

Почему она бежит? Трудно сказать. Иногда происходит срыв. Сорваться легко, когда ты уже сломлена худшим из того, что может с тобой случиться. Когда подавлена чувством вины и напугана. Ты просто срываешься. Как будто сжатая внутри пружина только и ждет подходящего момента, чтобы выстрелить.

И вот теперь, на парковке у «Дикс», Аннабель Аньелли больше не пытается совладать с собой. Она проиграла. Вчистую. Она бросает машину и бежит трусцой по тротуару в довольно бодром темпе. Тренер Кван мог бы гордиться. Ее прошибает пот, мысли прыгают кувырком, и она выглядит немного дерганой для отличницы по жизни. Быть доброй и милой, держать все под контролем – это большая, очень большая работа, в последнее время слишком обременительная для нее.

Становится только хуже. Что и говорить, такое часто бывает: спираль неудач закручивается все туже. Аннабель бежит довольно долго, уже начинает темнеть. Тьма сгущается – в прямом смысле, а не только в ее жизни. Опускается ночь. Тяжелые облака заволакивают небо, угрожая обрушиться ливнем. Все против нее: ночь, дождь, усталость.

Она преодолевает полпути вдоль Бродвея – загруженной автомагистрали Сиэтла. Потом сворачивает на Черри-стрит и вскоре оказывается на тропе, огибающей озеро Вашингтон. На дворе март, и это означает, что солнце садится около пяти или половины шестого вечера. Она понятия не имеет, который час. Прохожие в капюшонах, сутулясь от холода, выгуливают собак. Мелких и крупных псин дергают за поводки: слишком большая роскошь – обнюхивать территорию, когда небо так черно. Велосипедисты – один, два или двадцать – проносятся мимо, спеша домой с работы. Колеса шуршат по асфальту. Рюкзаки болтаются за плечами. Узкие блестящие велосипедные штаны отбрасывают метеоритные полосы люминесцентного желтого цвета. Зажигаются уличные фонари.

Она бежит дальше. Накрапывает дождик, но это пустяки. Пакет с бургером исчез (в мусорном баке, надеется она, хотя не может сказать наверняка), но у Аннабель в руке стакан с колой, и сумочка успокаивающе бьется о бедро. В закусочную «Дикс» ее занесло после тусовки с Заком Оу и Оливией, поэтому на ней джинсы и свитер, и сейчас ей очень, очень жарко. Ее куртка в машине; спортивный костюм для бега и кроссовки – дома. Но все это не имеет значения.

Позади район Лэски и парк Сьюард, и жутковато оставаться наедине с озером цвета индиго и вечнозелеными деревьями-великанами, грозно размахивающими ветками. Страх – вот что гонит ее вперед. Впрочем, бежит она не только от страха, внушаемого парком Сьюард и происшествием у закусочной, но и от постоянного ощущения тревоги, собственной беспомощности и осознания того, что ее судьба в чужих руках.

Вообще-то не следовало бы устраивать пробежки в этой части города. По ночам здесь небезопасно. Грабят. Убивают. Но, странное дело, ей как будто море по колено. Все нипочем. «Попробуй, достань меня, – храбрится она. – Думаешь, я боюсь?»

И тут ей в голову приходит другая мысль: «Так бы бежать и бежать куда глаза глядят».

Вот как рождаются большие идеи: что-то вспыхивает в мозгу, когда происходит короткое замыкание. И всякие куда, почему и не знаю сплетаются в мельчайший клубок клеток, различимый только под микроскопом.

Большие идеи могут привести к великим делам. Большие идеи могут привести к катастрофе. Клетки начинают делиться.

В кармане жужжит телефон. Она уже давно должна быть дома. Родные беспокоятся. Она отмахивается от этой мысли, но чувство вины пополам с ответственностью сталкиваются с болью в икрах и пальцах ног. Так уж устроена Аннабель Аньелли: она считает, что всем должна. Это заставляет крутиться шестеренки тревоги. Наконец она останавливается, задыхаясь от усталости.

Слева от нее простирается парк. Она с рождения живет в Сиэтле, но никогда не бывала здесь. «МЕМОРИАЛЬНЫЙ ПЛЯЖНЫЙ ПАРК ДЖИН КУЛОН» – читает она табличку. ГОРОД РЕНТОН. Она отхлебывает колу, комкает стакан. Хруст картона успокаивает. Она ходит по кругу, восстанавливая дыхание, потому что знает, как отреагируют мышцы, если этого не сделать. В груди жжет.

«Помоги мне, Кэт, – мысленно молит Аннабель. – Что мне делать?»

«Не сдавайся», – отвечает Кэт.

Видите? Кэт – ее лучшая подруга, поэтому она понимает. Кэт знает Аннабель лучше, чем кто-либо – ну, может быть, не считая той, кто сходит с ума в эту самую минуту и названивает по телефону. Аннабель тянется к жужжащей трубке.

– Мам, я в порядке, – говорит она.

– О боже, Аннабель. Господи Иисусе, где тебя черти носят? – Именно так: боже, Иисусе и черти запросто уживаются в одной фразе – но в этом вся Джина Аньелли. Для нее католическая вера – не только религия, но еще и суеверия, защита, традиции. Она редко ходит на мессу, но у нее на кухне над дверью висит обязательное распятие, в ящике комода хранятся четки и перетянутая резинкой стопка похоронных карточек-извещений о смерти родственников. Аннабель с трудом верится, что среди людей еще есть католики. Но католическая церковь существует вот уже тысячи лет и будет существовать еще столько же, несмотря на критику в прессе и слухи о скором исчезновении, как это случилось с Hostess Twinkies[1].

Неужели Аннабель еще может верить во что-то? Было бы неплохо иметь веру, но, похоже, она ушла навсегда.

– Я в парке Джин Кулон. В Рентоне!

– Что? Почему? С кем ты там? Ты что, выпиваешь?

Ха. Если бы.

– Нет, я не пью! Я бегаю.

– Ты бегаешь там? Что значит: бегаешь? А где машина? Боже правый, ты хоть знаешь, как я волнуюсь? Да я чуть не умерла от волнения.

Волнуется! Мама всегда волнуется! Она волновалась еще до прошлого года, еще до того, как появилась причина для волнений. Беспокойство – еще один способ, которым Джина пытается всех уберечь. Оно сродни молитве. Вот что происходит, когда твоя мама охвачена беспокойством: ты сама невольно впадаешь в панику. Тревога становится фоном твоей жизни, как навязчивая мелодия из гастронома. Ты просчитываешь каждый шаг, просыпаешься среди ночи с учащенным сердцебиением. Ты притворяешься храброй и делаешь все, чтобы доказать, что ты не такая трусиха, как она. Постоянное беспокойство (о том, где ты находишься, с кем дружишь, обо всем и вся, но только не о том, о чем нужно беспокоиться) передается и тебе. Ты в опасности. Мир полон угроз и предательства. У тебя нет ни единого шанса выжить.

Как будто беспокойство что-то гарантирует.

Как можно чувствовать себя в безопасности? Сложный вопрос. И вполне уместный, потому что Аннабель сложно устроена. Под маской симпатичного и хрупкого создания скрывается душа, полная отчаяния и убитая горем.

– Со мной все в порядке, мам.

Конечно, это не так. Она определенно не в порядке.

– Малкольм пытался отследить тебя по Интернету, не знаю уж, как! А я собиралась позвонить деду и отправить его на поиски. Можешь себе представить, в каком я была состоянии. Аннабель, ты не смеешь вот так просто исчезать чуть ли не на целый день.

Малкольм – младший брат Аннабель. Технологический гений, тринадцатилетний Макгайвер[2]. Задрот, зануда, маленький друг. Эд Аньелли – дедушка. Прозвище – Capitano[3]. Бывший владелец и босс компании по упаковке замороженной рыбы, после выхода на пенсию он стал шкипером собственного корабля-автофургона, на котором разъезжает по стране. Ныне дед живет в соседнем доме. Еще есть собака Бит неизвестной породы. Небольшой пес коричнево-рыжего окраса. Сверхшустрый похититель нижнего белья. Карл Уолтер – временный бойфренд мамы – менеджер отдела в компании AT&T[4]. Ярый фанат футбольной команды «Сиэтл Сихокс». До сих пор уверен, что печенье Pop-Tarts и фруктовый напиток Hi-C – достойный выбор в питании. И, наконец, Энтони. Отец Аннабель и Малкольма. В прошлом – лучший спортсмен школы и сбежавший родитель, ныне отец Антоний, священник церкви Святой Терезы близ Бостона. Также известный как Этот Негодяй Отец Антоний – так называет его Джина с тех пор, как он ушел из дома шесть лет назад, заявив, что с него хватит. Аннабель тоже прекратила с ним общение. Вот такая она, la famiglia. Семья.

– Аннабель, Аннабель! Ты куда пропала?

– Я здесь.

– Почему ты затихла? Ты заставляешь меня нервничать.

Матери могут свести с ума, но матери знают своих детей.

Либо сейчас, либо никогда.

– Я не собираюсь домой.

– Что значит: ты не собираешься домой? Разумеется, ты идешь домой. У меня в руках ключи от машины. Малкольм! – кричит она. – Найди по GPS парк Джин Колон!

– Не Колон. Кулон. Cu. – Поднимается волна истерики. Она готова лопнуть от смеха. Cu – аббревиатура culo, что на итальянском сленге означает задницу. – Но тебе не нужно приезжать. У меня в кошельке сто двадцать баксов, подаренных на день рождения. Я видела тут неподалеку гостиницу «Бест Вестерн».

– Мы будем через полчаса, если я не заплутаю.

– Я не собираюсь возвращаться домой. Серьезно.

– Аннабель, прекрати сейчас же. Я серьезно. И серьезнее, чем ты думаешь! Что произошло у Зака Оу? Что-то ведь произошло. – Джина почти скороговоркой произносит имя Зака Оу. Получается Закоу. Звучит как название интернет-магазина обуви для сумасшедших.

– У Зака ничего не случилось.

– Это как-то связано с «Подземельями и драконами»?[5]

– Мама, нет…

Как это объяснить? Даже самой себе?

В голове прокручиваются недавние события: вот она уходит от Зака. В прекрасном настроении. На душе легко – во всяком случае, гораздо легче, чем на протяжении всех последних месяцев. Они даже повеселились. По дороге домой она замечает заснеженный хребет Каскадных гор[6] вдали. Зрелище настолько прекрасно, что ее переполняет чувство благодарности к природе-матушке. В машине играет iPod. Звучит старая песня, которую она скачала у матери, – британский альтернативный рок времен накладных плеч и длинных волос, вечный источник положительной энергетики. «Я живой! Такой живой!»[7]

Ее передергивает от этих слов, но она старается не обращать внимания. Впереди, у обочины, медленно вращается вывеска закусочной «Дикс». Восхитительный запах бургеров на гриле проникает в салон через решетку радиатора. Повинуясь внезапной прихоти, она тормозит у закусочной. Ее вдруг одолевает голод. Такой животный голод, что даже бодрит.

Она делает заказ и расплачивается, вставляя купюры в кассовое окошко автомата. Нажимая рычажок, достает соломинку для напитка и хватает стопку салфеток. Потом забирает пакет с едой, стакан с колой и поворачивается, чтобы уйти.

За ней в очереди стоят два молодых парня. Один из них, в армейской куртке, явно нетрезв. Пошатывается, опираясь на своего друга.

– Эй, красавица, – заплетающимся языком произносит он, обращаясь к Аннабель. – Поди-ка сюда.

Он приближается. Тянется к ее руке. Она чувствует, как его пальцы впиваются в кожу сквозь рукав.

– Чед, идем, старик, – говорит другой парень.

– Она красотка. Я хочу красотку.

– Чед, отвали.

Аннабель выдергивает руку и пытается пройти, но ее не пропускают. От бодрящего настроя – я такой живой – не остается и следа. Словно парализованная, она стоит столбом, сжимая в руках пакет, чувствуя себя маленькой и беспомощной. Приятель увлекает пьяного Чеда в другую очередь.

– Еще немного – и я бы вмешался, – доносится у нее из-за спины мужской голос. Мужчина худой как макаронина, в коротком шерстяном пальто с толстым шарфом на шее. У него добрые глаза. Аннабель готова его расцеловать. И не только, если честно. Ей плевать, даже если он курит марихуану или целыми днями бренчит на гитаре в подвале дома своей матери. Сейчас ее ничто не волнует, кроме предложения о помощи.

Все вместе: грубая хватка, ощущение собственной уязвимости, острое желание поцеловать спасителя – обрушивается на нее лавиной. Несправедливость происходящего грохочет, крушит и грозит похоронить ее заживо. Аннабель нужно быть сильной, способной постоять за себя, но она понятия не имеет, как этого добиться. Противно думать о том, что какой-то парень может ее спасти, потому что она знает, что так не бывает. Она больше не хочет когда-либо испытывать страх, парализующий волю. Она видит себя воительницей, готовой дать отпор любому, кто посмеет ее тронуть. Она хочет быть женщиной из тех, кто всем своим видом говорит: «Руки прочь» и «Со мной шутки плохи», кто может пошутить о силе своей вагины и припугнуть шпану отрезанием членов. Поговорить жестко. Как положено смелым и взрослым. Типа: «Отвали, пока цел».

Ей хотя бы просто верить в то, что она может вести такие разговоры, но даже это не получается. И не только из-за того, что случилось девять месяцев назад. Против реальности не попрешь. Реальность не изменить словами. Аннабель – молодая женщина. Ростом метр шестьдесят. Весит она пятьдесят килограммов. История – ее собственная и всего мира, в которой собран опыт многих лет и даже вчерашнего дня, – лишний раз подтверждает уязвимость женского пола. Ее безопасность как женщины, благополучие и свет, который она несет миру, зачастую все так же попираются. Это совершенно очевидно.

К тому же она красива, и это то, что люди видят в первую очередь, а иногда единственное, что они видят. Красота – одновременно и сила, и слабость, но чаще всего слабость, по крайней мере, до сей поры. И хотя никто к ней не прикасался (речь не об этом, но для многих женщин это больной вопрос), после прошлогодних событий она кое-что понимает, несмотря на то, что предпочла бы обойтись без таких уроков. Она понимает, что, когда дело доходит до драки, в прямом или переносном смысле, надо полагаться на сознательность и доброту других. А это, как ей слишком хорошо известно, самое ненадежное, на что можно положиться. Порой это как тонкая ниточка. Тончайшая, почти невидимая.

Она чувствует хрупкость этой нити, когда пьяный парень хватает ее за плечо, и понимает, что ей некуда идти и ничего нельзя сделать, если он решит причинить ей боль. Она не сможет одолеть его. Все, что у нее есть, – это ее голос, но даже от него пользы не больше, чем от крика во время урагана.

Она снова мысленно возвращается в тот кошмар, и счастливый день меркнет, бодрящая музыка исчезает, как и здоровое чувство голода. Остается лишь потребность выкарабкаться из-под завалов лавины и убраться куда подальше. Так она оказывается здесь, в парке Джин Кулон в Рентоне. Под круговерть мыслей ноги сами несли ее вперед, и вот теперь она стоит на парковке, пытаясь объяснить матери свое внезапное решение.

– Аннабель! – чуть ли не кричит Джина. – Хватит молчать! Говори, в чем дело.

– Я не вернусь домой. Я собираюсь бежать и бежать вперед. Пока не доберусь до Вашингтона, округ Колумбия. – Конечно, это попахивает безумием, утопией и обреченностью, даже будь она двукратной победительницей марафона. Затея глупая, драматичная и наивная. И еще идеалистическая. Разумеется, у нее нет ни малейшего представления о здешних реалиях. Нет никакого плана. Никакой команды. Не говоря уже о физической подготовке. Ее ждет полное фиаско. Но сейчас она чувствует лишь то, насколько лично ей это необходимо. Жизненно необходимо.

Да, в этом вся Аннабель Аньелли.

– Это ПТСР[8], Аннабель, – взывает к ее разуму мать. – Помнишь, что говорила доктор Манн? Про гипервозбуждение, безрассудство? Тебя опять мучают флешбэки? Ты плохо спишь, я знаю. Поговори со мной. Ничего подобного просто так не делают. Люди, которые собираются… они планируют, Аннабель. Месяцами. Надо ведь… ну, я не знаю! Столько всего предусмотреть! Нельзя же вот так, разом, сорваться с места. Я приеду за тобой. Не сходи с ума.

Не сходить с ума? Похоже, уже слишком поздно.

2

У синего кита самое большое сердце – весом более 450 килограммов, размером со среднюю молочную корову.

Сердце землеройки может поместиться на ногте большого пальца человека.

У мимариды, осы-крошки, самое маленькое сердце, длиной всего 0,2 миллиметра. Его можно увидеть только под микроскопом.

У собаки самое большое сердце по отношению к телу.

Человеческое сердце по размеру такое же, как две руки, сжатые вместе. Представьте себе, что ваши ладони соединены или ваша рука лежит в чьей-то руке. Ведь для того и предназначены и руки, и сердца: чтобы поддерживать друг друга. Но очень трудно помнить об этом, когда сердце разбито вдребезги.

После слов «разбито вдребезги» Аннабель убирает ручку в кармашек маленького блокнота. На самом деле в этом нет никакой необходимости, потому что ручка умещается между обложкой и первой страницей. Аннабель повсюду таскает с собой этот блокнот, лучший среди блокнотов, хотя не знает, что в нем записывать. И вот наконец-то ручка скользит по девственно чистой странице, оставляя на ней чернильные росчерки.

Коротая время в ожидании в отеле «Бест Вестерн», она уже не знает, чем заняться. В блокноте Moleskine сделаны первые записи, обшарены коричневый комод из ламината и выдвижные ящики прикроватных тумбочек. Она пролистала стопку журналов с рекламой местных ресторанов. Сорвала санитарную бумажную ленту с сиденья унитаза. Развернула маленькое туалетное мыло и воспользовалась салфеткой, чтобы умыться. Она осмотрела ванную в поисках чего-нибудь отвратительного. Повалялась на одной кровати, потом на другой, проверяя, откуда лучше смотреть телевизор.

Она сидит на вращающемся стуле за столом у окна и смотрит на дождь, который теперь хлещет так, будто Бог не на шутку разгневан. Что ж, Ему есть на что злиться, если Он действительно существует. Она надеется, что Он там, на небесах, но, честно говоря, в это верится с трудом. Во всяком случае, у нее серьезные сомнения на этот счет.

Дождь струится по стеклу, как слезы ручьями по лицу. Звучит не очень-то поэтично: скорее всего, в ней говорят голод и усталость. Хотя, возможно, ей попросту изменяет здравый смысл. Она снова прислушивается к себе. Нет. Желание сделать то, что она решила сделать, никуда не делось. Пусть все кажется шатким, но ее воля сильна. Она слышит ровный и уверенный стук сердца, пока смотрит в окно, ожидая увидеть знакомые фары маминой «хонды цивик», сворачивающей на парковку «Бест Вестерн».

Джина, похоже, заблудилась и наверняка костерит GPS почем зря, так что Малкольму приходится затыкать уши. Джина относится к навигатору как к неумелому водителю. Она кроет его последними словами и истошно вопит, в то время как автоматический женский голос продолжает вещать, проявляя положенное роботу бесконечное терпение. Со стороны это выглядит как надругательство. Недавно Малкольм решил, что Джина должна платить по двадцать пять центов каждый раз, когда сквернословит. У него на кухонном столе стоит банка, куда он складывает эти деньги. Там уже, наверное, баксов шестьдесят.

Ожидание мучительно, потому что пустоту безделья тотчас заполняют мысли «о чем, ты сама знаешь» и «сама знаешь, о ком». Она не станет называть его по имени. У него не должно быть имени. Для нее он просто Хищник. Она называет его так, потому что это сущая правда: он самый злостный вор. Это прозвище как нельзя лучше передает коварное изящество Хищника, и к тому же оно короче, чем Гребаный Ублюдок, как называет его Джина. Проблема в том – ладно, проблем на самом деле много, но одна стоит особняком, – что он не просто воплощенное зло, самое мерзкое и злобное чудовище, но и человек, который дышал, разговаривал и обедал с ней, вел записи и даже держал ее за руку. Это заставляет ее содрогнуться, но от такой правды тоже не скроешься. Бывает, что правда не вызывает ничего, кроме ненависти. Так и хочется, чтобы ее не существовало. Ты хотела бы уничтожить ее своей ненавистью, но это невозможно. Единственное, что тебе остается, – тихо ненавидеть, хотя это такая малость.

Вот если бы еще стереть некоторые воспоминания, но и это не получается. Ты пытаешься. А они опять всплывают. Вторгаются раз за разом, как это делал Малкольм, когда она с особым усердием готовилась к экзамену, уединившись в своей комнате. Братец надоедал ей из вредности, просто чтобы позлить, а ей хотелось его убить. То же и с воспоминаниями.

Это происходит и сейчас. Она включает телевизор, чтобы отвлечься. На экране кулинарное шоу. Женщина готовит соус бешамель для лазаньи, но не так, как это делает дедушка. Если бы он это увидел, у него нашлось бы немало отборных словечек для дамочки из телевизора. Кастрюли, дозировки и пронзительный женский голос не очень-то утешают. Хищник стоит перед глазами таким, каким она увидела его в первый раз. На нем клетчатая рубашка и джинсы. Он скидывает с плеч рюкзак.

Она с ним незнакома. Он новенький. У нее один-единственный факультатив, который она посещает в течение всего учебного года, потому что трудяга. Она не знает, что захочет изучать потом, но это что-то, связанное с наукой. Она любит науку, всякую: биологию и физиологию, планету Земля и Вселенную, живые существа, от микроорганизмов до человека. Ее восхищают магический дизайн этого мира, непостижимая архитектура космоса, вплоть до замысловатого шедевра в виде глазного яблока. Наука – там, где можно открыть факты, объясняющие тайны. Она обожает и тайны, но еще больше любит их разгадывать. Для нее объяснения не разрушают тайны, а, наоборот, лишь усиливают их притягательность.

Что-то связанное с наукой означает углубленную программу по всем предметам, плюс школьный оркестр (виолончель), кросс-кантри (конечно), друзья (она популярна), чтение книг просто для удовольствия (их слишком много, чтобы перечислять). А еще работа в пекарне Essential Baking Company, волонтерские часы в доме престарелых «Саннисайд Элдеркеар». Видите? Она одинаково внимательна ко всем, и к старикам – тоже. Эти милые старушки со слезящимися глазами и пергаментной кожей. Капризные старички со свисающими, как у бассет-хаунда, ушами, в подтяжках. Они любят ее. Говорят, что она милая. Да, она такая.

Была. Словно чудовище, она уничтожает людей. Она больше не чувствует себя милой. Она еще не знает, трагедия это или счастье. Или и то и другое. Ее наивной доброты больше нет – какая потеря. Эта доброта умиляет, как нарциссы, капли росы, пятна от травы на коленках джинсов, но ей до смерти надоело быть милой. К тому же наивная доброта сродни тому, чтобы стоять на оживленной автостраде и любоваться красивым закатом.

Факультатив, который она посещает, называется «Искусство микс медиа»[9]. Как тут не вспомнить древнейшую и наискучнейшую игру «Что если?». Отсюда все и тянется. А если бы она выбрала драматургию? Или дизайн видеоигр? Или если бы в классе «микс медиа» не нашлось бы свободных мест? Почему ей нужно быть такой неврастеничкой и перфекционисткой, чтобы оказаться на сайте в ту самую минуту, когда открылась регистрация для учеников с фамилиями от A до В? Зайди она часом позже – и этот класс был бы уже заполнен. Миссис Дьябло – любимая всеми учительница.

В класс заходит Хищник. Лохматый и высокий. Высокий настолько, что все взгляды тотчас прикованы к нему. К тому же всех распирает любопытство, потому что большинство из них учатся вместе еще со средней школы Экштейна[10]. Скидывая рюкзак, новенький садится впереди Аннабель. Но прежде застенчиво улыбается ей. Он садится впереди нее, но прежде застенчиво улыбается ей. Он садится впереди нее, но прежде застенчиво улыбается ей. И так миллион раз.

«Прекрати!»

Такой технике научила ее доктор Манн. Надо произнести это вслух, что она и делает.

– Прекрати.

Ее голос еле слышен в гостиничном номере. Толпа зрителей кулинарного шоу аплодирует. В этой чужой комнате, где витает запах коммивояжеров, аплодисменты звучат как поощрение, хотя это всего лишь похвала лазанье, только что вытащенной из духовки.

Она втайне радуется, когда приезжает Джина и барабанит в дверь.

– Аннабель! Открывай. Это я.

Замок на двери старомодный, с цепочкой, которую надо сдвинуть в сторону. Ковыряясь с цепочкой, она чувствует себя героиней детективного триллера. Отчасти так и есть. Джина врывается в комнату. На ее растрепанных черных волосах с проседью у корней поблескивают капли дождя. Джина в спортивных штанах и зеленом свитере, которому миллион лет. Она бросает свою сумочку на ближайшую кровать. Содержимое вываливается наружу: ключи, тушь Maybelline, тампон.

– Слава богу, с тобой все в порядке, – говорит она.

Малкольм заходит следом за ней. Он смотрит на Аннабель и закатывает глаза. Должно быть, для него это та еще поездка. Время позднее. Малкольм в полосатой пижаме и выходных ботинках. Аннабель живо представляет себе картину сборов в дорогу: скорей, скорей, скорей, в спешке хватают первое, что попадается под руку. Малкольм садится на край кровати и расшнуровывает ботинки. Прислонясь спиной к изголовью, он вздыхает. В черных носках, полосатой пижаме и без привычных очков он похож на усталого бизнесмена, которому надоели менеджеры по работе с клиентами в регионе трех штатов.

– Бери свои вещи, – командует Джина. – Мне просто жаль, что ты спустила деньги на этот номер. – Сказано так, будто гостиничный номер слишком жалок для нее, но это неправда. На самом деле он довольно симпатичный. Есть Wi-Fi и кофеварка. Бесплатный завтрак с шести до десяти утра в ресторане внизу.

– Я никуда не поеду.

– Аннабель.

– Я же сказала.

– Что за шутки?! Ты хоть знаешь, о чем говоришь? Представляешь, как далеко отсюда округ Колумбия?

– Две тысячи семьсот девятнадцать миль пешком[11], – уточняет Малкольм с кровати. Он щелкает пультом от телевизора, переключаясь с кулинарного шоу на сериал Nova[12], любимый ими обоими. Nova объясняет, как работает невозможное. У Nova на все есть ответы. На экране спутник вращается на околоземной орбите.

– Мой телефон вот-вот сдохнет, – говорит Аннабель. – Ты привезла мои вещи?

– Конечно, нет. Если думаешь, что я позволю тебе это, ты явно не в своем уме. Помимо практической стороны дела, помимо того, что это в принципе… э-э-э… невозможно, через два с половиной месяца ты оканчиваешь школу. Через пять дней у тебя день рождения. Я готовлю грандиозный сюрприз с боулингом и пик…

– Вот именно.

– Что ты хочешь этим сказать?

Она не хотела действовать жестко, но ее вынуждают к этому.

– Через пять дней мне исполнится восемнадцать. Больше никаких разрешений. Я официально стану взрослой.

Джина шумно выдыхает, как грузовой поезд, несущийся через туннель. Ее лицо краснеет на глазах. Она вскидывает руки, вышагивая по комнате, к ванной и обратно.

Малкольм обувается. Завязывает тонкие, как у взрослых, шнурки на ботинках. Он ненавидит конфликты. Она удивляется тому, что ботинки ему впору. Он надевал их всего пару раз, насколько она помнит. На свадьбу Патрика О’Брайена с Энджи Морелли, давней подругой матери. Энджи помогла Джине получить работу помощника юриста в адвокатской конторе О’Брайена и Беллоу. А еще Малкольм носил эти ботинки…

«Прекрати!»

– Прошу прощения, – бормочет Малкольм.

– А ты куда собрался? – недоумевает Джина.

– Я кое-что забыл в машине.

– На улице тьма кромешная. Уже полдвенадцатого! Не забывай, что мы в Рентоне.

У него в руке ключи от машины Джины. Аннабель однажды разрешила ему сесть за руль и покататься на пустой стоянке у школы. Она надеется, что он не попытается тоже сбежать.

– Я мигом. Можешь наблюдать за мной из окна, – говорит он Джине.

– Будь осторожен, – предупреждает мать.

Впрочем, Джина даже не подходит к окну. У нее есть проблемы поважнее, чем присматривать за Малкольмом. Они остаются один на один: Аннабель и ее мама.

– Знаю, ты не в состоянии меня понять… – делает робкую попытку Аннабель.

– Дело не в том, что я не понимаю. Конечно, я все понимаю. Просто… мы ничего об этом не знаем! Ты вообще понимаешь, о чем говоришь? Там горы. Грузовики. Бесконечные мили дорог! Дождь, а скоро и летняя жара. Ты что, собираешься спать на обочине? О боже. Мне даже думать об этом страшно. Ты, молодая женщина, – одна? Это невозможно! И потом, ты физически не готова к такой дистанции! Это что же, полумарафон каждый божий день? Ты хоть представляешь, что будет с твоим телом? А если бежать медленнее, ну, тебе нельзя так долго отсутствовать, если ты вдруг забыла.

– Как будто я могу забыть! Парень из Орегона только что проделал это за четыре месяца. Нам тренер Кван рассказывал. Мы следили за его блогом. Я знаю об этом больше, чем ты думаешь. И я готова. Вполне готова. После настоящих марафонов половинки уже не в счет! – Это ложь. Полумарафоны даются нелегко. Но ведь даются! – Я пробегаю здесь по одиннадцать миль и чувствую себя прекрасно. Я все рассчитала. Если я немного поднажму, то смогу преодолевать по шестнадцать миль в день…

– А что с деньгами? Как насчет выпускных экзаменов? А Сет Греггори? Ты не можешь вот так просто взять и сорваться с места. Двадцать второе сентября, Аннабель.

– Знаю. Думаешь, мне неизвестно? Эта дата выжжена у меня в мозгу.

– Бегство! Симптом ПТСР! Это всего лишь мгновенная паника, как говорила доктор…

– У меня более чем достаточно зачетных единиц, чтобы уже сейчас окончить школу. И денег тоже хватает.

– Но это деньги на колледж!

– Откуда нам знать, воспользуюсь я ими или нет? Кстати, доктор Манн говорит, что я слишком строга к себе. Может быть, я…

– Это ли не строгость к себе? Ты просто меняешь шило на мыло. Из огня да в полымя. В самое пекло!

Возможно, она в чем-то права.

– И что ты надеешься получить от этого, а? Что будет, когда ты туда доберешься? Просто постучишься в дверь к какому-нибудь сенатору?

– Я пока не думала об этом. – Аннабель видит перед собой доктора Манн в ее кабинете, на фоне картины с красно-желтым горным пейзажем. У доктора Манн коротко подстриженные, мягкие каштановые волосы, спокойный голос и терпеливый взгляд умных глаз, которые щурятся, когда она смеется. Она носит завязанные петлей шарфы, а в ее кабинете пахнет ванилью. Рядом с диваном, на котором сидит Аннабель, коробка салфеток и маленький будильник, но доктор Манн не шелохнется в своем кресле, как будто у нее в запасе целая вечность. Она слушает. И говорит: «Тебе необязательно иметь все ответы сразу. Ты можешь постепенно получать информацию. И понимать все больше с каждым днем».

Джина подходит к окну и выглядывает на улицу, складывая руки на груди.

– Что это вообще даст? А? Ну в самом деле. Скажем, ты заходишь в кабинет сенатора или выступаешь перед политиками в гигантском зале. Разве это что-то изменит? – Когда Джина поворачивается, ее глаза полны слез.

Черт побери. Черт, черт! Аннабель снова вынуждена думать о том, как все это отразилось на ее матери. Джина постарела за последний год. Она выглядит усталой. Свитер болтается на ней, потому что она похудела.

– Это хоть что-то. И лучше, чем ничего, – говорит Аннабель или пытается сказать надтреснутым и дрожащим голосом.

Джина качает головой:

– О, моя милая.

– Мама, – умоляет Аннабель.

Возвращается Малкольм. У него в руках набитый рюкзак, который он ставит на кровать и расстегивает. Внутри два комплекта ее самых легких нейлоновых костюмов для бега, гидратор Camel[13], ручная бутылка с водой и тонкая куртка от дождя. Нижнее белье. Носки. Небольшая аптечка. Зарядное устройство для телефона. Зубная паста, зубная щетка. Футболка с Бэтменом до колен, в которой она спит. Пакет на молнии с толстой пачкой денег и кредитной картой. Он оформил эту карту, чтобы делать накопления, как рекомендовал журнал Money[14]. Аннабель подарила ему подписку на этот журнал, которую он включил в свой список рождественских подарков в прошлом году.

– Держи, – говорит он, протягивая ей коричневый бумажный пакет. В нем два сэндвича с арахисовым маслом и желе, плотно упакованные в целлофановую пленку, яблоко, ломтики сыра, немного печенья и почти полная бутылка спортивного напитка Gatorade. – Ты, должно быть, проголодалась.

Аннабель не может говорить. Горло сжимается. Она вот-вот заплачет.

– И еще. – Малкольм вручает ей несколько скрепленных листков бумаги. – Маршрут. Гугл-карты. По ссылкам, которыми пользовался Джейсон Делл из Орегона. Я взял это из твоей папки по кросс-кантри.

– Ох, балда, – с придыханием произносит Аннабель. Это выражение любви. Универсальное прозвище для брата, оно выкрикивается при вспышках ярости и нашептывается в приступах нежности.

– Нет, – восклицает Джина. – Нет, нет, нет, нет!

– Постой. Вот еще. – Малкольм снова лезет в рюкзак и выставляет ее новую пару кроссовок поверх прочего скарба.

Аннабель с трудом выдавливает из себя:

– Спасибо.

– Мы будем понимать все больше с каждым днем. – Аннабель помнит несколько семейных сеансов с доктором Манн. Малкольм сидел тихо, ковыряя ногти, но, оказывается, внимательно слушал.

Джина бросается в слезы. Громкий плач разносится по комнате. Малкольм театральным жестом зажимает уши ладонями. Аннабель следует его примеру.

– Черт побери, вы, двое! Перестаньте надо мной смеяться.

– Перестаньте надо мной смеяться, – передразнивает Джину Малкольм.

– Мы останемся здесь, с тобой, Аннабель, пока не разберемся в твоих чувствах. Мы никуда не уйдем, – говорит Джина, шумно сморкаясь в бумажную салфетку, взятую в ванной.

– Мама, нет, – возражает Малкольм. – Мне пора спать. У меня завтра контрольная по математике. – И добавляет, обращаясь к Аннабель: – Отдай мне все, что тебе не нужно. А завтра беги к красному кругу, обозначенному на карте, там и встретимся. – Из утомленного бизнесмена он на глазах превращается в оперативника ЦРУ.

– Хорошо, дружище, – говорит Аннабель. – Спасибо.

Джина запихивает обратно в свою сумочку разбросанные мелочи.

– Ненавижу, когда вы в сговоре. Ненавижу это. Помните: все это только на сегодняшний вечер.

Малкольм и Аннабель встречаются взглядами и ведут немой диалог. В это мгновение между ними все решено, клятва принесена. Что ж, клятвы частенько даются в сердцах.

Аннабель стоит у окна и наблюдает за светящимися дугами фар, пока ее мама и брат выезжают с парковки отеля «Бест Вестерн». Одна в гостиничном номере, она взволнована куда меньше, чем могла себе представить. Ее тревога – тихий гул, а не рев хэви-метал, как можно было ожидать, учитывая ее нынешний план и неясное будущее. Она сидит на краю кровати, жует сэндвичи и смотрит сериал Nova. Планеты кружатся, звезды взрываются.

Так все и начинается.

3

Под большими алюминиевыми куполами-крышками – щедрое изобилие. Пушистые горы омлета, цепочки лоснящихся от жира сосисок, феерический бекон. Аннабель заворачивает в салфетки несколько бубликов и кексов и прячет их в рюкзак. Она научилась этому трюку у дедушки Эда, который заставлял ее уносить лишние рогалики в сумочке, когда они бывали в ресторане. Нарезанные фрукты выложены в виде радуги. Дольки апельсина тоже отправляются в рюкзак. Вместе с маленькими коробками хлопьев и баночками мюсли.

Гастрономическое раздолье вдохновляет, как и заряженный телефон и розово-желтый утренний свет. «Меня ждет прекрасный день», – думает она. Вот уже почти год Аннабель не посещали подобные мысли. Она понимает, что таких дней, окрашенных розово-желтым светом утра и вселяющих надежду, было немало, но все они прошли мимо нее. Она презирала те дни, считая их лживыми. А теперь даже парковка, номерные знаки автомобилей и стрип-моллы вдалеке обнадеживающе подмигивают ей. Она чувствует, как что-то приоткрывается в душе. Она впускает в себя лучик света. Сюжет напоминает религиозную открытку, но ее это не волнует.

Аннабель потягивается. Ноги вверх, ноги в стороны. Наклоны вниз, до самых пальцев ног. Все не так уж плохо. Она не такая развалина, как ей казалось после вчерашней пробежки. На самом деле она на подъеме. Как будто уже оставила что-то позади. Не все, конечно, ей ли не знать. Но то, чего никогда не случится, пока она жива. Просто кое-что. Крошечный осколок, который стал достаточно большим событием, учитывая ее обстоятельства.

Она жадно глотает мартовский туман. Воздух восхитительно влажен. Аннабель замечает стрелки луковичных цветов, выглядывающие из-под земли. Рентонская белка взбегает по решетке ворот бассейна, закрытого в межсезонье. Весна, обновление, жизнь! Конечно, эта эйфория отчасти вызвана радостью поглощения бекона за завтраком (не следовало так увлекаться соленым), но прежде всего она происходит от дороги, что лежит впереди. Дорога впереди. Не в этом ли магия? Не в том ли, что она впервые не станет оглядываться назад?

Она все еще стоит во дворе отеля «Бест Вестерн», где легко быть оптимисткой.

Но этот миг пройдет, и она перестанет быть такой оптимисткой. Очень, очень надолго.

* * *

Шлепанье подошв по асфальту знакомо до боли. Даже в те времена, когда Этот Негодяй Отец Антоний еще жил с ними, маленькая Аннабель наматывала круги на заднем дворе их дома, а он следил за ней с секундомером, который носил в спортивной сумке. В начальной школе она бегала на переменках, упиваясь скоростью, быстротой своих ног, ощущением летящего следом за ней хвостика волос. Позже, в средней школе, после того как отец ушел от них, а ее имя Аннабель Аньелли-Манутто сократилось до Аннабель Аньелли, появилось много всего, от чего пришлось убегать. Проблемы с деньгами; приступы у Малкольма, когда он мочился в постель; визиты отца, который приезжал за ними, но снова уезжал после ссоры с Джиной. Отец проводил с ними все меньше и меньше времени, и это задевало, но в то же время приносило облегчение.

Тогда-то Аннабель и начала считать: плитки на потолке, квадраты на тротуарах, согласные в словах. Ступеньки лестницы. Шаги. Она перешла от скорости к расстояниям. В средней школе она узнала, что бег на длинные дистанции, до полного изнеможения, следование ритму шагов помогают снять беспокойство. Это сродни тому, как катать плачущего ребенка в машине.

В то время кросс на три мили считался важным спортивным событием. И до сих пор таковым остается. В старшей школе она выиграла соревнование. Но после завершения сезона кросс-кантри в начале ноября продолжала бегать до конца года, просто для себя. Чтобы оставаться в форме, наслаждаться связанной с наукой красотой окружающего мира и чтобы достойно принять вызов, брошенный дистанцией. Полумарафоны. Два марафона, прежде чем ее жизнь пошла прахом. И через несколько недель, когда ей наконец удалось заставить себя подняться с кровати, первым делом она надела кроссовки. Вышла на улицу и побежала. Она бежала, пока не выбилась из сил. Она бежала достаточно быстро, чтобы всплывающие в памяти события сливались в неясное пятно.

Когда она справилась с этим, обнаружилось еще одно любопытное наблюдение. От бега на длинные дистанции в теле разливается боль. Она проделывала это неделю за неделей вплоть до сегодняшнего дня. Причиняла себе боль. Наказание. Попахивает легким сумасшествием, но так надо. Никуда не денешься. Ей хотелось бы более жестокого наказания, хотя оно и без того уже слишком тяжелое, а усилиями Сета Греггори станет еще хуже. Вместе с наказанием она исполняет свое самое большое желание: сбежать.

И вот теперь, в первый день своего долгого путешествия, она снова бежит вдоль бульвара Озера Вашингтон, но на этот раз с восточной стороны. Озеро тронуто розовым светом утра, и она видит далеко впереди автостраду, где уже выстраиваются очереди из машин. Занятия в школе начинаются через час. Ее место за партами будет пустовать. Все будут удивляться, волноваться, испытывать неловкость. Да она все равно не должна быть в школе. Для нее остается загадкой, почему ей позволили вернуться. Каждый день она лишь создает всем неудобства. На нее смотрят так, будто у нее на груди закреплена бомба.

К востоку от озера, прямо за холмами, поросшими вечнозелеными деревьями, – конечная точка ее сегодняшнего маршрута: Престон, штат Вашингтон. Дорога впереди отмечена ориентирами в духе «Вперед на Запад!»: тропа угольных копий, тропа очага Буллитт[15], тропа Рейнира[16]. Честно говоря, мрачноватые места, даже зловещие, как дремучие леса в детских сказках. Страх ползет по спине.

«Ты не дашь слабину, – говорит она себе. – Не будешь думать о Сете Греггори и будущем, воображать тюрьмы и наручники. – Установки складываются в список заповедей. – Ты не будешь высчитывать остаток пути, пугаться, не позволишь Хищнику завладеть каждым мгновением тишины в твоей голове. Это не он, в той машине. И не ты выпрыгиваешь…»

«Прекрати!»

Рядом с ней возникает внушительное здание. «БИБЛЕЙСКАЯ ЦЕРКОВЬ РЕНТОНА, – гласит вывеска. – ПАРКОВКА ТОЛЬКО ДЛЯ МАШИН СЛУЖИТЕЛЕЙ ЦЕРКВИ! НАРУШИТЕЛИ БУДУТ КРЕЩЕНЫ!» Нужно быть предельно внимательной. Перед ней встает проблема номер один: навигация. Конечно, не хочется расходовать заряд батареи телефона, но ей не обойтись без подсказок GPS. Придется подружиться с этой женщиной-роботом. Она почти готова извиниться перед невидимкой за все оскорбления, что та выслушала от ее матери. Это одно из слабых мест Аннабель: она всегда чувствует себя виноватой и ответственной за чужие поступки.

– Давай начнем сначала, ты и я, – говорит Аннабель. – Моя мама – не самый терпеливый человек на свете, так что прошу прощения за нее. Она ужасно с тобой обращалась. Я постараюсь относиться к тебе с уважением.

– Через полмили поверните направо, на Десятую улицу, – инструктирует GPS.

– Я даже не знаю, кто ты, а ведь ты будешь сопровождать меня в самом дальнем в моей жизни путешествии.

Женщина в GPS молчит. Для начала ей нужно имя. По пути на Десятую улицу Аннабель мысленно перебирает возможные варианты. Оливка. Миссис Кэш. Эй Джей. Большая Роза.

– Лоретта, – восклицает она.

– Поверните направо, на Десятую улицу.

– Значит, Лоретта.

* * *

Где-то сразу после бесконечного хайвея 900, после короткого привала и перекуса рогаликом с водой Аннабель ступает на тропу угольных копий, которая тянется параллельно железной дороге, прежде чем делает петлю и ныряет в темный лес, заросший папоротником. Она пересекает шаткий деревянный мост, скользкий ото мха, так что приходится смотреть под ноги.

Пока она бежит по прохладным мрачным лесам, до нее постепенно доходит, насколько она одинока. Возникает ощущение опасности, как будто деревья вот-вот раскроют свои корявые пасти и потянутся к ней скрюченными ветвями-руками. У нее мурашки по коже. Этот страх сродни тому, что испытывает женщина, когда оказывается одна в подземном паркинге или на пустынной улице, – ежедневный страх, к которому так привыкают, что уже и забывают, насколько коварна эта привычка. На влажной тропе то и дело попадаются грязные лужи. Грязь чавкает под ногами, забрызгивает брюки. И вот наконец просвет. Она на склоне, где проходит дорога Маунтинсайд-драйв. Внезапно она с ужасом осознает проблему номер два.

Холмы.

Не просто холмы, а серьезные уклоны. И не то чтобы она незнакома с холмами. Конечно, она бегала по возвышенностям! Но эти с виду безобидные холмы расположены в предгорье, и это означает, что, преодолев их, она доберется до настоящих горных перевалов. Поднимаясь вверх, она замедляет шаг и наклоняется вперед, совсем как мистер Джанкарло из дома престарелых «Саннисайд», когда бредет в столовую. Все болит: грудь, ноги, живот. Наверное, так же больно и мистеру Джанкарло, хотя он никогда не жалуется. От мистера Джанкарло можно услышать только одно: «Уберите эту женщину из моей комнаты». Какую женщину? Нет там никакой женщины. Мистера Джанкарло тоже преследуют призраки.

Аннабель еле волочит ноги. Она не может идти быстрее, иначе просто свалится. Она в отличной форме, натренирована для таких марафонов, даже если не осознает этого, но шестнадцать миль в день могут погубить ее, если она не сбавит темп. Ее подруги дома уже на пятом уроке. Похоже, путешествие затягивается и займет гораздо больше времени, чем она предполагала, и это, вероятно, будет проблемой номер три. Сет Греггори не станет ждать.

Ее телефон жужжит и жужжит. Вау! Только посмотрите, как она популярна теперь, когда ее там нет и им не нужно встречаться с ней лицом к лицу и изображать нелепое участие и сожаление. Конечно, не исключено, что названивает Джина, проверяя ее каждые две секунды. Она не может остановиться, чтобы посмотреть. Это ее первый день, и если она остановится, чтобы заглянуть в телефон, то может просто остановиться. Точка.

Она слышит гул шоссе I-90, которое совсем рядом. На дороге встречаются слепые повороты, которые ее пугают. Остается надеяться, что ее не расплющит автомобилем, прежде чем она выберется за пределы родного штата. Черт, лихачей хватает. И это проблемы пять, шесть, семь, восемь!

Наконец она видит его – крошечный городок, если его вообще можно назвать городком. В нем всего одна улица с магазинами: True Value, Subway и Престонский шинный центр. Она была здесь однажды, на сборе участников кросса, но все вокруг выглядит незнакомым. Выходит, после такого марш-броска она оказалась всего-то в сорока пяти минутах езды от дома.

– Помоги мне, Лоретта.

– Через две мили поверните налево, на Олдер.

– Ты настоящий друг.

* * *

Следующий пункт назначения – мини-гостиница «Сикрет Гарден»[17] с ночлегом и завтраком, сорок два доллара за ночь. Она заказала номер в то утро и должна позвонить домой, как только туда доберется, чтобы они вместе могли решить, что делать дальше. В детстве Аннабель обожала «Таинственный сад»[18]. Она до сих пор помнит, как малиновка помогает Мэри Леннокс найти ключ от ворот. Ладно, допустим, ее ожидания оказались завышенными – в самом деле, что она хотела получить за сорок два бакса? – но в этом виновата Фрэнсис Ходжсон Бернетт. Прямо перед ней оседающий домик с потускневшей пряничной отделкой. Крыльцо нуждается в покраске. На полу миска с засохшим кошачьим кормом, полотна паутины по углам и жирный паук, который нисколько не боится выселения. На коврике у порога уцелевшие буквы приветствия: «…ЖАЛОВАТЬ». Но Аннабель слишком утомлена и перепачкана грязью, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Она звонит в дверь. Проходит сто лет, прежде чем старая хиппи с седыми волосами до пояса открывает дверь.

– Да?

– Я Аннабель Аньелли. Я звонила сегодня утром!

– О! Я ожидала кого-то… – Не такого испачканного, пропотевшего, обреченного, изможденного, скрюченного? Не с глазами на мокром месте? Не того, кто уже похоронил себя? – Постарше. Кого-то постарше.

Судя по всему, хозяйка «Сикрет Гарден» не читает и не смотрит новости последние девять месяцев. Хотя в таком виде Аннабель Аньелли вполне может быть совершенно неузнаваема, даже для самой себя.

Проблемы девять, десять, одиннадцать! Какая же она глупая, если думала, что справится со всем этим, что на пути ее будут ждать только симпатичные мотели и дешевые мини-гостиницы. Почему ей и в голову не пришло, что впереди огромные территории, где нет ни одного мотеля?

Вот почему люди планируют путешествие месяцами. Мама права: нельзя просто взять и сорваться с места. Джейсона Делла сопровождала целая команда в автофургоне: координатор по логистике, водитель, и он имел архиважную эмоциональную поддержку. В его распоряжении были медикаменты, правильная одежда, оборудование, горячая еда, не говоря уже о запасах протеиновых коктейлей, протеиновых батончиков, воды и снеков, обеспечивающих гидратацию и тысячи калорий, необходимых организму во время марафона. В том фургоне он мог спать одиннадцать часов, положенных в сутки, где бы ни находился.

Становится совершенно ясно: это провальная миссия. Они с Лореттой не справятся своими силами.

4

В своей комнате в «Сикрет Гарден» Аннабель снимает заляпанные грязью носки. Еще проблемы: волдыри на пятках. Новые кроссовки – о чем она думала? Да не думала, вот и ответ. Водянистые мозоли аккурат на ахилловом сухожилии. Теперь, когда она видит их, они заявляют о себе жжением.

Кровать застелена покрывалом с цветочным рисунком, на стенах развешаны идиотские картины с зайками. В кресле-качалке сидит кукла, а плюшевый мишка подпирает кружевную подушку на кровати. В доме пахнет ароматическими смесями и моющим средством с примесью тушеной говядины. Аннабель слышит, как Ивонна, хозяйка гостиницы, гремит кастрюлями на кухне внизу. Кошка мяукает под дверью. Аннабель хочется прижать к груди кружевную подушку и зарыдать, но подушка выглядит слишком несвежей, чтобы к ней прикасаться.

Пропотевшая рубашка липнет к спине. Аннабель выходит в коридор, наспех принимает душ и переодевается в футболку с Бэтменом. Ивонна согласилась постирать ее одежду. Аннабель живо представляет себе, как вещи крутятся в барабане вместе с усыпанными кошачьей шерстью ночными сорочками Ивонны.

Аннабель должна позвонить домой. Она проверяет свой телефон. Как она и подозревала, большинство пропущенных звонков – от мамы. В школе, наверное, испытывают облегчение оттого, что ее больше нет. Джина, скорее всего, барабанит пальцами по столу и ждет звонка с извинениями. «Я здесь, – пишет Аннабель. – Позвоню, как только смогу».

Она хочет вернуться домой.

«Боже, о чем я только думала? – мысленно обращается она к Кэт. – Это было глупо! Я глупая, глупая, глупая. Мама может приехать и забрать меня, и все будет так, словно ничего этого не произошло».

«Не будем забывать про “Стеклянный зверинец”[19]», – отвечает Кэт.

«Стеклянный зверинец?»

«Пьеса, которую мы ставили в девятом классе, разве ты не помнишь?»

«Конечно, помню».

«Ты повела себя точно так же, когда получила главную роль. Принесла домой сценарий, где были выделены все твои строчки, а потом перепугалась до чертиков. Ну же, Белль-Попка[20]. Соберись!»

Как будто Кэт сидит рядом с ней. Они неразлучны с тех пор, как единственные две девочки из шестого класса боялись уроков гимнастики. Они знают друг о друге все, и это самое ценное, что есть между людьми. Кэт была рядом, когда несколько лет назад Аннабель отправляла большое письмо Этому Негодяю Отцу Антонию после того, как он шокировал их всех переездом в Бостон, где собирался стать священником; и только Кэт она смогла признаться в том, что произошло между ней и Уиллом на яхте его отца. Аннабель с пониманием относилась к матери Кэт, Пэтти, и ее пьянству и хранила тайну Кэт о татуировке в виде крошечной бабочки. Кэт могла угадать, когда от волнения Аннабель что-то подсчитывает в уме, а Аннабель могла сказать, когда Кэт чувствует себя одинокой даже в шумной компании. Они знали, какие книги каждая из них любит и ненавидит. Сзади они выглядели такими похожими: обе узкоплечие, с длинными темными волосами и одинаковым вкусом в одежде – но при этом оставались разными. Кэт – более озорная и смелая, чем Аннабель, но и более циничная. Науки и математика давались Кэт труднее – она хотела стать писательницей. Ее бесили научно-популярные передачи; она кидалась подушками и пыталась перехватить пульт, но, если бы кто-то помешал ей дочитать книгу, ему бы не поздоровилось. Впрочем, различия не имеют большого значения, когда любишь человека.

Стук в дверь. Ивонна вручает Аннабель поднос с ужином: тушеной говядиной, зеленым салатом с оранжевым соусом, название которого Аннабель не может вспомнить, и сдобной гавайской булочкой вроде тех, что иногда подавали на ужин в доме Уилла.

– Вау, спасибо, – благодарит Аннабель.

– Ты просила что-то постирать.

Грязная одежда завернута в полотенце.

– Прошу прощения, все такое запачканное.

– Кажется, ты еще это хотела. – Ивонна протягивает Аннабель ножницы. Плотно сжатые губы Ивонны скрывают всякие эмоции, но слова сочатся подозрением: – Все в порядке?

По-видимому, она думает, что Аннабель нужны ножницы, чтобы перерезать себе запястья или еще для какого-то членовредительства, и ее можно понять. Аннабель видела свои глаза в зеркале ванной. В них застыло отчаяние затравленной жертвы.

– Все отлично! Спасибо! – Она добавляет несколько солнечных восклицаний.

Так весело она обычно щебетала, когда разговаривала с Терезой, своей начальницей в доме престарелых «Саннисайд». И с Клэр и Томасом, боссами и новыми владельцами пекарни, и со всеми школьными учителями, особенно с тренером Кваном. И с родителями Уилла. И с продавцами магазина Nordstrom. И с официантами. И с каждым взрослым, кто имел некоторое представление о том, что она за человек. Справедливости ради надо заметить, что иногда она говорила так же и с Уиллом. Бодрым и жизнерадостным голосом, даже если не чувствовала себя бодрой и жизнерадостной. Кто так говорил? Не она. Какая-то идеальная, выдуманная версия ее. От нее почему-то всегда ждут вежливости, а не честности.

* * *

Она ковыляет (и это плохо, очень плохо, пятки нестерпимо ноют) в ванную в конце коридора.

В последний раз оглядывает себя в зеркале, но не колеблется. Длинные каштановые волосы – с ними придется распрощаться. Ей давно следовало это сделать. Правда, это труднее, чем кажется, физически труднее, но, возможно, лишь потому, что волосы все еще влажные, а ножницы Ивонны тупые. Густые пряди падают в раковину. Она тянется к затылку. Если честно, ей наплевать, как это выглядит. Возможно, это спонтанное кромсание волос смахивает на клише кинодрамы, но ей все равно. Важно то, что копны больше нет.

В зеркале лишь ее некогда прекрасное лицо, теперь изможденное и несчастное. Волосы обрамляют его рваным шлемом, придавая ей сходство с поверженным воином. Выглядит она жутко. Наконец-то ее внешность соответствует внутреннему содержанию. Она выкидывает все, что может, в мусорную корзину. Ивонна придет в ужас. Еще подумает, что Аннабель скрывается от закона, что в некотором смысле правда.

Возвращаясь в комнату со зловещими картинами заек, Аннабель ощупывает неровные кончики волос. Медвежонок таращится на нее из кресла-качалки.

Что она здесь делает? Что она натворила?

Она чувствует себя потерянной.

Она такая потерянная.

И она очень, очень напугана.

Ее душат слезы. Она прячет лицо в ладонях, всхлипывает и старается не шуметь. Приглушенные рыдания еще горше, чем громкие, несдерживаемые. Она знает о рыданиях все; испытала на себе во всем их многообразии. Плач может быть тихой моросью или шквалистым ливнем.

Гудит ее телефон. Мама звонит, уверена Аннабель. Сейчас она скажет Джине, чтобы та приехала за ней. Извинится за свою глупую и безумную выходку. Джина будет здесь через час. Аннабель попросит ее привезти гамбургер Kid Valley с жареными луковыми кольцами. Оранжевый соус салата больше похож на кошачью блевотину.

Но это не Джина.

– Твой брат звонил мне раз пятнадцать, – говорит Зак Оу.

Аннабель сморкается в салфетку.

– Что за шум? Это самолет? Ты в аэропорту?

– Нет, я не в аэропорту! Я в странной гостинице из фильма ужасов, где живут говорящие куклы.

– Малкольм рассказал мне. Сорок два доллара за ночь? А чего ты ожидала?

– Забей на все, что говорит мой брат.

– В каком смысле «забей»?

– Просто забей, и все! Я облажалась. Это была глупость. Я не подумала. Просто был неудачный момент.

– Я не могу вот так просто забить! Я только что запустил GoFundMe[21]. Там уже восемьдесят шесть баксов. – Зака на днях приняли в Университет Вашингтона на полную стипендию для обучения финансовому инжинирингу. Он занимается паевыми фондами еще с шестого класса, и Малкольм почитает его как бога. – Оливия создает дизайн футболки с логотипом «Бег за правое дело». Подожди. Она что-то кричит мне. Что? – Аннабель слышит голос Оливии на заднем плане. – Она просит передать тебе, что мы раздаем футболки за пожертвования в пятьдесят долларов.

– Зак, у меня пятки в хлам. Мои ноги…

– То же самое у тебя было со «Стеклянным зверинцем».

Аннабель стонет. Зак работал звукорежиссером и осветителем на той постановке. С Заком они дружат с пятого класса, когда на пару мастерили марионеток Льюиса и Кларка[22]. Люди приходят и уходят из ее жизни, но Зак остается. Через что только они не прошли вместе: и кукол-марионеток; и ужасную пьесу в средней школе, когда играли говорящих бактерий; и тот жуткий семестр, когда пели в хоре; и тяжелые времена, когда его отец остался без работы; и развод ее родителей; и ее трагедию. С Оливией она подружилась в оркестре средней школы. Оливия была первой виолончелью, и Аннабель сидела позади нее, любуясь ее длинными волосами, блестящими, как зеркало. Они еще больше сдружились, когда Оливия и Зак стали парой. Аннабель чувствует, как ком подступает к горлу. Это люди, которые знают и любят ее, и они первыми приходят на выручку.

– Малкольм хочет создать сайт, но это займет несколько дней. У тебя уже есть семь фолловеров на странице «Бег за правое дело» в Facebook: двое чуваков из Пакистана в рубашках, расстегнутых до пупка, мы с Малкольмом и Оливией и еще пара учителей из Рузвельта.

– Боже мой, ребята!

– Это все Малкольм.

– Зачем ты его послушал?

– Он прав. И ты права. Тебе это нужно. Господи, это же лучше, чем… ты в последнее время. Не сдавайся, Аннабель. Есть причина… ну, ты понимаешь, бороться. Подожди. Оливия хочет с тобой поговорить.

– Аннабель! – Оливия из когорты сильных и деятельных и наверняка возглавит какую-нибудь крупную компанию после того, как получит степень МВА[23]. Она исполняет по памяти длинные музыкальные произведения, и у нее одно из тех простых лиц, которые неожиданно становятся красивыми; она очень одаренная и, в отличие от Аннабель, никогда не теряет свою машину на парковке. Впрочем, Аннабель видела подругу и с другой стороны. Скажем, когда ее отец проходил курс химиотерапии. И после той трагедии. И сейчас. Ее тонкий голос полон надежды: – Ты должна это сделать для себя. И, может, это неправильно – то, что я скажу, но мне нужно, чтобы ты это сделала, понимаешь?

Зак снова берет трубку.

– Слушай! GoFundMe только что поднялся до ста двадцати одного. Тренер Кван! Тридцать пять баксов!

Кто-то стучится в дверь. Вероятно, снова Ивонна, хочет забрать поднос с нетронутой едой. Или полиция Престона после звонка Ивонны в службу «911».

– Мне нужно идти.

– Мне – тоже. Малкольм на другой линии.

Когда Аннабель открывает дверь, она видит не Ивонну, не копов из Престона и даже не свою мать.

– Что это за дыра, черт возьми? Mi fa cagare![24] Такое и в кошмарном сне не приснится.

– Дедуля! Что ты здесь делаешь?

– Господи, а это что такое? Похоже, кота стошнило на салат. Собирай свои вещи.

– Ты хочешь отвезти меня домой? Я не уверена, что хочу вернуться. Скорее нет, чем да.

– Кто говорит о возвращении домой?

– Тогда куда мы направляемся?

– Куда мы направляемся? В округ Колумбия! Ты бежишь, я еду следом. У меня там, на улице, фургон. Я уже почти полгода не был в дороге и схожу с ума. Che cavolo![25] Поехали отсюда.

– Дедушка… – Аннабель едва может говорить.

– Не расслабляй меня своими соплями. Бери вещи. У меня в духовке баклажаны с пармезаном.

* * *

Ивонна, кажется, провожает их с облегчением. Она отдает Аннабель одежду, еще влажную. Фургон деда припаркован в конце улицы. Это большой, неповоротливый зверь с номерным знаком, на котором выбито «КАПИТАН ЭД», и выцветшим стикером «ДОМ СЕКВОЙИ» на бампере еще со времен поездки в национальный парк «Секвойя»[26]. Теперь мокрая одежда Аннабель развешана на спинках мягких скамеек. Ее носки болтаются на двери в ванную. Выглядит как надругательство над бельем.

«Прекрати!»

Дедушка Эд привез кое-что из ее вещей. Одежду. Ноутбук. Большой рюкзак, в котором много чего полезного и нужного: несколько пар ее любимых пижам, в том числе фланелевая, с обезьянками в космосе. О, и тампоны! Тут до нее и доходит.

– Это мама собирала. Как же она согласилась?

– Скажем так: мы поговорили по душам. – Дедушка открывает духовку, откуда вырываются восхитительные запахи. – Я обещал, что буду заботиться о тебе. Обещал, что ты будешь в безопасности. Она плакала. Я подкинул Карлу Уолтеру немного деньжат, чтобы он принес ей бокал хорошего вина и ужин.

– Не может быть, чтобы все получилось так просто.

– Она думает, что ты вернешься через пару дней. Что до меня, я думаю иначе.

Он ставит сковороду с баклажанами и пармезаном на маленький столик из ламината. Все выглядит потрясающе: хлеб из опары, сливочное масло, салат в миске Tupperware. Дед превзошел самого себя. Он поддевает лопаткой большой кусок запеканки и выкладывает на одноразовую тарелку.

– Ты ничего не сказал про мои волосы, – замечает Аннабель.

– Волосы, фокусы. Дай-ка мне свой стакан. – Он наливает ей немного красного вина. – Только маме не говори. – Дедушка Эд верит в целебную силу красного вина. Его отец и дед дожили до девяноста шести лет, потому что пили по бокалу вина в день, говорит он.

Ей бы не следовало пить вино. И не только потому, что она несовершеннолетняя. Вино обезвоживает организм.

– Это поможет тебе уснуть, – уверяет дедушка Эд.

Веский аргумент. Раньше она просто закрывала глаза и крепко спала ночь напролет, но все изменилось за последнее время.

Он поднимает свой стакан. Она следует его примеру.

– За…

Есть только одно, за что можно выпить. На все времена это останется единственным «за». Лицо Аннабель искажает гримаса. Она роняет голову на руки.

– Bella[27]. – Дедушка Эд кладет морщинистую руку ей на плечо. – Когда-то в Сан-Франциско? После того как Джино Мазерелли… – Он замолкает. Пробует еще раз: – После того как твоя бабушка Луна… – Он пытается изречь какую-то мудрость, но истинная мудрость заключается в понимании того, что иногда ее просто не существует.

Она украдкой поглядывает на него и, черт возьми, видит в его старческих глазах слезы. Он достает старомодный носовой платок и шумно сморкается. Они просто сидят молча друг напротив друга за столиком в автофургоне, который исколесил всю страну и видел лучшие дни. Если смотреть сверху, это светящаяся капсула из алюминия с двумя астронавтами внутри. Она хотела бы быть астронавтом. Чтобы унестись в темную и пугающую вселенную. Наверное, лучше парить в невесомости и опасной неизвестности, чем быть прикованной к земле, которая ее сломала.

5

Здоровое человеческое сердце бьется с частотой семьдесят ударов в минуту. Но в экстремальных обстоятельствах может разогнаться до двухсот двадцати ударов.

Сердце колибри бьется со скоростью тысяча двести шестьдесят ударов в минуту.

Сердце синего кита стучит со скоростью шесть ударов в минуту. У сурка в состоянии спячки – пять ударов в минуту. У лошади – тридцать восемь. У кролика – двести пять. У мыши – шестьсот семьдесят. Сердце канарейки бьется с частотой семнадцать ударов в секунду.

В ходе исследования («Физиологическая реакция на страх в чрезвычайных ситуациях») обнаружено, что сердце человека бьется в шесть раз быстрее, когда он напуган.

В реальной жизни физиологическая реакция на страх в чрезвычайных ситуациях проявляется как ощущение, будто ваше сердце остановилось.

Аннабель убирает блокнот под подушку. Ее спальное место – узкая ниша над передними сиденьями фургона. Если она вскакивает не задумываясь, то бьется головой о потолок. Так случилось дважды прошлой ночью, когда она забывала, где находится. Дедушка Эд ошибался насчет вина и сна – до самого утра она так и не сомкнула глаз. Возможно, тому поспособствовал и храп деда, спавшего внизу на кушетке. Час за часом раздавались эти жуткие звуки, как будто душили осла.

Когда Аннабель спускается со своей койки, дедушка Эд щурится от утреннего света. Он не привык вставать так рано. В подтверждение тому – поток ругательств и громкое отхаркивание. Он не слышит толком, что она говорит, потому что еще не надел слуховой аппарат. «Да, да, да», – отвечает он на все.

План таков: он встретит ее у тропы Железного коня в конце дня. Джина хочет, чтобы дедушка Эд следовал за Аннабель в фургоне, пока она бежит. Это не только надоедливо, но отчасти и невозможно, а иногда опасно, поскольку Лоретта прокладывает пешеходный маршрут по проселочным дорогам и вдоль небольших, узких шоссе. У Аннабель уйдет три дня на преодоление тропы Железного коня. Еще две недели понадобится на то, чтобы пересечь границу штата и оказаться в Айдахо. Когда Аннабель думает об этой границе, сразу вспоминает Кэт и то, как они шутили после прочтения романа «В дороге»[28]. Всякий раз, когда они садились в машину, даже если ехали за фруктовыми напитками в ближайший магазин 7-Eleven, первым делом проигрывали эту сценку.

– Нас ждут еще более дальние дороги, – басила Аннабель голосом Керуака.

– Не беда, – отвечала Кэт. – Дорога – это жизнь.

* * *

Новый день встречает Аннабель и Лоретту совсем другим пейзажем: голубым небом и хрустящим, свежим воздухом. Аннабель пытается сосредоточиться на этом, а не на боли, боли, боли в пятках. Они с Лореттой запланировали более короткий маршрут на сегодня, двенадцать миль. Ее телу нужна передышка. Конечная точка пути должна находиться ближе к еде и удобствам.

Маршрут пролегает по городской улице Норт-Бенд и проселочной дороге через широкие зеленые поля. Так она оказывается в пригородном районе с большими домами и гаражами на три машины. Повсюду идеально ухоженные лужайки, за исключением одного запущенного двора, который, вероятно, приводит соседей в бешенство. В остальных палисадниках – безупречные цветы и кустарники, на подъездных аллеях сияют припаркованные внедорожники, готовые отвезти детей на тренировку по футболу.

Что заставляет ее думать об Уилле. И следом – о Хищнике.

– Прекрати, – делает она робкую попытку, но сегодня воля слишком слаба. Иногда просто необходимо поддаться чувствам. Это как боль наказания, когда уступаешь настойчивому желанию. Когда смеешься, пока не заплачешь, или ешь, пока не заболит живот, или расчесываешь до крови зудящую кожу.

– Поверните налево, на Игл-Лейк-драйв, – подбадривает Лоретта. Но Аннабель не слышит. Она полностью погружена в воспоминания.

Хищник. Уилл.

* * *

Аннабель с Уиллом находятся в его большом загородном доме, в просторной и роскошно обставленной комнате отдыха, где Уилл и Стиви играли детьми, а теперь устраивают тусовки с друзьями. Уилл живет в Белвью, на восточном берегу озера Вашингтон, и учится в школе Белвью. Аннабель учится в школе Рузвельта и живет в Сиэтле. Истсайд кажется чужим. Так думает большинство сиэтлцев. Они высмеивают обитателей Истсайда как толстосумов, передвигающихся исключительно за рулем собственных авто. Комната отдыха практически больше, чем весь нижний этаж дома Аннабель. Уилл и Аннабель сидят на кожаном диване, на котором может уместиться человек восемь.

Аннабель и Уилл познакомились на футбольном матче между командами школ Белвью и Рузвельта, когда оба учились в десятом классе. Школа Белвью – для богатых детишек из богатого города, и ее ученики первые во всем, будь то футбольный матч, кросс или академическая стипендия. Их школьная парковка выглядит как роскошный автосалон, набитый «БМВ» с вкраплениями «порше» и «ягуаров». После матча Аннабель, Кэт и Зандер спустились на поле, как и Уилл. Аннабель была в пуховике и бейсболке, с косичками, и Уилл игриво дернул ее за косу, назвав Пеппи. Парень с такой внешностью, да еще знакомый с «Пеппи Длинныйчулок»… Это все решило.

Вот уже год они вместе, но ей по-прежнему все время хочется к нему прикасаться, и это желание взаимно. В его крепких объятиях так уютно. Его обтянутые джинсами ягодицы притягивают взгляд. Его грудь служит идеальной жесткой подушкой, на которую можно прилечь. У него карие глаза с поволокой, как у лесного оленя. Боже, Аннабель тянет к Уиллу, но не только физически. Они еще и приятели. Им никогда не бывает скучно. Они смешат друг друга. Ходят с компанией на пляж Шилсхоул, пьют пиво у костра, лакомятся буррито в парке Магнусон. Летом он иногда бегает с ней, когда она тренируется, готовясь к осеннему кроссу, а она ходит на его весенние матчи по лакроссу. Они плавают в озере Гринлейк и ходят друг к другу на ужин, дома у Уилла смотрят платные каналы, потому что у Джины их нет.

Уилл не обделен ничем. Он веселый и добрый парень; он популярен, он спортсмен, и он такой умный. Его любимый сэндвич – с арахисовым маслом и медом, он внимателен к своему младшему брату, но мама все еще стирает его белье, а сам он водит старый отцовский «мерседес». Он красавчик: с каштановыми кудрями, этими оленьими глазами и бесподобным телом – и порой бывает немного самоуверенным и эгоистичным, но Аннабель и все остальные прощают ему это. Она так вообще готова простить ему все, когда видит, как он пишет от руки, сосредоточенно морщит лоб, как ребенок, изо всех сил сжимает пальцами ручку, и ее это заводит. Она готова простить ему все, когда он заходит в дом и пахнет холодным зимним воздухом и когда он держит свои обещания. Он серьезно относится к обещаниям. Уилл собирается стать адвокатом, как Роберт и Трейси, его родители.

Сейчас, на этом диване, они целуются. У Аннабель горят щеки. Она предпочла бы оказаться с ним в каком-нибудь уединенном месте, а не в доме Уилла, где из кухни доносятся разговоры Роберта и Трейси за бокалом вина. Да, у него и родители идеальные. Любящие супруги. Исчезающий вид. Они совершают семейные поездки на Таити и Бали. Они – семья, которой можно позавидовать.

Аннабель потирает рукой выпуклость между его ног. Она любит и хочет его, но сейчас он выглядит немного отстраненным, как и вообще в последнее время. Она пытается пробиться сквозь эту стену отчуждения, сблизиться с ним. Да, конечно, она знает негласные правила. От нее требуется поддерживать в нем ощущение желанности. Но ей нравится тереться рукой о его джинсы. Она живет в бесконечном круговороте мыслей: какой ей надо стать и кто она на самом деле; чего от нее ожидают и чего хочет она сама. Но в таком вихре все становится размытым.

Уилл хватает ее за запястье.

– Аннабель.

– Что? Что-то не так?

– Я думаю, мы…

Конечно, можно обойтись и без слов. Она читает по его глазам и вдруг понимает, что не ошибалась в своих дурных предчувствиях.

– Я думаю, нам лучше…

– О боже.

– Я люблю тебя, Белль. Ты же знаешь. Но мои мама и папа считают, что мы слишком серьезно увлечены… ну, для нашего возраста. Они думают…

– Они думают?

– Ну, возможно, они и правы. Я хочу сказать… нам стоит приобрести другой опыт, с другими людьми. Ты же была только со мной и с Чейзом. А у меня были только ты, Сара и Кэтрин.

У Аннабель сжимается сердце. Слезы собираются в глазах, и одна скатывается по лицу и падает с кончика носа, как неудачливый альпинист с горы.

– Ты этого хочешь?

Он больше ничего не говорит, так что она знает ответ.

– Пеп, – произносит он. Это ее любовное прозвище. – Пожалуйста, не плачь. Черт.

– Я пойду.

– Не уходи пока. Не уходи вот так.

– Я не могу… Позвоню потом.

Она плохо переносит расставания. Особенно после ухода Этого Негодяя Отца Антония. В такие минуты кажется, будто тебя больше не хотят видеть, и сейчас она чувствует то же самое. Это ужасное ощущение: как будто душу спустили в канализацию. Вытащили пробку из сливного отверстия ванны, и грязная вода хлынула вниз. Трудно сказать, правда это или ложь, но она бежит вниз по лестнице и только потом понимает, что забыла наверху свою сумочку. Черт! Какая нелепость. Она бегом возвращается в комнату, хватает сумочку с дивана и проносится мимо Роберта и Трейси, этих предателей, что сидят на кухне.

Дорогу домой застилает пелена слез. Сердце сжато в плотный кулак. Жестокие слова: «Никто не хочет» и «Никогда не будет» стучат в висках.

Она вытирает глаза. Она не из тех, кто сходит с ума от предательства и ревности. Не будет никаких безумных звонков, мучительных писем и слежек. Нет, у Аннабель все под контролем. Она заранее готовится к экзаменам, ведет тренировочный журнал бега, а пузырьки с лаком для ногтей расставлены четкой радугой на полочке в ее ванной. Что сделано, то сделано! Пока она ведет машину, ее эффективные внутренние помощники приступают к работе. Возводят барьеры и ограждения, забивают гигантские ворота. Там, за ними, живет ее сердце. Оно под надежной охраной. Она чувствует, как невидимые стражи занимают свои позиции.

В тот вечер она игнорирует звонки Уилла. Не отвечает на его сообщения, даже слезные.

«Так тебе! Получай!»

Довольно корявый ответный удар – отвергнуть того, кто отверг тебя.

На следующее утро она страдает. Но выбирает самый милый наряд для школы. Это рубашка, которую они с мамой купили, когда занимались шопингом перед началом учебного года. Она еще ни разу не надевала обновку. С деньгами туго, поэтому она бережно относится к вещам. Но сейчас экстремальная ситуация, и в таких случаях приходится привлекать резервы. Она достает из шкафа и красивые лодочки, закалывает сзади длинные волосы. Все это делается не для того, чтобы найти замену Уиллу. Просто хочется снова чувствовать себя красивой и уверенной. Впрочем, с точки зрения власти над парнями, красота – как стекло, не так ли? Блестящее, но прозрачное и очень уязвимое. Осколок стекла может поранить до крови, но в то же время стекло можно легко разбить кулаком.

– Только посмотри на себя, Белль-Попка, – сказала Кэт в школе тем утром. – Ты выжила. Возродилась, как птица Феникс! – Накануне вечером они проболтали по телефону не один час. Джина отвлекала то домашними макаронами с сыром, то плошками с мороженым. Кэт выслушивала рыдавшую Аннабель и давала советы, как это делала Аннабель после разрыва Кэт с Ноем.

Вот где воспоминания действительно начинают причинять боль. Уилл, Кэт, отвергнутая Аннабель – каждая роковая история рвет душу. Сейчас, когда Аннабель бежит, от боли кричат пятки. Загородные дома проносятся мимо. С каждым шагом волдыри взрываются огнем, и она им не мешает, потому что перед глазами встает Он.

Вот он, Хищник, в классе «микс медиа». Все работают за длинным черным столом, сгорбившись над ушатами серой воды с целлюлозой. Они делают бумагу. Следующий шаг – окунуть проволочные каркасы в мерзкую жижу. Хищник стоит рядом с ней. Он такой высокий. Она ощущает его присутствие на каком-то энергетическом уровне.

– Ням-ням, пепельный суп из костей, – говорит он, погружая рамку в воду.

Не сказать, что это проливает свет на его личность. Он просто дурачится. И это действительно смешно, потому что именно так выглядит месиво.

– Деликатес, – усмехается Аннабель. – Высокая кухня.

– О, нет. Клевая была рубашка, – говорит он.

Она опускает взгляд. Он прав. На рубашке серое пятно. Но она слышит и комплимент. И выдавливает из себя гримасу.

– На ужин в таком виде не пойдешь.

– На заметку: Аннабель приглашать только в фастфуд «на ходу».

– Ха. – Она улыбается. Забавно. Если вспомнить, что до сих пор он ограничивался лишь застенчивыми улыбками, это даже смелость с его стороны. Кажется, он еще ни с кем так подолгу не разговаривал.

И после расставания с Уиллом такая вспышка интереса с оттенком флирта весьма кстати. Удивительно, как он смотрит на нее, замечает ее. Она пока не может сказать, странный он или милый.

За обедом она рассказывает об этом Кэт.

– Не могу понять, чудик он или красавчик.

– Если задаешь этот вопрос, значит, и ответ знаешь.

– Красавчик?

– Чудик.

– Мы не должны так говорить. Это гадко. Мы даже не знаем его. И, вообще, кто такой «чудик»? Только тот, кому уготовано великое будущее.

– Джорджи Закарро, – ухмыляется Кэт.

У Аннабель вырывается стон. В шестом классе она старалась быть любезной с Джорджи Закарро. А как иначе? Он весь год ее преследовал. Она боялась этого до смерти. Его боялась. Она рассказала мистеру Райли. Хотя решиться на такое было нелегко. Она сомневалась в том, что это проблема юридического характера, хотя проблема была. «Ты просто ему нравишься», – сказал мистер Райли. По-видимому, право Джорджи Закарро испытывать к ней чувства и вторгаться в ее личное пространство оказалось выше, чем ее право на то, чтобы его остановить, поэтому она прекратила все разговоры на эту тему. На душе и без того было противно оттого, что она подняла шум. Но страх и злость по-прежнему охватывали ее всякий раз, когда Джорджи Закарро маячил где-то поблизости.

– Иногда странности чуешь нутром. Дело не в том, чудик он или нет. Главное – что тебе неуютно в его присутствии, и ты пытаешься разубедить себя в этом, потому что думаешь, будто должна быть вежливой с ним, – говорит Кэт, разворачивая зерновой батончик. – В любом случае, если бы Уилл не облажался, ты никогда не задавалась бы такими вопросами. Не отчаивайся.

– Я и не отчаиваюсь! Я просто… возвращаю себе свое моджо![29] Как ты говорила вчера вечером.

– Моджо – это не только про парней.

– Моджо иногда и про парней.

– Уф! – сдается Кэт. – Слушай, я принесла тебе ту книгу Мэг Джиллиан. – Они переходят к более серьезным материям. – Ты в нее влюбишься, только не знаю, понравится ли тебе конец. Больше ничего не буду говорить, но книжка – отпад.

– Ой, а я все забываю вернуть тебе «Оленью лощину». Боже, жду не дождусь, когда выйдет фильм. Можем, как фанаты «Звездных войн», ночевать в спальных мешках, чтобы быть первыми в очереди.

– Даже если в этой очереди будем только мы две и еще человека четыре. Слушай, мы с Заком собираемся на твои соревнования сегодня.

– Правда? Вот здорово, ребята! Ты уверена? Это же будет в Западном Сиэтле. И дождь зарядил как назло. – К тому же соревнования по кросс-кантри – не самое увлекательное мероприятие. Приходится долго ждать, стоя на финишной прямой.

– К дождю нам не привыкать. У Зака есть большой зонт для гольфа, его мама купила в Costco. – Они обе прыскают со смеху, потому что знают, что в этом смешного – достаточно представить маму Зака с клюшкой для гольфа.

Она вдыхает все эти запахи: апельсиновых ноток лосьона Кэт, шоколадных кусочков зернового батончика, пиццы из кафетерия. Она отчетливо видит и красную царапину на внутренней стороне запястья Кэт, когда та передает ей книгу Мэг Джиллиан, и коричневую с синим, блестящую обложку. Все кажется таким живым и осязаемым: легкий аромат травки, исходящий от Хищника, месиво из мокрых газет, оранжевая строчка на джинсовой куртке Хищника, проблеск алого маникюра миссис Дьябло, когда она хлопает в ладоши. «Десять минут! Закругляемся, ребята!»

Она видит себя, улыбающуюся в ответ. Очень похоже на флирт.

Ее валит с ног. Буквально. Большой палец цепляется за край тротуара, и она летит вниз. Нахлынувшие воспоминания расслабляют, нарушают координацию. В мозгу короткое замыкание, и вот она уже на четвереньках, ладони саднит, колени горят. Те внутренние помощники, которые раньше охраняли ее, давно ушли. Уволены, изгнаны. Кому охота выполнять неблагодарную, непосильную работу? Фабрика теперь напоминает город-призрак с заброшенными цехами и табличками «АРЕНДА». Пейзаж ее души уныл и мрачен. Сухой ветер носится по пустоши.

Она улыбнулась в ответ. Она флиртовала.

Аннабель стоит на коленях. Со стороны лужайки к ней бежит женщина.

– Ты в порядке? Будь неладен этот тротуар! Я три раза звонила городским службам.

Женщина напоминает ей Трейси. Похожая прическа с такими же светлыми бликами, но взгляд теплее. Стрижка дорогая, не то что у Джины. Джина ходит в дешевую парикмахерскую и закрашивает седину над кухонной раковиной, надевая целлофановые перчатки, что идут в комплекте с краской. Потом неделями черные брызги обнаруживаются в самых неожиданных местах.

– О боже! Милая моя. – Нотки сострадания в женском голосе сменяются тревогой, когда она оглядывает упавшую девушку с искромсанными волосами. – Боже, твои лодыжки…

Аннабель опускает взгляд. Пятна крови растекаются вокруг горящих ахилловых сухожилий. Волдыри, на которые она старалась не обращать внимания, все-таки лопнули. Они все терлись и терлись о кроссовки и наконец не выдержали. Это плохо.

– Тебе нужно кому-нибудь позвонить? С тобой все в порядке? Тебе и ходить-то не следовало бы, не говоря уже о том, чтобы бегать.

Аннабель не в силах поднять взгляд на женщину. Невыносимо смотреть на лицо, которое напоминает о Трейси и обо всех остальных, кто ее ненавидит. Она не заслуживает сострадания этой женщины.

Аннабель поднимается на ноги. Стряхивает с ладоней кусочки гравия.

– Все в порядке.

– Дорогая! По тебе этого не скажешь.

– Это… такое состояние. У меня есть лекарство.

Чудовищная ложь. Женщина с сомнением смотрит на нее.

– Тебя подвезти? Мне только через полчаса ехать за сыном в школу.

– Спасибо вам. Не беспокойтесь! Я живу за углом.

– Как скажешь. – Женщина испытывает заметное облегчение. И потихоньку пятится назад. Аннабель может только представить себе, что видит эта женщина. Истекающую кровью девушку с затравленным взглядом и диким шухером на голове. Есть отчего испугаться.

– Увидимся. Еще раз спасибо! – говорит Аннабель.

Она хромает, и, о боже, жгучая боль расползается вверх по ногам. Содранные ладони ноют.

От идеи продолжать бег попахивает безумием. Мягко говоря. Конечно, она это знает. И не нужна доктор Манн, чтобы сказать ей об этом.

Даже Аннабель трудно это понять. Но она чувствует это сердцем и душой, это отдается в каждом обжигающем болью шаге: преступление должно иметь наказание, и это ее крест.

6

– Ничего себе! – качает головой дедушка Эд. – Ты похожа на Винни Луккезе после того, как Джино натравил на него собаку. Мы едем к врачу.

– Еды. Воды. – Аннабель падает на мягкую скамейку. От усталости кружится голова.

– Да, сейчас, и это тоже. – Он протягивает ей полную бутылку. – Но нам все равно нужно найти медпункт. Господи, да ты вся в крови. Я принесу полотенце.

Полотенце из поездки дедушки Эда на Ниагару – с выбитым изображением водопада, предназначенное для декоративного оформления кухни. Она прикладывает влажную ткань к лодыжкам, пока дедушка Эд садится за руль и выжимает педаль газа. Ну, выжимает педаль газа – это громко сказано. На самом деле фургон рывком трогается с места и медленно набирает скорость до тридцати пяти миль в час. Все дребезжит и трясется: кастрюли, сковородки, глазные яблоки Аннабель. Что-то катится и громыхает в печке.

– Ах ты! Broccolo![30] Забыл выключить пасту. Можешь дотянуться до печки со своего места?

– Ой, ой, ой. – После полумарафона при мысли о еде ее тошнит. Через несколько часов она зверски проголодается, но сейчас даже запах пищи вызывает рвотный рефлекс.

– Со своего места! Разве я просил тебя двигаться? Я сказал: не двигайся! Тебе повезло, что я не повез тебя в больницу и не оставил там.

Они въезжают в Эджвик, маленький городок лесозаготовителей. Люди живут обычной жизнью. Аннабель возвращается в реальность. Пока она тонула в воспоминаниях, затерянная во вселенной боли, мир казался чем-то далеким. Но, смотри-ка: дела идут, мир не стоит на месте.

Медпункт находится возле заправки и продуктового магазина. Доктор Охари промывает ей раны, и это адски больно. По-другому не скажешь.

– Если вдруг загноится или поднимется температура, сразу приезжайте. Нет нужды говорить, что вам следует приостановить путешествие, пока все не заживет. Наносите мазь с антибиотиком и слегка перебинтовывайте. Меняйте повязку, как только намокнет или загрязнится.

– Гной или температура, – повторяет дедушка Эд. Аннабель зажмуривается от боли. Она концентрируется на своей ненависти к слову «гной».

– Вам понятны долгосрочные проблемы от такого марафона? Повреждения мышц, окислительный стресс, увеличение сердца, повреждение колена, смещение костей бедер и таза. Мне продолжать?

– Это вы ей говорите, потому что мы чертовски…

– Не знаю, кто у вас главный, но… – Доктор косится на ее волосы. – Эмоциональное благополучие критически важно для физического здоровья.

– Еще бы. – Дедушка Эд выпячивает грудь.

– Вы должны помнить, что сердце – тоже мышца и так же, как и другие мышцы, подвержено стрессу.

– Как будто я не знаю, – говорит дедушка Эд.

– Спасибо, доктор. – Аннабель поднимается с кушетки. – Я получила рекомендации от своих врачей дома. – Ложь льется сплошным потоком.

– Она получила рекомендации от своих врачей дома, – вторит ей дедушка Эд. Он выглядит так, будто собирается навалять доктору Охари.

– Что ж, тогда отнесите это в регистратуру. – Доктор Охари вручает им квитанцию и брошюру «Инструкции по уходу за ранами». – Удачи вам. – Напутствие звучит как мрачный прогноз.

– Fa Nabla! – восклицает дедушка Эд, как только они выходят на улицу. Он с отвращением прижимает руку к груди. Да это удар ниже пояса: езжай в Неаполь, ты меня бесишь.

Аннабель виснет у него на руке, ковыляя обратно к фургону.

– Ты такой обманщик.

– Что? Я? Кто бы говорил! «Мои врачи дома». Белла, Белла, тебе досталось проклятие Аньелли.

– Проклятие Аньелли?

– Все сладкоречивые лжецы. Это затягивает нас в мир неприятностей, но и помогает оттуда выбраться.

– Я думала, ты порвешь этого доктора Охари на куски.

– Еще чего. Плевать я на него хотел.

Но Аннабель видит, что дед и тут привирает. И дело не в том, что доктор Охари задел врожденную гордость дедушки Эда. Доктор Кван – вот, кто беспокоит деда. Вся эта история. Хищник и Сет Греггори. Аннабель может прочесть это по его лицу. Но дедушка Эд – не просто беспокойный опекун сумасшедшей девчонки. Он все просчитывает, и Аннабель это знает. Он выбирает то, что, по его мнению, даст ей лучший шанс на выживание. Это непростая задача, когда в обеих ее руках по гранате.

– Сейчас я могу съесть твою пасту прямо из кастрюли.

– Умница.

Дедушка Эд возвращается на то место, откуда они уехали. Она, может, и сладкоречивая лгунья, но ее не обманешь. Они паркуются возле автострады. Ночью, когда мимо проносятся грузовики с включенными фарами, фургон дрожит под натиском их мощи. Они как кометы и метеоры, огненным вихрем летящие мимо ее маленькой капсулы; они обжигают кожу, когда она пытается заснуть. Выжигают образы на сетчатке: яростные крики, горестные вопли, медленный и скорбный кортеж машин. Поникшие плечи Роберта и Трейси. Сокрушительное чувство вины. Несправедливость самого ее существования.

Ее сердце все еще качает кровь. Оно тужится, выталкивает и гоняет туда-сюда бесконечные галлоны[31] жизненной субстанции. И так изо дня в день. Она – преступница. На двери ванной сушатся ее постиранные носки, все еще в розовых разводах. Она видит их – два неподвижных белых призрака, зависающих под потолком.

7

Хотя сердце весит меньше, чем консервная банка супа, здоровое сердце перекачивает две тысячи галлонов крови каждый день.

Кухонный кран должен быть открыт до отказа в течение сорока пяти лет, чтобы слить объем воды, равный количеству крови, прокачанной сердцем за всю жизнь.

Если смотреть по-другому: в течение среднестатистической жизни сердце прокачивает около полутора миллиона баррелей[32] крови. Этого достаточно, чтобы наполнить двести железнодорожных цистерн.

Несмотря на всю эту силу и мощь, в теле единовременно находится только полтора галлона крови. Достаточно потерять всего два литра крови – одну бутылку диетической колы – и можно попрощаться с жизнью.

Аннабель обещала и матери, и дедушке Эду, что отдохнет несколько дней, дождется, пока заживут волдыри, и только после этого продолжит марафон.

Но на ней лежит проклятие Аньелли. Она – сладкоречивая лгунья.

Ее толкает вперед некая сила, не подчиняющаяся здравому смыслу. Сила, которую ничем не обосновать. Называйте это чувством вины, стыдом, жаждой искупления. Называйте это страхом или храбростью. Называйте это человеческим духом, который пытается взлететь.

Называйте это глупостью, учитывая состояние ее ног. И не забудьте назвать это глубочайшим желанием противостоять безнадежности.

Очень, очень трудно незаметно выскользнуть из фургона, когда на скамейке внизу спит дедушка. Это требует заблаговременного планирования. Сет Греггори назвал бы это умыслом. В данном случае планирование включает в себя записку, которую она написала дедушке Эду накануне вечером. Кроме того, она спит в одежде. Рюкзак она упаковала, пока дедушка Эд чистил зубы и полоскал рот «листерином» перед сном. Она запаслась энергетическими батончиками, фруктами и булочкой с ломтиками сыра, так что сможет и позавтракать, и пообедать.

Помимо плана требуется и немного удачи, но ей везет: на столе она замечает стакан со следами бургундского. Второй стакан вина, выпитый дедушкой Эдом перед сном. Видите? Все-таки он за нее переживает. Тем не менее он громко храпит. Открытый рот зияет как пещера.

Сбегая тайком, надо быть готовой и к другим отвратительным неудобствам: терпеть нечищеные зубы, справлять нужду на улице. И, хуже того, самой менять повязку, бросая старую на ступеньке у двери фургона. «Прости меня», – заранее говорит она. Это уже настолько заезженная фраза, что ее следует нанести татуировкой на запястье, а может, и на сердце. Она наматывает столько бинтов, что кажется, будто на ногах снегоступы. Она будет ковылять всю дорогу, как мистер Джанкарло.

В ближайших три дня Аннабель предстоит близко познакомиться с тропой Железного коня. Она преодолеет сорок две из почти трехсот миль тропы. Если дедушка Эд не отречется от внучки после ее побега, они встретятся в национальном парке на реке Сноквалми в конце первого дня, у излучины реки Якима на второй день и на съезде с шоссе Кэбин-Крик-роуд за городком Истон на третий день. День, когда ей исполнится восемнадцать.

В своей прежней жизни эта тропа была действующей железной дорогой. Теперь она собирает вокруг себя самые заброшенные земли штата. Вряд ли Аннабель встретит здесь много людей, только койотов и сосновых змей[33], а то и кого пострашнее.

Этим утром, минуя железнодорожную станцию «Кедровый водопад», Аннабель бежит по приветливой тропинке из щебня, окаймленной деревьями в яркой зелени и желтизне распускающихся листьев. Мазь с антибиотиком, которой смазаны ступни, обладает хорошим болеутоляющим эффектом, так что о позавчерашнем пожаре в ногах напоминает лишь легкий зуд. Впрочем, обилие бинтов затрудняет бег. Она ослабила шнурки и растянула старые кроссовки, но все равно чувствует себя как зомби на троечку. Ее беспокоит новая боль в бедре. Она надеется, что это не начало синдрома мертвых ягодиц – тендинит[34] в заднице, – о чем предупреждал тренер Кван. Ей нужно обязательно включить в тренировки подъемы туловища и ног, чтобы укрепить брюшной пресс и ягодичные мышцы.

Ноги зомби, мертвая задница, загнанная душа – она разваливается по частям. И это только третий день ее марафона. Четвертый, если считать часы после побега из закусочной «Дикс». Сейчас он кажется таким далеким прошлым.

С трудом продвигаясь вперед, она постукивает подушечками больших пальцев по остальным пальцам рук. Она знает, какие еще боли и напасти, все потенциально катастрофические, терзают ее тело. Тревога заполняет грудь, как вода – тонущий корабль: врываясь в отсеки и медленно поднимаясь все выше. В то утро она читала описание маршрута и помнит, что ее ждет: черный как смоль железнодорожный туннель. Две с половиной мили кромешной темноты. После этого двенадцать миль, все в гору. Достаточное наказание? Никак нет. Даже с натяжкой.

«Не верь всему, что лезет тебе в голову», – учит Кэт. Или, может, так говорит доктор Манн, встречаясь с ней взглядом и улыбаясь, прежде чем надеть очки и назначить следующий сеанс.

Вот уж неподходящий момент для эсэмэски. Аннабель, даже не заглядывая в телефон, уверена, что это сообщение от негодующего дедушки Эда или от Джины, или даже от Малкольма с новостью о том, что GoFundMe поднялся со вчерашних 460 баксов. Но она здесь одна, если не считать Лоретты. Звуковой сигнал эсэмэски обнадеживает. Какая-никакая, а все-таки компания.

Это Джефф Грэм. Джефф – ее друг. Раньше они оба состояли в команде по кроссу. У него есть футболка с надписью «Как Джефф, но через “о”»[35], но с некоторых пор даже это уже не кажется смешным.

«Слышал о твоей затее. Это круто».

Как мило, а! Очень мило. Но текст эсэмэски – как удар под дых. Она чуть ли не сгибается пополам.

Аннабель останавливается. Кажется, впереди маячит высокая зияющая цементная арка туннеля. У нее с собой ни фонарика, ни налобного светильника. А время поджимает.

«Будь ты проклят, туннель. И ты, Джефф – как Джефф, но без “о”. Будь ты проклят, Хищник».

«Что есть, то есть», – подбадривает себя Аннабель.

Эта фраза обычно приносит ей утешение. Напоминает о том, что лучше принять правду, а не бороться с ней. Но сейчас эта присказка, скорее, выводит ее из себя. Иногда того, что есть, быть не должно. Категорически. Оно есть только в силу идиотских причин, восходящих к временам заблуждающихся поколений; протухших причин, которые никак не вяжутся с сегодняшним миром. Это есть случилось давным-давно, и его необходимо – немедленно, решительно, не теряя ни минуты – изменить.

Она не просто в бешенстве. Ее переполняет ярость при мысли о том, что можно протестовать, кричать и писать письма, но, несмотря ни на что, все остается как есть, и зло торжествует снова, снова и снова. Нет слов. Это немыслимо. Это карикатура. Это всеобщий позор.

Она стоит перед этим дурацким туннелем, и… вау… там темно.

– Я иду к тебе, туннель. Не ты приходишь за мной, – говорит она вслух. И подкрепляет угрозу самым грубым из всех жестов, которым научилась у дедушки Эда: агрессивно выставляя вперед указательные пальцы. Что в переводе означает: я надеру тебе задницу так, что ты долго не сможешь сидеть.

Она бежит. Ныряет в темноту. В туннеле высокий потолок и изогнутые стены, и он достаточно просторный, чтобы вместить товарняк, но пространство смыкается. Темно так, что не видно ни конца ни края. И холодно. Она дубеет под натиском сквозного ветра, разгуливающего по туннелю.

Аннабель дрожит. В этой холодной, кромешной тьме она забывает о боли в ногах, ягодицах и даже – на какое-то мгновение – в сердце. Если она услышит или почувствует летучую мышь, у нее случится сердечный приступ. Что-то мокрое плюхается на плечо, а потом и на щеку. Капает сильнее. Она ускоряет бег.

Топот ее ног разносится эхом. Мурашки бегут по рукам. Поначалу ей кажется, будто она что-то слышит, но вот она уже уверена в этом, потому что на нее что-то надвигается. Это яркий свет, он все ближе, он разрастается. На мгновение она видит каменные стены, прежде чем ее ослепляет свет налобного фонаря. Это просто велосипедист. «О, привет», – радостно и несколько удивленно бросает он и исчезает. Снова непроглядная темень.

Две с половиной мили в полной темноте – долгий путь. Впрочем, она заходила гораздо дальше в местах куда более темных, чем этот туннель.

* * *

Джефф Грэм.

В тот вечер она звонит в дверь его дома. Он открывает. Ухмыляется.

– Ого, чипсы! Спасибо. – Он радостно хватает пакет. – Больше никто ничего не принес. Лузеры. – Слышна музыка…

Но нет, до этого.

Задолго до этого.

Джефф Грэм у своей машины на парковке у школы Рузвельта. С ним Тревор Джексон и Зандер Хан. Зандер по-приятельски толкает Джеффа, и Джефф отпихивает его в ответ. Они смеются. Громко разговаривают. Аннабель томится у старенькой «тойоты» Джины в ожидании Кэт. На прошлой неделе команда Рузвельта проиграла школе Баллард в окружном чемпионате, так что сезон по кросс-кантри закрыт. Аннабель возвращается к своему обычному графику работы и волонтерства и сейчас собирается подвезти Кэт до дома. Кэт всегда опаздывает, что бесит, и пока это самая большая проблема в жизни Аннабель. Кэт лучше поторопиться. Аннабель нужно успеть заехать домой и переодеться для работы.

На дворе поздняя осень. Деревья возле школы – еще совсем недавно с огненно-красными, оранжевыми и желтыми кронами – теряют последние листья. Несколько листиков медленно кружат, пока она ждет. В воздухе разливается дымный запах конца октября. Осень всегда пахнет костром.

Она не может не заметить его, когда он идет в ее сторону. Хищник. Просто он очень высокий. Аннабель чувствует, что смущается, но не знает, почему. После класса «микс медиа» он не разговаривал с ней два дня, а потом и вовсе отсутствовал на занятиях, и вот сейчас он здесь. Она задается вопросом, что происходит. Он усмехается, как будто что-то замышляет. Это заставляет ее нервничать. Но и вызывает любопытство.

– Привет, – выкрикивает он.

Джефф вскидывает голову. Она замечает это довольно отчетливо: как Джефф перестает шутить, смеяться и толкаться. Как он наблюдает за Хищником, когда тот попадается ему на глаза.

В руке у Хищника розовый конверт. Открытка. Для нее. Смущение нарастает.

Она чувствует… сама не знает, что. Легкий укол сожаления. Она затеяла какую-то игру, и теперь придется расхлебывать. «Ты можешь улыбнуться мальчишке, а он подумает, что ты в него влюблена», – предупреждала Джина еще в шестом классе, после инцидента с Джорджи Закарро. Это означало: твоя задача – держать ребят в узде. Первая мысль, которая приходит в голову при виде розового конверта: она злоупотребила своей кроткой девичьей властью. Безрассудно орудовала ею, обрушивала на беззащитных и уязвимых, не думая о последствиях. Обидно, что временами ей как раз не хватает этой власти, а когда не нужно – ее слишком много.

– Это тебе, – говорит Хищник. И то, что за этим следует, повергает ее в смятение. Она и без того сама не своя, но просто шалеет, когда он почтительно склоняет голову. Ни Джефф Грэм, ни Тревор Джексон, ни Зандер Хан никогда такого не сделали бы, потому что знают, насколько странно это выглядит. Нет нужды говорить, что Тревор и Зандер теперь тоже таращатся в ее сторону. Они хорошие ребята, так что в их поведении нет ничего угрожающего или издевательского, просто все это настолько необычно, что их распирает любопытство.

– Вау, – вырывается у нее. – Спасибо.

Она не знает, что делать, но он, кажется, ждет, поэтому она открывает конверт. На лицевой стороне открытки ваза с цветами, роняющими лепестки на столешницу и пол. На обороте витиеватая надпись: «Естественная небрежность красивее идеальной картинки».

Он ждет.

Она слегка ошеломлена, потому что он, кажется, разгадал что-то в ней, настоящей. Он видит не только притворщицу, которой она чаще всего себя ощущает, пытаясь быть такой безупречной, совершенной, неповторимой. По крайней мере, он замечает в ней что-то из ее истинной сущности, чего не дано даже Уиллу. Тем не менее многозначительное послание и открытка – это перебор. Особенно для школьной парковки с гудящими клаксонами, смехом и автобусами, ожидающими у обочины.

– На днях, твоя рубашка…

Она и забыла совсем. Теперь кое-что проясняется, и это дает ей возможность правильно среагировать. Какое облегчение. Она посмеивается.

– Вау, спасибо.

– Не за что.

На его лице вспыхивает бешеный румянец.

– Это очень мило, правда, – говорит она. Кэт лучше бы поторопиться.

– Ладно, мне нужно идти. Мой автобус.

– Еще раз спасибо, – говорит Аннабель. – Это действительно мило, – повторяет она.

– Увидимся.

– Увидимся.

Он бросается ко второму автобусу, одним прыжком преодолевая ступеньки. Автобусы отъезжают. Тревор садится в машину к Джеффу, и тот выруливает со стоянки. Зандер бежит в сторону своего дома. Аннабель прячет открытку в тетрадь.

Когда Кэт наконец появляется, Аннабель не рассказывает ей о том, что произошло. Однако в тот же вечер рыскает по Интернету в поисках информации о Хищнике. Что она ожидает найти? Без понятия. В соцсетях только фотографии Хищника и его друзей из прежней школы в Вермонте. На одной из них ребята в бейсболках, надетых козырьком назад, дурачатся, развалившись на партах; на другой – группа детей в треуголках а-ля «Американская революция» позирует на лужайке. Здесь же неловкое семейное фото, резвящаяся в снегу кошка, он и его отец в тире с ружьями наизготовку. Есть крупный план торжественного завтрака. Он и его мама, оба нарядные, стоят у дверей шикарного отеля. Она ему по плечо, но у нее такие же лохматые волосы.

Аннабель не должна судить, ничего о нем не зная. Так что же ей известно? Он стеснительный – немудрено, ведь он новенький в их школе. Он кажется милым. Единственная открытка, которую подарил ей Уилл, была на День святого Валентина. На ней бигль держал в зубах коробку конфет и признавался: «Ты мой любимый поставщик лакомств».

Наверное, надо отблагодарить Хищника за такую любезность. Хотя бы расспросить его о том, кто он и что. Она должна, по крайней мере, проявить дружелюбие.

Но это не мешает ей выбросить открытку в мусорную корзину у себя в комнате. И запихнуть поглубже. Так, чтобы с глаз долой. Открытка портит ей настроение. В конце концов она выносит мусорную корзину на помойку.

– Из кухни тоже захвати мусор, – кричит ей вслед Джина.

* * *

В темном туннеле Аннабель едва дышит. Помимо летучих мышей и капель воды ей мерещатся всякие твари под ногами, готовые запрыгнуть на щиколотки. Она воображает затаившегося у стены незнакомца, который схватит ее, когда она побежит мимо. Он там и вон там, и еще дальше – тянется к ней руками. Она шарахается в сторону. Прибавляет шагу, потому что спиной чувствует другого преследователя. Он где-то там, сзади, но приближается. Он набирает скорость. Ей надо поторопиться.

Опасности подстерегают повсюду: сверху, снизу, со всех сторон. Темнота шевелит своими мерзкими пальцами и пытается ее сцапать.

Когда впереди мелькает крошечный проблеск света – неужели? – она испытывает облегчение, но лишь отчасти. Она почти уверена, что слышит мужские шаги за спиной.

Круг света растет. Он сияет как новый день. После долгой пытки темнотой она ныряет в эти блаженные объятия, пробегает еще милю или около того, уносясь подальше от злосчастного туннеля, и, когда он скрывается из виду, замедляет шаг и останавливается.

Она упирается ладонями в колени. Тяжело дышит. Жадно глотает воду. Она хочет чувствовать себя победителем, как будто сразилась один на один с этим чертовым туннелем и одержала верх. В конце концов она на солнце, и мрачное подземелье позади. Но где-то там, в глубине души, кто-то или что-то продолжает ее преследовать. Совсем не обязательно, что это происходило в туннеле. Она не слышит чужих шагов, и никто не дышит ей в затылок, но она знает, что он все еще в засаде.

Это чувство не покидает ее – то разгораясь, то затухая. Она выжила в аду, а те, кому удается уцелеть в таких передрягах, хорошо знают, что в следующий раз чудесного спасения может и не случиться.

8

– Ну что мне с тобой делать, а? – В состоянии эмоционального волнения у дедушки Эда особенно ярко проявляется акцент. Он приехал в эту страну двенадцатилетним мальчишкой из города Галларате, что в провинции Варезе на севере Италии. Покровитель Галларате – святой Христофор. Он заботится о путешественниках, детях и холостяках, защищает от бурь, эпилепсии и зубной боли. Медальон с ликом святого Христофора вмонтирован в пластиковый солнцезащитный козырек дедушкиного фургона.

– Che palle! – Перевод: какого хрена!

– Я сожалею, – говорит Аннабель.

– Ни фига ты не сожалеешь, – рявкает он. – И не пытайся меня разжалобить.

– Ну, немножко сожалею.

На самом деле она не испытывает ничего, кроме облегчения. Она так обрадовалась, когда увидела фургон на условленном месте, у реки Якима. Она боялась, что дед разозлится настолько, что бросит ее ко всем чертям. Аннабель видела, как они цапаются с Джиной. Кто-то один всегда рубанет с плеча, и тут же поднимается ор, после чего другой хлопает дверью. Неделю они делают вид, будто не существуют друг для друга, даже если встречаются во дворе у почтовых ящиков. Но, может, с детьми и внуками все по-другому, потому что в ссорах с ней гнев дедушки Эда быстро улетучивается. Кажется, ей с ним крупно повезло.

– Как все прошло?

– Прекрасно. Все в порядке. – Она не добавит ему беспокойства своей правдой. – Задница болит.

– Да? Ты тоже сидишь у меня занозой в culo. Дай-ка осмотрю ноги.

Она уже разматывает бинты. Дедушка Эд морщится.

– Господи.

– Кажется, ты занимался разделкой рыбы. И всякого повидал.

– Я был бизнесменом. И имел дело с цифрами.

Верится с трудом, учитывая, что ей миллион раз приходится объяснять ему, что, если 2700 миль разделить на 16, получится пять месяцев в дороге, плюс-минус. На самом деле, хоть это и выглядит мерзко, боль уже вполне сносная.

– Заживает, Белла Луна. – Ей нравится, когда он ее так называет. Луна – ее второе имя. Имя ее бабушки. Аннабель никогда ее не видела: бабушка умерла, когда Джине было семнадцать. Но Аннабель слышала истории. Как бабушка познала любовь пятнадцати матерей. Как могла одним взглядом поставить дедушку Эда на место. Как умела снимать malocchio, сглаз, молитвой и погружением мизинца в миску с водой и несколькими каплями оливкового масла. Иногда Аннабель думает, что мама и дедушка ссорятся потому, что оба слишком любили одного и того же человека.

– Трудно поверить, что заживает, но, кажется, так оно и есть.

– Ладно, пристегивайся. Нам надо ехать. Тут вокруг национальный парк. Я уже смотался на разведку. Как тебе это нравится? Мимо проезжал коп и сказал, что мы не можем здесь заночевать! В чем проблема? Он думает, я украду что-нибудь?

– Бобра, – встревает она.

– Вот именно! Это все, что здесь можно украсть.

– Нет, я не то имею в виду. Смотри. Я вижу бобра.

Она показывает рукой. Бобер выкарабкивается из реки и исчезает в кустах, потом возвращается, но уже с большой веткой, которая выглядит великоватой для него.

– Тяжелый груз, – сочувствует Аннабель. Бобер тянет и тащит. Дело, которое он пытается провернуть, кажется невыполнимым. Честно говоря, зверек не отличается большим умом, раз выбрал что-то настолько неподъемное. – Почему он схватил именно эту ветку?

– Нам не понять, что он задумал, но сам он знает, что делает, – отвечает дедушка Эд.

* * *

Жаль, что им приходится переезжать. Река извилистая и живописная, как на картинке. Так и просится на страницу календаря. Снег тает, и белые глыбы разбиваются о крутые пороги. Весна окрашивает ранний вечер приятным желтым светом. Царство науки, красоты и природы, свободное от беспорядка человеческого мира. Это один из тех моментов, когда хочется все бросить и остаться здесь навсегда. В последнее время в жизни Аннабель много таких моментов. Конечно, все это фантазии из-за Сета Греггори.

Фургон, громыхая, уносится дальше. Место, отведенное для кемпинга, не так привлекательно, как река. Территория лесистая и затененная, и здесь все еще сохраняется зимняя сырость. Дедушка Эд заезжает на стоянку и паркует фургон.

– Смотри-ка! Мы здесь не одни. Надо же, март и такой холод, а туристам все нипочем. Глазам своим не верю.

Аннабель на мгновение забывает, с кем имеет дело. До того, как дед купил дом по соседству с ними во Фримонте, он годами колесил по стране и останавливался в таких местечках, как это. И сейчас он сияет и ликует, как призовой игровой автомат.

– Гуляем! – Он щелкает пальцами. – Да здравствует Лас-Вегас!

– Вау, как ты оживился. – Аннабель выглядывает в окно. – Все, что я вижу, – это задраенные палатки и кемпер[36] со стикером на бампере «Сохраним Портленд необычным»[37]. Скорее всего, это пожиратели гранолы, подавшиеся в бега и скрывающиеся от закона.

Он вскидывает брови.

– Забудь.

– Незнакомцы – это друзья, которых ты еще не встретил, – говорит дедушка Эд. Сейчас он больше похож на милую миссис Парсонс из «Саннисайд», а не на дедушку Эда с большим носом и зачесанными назад волосами, в спортивном костюме с эмблемой футбольного клуба «Сихокс». – Они пригласили меня на коктейль.

– Они? Кто это?

– Дама из домобиля. Я ее встретил, когда приезжал сюда на разведку сегодня днем.

– Вау. Вперед, порви их, тигр.

– Ужин в печке. Сама себя обслужишь. А я пойду переоденусь.

– Да уж, пожалуй. – На его толстовке красуется надпись «Собственность “Сиэтл Сихокс”», и выглядит она так, будто служит ему и рубашкой, и фартуком.

– Приводи себя в порядок – пойдешь со мной.

– Да я едва могу двигаться.

– Там есть ребенок твоего возраста. Внук. Из Портленда.

– Нет, дед.

– Да ладно…

– Прекрати. Никаких парней.

– Белла. Я что, сказал, что сегодня вечером ты выходишь замуж? Нет. Просто приди и поздоровайся, прояви дружелюбие. Будь хорошей соседкой.

– Никаких парней. Точка.

– Ты собираешься навсегда закрыть эту часть своей жизни? Да, Сестра Мэри?[38]

– Я больше не хочу говорить об этом.

– Поступай как знаешь.

Через полчаса он выходит из ванной. Что за черт! Дед в черных брюках и выходной рубашке, а благоухает так, будто его облили одеколоном. Волосы слегка взъерошены, чтобы скрыть слуховой аппарат.

Он щелкает пальцами, и маленькая дверь фургона захлопывается за ним.

* * *

У Аннабель ломит все тело. Она делает упражнения на растяжку, концентрируясь на ягодицах, чтобы унять боли в бедре. Потом достает из печки кастрюлю, поднимает фольгу и, стоя, уплетает жареного цыпленка и картофель с розмарином. Она так и не переоделась, но умирает от голода, поэтому плевать на грязную одежду. В последнее время она – как машина, потребляет и отдает энергию. Ей нравится ощущать себя машиной. Вот было бы здорово, если бы ее смастерили из металлических деталей, у которых нет никаких чувств, но есть единственная цель – работа.

Аннабель жует, одновременно проверяя голосовую почту и эсэмэски. Накопилось немало. Пришло даже несколько электронных писем. Вот что бывает, когда выпадаешь из жизни. После ужина она отвечает на звонки.

– Карл Уолтер отвез меня в «Дикс», и мы забрали твою машину, – сообщает Джина. – Нам повезло, что ее не отогнали на штрафстоянку. Я позвонила менеджеру, и он сказал «нет проблем», но Карл Уолтер только сегодня вернулся из Бойсе. Я наконец-то связалась с миссис Гарви. Можно подумать, что она губернатор, а не директор Рузвельта – знала бы ты, сколько сообщений я оставила и сколько времени потратила на бестолковые беседы с секретаршами. Короче, они закроют глаза на твое отсутствие без уважительной причины. Не сердись, но я забыла позвонить на прошлой неделе, потому что, знаешь, у меня столько всего в голове, не упомнишь. Директриса надеется, что ты придешь на выпускной: мол, нежелательно пропускать торжественную церемонию, учитывая ситуацию, и я полностью с ней согласна, но какая стерва! Нежелательно. Она имела наглость сказать, что общественности необходимо…

Аннабель перестает слушать. При слове общественность она выпадает из контекста. Мама любит ее, и она любит маму – честно говоря, без мамы она бы со всем этим не справилась, – но иногда хочется, чтобы даже любимые люди оставили тебя в покое. Ненадолго, не навсегда, просто дали бы возможность побыть какое-то время в тишине. Аннабель выглядывает в окошко. Опускается ночь. Интересно, чем сейчас занят тот бобер? Темнота за окном пугает. Но она видит домобиль из Портленда, ярко освещенный, сияющий как луна.

– И бла-бла-бла, что-то еще, но он сказал, что ничего страшного, если ты вернешься к двадцать второму сентября…

– Что?

– Сет Греггори. Ты что, меня не слушаешь? Это важно.

– Большой грузовик проехал, я не расслышала.

– Он сказал, что ничего страшного, если ты покинешь пределы штата. Знаешь, я переживала из-за этого.

– Ладно.

– В общем, это хорошо.

– Ладно.

– Не огрызайся, Аннабель. Ничего, что я тут занимаюсь всей твоей жизнью? Посылка для тебя пришла от Amazon…

– О, да. Помнишь? Те акварельные ручки, которые были нужны мне для школы. Я верну тебе деньги. А еще лучше – дам тебе свой банковский пароль.

– В этом нет необходимости! После Айдахо ты уже будешь дома… через сколько… двенадцать дней?

– Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что я вернусь из Айдахо через двенадцать дней?

– Что значит: я имею в виду? Твой дедушка сказал, что вы договорились пересечь границу с Айдахо, а потом он привезет тебя обратно.

– Проклятие Аньелли. Он солгал.

– Что значит: солгал? Он не мог солгать! – Джина переходит на визг. Аннабель вынуждена отнять трубку от уха. – Я согласилась на эту безумную авантюру только при одном условии: что ты вернешься меньше чем через две не…

В трубке что-то шуршит. Теперь голос матери звучит приглушенно, протестуя на расстоянии, только слов не разобрать.

– Не волнуйся, я с ней разберусь, – вступает в разговор Малкольм.

– Боже, Малк, ты что, сойдешься с ней в рукопашной?

– Шестьсот, – говорит он.

– Шестьсот чего?

– Шестьсот долларов! На GoFundMe.

– Ты шутишь. Это же целое состояние.

– Ну, двести перевели твои бывшие боссы из пекарни, Клэр и Томас. И ты случайно не работала с этим стариком, Джанкарло?

– Мистер Джанкарло. Из «Саннисайд».

– Должно быть, это его дочь. Дженни Джанкарло, 75 баксов. Шестисот тебе, вероятно, хватит только на полпути через Айдахо, если не считать того, что ты уже потратила, но мы ведь только начали кампанию.

– Малкольм, у меня есть деньги на колледж.

– Ты что, не догоняешь? Люди хотят помочь.

Ей невыносимо это слышать. Отзывчивость бывших боссов, дочери мистера Джанкарло, незнакомых людей поднимает волну стыда, которая грозит обрушиться на нее и утопить.

– Аннабель, ау!

– Я здесь.

– Не пугайся, но, когда доберешься до Венатчи через три дня, у тебя там будет интервью с Эшли Начес из местной школы. Я скину тебе номер ее телефона. Позвони ей за час, и она встретит тебя в школьной библиотеке.

– Что? Зачем?

– Это пиар-кампания от твоего пресс-агента.

– Моего пресс-агента?

– Оливии. Зак занимается финансовыми вопросами. Я отвечаю за логистику.

– Ребята, вам вовсе не нужно этого делать.

– Мы обсудили общую стратегию и составили план с миссис Ходжес. – Миссис Ходжес – преподаватель по бизнесу и консультант по программе DECA[39] в школе Рузвельта. – Она подчеркнула необходимость публичного освещения, и Оливия уже вовсю этим занимается. Эшли Начес из школы Венатчи – только первая, с кем связалась Оливия, и она загорелась идеей интервью с тобой.

Аннабель стонет.

– Малк! Что тут вообще можно сказать?

– Что можно сказать? Ты шутишь?

Аннабель чувствует, что ей уже нехорошо.

– Я не хочу заниматься самопиаром. Ты же знаешь, как я к этому отношусь. – На нее обрушивается лавина воспоминаний. Новости. Репортеры, пресса. Дни, когда она не могла выйти из дома, даже при желании. Дни, когда надрывался телефон, пока его не отключали.

Прекрати!

– Аннабель. Это «Горн Пурпурной Пантеры». Это не CNN[40].

– Малк, я не могу.

– Можешь. Придется. Все это слишком серьезно и касается не только тебя.

– Черт возьми! Ладно.

– Тебе придется зарегистрироваться на офи…

– Я же сказала: ладно! Что-нибудь придумаю.

Малкольм – не только гений; у него есть трудолюбие и адское терпение, как у черепахи, пересекающей пустыню. К тому же он ее друг.

– Мы с мамой собираемся тебя удивить завтра, в твой день рождения. Я знаю, как ты ненавидишь сюрпризы, так что хотя бы изобрази удивление.

Он любит ее. Зря она огрызнулась на него.

– Спасибо, придурок.

– А ты не будь идиоткой.

Аннабель вслушивается в его сосредоточенное дыхание на другом конце трубки.

– Я тоже тебя люблю, – говорит она.

* * *

Хотя почти весь день она провела в одиночестве, ей и сейчас хочется побыть одной. Она рада, что со звонками покончено. У нее даже нет желания заглянуть в социальные сети, посмотреть, чем заняты ее друзья. Мир в прошлом. По крайней мере, тот мир временно исчез, и она находится в другом мире – истинно настоящем, где все идет своим чередом, что бы ни происходило в шумной и бойкой современности. Там могут вершиться великие и мелочные дела, в то время как здесь бобры до сих пор таскают за собой палки. Здесь все устроено по разумному плану, неизменному на протяжении многих эр.

Она снимает с себя вонючую одежду, споласкивает ее и развешивает сушиться. Она заходит в душевую кабину. Ну, это что-то вроде душа… насадку надо держать над головой. Теплая вода стекает вниз.

И вдруг – о, черт, черт, черт! – теплая вода стекает вниз, все в порядке.

– Йо-о-о!

У нее вырывается дикий вопль, больше напоминающий визг кролика, попавшегося в лапы к орлу. Она отводит шланг в сторону, как будто из него хлещет кислота, чувствует сильное жжение в спине – на уровне, где застегивается бюстгальтер; на шее, где трется бирка; под грудями, по бокам, где проходят швы рубашки.

Днем она не замечала никаких следов. И сейчас оглядывает тело сверху вниз. Натертости на коже пока даже не видны, но они проступят завтра. О чем она думала, когда надевала просторную рубашку, тем более хлопковую? Теперь кожу саднит в тех местах, где о нее терлась и терлась ткань.

Она вытягивает голову как можно дальше вперед, чтобы вымыть обкорнанные волосы, но стоит только капле воды упасть на шею в том месте, где кожа соприкасалась с биркой, как занимается пожар.

– Ой-ой-ой!

Она осторожно выходит из кабинки. Легкими похлопывающими движениями промокает кожу полотенцем. Лодыжки тоже горят, но не так сильно, как накануне. Ее тело в огне. Она сама – сгусток ран: свежих, старых, на разных стадиях боли и заживления.

Интересно, сможет ли она когда-нибудь почувствовать себя исцеленной?

Наверное, таким вопросом хотя бы раз в жизни задается каждый человек.

Она забирается на свою койку. Осторожно – ой-ой-ой – накрывает себя простыней. Потом ставит будильник, но кладет телефон экраном вниз. Она не осмеливается смотреть на часы. Невыносимо видеть, как цифры бегут вперед: от пяти к шести, от шести к семи, от семи к восьми. Одиннадцать минут до полуночи.

Если она поднимет взгляд, то увидит, что время неумолимо приближает тот день, когда ей исполнится восемнадцать. Ужасный день, когда она станет еще на один год старше.

9

Символ сердца можно проследить до ледникового периода, когда кроманьонские охотники использовали его в пиктограммах на стенах пещер.

Впервые эта фигура была использована в качестве символа любви на картине, датируемой 1250 годом. На ней мужчина преклоняет колена и вручает свое сердце даме. Оно больше похоже на шишку, чем на сжатый кулак, каким мы представляем сердце сегодня.

В Средние века символ сердца использовали для изображения кувшинок, фиговых листьев и оружия, в частности стрел.

На родовом гербе итальянский кондотьер XV века Бартоломео Коллеони изобразил свои тестикулы в форме перевернутых сердец.

Форма сердца… символ любви, секса и насилия.

– Подъем, Белла Луна! – Дедушка Эд насвистывает мелодию песни «С днем рождения».

Она уже проснулась. Она давно не спит. Закрывая блокнот, она прячет голову под подушку. Она страшится этого дня, как и всех больших праздников: дней рождения, не только своего; Дня благодарения, Рождества и предстоящих событий, таких как юбилеи, выпускные вечера и вручение дипломов.

Хорошо бы зависнуть в безвременье. Но она не может избежать этого дня, своего восемнадцатилетия. Он принесет с собой всеобщее ликование и вымученные поздравления. Все будут стараться ради нее, и, значит, ей тоже придется стараться и подыгрывать, и это куда мучительнее, чем сегодняшняя пробежка.

Она берет себя в руки, стаскивает с головы подушку.

– Чую запах бекона, – говорит она. – Неужели я не ошибаюсь? – Это ее первый подарок в ответ на первый подарок от дедушки Эда. Она изображает приятное удивление.

– Моя Белла Луна любит бекон.

Звонит телефон. Мама, Малкольм и Карл Уолтер хором поют: «С днем рожденья тебя!». Второй подарок в ответ на их подарок – она добавляет в свой голос нотки восторга и благодарности.

Нажимая отбой, она видит сообщение и открывает присланную по электронной почте открытку от Этого Негодяя Отца Антония. Поющий бурундук держит желудь с зажженной свечой. «Скучаю по тебе. С любовью, папа». Оливия написала вчера поздно вечером: «Я знаю, это тяжелый день. Держись». Восемь уведомлений от тех, кто оставил пост на ее страничке в Facebook, хотя она больше и не заходит туда. Она мысленно подсчитывает: еще шестнадцать часов – и этот день можно будет назвать прожитым.

Она спускается по лесенке со своей койки, и дедушка Эд вручает ей большую булочку с корицей и горящей свечой.

– Вау! Откуда у нас это?

– Угощение по случаю от друга.

От друга? А ведь она не слышала, как дедушка Эд вернулся прошлым вечером. И понятия не имеет, в котором часу он явился из гостей.

– Ну и кто эти люди, которые пригласили тебя на коктейль?

– Доун Селеста и ее внук. Они из Портленда, что в Орегоне. Она вдова. Они путешествуют вдвоем по западным штатам.

– Ты говорил: он мой ровесник. Так почему же он не в школе?

– Тебе надо было пойти со мной и самой спросить у него, если тебе это так интересно. Посмотри на этих малышей. Пухлые, цветущие.

– Булочки с корицей или вдова? Доун Селеста – звучит как имя времен хиппи.

– Так и есть. Она сменила имя Делорес Карпентер на Доун Селеста, когда ей было семнадцать. Послушай, я приготовил тебе и пушистый омлет. Mangia, mangia[41], пока не остыло.

* * *

Аннабель надевает бесшовную, влаговпитывающую рубашку, с которой срезаны все бирки. Она выжимает из тюбика остатки геля Aquaphor, смазывает натертые участки кожи и заклеивает их пластырем. Ей нужен лубрикант для тела Body Glide, но где же его здесь найти? Придется обойтись вазелином, пока она не доберется до большого города.

В то утро она вновь на тропе Железного коня. Небо голубое. Под таким небом она сидела, наблюдая за тренировками Уилла по лакроссу. В костюмчике такого же оттенка малыш Уилл запечатлен на фотографии, что стоит на полке в комнате отдыха Роберта и Трейси. И спальня Пэтти, матери Кэт, выдержана в таких же тонах.

Если даже небо вызывает щемящие воспоминания, значит, у тебя проблемы. Аннабель это знает. Горе разлито повсюду. Оно живет само по себе. Молча ходит рядом, исподтишка набрасывается на тебя, будит по ночам. Это оно заставляет слезы катиться по щекам при виде голубого неба.

«С днем рождения, Белль-Попка», – говорит Кэт.

«Помнишь прошлый год? Я не знаю, как переживу это».

«Час за часом».

«Иногда час кажется вечностью, а бывает, что и секундой».

«Иногда это урок миссис Исидро», – говорит Кэт. Они обе смеются. Видите? Они говорят на одном языке, который рожден их общей историей. Час углубленной математики в классе миссис Исидро можно сравнить с тысячелетней эпохой.

Смех Кэт неповторим. Она смеется как ребенок. Это свободный, счастливый смех, который добивает тебя своей кристальной искренностью.

* * *

Последний участок тропы Железного коня проходит по равнине. О таком подарке на день рождения можно только мечтать.

– Спасибо, Лоретта, – говорит Аннабель.

На этот раз ей не нужно притворяться, что она в восторге. Она испытывает возбуждение, как в день первого снегопада.

Дорога хоть и равнинная, но по мере продвижения вперед Аннабель осознает, что тропа не в лучшем состоянии. Она петляет по усыпанным камнями лугам, где в зарослях высокой травы можно разглядеть остатки железнодорожных путей. Земля бугристая. Если следить за ногами, наверняка оступишься. Такое частенько бывало, когда в школьном кафетерии она несла поднос с едой. Стоило ей сосредоточиться на равновесии, как напиток непременно разбрызгивался, а суп переливался через край тарелки.

Сейчас она видит себя с таким же подносом в такой же день прошлого года. Все ее друзья уже за столиком. Они наблюдают за ней, и она знает, что ее ждет сюрприз, поэтому вода проливается прямо на салат.

– С днем рождения! – кричит Кэт. – Я знаю, ты не любишь большие сюрпризы, так что пока только маленький.

– Кто же не любит сюрпризы? – удивляется Карли Тревор.

– Те, кому не достаются хорошие. – Это еще одна из миллиона причин любить Кэт. Она обладает мудростью людей, которым довелось пережить черт знает что.

– Шоколадный, шоколадный, пусть это будет шоколадный. – Зандер складывает ладони в молитвенном жесте и возводит глаза к потолку кафетерия, где обитает бог праздничных тортов.

– Чур не подсказывать, торт это или что-то еще, – говорит Зак Оу.

Кэт достает из-под стола двухслойного красавца. «Счастливого 17-летия, Белль-Попка».

– Та-да-да-да.

– Ребята! Это так мило! – Аннабель не ожидала никаких подарков до выходных, когда они собирались праздновать день рождения.

– Вау, сколько глазури, – сокрушается Сьерра Кинкейд. – Боже, мне придется голодать до конца недели.

– Просто получай удовольствие, – говорит Кэт.

– Йес! Шоколад! – вопит Зандер, как будто только что нашел мешок денег, надписанный его именем. – Мне кусок с угла.

– Вперед, – подбадривает его Сьерра.

Ребята поют. Вместо ее имени они вставляют остроумные ругательные прозвища, как и подобает добрым друзьям.

После того как тарелки убраны со стола, все расходятся по классам, а Кэт расстегивает свой рюкзак.

– Хочу подарить тебе это сейчас, в твой настоящий день рождения.

Подарок красиво завернут в толстую зеленую бумагу и перевязан лентой радужных оттенков. Аннабель ужасно не хочется разрушать красоту упаковки.

– Какая прелесть.

– Давай-ка сдирай прямо сейчас, – настаивает Кэт.

Когда Аннабель видит, что лежит внутри, она прижимает подарок к груди.

– О, вау. Спасибо тебе, спасибо! Как мне нравится! Обожаю.

И это правда. Она подносит его к носу, вдыхает аромат богатой темной кожи. Ей всегда хотелось иметь такой же блокнот «Молескин», как у Кэт. Кэт записывает в нем строчки, которые потом собирается использовать в своих коротких рассказах. Аннабель еще не знает, что будет записывать в своем блокноте.

– Теперь мы близнецы, – говорит Кэт.

* * *

Когда луг остается позади, тропа становится круче. Она медленно поднимается в гору, пока Аннабель не оказывается на краю высокого каменистого обрыва. Выходит, день все-таки непростой. Аннабель с трудом передвигает ноги и задыхается, чувствуя тяжесть в бедрах и икрах, давление в легких. Тропа, пролегающая сквозь неряшливый кустарник, ведет вперед, прямо к монстру.

Ух ты! Ничего себе! Это железнодорожная эстакада. Скрипучая на вид, сделанная из древних бревен, она опасно зависает над землей, которая так далеко внизу. И надо как-то изловчиться и пересечь эту громадину. Железнодорожные пути, некогда проложенные по эстакаде, давно исчезли, остались только тощие деревянные шпалы.

Трапециевидные конструкции, удерживающие мост, не внушают доверия. Почерневшие и старые, они выглядят гнилыми и неустойчивыми. На старте тропы Железного коня она видела табличку с надписью «ПЛАН РЕКОНСТРУКЦИИ ТРОПЫ», но подумала, что успеет сойти с маршрута, прежде чем доберется до разрушенных участков.

Теперь она видит оранжевые флажки, привязанные к некоторым столбам. Деревянное полотно эстакады уже содрано, а поручни местами заменены. Светлые сосновые бруски заметно выделяются на фоне темного изношенного дерева. Хуже всего то, что кое-где поручни вовсе отсутствуют.

Внутри у нее все обрывается, когда она смотрит вниз.

Господи Иисусе. Конструкция не выглядит безопасной. Нисколечко. Даже отдаленно. Джину хватил бы сердечный приступ, если бы она увидела это. Возможно, прямо сейчас это происходит и с Аннабель. Грудь сжимается при виде зияющей пустотами эстакады.

– О, Лоретта, – вздыхает она.

Лоретта помалкивает. Да, Аннабель на ее месте поступила бы так же, если бы проморгала такую преграду на пути.

Аннабель постукивает подушечкой большого пальца поочередно по всем пальцам руки. Тревога нарастает, нервы гудят.

Что лучше: быстро бежать по опасному мосту или ступать осторожно? Наверное, лучше всего просто развернуться обратно. Если продвигаться медленно, меньше шансов наступить на гниющую доску и разбиться насмерть; если бежать быстро – возможно, повезет и удастся перебраться на ту сторону, прежде чем все это рухнет. Возвращение назад означает полный провал.

– Ее бы закрыли, будь это так опасно, – размышляет она вслух.

«Но ты только взгляни на нее», – возражает она сама себе.

Это одна из ее самых больших проблем, не так ли? Оценка опасности – разве не это привело ее в тот хаос, которым стала ее жизнь; к этому месту, где она, как в сюрреалистическом фильме, стоит одна у высоченной прогнившей железнодорожной эстакады в свой восемнадцатый день рождения?

Опасность сбивает с толку. С одной стороны, мама всегда говорила ей, что каждый переход улицы, каждая поездка на машине, каждый незнакомец – это смертельный риск. Как любую девочку, ее предупреждали, что надо держать ухо востро с половиной человечества, и она носила это осознание с собой, готовая воспользоваться им всякий раз, когда рядом тормозил чужой автомобиль или отец отвозил ее домой после подработки бебиситтером. На остановке в ожидании автобуса или на вечеринке с мальчиками и алкоголем, да даже находясь дома одна, она всегда проявляла высокую бдительность. Можно и забыть, что некоторые люди живут иначе. Многие вообще редко задумываются о таких вещах. Без тени страха они ходят по улицам, ждут автобуса на остановке и отрываются на вечеринках.

Но что делать, если помимо бдительности от тебя требуют быть доброй и отзывчивой? Подсказывать дорогу водителю, притормозившему рядом с тобой у тротуара; быть вежливой с отцом детей, которых ты нянчишь; быть дружелюбной и веселой на вечеринке? И кое-что казалось нелогичным. По большей части все складывалось удачно. Правда, слух притуплялся от постоянного гула бдительности. Она не могла определить, действительно ли ей угрожает опасность. Пресловутый внутренний голос, который должен был подсказывать: «Да, вот оно, беги!», заглушали противоречивые сигналы. И потом… бывает, что боишься совсем не того, чего стоит бояться.

Потому что с днем ее рождения в прошлом году связаны и другие важные моменты. В тот день, худший в ее жизни, сложились в целое не те фрагменты, а она даже не поняла. В тот день начался обратный отсчет.

Аннабель бежит. Она мчится по эстакаде. Настолько быстро, насколько позволяет необходимость поглядывать под ноги. Нервный пот струится по бокам, сердце колотится от ужаса. Она старается не смотреть вниз, потому что страшно со всех сторон. Это адская смесь – быть бесстрашной и в то же время испуганной.

10

– Я слышал, это отличное место, – говорит дедушка Эд. Ресторан называется «Биг Чак», и на крыше красуется деревянное колесо. Рядом проходит шумная автомагистраль. Дедушка Эд делает вид, будто они вдвоем собираются на праздничный ужин, а Аннабель притворяется, что не видит машину Джины на стоянке. На самом деле ей не терпится оказаться за столиком. Она чертовски голодна. Если честно, она готова умять три-четыре стейка.

Невольно вспоминаются Сьерра Кинкейд и другие девчонки из школы, которые съедали две ложки йогурта и морковку и говорили, что наелись до отвала. Иногда Аннабель тоже занималась этой ерундой, потому что негласные правила предписывали быть худенькой, нежной и женственной, даже если твое тело к этому не расположено, даже если тебя мучает голод. Еще с детского сада она слышала вдохновляющую трепотню о том, что девочкам позволительно все, однако йогурты и морковки никуда не девались, девчонки по-прежнему ревностно оглядывали фигуры друг друга, и мальчишки тоже смотрели оценивающе. Трудно оставаться собой на морковке и под прицелом критики.

Это глупо, потому что с тех пор, как начался ее марафон, Аннабель иначе относится к своему телу и еде. Она уже была «в форме», но теперь все отчетливее понимает, что, если хочет быть сильной, ей нужно кормить эту силу. От того, сколько энергии и силы придет, зависит и отдача.

– Сюрприз! – хором кричат Джина, Малкольм и Карл Уолтер, когда Аннабель с дедушкой заходят в зал. Вообще-то, Карл Уолтер просто неловко улыбается. Он не из тех, кто любит громкие представления в ресторанах. Он из породы молчунов – тише воды, ниже травы, – если только не смотрит спортивные матчи по телевизору.

– Сюрприз! – кричат вместе со всеми Энджи Морелли О’Брайен, давняя подруга Джины, и ее муж, Патрик.

– О боже! Ну вы даете, ребята! Тетя Энджи, дядя Пэт! Вас-то как сюда занесло?

– Дочь Анны Лаззарини выходит замуж в Венатчи, и мы решили по пути заскочить на ужин. Мы здесь не остаемся. – Она целует Аннабель в щеку. – С днем рождения, дорогая.

– А мы остаемся, – предупреждает Малкольм.

– Иди сюда, любовь моя. Обними меня, – говорит Джина. – С восемнадцатилетием, детка.

– Мама! Я так рада всех вас видеть, ребята. Такой долгий путь, и все ради меня! В каком смысле вы остаетесь?

– Думаешь, мы пропустим твой день рождения? Мы остаемся на ночь! Забронировали пару номеров в мотеле «Слипи инн»[42]. Мы подумали, что тебе захочется хоть разок поспать на настоящей кровати. Гулять – так гулять.

– Мне не нужна настоящая кровать. У меня есть настоящая кровать, – возражает дедушка Эд. – И деньги не растут на деревьях.

– Ты мне это уже говорил, – парирует Джина. – Тебе я комнату не бронировала, доволен? Я услышала тебя четко и ясно. Ты – скряга, папаша.

– Я не скряга, я домовитый. – Вообще-то, дед скуповат. Он таскает домой пакетики кетчупа из фастфуда и тырит баночки с джемом со столиков в ресторанах.

– Посмотрите, сколько здесь всего вкусного! – Энджи Морелли О’Брайен вручает Джине и дедушке Эду меню, чтобы заткнуть эту парочку.

– Как насчет пива? – интересуется Патрик О’Брайен.

– Пиво? С какой семьей ты породнился, О’Брайен? Vino, vino![43] – Дедушка Эд снова при полном параде. И благоухает как после взрыва на парфюмерной фабрике Acqua di Parma.

– Мама и Карл платят за свою комнату, а GoFundMe оплачивает нашу, – говорит Малкольм Аннабель.

– Вау, это потрясающе, Малк.

На ужин подают стейк и запеченный картофель в мешочках из фольги. Кукуруза блестит и сочится сливочным маслом, салаты приготовлены из листьев «айсберг» и помидоров. Вручены подарки: кроссовки и комплект влаговпитывающих рубашек от тети Энджи и дяди Пэта, новый гидратационный пояс от мамы, солнцезащитные очки и крем с SPF 45 от Карла Уолтера, стопка носков от дедушки Эда и коробка с энергетическими батончиками PowerBars, пастилками Clif Shot Bloks и драже Cytomax Energy Drops от Малкольма. Три тюбика Body Glide от Зака и Оливии.

– Подожди, – говорит мама.

Еще один подарок. Аннабель открывает маленькую коробочку. Это ее собственный медальон со святым Христофором – защитником путешественников, хранителем от бурь, эпилепсии и зубной боли. Святой Христофор в развевающейся одежде несет на спине ребенка. «Святой Христофор хранит нас» – выгравировано на медальоне, и он действительно прекрасен.

– О, мама. Спасибо тебе. Спасибо всем вам.

Это все, что ей сейчас нужно. Ее семья рядом, а сама она сегодня надрала задницу тропе Железного коня. И, несмотря на страх перед этим днем, она чувствует себя везучей. Очень везучей. Аннабель знает, что об этом никогда нельзя забывать.

* * *

После того как она задувает свечу на большом торте-мороженом, дедушка Эд начинает размахивать руками.

– Сюда, сюда!

Может, дедушка Эд приготовил еще один сюрприз на день рождения? Аннабель пытается разглядеть, кому он машет, но оттуда, где она сидит, не видно. Официанты принимают заказы на десерт, и дядя Пэт расхаживает вокруг стола, настаивая, чтобы никто ни в чем себе не отказывал, потому что это за его счет.

Немолодая женщина с длинной седой косой, в струящемся цыганском платье направляется к их столику, а следом за ней – парень, с виду ровесник Аннабель. Истинный портлендский хиппи: беспорядочная копна каштановых кудрей, пиджак в полоску, явно винтаж из секонд-хенда, завязанный петлей шарф и сумка через плечо.

Вот это сюрприз на день рождения.

Она готова убить дедушку Эда. Как бы хорошо он к ней ни относился с самого ее рождения. Да, это его она приводила в детский сад на день «покажи и расскажи»[44]. Да, это он надевал бумажную шляпу с тугим эластичным ремешком под подбородком на каждый детский праздник, а на День святого Валентина всегда присылал им конверты с пятью баксами, в каком бы уголке страны ни находился. Но сейчас она готова прибить деда его же мешком с мукой.

Дедушка Эд внезапно становится душой вечеринки. Его щеки пылают румянцем, хотя, возможно, это из-за вина.

– Доун Селеста, прошу любить и жаловать! – провозглашает он, словно объявляя выход на сцену певички из казино Вегаса.

Возможно, от них ждут аплодисментов. Доун вручает Аннабель блюдо с коричными булочками, накрытое полиэтиленовой пленкой. Еще одна порция булочек с корицей! Господи, сколько их нужно человеку, даже если они вкусные? На самом деле вкусные! Не хуже, чем в пекарне, где она раньше работала. Аннабель становится жаль парня, внука, который плетется за бабкой, щеголяющей в платье эпохи Водолея. Он наверняка чувствует себя таким неловким и униженным.

Однако он вовсе не выглядит неловким и униженным. Он расслабленный, как сельский пейзаж, и, черт, что он делает? Протягивает ей что-то и улыбается. Подарок?

– Привет.

– Привет, – отвечает она.

– Я Люк Мессенджер.

– Аннабель.

– Знаю. Я слышал о том, что ты делаешь. Круто. Это тебе.

Это кассета – из тех, что уже не найти, – привязанная шнурком к маленькому кассетному проигрывателю. Плеер можно пристегнуть к поясу. Есть и наушники. Проволока морщинистая, как после многолетнего использования.

Люк усмехается. Черт, черт, черт! Это одна из тех усмешек, что заставляют сердце биться; усмешка, намекающая на общий секрет.

У Малкольма брови ходят ходуном. Его она тоже готова прикончить. Сегодня вечером он получит свое, задушенный собственной подушкой в номере мотеля.

Дедушка передает историю их знакомства в кемпинге. Доун Селеста рассказывает всем, что она социальный работник на пенсии и вечная странница, а Люк – студент колледжа, но сейчас в академическом отпуске. Они уехали из Портленда несколько недель назад и колесят по дорогам вслед за своим настроением. Дедушкины байки Доун Селеста встречает заливистым смехом. Она вообще много смеется. Ногти на ее ногах в открытых сандалиях окрашены в цвет мандарина. Пожалуй, слишком холодно для сандалий. Джина внемлет с натянутой улыбкой итальянской графини с картины эпохи Возрождения. Люк Мессенджер сидит, откинувшись на спинку обитого красным плюшем стула, сложив руки на груди, спокойный, как закатное солнце.

Тете Энджи и дяде Пэту пора ехать, и вечеринка подходит к концу. Потоком льются благодарности, объятия, поздравления «с днем рождения, милая», напутствия «будь там осторожна» и слова на прощание.

– Еще раз спасибо, – говорит Аннабель Люку Мессенджеру. По крайней мере, она может проявить вежливость.

– Нет проблем. Надеюсь, тебе понравится.

– Куда вы с бабушкой направляетесь дальше?

– В Айдахо.

– О, здорово! Желаю хорошо провести время.

Здорово. Просто супер! Айдахо! Их Айдахо. Нет, она определенно собирается убить, убить, убить дедушку Эда.

* * *

Оказывается, ей и не нужно этого делать. После того как все разъезжаются, Джина дергает дедушку Эда за рукав.

– Пап, на два слова.

Они отходят к неработающему сигаретному автомату. Джина жестикулирует, как уличный продавец матрасов, а дедушка Эд вне себя от злости. Слышны обрывки фраз: «семейный праздник», «незнакомцы и Аннабель», «ты знаешь, каково ей», «полегче, Джина», «Господи Иисусе». И еще: «Айдахо» и «обманщик», «помилуй, Джина», «ты не можешь ее остановить».

Малкольм допивает свою колу, уже напоминающую растопленный лед. Карл Уолтер сидит за столом вместе с ними. Он брызгает водой на бумажные обертки от трубочек, и те извиваются змейками.

– Длинный день, – вздыхает он.

– Спасибо, что приехали в такую даль, – говорит Аннабель.

– Мне это в радость. – Кажется, он искренен.

* * *

В номере мотеля Малкольм чертовски достает Аннабель своими расспросами. Она валяется на кровати в любимой пижаме с обезьянками. Она обожает этих обезьянок, дрейфующих в голубом фланелевом космическом пространстве. Они – астронавты в бескрайней вселенной, и самое забавное в них – это мордочки. Плотно сжатые губы выдают нервное напряжение и беспокойство: так чувствуют себя, когда слишком далеко отрываются от дома, от родной планеты, замахиваясь на нечто грандиозное. Это был утомительный день, и ей нужно отдохнуть перед днем завтрашним, но Малкольм с соседней кровати все сыплет вопросами и снимает ее на видео. Сейчас он подносит телефон чуть ли не к самому ее лицу, чтобы сделать крупный план.

– Что самое трудное в беге по шестнадцать миль в день?

– Отвали, Тарантино.

– Я предпочел бы быть Уэсом Андерсоном. Ответь на вопрос.

– Самое трудное в беге по шестнадцать миль в день – это разборки с надоедливым братом после шестнадцатимильного марафона.

– Посерьезнее, Аннабель.

Она корчит рожицу.

– Чего ты надеешься добиться своей миссией?

– Я надеюсь открыть новую планету с признаками жизни. Иди спать.

– Аннабель. Да ладно, давай еще немного.

– Что? Я совершенно без сил. Иди чистить зубы и спать.

– После всего, что… э-э-э… произошло, почему ты бежишь из Сиэтла в Вашингтон, округ Колумбия, Аннабель Аньелли?

– Я должна что-то делать.

Он останавливает видеозапись.

– Ладно, иду спать.

Она слышит, как он возится в ванной, шуршит зубной щеткой. Он серьезно и преданно ухаживает за зубами. Он берет на себя все родительские заботы, в чем Джина немного небрежна. Он даже пользуется зубной нитью. В дни учебы он ложится в кровать ровно в половине десятого вечера, позволяет себе полчаса почитать, и в десять у него отбой. Он ест брокколи без всякого нытья. Вносит мультивитамины в еженедельный список покупок, который крепится магнитом к дверце холодильника.

Впрочем, когда в тот вечер они выключают в комнате свет, Аннабель чувствует, что брат не спит, да и он наверняка чувствует, что она тоже лежит без сна, поэтому его голос вновь раздается в темной комнате. Темноту нарушают лишь красный огонек детектора дыма и случайный свет фар от проезжающих по дороге автомобилей.

– С днем рождения, Аннабель.

– Спасибо, придурок.

– Жаль, что мама с дедушкой поссорились.

– Не бери в голову.

– И дед зачем-то притащил того парня.

– Да ладно. Он же без всякого умысла.

– Жаль, что… – Он замолкает, в коридоре за дверью урчит льдогенератор. – Все так.

– Мне тоже. – Она не собирается говорить, что ему не о чем сожалеть, что он ни в чем не виноват. Она не хочет будоражить его, потому что они оба – хронические извиняльщики, а люди этой породы знают, что их «жаль» распространяется на общее состояние мира. Аннабель и Малкольм еще долго лежат в тишине. Она так измотана, но сна ни в одном глазу.

– Эй, придурок.

– Да?

– Как дела в школе? Тот малыш, Дерек, больше не достает?

– Не Дерек, а другой парень, Шон.

– Мне так жаль, Малк.

– Да он просто глупый.

– Он не пытается тебя обидеть или еще что, как Дерек?

– Не-а. Он просто болван. Некоторые до конца жизни остаются тупыми и подлыми.

Ах как это верно, но последняя мысль, которая приходит ей в голову в восемнадцатый день рождения: скольким же людям она портит жизнь.

11

Сморщенное сердечко десятилетнего сына Марии-Антуанетты хранится в хрустальной урне во французской церкви.

Сердце польского композитора Шопена было вывезено в банке с коньяком из Парижа в варшавский костел, откуда его выкрали нацисты, прежде чем оно наконец вернулось на родину.

Двадцать два забальзамированных сердца пап римских выставлены в церкви возле фонтана Треви в Риме.

Мумифицированное сердце святого О’Тула[45] хранилось в клетке собора Церкви Христовой, пока его не похитили.

Извлеченные сердца обладают странной притягательностью.

В течение полутора дней Аннабель бежит по убийственно душной дороге, автостраде 970, через Кле Элум. Она задыхается в липком панцире лубриканта Body Glide. Каждый проносящийся мимо грузовик оставляет ощущение, будто она побывала между жизнью и смертью. Наверное, то же самое чувствуют опоссумы, перебегающие дорогу. Испарина облегчения, плюс холодный страх, от которого волоски на теле встают дыбом.

Дальше тянутся бесконечные поля сельскохозяйственных угодий, раскинувшиеся желтым морем. А потом, в течение двух дней, она бежит по лесной объездной дороге. Лоретта развлекает ее названиями местности: расселина Пумы (брр!), Ревущее ранчо (заманчиво), дорога Ульев (очаровательно), ручей Свок-Крик (где в 1873 году было найдено золото, как прочитала она в то утро.)

Наконец сегодня начинают появляться фермерские дома, а следом за ними – заправочные станции и магазины, и это означает, что вскоре должен материализоваться город. Ее суточный пробег почти закончен, и все, чего она хочет, – это поесть, напиться воды, отдохнуть и отвлечься от монотонности дня. Она замечает всегда желанный дедов фургон, припаркованный на подъездной дорожке парка передвижных домов Скуилчак.

– Нам разрешили остановиться бесплатно, – говорит дедушка Эд.

Ночная парковка – одна из самых больших проблем, как они очень скоро обнаружили. Нельзя просто так припарковать фургон где угодно и расположиться в свое удовольствие. Остановка в частных владениях грозит повесткой в суд от местного шерифа, а на большинстве автострад такие узкие съезды, что по ночам, когда вокруг не видно ни зги, любая проносящаяся мимо машина с большой вероятностью угробит всех пассажиров. Так что теперь Малкольм, координатор логистики, и Зак, финансовый менеджер, каждый день организуют им ночлег, накануне вечером сбрасывая эсэмэской все детали. Из открытой двери фургона дедушка Эд протягивает Аннабель бутылку воды.

Колпачок уже снят. Рутина проработана до мелочей. Аннабель жадно глотает воду. Дедушка Эд сидит на ступеньке. Он достает откуда-то маленький деревянный брусок и нож.

– Ты что, занялся резьбой по дереву?

– А в чем проблема? Пришлось найти хобби, чтобы коротать время в ожидании.

– Я думала, этим занимаются только деревенские дедушки, но никак не итальянские. И что это будет? Похоже на какашку енота. – Аннабель знает, о чем говорит. Она уже насмотрелась на эти кучи на дороге.

Он пропускает ее слова мимо ушей.

– Ты написала той девушке из школьной газеты?

– Я неважно себя чувствую.

– Ты прекрасно себя чувствуешь.

– У меня болит живот. Я позвоню Оливии и все отменю.

– Che cavolo! – Перевод: что за чушь!

Аннабель звонит Оливии, но та не отвечает. Чуть позже жужжит телефон Аннабель: это сообщение от Оливии. «Ты не отменишь. Я только что позвонила и сказала Эшли Начес, что ты в часе от нее».

«Мне нездоровится», – печатает она.

Сообщение от Зака появляется на экране. «Ты в порядке. Помнишь дебаты в десятом классе? Серебро, детка».

Ух! Ладно, ладно! В десятом классе, перед конкурсом дебатов, Аннабель наплела миссис Левальдер, что у нее болит живот и ей нужно домой. Миссис Левальдер провела с ней вдохновляющую беседу и дала таблетку от живота, и в итоге Аннабель выиграла медаль.

– Поторопись, – говорит дедушка Эд. – Раз назначена встреча, надо встречаться.

* * *

Живот и впрямь болит, когда она идет по коридорам школы Венатчи. Беда в том, что все средние школы выглядят почти одинаково. Вот и здесь ее встречают лампы дневного света, длинные коридоры раздевалок, запахи пота, яблок из обеденных лотков и кухни столовой. Она чувствует и общую для всех школ атмосферу: бравады, неуверенности, самолюбования и притворства. На стенах развешаны большие плакаты с изображениями баскетбольных мячей и лозунгами «ВПЕРЕД, ПАНТЕРЫ!». Она тоже делала подобные плакаты в своей школе. Она, Сьерра, Джози Грин и другие девчонки. В основном девчонки. Мальчишкам придется еще лет сто делать плакаты, чтобы сравнять счет.

Она видит Хищника возле…

«Прекрати!»

На лестничной площадке опять Хищник…

«Прекрати!»

Несмотря на физическую боль последних недель, Аннабель осознает, какое облегчение она испытывает, находясь в лесах, полях и даже на шоссе. Теперь она понимает, почему доктор Манн настойчиво предлагает йогу и медитацию. Они помогают отстраниться, уйти от образов, которые кричат и причиняют боль. Здесь, в этой школе, все служит напоминанием. Она не понимает, как ей вообще удавалось выжить в школе. Ну, по правде говоря, ей не удавалось, не так ли? Иначе сейчас ее здесь не было бы.

«Прекрати!» Вот открытая дверь в тот класс, где она видит перед собой Хищника на занятиях по «микс медиа».

«Прекрати!» Еще одна открытая дверь, в другой класс с Хищником – зимняя четверть, углубленный курс английской литературы.

«Прекрати!» Витрина с трофеями, и тут же накатывают воспоминания о прогулке с Уиллом по его школе. Он показывает ей свое имя на плакетке с чемпионата штата по лакроссу. «Бессмертная слава, – говорит он. – Пока ты здесь и играешь за школу, а потом переходишь в университетскую команду и уже выигрываешь с ними».

«Прекрати!» Вот и библиотека, где она встречается с Эшли Начес.

И эта библиотека, в общем-то, похожа на ту, что в ее школе. Такая же длинная стойка впереди и полки с книгами. Столы с компьютерами, на стенах плакаты: «ЧИТАЙ». В зале один ребенок, скрывающийся от жизни. В углу стол с четырьмя стульями. Она видит себя за этим столом рядом с Хищником, Дестини и Лорен К (ее всегда называли Лорен К, чтобы не путать с Лорен Шастес, которая всегда была просто Лорен). Они занимаются в библиотеке по углубленной программе английской литературы, он трогает ее пальцы под столом, и она ему позволяет.

Она позволяет ему, понимаете? Это случилось после той открытки на парковке, после подарка на день рождения, но мысли путаются, подсовывая ей беспорядочные картинки.

Она все еще чувствует его пальцы. Их теплое прикосновение. Она не возражает, когда он сжимает ее пальцы. Она позволяет ему, и ей это нравится.

* * *

Аннабель нервничает. Она постукивает подушечки пальцев большим пальцем, пряча руки под крышкой стола, чтобы Эшли не видела. Аннабель чувствует приятную тяжесть медальона святого Христофора в кармане толстовки.

Эшли выкладывает на середину стола свой телефон, чтобы вести аудиозапись, и открывает блокнот на пружинках, чтобы делать заметки. Эшли Начес готовится с тщательностью репортера CNN перед интервью с главой государства.

– Итак, как ты оцениваешь свое решение сейчас, когда ты уже на полпути через штат Вашингтон? Твой пресс-агент, Оливия Огден, сказала, что ты пробежала почти… – она сверяется со своими записями, – сто пятьдесят миль. – Ее пресс-агент! Аннабель распирает смех. Но перед глазами встает Оливия в оркестре средней школы, неизменная первая скрипка. В учебной тетради Оливии цветные вкладки разделяют предметы по какой-то личной системе приоритетов, а в Мinecraft она играет как демон.

– Сто сорок две. Как я оцениваю… не знаю. Сумасшествие. Безумие. Нет, подожди. Не надо это писать.

– Хорошо.

– Пожалуйста, не пиши это.

– Не буду.

Библиотекарь стоит возле компьютерного стола и оттуда наблюдает за ними. Она попросила мальчишку, затаившегося в дальнем углу, уйти, как будто Аннабель держит на груди взрывное устройство. Ладони потеют. Она может только догадываться, каково это – принимать ее здесь.

Она снова пытается сформулировать ответ.

– Это самое трудное испытание в моей жизни. – Но, конечно, и это неправда. Пробег в 2700 миль – ничто по сравнению с тем, что она уже пережила и что ждет ее впереди. – Э-э-э, подожди. Не надо это писать.

– Ладно.

– Скажем так, я не знаю, что чувствую. Усталость. Решимость. Я вообще-то не всегда решительная, но людям, наверное, захочется это услышать.

– Возможно, – говорит Эшли Начес.

Вопросов много. Сколько времени займет марафон? Как она тренировалась? Чего она надеется достичь, когда доберется до округа Колумбия?

Эшли Начес ничего не спрашивает про Хищника. Она не задает вопроса, ответ на который действительно интересует всех: каково это было?

– Можно тебя сфотографировать? – спрашивает Эшли.

О боже. Аннабель как-то не подумала об этом. Она без макияжа. Уже исхудала от бега. Щеки проваливаются как старые диванные подушки. Волосы все еще выглядят так, будто она подстригала их с закрытыми глазами.

– Ладно. Наверное, можно.

Эшли встает. На ней джинсы и футболка со сверкающей бабочкой. Она полновата, но чувствует себя уверенно, раз носит футболку, обтягивающую ее аппетитные формы. «Вперед, Эшли! Люби свое тело!» – мысленно произносит Аннабель. Эшли отступает назад, пока не останавливается под плакатом «Лучшие книги для весны». Она пригибается, щелкает камерой и делает несколько снимков Аннабель, которая не уверена, стоит ли ей улыбаться. Улыбка, наверное, будет выглядеть проявлением неуважения.

Эшли Начес собирает рюкзак и захлопывает ноутбук. Интервью закончено. Библиотекарь запирает за ними дверь, как только они выходят.

– Я должна заскочить к своему шкафчику, так что…

– Конечно. Ну, до свидания, – говорит Аннабель. – Спасибо тебе.

Эшли Начес пристально смотрит на нее. У Эшли теплые карие глаза, и они ласково заглядывают в глаза Аннабель.

– Ты, э-э-э, в порядке?

Что на это сказать? Повисает неловкое молчание, пока Аннабель мучительно ищет ответ:

– Не совсем.

– С тобой все будет в порядке?

Аннабель пожимает плечами:

– Не знаю.

А потом Эшли Начес совершает нечто невообразимое. Она обнимает Аннабель и прижимает к своей широкой груди. Когда они отстраняются, Аннабель видит слезы в глазах Эшли.

– Пока, – говорит Эшли Начес.

– Пока.

Аннабель смотрит вслед удаляющейся Эшли. Стразы в виде буквы V украшают и задние карманы ее джинсов. Аннабель интересно, каково это – быть Эшли Начес, девчонкой, достаточно оптимистичной для блесток. Эшли пойдет сейчас домой, к своим родителям, или просто к матери или отцу, или к бабушке, или сразу к двум матерям – в любом случае к своей семье. Под крышей их дома свои проблемы, потому что проблемы есть у всех. Но она не будет нести вину, которую несет Аннабель. В ее будущем нет Сета Греггори, и хотя бы по этой причине Аннабель испытывает мучительное желание быть Эшли Начес – девчонкой в сверкающих джинсах, которая идет домой, навстречу любым житейским проблемам. Эшли Начес, которая идет домой с чувством жалости к той, у кого только что брала интервью.

Аннабель нужно валить ко всем чертям из этой школы Венатчи. Она выбегает за дверь, и там ее снова встречает весна, а дедушка и фургон ожидают на стоянке. Для нее такое облегчение – видеть, что ее новая жизнь, в которой она одновременно и бежит, и убегает, продолжается. Впереди, слава богу, еще много, много миль, разделяющих ее с Сетом Греггори. Она прикидывает в уме: больше двух тысяч пятисот миль между ней и тем, что ей предстоит.

Но тут она видит их – группу парней на лужайке, в центре которой статуя железной пантеры. Один из мальчишек держит руку на спине пантеры, как будто они приятели, открывшие истинный смысл дружбы. Трое других стоят рядом, смеются и болтают. На одном из них джинсовая куртка, как у Хищника. Он чуть сутулится от смущения, исподволь наблюдая за остальными, словно взвешивает, какой должна быть его собственная реакция.

Он опять здесь.

* * *

Он здесь. Хищник, в той куртке, чуть сгорбленный, плетется домой. Аннабель за рулем. Она включила музыку, заряжаясь смелостью от хорошей песни. Несколько дней проходит после той истории с открыткой, и все это время она старается быть дружелюбной. Они непринужденно болтают в классе. Он рассказал ей, как сам учится играть на гитаре, и про свою собаку по кличке Марти, которая может пролезть в каждый запертый шкаф. Она рассказала про «Дни миндальных круассанов» у них в пекарне в прошлые выходные и про то, как миссис Чен сбежала из «Саннисайд», так что им пришлось вызвать полицию. Он на удивление забавный. И знает все эти крутые отсылки к поп-культуре, в которых она ни бум-бум. «Как культовый танец из “Криминального чтива”», – небрежно бросает он, а она ломает голову, что бы это значило.

Если поначалу она просто избегала Уилла, то вскоре их танец расставания завершился: ссорами по телефону, долгим молчанием в трубку, выяснением отношений. В последнее время они прекратили всякое общение, и дни друг без друга постепенно складываются в цепочку постоянства. В ее жизни все как будто по-прежнему, только без Уилла: школа, работа, семья, друзья, бег. Но теперь Аннабель хочет сделать свою жизнь более полной и разносторонней. Она тренируется для второго марафона, который пройдет в ноябре, по выходным совершает сверхдлительные пробежки и вообще пытается быть открытой для новых впечатлений. Открытость и новые впечатления особенно заманчивы, потому что они создают ощущение движения вперед и в то же время служат хорошим поводом для злорадства. «Пошел к черту, Уилл. Посмотри, сколько всего ты обо мне не знаешь, Уилл».

Она выключает музыку, тормозит рядом с Хищником и опускает стекло водительского окошка.

– Привет. Куда путь держишь?

– Домой. Опоздал на автобус.

– Забей. Хочешь, подвезу?

– Было бы здорово.

Устраиваясь на пассажирском сиденье, он чуть ли не упирается головой в потолок. Его ноги согнуты, как у кузнечика. Небольшое пространство между ними вдруг становится тесным и жарким; его щеки залиты румянцем, а от него самого исходит влажный запах мальчишеского пота, снова с какой-то странной примесью – возможно, все той же травки.

Чем еще так же быстро наполняется салон автомобиля, так это неловкостью. Теперь, когда он так близко, Аннабель теряется, не знает, что сказать, и практически слышит, как крутятся шестеренки речевого механизма в его голове. Он ерзает в кресле, что-то ищет в карманах куртки, как будто занят важным делом. Она тотчас сожалеет, что остановилась. «Видишь, что происходит, когда действуешь импульсивно?» – выговаривает она себе. Она часто читает себе нотации. Можно подумать, что у нее в голове прописался строгий учитель.

– Ну, куда ехать?

– Знаешь парк Равенна?

– Еще бы.

Всякий раз, когда кто-нибудь садится к ней в машину, Аннабель автоматически теряет навыки вождения. Она прекрасно чувствует себя за рулем, когда ездит одна, но сейчас едва не проскакивает знак остановки, проносится мимо дамы, ожидающей на пешеходном переходе. Не он один нервничает.

Она снова врубает музыку, чтобы заполнить неловкое молчание.

– Могу я посмотреть твою фонотеку? – Он жестом показывает на ее телефон.

– О, ради бога. Только не обращай внимания на всяких там Раффи[46].

– Ага, детская ностальгия, понимаю. – Он прокручивает плей-лист, комментирует. Если она что и узнала за это время, так это то, что он хорошо разбирается в музыке. – Это нравится, нравится, это не знаю, это никогда не слышал… – бурчит он себе под нос. – Вот, The Clash![47] «Единственная группа, которая имеет значение»[48].

Он снова вворачивает культурную отсылку, которая ей ни о чем не говорит.

– Стащила у мамы.

– Да, у стариков бывает хорошая музыка! Не только «Леди в красном»[49].

– Хм, никогда не слышала.

– Ты шутишь! Что такое – ты разве не тащишься от сопливого дерьма из восьмидесятых? Можно я поставлю The Clash?

– Конечно.

Звучит композиция «Полиция и воры».

– Тексты у Джуниора Марвина[50] – просто отпад, – говорит он, подпевая.

Она пытается вникнуть в слова песни о борьбе наций, оружии и боеприпасах. Она догадывается, что у него, наверное, пунктик на ружья, что в ее мире такая же редкость, как тайная страсть к средневековым орудиям. Однажды он уронил рюкзак, и оттуда вывалился каталог огнестрельного оружия, а еще та фотография, где они с отцом в тире. Кто в Сиэтле имеет ружья? Никто, насколько она знает. Это оружие кажется чужим и агрессивным. Здесь люди извиняются, когда нечаянно задевают кого-то на улице.

Хищник трясет головой в такт, а она отбивает дробь по рулю. Когда доходит до припева, они хором кричат: «О, да-а-а!». Ей весело.

– Вон тот дом, – показывает он. – Серый, с «вольво» во дворе.

– Вау, ничего себе домик. – Большой старинный дом в стиле крафтсман[51] стоит прямо возле парка. Аннабель насчитывает по меньшей мере три этажа и мансарду с ломаной крышей – идеальное место для выполнения домашних заданий. Кто-то из его родителей, должно быть, серьезно увлекается садоводством. Мешанина цветов в палисаднике только на первый взгляд кажется стихийной, но на самом деле более чем тщательно спланирована.

Она выключает музыку.

– Спасибо, что подбросила, – говорит он.

– Нет проблем.

Он смотрит ей прямо в глаза, и она не отводит взгляда. Он вовсе не стесняется, и, возможно, она ему больше не нравится. Конечно, это разжигает интерес к нему. Он какой-то… как объяснить? Не такой, как все. Странный. Он словно дверь в тот мир, где она никогда не бывала. Возможно, в этой странности и есть особая притягательность. Странный – это уж точно не про Уилла. Может быть, за странностью скрывается тревожность или какая-то история, связанная с родителями, не похожими на Роберта и Трейси, несмотря на наличие у семьи «вольво».

Она могла бы поцеловать его. Почувствовать, каково это, и больше никогда этого не делать. Ей кажется, что он хочет поцеловать ее. Но нет. Он вытаскивает свое длинное тело из машины и прощается легким взмахом руки.

Чем обернулась та поездка… Как раз об этом она думает, глядя на мальчишку возле статуи пантеры. Одним словом, Хищник начал тусоваться с Аннабель и ее друзьями. Именно ее одобрение позволило ему войти в их круг, где правят ужасные законы со всеми этими «допусками» и «разрешениями» со стороны верхушки. Она была одной из них, избранных. Болталась в этом кругу, пользуясь привилегиями своей популярности, ни о чем не задумываясь. Как же она ошибалась.

На следующий день он уже сидел вместе с ними за обедом в школьном кафетерии. Джефф Грэм пригласил его гитаристом в свою группу Shred, которая играла в Café Hombre по средам вечером, когда в кафе уже никого не было. Кэт помогла Хищнику с сочинением по «Алой букве». Никто не сомневался в том, что Аннабель ему нравится. А ей нравилось нравиться другим. Она не видела в этом большой проблемы. До поры до времени.

Но даже после того как Хищник влился в их компанию, он все равно держался особняком, что трудно объяснить. Аннабель замечала, как он наблюдает за ней и ее друзьями – совсем как тот мальчишка на лужайке, который старается не сделать ничего такого, что могло бы грозить ему исключением из круга.

Аннабель распахивает дверь фургона и захлопывает ее за собой.

– Увези меня отсюда, – просит она.

Дедушка Эд на водительском сиденье, у открытого окна, слушает радио и строгает брусок.

– Похоже, ты сдюжила свидание с папарацци.

– Библиотекарша всех выгнала. – Ладно, допустим, это преувеличение. Все – это одинокий мальчуган, читающий «Дюну»[52]. – Заперла двери. Не могла дождаться, когда я уйду.

– Белла Луна, тебе не пришло в голову, что она пыталась тебе помочь? Она выгнала всех ради твоего же блага. Чтобы тебе было комфортно, capisce?[53]

Она хмурится. Дед говорит то же самое, что и доктор Манн. Что ее восприятие искажает реальность. Что чувство вины искажает реальность.

– Брось это на пол, – говорит она дедушке Эду.

Он повинуется. Деревянная какашка енота сползает с консоли и падает под сиденье. Она катается по полу и гремит на каждом повороте и изгибе дороги. Катайся, греми. Катайся, греми.

Шум в голове усиливается. Такое впечатление, что тысяча деревянных енотовых какашек перекатывается по полу. Все, чего ей хочется, – это вернуться туда, где она чувствует себя своей: на тропу. Где единственные звуки, которые она слышит, – это ее собственные шаги и спокойный голос Лоретты, журчание ручьев и щебет птиц, шорох деревьев и жутковатый вой диких животных.

На тропе она слышит и свое сердце, его учащенное чувством вины биение. Впрочем, здесь она может себя обманывать. Стук сердца – не доказательство ее движения вперед. И не тиканье внутренних часов, приближающих ее к пугающей неизвестности. Это монотонное бренчание радио в кабине дальнобойщика. Это размеренный стук копыт. Это древний барабанный бой, один на все времена.

12

Аннабель только что повернула налево, на Ист-Моррис-роуд, откуда рукой подать до границы штата Вашингтон, как вдруг все катится к чертям. Извините за выражение, но по-другому не скажешь. Долгожданный указатель впереди не приносит ей той радости, о которой она мечтала. Нет. После первого месяца пути она внезапно впадает в уныние. До изнеможения. Ей все противно, надоело, безумие этой затеи напоминает о себе физической болью.

Да что там говорить – достаточно оглянуться вокруг. Что она видит? Вот именно! Ничего. Нуль. Шиш. Ничего, кроме плоской дороги и сухой травы. А что там, там и там? Одно и то же! Целый континент сухой желтой травы. Хотя нет, постой-ка – вон знак «ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫЙ ПЕРЕЕЗД», накренившийся почти до земли, как будто ему уже невмоготу стоять вертикально. И эти восхитительные металлические мачты с проблесковыми маячками, чтобы водители не угодили в канаву из-за кромешной тьмы или просто от скуки. О, и вот еще! Вау, круто! Оранжевый куст. И какая-то крошечная рощица вдалеке, хотя нужно щуриться, чтобы ее разглядеть.

Прибавьте к этому жару. Удушливую жару, от которой обливаешься потом и воняешь, как пещерный человек. И жгучую боль в икрах, которая не проходит с прошлой недели. Усильте все это пустотой обреченности в животе. И теперь представьте себе, что такую картину выжженной земли вы видите изо дня в день на протяжении нескольких недель. Двадцать семь суток, если быть точным, когда каждый день ощущается как последний в жизни. Один месяц, первый из четырех с половиной. Хорошая новость: это тот ад, которого она заслуживает.

Но почему именно сейчас, на этом месте, возникает ощущение, что все катится в тартарары? Она на перепутье. Здрасьте, пожалуйста! Она уже и не припомнит, сколько раз за последние недели природа, погода или какие-то животные давали ей повод выискивать неприятный двойной смысл. Сейчас ее просто бесят все эти метафоры – от грозовых облаков до ревущих рек, – а ведь когда-то она их любила. Тем не менее она на распутье. Дорога изгибается. Пора принять решение. Указатель на шоссе WA 27 служит тихим, но твердым приглашением. Это всего лишь пять миль (интересно, с каких это пор пять миль стали всего лишь пятью милями) до границы штата. Что может быть проще, чем пробежать эту дистанцию, а затем вернуться сюда, где WA 27 переходит в дорогу домой. Все, что нужно, – это позвонить дедушке Эду и сказать, что с нее хватит.

О, еще как хватит. И тому есть много, много причин. Начать с того, что она просто устала. Они с дедушкой Эдом достигли той точки совместного проживания, когда бесит буквально все, что делает другой человек. Конечно, она благодарна, безмерно благодарна ему за все, но как быть с его привычкой ковырять во рту зубочисткой? И как насчет самих зубочисток в целом? Кто в наше время пользуется зубочистками? Никто из здравомыслящих и культурных людей. Только старики. Неужели целая фабрика клепает зубочистки исключительно для стариков?

И давайте не будем начинать про вечерние полоскания рта «листерином» или утренние отхаркивания, которые напоминают о попытках ее соседа, этого придурка Дж. Т. Джонса, запустить свой дряхлый «мустанг». Или храп, который не заглушить, сколько подушек ни клади себе на голову. Или отрыжки салями и вином, тотчас наполняющие фургон зловонием салями и вина. Или засохшее печенье Stella D’оro с цементной глазурью, которым он по-прежнему бредит и умудряется находить даже в самом глубоком захолустье. Ее трясет и просто от его рутины. Каждый вечер, наливая себе стакан вина, он говорит одно и то же: «Vino полезно для сердца. Это мы и без всякого Интернета знали».

Ах да. Не забыть про анчоусы. Длинные, плоские анчоусы в овальных жестяных банках и спрессованные анчоусы в банках стеклянных. Анчоусы на крекерах, анчоусы на макаронах. Анчоусы в салатном соусе. Маленькие соленые рыбки с мелкими костями везде, куда ни кинь взгляд. У деда целый шкаф забит анчоусами, она готова поклясться. Не иначе как стратегические запасы! В случае ядерной войны можно не бояться: анчоусы на крекерах Ritz спасут El Capitano и его близких.

Понятное дело, что и она сама доводит его до белого каления. Она видит, как дергается мышца на его лице, когда она разбинтовывает лодыжку и с мясом сдирает пластырь. Она слышала, как он вздыхает, когда видит замоченную в раковине вонючую спортивную одежду. Она подозревает, что он нарочно не надевает слуховой аппарат, чтобы хоть немного отстраниться от звуков ее присутствия и дыхания. У него на голове подушка, когда она уходит рано утром. Всякий раз, когда она говорит с Джиной по телефону, он хлопает дверью и уходит на прогулку, даже в темную и безлунную ночь. Однажды она услышала, как он справляет нужду на улице, чтобы не возвращаться, пока она не закончит разговор с матерью. Он шумно выдыхает через нос, когда она как будто начинает себя жалеть, – хотя, честно говоря, чего он ожидает?

С нее хватит и потому, что накануне вечером Джина привела довольно убедительные доводы. Когда Джина рассуждает спокойно и здраво, Аннабель частенько прислушивается к ней. Аннабель любит спокойствие в сочетании со здравомыслием, потому что в ее жизни это как редкий цветок пустыни, который цветет только раз в году. Джина надеется и молится, что это будет последний день марафона. «Послушай, – сказала Джина. – Ты пробежала через весь штат. Разве нельзя назвать это достижением? Разве этого недостаточно?»

Аннабель больше не в силах терпеть боль. Не в силах терпеть унылое однообразие. Последние несколько дней она находится на востоке штата Вашингтон, и, конечно, здесь нельзя не восхищаться красотой Палуса[54], пока от этой бесконечной, неизменной, бескрайней, утомительной, плоской красоты не захочется застрелиться.

С нее довольно, потому что впереди – Монтана, и там все будет гораздо хуже.

С нее довольно, потому что она скучает по дому. По крайней мере, по своей кровати и своим шмоткам, а еще ужасно скучает по Биту, их песику; он бы так радовался ее возвращению. Его виляющий хвост напоминал бы развевающийся на ветру флаг. Биту совершенно по барабану ее ошибки и неприглядные поступки. Она может комбинировать клетку с клеткой, говорить ему правду, у нее может пахнуть изо рта – он все равно будет рядом и примет ее любой. Боже, она его обожает.

Она мечтает поесть то, чего хочется и когда хочется. Старые добрые хлопья на завтрак или бургеры в фастфуде, или Skittles, которые она раскладывает по цветам, пока делает уроки. Она общается по телефону с Заком Оу и Оливией практически каждый день, да и с Малкольмом тоже, но все равно предпочла бы играть с ними в видеоигры и смотреть глупые фильмы по телевизору, а не выслушивать, как набирает обороты GoFundMe, кто и что написал на страничке в Facebook, куда она по-прежнему не осмеливается заглядывать. Она скучает даже по маме Зака Оу, которая будит его каждое утро, хотя он ставит будильник, вечно капает ему на мозги, что надо делать уроки, хотя у него с домашкой всегда все в порядке. Она немного грубоватая, и лицо у нее сердитое, так что Аннабель часто жалеет Зака Оу, но сейчас она так скучает по его матери, что сердце ноет от боли.

С нее хватит, поскольку то, что она делает, бессмысленно, как и вся эта затея в целом. И это самая большая проблема. Почему она приняла такое решение? Она уже и сама толком не знает, почему. Сет Греггори по-прежнему где-то там, ее будущее остается в ее руках, и, что бы она ни сделала, это ничего не изменит, раз до сих пор не изменило. Достаточно вспомнить те беды, что уже случились и случаются, случаются, случаются, и ничего. Все то же самое. И еще, еще, еще. Если такие ужасы могут происходить в классах детсадовцев, маленьких первоклашек в розовых резиновых сапожках, с рюкзачками в милых бабочках, тогда все это безнадежно. Никто ничего не предпринял. Детсадовцы. Ничего. Прелестные невинные дети.

Аннабель плюхается прямо на землю, на перекрестье Ист-Моррис-роуд и шоссе WA 27. Дует горячий ветер. Она подпирает голову руками. Она слишком усталая и разбитая, чтобы плакать.

Она знает, что сказала бы Кэт. «Еще один день. Продержись еще один день».

Она не выдержит еще одного дня.

Рука сама тянется к телефону. Можно позвонить доктору Манн. Можно позвонить Заку или Малкольму, и они отговорят ее, напомнят, что на ее страничке в Facebook уже четыреста фолловеров, а GoFundMe поднялся до двух тысяч долларов.

Но все идет наперекосяк, поэтому она звонит дедушке Эду. Во всяком случае, пытается позвонить, но ее телефон вне зоны действия сети.

Тут впору крепко выругаться, да и как следует притопнуть ногой, что она и делает. Правда, лишь взметает тучи грязи, которая налипает на потное тело. Все это тянет на истерику, но на душе становится легче. Ужас, ужас, но легче. Она швыряет камень. Обычно она плохо целится (потому и ненавидела бейсбол на уроках физкультуры), но сейчас камень попадает точно в знак «ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫЙ ПЕРЕЕЗД», и такая меткость приносит небывалое удовлетворение. Она бросает еще один камень и промахивается.

Аннабель злится на свой телефон. Злится на весь белый свет. До нее вдруг доходит, что одной злости недостаточно. Господи, да она должна кипеть от ярости. Заходиться в бешеной ярости каждый божий день. Ее ярость должна первым делом обрушиться на Хищника, выплескиваясь всеми доступными ее телу средствами. А она хоронит свой гнев под маской добродетели, вины и страха, но это позор, потому что людям сильным положено изливать свою злость. Люди по-настоящему сильные высказывают все, что думают, прямо в лицо, каким бы устрашающим оно ни было.

Ладно. Черт возьми, так и быть! У нее нет выбора, кроме как бежать дальше, к условленному месту встречи: Вест-Чатколет-роуд, Уорли, Айдахо. Дедушка, вероятно, уже в Уорли, исследует все четыре его улицы, чтобы представить ей полный отчет в самых мучительных подробностях. Вряд ли эта информация будет отличаться от той, что она получала по каждому городку, куда их заносило до сих пор. Сами подумайте: много ли можно рассказать про почту, церковь и хозяйственный магазин Ace Hardware?

Вот именно. Так что с нее довольно. Даже Лоретта дезертировала. Святой Христофор, вероятно, вздыхает с облегчением. Предельно ясно, в каком направлении должна следовать Аннабель Аньелли, и это выбор не в пользу WA 27. Она поворачивает налево, на Южную Болотную дорогу, где, кстати, нет никаких болот. Здесь вообще нет воды, как нет и ничего голубого, кроме неба, одинаково безоблачного во всех направлениях.

Следующий ориентир – Ист-Калумет-роуд, Рокфорд, Вашингтон. Оттуда она повернет на Чатколет и окажется на границе, и тогда все закончится.

* * *

Она видит впереди поворот на Чатколет-роуд. А рядом – фермерский дом, белый и живописный, с сараями и хозяйственными постройками. Величественно возвышаются ряды зернохранилищ. Странно, но она, кажется, видит и людей у дороги. Небольшая группка, как будто они ждут автобус на остановке. Она надеется, что это автобусная остановка. Если так, может быть, она сядет на следующий. И просто поедет туда, куда ее повезут. Идея настолько заманчивая, что она ненадолго предается фантазиям, которые на мгновение кажутся реальностью. Вот она улыбается водителю автобуса, чтобы он ничего не заподозрил. Выбирает место у аварийного выхода. И так, с пересадками, путешествует на автобусах, поездах и самолетах, пока не оказывается в солнечной Мексике, даже если Сет Греггори этого не потерпит.

Люди, столпившиеся у дороги, смотрят на нее. Еще бы! Вероятно, они не привыкли видеть такое: девушка в спортивном прикиде бежит по пустынной дороге посреди богом забытой земли. Конечно, для них эта земля самая что ни на есть родная, но все же.

Люди действительно таращатся. Она считает, сколько их: один, два, три, четыре, пять, шесть. Плюс ребенок. Плюс собака. Это, наверное, весь город. Под их взглядами становится немного неловко. Она чувствует себя инопланетянкой, посадившей свой НЛО на полях, где зреет урожай. Она хочет сказать им, что родом с мирной планеты, но, очевидно, это будет ложь.

Но что это? Теперь они кричат. Господи! Это ее пугает. Но они выглядят счастливыми. И радостно подпрыгивают.

Они выкрикивают ее имя.

«Вперед, Аннабель!»

«Боже мой, боже мой». Она в ужасе и смущении. Но постой-ка – может быть, у Зака Оу или Оливии, или у кого-то из их знакомых имеются родственники в Уорли, что в штате Вашингтон. Вот и объяснение. Глупый Зак позвонил какой-нибудь своей тетушке, а та притащила своих друзей.

Какая-то женщина тянется к ней. У нее в руках целлофановый мешок, полный ломтиков апельсина.

– Вау, – изумляется Аннабель. – Это все мне?

– Не останавливайся. Беги! – говорит женщина. На ней джинсовые шорты, популярные у мамочек-домохозяек, и клетчатая рубашка без рукавов.

– Все в порядке. Я могу остановиться. Спасибо вам. Вы здесь ради меня?

Маленький мальчик – с мягкими и блестящими волосами, в детских джинсах с миниатюрным ковбойским ремнем – держит в руке воздушный шарик из красной фольги с нарисованной пожарной машиной. Шарик немного сдутый.

– Смелее, Джонатан, – подбадривает его другая женщина. Волосы у нее цвета сухой травы, а сама она толстая, как копна сена. – Он подумал, что тебе понравится этот шарик с его дня рождения. Чтобы отпраздновать пересечение границы.

– Не могу поверить. Спасибо тебе, – говорит Аннабель мальчику, когда он протягивает ей шарик и тут же прячется за ноги своей матери. – Даже не знаю, что сказать. Вы все знакомы с Заком?

– Заком?

– Заком Оу?

– Мы знаем тебя. Из Spokesman[55].

Мужчина вручает ей сложенную пополам газету. Вау, газеты! Кто бы мог подумать, что они еще существуют!

Аннабель раскрывает газету и видит свою фотографию. Одну из тех, что сделала Эшли Начес в школьной библиотеке. Газета называется Spokesman-Review, но материал перепечатан из другого издания, Wenatchee World[56], и да, там указано имя Эшли как автора. Выходит, ее статья в школьной газете разошлась по всему Восточному Вашингтону.

– Беги, дорогая, – говорит еще одна женщина. – Ты уже у самой границы. Вон, видишь, где грузовик стоит? Мы подумали, ты захочешь узнать, когда пересечешь ее. А то так и не поймешь.

– Я… – Аннабель с трудом сглатывает. Она не может говорить. Да даже если бы могла, она не знает, что сказать. Скорее, она заплачет. Ее переполняют чувства.

– Иди, милая, – говорит блондинка. – Ты справишься.

– Мы слышали о том, что ты делаешь. И слышали о том, что случилось, – говорит мужчина. – Ты поднимаешь наш дух. Мы поднимаем твой дух.

Такие слова с легким религиозным подтекстом иногда пугают, но сейчас от них веет искренностью и добротой. Да, это настолько замечательно, что ей даже не верится. Ком подступает к горлу. Она держит воздушный шар в одной руке и пакет с апельсинами – в другой. Это трудно, так трудно, но возникающая перед глазами доктор Манн, сидя в коричневом кожаном кресле, настойчиво убеждает ее, и она принимает доброту людей.

– Спасибо вам, – шепчет она.

– Беги!

И она бежит. Воздушный шарик с пожарной машиной болтается у нее за спиной. Она сдерживает слезы, но уже и не вспоминает об отступлении. Там, впереди, мужчина в белом пикапе. Он высовывается из окна и машет ей рукой.

– Здесь! – кричит он. – Вот здесь все меняется.

– Спасибо вам! – кричит она в ответ. – Спасибо.

Она не знает точно, когда ее нога пересекла границу, перемещая ее из одного штата в другой. Но тот человек прав.

Здесь все меняется.

13

– Мне до сих пор не верится, – говорит Аннабель дедушке Эду за столиком в ресторане отеля «Кер-д’Ален Казино Резорт». Перед ней на тарелке сочный розоватый стейк впечатляющих размеров.

– Попробуй хрен, – дедушка Эд показывает на серебряную вазочку с пушистой белой приправой. – Похож на сметану, но, если сдобришь им картошку, горько пожалеешь. – Он откусывает хвостик у жареной креветки.

– Спасибо, что предупредил. Вау, ну и дерет! Как-то все это неправильно.

– Если жареные креветки – это неправильно, я не хочу быть правым, – говорит дедушка Эд. – За тебя, за пересечение границы Айдахо.

– За нас. – Они чокаются стаканчиками с газировкой. – Эшли Начес действительно хорошо пишет.

– Ты на первой странице, Белла Луна.

Впрочем, фотография неважная. Волосы у Аннабель немного отросли, но глаза ввалившиеся, а взгляд отсутствующий. Она выглядит загнанной и уязвимой. Статья Эшли помещена между заметкой о серии краж автомобилей из подземных паркингов и рекламным объявлением: «Джером Маше. Ваш добрый друг-стоматолог». Аннабель потрясена словами Эшли Начес и их нежным звучанием. «Это то, что могло случиться с каждым, но случилось не просто с кем-то». Аннабель предстает той, за кого стоит болеть и в кого можно верить.

И становится очевидно, что некоторые уже прониклись этой идеей. Шесть жителей Рокфорда, штат Вашингтон, семь членов городского совета Кер-д’Алена во главе с мэром города встречали ее в Уорли у фургона дедушки Эда. Ей вручили бутылку игристого сидра «Мартинелли» и подарочный сертификат на ужин и два номера в курортном отеле «Кер-д’Ален Казино Резорт». Еще один репортер молодежной газеты, Джекс Джонс из средней школы Кер-д’Алена, сфотографировал ее в момент обмена рукопожатиями с мэром Эллисом. Шарик с пожарной машиной болтался рядом, пытаясь попасть в кадр, как это обычно делает Сьерра Кинкейд.

– Однако все это странно. У меня постоянно такое чувство, что за мной сейчас придут, чтобы упечь за решетку.

– Брось ты эти мысли, малышка.

– Посмотри, где мы находимся.

За окном ресторана – огромный шатер и красиво освещенный бассейн. Сквозь широкие стеклянные двери обеденного зала видны мигающие радужные огни игровых автоматов, взрывающихся звоном монет и победными руладами. Ладно, если честно, людей там не так много, а в ресторане всего один парень, и официантка выглядит усталой, но все же.

– Che figata![57] Мне не терпится поспать на настоящей кровати.

– Помнится, в «Слипи инн» кто-то говорил: «У меня есть настоящая кровать».

– Это совсем другое дело.

– В чем же отличие?

– Не лезь не в свое дело. Лучше передай-ка мне булочку!

– Потому что тогда за все платила мама?

– К тебе это не имеет никакого отношения.

– Почему вы всегда ссоритесь? В смысле, как насчет la famiglia?[58]

– Где любовь – там и ссоры. Где ссоры – там и любовь. – Какая-то бессмыслица, ну да ладно. Он разрезает булочку. Намазывает сливочное масло.

– Но почему вы все время воюете? Или это большой семейный секрет?

– Никакого секрета. Я уже тебе говорил.

– Ты никогда не рассказывал.

– Да сто раз рассказывал.

– Что-то связанное с бабушкой?

– Она болела. У нее был рак. Твоя мать считает, что я должен был раньше заставить ее обратиться к врачу. Бабушка все время жаловалась на боли в спине. Живот у нее раздулся как воздушный шар…

Аннабель молчит. О чем она только думала? Еще минуту назад они были так счастливы. Боже, умеет же она все испортить. Дай волю, она могла бы и парад сорвать.

– Думаешь, я не пытался? Еще как пытался. Но нельзя заставить человека делать то, чего он не хочет. И не всегда можно отговорить его от задуманного.

– Да.

– Верно, Белла Луна?

– Верно.

– Capisce?

– Да. – Тяжело слышать такое. Или, по крайней мере, поверить по-настоящему.

– Смотри-ка, у них есть шоколадный торт, – говорит дедушка Эд.

* * *

Ого, вот это апартаменты! Будь она кинозвездой, ее поселили бы именно в такой номер. Или если бы она только что вышла замуж, потому что – смотрите-ка – кровать усыпана лепестками роз, и серебряное ведерко со льдом на подставке.

Она осматривает свои хоромы. Здесь так просторно, что она прогуливается с широко раскинутыми руками. В душевой кабине хватит места для пятерых. Ну, или для парочки активных молодоженов, ха-ха. Она открывает крышку одной из бутылочек на столике в ванной и вдыхает аромат. Ням-ням. Есть шампунь и бальзам для волос, лосьон для тела и квадратное мыло, а еще круглое мыло, грубое массажное мыло и мыло-скраб. Да это просто мыльная симфония! В шкафу – офигеть, халат! Решено: первым делом она принимает душ и закутывается в это махровое чудо.

В белоснежном халате, она блаженствует, лежа на спине. Кровать пока застелена, и она просто лежит – руки в стороны, ноги вместе – как Иисус на кресте, что висит над дверью их кухни. Все вокруг нее усыпано лепестками роз.

Аннабель благоухает лавандой. В ней и не узнать ту девчонку, что еще недавно, стоя на перекрестке, пинала грязь и швыряла камни в дорожный знак.

Она совсем не похожа на сломленную Аннабель, готовую признать поражение. Скорее, она – победительница Аннабель, возлежащая среди лепестков роз на кровати молодоженов в шикарном отеле «Кер-д’Ален Казино Резорт». Никогда не знаешь, что принесет день, и это одновременно и хорошая, и плохая новость про нашу жизнь.

По ее закрытым глазам и спокойному выражению лица можно догадаться, что она настроена на продолжение своей миссии. Она уверена, что все судьбоносные решения должны проходить проверку на прочность. Скажем, когда влюбляешься, ты должна миллион раз и больше принять для себя такое решение; или, поступая в колледж, снова и снова подтверждать свою решимость учиться; и то же самое необходимо, когда принимаешь решение бежать через Соединенные Штаты Америки после ужасной трагедии.

Если человек тебе дорог, ты должна все время делать выбор в пользу заботы о нем. Это она тоже понимает. Взять хотя бы ее друзей и родных. Или дедушку Эда. Или ее мать. Несмотря на постоянные ссоры и обвинения, дед приходит на ужин, и они вместе отмечают праздники. Несмотря на боль и обиду, Джина приглашает его на ужин и на семейные праздники. Они держатся вместе, связанные любовью.

Аннабель подносит к носу лепесток и вдыхает аромат. О, как вкусно пахнет розой. Запах такой же глубокий, темно-красный и бархатистый, как сам цветок. Если ты – существо разумное, тебе необходимо снова и снова принимать решение и двигаться вперед. Иначе тебе не уйти от худшего, что предлагает жизнь, и не оказаться здесь, на роскошной кровати в отеле «Кер-д’Ален Казино Резорт».

Ползком, шагом или бегом, но вперед.

Она засыпает – настолько вымотанная, что просто проваливается в сон. Удивительно, как безмятежно она выглядит в своем белом халате, со сладко закрытыми глазами и лепестком розы, зависающим на кончике носа. Тот парень в грузовике на границе не обманул: здесь все изменилось.

Так устроен мир, что все постоянно меняется. На смену хорошему приходит плохое, а потом опять добро побеждает зло. Вселенная вращается, и утро сменяется темнотой, и снова наступает рассвет. Она не забывает про свое будущее, и тем не менее ей хорошо. Совершенно незнакомые люди подняли ей дух, и они же уносят ее в царство сна. Ей снятся зернохранилища, грузовик и желтое поле, уже не унылое и безликое, а полное цвета.

14

В названиях песен часто фигурирует сердце, пребывающее в самых разных уголках планеты: «Сердце Дикси», «Сердце Азии», «Я оставляю свое сердце в Сан-Франциско».

Написаны песни про «Сердца в огне», «Глупые сердца», «Обманывающие сердца», «Дикие сердца» и «Родные сердца». В песнях воспевают «Драгоценное сердце» и «Мятежное сердце», «Сердце из вторых рук» и «Золотое сердце».

Чего только не делают сердца в песнях: «Сердце пропускает удар», «Сердце хочет, чего хочет», «Два сердца бьются как одно», а в это же время другие «Два сердца рвутся в клочья».

Есть песни, которые раскрывают горькую правду: «Каменное сердце», «Деревянные сердца», «Уродливое сердце», «Холодное, холодное сердце», «Сердце черное как смоль». Существует по меньшей мере пятьдесят восемь версий песен под названием «Бессердечные». Это даже близко не соответствует действительности.

Лоретта направляет Аннабель через длинный узкий Айдахский выступ в северной части штата, торчащий как указательный палец. «Ухват»[59] – да, теперь она понимает, что к чему. Это удивительное место, даже если тропа поднимается в гору и боль пронзает все тело. После каждой пробежки по айдахским кручам ломит в самых неожиданных местах: мышцах груди и живота, задней части шеи. У нее было совершенно неправильное представление об Айдахо, который только начинает показывать себя во всей красе. Аннабель лишний раз убеждается в том, что нельзя судить о месте, пока не побываешь там.

А что она себе представляла? Примитивные картинки, которые ей подсовывали: картошка, кукуруза, – в общем, скука смертная. Но сам Айдахо потрясающе красивый, по крайней мере, судя по тому, что она видит. Здесь много живописных водоемов (озеро Кер-д’Ален, озеро Андерсон, Лебединое озеро, река Кер-д’Ален, которая сопровождает ее на протяжении почти всего маршрута через Айдахо). В местных пивных барах подают много мяса (она избегает стейка из лосятины). Температура воздуха идеальная (впрочем, она не бывала здесь зимой).

– Этот «ухват» – как путь напрямик через весь штат, – говорит она дедушке Эду.

– Или как пикантная миндальная крошка в бисквитном печенье, – отвечает он.

* * *

Может быть, потому что ее маршрут через Айдахо составляет всего семьдесят четыре мили и займет около пяти дней, она чувствует себя превосходно. И даже рутина в радость. Встает она рано утром, делает записи в блокноте, после чего отправляется в путь. Она наслаждается красотой полноводного, искрящегося энергией весны Айдахо. Ее вдохновляют жизнерадостные байдарочники и велосипедисты, команды друзей, спускающие на воду плоты. В какой-то день, когда маршрут проходит сплошь по лесной тропе, она явственно видит белохвостого оленя. И, кажется, дикую индейку. Она ведет учет белоголовых орланов, но потом сбивается со счета, потому что их слишком много.

Она знает, что в этих лесах водятся и пумы. И гризли. На старте каждой тропы висит табличка с указанием, что делать при встрече с ними. Впрочем, если зверь захочет достать тебя, ему ведь ничто не помешает, верно? Разве ее жизнь не служит тому доказательством? Вот что мучает ее, пока она бежит. Этот вопрос требует ответа. Как можно чувствовать себя в безопасности, когда гризли где-то рядом? Возможно, единственная реальная надежда на спасение в том, чтобы не пересекаться с ним. У нее в руках банка из-под газировки, наполненная мелкой галькой. Этот звук должен отпугивать всяких опасных тварей. Она умышленно игнорирует тот факт, что жестяная банка с камнями – ничто против гризли.

Ей мерещится Хищник в темных гротах и мутных впадинах, где могут притаиться медведи и пумы. Вспоминаются его ногти с обгрызенной до мяса кутикулой и то, как однажды она случайно опозорила его.

«Нервничаешь?» – со смехом спросила она, приподнимая его руку.

Выражение его лица испугало – в нем сквозил стыд и даже нечто более глубокое, чем стыд. Возможно, ярость.

«Ну и что? Ты и на перекрестке пугаешься до смерти». Она знала, что нравится ему, но в тот момент казалось, что он ее ненавидит. А был еще такой случай, когда он в гневе выбежал из класса после того, как неправильно произнес слово, читая вслух, и все рассмеялись. Стены содрогнулись, когда он хлопнул дверью. На следующий день миссис Лайонс, Аннабель и весь класс сделали вид, будто ничего не произошло, хотя в воздухе ощущалось притворство.

Кэт тоже таится во влажной тени леса. Аннабель видит, как она подпрыгивает и визжит от восторга вместе с семьей Аннабель у финишной черты второго марафона в прошлом ноябре.

«Давай, Белль-Попка! Ты почти у цели! Ты это сделаешь!»

Она видит Кэт за дальним столиком в кафе пекарни: та читает и жует миндальный круассан, запивая его зеленым чаем, пока Аннабель готовит сложные кофейные напитки для других посетителей. Однажды за обедом она слышит, как Кэт говорит: «Хотя мне нравится его улыбка». Его, Хищника. «Хотя» звучит многозначительнее, чем «нравится». Кэт пытается быть великодушной. Потом она переводит разговор на другую тему, более безопасную. «Я взяла в библиотеке новую книгу Элис Ву, но обложка – отстой».

Эти мелкие детали выпрыгивают из густых кустов и теней, но более крупные фрагменты по-прежнему сидят в засаде, в то время как апогей расхаживает и пышет гнилью в самой глубокой, самой темной пещере. По крайней мере, пока она здесь, в Айдахо, особенно болезненные воспоминания, как и Сет Греггори, не посмеют приблизиться к ней, потому что хотя они и гризли, но банка трясется, и камешки отстукивают: стоп, стоп, стоп!

Через каждые шестнадцать миль пробега по Айдахо она встречается с дедушкой Эдом в условленном месте, которое подбирает ее «команда».

– Посмотрите, кто вернулся. Мой маленький Джесси Оуэнс[60].

– Кто-кто?

– Mi fa cagare! Читай историю! – Mi fa cagare: выражение крайнего отвращения. В вольном переводе: я сейчас обделаюсь.

После бега у Аннабель предусмотрен здоровый дневной сон, а потом они находят пивную или она съедает огромную тарелку пасты, приготовленной дедом. Она связывается с Малкольмом, Заком и Оливией и уточняет планы на следующий день. Звонит матери. Джина, видя, что дочь еще жива, сократила количество ежедневных звонков с десяти-двенадцати до двух-трех. Возможно, если верить Малкольму, помогают успокоительные таблетки, которые она сейчас принимает. Он рассказывал, что в течение нескольких недель после того, как Аннабель ушла, Джина будила его по ночам, проверяя, дышит ли он. Их дом заполнили магические свечи-обереги, которые можно купить в продуктовом магазине за несколько баксов. Джина заставляла его вместе с ней читать долгие защитные молитвы перед ужином. Наконец Малкольм не выдержал и заявил ей, что, если она не пройдет курс терапии, он переедет к Этому Негодяю Отцу Антонию в приход Святой Терезы. «Хорошей тебе дороги назавтра, наслаждайся пейзажем», – говорит Джина. Если бы при этом Аннабель не слышала, как Джина с трудом пытается дышать ровно, она подумала бы, что ее настоящую мать похитили.

Дедушка Эд тоже пребывает в прекрасном расположении духа с тех пор, как они пересекли границу. Енотова какашка стала первым и последним опытом резьбы по дереву; вместо этого дед проводит много времени за лэптопом, который он купил в Best Buy во время поездки в Кер-д’Ален. Вау, ему нравится эта игрушка. Он постоянно зависает в ноуте. Может, потому и на подъеме в последнее время. Вот она, магия технологии, думает Аннабель.

– Итак, посмотрим, что у нас впереди интересненького. Раундап, Монтана, – зачитывает он ей после ужина. – Место празднования столетия Великого перегона скота в 1989 году.

– В 1989-м? Вау, далекая история.

– Так это празднование столетия, усекла? Не умничай. Почти три тысячи голов скота прогнали через город. Двести крытых вагонов. Che figata! Просто улет! Тридцать три сотни лошадей за шесть дней.

– Столько же народу на пляже Панама-Сити-бич во время весенних каникул.

– Двадцать четыре сотни ковбоев – и парней, и девушек.

– Йи-хо! Представляю их в бикини после нескольких желейных шотов.

Единственный серьезный зануда в Айдахо – ее команда. На Facebook уже триста сорок рекордных фолловеров, а поток пожертвований в GoFundMe застопорился. Срочное совещание по Skype проводят вечером, как только дедушка Эд уходит «глотнуть свежего воздуха». Теперь он регулярно совершает эти моционы и возвращается розовощекий и довольный собой, насвистывая какую-то стариковскую мелодию. Поначалу Аннабель думала, что он захаживает в таверну, но сегодня они останавливаются на ночлег в Блэк-Бэр, Айдахо, на Йеллоу-Дог-роуд, и в поле зрения ни одной пивнушки. Если на то пошло, вообще ничего не видно, кроме лесной темноты округа Шошони.

– Классная прическа, – говорит она Заку Оу, когда видит его на экране своего телефона. – Дюны во время песчаной бури.

– Эй, я же молчу про то, что у тебя на голове.

– Я дала ему немного геля, – встревает Оливия, – чтобы немного приподнять волосы.

– Учти, потом она начнет говорить, что ты чавкаешь, а следом запретит встречаться с некоторыми друзьями, – предупреждает Малкольм.

– У него нет друзей, – заявляет Аннабель, и они с Оливией прыскают от смеха.

– Я рад, что некоторые в хорошем настроении, – говорит Зак. – Потому что лично у меня настроение на нуле, понятно? Последний комментарий на Facebook рекламировал порошок для похудения, а до этого заходил какой-то старый озабоченный чувак с волосатой грудью.

– Нам нужен новый контент, – говорит Малкольм.

– Верно. Нам нужен новый контент, – вторит ему Оливия.

– За вычетом расходов, на GoFundMe сейчас тысяча сто баксов, плюс-минус. Этих денег тебе едва хватит, чтобы добраться до Северной Дакоты, с бензином, едой и новыми кроссовками, которые тебе скоро понадобятся при такой эксплуатации. Мы в кризисе, банда. – Зак выглядит как молодой генеральный директор стартапа. Его новая хипстерская прическа говорит: «У меня все схвачено», но обеспокоенное выражение лица выдает истинное положение дел, близкое к краху.

– Тебе пора размещать посты, Аннабель, – говорит Малкольм. Он держит телефон так, что можно заглянуть ему в нос.

– Малкольм, нет, это ужасная идея.

– Твои фолловеры хотят быть частью твоей миссии, – говорит Оливия.

– Все остальные ведут блоги на USA Crossers. Они показывают, в какой точке маршрута находятся. Выкладывают фотки, – доносится из ноздрей Малкольма.

USA Crossers – сайт, посвященный всем, кто бегом пересекает территорию США. За все время только без малого трем сотням смельчаков удалось совершить этот трансконтинентальный пробег, с тех пор как первый сумасшедший попробовал свои силы в 1909 году. Это был Эдвард Пейсон Вестон, который прошел пешком из Нью-Йорка до Сан-Франциско за сто дней. Впрочем, все больше и больше людей присоединяется к этому движению. Одновременно с ней бегут от десяти до двадцати человек, в том числе еще одна девушка, Елена Вестон, которая собирает деньги на борьбу с АЛС[61], сразившим ее отца. Ветеран «Бури в пустыне» бежит в поддержку прав иммигрантов, а студент колледжа призывает делать пожертвования в фонд сохранения национальных парков.

– Не понимаю, почему ты не разрешаешь нам выпустить пресс-релиз, – недоумевает Оливия. – Ты хоть прочитала то, что я написала?

– Некогда было.

Оливия недовольно вздыхает. Обычно она расхаживает по комнате, когда разговаривает по телефону, так что через угловое окошко скайпа Аннабель совершает блиц-тур по комнате Оливии. Вихрем проносятся настольная лампа, плакат с фотографией Амелии Эрхарт[62] на фоне ее самолета.

– Все массмедиа подхватят это за две секунды!

– Нет.

– Но почему? Давай, Аннабель, – уговаривает Зак.

– Нет! Это будет выглядеть так, будто я что-то прошу, привлекаю к себе внимание.

– Вот именно! – восклицает Оливия.

– Если ты этого не понимаешь, значит, и не поймешь.

– Она не против, если это произойдет случайно, но не так, будто бы она сама ищет популярности, – говорят ноздри Малкольма.

– У Елены Вестон двенадцать тысяч фолловеров, и в ее поддержку в Денвере провели парад, – не сдается Зак Оу. – Потому что люди знают.

– Я не собираюсь соревноваться с Еленой Вестон. Я просто хочу пройти весь этот путь.

– Ты не доберешься до Южной Дакоты, если мы не информируем общественность и не соберем денег, – убеждает Зак.

– Я не устаю повторять, что у меня отложены деньги на колледж.

– На колледж – это на колледж. – Малкольм исчез с экрана. Голос брата звучит твердо, но как будто издалека, и все, что она видит, – это кровать в его комнате.

– Я даже не знаю, буду ли туда поступать.

– Будешь, – решительно произносит Зак Оу. – Это не обсуждается. И тебе нужно заговорить. Ты не можешь упустить эту возможность. Черт возьми, ты должна сказать то, что необходимо сказать. – Зак Оу никогда не чертыхается и не сквернословит. Его маму хватил бы удар, если бы она слышала его сейчас. Аннабель с трудом сдерживает смех, но Зак явно расстроен. Хотя бы потому, что трагедия, безусловно, задела и его. Как и Оливию.

– По крайней мере, появись на Facebook, – просит Оливия. – Елена выкладывает фотографии всех, кого встречает на маршруте. Такие добрые снимки: улыбки, дружеские объятия. Заряжают позитивом. Как в магазине, когда играет живая музыка, или ресторане, заманивающем запахом чеснока.

– Ты сделаешь головокружительную карьеру, когда получишь свой «эм-би-эй», – говорит она Оливии.

– Нам нужно выпустить видео, – деловито рассуждает Малкольм, как если бы он, Зак и Оливия похитили и удерживали заложника. – Это наше секретное оружие.

– Какое еще видео? – Теперь Аннабель не на шутку взволнована. – Надеюсь, это не жуткий монтаж из детского видеоархива и хроники новостей? Да будет вам, ребята. Я же не Елена с больным отцом.

– Аннабель, сейчас не время молчать. Я имею в виду: нам это необходимо. Черт возьми, мир катится к катастрофе, и это самое малое, что мы можем сделать, чтобы ее предотвратить. Тебе ли не знать! Я понимаю, почему это тяжело, но давай решайся. – Два чертыханья за один день. Зак теряет контроль над собой. Зак Оу имеет средний балл 4,0[63], и можно понять, почему. Он удивительно страстный и увлеченный парень. Впрочем, после трагедии ему снились такие кошмары, что его мама спала на стуле в его комнате.

– Моя миссия носит личный характер.

– Аннабель, – мягко произносит Оливия, – это действительно касается тебя. Но также… и меня. Каждой из нас. И… моих младших сестер. Каждой женщины. Каждого человека, но особенно женщин.

– Это может быть и личным, и глобальным, – вступает в разговор Бит. По крайней мере, его огромную морду и устрашающие зубы она видит сейчас на экране. Малкольм держит пса на весу и пытается шевелить его ртом, как будто тот сам говорит.

– Бит! – восклицает она. – Я скучаю по тебе, малыш!

– Красть салфетки и грызть нижнее белье уже не так весело без тебя, – произносит Малкольм голосом Бита. Пес извивается и корчится, как пойманная форель.

– Я выложу его завтра, – говорит Зак, но никто уже не обращает внимания.

– А как обстоят дела с поеданием собственных какашек, Бит? – На мгновение Аннабель возвращается к себе прежней. Так она дурачилась раньше. Придумывала всякие разговоры с братом и собакой.

– Это по-прежнему мои любимые вкусняшки. И я по-чемпионски обтираю задницу о ковер.

– Так держать, приятель, – подбадривает его Аннабель.

И это тоже она в прошлом. Когда жила, открытая солнцу и веселью. Беспечная к предупреждениям. На многое закрывала глаза. И пропускала мимо ушей критически важные слова.

Такие как видео. Как секретное оружие.

15

Спустя две недели Аннабель и дедушка Эд сидят за столиком в придорожном кафе в Уайт Сулфур Спрингс, что в штате Монтана, когда официантка вдруг замирает, прежде чем вручить им меню.

– Твое лицо мне кажется знакомым, – говорит она, прищуриваясь и пристально глядя на Аннабель. Кафе расположено в маленьком белом домике с вывеской «ЕДА». Аннабель сразу вспоминается нехитрая снедь, которую покупала Джина после ухода Этого Негодяя Отца Антония – никаких излишеств, банки и коробки, которые обычно стоят на нижней полке магазина: кола, бобы, рисовые хлопья. Но здесь «ЕДА» выглядит иначе: два яйца, стопка блинчиков, бисквиты под соусом. На официантке бордовая майка с эмблемой футбольного клуба «Гризли» в виде медвежьей лапы, раздирающей грудь. После изнурительного марафона по бесконечному штату Монтана это кажется еще одним дурным предзнаменованием.

Аннабель пинает дедушку Эда под столом, и он хмурится. Исключено – говорит его хмурый взгляд. И, наверное, он прав, потому что как эта женщина может узнать ее по новостным репортажам почти годичной давности? Она совсем не похожа на ту девушку со школьной фотографии, которую тогда показывали по всем каналам: с длинными волосами, яркими глазами и блестящим будущим.

– Откуда вы, ребята?

– Из Сиэтла. – Аннабель ждет. Интересно, щелкнет ли что-то в голове у официантки?

– Далекий путь от дома.

– Можно и так сказать, – отвечает дедушка Эд.

Заказ принят. Стаканы наполняются водой. Подают кофе. Прошло сорок три дня с той минуты, как в сиэтлской закусочной «Дикс» Аннабель сорвалась с места испуганной белкой и понеслась куда глаза глядят. Она пробежала шестьсот девяносто восемь миль. Четырнадцать последних дней она преодолевает двести двадцать две мили, почти треть пути, бегом по ЛОУНСЕМ – ХАЙВЕЙ[64].

ОДИНОКОЕ ШОССЕ – лучшего названия и не придумаешь. Здесь можно пробежать сколько угодно миль вдоль выжженных прерий и не увидеть ни одной машины, а по ночам все вокруг черно, как в угольной шахте. В глубоком космосе и то больше света. В глубоком космосе больше активности. Иногда взрывается звезда, но на Лоунсем-хайвей единственное, что взрывается, – это колесо на фургоне дедушки Эда, и теперь они едут на хлипкой маленькой запаске.

На Одиноком шоссе нет Wi-Fi. Нет устойчивой телефонной связи. Так что одиночество гарантировано. Она бы все отдала, чтобы услышать, как Джина в миллионный раз наказывает ей надеть светоотражающий жилет. И кто знает, что происходит дома? Дедушка Эд останавливается в любом мотеле, где есть телефон, но междугородные переговоры ограничиваются лишь короткими фразами: «Мы в порядке. Вы в порядке? До свидания», – под нетерпеливым взглядом администратора.

Все опять изменилось. Блаженство Айдахо ушло. Темная сторона побеждает. Хищник. Сет Греггори. Страх. Если природа не терпит пустоты, то воображение ее обожает.

Эти бескрайние просторы, где одна дорога переходит в другую, где вдалеке вдруг мелькнет неровный хребет снежных гор, становятся игровой площадкой для ее мыслей. Они носятся как угорелые, кувыркаются и дерутся, как школьники младших классов на переменке. Дежурный учитель дует в свисток, кричит: «Прекратите!». Но никто не слушает.

Хищник повсюду. Он пристально смотрит на нее. Показывает язык и сверлит пальцами в ушах. «Что, думала, сможешь забыть меня?» – дразнит он. Не в этом ли отчасти ответ на вопрос, почему все так произошло? Чтобы его никогда, никогда не забывали и никогда, никогда не упускали из виду?

«Я выиграл», – говорит он. Да, это так. Последнее слово осталось за ним, разве нет?

* * *

На фоне этого безликого пейзажа они с Хищником снова в классе «микс медиа», вырезают картинки из журналов по дизайну. Она видит его раскрытый журнал, где на развороте представлен красивый, благоустроенный двор с подсветкой на деревьях и освещенным фонтаном, встроенным в скалистую стену.

– Похоже на дом Уилла, – говорит она ему. Она впервые упоминает Уилла при нем. После расставания так приятно притворяться, что Уилл – просто мимолетная мысль, даже если на самом деле он не выходит у нее из головы.

– Уилл?

– Мой бывший. Его родители – адвокаты.

– Вау. Фантастика. И что случилось с Уиллом-бывшим?

Уилл-бывший – это произносится с таким сарказмом, что наводит на мысли о ревности. Чья-то ревность поначалу будоражит, пока она не становится монстром.

– Он решил, что нам нужно попробовать встречаться и с другими. Мол, у нас все «слишком серьезно». – Она заключает эти слова в воображаемые кавычки.

– Выходит, Уилл богатый, но тупица.

– Ух ты! – поддразнивает она.

– На, возьми себе Уилла и его чудо-дом. – Он вырезает страницу ножницами. Выглядит глупо и театрально, но не зловеще. Они смеются.

– Его родители были очень милыми, – говорит она. – Пока не убедили его порвать со мной.

Они оба смотрят на страницу, теперь разрезанную пополам.

– Я долго не решался заговорить с тобой, ты такая красивая, – произносит он наконец.

И ей это ужасно понравилось, не так ли? Она буквально купалась в его словах. Что еще нужно для счастья – всего лишь пара комплиментов? Ее самооценка восстановлена. Дело в том, что – стыдно признаться – с ним она никогда не чувствовала себя грязной водой, стекающей в сливное отверстие ванны. Он хотел ее. Он желал ее. Она использовала его, как думает сейчас, и посмотрите, что из этого вышло. Она была для него девушкой-трофеем, а он служил ей для поднятия самооценки.

«Нет ничего зазорного в том, чтобы флиртовать, Аннабель, – говорит доктор Манн. – И чувствовать себя красивой. И быть милой в общении. Ничто из этого не означает, что ты провоцируешь кого-то на неблаговидные поступки».

Одинокое шоссе – как экран в большом кинотеатре.

И на этом экране сплошь фильмы ужасов.

Аннабель винит Лоретту в том, что эта часть пути настолько безрадостная и мрачная. Впрочем, это несправедливо, потому что Лоретта всего лишь заботится о безопасности Аннабель. Если бы Аннабель бежала по US12[65], а не по пустынному шоссе номер 200, она столкнулась бы со слепыми поворотами, ей пришлось бы протискиваться по узким обочинам, держась за перила, чтобы не рухнуть с высоты крутых лесистых склонов. Любой попутный грузовик мог бы запросто столкнуть ее вниз. Но даже такой финал лучше, чем медленная смерть в лапах Хищника.

Одинокое шоссе – возможно, и более безопасный маршрут, но и здесь случается всякое. Подтверждение тому – два придорожных мемориала с искусственными цветами и фотографиями женщины и мужчины, погибших в автокатастрофе.

Одна мертвая женщина, один мертвый мужчина. Когда она видит второй букет цветов и постер, обветренный и поблекший, «Всегда в наших сердцах», Аннабель застывает как вкопанная. А потом сгибается пополам, будто ее ударили под дых. Она опускается на корточки возле фотографии. Женщина так молода. Блондинка, красивая. У нее добрая улыбка. Аннабель плачет.

Позже в тот день она пытается позвонить доктору Манн, но телефон по-прежнему не ловит сеть. Все мертвое. Плоское, отчаянное, пустое. Безжизненное.

Понятно, что эта затея – гораздо более серьезное испытание для головы, а не для тела. Впрочем, и телу достается: в последнюю неделю ей приходится каждый день прикладывать к колену лед и принимать противовоспалительные средства. Но невозможно сбить отек отчаяния пакетом замороженного горошка и тайленолом.

Французский тост, который приносят Аннабель, огромный, как словарь. Хэш из солонины[66] для дедушки Эда напоминает жалкие тушки сбитых животных, которые Аннабель каждый день видит на дорогах. Он начинает ковыряться в этом месиве, и она вынуждена отвести глаза.

– Я знаю, что где-то видела тебя совсем недавно. Хотя, может, ты просто немного похожа на мою племянницу. Скорее всего, так и есть, – говорит официантка. – Далеко едете, ребята?

Обычный треп в придорожном кафе, догадывается Аннабель. «Откуда вы?» и «Куда путь держите?» – наверное, это самое важное, что нужно знать о человеке.

– Округ Колумбия, – отвечает дедушка Эд.

– Вау. Путь неблизкий. Езжайте осторожно и поскорее сматывайтесь из Монтаны. Нам обещают, что завтра подойдет грозовой фронт. Вряд ли вам захочется попасть в такое на дороге, если только вы не самоубийцы.

– Электрошоковая терапия, – говорит дедушка Эд, глядя в упор на Аннабель, которая тоже смотрит ему в глаза.

– Вжик! – официантка прорезает рукой воздух.

«И готово», – говорит ее рука.

* * *

Может быть, виной тому разлитое в воздухе электричество, но после обеда настроение у Аннабель ухудшается. Да и дедушка Эд явно не в духе. Он ищет место, где можно починить колесо, но ни одна автомастерская не работает. Сегодня воскресенье. «Che cazzo!» – в сердцах восклицает он. (Лучше не переводить.) В любой другой день Аннабель уже давно трусила бы по дороге. Но утром она вырубила будильник и снова уснула. Потом они отправились в закусочную завтракать. У нее сегодня «отгул», как бывает у Джины в адвокатской конторе О’Брайена и Беллоу. Это второй выходной Аннабель с тех пор, как она пересекла границу штата Монтана.

Сила воли покидает ее. С каждым днем бег занимает все больше времени. Она не знает, сможет ли двигаться дальше.

Аннабель впала в депрессию на Одиноком шоссе, да и кто бы выдержал. Впала в депрессию. Похоже на один неверный шаг, вызывающий падение в темную и опасную расселину, но именно это и произошло. Похоже, дедушка Эд угодил туда же. Вот уже полторы недели он не выходит на бодрящие вечерние прогулки – с тех пор как пропала телефонная связь. «Ты – трудяга, Белла Луна, – сказал он. Это высочайший комплимент с его стороны. – Ты не из тех, кто сдается. Мы это знаем. Но ты можешь остановиться в любой момент, как только пожелаешь». Она не знает, хочет ли он этим сказать: «Пожалуйста, остановись». Святой Христофор только покачивается, свисая со светильника над ее койкой, куда она повесила медальон. Святой держит рот на замке.

Еще немного статистики: впереди более пятисот миль по Монтане. Это почти столько же, сколько она пробежала до сих пор. Границы штатов давно стали чем-то вроде больших призов на пути, но в Монтане этот рубеж кажется недостижимой целью. Аннабель уже толком и не знает, зачем все это делает. На Одиноком шоссе можно многое растерять: колесо, жизнь, надежду, рассудок.

Ее депрессия пронизана тревогой.

Каждый шаг вперед означает, что она все ближе к Сету Греггори. Разум взрывается и визжит, как игровой автомат для пинбола.

Остаток воскресенья они проводят в мастерской «У Хэла». На самом деле мастерская – это задний двор его дома. Хэл сбрызгивает покрышку мыльной водой, чтобы по пузырькам найти место прокола, замазывает его резиновым цементом, вставляет жгут и сдирает с них пятьдесят баксов.

– Пятьдесят баксов! Можно подумать, я не узнаю жулика, когда увижу его? Mortacci tua! – бросает дедушка Эд, выруливая со двора, и вытягивает руку ладонью вперед.

Mortacci tua: чтоб ты сдох. Так тебе, Хэл.

Той ночью Аннабель лежит в постели и прислушивается к далеким раскатам грома. Святой Христофор зловеще покачивается над ее головой, как ладанка во время мессы. Если это обещанная грозовая буря, то даже она не вызывает ничего, кроме разочарования.

16

Луиза де Куенго, умершая в 1656 году, и ее муж, рыцарь по имени Туссен де Перрьен, были захоронены вместе с сердцами друг друга – в знак любви и верности.

В истории, восходящей к 1150 году нашей эры, муж в порыве ярости и мести заставляет жену съесть сердце ее мертвого любовника.

Любовь и верность, ярость и месть – этим все сказано.

Дедушка Эд открывает дверь фургона, спускается на две металлические ступеньки и обозревает небо.

– Ну что там? – кричит она.

– Иди сюда и посмотри сама.

Она в старой футболке до колен – той, что с Бэтменом. Уже седьмой день, и это означает, что им надо бы поскорее найти прачечную. Замачивание в раковине и сушка на воздухе не заменят старый добрый барабан стиральной машины.

Она спускается с койки и встает рядом с ним. Фургон припаркован на Кладбищенской дороге (жестоко, но верно), где приятно пахнет сухой травой.

– На редкость погожий денек, – сообщает дед. – Но все равно надо бы еще раз уточнить прогноз. – Местность здесь равнинная. Молния смертельно опасна для того, кто бежит по дороге, ведь он будет самой высокой мишенью на земле.

– Я уже проверила. Официантка ошиблась или ночной гром и был той самой бурей.

– Я не слышал никакого грома.

– Да так, пару секунд погромыхало. Прогноз показывает небольшую облачность, и все. Кому мы верим: местным жителям или синоптикам? Я хочу сказать, местные назвали эту дорогу Кладбищенской. И где тут кладбище? Я ничего такого не вижу. – Аннабель постукивает пальцы подушечками больших пальцев. – И как, по-твоему, это похоже на бурю?

– Не-а. Смотри. На небе ни облачка. Но тебе решать, Белла Луна.

Она стонет. Как можно верить в грозу, когда над головой чистое небо?

– Эй, у меня для тебя сюрприз, но узнаешь, когда отстреляешься сегодня.

– Билет на самолет домой?

– Не угадала. Обратный билет будет ждать тебя в округе Колумбия.

– Зачем я все это затеяла? Какого черта я вообще это делаю?

Этим утром он не вздыхает и не кривит рот в ответ на ее нытье. Он – само терпение. Его выносливость тоже проходит проверку на прочность. Он кладет руку ей на плечо.

– Почему человек отваживается на невозможное? Чтобы быть выше и сильнее любой скотины.

– Я не выше и не сильнее.

– Да? А кто это здесь стоит? Ты или скотина?

* * *

Она не забывает про кассету, плеер и раритетные наушники, которые Люк Мессенджер подарил ей на день рождения в ресторане «Биг Чак» еще там, в Вашингтоне. Кажется, будто с тех пор прошла целая жизнь. Кассета убрана в рюкзак, где она хранит свои личные вещи. Там же – письмо о приеме в Вашингтонский университет, сложенное в несколько раз. И новый роман Элис Ву с хрустящими страницами, в плотной обложке, так и не открытый. А еще почтовая открытка «Думаю о тебе» с длинным рукописным посланием от Отца Антония, которую она получила вскоре после трагедии. Здесь же маленькое распятие на цепочке, подаренное пастором Джейн на похоронах. Оно служит для нее не столько олицетворением Бога, сколько частицей самой себя, еще хранящей надежду. Наверное, то же самое можно сказать про каждую из тех вещиц, что хранятся в укромном уголке ее рюкзака. В них надежда не на кого-то или на что-то конкретное, а в целом на то, что однажды она сможет снова обрести эту самую надежду.

Все это время Аннабель боялась и музыки, и книг. Музыка и книги пробуждают эмоции. Они заставляют чувства подниматься, говорить, крушить, и иногда это опасно. Но музыка может заставить тебя подняться, заговорить и разрушить, когда это нужно. И сегодня, когда она наконец покидает Одинокое шоссе, чтобы встретить следующие пятьсот миль Монтаны, Аннабель необходимо подняться.

Тут дело в упорстве, а не в Люке Мессенджере, которого она, скорее всего, никогда больше не увидит. На нем поставлен большой жирный крест, как и на всех парнях. Как и на флирте и влюбленности, любви и нежности, щедрости и открытости, вере, доверии и безопасности – в общем, на всем хорошем. Возможно, крест на нем поставлен и не такой жирный, думает она, потому что он ее немного заинтриговал. Как можно просидеть за праздничным столом на дне рождения Аннабель Аньелли, просто сложив руки на коленях, с невозмутимым и расслабленным выражением лица? Может быть, музыка даст ей подсказку и позволит заглянуть в закрома души того, кого она больше никогда не увидит. Пусть это будет легким заигрыванием на безопасном расстоянии – как девичий интерес к смазливым кинозвездам из журнала People.

Сборы в дорогу не обходятся без суеты. Плеер закреплен на бедре, но в шнуре от наушников что-то замыкает, и динамик в одном ухе постоянно отключается. Раздосадованная, она оставляет все как есть.

– Увидимся когда-нибудь, Одинокое шоссе. Не могу сказать, что мне было приятно познакомиться, – говорит она.

Сразу за Уайт Сулфур Спрингс ее встречают зеленые холмы, и она пробегает мимо ферм и тракторов, бороздящих грязные проселки. День обещает быть жарким; воздух быстро прогревается. На пастбищах высятся гигантские стога сена – некоторые стоят прямо, какие-то уже заваливаются набок. Похоже на шахматную доску проигравшего гроссмейстера. В нос ударяет запах коровьих лепешек. Это бодрит и поднимает ей настроение.

– Привет, – кричит она тучным коровам, которые наблюдают за ней из-за забора. Одна из них мычит в ответ. – Я рада разделить с вами этот мир!

Она нажимает на кнопку плеера, включая музыку. Кто поет, она не знает, но парень бежит по дороге, пытаясь ослабить свою ношу, разгрести кучу проблем в голове, и музыка напоминает ей ура-патриотический хартленд-рок[67], под который Отец Антоний косил траву на лужайке, прежде чем оттянуться холодным пивком. Это было еще до пролития крови Христовой, во времена «будвайзера»[68]. Возможно, она догадывается, почему Люк Мессенджер такой умиротворенный, если он слушает подобные композиции.

Следом звучит песня под названием «Дорога в никуда»[69], что весьма актуально, учитывая, что вокруг на многие мили тянутся деревянные заборы ранчо, сменяемые коричнево-зелено-желтыми холмами с вкраплениями низкорослых кустарников. Иногда она чувствует грохот земли под ногами и оглядывается через плечо, когда мимо проносится тягач с полуприцепом. Он со свистом рассекает воздух, и волосы летят ей в рот, а пот остывает на коже.

После мрачного, но в то же время бодрящего «Пассажира»[70], а затем «Дистанции»[71] («Он проходит дистанцию, он в погоне за скоростью») и совсем уж не благостного «Шоссе в ад»[72] прослеживается тема. До Аннабель доходит, что это не просто микстейп, а сборник, составленный исключительно для нее.

Это глупо, но у нее начинают гореть щеки. Они и так раскраснелись от бега и апрельского солнца, но сейчас их заливает настоящий румянец.

Она выключает плеер. Выдергивает из ушей наушники.

У нее такое чувство, будто она внезапно покинула вечеринку. Все затихает. Ритм-гитары звучали классно, это правда. Но теперь на вечеринке что-то пошло не так.

«Прекрати! Прекрати, прекрати, ПРЕКРАТИ!»

Она проверяет свой результат: уже восемь миль. На милю быстрее, чем обычно, благодаря этим песням. Тем не менее такое внимание со стороны парня нежелательно. И нежелательно не так, как в романтических комедиях, где это означает, что в конце концов они окажутся в одной постели. Нет, для нее это слово – твердый и окончательный приговор. Ни за что. Абсолютно исключено.

Теперь, когда музыка выключена, слышны только ветер и шелест кустов.

Хотя нет.

Что это? Кажется, она слышит что-то еще.

Она замирает. Какой-то грохот? Нет. Пожалуйста, только не это.

Она прислушивается. Тишина. Небо голубое и чистое. Видимо, это отголоски ее тревожности и посттравматического чувства обреченности. Она нервничает из-за официантки, из-за микстейпа и собственной уверенности в том, что все и всегда заканчивается катастрофой.

Но на всякий случай ей лучше поторопиться к водохранилищу Бэйр, где ее должен ждать фургон. Гроза очень опасна в этих местах, где молниям раздолье.

Она оглядывает пейзаж и ускоряет бег. Нет, все спокойно. Она просто навыдумывала бог знает что.

Признаться, ей понравилось бежать в таком быстром темпе. Все из-за той музыки. Она позволила музыке вернуться, и ничего ужасного не произошло. Наоборот, она получила колоссальное удовольствие. Но, черт возьми: должно быть, потребовалось немало времени, чтобы составить такую подборку. Она мысленно представляет себе, как Люк Мессенджер, чуть сутулясь…

Страшный грохот и треск. Черт. Черт! Теперь нет никаких сомнений. Проклятье, официантка все-таки оказалась права. Аннабель прищуривается и видит их: тучи, наползающие на невысокие холмы вдалеке.

Боже. Надо поторопиться.

«Когда грохочет гром, беги скорее в дом», – всегда говорила им Джина. И сейчас эта детская присказка снова и снова прокручивается в голове Аннабель. «Когда грохочет гром, беги скорее в дом. Когда грохочет гром, беги скорее в дом». Эти тучи… они определенно движутся в ее направлении.

Она набирает скорость. Ноги шлепают по дороге. Куда? Просто вперед, пока в поле зрения не появится фургон дедушки Эда. Он наверняка помчится обратно, навстречу ей, как только услышит первые раскаты грома.

Она чуть ли не летит. Это темп спринтера, а не девчонки, пробегающей по шестнадцать миль в день. Так и травму получить недолго. Кап. Капля падает ей на руку. Кап-кап. Теперь на плечо, и не одна. Это напоминает ей тот вечер, когда она рванула от закусочной «Дикс». Но то был свой дождь, городской. Спрятаться от него можно было где угодно, если нужно. Но здесь облака собираются в темные тучи, и она один на один с ними.

Вот в чем проблема с опасностью. Вы можете быть предупреждены, но проигнорировать предупреждение. Опасность может казаться далекой, пока небо не потемнеет и вспышка его ярости не устремится прямо на вас.

В одно мгновение все меняется. Дождь уже не капает, а хлещет, тучи расстилают на небе ковер мрака. Мокрый асфальт блестит чернотой. От него поднимается тепло, как пар в сауне. И во всем этом открытом пространстве она – единственное прямостоячее существо, легкая мишень.

Господи, о чем они только думали? Почему решили рискнуть? Как они могли быть такими беспечными? Где дедушка Эд? Шум, дождь, небо – он уже должен знать, что она в опасности. Она не хочет терять ни минуты, но выуживает из рюкзака телефон. Пальцы не слушаются. Она дрожит. Она здесь совсем одна, и молния непременно ее найдет.

Она удивлена, что телефон ловит сеть. Но в трубке раздаются лишь долгие гудки.

Она пытается снова. Гудки. Гудки. Гудки.

Что-то не так. Помимо этой бури.

Жуть как страшно, когда небо опускается на тебя. Она уже вымокла до нитки.

Раздается глубокий раскат грома, а затем треск. Ад кромешный. Единственный шанс на спасение – обогнать надвигающуюся стихию. Она помнит про укрытие. Каждый марафонец знает: в грозу первым делом надо как можно скорее добраться до безопасного места: автомобиля, навеса, любого убежища.

Это настоящий потоп. Волосы насквозь пропитаны водой. Компрессионные носки, которые помогают снять недавнюю опухоль в колене, тоже насквозь мокрые, как и рубашка, шорты, рюкзак и даже кроссовки. Такое ощущение, что вода забирается уже и под кожу. Но нет времени упиваться собственными страданиями. Она летит вперед, против дождя, не отрывая глаз от горизонта, надеясь увидеть бесформенные очертания фургона, который спешит ей на помощь.

Следующий раскат грома – самый громкий и страшный. Но следом за ним раздается оглушительный грохот, от которого сотрясается грудная клетка, а нервы рвутся в клочья. Хлопок и треск. Это как фейерверк, как…

«Прекрати!»

Она не может думать об этом сейчас, но, конечно, она об этом думает. Хлопок и треск, и вот она уже там и видит…

«Посттравматическое стрессовое расстройство, Аннабель», – говорит доктор Манн.

Она видит…

Ей хочется плакать. Грохот, треск! Она – легкая добыча.

«Прекрати!»

Наконец она дает волю слезам. Рыдает в голос, рычит и воет, как дикий зверь. Она до смерти напугана. Она беспокоится о дедушке Эде. В поле зрения – ни домов, ни бензоколонки, никакого шалаша. Где спрятаться, что тебя укроет, что спасет? Иногда – ничего.

Грудь вздымается, и слезы струятся по лицу вместе с дождем, стекающим с волос.

БУМ! Треск, хлоп! Небо рассекает зазубренная светящаяся линия, за ней – другая. И обе вонзаются в плоскую поверхность земли.

– Пожалуйста, – кричит она.

Она хочет рухнуть прямо здесь. Кажется, другого выхода нет, кроме как припасть к земле и съежиться, чтобы не быть большой и высокой. Стать незаметной. Она знает, как это сделать, как быть скромной, тихой и милой, не лезть на рожон. Однако жаться к земле и опираться на нее руками опасно. Электрический заряд, попавший в землю, все равно пройдет через ее тело, войдя в самой низкой точке, простреливая сердце и выбираясь наружу.

Еще один раскат и оглушительный треск. Она – движущаяся цель.

– Пожалуйста, пожалуйста, – умоляет она. Крошечный проблеск сознания: сколько бы раз она ни задумывалась о том, что хочет этого, на самом деле она не хочет умирать.

– Пожалуйста, приезжай, дедушка.

Аннабель вся в слезах, и дождь заливает лицо, так что трудно сказать, то ли это опять разыгралось воображение, то ли она и впрямь видит что-то на дороге впереди. Она щурится. Да. Квадратик белого цвета. Маленький белый квадрат, и он как будто разрастается.

Приближается к ней. Кто-то едет! Дедушка Эд! Волна облегчения толкает ее вперед. И тут: треск! Молния врезается в землю чуть ли не у ее ног. Она в тире…

«Прекрати!»

Впрочем, по мере того как транспорт все ближе, до нее начинает доходить. Форма фургона неправильная. Даже при том, что сквозь пелену дождя и слез трудно что-либо разобрать, она это видит. Мало того, что форма неправильная, так еще и цвет не тот. Приближается не ослепительно белый фургон Капитана Эда, а громадина мутно-желтоватого цвета с закругленными углами.

Какая разница? Это уже неважно. Она размахивает руками. Возможно, она выглядит как жертва несчастного случая, кое-как сумевшая выбраться на улицу со своими травмами…

«Прекрати! Прекрати! Прекрати!»

Она машет. Машет и подпрыгивает. Это не дедушка, но даже с каким-то незнакомцем безопаснее, чем оставаться под обстрелом молний.

Щетки на ветровом стекле приближающегося кемпера отчаянно сражаются с проливным дождем. Они ведь не проедут мимо, не так ли? Они ее увидят, правда?

Она кричит и подпрыгивает.

Впрочем, все это уже ни к чему. Кемпер тормозит и останавливается. Стекло бокового водительского окна медленно едет вниз, и наконец высовывается голова.

– Вот ты где! Боже, залезай скорей! – говорит Доун Селеста.

Доун Селеста?

Дверь домобиля распахивается. На пороге стоит спокойный кучерявый Люк Мессенджер в теплой, сухой фланелевой рубашке и джинсах.

Он замечает наушники, все еще болтающиеся у нее на поясе. И улыбается.

17

– Мы на дороге в никуда, залезай к нам», – напевает Люк Мессенджер.

– Больше похоже на шоссе в ад, – говорит Аннабель. – Я не понимаю. Что вы здесь делаете, ребята?

Доун Селеста разворачивается на дороге и едет в обратную сторону. Она управляет громоздким домом на колесах с непринужденной уверенностью дальнобойщика.

– Мне позвонил Эд. Он знал, что мы остановились в Национальном лесу Льюиса и Кларка. У него лопнула шина, когда он ехал за тобой. Еще ругался, что колесо только что из починки.

– Вау. Ну спасибо вам, – говорит Аннабель, мысленно переваривая информацию: с дедом порядок, но все это время дедушка и Доун Селеста оставались на связи. Они были в Айдахо, когда Доун путешествовала по Айдахо, а теперь они в Монтане, и вот те на – Доун тут как тут со своим домобилем. Тревожный звоночек. С нее ручьями стекает вода, собираясь в озерцо под ногами.

– Люк, принеси девушке полотенце. Милая, иди в ванную и сними с себя это мокрое тряпье. Я уверена, у нас найдется для тебя смена одежды. Люк!

– Я принесу. Держи. – Люк бросает ей полотенце. Оно чуть влажное и пахнет мылом. В какое-то мгновение она ловит себя на мысли, что ее все-таки шарахнуло молнией. Она получила удар и теперь пребывает в каком-то состоянии сна, где Люк Мессенджер произносит тексты песен, которые она только что слушала, и передает ей полотенце, благоухающее сосновым ароматом.

– О, все в порядке. – Аннабель ни за что не расстанется со своей одеждой. Она будет всю дорогу стоять столбом и помалкивать. – Я переоденусь, как только мы доберемся до дедушки. Но я вам очень признательна за то, что вы меня подвезете.

– Дорогая, это займет какое-то время. Ты же не хочешь простудиться в мокрой одежде?

– Какое-то время?

– Ему еще надо добраться до Хелены. Или до Биллингса. Он сказал, что не вернется к тому засранцу, который чинил колесо. А далеко он на запаске не уедет.

Облегчение при виде кемпера на дороге, изумление от встречи с Доун Селестой и Люком Мессенджером постепенно сменяются новым ощущением, тяжестью в груди. Она чувствует, что в ней все сжимается: компрессионные носки, кроссовки, легкие, сердце. Может, это сердечный приступ? Может быть, страх, бег и близость Люка Мессенджера убивают ее прямо сейчас, даже если молния промахнулась?

Люк Мессенджер немногословен. Он стоит спиной к Аннабель. Честное слово, он спокоен как удав. Аннабель словно приросла к полу, слегка расставив ноги, как будто едет в метро. В воздухе витает запах мокрой псины.

Боже. Может, это от нее несет? Она принюхивается. Так и есть. Она воняет как мокрая собака! Взгляд падает на щеколду двери. Лучше попытать счастья в грозу, как обычно думают те, кому повезло выжить. Она выскочит на дорогу и растворится во мраке, как шпион в боевике.

Возможно, у нее всего лишь приступ паники. Она быстро-быстро перебирает пальцами обеих рук, по очереди прижимая их к подушечкам больших пальцев.

Люк Мессенджер поворачивается к ней. У него в руках дымящаяся кружка, в которой утопает чайный пакетик. Он берет Аннабель за плечи и усаживает на диван с клетчатой обивкой, но накрытый фиолетово-красным пледом. Он протягивает ей чашку.

– У тебя шок, – говорит он, что в значительной степени подводит итог последнего года ее жизни.

* * *

На ней прикольные широкие брюки Доун Селесты и толстовка с Бобом Марли от Люка Мессенджера. Ладно, допустим, она все-таки переоделась! И что? Это ничего не значит. Она вернет шмотки и уберется отсюда, как только появится дедушка. А до тех пор будет делать вид, что между ней и этой парочкой – стена. Слова и все такое могут проходить сквозь нее, но стена лишит их всякого смысла.

Странно, но, после того как они прибывают к водохранилищу Бэйр, небольшому озеру среди пустынных холмов с верблюжьими горбами, после того как она отправляет маме эсэмэску, сообщая, что с ней все в порядке, только говорить не может, после того как Доун Селеста и Люк сгружают со свободной койки кучу барахла: подушки, рыболовные снасти, рюкзаки и бутыли с водой, – она уступает настояниям Доун Селесты и ложится. А потом засыпает как ребенок.

Страх изматывает, как и бег, особенно наперегонки с грозой. Но вместе с тем что-то неуловимое успокаивает ее и расслабляет. Чистые простыни – поначалу холодные, а потом теплые; исходящий от них запах с легким дымком, как в туристском лагере – запах свободы и безопасности. Уютная койка, на которой она, заворачиваясь в одеяло, чувствует себя в маленькой двухъярусной пещере. А там, снаружи, два человека – раскованные и вполне удовлетворенные своим образом жизни. Поэтому она со спокойной душой проваливается в беспробудный сон. И только в какой-то части этого сна, когда она видит дедушку Эда, Доун Селесту и костер, Аннабель вдруг вспоминаются вечерние прогулки деда. И его необычайное веселье, и одержимость компьютером.

Даже во сне она задается вопросом, уж не влюблен ли дедушка Эд.

* * *

Когда она просыпается в этом странном месте, ощущение уюта и покоя тотчас улетучивается, и ее охватывает непреодолимая тревога. Аннабель Аньелли, сколько она себя помнит – даже до трагедии, – обременена сознанием того, что она чем-то обязана людям. Ее беспокоит, если она доставляет кому-то неудобства. Ведь ее предназначение – давать, а не брать. Каждое Рождество папа/Отец Антоний заставлял ее и Малкольма покупать подарок для какого-нибудь обездоленного ребенка, и Джина всегда говорила: «Мне ни от кого ничего не нужно». А когда пожилые итальянские родственники – как двоюродная бабушка Мария или двоюродный дедушка Фрэнк – тайком совали деньги в ладошки ей и Малкольму, они знали, как поступить. «Нет, нет, нет», – отказывались они. «Берите», – настаивали старики. После еще одного-двух раундов протестов и уговоров родственник прибегал к последнему аргументу: «Ладно. Купите себе что-нибудь. Только маме не говорите». И тогда они с братом наконец сдавались и вежливо отвечали: «Большое спасибо».

Так что великодушие Доун и Люка, которых, казалось, ничуть не смущает, что она навязалась на их голову, спала на их кровати, отнимала у них время, носила их одежду (она не надевала мальчишескую толстовку со времен Уилла), заставляет ее глубоко страдать. Эмоции набирают обороты. Она ругает себя за то, что не выполнила вчерашнюю норму. Ей надо наверстать еще полторы мили. Она жульничает, отсиживаясь на берегу озера Бэйр. Беспокойство ищет утешения в правилах и распорядках, а она нарушает правило, находясь здесь, а не в дороге. Ее так и тянет постучать подушечками пальцев, но она не хочет, чтобы кто-то увидел. Поэтому она накрепко сцепляет руки.

Доун Селеста не спрашивает Аннабель, голодна ли она, а просто ставит на стол тарелку с аппетитным сэндвичем с жирным тунцом. Внутри кемпер напоминает фургон дедушки Эда, но в то же время здесь все по-другому. На окнах тканые шторы, и пестрый полосатый ковер на полу. Над дверью висит портрет старика в фиолетовом халате. Пустое пространство под многоместными нераздельными сиденьями, где дедушка хранит запасы воды и вина, сухие макароны и банки с анчоусами, приспособлено под книжные полки, и деревянная рейка спереди удерживает книги на месте, чтобы они не соскальзывали. В домике чисто, если не считать походного инвентаря, сгруженного с ее койки, который теперь аккуратно сложен возле сидений.

– Спасибо. Я вам так благодарна.

– Выгляни в окно. Даже не верится, что вчера была буря.

Доун Селеста права. Аннабель видит лазоревую гладь озера, усыпанную сверкающими блестками радости. Впрочем, это не соответствует ее настроению. Сейчас она доест этот сэндвич и позвонит дедушке Эду, чтобы забрал ее отсюда, да побыстрее.

– Люк решил попробовать порыбачить. Местный парень сказал, что крупные рыбины кусаются. Форель. Ты любишь форель? – Доун Селеста жует чипсы из пакета, стряхивая крошки с пышной груди.

– О, да. Люблю. – Нет, столько мелких костей. И эти пустые глаза таращатся на тебя.

– Ну, тогда можем пожарить сегодня вечером, если ему повезет. Мы ужинаем поздно. Надеюсь, ты не возражаешь? Мы тут как европейцы стали.

– Наверное, мне стоит позвонить дедушке. Я думаю, он вернется раньше, чтобы забрать меня.

– Он звонил, пока ты спала. Покрышка полетела к черту, и, похоже, ни у кого в Хелене нет новой подходящего размера. Можешь в это поверить? Конечно, туристы сюда носа не кажут до самого июля.

– И что он сказал конкретно?

– Это займет день или около того. Ты не против остаться с нами, милая? Эд подумал, что это лучший вариант, чтобы ты могла продолжать бег.

– О, хорошо. То есть я хочу сказать, может, я просто… – Она взмахивает рукой. Здесь ничего не может быть просто, если только они не отвезут ее обратно в Хелену.

– Мы можем отвезти тебя в Хелену, если хочешь. – Доун Селеста как будто читает ее мысли. – Но Эд подумал, что ты можешь стартовать отсюда, а он встретит нас, как только управится.

– Наверное, ни к чему. Я имею в виду… наверняка есть места, которые вам хотелось бы посетить.

– Дорогая, Монтана, – говорит Дон Селеста, как будто это и есть ответ. – Разве похоже на то, что нам нужно успеть на поезд? У нас нет никакого плана действий. Мы едем туда, куда нам интересно. Надеюсь, тебя это успокоит и ты расслабишься. Будь как дома. Книги, еда – все в твоем распоряжении.

Аннабель теперь нигде не может расслабиться, даже в собственном доме. А здесь так и вовсе нарастает паника. Цунами ужаса, обязательств и неловкости пользования ванной комнатой в маленьком помещении. Во сне она иногда храпит. Даже сама просыпается от своего хрюканья. Хотя это укладывается в общую картину: она уже воняла мокрой псиной, делала лужи на полу, а теперь ходит в чужих шмотках, ненакрашенная, с шухером на голове.

– Я должна… – начинает она.

Доун Селеста ждет.

– Вернуться.

– Вернуться?

– На… м-м-м…

– М-м-м… это что?

– Место.

– На место? Место, где мы тебя подобрали? – Доун Селеста переходит на скороговорку, ее глаза сияют. Те же взволнованные модуляции голоса появляются у них, когда они пытаются расшифровать, чего хочет Бит, который просто сидит и лупит глаза. – Туда около полутора миль, – говорит Аннабель. – Я, получается, жульничаю. Ну, то, что я здесь. И если побегу отсюда.

– Ты хочешь вернуться сейчас? Мы можем начать оттуда, но завтра. У тебя был тот еще денек.

– Я просто хочу это сделать…

Доун Селеста ждет.

– Сделать это прямо сейчас, понимаете? Просто…

– Делай так, как считаешь нужным. На родине моего кемпера каждый сам решает за себя. Мы будем здесь, когда ты закончишь. Давай я найду тебе какие-нибудь шорты и футболку.

* * *

Она планирует бежать трусцой, пока не исчезнет из поля зрения, а потом припустить во весь опор. Что дальше – пока в тумане.

Полторы мили она преодолевает играючи. Для верности даже вырывается чуть вперед от того места, где, как думает, ее подобрали вчера. Ей и без того есть в чем себя винить; она подвела немало людей, обманув их в лучших чувствах, так что хитрить с пропущенными милями – это мелко.

Шелковые баскетбольные шорты, которые ей выдали, сидят на ней мешком; на футболке шелкография с восходящим солнцем. Футболка, должно быть, принадлежит Доун Селесте, потому что пахнет корицей и ванилью, а шорты наверняка от Люка, потому что даже с туго затянутым шнурком они настолько большие, что ей приходится придерживать их, чтобы не свалились. К тому же они такие длинные, что трутся о голени, как подол юбки.

Дорога пустынна, и этот этап пробега официально закончен, поэтому она сворачивает с шоссе в желтую траву, еще влажную от дождя, и устраивается на островке гальки. Она являет собой странное зрелище – маленькое восходящее солнце посреди поля. Аннабель роняет голову на руки. Как ее жизнь докатилась до этого? Воздух пахнет мокрым асфальтом и набухшей от дождевой влаги землей. Этот запах напоминает ей о декабрьском вечере, как раз перед Рождеством. Зимний бал.

Они собираются туда компанией. Кэт говорит, что гурьбой всегда веселее, чем парочками. Сначала идут ужинать в «Бенихану». Садятся полукругом возле гриля, где шеф с остервенением отбивает мясо, обжаривает говядину и овощи на решетке, отпуская дежурные шуточки. Зандер Хан пытается заказать спиртное и выглядит как идиот. Зак надел розовый галстук в тон платью Оливии. Все слегка разгоряченные, громко разговаривают, так что в их сторону косятся другие посетители, и Аннабель, пай-девочка, пытается угомонить ребят. Хищник сидит рядом с Джози Грин, тоже новенькой в этом году. Ее семья переехала в дом по соседству с Джеффом. Кстати, они были бы хорошей парой – Хищник и Джози, жгучая крашеная брюнетка с застенчивой улыбкой, в клетчатой юбке на подтяжках.

На десерт у них мороженое с зеленым чаем, которое все притворно нахваливают, а потом они набиваются обратно в свои машины. Расчеты с официантом затянулись, поскольку платили вскладчину, и теперь они опаздывают. Приходится парковать машины за воротами и тащиться пешком до спортзала. Вот тогда Аннабель и улавливает этот запах – мокрого асфальта и сырой земли. Пока они сидели в ресторане, прошел дождь. Она в новых туфлях на шпильках и зеленом атласном платье, обтягивающем бедра, с глубоким декольте. Зеленый цвет подходит к ее глазам. В этом платье она чувствует себя красавицей. Накопленных ею денег хватило только на полплатья, остальное добавила Джина. До этого у нее было одно такое же эффектное платье, которое она надевала на свадьбу тети Энджи и дяди Пэта, но то было платье маленькой девочки, а это – платье молодой женщины, и она осторожно ступает по мокрой мостовой, чтобы не поскользнуться и не испортить его.

Вот такая она, прежняя Аннабель: беспокойная, осторожная, ответственная, но с проблесками уверенности и огоньками флирта. С любовью к жизни, яркой улыбкой, звонким смехом, чувством принадлежности к компании друзей. Она осознает, что Хищник идет рядом. То и дело он как будто случайно натыкается на ее локоть или плечо. Он в темном костюме с алым галстуком. Волосы слегка приглажены гелем по бокам.

Двери открыты, и оттуда вырываются звуки музыки. Мистер Маккензи, учитель труда, проверяет билеты. В зале они стоят группкой, неловко переминаясь, пока к ним не присоединяется Шон Гиллиам. Он сыплет шутками, а потом приглашает Сьерру на танец.

– Дестини, – говорит Джефф, загибая палец, и они с Дестини тоже уходят на танцпол. Музыканты исполняют старую песню группы Coldplay, «Yellow». И безбожно ее уродуют. И все же эти слова… «Сиянье звезды льют. Лишь для тебя».

Хищник сжимает ее пальцы.

– Пойдем, – говорит он.

Это одна из тех неловких композиций, в которых медляк чередуется с забоем. И что прикажете делать: раскачиваться или дергаться? Но Хищник обнимает ее за талию, и она обвивает его шею руками. Они не совпадают по росту, поэтому он горбится.

Она знает, что Кэт рядом – танцует с Зандером, но оба явно предпочитают выделываться. Зандер по-дурацки трясет плечами, и Кэт врезает ему кулаком. Кэт перехватывает ее взгляд и вскидывает брови в немом вопросе. Аннабель корчит гримасу. Ни за что, отвечает она.

Но сейчас она чувствует кое-что еще. Хищник, он так близко, и их тела сливаются в одно. Он тихонько подпевает.

– Изуродовали песню, – говорит она.

– Что?

– Говорю, изуродовали песню.

Похоже, он все равно ее не слышит.

– «Я кровью истеку лишь для тебя», – шепчет он ей во впадинку за ухом.

И вот он, тот момент, о котором она никогда никому не рассказывала и очень надеется, что не придется рассказывать никогда и никому. Момент, когда она почувствовала его возбуждение, давление его твердой плоти. Возможно, ей следовало бы отодвинуться, но она растерялась, не зная, что делать. Ей казалось, что лучше проявить вежливость, как если бы его эрекция была социальным промахом, на который можно великодушно закрыть глаза.

И почему бы не закрыть на это глаза? Зачем вообще принимать это на свой счет? В конце концов, он танцевал и с Джози Грин. Может, и с ней у него было то же самое. Она знает, что эрекция, как правило, дружелюбна и порой возникает на ровном месте. Никто особо и не парится по этому поводу. Но теперь всякий раз, когда она думает об этом, ее захлестывает чувство вины.

Всякий раз, мысленно возвращаясь в тот вечер, она не вполне понимает, что в ее действиях или бездействии послужило толчком к трагедии. У нее до сих пор сумбурные представления о том, что такое желание и насколько желанна она сама. Она теряется, когда думает о собственной сексуальности. Она должна владеть этим оружием и применять, как хочет – это понятно; но почему – даже если она не владеет им в совершенстве, даже если она просто остается собой – возникает это ощущение позорного приглашения или приглашения вообще? Она знает, что должна уметь приглашать, если хочет кого-то пригласить; сказать «нет», если хочет сказать «нет», или «да», если хочет сказать «да»; очаровывать или не очаровывать; да просто чувствовать себя уютно в своем теле и принимать все, что оно делает и как выглядит. Она должна чувствовать себя уверенно, но откуда взять эту уверенность и как можно быть уверенной в таких вещах? Тут сталкивается столько противоречивых сигналов: уверенность и стыд, власть и бессилие, обязательства перед другими и свой интерес – потому и не удается расслышать правду. А после того танца ее терзает настолько глубокое раскаяние, что она готова возненавидеть и зеленое платье, и свое тело в нем.

Угрызения совести мучительны до тошноты. Воспоминания об эрекции оборачиваются рвотными позывами. Тунец из сэндвича пытается совершить последний заплыв в своей жизни. Она встает и силится стряхнуть дурноту, хотя, возможно, рвота принесла бы облегчение, помогла бы избавиться от чего-то мерзкого, путь даже на время.

Она дышит через нос. В этом желтом поле на обочине шоссе она думает о Кэт.

«Я скучаю по тебе».

«Я скучаю по тебе», – говорит Кэт.

Аннабель душат слезы. «Прости меня за каждый раз, когда я была плохой подругой. Помнишь, в шестом классе я не подарила тебе валентинку?»

«Я тоже тебе не подарила. Мы были в ссоре».

«А помнишь, я не пришла к тебе, когда ты так нуждалась во мне?»

«Я только потом рассказала тебе, насколько все было плохо».

Мама Кэт, Пэтти, напилась и бросилась на нее с кулаками. Кэт хотела, чтобы Аннабель приехала переночевать. Но как раз в тот день родители Уилла куда-то уезжали, и им выпал редкий шанс побыть наедине друг с другом.

«Я так виновата. Никогда себе этого не прощу».

«Думаю, тебе нужно убираться с этого поля, затерянного в глуши Монтаны».

В словах Кэт звучит такая мудрость. Как будто она впитала в себя все знания мира. Но, опять же, она всегда была мудрой.

Буря проходит, но никогда не знаешь заранее, когда снова прольется дождь сожалений.

18

Как бы ей ни хотелось, Аннабель не может оставаться на этом лугу божьей коровкой. Поэтому она собирается с духом и отправляется обратно к водохранилищу Бэйр, навстречу всему, что ее ожидает. Она горбится от усталости и горя, придерживая руками сползающие шорты Люка Мессенджера. Теперь она определенно выглядит как мистер Джанкарло из дома престарелых «Саннисайд» во время того злосчастного приступа колита.

На горизонте маячит маленькая точка. Движущаяся точка. Аннабель прищуривается. Наверное, ей нужны очки. Точка увеличивается в размерах. «И что на этот раз?», – задается она вопросом. Наверное, взбесившийся бык спешит вспороть ей живот или мчится «Харли-Дэвидсон», чтобы порубить ее на части.

Нет. Что бы это ни было, движется оно медленно.

С такого расстояния фигура кажется змейкой с вьющимися анемонами в верхней части туловища. Существо, выходящее из моря. Мужчина. Одинокий странник. Теперь она видит, что анемоны на самом деле – копна кудрей, а существо – не кто иной, как Люк Мессенджер.

– Привет! – кричит он.

Черт! Теплый ветер проносится через долину. Колышется желтая трава. Он еле дышит, когда останавливается прямо перед ней. Капля пота устремляется вниз по лбу Люка и падает с кончика носа, как горные козлы с отвесных скал.

– Привет.

– Как ты это делаешь? Я попытался пробежать милю и уже умираю. В груди все горит. Господи, я совсем потерял форму.

По нему не скажешь. Стоп, забудьте, что она так подумала.

– Ну, во-первых, твоя толстовка весит с килограмм. И… шорты карго? Все эти карманы. Еще килограмма полтора. Ботинки! Походные ботинки. С таким же успехом ты мог тащить двух карапузов на своих ногах.

– Короче, не чета таким гладким и блестящим, как некоторые. – Он кивает на ее прикид.

– Я в этом не виновата.

– Я тоже. Вообще-то я не любитель шелковых баскетбольных шорт. Это рождественский подарок от моего отца, который выступал форвардом в университетской команде.

– Если он подарил тебе еще и майку со своим старым номером, могу понять, почему ты здесь с бабушкой.

– Это был подарок на день рождения, – смеется он. Он больше ничего не говорит, и она это уважает. Даже рада этому. Ей совсем не хочется выслушивать подробности. Желание услышать всю историю, узнать человека поближе, подогреваемое интересом к еще не познанным чужим тайнам, приносит ей немало бед.

«Прекрати!»

«Почему вы переехали из Берлингтона?[73] Вроде звучит красиво и солидно», – поинтересовалась она у Хищника.

«Мой отец получил исследовательскую работу здесь, в университете. Я был рад, что мы переезжаем. Ненавидел свою прежнюю школу».

«Почему?»

«Частная школа. Много богатеньких детишек, которые жили в особняках у озера. Изображали из себя крутых. Моя мама хотела, чтоб мы уехали оттуда. Думала, что я связался с плохой компанией, потому что один из моих приятелей ограбил старика».

– Ты в порядке? – спрашивает Люк Мессенджер.

– Конечно.

– Мим предложила мне сбегать, проведать тебя. Не знаю, почему. Она боялась, что ты сбежишь или типа того. Вообще-то, я не хотел бы угодить сегодня в такую бурю.

– Это было сумасшествие. Э-э-э, не сочти за грубость, но мне надо бежать. Знаешь, всю дорогу.

– Не проблема.

– Может, ты пойдешь пешком?

– Черт возьми, нет. У меня открылось второе дыхание.

Он изображает бег задом наперед.

Она ничего не может с собой поделать. И смеется от души. Он выглядит таким забавным, с этими непослушными подпрыгивающими кудряшками.

– Что ты делаешь?

– Собираюсь бежать так всю дорогу.

– Задом наперед? Всю дорогу? Зачем?

– Буду на подстраховке.

* * *

Аннабель расхаживает туда-сюда вдоль берега. По крайней мере, она думает, что водоем рядом. В темноте озеро чернее черного. Она слышит легкие всплески на поверхности воды и нежный шорох наплывающих на берег волн.

– Расслабься, – говорит дедушка Эд. – Я же не с семейкой Мэнсона[74] тебя оставил.

– Они там. – Она бросает взгляд в сторону кемпера.

– Конечно, они там. Успокойся. Ты куда-то пропадаешь. – Аннабель готова поклясться, что он сам изображает треск на линии телефонной связи, после чего отключается.

– Пропадаешь, как же, culo. Проклятие Аньелли, – бросает она в мертвую трубку.

Когда телефон вибрирует у нее в руке, она думает, что зря наговаривает на старика, и он перезванивает. Но нет, это Малкольм. Она безумно рада. После Айдахо телефонная связь настолько плохая, что удается в лучшем случае обмолвиться парой слов с Малком, мамой и «командой». Что ж, хотя бы так – все лучше, чем ничего. Малк на связи – и для нее это такое счастье, как если бы она увидела своего напарника-астронавта, будучи уверенной, что потерялась в открытом космосе.

– Придурок!

– Мы слышали про колесо. Жесть, – говорит он. По крайней мере, это то, что она составляет из обрывков фраз. Потому что звучит как: шали-про-коле-жесь.

– Малк, это отстой. Вытащи меня отсюда.

– Он вернется за тобой завтра. Вы поедете по хайвею 12, и дедушка остановится в колонии Мартинсдейла[75].

– Колония Мартинсдейла? Я представляю себе научно-фантастические капсулы инопланетян.

– Это секта гуттеритов[76]. Прелюбопытнейшие чудики. Похожи на амишей[77], но приветствуют современные технологии, – говорит Малкольм. Ну, или что-то вроде этого. Его голос прерывается на каждом третьем слове. – Они будут только рады, если вы там переночуете. Без проблем. И у них крупнейшая в штате ветряная электростанция, просто улет.

Джина кричит что-то на заднем плане.

– Что она сказала, Малк? Клянусь, я слышала «сенсация на YouTube».

– Хм, она сказала, что вы двое сенсационны![78] Ты и дедушка Эд.

– Передай ей, что я тоже ее люблю. Я правда скучаю…

– Все, пока. Ты куда-то пропадаешь.

Может, она сходит с ума, но у нее стойкое ощущение, что Малк изображает фальшивый треск, как дедушка Эд. Похоже, от всех этих долгих одиноких пробежек у нее развивается паранойя.

* * *

Мало кому захочется застрять с незнакомцами в большом доме, а уж в тесной коробке два на полтора – и подавно. Она знает, что не миновать расспросов. Трагедия будет незримо присутствовать между ними. В воздухе повиснет напряжение. Им наверняка любопытно, каково ей пришлось тогда и каково сейчас, когда ее будущее в руках Сета Греггори.

– Удалось с ним связаться? – спрашивает Доун Селеста.

В домике уютно: окна запотели от кухонного тепла, разливается томатный запах чили. Люк Мессенджер достает из духовки кастрюлю с кукурузным хлебом.

– Да, он все еще в Хелене.

– Какой аромат! – говорит Люк, помахивая кастрюлей у нее перед носом.

– Ням-ням. Ты что, сам испек?

– Я, «Джиффи»[79] и полчашки воды.

После ужина они играют в карты. Доун Селеста претендует на звание чемпиона столетия по игре в джин-рамми[80]. Тихие щелчки, когда Люк сдает карты. Громкие стоны проигрыша, радостные возгласы победы. Люк барабанит по столу после двух выигрышей подряд. Никто ни о чем ее не расспрашивает. И она тоже не лезет с вопросами. Они просто… весело проводят время.

– Единственный, кто обыграл меня в комбинации три из трех, – это Сэмми Джексон, – говорит Доун Селеста. – Ох и злорадства было!

– Какой-то нездоровый победитель, – замечает Аннабель.

– Она. Подружка Люка, – поясняет Доун Селеста. Аннабель улавливает многозначительный акцент на слове «подружка», в котором слышится «девушка». Это успокаивает ее еще больше, даже при том, что у Люка самые что ни на есть голубые глаза и он носит один из тех плетеных кожаных браслетов, которые ей всегда нравились.

– Два из двух, и это означает, что ты подаешь десерт, – говорит Доун Селеста внуку.

– Она всегда устанавливает правила на ходу, – объясняет Люк Аннабель.

– Посмотрим, на чьей стороне Аннабель. – Доун Селеста откидывается на спинку стула и складывает руки на груди. Она переоделась в кафтан, но на ногах у нее пушистые носки.

– Это будет настоящей проверкой характера. – Люк роется в кухонном шкафчике и выгружает на пластиковый стол коробки с конфетами. – Red Vines или Twizzlers?[81]

Аннабель корчит гримасу.

– О, нет. Я чувствую, что это опасный вопрос.

– Да, просто зависит от того, на чьей ты стороне, вот и все.

– Red Vines слабоваты. – Доун Селеста откусывает головку лакричного шнурка Twizzlers.

– Twizzlers – это конфетный Taco Bell[82]. – Люк обнюхивает палочку Red Vine, как хорошую сигару.

– Я как Швейцария – нейтральна, – отшучивается Аннабель.

* * *

Она вслушивается в звуки их сна: шорох простыней, шуршание спального мешка, в котором предпочитает спать Люк, расстегивая молнию, чтобы впустить прохладный воздух. Аннабель не может сомкнуть глаз. Ей нужно хорошо выспаться перед завтрашним пробегом до колонии Мартинсдейла, и к тому же этот день показался месяцем. Но она лежит с открытыми глазами, вслушиваясь в почти полную тишину. Странно, но ее тело расслаблено, а разум спокоен. Она слышит тихий шелест волн, набегающих на берег.

Беспокойство сродни движению по загруженной автостраде. Все время приходится следить за дорогой, лавировать в потоке, искать возможность вклиниться, испытывая терпение тех, кто вынужден тебя пропускать. Ты жмешь на газ, бьешь по тормозам, выискиваешь и оцениваешь опасность. Но здесь, в этом домике на колесах, нет ни трафика, ни автострады. Зато есть приятная компания и книги на полках. Здесь тихо и весело. Смех Доун Селесты звучит так, словно вода булькает в кастрюле, переливаясь через край. Каждый делает что хочет.

Как странно, думает она, что живут на свете люди, которые, возможно, не чувствуют этого бесконечного жужжания нервов и страха, ответственности и контроля. Без этого жужжания так тихо и спокойно. Может, и ей попробовать сделать выбор по душе? Может, у нее получится бросить свою тяжкую ношу ответственности за чувства других? Доктор Манн предлагала подумать об этом, но тогда это звучало как сумасшедшая, недостижимая цель.

Она закрывает глаза, всего на миг представляет себе, что отпускает это. Возвращает тяжелый груз проблем тем, кому он принадлежит. И, когда это происходит, она испытывает такое умиротворение, будто у нее на лбу лежит чья-то прохладная утешающая рука. Она в безопасности, с ней все в порядке, и буря где-то далеко, но не здесь.

19

Человеческое сердце перегоняет кровь через шестьдесят тысяч миль кровеносных сосудов.

За один день кровь пробегает в общей сложности двенадцать тысяч миль.

Каждый день сердце вырабатывает достаточно энергии, чтобы проехать на машине двадцать миль. Энергии, выработанной в течение всей жизни, хватило бы на полет до Луны и обратно.

Бег на две тысячи семьсот миль не вылечит разбитое сердце.

– Что ты пытаешься запомнить? – спрашивает Люк Мессенджер.

Он встает рано, вместе с ней. Придуманный Доун Селестой способ стирки и быстрой сушки одежды – складывая ее между двумя полотенцами и прессуя ногами, как давят виноград, – сработал на ура, и теперь Аннабель снова в своих коротких штанишках и сетчатой майке, а Люк испытывает в деле шелковые баскетбольные шорты. Он пытается бежать рядом с ней по сухому пустынному шоссе номер 12. Она догадывается, что он будет ее тормозить и ни за что не пробежит целых шестнадцать миль. Но на родине Доун Селесты каждый делает то, что хочет, и это означает, что он волен бежать, а Аннабель может бросить его в любой момент, когда сочтет нужным.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты держишь руку вот так. – Он демонстрирует, загибая по очереди пальцы, как будто считает до четырех. – Я иногда так делаю, чтобы не забыть, что надо купить в магазине.

Подловил.

– Ты тоже так делаешь? – Она хохочет. – Я пыталась запомнить кое-что из прочитанного, что не успела сохранить или записать.

– Что именно?

– Да ну, ты будешь смеяться.

– И не подумаю.

– Просто некоторые факты о сердце.

– О сердце как о душе или человеческом органе?

– И то и другое. Просто оно… живет внутри нас, а мы никогда об этом не задумываемся. Но если задуматься, понимаешь, какой это важный орган. Уму непостижимо, насколько мы зависим от этой мышцы размером с кулак.

Она сама не знает, с чего вдруг ее так прорвало. Наверное, потому что ее пробежки такие одинокие. В обычные дни она слышит только свой голос и голос Лоретты.

– Да, – произносит он. – Круто. – Он говорит серьезно, она в этом уверена. Похоже, он хочет еще что-то сказать, но не может. Дорога ровная, но он уже задыхается, как будто поднимается в гору. Смешной он все-таки в этих шортах – наверное, самый нелепый первый номер за всю историю баскетбола.

– Не знаю. Думаю, это то, что я хотела бы изучать, если будет такая возможность.

– Ух, – вырывается у него.

– Ты в порядке?

Лицо у него багровое. Он держится за сердце и вскоре останавливается, с трудом переводя дух. Он машет рукой, давая знак, чтобы дальше она бежала без него.

– Я умираю, – пищит он. – Не знаю, как ты это делаешь. У меня в груди все горит. Колики везде, где только может колоть.

– У тебя голос как у пони, если бы пони могли говорить.

– Ой, горю.

– Давай наперегонки!

– Жестоко. Ты садистка. – Он остается все дальше и дальше позади.

– Эй, ты прошел полмили, – бросает она через плечо.

Он сгибается пополам. Опять машет ей рукой, призывая продолжать путь без него. Хотя и в футболке с вдохновляющим логотипом Национальных парков Джона Мьюира, он выглядит побежденным.

Аннабель совестно оставлять его одного. Но она все еще пребывает в краях Доун Селесты, где каждый решает сам за себя.

Что будет, если она отбросит сразу все – не только мелкие угрызения совести и обязательства, но и замахнется на самые серьезные вызовы? Она вспоминает беседу с доктором Манн, которая задает тот же вопрос. Руки доктора Манн сложены на коленях, и она спокойно ждет ответа, как и умиротворяющий горный пейзаж на картине у нее за спиной. «Если ты отпустишь вину, что почувствуешь тогда?»

Пока Аннабель бежит по шоссе 12, вдоль растянувшихся на долгие мили заборов ранчо и мелькающих кое-где коровников и ферм, она включает воображение, пытаясь найти ответ на этот вопрос.

Она отбрасывает тот факт, что все произошло по ее вине. Вместо этого говорит себе: это вина Хищника, и только Хищника.

Это равносильно попытке убедить себя в любой ереси: что Солнце вращается вокруг Земли; что люди умеют летать; что в мире нет насилия и жестокости. И все же – допустим, это удается. Отпускаем чувство вины, и что приходит вместо него?

Горе. Невыразимое, сокрушительное горе.

И не только. Что там еще? «Подойди поближе и посмотри», – говорит она себе.

О боже: ярость. Неконтролируемая, взрывная ярость.

Господи.

Она не знает, достаточно ли сильна для этого. Чувство вины и стыд – уже знакомая территория по сравнению с глубиной скорби и широтой гнева. Стыд давно сидит в ее сердце мерзким едким комком. Но горе и ярость, которые придут на смену стыду, могут испепелить ее, как вчерашние молнии, гонявшие по равнине в поисках одиноко стоящей жертвы.

* * *

Похоже, она приближается к цели, потому что вдали виднеются ряды ветряных мельниц, тихо и деловито размахивающих белыми крыльями. Ничего себе, сколько их! Она пытается сосчитать. Восемнадцать, двадцать? Теперь она замечает дорожный знак «ОКРУГ УИТЛЕНД».

Она не знает, удастся ли ей повстречать гуттеритов, если фургон припаркован в самом дальнем уголке их земель. Ее распирает любопытство, хотя и немного боязно. Однако, когда она сворачивает на дорогу, ведущую к колонии, встречают ее вовсе не гуттериты и даже не дедушка Эд. Сегодня это Доун Селеста с бутылкой воды. Ее сарафан – настоящий фейерверк красок.

– Эд будет здесь через пару часов. Он решил заодно и фильтры поменять. Люк дома, ждет тебя, как и обед. Мы уже совершили экскурсию. Я уверена, Люк с удовольствием покажет тебе окрестности. Удивительно, как они тут живут – коммуной, все общее. Но сексистские религиозные штучки… это не по мне, Аннабель. Представь только: всем заправляют мужчины. Женщины покорно плетутся сзади. «Работа друг на друга – высшая заповедь любви». Работа друг на друга или на него, Мистера Бигмена, шагающего впереди? Равенство и уважение – вот высшая заповедь любви. Но места здесь – настоящее произведение искусства.

Доун Селеста права, в чем Аннабель очень скоро убеждается. Теперь, когда она может оглянуться вокруг, когда земля перестает быть лишь пересеченной местностью, у нее захватывает дух от бескрайних полей, простирающихся под огромным небом. Даже богатому воображению вряд ли под силу создать столь живописное полотно. Вдалеке она замечает длинные амбары гуттеритов и ряды построек, с виду напоминающих переносные домики.

– Я немного завелась от всей этой дури, – признается Доун Селеста. – Еще в молодости я была гордой суфражисткой, маршировала за равные права и до сих пор остаюсь такой. Не могу поверить, что сегодня, в нынешнем веке, мы вообще говорим о таких вещах. Но что я вижу? Ты ведь должна быть без сил! А по тебе не скажешь. Выглядишь так, будто пробежалась трусцой по парку.

Аннабель с благодарностью заглатывает воду из бутылки.

– Я в порядке. Сегодня вроде полегче было. Хотя, кажется, у меня случилась протечка. Мой пузырь с водой? В рюкзаке все мокрое, и вода закончилась на полпути.

– Мне ли не знать, – смеется Доун Селеста. – Мой пузырь тоже протекает, особенно когда я начинаю хохотать.

Аннабель тоже смеется.

– Нет проблем. У нас есть клейкая лента, так что все исправим.

Люк лежит пластом на койке с книгой в руке. Он отрывается от чтения.

– Ты меня ухайдокала. Я не могу пошевелиться. Мим приготовила тебе обед. Все в холодильнике.

– Что читаешь?

– «Лидерство во льдах», Альфред Лансинг. Это про Эрнеста Шеклтона, исследователя. Он делает примерно то же, что и ты, но в Антарктике. И вместе с командой спасенных членов экипажа, на собачьих упряжках. Только не спрашивай про ездовых собак. – Он притворно передергивает плечами.

– О нет. Бургеры из собачатины?

– Именно. Я почти закончил. Последние страницы.

– Тогда не буду мешать.

– Эй! Тебе наверняка известно правило номер один. Ты же из тех, кто читает.

– Я думала, правило номер один: «Не рассказывай концовку».

– А вот и нет. Правило номер один: «Не вздумай смотреть киноверсию».

– Наверное, все наши правила под номером один. Мы так закоснеем в своей упертости.

– Всегда суди о человеке по его книжным полкам, загибает или не загибает он страницы.

Она смеется.

– Это точно.

– У меня есть друг, Джейсон, так он всегда говорит: «Кто сейчас читает, чувак?». На что я ему отвечаю: «Мне жаль тебя, старик».

– О, понимаю.

– Слушай, ты должна увидеть это место. Колония Мартинсдейла – это особая вселенная. Я познакомился с Кеном, одним из проповедников. Он сказал, чтобы мы приходили, когда ты будешь готова, и он проведет еще одну экскурсию.

– Здорово.

Он взмахивает книгой.

– Я должен узнать, выживут ли они.

* * *

– Никогда в жизни не видела столько индюшек, – говорит Аннабель.

– Их тут три тысячи. Мы продаем их по всей долине. Рэй – наш птичник, а его сын Чарльз – помощник птичника. Куриное яйцо мы поставляем в три магазина Walmart в Биллингсе и Лореле.

Колонисты говорят друг с другом по-немецки, и у проповедника Кена немецкий акцент, так что «Уолмарт» у него звучит как «Волмарт». Что же до самих индеек, то они звучат как… ну, как три тысячи дедушкиных полосканий горла «листерином». Боже, какие же они уродливые, со своими жирными белыми тушками, красными головами и свисающими под горлом ожерельями, напоминающими воспаленные мошонки, если честно. И не то чтобы она когда-либо видела воспаленную мошонку, но все же.

Проповедник Кен показывает им курятник, сортировку яиц, доильные установки, зернохранилища и общую кухню. По сути, это огромная рабочая ферма. Женщины носят голубые платья свободного кроя и косынки в горошек, закрывающие волосы; мужчины ходят в джинсах, клетчатых рубашках и ковбойских шляпах. Она замечает голубые пятна женских платьев и косынок, мелькающие на овощных грядках огорода, раскинувшегося на одиннадцати акрах[83].

Что больше всего привлекает Аннабель – так это здешний покой и порядок; ощущение, что безумный мир где-то там, но сюда не доберется. Колония спрятана от посторонних глаз. Она далеко.

– Если бы не эти заморочки с «церковной службой каждый день и дважды по воскресеньям…», – говорит Аннабель Люку, когда они бредут по гравийной дороге обратно к кемперу.

– Да, клевое местечко, но жить здесь – с тоски сдохнешь.

– К тому же мужчинам почему-то можно носить обычную одежду, а женщины должны закрывать голову и ходить в этих жутких балахонах.

– Чтобы прятать эти опасные тела, – ухмыляется Люк.

– Да, и это на полном серьезе. Но быть вдали от мира, вот так…

– Причем постоянно, не забывай! Я хочу сказать, что у меня академический отпуск, потому я и отправился с Мим в эту поездку, но вечно мотаться по стране мне неохота.

– А я бы не возражала.

– Выходит, мир дал тебе хорошего пинка под зад.

Верно подмечено. Никто еще так ясно и четко не выразился о том, что с ней произошло. И для нее это что-то значит. Значит потому, что им не придется начинать разговор, которого она так боится. Это просто констатация факта.

Он сказал, что думал, и она отвечает тем же:

– Не знаю, что с этим делать.

– Дать миру сдачи. Надрать ему задницу.

– Как?

Он смеется:

– Как? Это смешно.

Она корчит гримасу:

– Почему смешно?

– Да потому что как раз сейчас ты это и делаешь.

20

– Я же обещал тебе сюрприз, Белла Луна? – Дедушка Эд размахивает половинкой батона салями.

– Салями, крекеры «Ритц» и швейцарский сыр, семейная традиция, – объясняет Аннабель Доун Селесте и Люку, пока дедушка Эд выставляет на стол угощение. Ужин дает дедушка Эд, в знак благодарности за спасение во время грозы. С их парковочного места в конце грунтовой дороги, сразу за въездом в ворота, просматривается колония Мартинсдейла. Теперь Аннабель знает, что там и как. Она мысленно представляет, как тысячи индеек и цыплят, коровы и сто пятьдесят розовощеких взрослых и детей устраиваются на ночлег. Солнце катится к горизонту, заливая землю теплым оранжевым светом. Поразительно, как капризы погоды могут превратить тридцать квадратных миль[84] в рай или ад.

– Я могу помочь? – предлагает Доун Селеста. Аннабель замечает у нее на губах помаду. К тому же она в юбке, а поверх рубашки завязан яркий шарф. Никаких пушистых носков сегодня вечером.

– Сиди. У меня все под контролем.

Доун жует закуски с крекерами.

– Божественно, Эд. Где тебе удалось раздобыть хорошую салями, а? Такую колбасу днем с огнем не сыщешь.

Дедушкины щеки румянятся от гордости, а может быть, просто от вина. Доун говорит с ним на его языке. Он поднимает крышку дымящейся на плите кастрюли, и оттуда вырывается облачко пара вместе с богатым, сочным ароматом saltimbocca. Это небольшие рулеты из куриной грудки, фаршированные шпинатом и прошутто.

– Зажги особую свечу, будь добра, Белла!

Она перехватывает взгляд Люка и закатывает глаза. Свеча доброго слова не стоит – обернутая соломой бутылка «Кьянти» с многолетним слоем оплывшего воска на горлышке. Аннабель находит коробок, ловко чиркает спичкой и зажигает свечу.

– Надо же, у тебя даже реостат имеется, – восхищенно произносит Доун Селеста, когда дедушка приглушает верхний свет.

– А то! Я романтичный парень.

Люк и Аннабель снова встречаются взглядами. На этот раз она делает большие, полные ужаса глаза, и он улыбается.

Это их последний вечер вместе, и все расслаблены и смеются. Доун Селеста и Люк пародируют его родителей, принимающих в штыки все, что идет вразрез с их планами. Мама и папа Люка – адвокаты, как и родители Уилла, Роберт и Трейси. Странное совпадение. Хотя Уилл и Люк такие разные. Она не может себе представить, чтобы Люк играл в лакросс, а Уилл не читает книги ради удовольствия.

– Они измочалили мальчика учебой! Он с пяти лет занимался в классах по подготовке к SAT[85] по английскому языку.

– Это верно. У меня даже шторка для ванны была исписана математическими формулами из заданий SAT.

– О боже! – смеется Аннабель.

– Но это окупилось! Я окончил школу в шестнадцать. Зато потом, год промучившись на программе «эм-би-эй»…

– Он решил, что не хочет получать «эм-би-эй», о чем я всех предупреждала, еще когда ему было три года.

– Магистр Без Амбиций – так я назвал бы свой МБА[86], – говорит Люк.

– Вздор, – вспыхивает Доун Селеста. – Просто ты наконец-то понял, что тебе нужно.

– Когда я сказал им, что беру академку, они чуть не лишились рассудка.

– А когда мы сказали, что он берет годичный отпуск, чтобы путешествовать по стране вместе со мной, вот тогда они окончательно сошли с ума, – добавляет Доун Селеста. – Моя дочь всегда была больше похожа на своего отца. Джим занимался бизнесом, умер очень молодым. Был помешан на своей работе. Но теперь у ее сына моя кровь, кажется.

– Дети. Что с ними поделаешь, – говорит дедушка.

– Так ты вернешься к учебе? – спрашивает Аннабель у Люка.

– О да. Я подумываю о том, чтобы перевестись из Орегонского университета в Орегонский колледж лесного хозяйства.

– Землеустройство. По другую сторону зала суда от своих родителей. – Доун Селеста хихикает.

– Я делаю это не из чувства протеста, – объясняет Люк. – Это меня меньше всего волнует. Просто… Слышала когда-нибудь эту цитату Уиллы Кэсер?[87] «Мне нравятся деревья потому, что они кажутся более смиренно принимающими свой образ жизни, чем другие существа».

Аннабель слышит это впервые, но ей нравится.

– Красиво.

– А вы бывали в национальном парке «Секвойя»? – спрашивает дедушка Эд. – Там сейчас…

Его перебивает робкий стук в дверь. Но Доун Селеста успокаивающе кладет руку ему на плечо, и все прислушиваются. Ну конечно, кто-то стучится. После ужина тарелки уже сложены в раковину, и воск свечи капает на пластиковую столешницу, а в бокалах вина на донышке. Час поздний.

Когда дедушка Эд открывает дверь, Аннабель видит грузовик с круглыми фарами, освещающими дорогу. На пороге стоят две молодые женщины в тяжелых голубых платьях и голубых косынках.

– Я Рут, а это Элиша, – произносит одна из них, крепко сбитая деваха. – Можно ли нам увидеться с Аннабель Аньелли?

– Я здесь, – выкрикивает Аннабель, как ученица на уроке.

– Мы надеялись поговорить с тобой.

– О, конечно.

Она выходит и закрывает за собой дверь. Она немного нервничает, гадая, с чего вдруг они хотят с ней поговорить. Воздух напоен запахами ночи и сухой травы. Ей даже кажется, будто она улавливает в нем запах луны, золотистой и отрешенной.

– Держи, это тебе, – говорит Элиша. Светлые волосы женщин как будто светятся в темноте. Элиша вручает Аннабель буханку хлеба, завернутую в ткань. Хлеб еще теплый.

– Мы так разволновались, узнав, что ты здесь, – говорит Рут.

– Она разволновалась, – уточняет Элиша.

– Знаешь, ты тоже!

Они нервно хихикают. Это напоминает Аннабель такую же неловкую сцену, когда они с Кэт встретили писательницу Элис Ву в университетском книжном магазине.

– Рут посмотрела твое видео уже сто раз.

– Мое видео?

– На YouTube.

– Мое видео на YouTube? Я не знала, что у меня есть ролик на YouTube.

– Ты не знала? – удивляется Рут. – Не могу поверить. Он, правда, только недавно появился, но очень популярный. Мегапопулярный.

– Я долго не могла связаться… со своей командой. – Боже, как нелепо звучит.

– Я тебе покажу. – Рут достает из кармана сотовый телефон.

– У вас тут есть мобильники?

– Ну, поначалу было только шесть штук на всю коммуну, но потом все начали тайком ими обзаводиться, и теперь мобильники у каждого, кроме моей матери и матери Элишы.

– Рут отправила шестьсот сообщений в прошлом месяце, – сплетничает Элиша.

– Шестьсот!

– У нас Wi-Fi хорошо ловит.

Аннабель едва может сосредоточиться на разговоре. Мысли только об одном: «видео, YouTube, очень популярный». Складывается пазл. «Та официантка. В закусочной у дороги. Вот почему мое лицо показалось ей знакомым. Она тоже это видела».

– Мой брат живет в городе и оплачивает мне телефон, – говорит Рут. – Вот, смотри. Узнаешь себя?

Загружено пользователем SuperNova14 – Малкольм. Рут нажимает play, и вот она, Аннабель. В телефоне молодой женщины из религиозной секты Монтаны, в лунную ночь, на вращающейся и вечно меняющейся земле. Она видит себя на кровати в номере гостиницы «Слипи инн», в пижаме «обезьянки в космосе».

Нет, она определенно убьет Малкольма.

– Чего ты надеешься добиться своей миссией?

– Я надеюсь открыть новую планету с признаками жизни. Иди спать.

– Аннабель. Да ладно, давай еще немного.

– Что? Я совершенно без сил. Иди чистить зубы и спать.

– После всего, что… э-э-э… произошло, почему ты бежишь из Сиэтла в Вашингтон, округ Колумбия, Аннабель Аньелли?

– Я должна что-то делать.

Она видит себя такой, какой ее, возможно, видят другие: худое серьезное лицо, большие глаза. Искромсанные волосы. Она выглядит сокрушенной. И сцена в одинокой комнате мотеля как нельзя лучше передает настроение ее миссии. Как от шуточек и поддразниваний она переходит к внезапной серьезности. Ей открывается глубокий и весомый смысл собственных слов… «Я должна что-то делать». Это звучит как клятва. Клятва, которую должен принести каждый живущий на свете.

– Это просто… – Рут прижимает руку к сердцу. – Проняло меня до глубины души.

И тут она замечает кое-что еще. Количество просмотров. Какое-то сумасшествие. Шестьдесят восемь тысяч. У нее перехватывает дыхание. Под роликом тянется длинный свиток комментариев. Она выхватывает глазами отдельные слова и фразы: «храбрая» и «покончить с этим безумием», и «каждый должен что-то делать».

– Мы хотели сказать: да благословит тебя Бог.

– Твоя сила вдохновляет меня, – говорит Рут. Она берет руки Аннабель в свои и крепко пожимает.

По спине Аннабель пробегает дрожь. Это та дрожь, которая подсказывает ей, что снова все меняется. Она ошеломлена. Ей хочется плакать, потому что сердце ноет. Она не может сказать, хорошая это боль или плохая, поэтому она просто пожимает руки Рут в ответ.

Аннабель до сих пор не может оправиться от потрясения.

– Как это возможно, чтобы в такой глуши две девушки увидели ролик, который мой глупый братец снял в номере мотеля несколько недель назад?

– Вот тебе и отрезанные от мира колонисты, а? – усмехается Люк. – Они увидели ролик еще до того, как ты узнала о его существовании. Как и семьдесят тысяч других людей.

Аннабель и Люк стоят возле фургона, пока Доун Селеста и дедушка Эд прощаются.

– Все это настолько странно.

Они с Люком, дедушкой и Доун Селестой снова и снова просматривали ролик и все никак не могли поверить. В этом самом далеком, богом забытом краю она, оказывается, знаменитость. Она. Аннабель даже сама не знает, кто она такая. Какая Аннабель настоящая? Девушка из беззаботного прошлого? Девушка под небом Монтаны? Девушка на том видео?

Возможно, этот ролик хочет ей что-то подсказать. Может, ей не стоит прятаться от мира. Боже, какая пугающая мысль.

– Посмотри на эту луну, – говорит Люк.

– Она многое повидала.

– И все еще там, несет себя сквозь вечность.

Они замолкают. Просто смотрят вверх. Люк кажется таким знакомым. Всего за несколько дней она привыкла видеть рядом его лицо. Она чувствует в нем родственную душу. Ну да ладно. Возможно, они больше никогда не увидятся.

– Как думаешь, наши старички сейчас этим занимаются?

Она врезает ему кулаком.

– Ой! Я собираюсь завтра встать пораньше и проводить тебя, так что это не прощание.

– Отлично, – говорит она.

– Забавная штука. Я буду скучать по колонии Мартинсдейла.

– Я тоже.

И не столько по колонии Мартинсдейла, сколько… Но она прогоняет эту мысль. Да, здорово, конечно, что рядом оказался кто-то близкий ей по возрасту, тот, кто видит не только сгоревший фитиль трагедии, когда смотрит на нее.

– Знаешь, я впечатлен. Мой друг Оуэн считал себя сенсацией YouTube, когда сорок шесть человек посмотрели, как он играет на укулеле.

– Ненавижу своего брата, – говорит она.

– Спокойной ночи, Аннабель. Спасибо за незабываемый день.

* * *

На следующее утро Аннабель встает на час раньше, чем обычно, и отправляется в путь. Она не хочет прощаться с Люком Мессенджером. От одной лишь мысли о расставании налетает ураганом грусть, с которой ей непросто справиться. После Этого Негодяя Отца Антония, после Хищника и всего, что случилось, она не готова к прощаниям.

Когда она заканчивает бег и возвращается к фургону, теперь уже припаркованному – о боже! – на берегу озера Мертвеца в штате Монтана, на ее койке что-то лежит.

Книга.

«Лидерство во льдах» Альфреда Лансинга.

21

К тому времени, как дорога приводит ее на берега озера Альберт-Ли в Миннесоте – где ранним утром зловещая дымка зависает над зеленовато-коричневыми водами и щебечут американские зяблики и восточные сиалии[88], – Аннабель прочитала «Лидерство во льдах» четыре раза.

Она читает это не так, как читали они с Кэт: пожирая книги со скоростью изголодавшихся по словам, идеям и красивым предложениям, которые заставляют прочувствовать сразу все. Нет, она читает «Лидерство во льдах» так, как, наверное, читают Библию: небольшими фрагментами, перечитывая их снова и снова, чтобы осмыслить каждое слово. Чтобы эта история стала ее якорем, помогла ей выстоять, продолжить начатое дело и найти свое место в этом мире.

Она скучала по книгам, но в то же время боялась их, как и музыку. Книги заставляют чувствовать острее. Они задевают больные струны. Книги напоминают ей о них с Кэт, как и о ней самой прежней, беззаботной. О девушке, которая была так счастлива, спеша из библиотеки домой с большой стопкой новых книг для чтения. Книги таили в себе опасность.

Но это история исследователя Эрнеста Шеклтона и его команды из двадцати семи человек, выживающих в Антарктике после гибели корабля во льдах, и она невольно погружается в перипетии героического похода. Все происходит в 1914 году, в самом негостеприимном уголке земли, где участников экспедиции ждут голод, истощение и отчаяние, опасность и изоляция, зловещее море и неумолимый лед, и скользкий спуск с окутанного туманом склона горы как последний шанс выжить. А что же она? Современная молодая женщина в мокром от пота спортивном бюстгальтере, она бежит по согретым майским, а теперь уже и июньским теплом просторам Северной Дакоты, Южной Дакоты и юго-запада дружелюбной Миннесоты. Она хорошо питается – ее кормят макаронами mostaccioli, морскими гребешками, бананами и овсянкой. У нее под рукой запас энергетических батончиков (спасибо Заку и всем спонсорам GoFundMe), насыщенных углеводами, необходимыми для бега, антиоксидантами для повышения иммунитета и белками для восстановления организма. Ей не приходится бороться за крохи мяса тюленей, пингвинов или кого похуже. Но слова из личных дневников членов экипажа корабля «Эндьюранс»[89] западают ей в душу.

«Море – как рукопашная схватка, из которой не выбраться. Это битва против неутомимого врага, в которой человеку не дано победить; самое большее, на что он может надеяться, – это не быть сломленным», – читает она и закрывает глаза.

«В каком-то смысле они узнали себя лучше. В этом одиноком мире ледяной пустыни они достигли по меньшей мере некоторого удовлетворения. Они прошли испытание на прочность и оказались на высоте», – читает она дальше, обложенная пакетами со льдом, притупляющими боль в паху.

Цифры говорят сами за себя: вот уже сто семь дней она в дороге. Шестьдесят два дня назад она покинула колонию Мартинсдейла, так и не попрощавшись с Люком Мессенджером. С тех пор она пробежала девятьсот пятьдесят две мили. Истоптано еще три пары кроссовок. За это время она позволила себе четыре выходных. Два дня украл приступ пищевого отравления после посещения мексиканской закусочной в марине Дейвз в Уэбстере, что в Южной Дакоте. Они с дедушкой пострадали на пару; даже страшно вспоминать, как их выворачивало наизнанку и колотило дрожью в ставшем вдруг очень тесным фургоне. А еще два дня из тех четырех она зализывала раны после обидного падения в местечке Боудл в Южной Дакоте, практически на полпути к цели.

Там, среди полей и зернохранилищ, после того как прошла угроза торнадо, она подвернула лодыжку и упала на дорогу, разбив в кровь ладони и колени. Она плакала, как сопливая девчонка, свалившаяся с велосипеда, а потом в отчаянии рухнула на землю. Такое отчаяние настигает на полпути в любом деле, когда осознаешь, что все пройденное и пережитое снова ждет тебя впереди. Она безумно тосковала по дому. Казалось, той Аннабели, что когда-то жила там, давно уже нет. Теперь она – астронавт, который отделился от корабля и дрейфует в бесконечной вселенной, не имея никакой возможности вернуться. Беда в том, что она больше не хотела быть астронавтом. Она хотела быть девушкой, но Хищник разрушил эту мечту.

Она прослушала кассету Люка шестьдесят девять раз – по разу в день, а в особенно тяжелую неделю – по два раза на дню. Опасные сближения с грузовиками на дороге: два. Приступы сильных судорог из-за обезвоживания: три. Еще немного статистики: два визита Джины и Малкольма, которые прилетали в Майлз-Сити в Монтане и Бисмарк в Северной Дакоте, что заставило дедушку Эда наматывать лишние мили, но зато целых пять ночей они спали по-человечески, на настоящих кроватях в гостинице. Количество ссор между Джиной и дедушкой Эдом: пять. Сколько раз Малкольм и Аннабель закатывали глаза и пинали друг друга под столом: пятьдесят пять, и это минимум.

Мелких травм лодыжек, полученных на каменистых склонах холмов и пригорках Северной Дакоты: четыре, а может, и больше. Один зараженный палец на ноге. Сбитые ногти на пальцах ног: куча. Солнечные ожоги: множественные. Мили, пройденные против ветра: не счесть. Слои пыли, грязи, пота на ее коже: неизмеримы. Дальнобойщики, солдатня, змеи и собаки: орды. Количество велосипедистов, следовавших в Бэдлендс[90]: от тридцати до пятидесяти. Новые друзья: Мэри и ее жена, Шэрон, из Сиэтла – Сиэтла! – с которыми они ужинали в ресторане казино «Рыцари прерии»; стадо антилоп; два бизона; стая фазанов; и двое старшеклассников, Джош и Надин, обучающихся по программе для талантливых и одаренных детей в общинной школе Стэндинг-Рок, которые брали у нее интервью и фотографировали у флагштока. Дэн Уильямс, фотограф-натуралист, работающий над книгой об индейской резервации Стэндинг-Рок, который пробежал вместе с ней три мили и тоже ее сфотографировал. Они познакомились, когда он заметил ее во время растяжки во дворе гостиницы «Дакота кантрисайд», где они с дедушкой Эдом решили остановиться, чтобы побаловать себя ночевкой на кроватях, Wi-Fi и бесплатным завтраком.

И еще: двенадцать девочек и шестеро их родителей из средней школы Абердина в Южной Дакоте, которые приветствовали ее транспарантами, когда она пересекала границу между Северной и Южной Дакотой. Шиа и Джо из женской сборной по кроссу средней школы Монтевидео, которые пригласили ее встретиться с их командой. Шесть тысяч новых посетителей страницы Facebook «Бег за правое дело», оставляющих ободряющие послания, в которые Аннабель боится заглядывать; тысяча двести три донора на GoFundMе; более трехсот тысяч человек, посмотревших ее видео на YouTube, хотя она не уверена, что все они настроены дружелюбно. Кто знает – может, у нее появилось триста тысяч врагов, исключая Рут и Элишу из Мартинсдейла? Комментарии идут беспрерывным потоком, но ей не хватает смелости их читать.

Что-то определенно происходит и с ней, и вокруг нее, и все же пока не удается ухватить суть этих перемен. Ее марафон масштабнее, чем она сама; тем не менее ее повседневная жизнь складывается из череды шагов и ритма, болячек и одиночества, вспышек кошмаров, которые являются каждую ночь. Она как будто становится посланником, но до сих пор не знает, какое сообщение несет миру. Возможно, потому, что сообщение все еще пробивается к ней сквозь толщу горя и вины.

Аннабель сосредоточивается на ежедневных шагах, держась подальше от нарастающего ажиотажа, словно он поднят из-за кого-то другого. Но так и есть: из-за другой. По крайней мере, она еще не такая, какой они хотят ее видеть.

Особенно на этой неделе.

* * *

Он с ней каждую ночь, как того и хотел. Она видит его, когда закрывает глаза, ворочаясь на своей койке в фургоне, под сенью медальона святого Христофора. Она пытается думать об Эрнесте Шеклтоне и его спутниках, пробивающихся сквозь льды к цивилизации; она пытается поддаться усталости, чтобы та утянула ее в страну снов. Но он здесь. Хищник. Он подглядывает за ней, скрываясь за каждой мыслью. Он смотрит. Он напоминает. Он дразнит.

Он стоит возле ее машины спустя неделю после зимнего бала. Каждый день она видит его за обедом в школьной столовой, и теперь, во втором семестре, у них общий углубленный курс английской литературы. Правда, в классе существует рассадка, так что они не сидят за одной партой, да и перемещений во время урока не так много, как на занятиях «микс медиа», поэтому они почти не разговаривают.

И, по правде говоря, после звонка она спешит уйти. Рассадка составлена по алфавиту, и она, с фамилией на «А», сидит в первом ряду, в то время как он, на «У», – далеко сзади, так что ей удается быстро выскользнуть за дверь. После того неловкого момента в танце, когда в его эрекции проявилась – она даже не знает, как это назвать, – физическая потребность, что ли, ее не покидает смутная тревога, подсказывающая, что от него надо держаться подальше. Поэтому она пулей вылетает из класса, а за обедом садится на другом конце стола. Она торопится или, наоборот, зависает в салат-баре, чтобы занять место рядом с Кэт или даже Сьеррой, к которой не испытывает особой симпатии.

Но в тот день он стоит прямо возле ее машины, и встреча неизбежна. Он складывает руки как будто в молитве: идет дождь, а его автобус отъезжает.

– Отдаю себя на милость твою? – взывает он к ней.

– Конечно, нет проблем.

– Спасибо за спасение, – говорит он.

На нем фланелевая куртка, уже насквозь промокшая, и армейские ботинки, оставляющие лужицы на коврике. Армейские ботинки – не из тех, что увидишь на каждом втором. Такие крутые носит она. И Зандер. А еще Кэт и Джефф Грэм. Хищник больше не позволяет себе странностей в одежде. Он одевается как они. И не то чтобы в их компании был какой-то особый дресс-код. С виду обычные шмотки, но, как говорится, есть нюансы, в которых непосвященному не разобраться. Зеленый рюкзак валяется у него в ногах, тоже насквозь мокрый.

– И долго ты здесь торчишь? – спрашивает она.

– Шестой урок закончился рано. – Он не был в ее машине с того дня, когда они слушали группу Clash.

– Постой. Выходит, ты не опоздал на автобус?

Он наклоняет голову и смотрит на нее с притворным раскаянием.

– Я соскучился по нашим разговорам. Ты как будто все время куда-то спешишь.

По средам и пятницам Кэт остается после уроков готовить выпускной альбом, и сегодня пятница, так что Аннабель поедет домой одна. Интересно, знает ли он об этом, следит ли за ее расписанием? И стоял бы он здесь в понедельник, вторник или четверг?

Она трогается с места, встает в хвост очереди на выезд с парковки. Дождь такой сильный, что дворники работают со скоростью миллион миль в час. Видимость хреновая. А еще эта каланча на пассажирском сиденье загораживает пол-окна, так что ей приходится выгибать шею, чтобы сделать безопасный поворот.

– Можно включить музыку? – У него в руках ее телефон. Как относиться к тому, что кто-то прикасается к твоему телефону? Это все равно что прикасаются к тебе, или читают твои мысли, или шарят по твоим тайникам.

– Конечно, включай.

– Эй, помнишь это?

«Полицейские и воры». Она сразу догадывается, что выбор неслучаен. Он пытается воспроизвести тот счастливый момент, когда им было весело; когда он чувствовал свое превосходство, потому что она хотела его, а он делал вид, будто ему по барабану. Но ведь нет ничего плохого в том, что ему хочется пережить этот момент еще раз? Нет ничего плохого в том, что он преследует ее. Почти. Все бы ничего, но только она пытается послать ему сигнал о том, что хочет держать дистанцию, а он ее не слышит, и это начинает беспокоить. Она чувствует себя неуютно. Раньше она хотела, чтобы он был рядом, а теперь хочет, чтобы он ушел, и, хотя ее бесит, что он напросился к ней в машину, в игру вступают угрызения совести. С этими «хочу – не хочу» она становится сущей злодейкой.

– О да. – Приходится вспомнить о вежливости. Она ненавидит себя, когда бывает грубой. Ведь ее с пеленок приучали быть милой и любезной со всеми. И Джина, и Этот Негодяй Отец Антоний вдалбливали прописные истины: «Относись к людям так, как хочешь, чтобы относились к тебе. Проявляй доброту к тем, кому в жизни повезло меньше. Если отступишь от этого, МОЖЕТ СЛУЧИТЬСЯ БЕДА».

Хищник улыбается. Делает музыку громче. Это мешает ей сосредоточиться за рулем, как это необходимо в такую погоду.

– Черт, – вырывается у него. – Не знаю, как ты это терпишь.

– Ты о чем?

– Да о погоде. Уже три недели льет как из ведра. Я скоро мхом покроюсь.

– Я и забыла, что ты только недавно переехал из Вермонта, – говорит она. – Мне кажется, будто ты всегда здесь жил. – Она знает, что льет бальзам ему на душу, намекая на то, что он стал своим в их компании. Она делает это потому, что пытается загладить вину за свои гадкие мысли о нем. А еще потому, что очень хочется высадить его из машины.

– Боже, но это такая депрессуха.

– Не знаю. Мне нравится. Ну, может, не в эту самую секунду, когда такое творится, но в остальном… Я хочу сказать, мы привыкли к такой погоде. Она уютная.

– Может быть, если только не хочется вскрыть себе вены.

– Эй, мне что, стукануть на тебя мистеру Керли? – Мистер Керли – школьный психолог, которого все на дух не переносят. Он питает слабость к рисовому пудингу и ковыряет ногти, когда беседует с тобой о поступлении в Уитворт[91], его альма-матер. Она говорит это в шутку, но, бросая на него взгляд, замечает, что лицо у Хищника каменное и он неотрывно смотрит в окно.

– Нет, мне мать уже плешь проела, хочет, чтобы я поговорил с каким-то парнем.

– О, извини. Я думала, ты шутишь.

– Глупо все это. Зачем платить деньги за то, чтобы какой-то чувак сидел и выслушивал меня? Я в порядке, играю на гитаре и сочиняю мрачные стихи, ха-ха. – Песня заканчивается, начинается следующая. – Привет, Боб Марли.

«Бесполезное ожидание». Парень с разбитым сердцем сыт по горло безразличием женщины.

– Комплимент от Кэт. Плей-лист «Прощай, говнюк», который она составила для меня после того, как мы с Уиллом разбежались.

– Как мило.

– Я видела его на днях.

– О, да? Нарочно или случайно?

– Случайно. Хотя было странно, потому что он живет на восточном берегу. Он покупал сэндвич в нашем супермаркете Whole Foods[92], и я как раз забежала туда, тоже за сэндвичем.

– Дебил. У него есть новая девушка?

– Он скучает по мне.

Она не рассказала об этом ни Кэт, ни кому-либо еще, даже Джине, которая ждала в машине. На самом деле Аннабель зашла вовсе не за сэндвичем. Она покупала молоко и кофе. Они с мамой возвращались домой, забрав Малкольма с ночной вечеринки у Терренса, и Джина не хотела идти в магазин, потому что была без лифчика. Аннабель обрадовалась, увидев Уилла. Честное слово. Они обнялись, и от него так вкусно пахло – им самим. Он рассказал ей о подозрении на рак у отца и о своем проекте по робототехнике, над которым работал. Его глаза излучали радостное волнение – впрочем, как всегда. Это свело на нет все, чего она добилась в последнее время, пока лепила из него негодяя. Он снова был просто Уиллом, мальчишкой, которого она любила, и это больно ранило. Прощаясь, они снова обнялись, и он прошептал, что скучает по ней. Это выбило ее из колеи на несколько дней, и пришлось снова читать себе жесткие нотации.

Почему она рассказывает об этом Хищнику – загадка. Хотя, если подумать, сидит в ней все-таки червоточинка, даже когда она пытается быть милой. В тот момент ей не приходит в голову то, о чем гораздо позже будет говорить доктор Манн: возможно, она пыталась сказать то, что считала необходимым, не произнося это вслух. Упоминанием Уилла, совместной покупки сэндвичей она отталкивает Хищника, не отталкивая его физически.

– Скучает по тебе? Поздно спохватился, придурок.

Несмотря на все старания Хищника, поездке не хватает драйва, веселья и непринужденности – того, чем запомнилась их первая прогулка на машине. И, когда они подъезжают к дому, его мама как раз выгружает сумки из «вольво». Аннабель узнает ее по фотографии, которую видела в Сети, когда искала информацию о нем. Мама Хищника, Надин, подходит к машине, чтобы поздороваться. Надин – приятная женщина, но Хищник выглядит недовольным, и Аннабель чувствует, что Надин присматривается к ней. Это вызывает неловкое ощущение. Тем не менее для Хищника все это как будто не имеет никакого значения. Его ничто не останавливает. В пятницу он снова там, возле ее машины на парковке, со сложенными в молитве руками. И этот умоляющий, отчаявшийся взгляд.

Он появляется там каждые среду и пятницу, но только не в те дни, когда она подвозит Кэт. Совершенно очевидно, что он хочет побыть наедине с Аннабель. Это выводит ее из себя. Он не желает улавливать ее знаки. Она холодна, отстраненна, говорит о других парнях помимо Уилла, при выезде со стоянки стартует слишком резко. Он отказывается слышать то, чего она не произносит вслух. Она пытается вежливо отвадить его, но хуже всего то, что он практически заставляет ее делать ему больно. По вечерам, перед ужином, она изнуряет себя пробежками, пытаясь избавиться от плохого предчувствия.

– Просто скажи «нет», Аннабель, – советует Кэт. – Скажи, что ты больше не можешь его подвозить. Скажи, что тебе это неудобно. Мол, из-за этого ты опаздываешь на работу. В конце концов, скажи ему, что ты не хочешь. Боже, меня бесит, когда ты ведешь себя так.

Сегодня четверг – один из дней, когда она везет Кэт домой. Иногда Аннабель просто хочется побыть одной в собственной машине, но иногда бывает только по средам и пятницам, когда ее уже караулит Хищник. Аннабель рада, что в пассажирском кресле вместо него сидит Кэт. Она любит Кэт. Кэт – ее человек. Хотя сейчас Кэт и злится на нее, Кэт тоже ее любит.

– Так – это как?

– Как пассивно-агрессивное дерьмо. Просто скажи ему.

– Не могу!

Аннабель готова поклясться, что Кэт зеленеет от злости.

– Почему? Почему не можешь?

– Не хочу его обижать.

Кэт шумно вздыхает. Качает головой. Она вне себя.

– Стало быть, ты намерена терпеть то, что тебя не устраивает? Не бойся его обидеть, Аннабель. С ним все будет в порядке. Переживет.

– У него депрессия.

– И что? У каждого свои тараканы. Что, его депрессия как-то связана с тобой? Я же не прошу тебя делать что-то, чтобы сохранить мое психическое здоровье.

Кэт борется со вспышками депрессии с тех пор, как ее мама начала крепко выпивать. И она права: не все так уж солнечно и радужно в школе Рузвельта. Конечно, нет. Зандер тоже время от времени хандрит, и сама Аннабель склонна к тревожности, Сьерра стремительно приближается к расстройству пищевого поведения – и это только то, что она знает наверняка. У всех свои проблемы, но люди как-то разбираются с ними.

– Ты просто боишься, что перестанешь всем нравиться, Аннабель. Но тебе все-таки стоит попробовать. Скажи какую-нибудь гадость. Скажи, что думаешь. Скажи, что ты имеешь в виду. Скажи «нет». Скажи: «Я этого не хочу». И посмотришь, что будет.

– О боже, – стонет она. – Я знаю, что бывает, когда люди говорят, что думают. – Аннабель уверена, что именно так мама оттолкнула отца, которому надоело ежедневно выслушивать критику в свой адрес.

– Ты знаешь, что бывает, когда люди просто не подходят друг другу. Есть разница. Этот Негодяй Отец Антоний ушел не потому, что Джина рубила правду-матку в глаза. Он ушел потому, что она вечно цеплялась к нему. А цеплялась потому, что он держался холодно и отстраненно. Они выявляли худшее друг в друге.

Немногим сходит с рук, когда они говорят такое о твоей семье, но Кэт – исключение. Она была рядом, когда отец Аннабель еще жил в семье, и она была рядом, когда он ушел. Кэт так давно в их доме, что у нее даже есть собственное место за семейным столом.

– Скажи ему, что ты больше не хочешь подвозить его, или это сделаю я.

В тот день Аннабель работает на кассе в пекарне. Мужчина жалуется, что ему подали «экспрессо» без молока, а женщина в куртке REI хочет поговорить с Клэр о скудном ассортименте безглютеновой продукции. После смены она везет нераспроданную выпечку в дом престарелых «Саннисайд». Она читает вслух миссис Алдуччи, угощает своего любимчика, мистера Джанкарло, сахарным печеньем в форме снеговика. И все это время у нее в голове фоном, как приглушенное радио, звучит разговор с Кэт о Хищнике. Это беспокоит ее. Тревожит.

Тучи рассеиваются, как только она возвращается домой. Она зашнуровывает кроссовки. Пробегает шесть миль в быстром, жестком темпе до Фремонта и обратно. Потом принимает долгий горячий душ. Джина приносит ужин из KFC, красно-белая коробка стоит в центре стола, с маленьких лотков с едой сняты крышки. Комбинированная ложка-вилка почему-то поднимает Аннабель настроение, особенно когда в ней лежит картофельное пюре.

– Отметьте этот день в календаре. Мы можем повторить это через год. Боже, сколько же здесь калорий жира, – сокрушается Джина.

– Гадость, но вкусная. – Малкольм слизывает с вилки подливку.

– Передай салфетки, – просит Аннабель. Аккуратные пачки уже раскурочены, и салфетки разбросаны по столу, как оружие после боя.

– Аннабель, что-то случилось? – спрашивает Джина.

– Что? Ничего.

– Только не надо водить меня за нос. Я вижу, когда что-то не так. Я знаю тебя. Ты же была частью меня. Я тебя родила.

– Фу, гадость, – повторяет Малкольм.

– Я в порядке.

– Ты пытаешься быть в порядке, но ты не в порядке. Ты не в духе.

– Я буду не в духе, если ты еще раз скажешь мне, что я не в духе.

– Это из-за того мальчика, которого ты подвозишь до дома?

Как у нее это получается? Как она умудряется попасть в точку? Может быть, Джина действительно знает ее. Может, все дело в пресловутом ЭСВ[93], проходящем через пуповину, которую ей не разорвать?

– Просто… я больше не хочу возить его домой. Мне кажется, я ему нравлюсь.

– Ты ведешь себя странно с тех пор, как начала его возить. Так скажи ему, что ты больше не хочешь! Ты говорила ему об этом?

– Еще нет.

– Ради всего святого! Скажи ему!

– Я не хочу его обижать.

– Ты говоришь прямо как твой отец. Тут нельзя миндальничать! Он подумает, что тоже тебе нравится, и ты никогда от него не избавишься. Помнишь Джорджи Закарро? Ты должна быть осторожна, Аннабель, я тебе сто раз говорила. Некоторые мальчики, стоит улыбнуться им, начинают думать, что ты хочешь заняться с ними сексом.

– Фу, – произносит Малкольм.

– Тогда выходит, что вся школа именно так думает обо мне, потому что я улыбчивая.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Если он тебе не нравится, не надо его поощрять.

– Я не испытываю к нему неприязни. Просто он давит на меня. – Как объяснить? Все это на уровне ощущения, и она не знает, можно ли ему доверять. Ощущение приходит и уходит. И не сказать, чтобы вся эта ситуация выглядела какой-то из ряда вон выходящей. Парни и раньше западали на нее, и она тоже влюблялась. Подумаешь! Это в порядке вещей.

Но с ним… Настораживают какие-то мелочи. Эсэмэски от Хищника, прилетающие глубокой ночью, и на следующий день она подшучивает над ними, но некоторые кажутся загадочными и интимными: «Почему кажется, что лес хранит секреты?» Или: «Странно, как в мире уживаются ярость и лунный свет». Ей становится не по себе, когда он что-то фотографирует, потому что она на заднем плане. Он пытается задержаться в машине, задавая ей сложный вопрос, как только они подъезжают к дому, или делает вид, будто ищет что-то, завалившееся под сиденье. От него пахнет, возможно, смесью травки и алкоголя. Но стоп. В девятом классе треть мальчишек пахли так же на уроках физкультуры.

– Следуй своему инстинкту. Слушай внутренний голос.

– Почему все так говорят? Внутренний голос звучит по-разному в разное время.

– Да, но ты узнаешь, когда он лжет, если будешь честна с собой. Вот тогда он заговорит. – Джина прижимает руку к сердцу. – Тебя что-то беспокоит – послушай. Хорошее никогда не заставляет мучиться. Ты нервничаешь на парковке – уезжай. Тебе неловко на вечеринке? Беги оттуда к чертовой матери.

– Двадцать пять центов, мам, – напоминает Малкольм.

Проблема с Джиной, а может, и со всеми матерями, в том, что, возможно, она слишком остро на все реагировала, но не исключено, что была права в главном. Все эти неуклюжие увертки напоминали попытки выгрызть мороженое из его ореховой начинки.

Впрочем, на следующий день в школьной столовой Аннабель хватает Хищника за рукав и отводит его в сторонку.

– Слушай, извини, но я больше не смогу тебя подвозить. Мне поменяли график на работе, и теперь нужно приходить на полчаса раньше. Я не успею переодеться и все такое, если вовремя не приеду домой.

– О, ладно. Без проблем, – говорит он.

Она не сказала твердо или честно, как велела Кэт. Она солгала. Но дело сделано, слова произнесены, и теперь все кончено. Больше никаких поездок. Она испытывает облегчение.

«Это закончилось», – думает она.

Она ошибается.

* * *

В любом случае это плохая неделя. Очень плохая неделя, не считая того, что берега озера Альберт-Ли заболочены. Даже топкие. Это небольшое мелкое озеро с психоделическими завитками зеленых водорослей на поверхности воды. Она всегда с нетерпением ждет водоемы. Обычно они живописные, манящие и разбивают монотонность сельхозугодий. Но это озеро немного жутковатое. Если верить криминальным телепередачам, в таких местах обычно исчезают люди.

Она встретится с дедушкой Эдом в паре миль от последнего изгиба озера на Саут-Шор-роуд. Эта дорога перетекает в хайвей 56, который приведет ее в Айову. После встречи в условленном месте они с дедушкой Эдом поедут в ближайший городок, Хейворд, с населением двести пятьдесят человек, штата Миннесота, где остановятся в кемпинге регионального парка «Майр Биг Айленд».

Она на финишной прямой. Идет вторая неделя июня, и на жаре мелководное озеро пахнет мутью и тухлой рыбой. Она надеялась, что вода поднимет ей настроение, но все происходит наоборот. Весь день она чувствует себя подавленной и еле передвигает ноги, как будто ее рюкзак набит валунами.

Она видит машину, которая следует навстречу ей по Саут-Шор-роуд. Маленький голубой пикап. Ей нравится встречаться глазами с водителями, чтобы убедиться в том, что ее видят. Никто не ожидает встретить девушку, бегущую вдоль почти пустынного шоссе.

Но водитель слишком далеко, чтобы их глаза могли встретиться. Она следит за приближением пикапа. Вскоре он совсем рядом, и она может разглядеть человека за рулем. На нем бейсбольная кепка и футболка. Стекло водительского окна опущено. Она смотрит на него. Он смотрит на нее. Она приветственно взмахивает рукой.

Он машет в ответ. И в какое-то мгновение, когда он отрывает взгляд от дороги, происходит нечто невообразимое. Откуда ни возьмись выскакивает олень и стремглав мчится через дорогу. Пикап движется не так уж быстро, хотя скорость все-таки приличная. Водитель резко тормозит, пикап виляет, но уже слишком поздно. Раздается отвратительный глухой удар, когда металлическая махина на полном ходу сталкивается с твердокаменной живой плотью.

Оленя высоко подбрасывает. Аннабель с трудом может поверить в происходящее на ее глазах, потому что животное зависает в воздухе, как будто его подняло силой торнадо. А потом оно приземляется, и это вдвойне ужасно, потому что и удар, и приземление мгновенно превращают его – всего мгновение назад такое красивое, полное жизни существо, грациозно бежавшее через дорогу, – в обезображенный труп. Она видит глаза оленя, и они тусклые, просто тусклые, и лужу крови под ним.

О боже. Боже, боже. Аннабель истошно кричит. Она не может пошевелиться. Нет, все намного хуже. Она рыдает, скованная по рукам и ногам. И даже не понимает, что с ней происходит, потому что она убита так же, как тот олень. Она потрясена этой мгновенной смертью у нее на глазах и не в силах осознать, как это возможно, чтобы жизнь оборвалась так быстро.

Водитель распахивает дверь. Передняя левая сторона пикапа выглядит как раздавленная пивная банка. Он выбегает на дорогу и бросается к оленю, но на полпути понимает, что бедному животному уже не поможешь.

– Черт! – в сердцах произносит он.

Аннабель тошнит. Ее колотит крупная дрожь. Теперь у мужчины проблем явно больше, чем он ожидал.

– Могу я вызвать для тебя кого-нибудь, милая? Я могу тебе помочь, милая? Я могу тебе помочь, милая? – повторяет он снова и снова.

22

Сердце таракана имеет от двенадцати до тринадцати камер, которые расположены в ряд. Если одна из них выйдет из строя, он едва ли заметит.

Кальмары и каракатицы имеют по несколько сердец. У осьминога их три.

У земляного червя вообще нет сердца. Вместо этого у него пять псевдосердец, обмотанных вокруг пищевода.

Но только рыба-зебра способна сотворить чудо: если ее сердце разбито, повреждено или разрушено, она может вырастить новое. Олени этого не могут. И люди – тоже.

– Поговори со своей матерью, а? – умоляет дедушка Эд. – Она уже десять раз звонила. Давай, Белла Луна.

Аннабель накрывает голову подушкой. Она видит оленя, который взлетает в воздух и приземляется с оглушительным треском. Она видит его глаза, тусклые и пустые.

– Белла Луна, послушай. Твой брат звонит. Он хочет поговорить с тобой. Пожалуйста.

Она забивается к самой стенке.

– Твой друг Зак на телефоне, – не унимается дедушка Эд. – А это твоя подруга Оливия.

Она притворяется, что не слышит его.

– Звонит доктор Манн.

Она не может пошевелиться. Но он поднимается к ней по лесенке. Пытается заглянуть ей в лицо. Дедушка выглядит ужасно: нечесаные волосы стоят дыбом, старые уши висят, под глазами припухшие полумесяцы. Вид у него измотанный. Три дня назад он перевез их с места последней остановки в кемпинг в черте города, поближе к продуктовому магазину «У Ника» и Wi-Fi. За это время она спускается с койки, только чтобы справить нужду. После трагического эпизода с оленем она не ела ничего, кроме тоста, поленты[94] и бананов. Дедушка Эд управляется за двоих. Стресс он заедает жареной свининой, и в ход идут стратегические запасы вина и салями, как будто уже война и падают бомбы, так что черт с ними.

Он в ситуации, с которой не может справиться.

Дедушка подсовывает телефон прямо к уху. Она пытается откатиться, но он наседает, и вот уже в трубке слышен голос доктора Манн.

– Аннабель! – произносит доктор Манн из своего далека. С красивыми темно-рыжими волосами и улыбкой, в теплом кабинете с кожаным диваном, мягкими подушками и коробкой бумажных салфеток – ее образ тотчас встает перед глазами. Однажды Аннабель видела, как она выходила из своей машины, милого красного «мини купера», и влюбилась в нее еще больше.

Аннабель молчит.

– Я слышала о том, что произошло.

– Я… – Аннабель не может сдержать слез.

– О, – говорит доктор Манн, – это действительно тяжело. Очень тяжело.

Аннабель рыдает. Дедушка Эд тоже плачет. Слезы скатываются по его широкому носу. Он вытирает глаза рукавом.

– Тот олень, – продолжает доктор Манн. – Какая-то сила вынесла его на дорогу именно на этой неделе. В годовщину.

* * *

Годовщина. Вторая неделя июня. Десятое июня, если точнее. Она чувствовала приближение этого дня, черного и нависающего, как смертный приговор, и вот он настал. Она избегала его, как malocchio, дурного глаза, который обрушит на нее еще более сильную кару.

– Я не хочу смотреть, но ты расскажи мне, – просит Аннабель дедушку Эда.

– Думаешь, я хочу смотреть? Даже не собираюсь.

– Ну хоть одним глазком. Взгляни и потом расскажешь, что там.

Новости. О чем говорят люди. Что чувствуют люди. Море эмоций. Новости и эмоции, горе и отчаяние поверх ее собственных эмоций, горя и отчаяния.

– Хорошо, я посмотрю, если ты ответишь на звонки.

– Нет.

– Ты должна. Это твоя мать. Твой брат. Твоя семья, в конце концов.

– Тьфу! Я не могу ни с кем разговаривать.

– Семья! Это те, кто всегда будет рядом с тобой и для тебя. Семью нельзя игнорировать. Родные люди проявляют свою любовь. Ты принимаешь их любовь. И тебе становится легче. Capisce? – Дедушка строг.

– Ладно, ладно. Я поговорю с семьей. Но больше ни с кем. Давай смотри, что там.

Он крестится и открывает свой лэптоп. Ого, да он уже на «ты» с высокими технологиями! Дед за компьютером – уморительное зрелище. Так забавно смотреть, как он все еще немного горбится, склонившись в задумчивости над клавиатурой, напоминая новичка, только что принятого на работу. Теперь у него есть даже учетная запись электронной почты. Он постоянно там торчит. Аннабель спрашивала, переписывается ли он с Доун Селестой, но он лишь отмахивается: «Я в твои дела лезу? Вот и ты не лезь в мои».

Она ждет.

– Как и следовало ожидать.

– Расскажи.

– Статьи. Комментарии, разговоры. Люди вспоминают…

– Все, хватит.

– Постой-ка. А вот это может быть…

– Что? – Она напугана до смерти.

– Серьезно. Тянет на сенсацию.

– О боже.

Она постукивает пальцами, подушечка к подушечке: указательный, средний, безымянный, мизинец. Но этого недостаточно. Она меряет шагами тесное пространство. Они все еще в Хейворде, с населением двести пятьдесят человек. К этому времени дедушка Эд знает по именам всех, кто работает в магазине «У Ника». Это Энни, Кен и сам Ник. Она вполне могла бы выйти из фургона и пройтись по улицам, которых в городе раз-два и обчелся. Хейворд, что в штате Миннесота, известен как место проведения самой долгой в мире игры в «подковки»[95] в 1930 году. Она продолжалась более пяти месяцев.

– Все хорошо. Отличная новость.

– Ладно, ладно, рассказывай. Только очень коротко.

– Это USА Today[96].

– Черт! Черт! Хватит. О боже. Скажи мне, что я ослышалась и это не USА Today. – Она закрывает уши руками.

– Белла Луна, все в порядке. Ладно? Успокойся. Я же сказал тебе: новость хорошая. – Голос деда звучит так, будто он над водой, а она под водой.

– Сенсация не может быть хорошей.

– Я читаю… Статья длинная. Дай мне минуту. Это потрясающе. – Она впервые слышит от него слово «потрясающе». Ее тошнит. Все ужасно; невозможно описать, насколько это тяжело – нести в себе такое горе, такой стыд и такую ответственность, и еще хуже, когда все это выносят наружу.

– Там говорится, что я?..

– Это о том, что ты делаешь. О марафоне.

– О, нет. Я этого совсем не хочу. Еще подумают, что я пытаюсь привлечь к себе внимание. Решат, что я увожу в сторону от… – Пальцы отстукивают бешеный ритм.

– Basta![97] И перестань мельтешить перед глазами. Господи, у меня от тебя голова кружится. Только посмотри. Заголовок. Видишь?

Он поворачивает ноутбук экраном к ней. Она собирает волю в кулак и косится на заголовок: «Активист поневоле и рекордные 2700 миль».

– Кхе. В точку, – усмехается дед.

* * *

– Я бы хотела быть рядом с тобой, – говорит Джина.

Аннабель тоже этого хочет. Иногда мама просто необходима, даже если она доводит до белого каления.

* * *

– Я люблю тебя, – говорит Малкольм.

– Я тоже тебя люблю.

Они оба замолкают. Чаще всего, даже в худшие времена, слов «я люблю тебя» бывает достаточно.

* * *

«Прости», – говорит она Кэт. «Прости», – говорит она Уиллу.

* * *

Этот Негодяй Отец Антоний тоже звонит. Разговор не клеится. Странно, что отец проявляет участие после стольких лет холодного равнодушия. Он расспрашивает о марафоне, о том, как она себя чувствует, как у нее дела, и, поскольку она не знает, что спросить о его жизни, интересуется погодой в Бостоне.

– Просто хотел, чтобы ты знала, что сегодня я думаю о тебе, – говорит он.

* * *

Она осмеливается взглянуть на комментарии после статьи в USA Today.

«Молодец, вот это смелость!»

«Вдохновляет».

«После того, что ей пришлось пережить…»

«Это видео на YouTube вызвало у меня слезы».

Никто ее не осуждает. Впрочем, они ведь ее не знают.

Она отваживается на большее. Просматривает посты друзей в соцсетях, размещенные в этот день, годовщину. Боже, как больно. Сердце крошится, рассыпаясь на мелкие осколки. Джефф Грэм выложил прошлогоднюю фотографию, на которой вся их компания в дружеских объятиях. На странице Зандера – общая фотография за столиком в ресторане «Бенихана», где официант заснял их в тот зимний вечер, когда они ужинали перед танцами. Она тронута, потому что Сьерра заменила свое фото профиля совместной фотографией с Аннабель, на которой они сидят на пляжных полотенцах на берегу озера Гринлейк. Тренер Кван достал старое фото их команды по кроссу. В постах масса эмодзи в виде сердечек, много слов любви и поддержки. Она не видит ненависти и упреков – впрочем, вряд ли их можно найти на страницах друзей.

Тем не менее это вдохновляет ее на еще более смелый шаг: она хочет посмотреть, что пропустила за это время. Робко заглядывает в профили ребят, прокручивая время назад. Неделя, две недели. Она изучает фотографии с вечеринки по случаю окончания учебы. Зандер и Ханна Келли держатся за руки. Аннабель даже не знала, что Ханна ему нравится. Дестини и Лорен К, должно быть, помирились, потому что позируют в обнимку на заднем дворе дома Лорен К. Зак Оу и Оливия. Они ни словом не обмолвились о том, что пойдут на вечеринку. Аннабель даже не спрашивала. Сейчас она злится на себя, самовлюбленную эгоистку.

Все выглядят красивыми, юными и полными надежд. Мелькают босоножки и замысловатые локоны, стильные узкие галстуки, широкие улыбки. Столы на заднем дворе дома Лорен К ломятся от еды. Прокручивая фотографии, Аннабель краем глаза выхватывает обрывки переписки, в которой много разговоров о колледжах, грядущем выпускном бале в «Ки-арене»[98] и летнем турпоходе. Все выглядят так, будто двигаются дальше. И у всех есть будущее.

* * *

Спустя два дня после годовщины Аннабель все еще не может сдвинуться с места. Она отказывается покидать фургон. Дедушка Эд тихо кипит от злости и частенько срывается. В стотысячный раз он жалуется на то, что в радиусе пятидесяти миль не достать прошутто, хотя ежу понятно, что в радиусе пятидесяти миль его быть просто не может. Он все время ворчит и нарочно не надевает слуховой аппарат. Он столько раз наведался в местный магазин одеял, что хозяйка пригласила его к себе домой на ужин. За время этого путешествия Аннабель узнает, что ему нравится общество дам. Но, возможно, только одной дамы, потому что он отказывается от ужина у миссис Квакер, а вскоре после этого Аннабель случайно замечает открытую страницу его электронной почты, где мелькает единственное имя: Доун Селеста.

Аннабель хочет помочь деду, а для этого она должна завершить начатое дело, чтобы они все могли вернуться к обычной жизни, кто бы что ни вкладывал в это понятие. Но она не может пошевелиться. Не может – и все тут. Ее сердце как стальной барабан, заваленный набок. В ее жилах течет цемент. Ноги – опрокинутые железные столбы. Ей просто хочется спать.

– Белла Луна, мы должны двигаться вперед или назад. Мы не можем застрять на полпути.

– У тебя такой громкий голос, – ноет она. – Прямо по ушам бьет.

– Это потому, что ты сидишь здесь и слушаешь сверчков. Ты даже не прогулялась по окрестностям. Давай хотя бы сходишь со мной на завтрак к Эбигейл.

– Кхе-кхе.

– Если ты не встанешь и не побежишь завтра, я разворачиваю эту колымагу и еду обратно, capisce?

– Ты и вчера это говорил.

– На этот раз я вполне серьезно.

– И вчера тоже было серьезно.

Той ночью она слышит, как он на улице разговаривает с Джиной по телефону. «Я не могу просто заставить ее! Мне что, силой тащить ее домой?» И потом: «Я не знаю, чего ты от меня хочешь. Ты вечно ждешь от меня чего-то невозможного».

Она затыкает уши. И пытается напевать про себя названия всех государств и столиц.

* * *

На следующий день звонит Зак Оу. Она наконец-то отвечает, потому что это лучше, чем прослушивать пятнадцать голосовых сообщений, которые он оставил.

– Через две недели, после того как вы доберетесь до Рокфорда, найдете рядом городок Черри-Вэлли. Там есть аквапарк «Мэджик Уотерс». Тебе дадут четыре бесплатных билета. У тебя будет выходной и две ночи в отеле «Черри Вэлли».

Она ни за что не станет летать по водным горкам, когда Сет Греггори все ближе и ближе с каждой минутой. Это безумие.

– И с кем мне прикажешь туда идти? С дедушкой Эдом и двумя воображаемыми друзьями?

– Дело не в этом. Они считают, что ты заслуживаешь поощрения.

– Я не могу взять выходной.

– Странно слышать от тебя такое прямо сейчас.

– Ну, если я когда-нибудь решусь продолжить бег, мне надо будет наверстывать пропущенные дни.

– Там будут репортеры из Rockford Register Star![99] И ты не можешь подвести людей из «Мэджик Уотерс»! Они собираются за полцены продавать билеты старшеклассникам, которые придут в футболках с эмблемой «Бег за правое дело».

– В чем?

Она слышит голос Оливии на заднем плане.

– Хорошо, хорошо! – кричит ей Зак. – Оливия говорит, не пугайся, но, когда ты доберешься до Питтсбурга, клуб Союза молодых феминисток одного из университетов приглашает тебя на встречу со студентами. Подожди, что? Скажи ей сама!

– Привет, Аннабель. – Оливия берет трубку.

– Постой. Какие студенты? Какой университет?

– Наблюдается растущая поддержка со стороны молодых женщин, – говорит Оливия.

– Растущая поддержка со стороны молодых женщин?

– Маркетинговое исследование, проведенное Заком и миссис Ходжес, показывает, что пятьдесят девять процентов доноров GoFundMe – женщины в возрасте до двадцати четырех лет.

– Ничего не понимаю.

– Зато я понимаю! И очень хорошо понимаю. Ты хоть представляешь себе, сколько молодых женщин пережили… ну, если не совсем то же, что и ты, но что-то вроде этого? Кто столкнулся с насилием и чьим-то желанием контролировать их или заставить молчать! Бессилие через запугивание! Разве этим женщинам не нужен свой голос?

– Я не хочу быть ничьим голосом. Я еще даже слова никому не сказала. Какой университет? Я не умею разговаривать со студентами.

– Еще как можешь. Каждый день, двигаясь дальше, ты что-то говоришь. Ты говоришь, что можешь продолжать.

– Если бы ты увидела меня сейчас, то поняла бы, что я не в силах выполнить то, о чем ты просишь. Только двести шестьдесят пять человек сумели пересечь страну бегом. Да кого я обманываю? Я не могу. У меня нет силы воли. Я не могу никому ничего сказать. Я не знаю, что вообще могла бы сказать. Я просто хочу спать.

– Аннабель, просыпайся!

– Почему я это делаю… Не потому, что хочу что-то сказать или доказать. Это нужно мне. Чтобы… жить дальше.

– Вот именно! Это людям и нужно. Ты не посылаешь очередной гребаный месседж, который просто утонет в море болтовни. Ты не из тех, кто говорит, говорит, говорит. Боже, я так устала слушать эти бесконечные разговоры! Ты не говоришь, ты делаешь. Ты честна перед самой собой и просто двигаешься вперед. Ты больше не зависаешь в прошлом, понимаешь? Вот в чем посыл. И в этом триумф.

– Тебе надо выступать с речью. Ты почти заставила меня подняться и аплодировать стоя.

– Ура! – кричит Оливия.

Зак снова на линии.

– Ты будешь в «Мэджик Уотерс» через две недели, одетая в футболку «Бег за правое дело». Через семь недель ты в Питтсбурге, где выступаешь перед студентами. И не говори потом, что мы не предупредили тебя заранее. У тебя семьсот миль впереди, чтобы придумать, что сказать.

– Что за университет?

– Карнеги – Меллона.

Она бросает трубку.

23

Проблема в том, что слишком часто она совершала те или иные поступки только потому, что не хотела разочаровывать людей. Возможно, если бы она сказала «нет» и стояла на своем, сейчас вместе с классом готовилась бы к выпускному балу, заказывала мантию и академическую шапочку, мама снимала бы все на телефон, Малкольм норовил бы примерить форму выпускника, а она кричала бы, чтобы не вздумал измять отутюженную одежду.

Вместо этого она валяется на верхней полке фургона, немытая, дурно пахнущая, в животе урчит, но при мысли о еде тошнит, перед глазами тот олень, плоть и кровь…

«Прекрати! Прекрати! Прекрати!»

Она поворачивается на другой бок и натягивает одеяло до подбородка. Нет, это уже слишком. Дедушка Эд зависает в ноутбуке. Она слышит быстрый перебор клавиш. Ему явно есть что сказать, в отличие от нее.

Она мысленно обращается к доктору Манн. Силится вспомнить то, что раз за разом повторяет доктор. «Перед тобой стоит единственная задача – и задача трудная – это пытаться высказывать свою правду и жить по собственной правде. Она может меняться. Возможно, тебе понадобится время, чтобы понять, в чем заключается эта правда. Вот и все. Это твоя работа. Пытаться управлять кем-то или контролировать? Пустое дело. К тому же неосуществимое».

В это трудно верить. Потому что, если бы только она была более последовательной и уверенной… Если бы только держала дистанцию, которую установила после того, как перестала подвозить Хищника до дома… Если, если, если…

Закрывая глаза, она видит себя: спокойную и собранную после того разговора. На душе легко. Она снова приветлива и дружелюбна с Хищником. После урока литературы он идет вместе с ней к ее шкафчику, хотя его шкафчик в другом конце раздевалки. Они жалуются друг другу на жестокое домашнее задание: сравнительно-сопоставительный анализ речей Соджорнер Трут[100] и Вождя Джозефа[101]. Они шутят и смеются над тем, как Эмили Йю вечно тянет руку, чтобы показать себя всезнайкой.

За обедом Хищник занимает ей место, и она садится рядом с ним. Он разворачивает свой сэндвич.

– Фу, лук! – Она морщит нос от мерзкого запаха.

Он вспыхивает:

– Знаешь, я на твоем месте попридержал бы язык. – Голос выдает его бешенство. Дергается мышца на щеке.

– Извини, – говорит она. – Я просто пошутила. – Но он замолкает. Она готова провалиться сквозь землю. До нее доходит, что он слишком чувствителен к подколкам. Что ж, у каждого свой пунктик. Зак Оу ведет себя как ребенок, когда проигрывает в видеоигре.

Она берется редактировать сочинение Хищника на тему «О себе». Основываясь на концепциях эссе Эмерсона[102] «Доверие к себе», Хищник откровенно пишет о том, как вылечил свое одиночество в прежней школе бунтарством и непоследовательностью. Выделяясь из общей массы, он приобрел уверенность в себе и чувство превосходства, что считает своим личным достижением. Ее настораживают эти строчки, в которых угадывается раздутое эго, и она не приемлет того, как он пытается самоутвердиться, глядя на других свысока. Но в целом эссе смелое и остроумное, и она хвалит его за это. Высказывать честную критику она побаивается.

А потом у Хищника появляется машина. И, когда «тойоте» требуется замена тормозной системы, из-за чего Аннабель на неделю остается без личного транспорта, уже он подвозит ее до дома. Он даже ждет на кухне, пока она переоденется, чтобы отвезти ее на работу в пекарню.

– Ты все еще нравишься ему, – говорит в тот вечер Малкольм. Они с другом Дэниелом как раз сидели у них дома, работая над научным проектом для школы.

– Мы просто друзья.

– Это для тебя вы просто друзья. Но не для него.

– Не дури.

– Его глаза следуют за тобой, как у тех портретов из дома с привидениями. А пока ты переодевалась наверху, он попытался заглянуть в твой телефон, когда тебе пришло сообщение.

– Не лезь не в свое дело. – Эта присказка – вероятно, еще одно проклятие Аньелли.

И что с того, если она ему понравится? Это не имеет значения. Она просто принимает как факт существование тайного воздыхателя. Кто бы отказался от такого обожания, даже если порой оно вызывает ощущение дискомфорта? Она по-прежнему мечтает, чтобы Уилл испытывал к ней такие же чувства, хотя со дня той встречи в супермаркете Whole Foods от него ни слуху ни духу.

– Блин! – кричит Хищник и бьет по тормозам. Это происходит неподалеку от ее дома, по дороге в пекарню.

Аннабель визжит. Он резко выворачивает руль, и машина уходит одним колесом на обочину. Она видит брошенный на улице самокат соседского мальчишки, Гамильтона Шайли.

– Ты подумал, что на нем был ребенок? – смеется она, когда он сдает назад, выруливая на проезжую часть.

– Я не мог ничего разглядеть! Солнце прямо в глаза, ясно?

Он в ярости опускает солнцезащитный козырек. Пугающая, неуютная тишина повисает между ними до самого конца пути. Он чуть ли не сквозь зубы прощается с ней, высаживая возле пекарни. Странно – иногда у нее такое чувство, будто он ее ненавидит. И не чуточку, а по-настоящему. Это кажется безумием и нелепостью, если вспомнить, как он бегает за ней. Иногда ее врожденная тревожность оборачивается излишней мнительностью, и она неверно истолковывает чужие мотивы. Тем не менее одно можно сказать наверняка: Хищник не умеет посмеяться над собой.

* * *

Еще одно утро они встречают в кемпинге Хейворда, в штате Миннесота.

– Аннабель, – обращается к ней дедушка Эд, больше никакой Беллы Луны, – если ты сегодня не побежишь, мы возвращаемся домой, capisce? Так и знай.

Она застряла где-то посередине, а середина, как болото инерции, засасывает и тянет вниз. Она не может двигаться вперед, потому что впереди снова долгие мили самонаказания: безликие дороги в глуши, летняя жара, красные футболки, немыслимая и незаслуженная поддержка незнакомых людей. «Вперед» означает будущее под большим вопросом. «Вперед» – это Сет Греггори.

Но и путь назад отрезан, потому что он означает возвращение в прошлое, где она уже чужая. Она даже не может себе представить, что спит на своей старой кровати в своей бывшей комнате. Кто та девушка, что там спала? Порой ее мучило беспокойство, но она бывала и уверенной в себе. Она могла быть дерзкой; могла чувствовать себя милой. Она умела флиртовать, веселиться и мечтать о будущем. Она была популярна. Она нравилась людям. Она любила своих боссов в пекарне Essential Baking и запах теплой выпечки; ей нравилось, как вспыхивают радостью лица стариков, когда она приходит в дом престарелых «Саннисайд». Она ощущала доброту жизни и радужную надежду.

Она была наивна. Она была совсем ребенком.

Теперь она – бегущий призрак в трениках.

И не может вернуться назад потому, что там, в День святого Валентина, возле ее шкафчика в раздевалке стоит Хищник с двумя розами: желтой и красной. Он протягивает ей обе и ухмыляется, предлагая выбрать одну.

– Ты сам знаешь, – говорит она.

– Какая? – спрашивает он.

– Желтая.

Красная достается Джози Грин. Все-таки они могли бы стать идеальной парой. Она не устает говорить ему об этом. Не сказать, что она так уж уверена насчет красной розы. Червоточинка, что сидит в ней, все равно хочет быть единственной желанной для него, даже если сама она не может разобраться в своих чувствах к нему. Он все еще интригует ее. Он улыбается и шутит, но за всем этим скрывается его мрачное большое эго, эта болезненная ранимость, которой начисто лишен Уилл. Тем не менее романтический жест с розой вселяет надежду и успокаивает. Она прекрасно со всем справляется. Стрелка повернута в нужную сторону. Да, у нее своя система настроек, и она может крутить стрелки туда-сюда, чтобы не сбиваться с курса. Да, она думает, что может контролировать ситуацию, и это ли не гарантия того, что она ошибается?

* * *

Дедушка уходит, громко хлопая дверью. Аннабель остается одна. Пленка кинофильма крутится дальше. В кадре март прошлого года. Ее день рождения. Прежней жизни остается всего три месяца, хотя она об этом и не догадывается. Часы тикают.

Она идет с подносом к своему столику в школьном кафетерии. Вся компания в сборе, ждут только ее. От волнения она проливает воду прямо в салат.

– Шоколадный, шоколадный, пусть это будет шоколадный. – Зандер возводит глаза к потолку кафетерия. Сколько раз повторяется этот фильм? Сотни.

– Чур не подсказывать, торт это или что-то еще, – говорит Зак Оу.

Кэт достает торт из-под стола. На глазури надпись: «Счастливого 17-летия, Белль-Попка».

– Та-да-да-да.

Сьерра сокрушается по поводу глазури, а потом все поют поздравление, вставляя вместо ее имени остроумные ругательства. И наконец Кэт дарит ей блокнот Moleskine и говорит: «Теперь мы близнецы».

Но на этом сюрпризы не заканчиваются.

После нескольких месяцев молчания Уилл присылает сообщение: «Думаю о тебе сегодня. Скучаю по тебе, Пеп». Она такая счастливая. Он помнит ее любовное прозвище, и сердце наполняется радостью.

А потом происходит кое-что еще.

После уроков Хищник ждет ее возле шкафчика в раздевалке. Подарочный пакетик висит на его согнутом пальце.

– Бе-элль, – напевает он. Для него это ее новое имя. Она не возражает. В младших классах ее полшколы так называло.

– Что это?

– Открой и посмотри.

Она снимает с его пальца бумажный пакетик – такой красивый, что она даже нервничает. Розовый с черным, с розовой папиросной бумагой, выглядывающей изнутри. Это упаковка, которую выбирают долго и тщательно, не то что мятая бумага в рождественском пакете, который может всучить Зак Оу.

В пакетике конверт. Она открывает его. Два билета на концерт панк-группы Uncut в рок-клубе «Ноймос».

– Поскольку, как ты знаешь, Clash больше нет.

– Вау. Спасибо.

Два билета. Неловкая ситуация. Она предполагает, что он рассчитывает пойти с ней. Это что, свидание?

Он читает ее мысли.

– Билеты для нас, но это же групповое мероприятие? Мои друзья Люси, Эдриан и Джулс тоже идут. – Хищник недавно получил работу в QFC[103] на Мерсер-стрит, и Люси с Эдрианом работают вместе с ним в отделе кулинарии, а Джулс – девушка Эдриана. Аннабель с ними незнакома, но наслышана о рок-группе Эдриана и о том, как они с Люси иногда находят всякую гадость в готовых цыплятах. У нее пропадает всякое желание покупать цыплят в кулинарии.

– О, здорово, – говорит она. – Будет весело. Подарок слишком щедрый, но спасибо тебе.

Она обнимает его. Он пытается отрастить бороду, и мягкая щетина трется о ее щеку, когда он прижимается к ней.

– С днем рождения, Белль.

* * *

– Стоп, стоп, стоп. – Аннабель останавливает кино. Это бесполезно. Она в середине фильма о Хищнике, она в середине марафона, и некуда больше идти, кроме как вперед. Святой Христофор как будто сурово смотрит на нее с высоты светильника. Аннабель встает, чтобы сходить в туалет. Деда так до сих пор и нет. Она наливает себе чашку кофе, но не притрагивается к нему. Выглядывая в окно, она видит все те же деревья и тот же клочок неба над кемпингом в Хейворде в штате Миннесота.

Ее телефон жужжит и крутится на столе. Сообщение от Джины.

«Позвони мне».

Она слишком устала, чтобы разговаривать с кем-либо. Когда она открывает рот, оттуда хлещет поток лавы. Ее кости – стальные балки, зацементированные у основания. Ее руки – крылья птицы, придавленные камнями злыми мальчишками.

Теперь телефон звонит. Опять мама.

Почему они не застряли в каком-нибудь другом месте, где нет Wi-Fi? В той же Монтане или в Бэдлендсе? Но нет, они торчат в каком-то захолустье, но индикатор уровня сигнала на экране телефона упорно показывает пять полосок.

Звонок, еще звонок.

Ноль внимания.

Аннабель отключает звук, но телефон настойчиво жужжит и вибрирует. У нее не хватает смелости или веры, чтобы не ответить. В памяти еще живы моменты из прежней жизни, когда Джина паниковала понапрасну, но случались и серьезные поводы. Все может измениться в одночасье.

– Мама?

– С тобой все в порядке?

– Я в порядке, а ты?

– Звонил Сет Греггори.

Сердце ухает вниз, как сорвавшийся лифт, и разбивается на куски.

– Аннабель!

– Я здесь.

– Я думала, ты пропала.

Она не знает, что говорить.

– И чего он хотел?

– Убедиться, что ты не забыла про двадцать второе сентября. Он хотел напомнить нам, что дата зафиксирована.

Невыносимо думать о нем и сентябре. На душе тошно.

– Аннабель!

– Я здесь.

– Дедушка звонил. Он сидит в какой-то забегаловке, ест оладьи. Но у него уже опускаются руки. Он планирует развернуться и ехать домой. И я тут подумала… Ты там очень страдаешь, дорогая. Годовщина, этот чертов олень…

– Двадцать пять центов, – напоминает Аннабель вместо Малкольма.

– Я действительно думаю, что тебе стоит вернуться. Это будет правильно. Тебе не нужно быть так далеко. Дома придешь в себя, успокоишься за эти три месяца. Просто… отдохнешь.

– Отдых не успокаивает.

– Я кое-что сделала. Только не сердись.

– Что еще?

– Я заказала шапочку и мантию. На всякий случай. Давай, дорогая, возвращайся. Ты уже сделала достаточно.

Молчание.

– Разве не здорово было бы пойти на эту церемонию со своими друзьями, посидеть со всеми, поразмышлять о том, что вам пришлось пережить?

– Я не вернусь домой, – говорит Аннабель.

– Так много людей хотят тебя видеть. Я постелила тебе новые простыни. Твоя комната ждет тебя.

– Я собираюсь закончить. – К своему удивлению, она вдруг принимает решение.

– Ну, если настаиваешь. – Джина вздыхает.

Аннабель ловит себя на мысли, что вздох, пожалуй, слишком театральный. И слова Джины задевают самые больные струны. Аннабель задается вопросом, не является ли она жертвой психологии навыворот. Проклятие Аньелли – в стиле Джины. Что случилось с ее матерью? Неужели сейчас она каким-то святым, небесным чудом выступает адвокатом этого марафона?

– Ты правда заказала шапку и мантию? – спрашивает Аннабель.

– О, милая, мне надо идти… Тетя Энджи на другой линии. Прорвало трубу в офисе. Пей много воды, слышишь меня? И дедушка сказал, что теперь, поскольку лето, будет встречать тебя на полпути, хорошо? В такую жару тебе нужно пополнять запасы воды. И надевай яркую одежду. Под ослепительным солнцем видимость на дороге плохая.

* * *

Аннабель одевается. Она убирает в хвост уже отросшие волосы. Съедает два банана и чашку мюсли. Проверяет маршрут. Дедушке Эду она оставляет односложную записку: «Порядок».

Она выходит из фургона. Вау, как же тепло было в норке, думает она, когда ее обдувает свежим июньским ветерком. Она окидывает взглядом окрестности, приютившие их на несколько дней. Территория кемпинга утопает в тени деревьев. Впереди будет еще немало мрачных мест, но именно это она больше никогда не увидит.

Маршрут из города Лоретта пролегает по главной улице. Эй, вот и магазин одеял. А чуть дальше – гастроном Ника. И кафешка Эбигейл. Все те места, о которых она слышала от деда. И, вау, смотрите-ка. Дедушка Эд собственной персоной, сидит за барной стойкой, ковыряет вилкой стопку оладий.

Она бежит мимо. Машет рукой. Мгновение спустя она слышит его голос.

– Вперед, Белла Луна! Давай, давай, давай! – Она оглядывается через плечо. Он чуть ли не подпрыгивает в своих стариковских штанах и рубашке поло. Женщина в фартуке, Эбигейл, как будто вскидывает руку и ободряюще машет вслед.

Сразу чувствуется, что она провалялась в постели не один день: мышцы напряжены, суставы скрипят, как колеса старой телеги. Легкие пульсируют, но, может, это бьется сердце, побуждая ее мчаться вперед.

Двадцать второе сентября. Сет Греггори.

Какой-то дурацкий аквапарк с детьми в красных футболках? Подумаешь! Беседа с группкой студентов одного из лучших университетов страны? Велика беда. Интервью младшим репортерам и статьи в крупных газетах? Да практически день рождения. По крайней мере, в сравнении с настоящим ужасом, который ждет ее впереди. Она физически не может обогнать свое будущее, но телу этого не объяснить. Внутренние механизмы стары как мир. Мозг выстреливает порцию страха, и сердце ускоряется, кровь бушует. Наша древняя животная природа говорит: беги, когда почуешь приближение опасности; пригнись, когда видишь человека с ружьем; сигай через дорогу, когда на тебя летит грузовик.

Иногда и двух тысяч семисот миль мало.

24

Когда добрые люди из гольф-клуба «Силвер Спрингс» в Оссиане, штат Айова, узнают о том, что Аннабель Аньелли – девушка, которая пересекает территорию США после той ужасной трагедии в Сиэтле, – бежит через их город, они устраивают торжественный ужин в ее честь в ресторане «Бамбино». В «Бамбино» традиционно отмечают многие важные городские события – как печальные, так и праздничные. На сегодняшний вечер фургон избавлен от проблем с парковкой. Они могут остановиться в любом месте, где только пожелают: в гольф-клубе, возле почты, у ресторана «Бамбино». Они всюду желанные гости.

Едва заслышав родное слово Bambino, дедушка Эд радостно потирает руки в предвкушении каннеллони, домашней пасты и равиоли; канноли на десерт. По такому случаю он надевает выходную рубашку – черную в голубую полоску – и модные брюки.

Флюиды Acqua di Parma исходят от него порывами жаркого ветра в пустыне.

Аннабель нервничает, но старается следовать рекомендациям доктора Манн, с которой теперь общается раз в неделю по телефону: слышать то, что люди говорят, а не то, что она боится услышать; открывать в себе новые чувства помимо вины. И, словно ей в помощь, над входом в ресторан висит самодельный плакат с надписью, выведенной жирными маркерами: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, АННАБЕЛЬ! ОССИАН ЛЮБИТ ТЕБЯ!» Рядом зависает голубое облако воздушных шаров, сбившихся в кучку, словно смущенные школяры. Жители Оссиана пытаются сказать, что они переживают и болеют за нее, их волнует она, а не то, в чем она виновата. Что ж, пожалуй, можно выдохнуть. Аннабель выдыхает, и то, что она чувствует, похоже на… удовольствие.

Ресторан находится в кирпичном здании по соседству со службой пожарной охраны. Парковка забита машинами, но единственное свободное место огорожено оранжевыми столбиками и голубыми бумажными лентами. В окнах горят рекламные вывески Budweiser, а в самом помещении огромный витражный светильник с эмблемой Budweiser нависает над бильярдным столом. Дальняя стена украшена исполинскими картонными фигурами футболистов. Дедушка Эд бурчит от разочарования: ни тебе красно-белых клетчатых скатертей, ни запахов чеснока и сливочного масла, ни высоких стаканов с «Кьянти». Но хозяйка – миловидная блондинка с широкой улыбкой – встречает их у входа, и в обеденном зале полно народу: соседи-пожарники, худенький парнишка из газеты «Оссианская пчелка», президент сберегательного банка «Луана», сотрудники универмага «Кейси», строительного магазина «Беккер» и дизайнерского салона. Сплошь приятные лица. Аннабель похлопывают по спине, задают вопросы, на которые она не прочь ответить, говорят, что бог добра на ее стороне. Дедушка Эд повторяет любимую шутку, что в следующем году в марафоне через всю страну побежит он.

Приносят еду, и это не паста с тонко нарезанной телятиной, а курица в сливочном соусе с бисквитами, стейк-бургер в подливке с горошком, булочками и картофельным пюре. Кухня явно не сиэтлская, и Аннабель лишний раз убеждается в разнообразии вкусов и традиций в этой большой стране. Один из гольфистов «Силвер Спрингс» произносит тост, и многие чокаются пивными бутылками. Аннабель пьет «пепси» из пластикового стаканчика. Щеки у нее раскраснелись от еды и удовольствия.

После ужина наступает пора сюрпризов: гасят свет, и хозяйка «Бамбино», Сью, появляется в дверях с тортом. На нем зажжены свечи, как будто у Аннабель день рождения. Добрые люди Оссиана запевают хором: «С окончанием школы тебя!»

– Мы слышали, что ты пропускаешь сегодня выпускные торжества дома, – говорит Сью. На торте квадратная академическая шапочка из голубой глазури. Теперь она понимает, почему везде так много голубого цвета. У нее перехватывает дыхание. Утром она сказала по телефону маме и Малкольму, что не хочет думать о выпускном, пусть это будет обычный день, но сейчас ее захлестывают чувства.

– Это так трогательно. Я даже не знаю, что сказать.

Сью приходит на выручку:

– Задуй свечи, милая, загадай желание, прежде чем мы набросимся на этот парафиновый торт.

Аннабель знает, что загадать. Ее желание, конечно, глубоко личное, но в нем умещаются мир и любовь для всех выпускников, празднующих этот день дома, и для всех, кто окружает ее сейчас.

Она до сих пор не может поверить, что все эти люди собрались здесь ради нее и устроили ей настоящий праздник. Сердце щемит. Чуть позже к ней подходит женщина из гольф-клуба «Силвер Спрингс». Волосы у нее коротко подстрижены, легкие завитки обрамляют лицо. На ней джинсы и строгий коричневый кардиган поверх белой рубашки с высоким воротником, уголки которого, как хрустящие бумажные самолетики, разлетаются в противоположных направлениях.

Женщина сжимает ее руки и пристально смотрит в глаза.

– Я просто хотела сказать… Я думаю о тебе каждый день с тех пор, как узнала о случившемся. Моя дочь также встречалась с парнем в колледже, и, если бы не сменила школу, кто знает, чем все могло закончиться. Бывают же ублюдки, извини за выражение.

* * *

Праздник продолжается, когда она прибывает в деревеньку Уоррен в штате Иллинойс. Два с половиной дня назад они побывали на шоу фейерверков, устроенном казино Joe’s на берегу Миссисипи в Дубуке, что в штате Айова. В 1851 году Уоррен, штат Иллинойс, был местом остановки дилижансов, как выяснил дедушка Эд в ходе неустанных поисков в Google. Библиотека – где Аннабель угощают сэндвичами из гриль-бара «Хикстер», пока проходит ее встреча с шестью ребятами из местной школьной команды по кроссу и библиотекарями, – находится через дорогу от железки. И рядом с водонапорной башней, гордо носящей имя УОРРЕН.

Школьники сыплют вопросами: сколько миль она пробегает за день, случались ли травмы, скучает ли по родителям и друзьям в такой долгой разлуке. Девушка вручает ей в подарок свою счастливую монету, которую она кладет под пятку, что помогает выиграть гонку. После беседы к ней подходит библиотекарь, Энджи Кэнфилд (потомок Анджелы Роуз Кэнфилд, первой женщины-мэра в штате Иллинойс, рассказывает она Аннабель). Миловидная женщина с аккуратной стрижкой «боб», в отутюженных брюках, с кулоном на цепочке, какие носят служительницы церкви, она хватает Аннабель за руки и смотрит прямо в глаза.

– Я знаю, что тебя ждет, – говорит она. – Судебный процесс. Тот парень… обычно я не произношу таких слов, но… он просто урод. Не позволяй ему достать тебя.

* * *

Что говорят эти люди? Они переживают за нее. И они возмущены. Что чувствует Аннабель кроме вины? Что-то новое, незнакомое. Людской гнев поднимает камень, что лежит на душе тяжким гнетом. Под ним что-то темное, мерзкое и скользкое. Но она это видит. Она чувствует его, этот червь ярости. Ползучий и страшный, он способен поглотить ее, и неудивительно, что она не хотела встречаться с ним раньше. Но вот он, извивается и корчится, пытаясь вырваться на волю.

Только они имеют право на злость, как думала она прежде. Они – те, кого не в чем обвинить и кто больше всего пострадал. Они должны злиться на Хищника и на нее. Но теперь она ничего не может с собой поделать. Дама из гольф-клуба, библиотекарь, авторы комментариев к статье в USA Today – камень сдвинут, и червь вырывается наружу. Ярость пробуждается.

Сила людей, помноженная на ярость, – вот что способно все изменить.

25

2500–1000 гг. до н. э. Древние египтяне считали сердце, или иб, сосудом жизни и нравственности. Они верили, что после смерти сердце будет принесено в зал суда Маат[104] для взвешивания на загробных весах. Если сердце легче, чем Перо Маат, умершего ждет загробная жизнь. Если тяжелее, тогда демон Аммут съест сердце, и душа прекратит свое существование.

400–200 гг. до н. э. Древние греки считают сердце средоточием души и источником тепла в теле.

100–900 гг. н. э. Первые американцы – в частности теотиуаканцы[105] Древней Мексики – полагали, что разные духовные силы могут время от времени покидать тело, как, например, во время сна. Но тейолия, духовная сила сердца, неотделима от тела, пока человек жив.

Наши дни. Совершенно ясно, что некоторые люди не имеют сердца или души.

Ярость пробуждается, и это означает, что процесс пошел. Нейтрон сталкивается с ядром урана или плутония. Преобразование. Революция. Может родиться взрыв, который оставит мир в руинах, или красивая энергия, которая подарит свет большим городам. Аннабель бежит по мосту Джефферсон-стрит через реку Рок в Рокфорде, что в штате Иллинойс. Солнце уже высоко, ей жарко и хочется пить, но она рада, что Лоретта прокладывает маршрут через город, потому что в городах время бежит гораздо быстрее, чем на длинных участках пустынных земель или в лесах. Города обещают и настоящую кровать в мотеле, если только поблизости нет кемпинга, где можно припарковать фургон. Большие города позволяют пополнить запасы. Можно порадовать себя свежими энергетическими батончиками и снеками, как в те счастливые минуты, когда кто-то из родителей возвращается из супермаркета и ты в предвкушении шаришь по пакетам с едой в поисках вкусняшек.

Она пересекает мост с запада на восток, от Уэст-Джефферсон до Ист-Джефферсон, и настроение на высоте. Небольшие городки весьма этому способствуют. Она воображает жизнь в каждом из них. Заглядывает в витрины магазинов. Мысленно выбирает дом, в котором хотела бы остаться.

На четырехполосном мосту оживленное движение, так что на тротуаре приходится смотреть под ноги, чтобы не поскользнуться на обертке, выброшенной в окно проезжающего автомобиля, или куске цемента. О, а чуть дальше, по ту сторону зеленовато-коричневой речушки, простирается парк. Симпатичное место. Хм, даже ресторанчики имеются – она видит зонтики на открытых террасах. В городке целая куча мостов, не только тот, по которому она бежит.

И вот она уже на другом берегу. Здесь много зданий из красного кирпича и смешная красная башня с красными, медленно вращающимися веслами на крыше. Она понятия не имеет, что это за строение. За ним тянется длинное безликое здание. Похоже на какую-то музыкальную площадку, где выступают рок-группы и…

Это как спусковой крючок.

Прощай, счастливый день. Конец беззаботной прогулке по городу.

Потому что она видит его. Хищника. Вот что он оставил после себя: ее пожизненный приговор, эти воспоминания, навязчивые мысли, эти ночные кошмары. В мгновение ока он все разрушает снова и снова. Вот он подъезжает к ее дому. Она видит его машину сквозь створки жалюзи в гостиной.

– Я ухожу! – кричит она своим.

– Он что, не может зайти? Позвонить в дверь и поздороваться? – рявкает Джина из кухни.

– Это не свидание! Мне пора, – говорит Аннабель и выбегает из дома в апрельский вечер.

Хищник тянется через сиденье и открывает ей дверцу.

– Я мог бы зайти. Не лох же какой-нибудь.

– Заходить необязательно. Классно выглядишь. – Он в выходной рубашке с узким галстуком и джинсах. Конечно, он очень постарался отбить у нее желание делать ему комплименты, но что правда, то правда: сегодня он действительно хорош.

– Ты очень красивая. Впрочем, как всегда.

У него шикарное настроение. Играет музыка, и он постукивает пальцами по рулевому колесу.

– Ты голодная? Хочешь, заедем куда-нибудь, перекусим?

– Нет, все в порядке.

– Ну, тогда после концерта.

– Посмотрим, чего захотят твои друзья.

Он не отвечает. Делает музыку громче.

– Люблю эту часть. – Он бьет по воображаемым тарелкам, попадая строго в такт.

Они подъезжают к клубу и находят место для парковки, потом бегут через дорогу к зданию «Ноймос», которое уже пульсирует предконцертной энергией. В помещении стоит запах сигарет, травки и разгоряченных тел. Охранник проставляет им печати на ладонях.

– Верхний этаж. Лофт. Ограничение по возрасту: до двадцати одного, – предупреждает он.

В клубе не протолкнуться. Хищник держит ее за плечи.

– Когда ты внутри, уже никого не волнует, куда ты пойдешь. Вверх или вниз? – спрашивает он.

– Меня и наверху устраивает.

– Ой, ладно! Потом спустимся, если захотим потанцевать.

На разогреве уже выступает группа Karma. Повсюду фиолетовые огни, сплющенные в танце тела, и, вау, здесь по-настоящему жарко.

– Как они нас найдут? – кричит она.

– А? – Он не слышит. Притягивает ее к себе, и она снова пытается сказать, уже на ухо. Кто-то врезается в них, и она губами касается его кожи. Он крепче обнимает ее.

– Твои друзья. Как они нас найдут?

– Не суетись, – отвечает он.

Но она суетится. Она из тех, кто успокаивается, только когда все в сборе, или нашли свои места, или выполнили свою часть общего проекта.

– Uncut вот-вот выйдут, – кричит она. – Надеюсь, они успеют.

– Расслабься, все в порядке.

Они стоят почти вплотную друг к другу, взятые в живое кольцо, и он ухмыляется, пританцовывая на месте, в то время как она прижимает к себе сумочку и взглядом выискивает в толпе тех, кто похож на отбившихся от компании. Она никогда не встречалась с Люси, Эдрианом или Джулс, поэтому сама не знает, кого пытается найти.

Звучит приглушенное объявление. Цвет огней меняется от фиолетового к голубому. Толпа аплодирует и ликует. Да, это место явно не для коротышек. Она ничего не может разглядеть.

– О, нет. Они же пропустят начало.

– Наверное, что-то случилось. Давай просто посмотрим, – успокаивает он.

И почему она переживает за его друзей, если даже ему все равно? Группа Uncut исполняет несколько знакомых песен, и Аннабель расслабляется, растворяясь в музыке. Боже, ну как же здесь жарко! Аннабель снимает джинсовую куртку и завязывает ее на талии. Очень скоро и футболку хоть выжимай, да и у Хищника спина мокрая, но, кажется, он не обращает на это внимания. Толпа разрастается и толкает их к центру. Теперь она стоит перед ним, и он обхватывает ее руками.

– Я такая потная.

– Мне нравится.

– Наверное, внизу прохладнее.

Время от времени ей удается разглядеть сцену и певца – узкобедрого, длинноволосого. Сверху толпа выглядит как голубой рой пчел.

Хищник совершает какие-то телодвижения у нее за спиной, и она тоже не стоит на месте; под такую музыку нельзя не танцевать. Все вокруг танцуют. В зале жарко и душно и воздух пропитан отвратительными запахами хот-догов, потных тел и пива. Пол под ногами липкий. Это называется: никакого алкоголя? Да здесь, наверху, на полу больше алкоголя, чем внизу в стаканах.

Аннабель готова на все за глоток холодной воды. Но, несмотря на духоту, липкий пол, вонь, толпу и оглушительный грохот, ей весело. Музыка и атмосфера дарят ощущение свободы, которой ей так не хватает в обычной жизни. Она больше не печется о его друзьях. Она чувствует тело Хищника сзади, и ее это не смущает. Ей это нравится. Он – единственный знакомый в этом улье тел. Ей уютно в его объятиях, и она смело откидывается назад, прижимаясь к нему потной спиной. Они отлипают друг от друга лишь на мгновение, чтобы поаплодировать музыкантам и повизжать вместе с толпой, а потом он снова обвивает ее руками.

Концерт, должно быть, близится к концу, но у нее кружится голова. Здесь настолько жарко, что вместо воздуха удается глотнуть лишь чужое дыхание.

– Вау, мне надо… – Аннабель одергивает футболку. Волосы у нее влажные от пота – впрочем, как и у него.

– На воздух?

– Да.

– Идем.

«Идем». Это звучит на редкость заманчиво, но выглядит безнадежной затеей. Он берет ее за руку.

– Не потеряй меня, – кричит она.

– Никогда.

Они проталкиваются сквозь гущу тел. Она слышит, как он произносит: «Извините, дайте пройти», и «Эй, мужик», обращаясь к парню, который стоит столбом. Удивительно, насколько уверенно он чувствует себя в этой среде. В нем нет и следа неловкости или смущения, он не пытается под кого-то подстраиваться. Может, и его расслабляет музыка? Может быть, он тоже чувствует себя вырвавшимся на свободу, которой не хватает в обычной жизни? Когда они наконец добираются до двери, у нее такое ощущение, будто он вывел ее из-под бомбежки.

Они жадно глотают воздух.

– Мы это сделали! – В ее голосе звучит радость победителя в борьбе за жизнь.

– Стой здесь. Не двигайся. – Он целует ее в щеку и пулей несется через дорогу в супермаркет. Она запрокидывает голову, подставляя ночной прохладе взмокший лоб.

Он возвращается с двумя бутылками холодной воды. Настоящий рыцарь. Он откупоривает бутылку и передает ей. Она с благодарностью пьет воду из горлышка.

– Это лучшая вода за всю мою жизнь, – говорит она.

– Это лучший вечер за всю мою жизнь. Серьезно.

Он пытается уговорить ее зайти в «Молли Мун» за мороженым или поехать в «Капкейк Роял», но это уже будет похоже на свидание, и она понимает, что ей лучше вернуться домой. Он останавливает машину в квартале от ее дома, съезжая на обочину. Собака в соседнем дворе заходится лаем.

– Что ты делаешь?

– На случай, если твоя мама смотрит в окно.

Он тянется к ней и целует. Поцелуй решительный, и ей это нравится. А кому не захочется целоваться после концерта? После громкой музыки, жары и всплеска жизненной энергии?

Но она никого не целовала со времен Уилла, и новый поцелуй всегда необычный: его язык кажется большим и двигается совсем иначе, и она слегка ошеломлена таким внезапным поворотом событий.

Поцелуй заканчивается, и рядом снова он, Хищник. На душе какая-то смута: только что, в «Ноймосе», он казался совсем другим, а теперь все по-прежнему.

– Вау, – произносит она. – Этого не должно было случиться.

– Не должно?

– Спасибо тебе за прекрасный вечер.

– Спасибо тебе за прекрасный вечер.

– Жаль, что твои друзья не смогли прийти. Надеюсь, с ними все в порядке.

– Даже не сомневаюсь. Почему этого не должно было случиться?

– Э-э-э, мы ведь друзья? – говорит она.

– Но не в этот вечер.

И он прав, не так ли? Потому что этим вечером они ни на секунду не чувствовали себя друзьями. Он заводит двигатель и подвозит ее к дому. Когда она открывает дверь машины, загорается верхний свет, и все вокруг становится слишком ярким и резким.

– Я сохраню это навсегда, – шутит он. У него в руках ее недопитая бутылка воды, которой он помахивает.

– Ты грустный парень.

Слова слетают с языка, прежде чем до нее доходит, что он может обидеться. Ведь он такой ранимый. Но он улыбается. А потом вливает себе в рот остатки воды из ее бутылки.

– Гр-р-р, – издает он булькающий звук, как будто полощет горло.

Она морщится:

– Фу.

– Белль, – произносит он.

– Что?

– Просто Белль.

* * *

Все уже спят, когда Аннабель приходит домой. Она рада. Ей совсем не хочется рассказывать, как все прошло, потому что она сама не уверена в том, как все прошло. Есть физическая усталость от бурного веселья, но к ней примешивается что-то еще. Что-то, вызывающее неловкость. Возможно, досада на то, что она ослабила бдительность. Или поцелуй оставил неприятное ощущение. Можно отлично провести время вместе, а поцелуй все испортит.

Аннабель ворочается без сна. Из коридора доносится храп Бита. Это он виноват, что она не может заснуть, – так ей хочется думать.

Но собачий храп тут ни при чем. В темноте вдруг приходит осознание. Хищник не написал и не позвонил своим друзьям, чтобы узнать, где они и не случилось ли что. Он как будто знал, что они не придут.

Эта мысль гложет ее изнутри. Гложущее чувство перерастает в легкую рябь… чего? Смятения? Злости? Она так редко злится, что ей трудно распознать это состояние. А с Хищником так часто пребывает в смятении, что дальше этого ничего не видит. Что приводит ее в смятение? Он ей нравится, не поспоришь. Но что-то внутри нее кричит «стоп!». Иногда это громкий крик, а порой еле слышный шепот, больше похожий на странную вибрацию.

На душе неспокойно.

Муторно. Но почему?

Он солгал ей, это понятно. Друзья. Все обман.

Она совершает очередное безрассудство, потому что отправленное в ночи сообщение – неважно, о чем – само по себе служит неким посланием. Оно говорит: я думаю о тебе в этот час.

«Твои друзья собирались появиться?» – набирает она текст.

Тут же приходит ответ.

«?»

«Ты мне солгал».

«Прости». И он добавляет рыдающий смайлик.

И в следующее мгновение: «Оно того стоило». Улыбающийся смайлик.

Мелкая рябь закипает. Да будь он проклят! Манипулятор! Она в бешенстве. Но тут приходит другая мысль. И уже впивается занозой. Беспокоит не на шутку, доводит до белого каления.

А Люси, Эдриан и Джулс вообще существуют?

* * *

Пересекая восточную часть Рокфорда, Аннабель берет такой темп, что ей становится нехорошо. Она бежит мимо здания местной школы, когда попутный грузовик с логотипом Hostess едва не сбивает ее с ног, задевая рюкзак.

– Притормози, ты, ублюдок! Это школьная зона! – кричит она во все горло.

Аннабель кричит во все горло. Она выкрикивает то, что никогда не произносила даже вполголоса: ты, ублюдок! Лицо ее налито кровью, глаза – узкие щелки ярости. Она останавливается на небольшом холме – так, прыщик на ландшафте, – у столба с табличкой Рокфордской средней школы. В разгаре экзаменационная пора. Она чувствует этот напряженный гул, и парковка заставлена машинами, а в школьном дворе болтается только малышня на переменке. Прилежный мальчик с рюкзаком на колесах замирает, когда видит ее. Так столбенеет турист, натыкаясь на бесхозный багаж в аэропорту.

Что она чувствует кроме вины?

Ярость. Справедливую ярость.

Сердце грохочет. Это табун лошадей несется через хайвей, не встречая препятствий, потому что никому не одолеть столь грозную силищу. Когда сердце успокаивается, она чувствует себя немного глупо, наблюдая за тем, как грузовичок Hostess исчезает за углом.

Она снова бежит. Ее шаг упруг, заряженный новой энергией; сердце рвется ввысь, прислушиваясь к красивым раскатам ярости. Ладно, допустим, она прокричала то оскорбительное слово. Что ж, простите за выражение, думает она. Простите ту даму из гольф-клуба, библиотекаря и многих других людей, протестующих против насилия. Заткните уши, если вам невмоготу, но, вау, откройте глаза. Вот она, сила ярости. Вот она, революция. Одна материя сталкивается с другой. Дорога делает свое дело. Мили, расстояния, люди творят чудеса. Она выздоравливает.

Она мобилизуется.

26

Теперь, когда ее маршрут проходит по более людным местам, Аннабель ежедневно встречается со своей командой по скайпу. В эту самую минуту ее координатор по логистике пьет лимонад на заднем дворе их дома и бросает Биту кубики льда, за которыми тот гоняется по лужайке. Ее пресс-агент и советник по финансам сидят на полотенцах на пляже в Голден-Гарденз. Аннабель в номере отеля «Черри Вэлли» забинтовывает колено, поглядывая в окно, выходящее на парковку. В соседнем номере дедушка Эд дремлет перед ужином. Она готова поклясться, что слышит через стенку, как он храпит.

– Боже, ребята. Так хочется хорошего лета.

– Завтра у тебя начнется такое лето! – говорит Оливия. – Это будет настоящий взрыв! В общем, как только доберешься до места, первым делом зайди в информационный центр. Там ты встретишься с менеджером «Мэджик Уотерс» Биллом Макгуайром, помощником менеджера Линдси Рассел и персоналом аквапарка. Ты записываешь?

– Пишу, пишу. – Аннабель находит листок почтовой бумаги с логотипом отеля и делает заметки.

– Сьюзан Маркетт из Belvidere Daily Republican[106] тоже там будет. Тебя будут фотографировать, так что улыбайся. Помимо этого состоится дебют красных футболок. Они просто потрясающие, можешь поверить мне на слово. Покажи ей, Малк.

Малкольм идет через задний двор туда, где в шезлонге сидит Джина, охлаждая ноги в детском надувном бассейне. Поверх ее купальника надета красная футболка с эмблемой «Бег за правое дело». Джина раскидывает руки в стороны, изображая силача, и кричит: «Кто на меня?».

– Вау, Лив, выглядит здорово, даже если энтузиазма многовато.

Лицо Зака и его тощая голая грудь заполняют экран.

– Мы продали уже двести штук. Кроме того, GoFundMe собрал более пятидесяти тысяч.

– Надень рубашку. Я не могу сосредоточиться. Мне показалось, ты сказал «пятьдесят тысяч»?

– Точно.

– Пятьдесят тысяч? В долларах?

– Тебе придется подумать о чем-то более глобальном, чем эта гонка. Скажем, о создании фонда. Денег гораздо больше, чем тебе нужно.

– Фонда?

Слышно громкое хлюпанье: это Малкольм выцеживает остатки лимонада.

– Ненавижу, когда лед бьет по лицу, – ворчит он.

– Подожди ты, – говорит Оливия. – Она не сдается.

– Ты не сдаешься, – подтверждает Зак.

– Можешь сдаться, – говорит Малкольм. – Мы к этому готовы.

– Я же говорила тебе, что она не сдастся! – кричит за кадром Джина.

Аннабель смотрит в окно, устремляя взгляд через парковку на раскинувшийся вокруг городок Черри-Вэлли. Она думает о том, что сказала доктор Манн во время их последнего сеанса по телефону. Совсем не обязательно отвечать на вопросы журналистов, о чем бы и о ком они ни спрашивали. Она может не торопиться с принятием решений.

– Я подумаю, – говорит она.

* * *

– Мне казалось, мама заставила тебя избавиться от всех твоих гавайских рубашек. – Аннабель и дедушка Эд охотятся за парковочным местом на территории аквапарка «Мэджик Уотерс».

– Твоей маме никогда не заставить меня что-либо сделать. Я сказал ей, что гаваек больше нет, но как бы не так.

– Проклятие Аньелли.

– Ты только посмотри на эту красоту. Думаешь, я избавлюсь от нее? Твоя бабушка подарила мне эту рубашку в наш медовый месяц в Мауи.

– А носки с сандалиями – это что?

– Слушай, я указываю тебе, как одеваться? Che palle! Прекрати говорить как твоя мать.

– Вы двое когда-нибудь собираетесь остановить эту нелепую вражду и жить мирно?

– Надеюсь, что нет.

– Надеешься?

– Боюсь, если она перестанет цепляться ко мне, это будет означать, что она меня больше не любит.

Ох уж эта любовь, сколько в ней ненормальности, думает Аннабель. В памяти оживает групповой поход в тематический аквапарк Wild Waves[107] в седьмом классе. Они с Кэт тогда были в ссоре. Сейчас она даже и не вспомнит причину. Но она нарочно игнорировала Кэт и тусовалась с Квинн Капур. Они вместе сплавлялись на рафте, делились попкорном, а Кэт прилепилась к Вилли Зонка в автобусе.

«Прости», – мысленно говорит она.

«Эй, Вилли Зонка дал мне целую коробку Hot Tamales[108], – хвалится Кэт. – В следующий раз мы отправимся в путешествие по его шоколадной реке».

– Поторопись, пожалуйста, а! – суетится дедушка Эд. – И не забудь наши полотенца. И свою сумку.

– Я не видела тебя таким возбужденным с тех пор, как вестник «Сыны Италии» сообщил, что Festa Italia[109] будет проходить в Чикаго как раз в те дни, когда мы там будем.

– Сегодня лучший день в моей жизни.

– Мне казалось, ты не умеешь плавать.

– Я умею плавать. Кто тебе сказал, что я не умею плавать?

– Ты сам, когда мы были на озере Флатхед.

– Я сказал: когда глубоко. Не люблю там, где глубоко. Но ты только посмотри, какой чудесный день, а!

Он прав. Денек выдался что надо, и Аннабель, возможно, готова согласиться с тем, что это лучший день в их жизни. Они с дедушкой Эдом уже пикируются, как супруги со стажем, но сегодня все по-другому. Вдалеке виднеются оранжево-сине-зеленые петли и змейки аттракционов. Небо голубое, чистейшее, и дедушка Эд – в гавайской рубашке и шортах, носках и сандалиях – что-то насвистывает, позвякивая ключами в кармане. Даже свист ее не бесит.

Что она чувствует кроме вины?

Благодарность.

Благодарность за то, что жива.

* * *

Возле касс аквапарка столпотворение. У школьников каникулы, и «Мэджик Уотерс» пользуется повышенной популярностью. Направляясь в информационный центр, она видит группу людей в красных футболках. И вдруг останавливается как вкопанная, хватая дедушку Эда за руку.

– Это невероятно. Могу поклясться: я только что видела Люка.

Дедушка Эд все еще насвистывает. Она толкает его локтем.

– Ты надел слуховой аппарат? Я сказала: клянусь, что видела Люка.

– Я все слышу.

– А теперь его уже нет. Я только что видела… хотя мало ли у кого такие же волосы и одежда? Наверное, просто померещилось.

Фьюить-фьюить, чик-чирик.

– Вон, должно быть, менеджер Билл Макгуайр. Тот, что с планшеткой.

Так и есть. Он машет им рукой, подзывая подойти к группе. Он знакомит Аннабель с гостями в красных футболках. Это студенты, родители и несколько местных общественников. Аннабель благодарит всех. Они обмениваются рукопожатиями. Фотографируются.

– Эй, постойте, – спохватывается Билл Макгуайр. – Линдси, подарки. – Линдси приносит фирменные пляжные сумки для Аннабель и дедушки Эда, бутылки с водой «Мэджик Уотерс» и две футболки с эмблемой аквапарка, на которой изображены знаменитая горка «Водная петля» и летящие вниз с визгом и поднятыми руками счастливые гости. Аннабель и глазом не успевает моргнуть, как дедушка Эд уже расстегивает рубашку, обнажая бледную стариковскую грудь, и напяливает ярко-желтую футболку.

– Твоя бабушка всегда говорила, что желтый – мой цвет. Как думаешь?

Аннабель думает, что ему следовало бы взять размер XL. В такой обтяжке он как будто на сносях. Остается надеяться, что схватки не начнутся на «Водной петле».

– Выглядишь потрясающе.

– Мы приготовили и для ваших друзей, – говорит Линдси.

– Наших друзей?

– Они только что здесь…

– Привет, Аннабель, – раздается голос Люка Мессенджера.

* * *

Аннабель теряет дар речи. Нервно постукивает подушечками пальцев. Подумать только: Люк Мессенджер в Черри-Вэлли в Иллинойсе. Внутри все обрывается, притом что она еще не на «Водной петле». Что она чувствует? Радость. Радость от встречи с ним.

– Не могу поверить, что вы здесь, ребята, – говорит она.

– Когда Мим позвонила мне и сказала, что твой дедушка пригласил нас сюда, я сразу подписался на это. А то уже начинал тихо сходить с ума дома. Отец установил мне комендантский час, как только я вернулся. Мне надо было поскорее делать оттуда ноги, пока мама не начала держать меня за руку при переходе улицы.

– Дедушка мне ничего не сказал! Но я очень рада тебя видеть. Я тысячу раз прослушала твою кассету. Раз десять прочитала «Лидерство во льдах».

– Стейки из собачатины… Извини.

– Я влюбилась в эту книгу.

– Мне ужасно стыдно признаваться в этом, но я забросил свои пробежки, – говорит Люк.

Она смеется.

– Мы здесь на неделю. Собираемся следовать за вами до Чикаго, а там остановимся и побродим по городу. Я никогда не был в Чикаго. А ты?

– Нет, никогда. – Она прикидывает в уме. Семьдесят девять миль. Люк и Доун Селеста пробудут с ними пять дней.

– Надеюсь, ты не против, что мы вот так нагрянули.

– Я не возражаю.

– Твой дедушка сказал, что спросил у тебя разрешения.

Проклятие Аньелли.

– Я уверена, что он хотел сделать мне сюрприз. Что ж, сюрприз удался.

– Здорово. Тогда вперед? Наперегонки до «Водной пушки»?

* * *

Они отрываются и на «Водной пушке», и на «Падающей капле», а потом зависают в бассейне с волнами. Аннабель получает море удовольствия. На ней сухого места нет, и она носится повсюду в купальнике, как малыш в соседском бассейне. В аквапарке так жарко, что никто не ходит в футболках. Она просто отдыхает и резвится, как и активисты «Бега за правое дело», и все, что она видит вокруг, – это раскованные тела, взметающие фонтаны брызг, плавающие, загорающие, полные жизни.

– Смотри. – Люк показывает рукой в сторону «Ленивой реки», где надувные круги с пассажирами плывут по движущемуся водному каналу. Она видит их: дедушку Эда в шортах с пальмами и Доун Селесту в бирюзовом слитном купальнике. Их пальцы переплетены, их надувные круги тихонько сталкиваются бортами, продолжая скользить по глади воды.

– О боже, – изумляется Аннабель.

– Она влюблена.

– Правда?

– А он разве нет?

– О, вау. Я думала, все его закидоны, эти перепады настроения – только из-за того, что ему приходится болтаться со мной в этом дурацком фургоне.

– А я сразу догадался – хотя бы по тому, как она все время находит повод упомянуть его имя в разговоре. Мы можем прийти в закусочную поесть бургеры, и она непременно скажет: «Эд любит бургеры».

– Что, серьезно?

– Ты как будто в шоке.

– Просто, наверное, странно думать о нем как об объекте романтического интереса.

– Не знаю…

– Сам посуди. Вон, смотри.

Дедушка Эд замечает их и машет рукой. Бледная кожа у него под мышкой болтается как флаг.

– Йо-ху-у-у! – кричит он, как будто вот-вот сиганет с водопада.

– Ага. Понимаю, к чему ты клонишь.

Доун Селеста тоже машет им. Как и ее дряблая кожа под мышкой. Бабуля посылает им воздушный поцелуй. Ее купальник – словно изумрудно-голубой всплеск батика.

– Они счастливы, – говорит Аннабель. Счастье кажется чудом. Счастье кажется чем-то, что можно праздновать бесконечно.

– Надеюсь, они не совершат ничего такого, что сделает нас родственниками, – ухмыляется Люк.

Он бросает на нее взгляд, который она не может прочитать, а потом берет ее за руку, переплетая их пальцы, следуя примеру дедушки Эда и Доун Селесты.

– Нас ждет «Тайфун ужаса», – говорит он и тянет ее вперед.

* * *

– Он ей что-то вручает.

– Только не говори мне, что это коробочка с кольцом.

– Нет, это не коробка. Что-то круглое? Не могу сказать.

– У меня с глазами беда. Думаю, нужны очки, – говорит Аннабель.

Они вчетвером только что отужинали в ресторане отеля, и Люк с Аннабель со второго этажа шпионят за дедушкой Эдом и Доун Селестой, которые сидят в лобби. Им якобы нужна еще минутка. Они просто хотят пожелать друг другу спокойной ночи. Люк и Аннабель присаживаются на корточки. Трудно что-либо разглядеть за огромной пальмой.

– Какая-то маленькая вещица из дерева.

– Из дерева? С чего вдруг он будет дарить ей деревяшку?

– Он кладет это ей в руку.

– О боже, какие мы ужасные.

– Они обнимаются. Она вытирает слезы. О боже, не смотри. Старики целуются.

– Меня может вырвать моим гуакамоле[110].

– Она разглядывает вещицу и восхищается. Точно, это из дерева.

– Стой, стой, стой! О боже! Я знаю, что это! Я знаю! Он это сам вырезал! Чуть без большого пальца не остался. Я еще решила тогда, что это енотова какашка!

– Енотова какашка любви, – острит Люк.

Они лопаются от смеха. И толкают друг друга локтями, призывая не шуметь. Аннабель давится смешком, это лишь раззадоривает Люка, а потом и ее, и все заканчивается тем, что они, сгибаясь пополам, тихо хихикают, держась за животы.

– Подожди… – Он задыхается. – Подожди, подожди. – Он смотрит на нее круглыми от изумления глазами. Это вызывает у нее новый приступ хохота.

– Что? – спрашивает она.

– Ты должна увидеть это сама.

– Видел бы ты себя.

Они уже на пределе, потому что сил нет сдерживать смех, и это совсем не смешно.

– Я знаю, что это за какашка! – говорит он.

– В смысле?

– Это птица.

– Птица? Что еще за птица?

– Только не убивай гонца за плохую весть, ладно?

– Что за птица? – строго повторяет она.

– У Мим есть… птица. Голубка. Татуировка. На… э-э-э… пониже поясницы.

– Насколько низко?

– Очень низко.

– О боже.

– Чего только не увидишь, когда живешь вдвоем в кемпере.

– Ты мне это рассказываешь? Но чтобы выстрогать голубку на заднице…

– Для Мим она много значит. Голубка, не задница. Она, скажем так, увидела такую же, когда влюбилась в моего дедушку.

– Понимаю. Теперь я понимаю трогательный смысл голубиной енотовой какашки.

– Это же так мило! Ты не находишь? Голубка-задница-татушка – енотова какашка?

Они снова прыскают. И надрывают животы от беззвучного хохота.

Оба задыхаются.

– Стоп, стоп, стоп, я не могу дышать, – говорит она.

– Хорошо, что у нее там не оказалось русалки. Ему бы понадобилось больше дерева и навыков.

– Мы гадкие. Мы такие ужасные, – говорит она.

– Это ты ужасная. Лично я двумя руками за резные татуировки любви на заднице.

– Мне пора спать. Этот день был…

Она чувствует это. Вина со свистом прорывается внутрь, как вода в пробоины ее корабля. Хочет разрушить корабль и выбросить ее на берег. «Что ты чувствуешь кроме вины?» – спрашивала доктор Манн.

Счастье. Она чувствует себя очень счастливой.

– Этот день был… потрясающий. Я никогда столько не веселилась. Но завтра мне бежать шестнадцать миль.

– Ладно, – вздыхает он. – Тогда спокойной ночи. Спасибо, что сделала волшебными «Мэджик Уотерс»[111].

27

Заснуть не удается. Начать с того, что мешает кондиционер: она то мерзнет, то ей душно, то слишком шумно. В коридоре трещит льдогенератор. Малышня до сих пор резвится в бассейне, при том, что он должен быть закрыт к десяти часам вечера. И наконец, Люк Мессенджер в аквапарке и их переплетенные пальцы.

И Хищник…

«Прекрати!»

Действительно, довольно. Неужели он так и будет разрушать каждый счастливый момент ее жизни? Может, не навсегда, но надолго, это точно, он будет протискиваться вперед, чтобы она не забывала его или кого-то еще.

Вот и сейчас Хищник трогает ее пальцы под библиотечным столом после того вечера в клубе «Ноймос». Она, в общем-то, не против. Ей нравится таинственность прикосновения, его медлительность и скрытый смысл. Но он не хочет медлительности и не хочет ничего скрывать.

Он хочет ходить по школьным коридорам, держась за руки. Он хочет целовать ее на лестнице. Он хватает ее за руку, притягивает к себе; она отстраняется. Он настаивает.

– Боже. Это выглядит так, будто ты – банан, а он – кожура, – говорит Кэт.

Он забрасывает ее эсэмэсками и постоянно названивает.

– Кто звонит тебе так поздно? – спрашивает Джина. – Мне это не нравится.

Аннабель это тоже не нравится. Все развивается слишком быстро, стремительно. У нее такое чувство, будто на нее давят. Он приходит в пекарню, когда она работает, и заказывает кофе. Ее это нервирует. Как-то раз от волнения она разогревала малиновый маффин целых две минуты, и он превратился в бейсбольный мяч. Ее босс, Клэр, всегда такая добрая и отзывчивая, спросила, не хочет ли она поговорить по душам.

И эта ложь про друзей на концерте в «Ноймосе» до сих пор не дает ей покоя.

– Напомни, как называется группа Эдриана? – спрашивает она как-то вечером, когда он звонит.

– Э-э-э, «Мелочь».

– Они играют здесь? Надо сходить, послушать их.

– Они почти не выступают. И Джулс подумывает о том, чтобы с ним расстаться. Говорит, что они с Эдрианом как будто женаты. Нигде не бывают, тоска.

– Мы могли бы придумать что-нибудь вместе с ними.

– Да, возможно.

– Не могу поверить, что ты солгал про «Ноймос».

Он смеется.

– У меня свои хитрости.

– Это не смешно! И я вообще не люблю хитрости. Я всегда за правду.

Он молчит.

– Что?

– Тогда я должен сказать тебе правду.

– Давай. – Она сидит на полу в своей комнате, прислонившись спиной к кровати. В животе вдруг разливается боль. Она нервно теребит ворс ковра. У нее дурное предчувствие. Она услышит что-то нехорошее. И хуже, чем могла себе вообразить.

– Помнишь, я говорил тебе, что мы переехали сюда еще и потому, что моя мама решила, будто я связался с плохой компанией? Что мой приятель ограбил старика?

Боже. Только не это.

– Да.

– Так вот, это был я.

Она молчит. Даже не постукивает пальцами. Вместо этого она сжимает свободную руку в кулак, да так сильно, что ногти впиваются в кожу.

– Все не так страшно, как может показаться. Я имею в виду, что это не какой-то там разбой. Типа руки вверх и покажи, где сейф. У моих родителей был друг, этот Джим Гастингс. Богатый парень, жил один. Когда-то он тоже преподавал в университете, но потом его семья продала патент или что-то вроде этого на какой-то водостойкий материал, он разбогател и уволился. У него был свой дом у воды. И он все время приглашал меня – ну, подработать. Почистить бассейн, покрасить ванную и все такое. Предки радовались, что я при деле, но у меня от этого чувака реально мурашки по коже бегали. Странно он себя вел: все время пытался остаться со мной наедине, приближался почти вплотную, делал еще какие-то вещи. Типа задерживал меня допоздна, чтобы показать свою коллекцию редких монет, и… тьфу, вспоминать тошно.

– Ужас какой.

– Да, так что я наконец сказал себе: «Пошел он к черту. Больше я туда не пойду. И плевать, что он платит мне тридцать баксов в час». В тот последний день я заканчивал работу. Разгреб кучу коры во дворе, потом убрал инструменты в гараж и пошел в ванную помыть руки, стряхнуть с себя все эти опилки. Так вот, после того как я высушил руки, не помню, как так получилось, но я зашел в его спальню, открыл ящик комода, где лежали монеты, и забрал все. Это были редкие монеты, он хранил их в специальных вакуумных упаковках. Короче, я распихал их по карманам, ушел из этого дома и больше туда не возвращался.

– О, вау. – Она не знает, что сказать. – Должно быть, он сразу догадался, что это ты взял.

– Конечно, он знал, что это я, и родители все допытывались: «Зачем ты это сделал? Почему?». А мне нечего было ответить. Я просто… не знаю. У меня было такое чувство, будто этот гад надо мной надругался, и я хотел отплатить ему тем же. Помню, я вытирал руки белым полотенцем, а потом на нем остались следы грязи, и я подумал: «Так тебе». На меня накатила ярость. Я ненавидел его.

– Я могу понять. – В чем-то она действительно его понимает.

– Да? Ты не хочешь прогонять меня из своей жизни? В моей прежней школе меня стали избегать после того, как пошли слухи. И не то чтобы большинство этих дебилов были моими лучшими друзьями, но все же. Мои настоящие друзья от меня отвернулись. Было хреново. В конце концов, я же не уголовник. Обвинения мне никто не предъявил. Он получил монеты обратно. Дело замяли. Родители решили, что все это произошло потому, что я тусовался с теми парнями, Кевином и Рейном. Кевин курил травку, Рейн вечно был в депрессухе. Но на самом деле я это сделал потому, что ненавидел того чувака, Джима Гастингса. Ненавидел его, его мерзкие губы, жирные пальцы. Он заслужил это. По-моему, он заслуживал чего-то похуже.

Аннабель встревожена. Тот человек, Джим Гастингс, его роскошный дом, подработки, Хищник, монеты и ненависть – все это беспокоит ее. Она не знает, как относиться к случившемуся. В каком-то смысле ей жаль Хищника. Но сама история угнетающая и так далека от ее собственной жизни. Многое в этой истории, как и в Хищнике, просто-напросто чуждо ей и ее окружению. Уилл смухлевал на контрольной в седьмом классе и до сих пор мучился угрызениями совести. Старшая сестра Кэт, Бекка, которая больше не жила с ними, забеременела и сделала аборт. Этот Негодяй Отец Антоний оставил семью и стал священником, а Джина так суетится по мелочам, что доводит всех до истерики, но все это находится над поверхностью, а не внизу. Она может это видеть и разобраться, что к чему. Она понимает, что у Джины есть причины для беспокойства и что Отец Антоний эмоционально отстранен.

Она не знает историю жизни Хищника и ловит себя на мысли, что толком не знает и его самого. Что творится у него внутри? Из каких кусочков он собран? Те, что она видит, – они как инородные предметы. Его напряженность и одиночество, как и журналы об оружии, которые он иногда листает во время скучных лекций, и даже то, что он не чувствует своей вины за байку про друзей. Почему-то сразу вспоминается, как в средних классах она пошла на ночной девичник к Кайли Тасмин и увидела там кальян под кроватью. Кэт пришлось объяснить Аннабель, что к чему. Аннабель знала, что кальян – это неправильно, его не должно быть на девичнике; что-то ее тяготило, но она не могла найти определение этому чувству.

– Я рад, что ты меня не оставишь, – говорит он, прежде чем они заканчивают разговор.

Она не могла предвидеть того, что произойдет, убеждает себя Аннабель, когда думает о его руке, сжимающей ее руку под библиотечным столом. Руки бывают разные: заботливые и грубые, вызывающие доверие и настораживающие. Не всегда можно распознать эту разницу, пока не станет слишком поздно, но верно и то, что такие тревожные руки, как у Хищника, встречаются редко. Это редкость, напоминает она себе.

Чаще всего руки доставляют приятные ощущения.

Как руки Уилла.

Это удар под дых. В животе все скукоживается. Сердце щемит.

Какие воспоминания хуже: плохие или хорошие?

Потому что теперь она чувствует руки Уилла в варежках поверх ее рук в варежках. Чувствует его пальцы на своем теле. Его пальцы на ее руке, которую он поднимает, чтобы поцеловать; его руки держат руль, режут сэндвич пополам, обнимают маму, несут сумку со снаряжением для лакросса.

Вот его палец нажимает кнопку дверного звонка. Это вскоре после признания Хищника в краже монет. На дворе начало мая, вечерами светлее, и она уже дома после тяжелой смены, поскольку Клэр пока не выходит на работу, нянчится с приболевшим сыном, Харрисоном. К ужину они испекли оладьи, поэтому, когда она открывает дверь, на улицу вырывается аромат выпечки, и Уилл втягивает носом воздух: м-м-м, оладьи.

Она удивлена его появлению. Она впускает его в дом и все не может поверить, что это он. Она так счастлива, что он вдруг пришел вот так, запросто, но в то же время и нервничает. Видок у нее еще тот. Она думала, что открывает дверь соседке, которая собирает подписи под очередной петицией, а тут такой гость.

– О боже, я выгляжу…

– Прекрасно. Мои глаза просто в восторге.

Он здесь, у нее дома. Он такой знакомый, такой до боли знакомый, что хочется просто плюхнуться вместе с ним на диван перед телевизором и смотреть какое-нибудь шоу.

– Привет, Уилл. – Малкольм окунает палец в капли сиропа на столе и облизывает его.

– Фу, Малкольм.

– Ну, как поживаешь, Уилл? – Джина сияет улыбкой. Аннабель перехватывает ее ободряющее подмигивание. Настроение в комнате поднимается. Они все чувствуют себя счастливыми. А может, этого счастья Аннабель хватает на всех.

– Мы пойдем…

– Идите, пообщайтесь. Мы будем здесь, если понадобимся! – весело подхватывает Джина.

– Да, мы будем здесь, если понадобимся, – вторит ей Малкольм. Теперь его очередь подмигивать, что он и делает.

Они с Уиллом поднимаются по лестнице. Он игриво щиплет ее за попку, и она шлепает его по руке, как в старые добрые времена. Боже, как же она скучала по этим карим глазам, нежным, как у оленя. Скучала по его мягким волосам и запаху его шампуня. Она скучала по этой непринужденности.

В комнате он целует ее. Вот поцелуй, который ей нравится. Вот парень, которого она любит. Они смотрят друг на друга, улыбаются и говорят, говорят, говорят.

Они принимают решение, которое все меняет.

Они принимают решение, которое все изменит навсегда.

* * *

Пальцы Люка, Хищника, Уилла. Это чересчур. Аннабель вылезает из постели. Прихватывает с собой подушку и крепко сжимает ее в руках. Она бродит вокруг кровати, туда-сюда. Она ходит по кругу. Она ходит по кругу. Ходит по кругу.

28

Сквозь прозрачную кожу стеклянной лягушки[112] можно видеть, как работает ее сердце.

У горного гуся необычайно сильное сердце. Настолько сильное, что гусь может летать над Гималаями, на высоте более шести тысяч метров над уровнем моря.

Мощное девятикилограммовое сердце помогает жирафу преодолевать силу тяжести, чтобы прокачивать кровь наверх по всей длине шеи. Без такого мотора кровяное давление выбивало бы жирафу мозги всякий раз, когда он наклоняется, чтобы попить воды. А так он спокойно пьет.

Шипоносая белокровка[113] обитает на таких глубинах ледяных вод Антарктики, что ее сердце должно быть в пять раз больше, чем сердце обычной рыбы. Кислород растворяется непосредственно в ее плазме, поэтому и кровь прозрачная, как лед, который окружает этих рыб.

А еще сердце способно творить чудеса.

Аннабель так и не удается поспать, но встает она рано, избегая встречи с дедушкой Эдом, Доун Селестой и Люком. Она наспех проглатывает овсянку и бананы на завтрак, забирает из фургона все необходимое и выдвигается в путь. Лоретта прокладывает маршрут из города по Ньюберг-роуд. Живописная дорога тянется среди пологих травянистых склонов с длинными подъездными аллеями к белым особнякам. Она держит курс на крошечный городок Логан на Логан-роуд, а потом бежит по шоссе номер 20, мимо ровных желтых полей люцерны, кукурузы, ячменя и пшеницы. Проносится грузовик; водитель сигналит и машет ей рукой. Две женщины, торгующие урожаем со своего огорода, предлагают ей бутылку воды и огромный, экологически чистый персик. Они узнали из местной газеты Cherry Valley News, что она бежит этой дорогой. Женщины просят разрешения сделать фотографии для страницы Белвидирского фермерского рынка на Facebook.

И вот она в городке Гарден Прейри штата Иллинойс. Маленькие домики, величественные фермы и кемпинг Парадайз-Парк, который мог бы стать идеальным местом для ночлега, не будь он так далеко, в нескольких милях от конечной точки сегодняшнего маршрута: Маренго, что в штате Иллинойс.

Она уже почти на месте. Бутылка воды пуста, как и гидратор в ее рюкзаке. Уже конец июня, и скоро, когда станет еще жарче, дедушка Эд будет встречать ее на полпути, чтобы пополнить запасы воды. Сегодня они переночуют в фургоне на парковке возле методистской церкви[114], где по выходным жители Маренго устраивают блошиный рынок.

Возле церкви она видит фургон и арендованную машину Доун Селесты, а на самой парковке полно людей. В толпе она замечает Люка, дедушку Эда и Доун. Ее встречает скаутский отряд номер 163 с большим американским флагом. За людской стеной просматриваются огромный красный пикап и коптильня, несколько пластиковых столов и стулья. Она улавливает запах барбекю. Люди подъезжают на автомобилях, идут пешком, спешат через дорогу с пластмассовыми мисками и коричневыми бумажными пакетами, набитыми всякой всячиной. В шезлонгах сидят две старушки, которые напоминают Аннабель о миссис Парсонс и ее лучшей подруге, мисс Сейди, из дома престарелых «Саннисайд». Жители Маренго, похоже, устраивают городской пикник на парковке методистской церкви, и звезда праздника – она, Аннабель.

После ребрышек, бобов, картофельного салата, кукурузы и лимонада, после того как скауты вручают ей высший почетный знак – нашивку за храбрость (с изображением мальчика в голубом с желтым щитом в руке) – и она чуть не плачет под громом аплодисментов, горожане расходятся по домам. На парковке, где усилиями скаутов наведен идеальный порядок и ничто не напоминает о шумном застолье, остается только фургон. Люк сидит на капоте машины Доун Селесты, и Аннабель устраивается рядом с ним.

– Умеете вы жить, ребята, – говорит Люк. – Еда – отпад. Там случайно не осталось брауни?[115]

– Да! И не одно. Жаль, что вы пропустите утренний завтрак с блинчиками в «Юнион Лайонс».

Люк и Доун едут дальше, собираясь остановиться на ночлег в мотеле «Дейз Инн» в Данди Тауншип, где Аннабель сделает следующий привал.

– Я же говорил тебе, что хочу посмотреть на белые кедры[116].

– «Одно из трех мест на земле, где эти древние деревья растут в естественной среде».

– Молодец, запомнила. Белые кедры поселились здесь еще в ледниковый период, а потом были почти полностью уничтожены человеком. Но выживают, несмотря на все черные дела, которые творят люди.

Аннабель улыбается. Он говорит очень важные для нее вещи, не произнося этого вслух.

– До сих пор не могу поверить, что вы примчались сюда. Выкроили целую неделю из своей жизни. Я в том смысле, что здесь же не Гавайи.

– Я здесь из-за белых кедров. Мим – ради секса.

– О господи. – Аннабель демонстративно затыкает уши.

– Не смотри на фургон. Потому что, если он раскачивается…

– Люк!

– На самом деле я здесь потому, что это самое крутое событие, в котором мне довелось поучаствовать хотя бы удаленно.

Сначала знак отваги от Отряда 163, а теперь это. У нее глаза на мокром месте.

– Иди ко мне.

Она кладет голову ему на плечо, и он обнимает ее. Боже, как приятно. Она совсем не нервничает по поводу объятий. У него есть девушка. Он не особо распространяется о ней, но, впрочем, они редко касаются личных тем. Их разговоры обычно крутятся вокруг того, что происходит «здесь и сейчас». Колония Мартинсдейла, игра в карты, горки в аквапарке, барбекю у скаутов – они наслаждаются настоящим. Надо же, она почти забыла о том, что такое «здесь и сейчас». Но теперь заново привыкает к этому. Она спокойна. И Люк ей очень нравится. Что она чувствует? Ей хорошо, хорошо, хорошо. Настолько хорошо, что вина не протиснется ему под мышку.

Доун Селеста открывает дверь фургона. Ее щеки пылают румянцем, длинная коса перекинута через плечо.

– Пора в дорогу, мальчик Бобо.

– Мальчик Бобо? – дразнит Аннабель. Хотя Люк меньше всего похож на маленького непоседу.

Люк корчит гримасу.

– Не спрашивай.

– Мальчик Бобо, он же лесовод и чемпион водяных пушек.

– Завтра беги во весь опор, – наказывает он.

* * *

– Мы знаем, что ты не любишь сюрпризы, – говорит Зак Оу. Этим вечером он единственный из ее команды участвует в совещании по скайпу. Оливия отмечает день рождения сестры, у Малкольма – ночной мальчишник. Зак в комнате отдыха у себя дома. Она видит заставку игры Minecraft, поставленной на паузу, на экране телевизора у него за спиной. Зак в любимой ретро-футболке Atari, отхлебывает из банки Red Bull. Ох и досталось бы ему от матери, если бы она это увидела.

– О нет. Что еще?

– Не бойся. Это приятный сюрприз. Твоя мама…

– О боже. Мне уже страшно.

– Расслабься. Мама у тебя супер. Она так переживала, что ты не попала на выпускной.

– А я нисколько не переживала. – Это правда, но лишь отчасти. Она ничуть не страдала из-за того, что пропустила самое ужасное – награждения, ком в горле при виде поредевшего выпускного класса. Но что задело за живое, так это фотографии с церемонии выпуска. Улыбки, слезы, объятия. И, возможно, еще большее потрясение вызвали снимки родителей, братьев и сестер. Она долго разглядывала групповую фотографию их класса: все в академических шапочках, нарядных мантиях. Вот место, где могла бы сидеть она. Между Оливером Эбби и Райли Аллан. Она медленно скользила пальцем по рядам. Здесь мог бы стоять Хищник. А там…

«Прекрати!»

Что она чувствовала помимо вины?

Стыд, раскаяние, сожаление, ответственность – все это родственники чувства вины.

Печаль. Горе.

– Не слышу радости в голосе.

– Я что-то все пропустила. Какие-то помехи.

– Я сказал, что мы едем в Чикаго. Твоя мама с Малком и мы с Оливией. Это что-то вроде празднования выпускного.

– И вы тоже, ребята? Но разве вы потянете такие расходы? – Может ли сердце взлетать и падать одновременно?

– У мамы Оливии накопились воздушные мили. Вы остановитесь в «Бест Вестерн», в центре города, но твой отец…

– Мой кто?

– Твой отец, наш отец, ха-ха – подожди, сейчас серьезно. Он работал с организацией «Католики против насилия» Чикагской архиепископии, и они предоставили нам с Оливией на выходные апартаменты в Сент-Ксавье[117], за пределами кампуса.

– Ты шутишь.

– На прошлой неделе у него была группа студентов из Бостонского колледжа, которые рассказывали о твоем марафоне в передаче на католическом телевидении.

– Почему я ничего об этом не знаю?

– Мы сами только что узнали. Твоя мама сказала. Он регулярно звонит ей, справляется о тебе. В общем, оказывает тихую поддержку. Думаю, чувак как умеет проявляет свою любовь.

– Вау. Они разговаривают друг с другом? Как взрослые? Не могу поверить.

– Ты что, совсем с ним не общаешься?

– Так, время от времени присылает что-то по электронке. Был один неловкий телефонный звонок. Но никаких регулярных апдейтов. – Ее немного бесит, что в глазах отца она каким-то чудом превратилась из невидимки в лицо одушевленное. И в то же время ей приятно такое внимание. – Хм, думаю, это прогресс, а? Мне нравится.

– И все равно не понимаю, как без секса…

– Зак!

– Короче, готовься к вечеринке в Городе ветров[118], выпускница.

* * *

– Поскольку ты не любишь сюрпризы… – начинает Малкольм, когда звонит на следующее утро. Как здорово, что можно поговорить с ним одним, а не со всей командой. После мальчишника голос у него слегка охрипший, как будто они всю ночь отрывались на рок-концерте.

– Вы с ребятами летите в Чикаго сегодня вечером! Я уже знаю.

– Я и мама. Карл Уолтер уезжает на совещание в Бенд. Но Зак и Оливия тоже прилетят. И папа – Отец Антоний…

– Слышала. Странно все это.

– Он прислал мне коллекцию видеозаписей Nova.

– Вот это повезло.

– Он звонит мне и маме, узнает, как у тебя дела. Говорит, у него на стене висит карта и он булавками отмечает каждые сто миль.

Почему-то при мысли об этих картах и булавках в памяти оживают воспоминания об отце, никак не связанные с его уходом из семьи. О том, как он прятался за диваном, когда они играли в осаду крепости, обстреливая его из ружей Nerf[119]. Как он подбрасывал в воздух горсть собачьего лакомства для их старой собаки, Ралли, и кричал: «Угощение без повода!» Как они с Малком любили заниматься с отцом всякими делами по дому, даже если это была уборка в гараже.

– Вау. И мама не против всего этого? Она что, переродилась?

– Она каждую неделю посещает доктора Бейкера и принимает успокоительные лекарства. Разрешает ездить на велосипеде в 7-Eleven[120], и мне даже не приходится звонить оттуда, докладывать, что я на месте.

– Невероятно.

– В музее науки в Чикаго есть симулятор ракеты.

– Очень жаль, что не настоящая ракета.

– Я полечу с тобой, если ты решишь рвануть в космос.

– Спасибо, придурок.

– И еще одно чудо. Шон тоже был вчера у Оливера, и он попросил прощения за свои дурацкие выходки.

– Это же здорово, Малк.

– Думаю, сработал corno, что дала мама.

– Ты его носишь? – Сorno похож на перчик чили, но на самом деле это изогнутый маленький красный рог для защиты от дурного глаза и любых проклятий, угрожающих мужскому началу. Итальянские парни носят их на золотых цепочках.

– Знаешь, как круто он смотрится? Зак тоже хочет такой.

– Заку он нужен, это понятно. А тебе-то, Малк? У меня появляется повод для беспокойства.

– Только один?

– Да нет, есть еще. Завтра, когда мы встретимся, с нами будут… э-э-э… друзья.

– Разве это плохо?

– Маме это не понравится.

– Что, какие-нибудь неформалы?

– Не совсем. Помнишь тех двоих, что отмечали с нами мой день рождения и спасли меня во время грозы? Короче, у деда новая подружка.

Молчание. И вдруг Малкольм взрывается диким хохотом, который длится так долго, что ей приходится закрыть глаза и просто ждать.

29

От Вест Данди к Паркриджу и оттуда до Чикаго. Лоретта направляет Аннабель по Милуоки-авеню и Лейк-стрит. Затем поворот направо, к Букингемскому фонтану[121], где она остановится на целый день.

Аннабель в Чикаго. Ей самой не верится: она впервые в этом городе, куда добралась сама, в прямом смысле своими силами. Сегодня она чувствует себя победителем. Воздух душный и спертый, как в раздевалке, и одежда прилипает к телу везде, где только можно. Но она чувствует себя полной сил и оптимизма, получая заряд адреналина от встречи с настоящим большим городом.

С ума сойти – небоскребы! Люди! Запахи жареного лука, выхлопных газов и раскаленного асфальта! Гигантское море, которое на самом деле – озеро, пестрое от лодок. Как же здесь красиво! В Гранд-парке ее встречает широкая зеленая лужайка с прохладным фонтаном, в котором причудливые морские существа извергают струи воды из открытых пастей. Впереди день отдыха и развлечений, а потом она попрощается с Люком и Доун Селестой, со своими друзьями, с семьей и вместе с Лореттой направится вдоль берега озера, по набережной Лейкфронт Трейл, мимо аквариума, Гайд-парка и музея науки. Она побежит до самого Питтсбурга, а потом через пенсильванские городки и дальше по хайвею 355. Она промчится через поля сражений времен Гражданской войны: Монокаки и Джермантаун, через Гейтерсберг, Роквилл и Бетесду, что в штате Мэриленд. И наконец она прибудет в округ Колумбия.

Последние сорок шесть дней ее путешествия.

Она приближается к финишной черте. Уже виден конец этого невероятного марафона, стартовавшего в другом конце страны, у закусочной «Дикс» в Сиэтле. От этого захватывает дух, но и становится страшно. Потому что на финише ее ждет Сет Греггори.

«Прекрати».

Она не выкрикивает это слово, а произносит спокойно, потому что хочет принять настоящее, здесь и сейчас. Прямо перед ней Букингемский фонтан в Гранд-парке, который называют «воротами города».

Она проходит в эти ворота.

Она ступает в этот город, и на большой лужайке вокруг фонтана, среди пап с младенцами в рюкзаках, собак и туристов с фотоаппаратами, ее встречают Джина и дедушка, Доун Селеста и Люк, Малкольм и Зак с Оливией. У всех на шее гавайские цветочные гирлянды, а в руках огромный транспарант, на котором почерком Малкольма выведена броская надпись: «ПОЗДРАВЛЯЕМ, ВЫПУСКНИК!».

Ладно, это все нелепо и банально, потому что, к сожалению или к счастью, некоторые из самых важных моментов жизни тонут в банальности, как теперь начинает понимать Аннабель. Так и с любовью, если подумать. Неуклюжая, она опрокидывается, потому что слишком велика, чтобы устоять в неловкой позе. Все как будто сделано правильно, но выглядит глупо. В конце концов, как можно выразить что-то настолько огромное? Самодельные транспаранты из склеенных листов обычной бумаги, надписи фломастерами El Marko. Гирлянды из искусственных цветов, купленные по дешевке в Party for Less[122].

– О боже! – восклицает она, изображая удивление. Подарок за подарок; любовь за любовь. – Ну вы даете, ребята!

– С окончанием школы, детка. – Джина обнимает ее.

– Я такая потная!

– Думаешь, нас это волнует? – В глазах Джины стоят слезы. – Я так счастлива видеть тебя.

– С окончанием школы, детка, – повторяет за мамой умник Малкольм и тоже обнимает ее.

– С окончанием школы, детка, – говорит Зак Оу.

– С окончанием школы, детка, – по очереди произносят Люк, Оливия и Доун Селеста.

И вот какая любопытная штука… Они здесь все вместе и, похоже, прекрасно ладят друг с другом. Все как-то утряслось и образумилось само по себе, без ее вмешательства. Кажется чудом, но это именно то, что происходит, когда ты просто отпускаешь то, что тебя тяготит.

– Ой, какие же вы все уморительные. Банда шутников, – смеется Джина.

– С окончанием школы, детка, – обращается к Джине дедушка Эд и обнимает дочь.

* * *

Аннабель принимает самый быстрый в своей жизни душ в номере гостиницы «Бест Вестерн», который они занимают вдвоем с Малкольмом. Сегодня она отказывается от привычных гостиничных радостей вроде неспешного развертывания мыла и поисков Библии. Все ждут ее в лобби, и ей не терпится поскорее присоединиться к ним. Спускаясь на лифте и выбегая из холла, она слышит их смех и громкие разговоры. Ее прошлое и настоящее сталкиваются, чтобы создать что-то новое. Как это получается? Аннабель думает о загадочной Вселенной, где при достаточно сильном давлении может произойти слияние атомов света. Трансформация, баланс сил – так рождается звезда.

Компания у них большая, поэтому они разбиваются на пары, когда выходят на Тейлор-стрит, направляясь в сторону квартала Маленькая Италия, где проходит Festa Italia, трехдневная уличная ярмарка. Они идут парами, меняются партнерами, как в тарантелле, праздничном итальянском танце. Впереди уже слышна музыка, и мелькают красно-зеленые баннеры. Аннабель идет в паре с Заком.

– Какой запах! – Она втягивает носом воздух. Чеснок, оливковое масло. На нее нападает внезапный голод.

– Дайте мне съесть все, что там есть.

– Грузовик еды.

– Да хоть самосвал, и пусть разгружается прямо мне в рот. – Зак такой тощий, что его слова вызывают у Аннабель улыбку.

– Не могу поверить, что все это наяву, а ты? Только подумай, куда нас занесло.

– После самолета всегда такое странное ощущение. Семь часов назад я еще лежал в постели, и мама рылась в моей сумке, проверяя, взял ли я зубную щетку.

Аннабель смотрит на Зака. Этот профиль она видела еще на утренниках в начальной школе, когда они сидели рядом, и на баскетбольных матчах в старших классах, и на полу его гостиной, где они резались в Minecraft. Но сейчас он выглядит старше. Она вдруг вспоминает его в спортивной форме на уроках физкультуры в средних классах, в концертном костюме в оркестре на похоронах, а теперь… теперь он похож на мужчину. Сердце заходится, взлетая, падая и снова взлетая.

– Я так счастлива, что вы здесь, ребята.

Похоже, и у Зака сердце не на месте.

– Жаль только… – Он тяжело сглатывает. Голос скрипит. Он откашливается. Она боится услышать то, что он собирается сказать. Но кто-то должен это сказать.

– Жаль только… – Он снова пытается выдавить из себя эти слова. – Ты знаешь. Что Кэт с нами нет.

Аннабель крепко зажмуривается. Она чувствует, как узел стягивается внутри, в самой ямке солнечного сплетения.

– Я знаю. – Ее почти не слышно сквозь громкую музыку.

– Она бы…

Так радовалась. Так гордилась. Ликовала сильнее, чем кто-либо.

– Я знаю.

Зак кладет руку на плечо Аннабель и крепко сжимает его.

* * *

Дедушка Эд уминает сэндвич с фрикадельками возле закусочной «У Сальваторе». Через дорогу, в «Патио», повар в белом фартуке жарит сосиски. Рядом, на открытой сцене, женщина поет Funiculi Funicula[123] под аккомпанемент мандолины и гитары. На соседних подмостках бой-бэнд Grande Amore перепевает O Sole Mio[124]. Зак, Люк и Оливия стоят среди зрителей, и Оливия смакует трубочку канноли, только успевая слизывать убегающую творожную начинку. На улице не протолкнуться. Чей-то младенец плачет, все тут же бросаются его успокаивать нежным воркованием.

– Pancia mia fatti capanna! – кричит дедушка своей famiglia через всю улицу.

– Заправимся, – переводит Джина. – Проще говоря: готовься к обжорству.

– Люблю мужчин, знающих толк в еде, влюбленных в жизнь, – говорит Доун Селеста Джине.

Аннабель видит, с каким восхищением смотрит Доун Селеста на глуповатого и нелепого дедушку Эда в носках с сандалиями и отпечатком томатного соуса на подбородке. Аннабель наблюдает за реакцией Джины, которая видит то же самое. И слышит те же слова любви. Джина хмурит брови, но тут же смягчается. Уголок ее рта приподнимается в улыбке. Она перехватывает взгляд Аннабель. Та пожимает плечами.

– Хочешь такой же сэндвич с фрикадельками, Малк? – спрашивает Джина.

– Хочу, и сразу четыре.

– Пойдем. Возьмем столько, сколько в тебя влезет, – смеется Джина.

– Наесться – так от пуза, – говорит Малк.

Они стоят в очереди у лотка «Сальваторе». Доун Селеста возвращается к дедушке. Они остаются втроем: Аннабель, Джина и Малкольм, столько всего пережившие втроем.

– Стало быть, он влюблен, – говорит Джина.

– Я ничего не знаю.

– Похоже, помимо марафона по стране у вас тут происходит много чего другого.

– Что случается в глуши Монтаны, в Монтане и останется.

– Время покажет, – задумчиво произносит Джина.

* * *

Они переходят с уличной ярмарки к предвечерней прогулке на лодках. Это архитектурная экскурсия по городу, но никто не слушает гида. Зак и Оливия держатся за руки и разглядывают здания. Дедушка Эд держит Доун Селесту за руку и целует ее в щеку.

– Чмоки-чмоки, – поддразнивает Малкольм.

– Иди сюда, старина. Я буду держать тебя за руку, если ты чувствуешь себя брошенным, – предлагает Люк. Гигантское зеленое здание проплывает мимо в желтых лучах заката.

– Путешествовать в фургоне – это круто, – говорит Малк.

– Даже не думай, – обрывает его Джина.

– Свет так красиво играет на твоих волосах, ма, – говорит Аннабель. Так и есть. Закатное солнце окрашивает все вокруг в золото.

– Это на твоих волосах каждый огонек смотрится красиво, моя Белла, – нежно произносит мама.

* * *

– Я понимаю, почему эта связка Мим – Эд работает. – Люк отодвигает свой стул от длинного стола в ресторане «Тоскана». – Еда, божественная еда. Мне стыдно говорить тебе такое, но я жалею, что нельзя расстегнуть штаны.

– Вот в чем преимущество сарафана. – На Аннабель красивый сарафан в подсолнухах – подарок Джины на выпускной.

– О боже. Не смотри, – предупреждает он.

Трое мужчин вносят листовой пирог. Это ее третий торт за время путешествия, и каждый неповторим: несет печать времени, места и события, между которыми пролегают долгие мили.

– Меня разорвет на части, но я должен это попробовать, – говорит Люк.

У одного из мужчин в руках аккордеон, у другого – бубен. После того как торт водружают на стол, они запевают «Белла чао». Это быстрая праздничная песня с повторяющейся строкой, которую обычно выкрикивают: O, bella ciao! Oh, bella ciao! Вella ciao, ciao, ciao! Каждое ciao сопровождается смачным ударом бубна.

Толпа – ее толпа – знает, что делать. Все хором подпевают и хлопают в ладоши на каждом ciao. Зак Оу, Оливия, Люк и Доун Селеста – все надрываются от крика и хлопают как заведенные, а Малкольм еще и вскидывает в воздух свой кулачок. Кулак как нельзя более уместен. Песня-то о борьбе за свободу Италии, популярная у партизан, сражавшихся против фашистов.

– С окончанием школы, Белла, – говорит мама.

* * *

Аннабель совершенно без сил. Свет погашен, и Малкольм уже дрыхнет на соседней кровати, когда вдруг из гостиничного коридора доносятся голоса. Голоса напряженные, но без надрыва – во всяком случае, пока. Конечно, она сразу догадывается, что происходит там, за дверью. О боже, она надеется, что этот волшебный день не закончится ссорой.

Она выползает из постели.

Прижавшись ухом к двери, она силится расслышать разговор.

«Теперь ты понимаешь, Carina?[125]» Что-то еще – но Аннабель не может разобрать. Но отчетливо слышит свое имя. «Аннабель».

Нет, скорее так: «Аннабель?» Со знаком вопроса. Дедушка спрашивает, понимает ли Джина что-то, связанное с ней.

– Что там? – Малкольм тут как тут.

– Тсс.

– Я хочу послушать. – Он пристраивается рядом с ней у двери. Она улавливает его теплое дыхание с ароматом зубной пасты.

– Я пытался, carina. Видит Бог.

– Она такая же своенравная, как и мама.

– О боже. Дай я попробую объяснить.

– Нельзя остановить человека. Нельзя навязывать ему свою волю.

– Вот именно, carina. Вот именно. Воля передается по материнской линии.

Малкольм толкает ее в бок. Она дает сдачи.

– Иди сюда. Обними меня.

– Люблю тебя, пап.

– Люблю тебя, carina.

– Пойди, поспи немного.

Слышны звуки вставляемых в замок электронных ключей, чавканье дверей, которые открываются и захлопываются.

– Мы только что подслушали чудо, – говорит она.

– Завтра они снова будут грызться.

– Не теряй веры, придурок.

Он улыбается. Вскидывает бровь. Глупый гений Малкольм. До него доходит быстрее, чем до нее: она только что призвала его не терять веры в лучшее.

Два чуда за одну ночь.

* * *

На следующий день Аннабель берет отгул, и вся компания отправляется сначала в Филдовский музей естественной истории, а оттуда в музей науки и промышленности. От динозавров к ракетным кораблям: от глубокой древности к недалекому будущему. На обед – хот-доги на морском причале. Она так любит этот город. Возможно, здесь она проводит лучшее время в своей жизни.

Об этом она говорит всем на следующее утро, когда приходит пора расставаться. Она уже в полном спортивном снаряжении и готова двигаться дальше. Ее семья и друзья отправятся в аэропорт, все по своему расписанию.

– Я провела самое счастливое время, – говорит она Заку и Оливии, маме и Малкольму.

– Я буду скучать по тебе, – говорит она Люку.

– А я – по тебе. Мим уже спрашивает, как насчет того, чтобы встретиться с вами в Питтсбурге, послушать твое выступление в Карнеги – Меллона.

– О боже, я так этого боюсь. До сих пор понятия не имею, о чем говорить. Было бы здорово, если бы вы приехали.

– Ты произведешь фурор, что бы ты им ни сказала.

– Твоя бабушка серьезно настроена приехать? Это же безумие – мотаться по каким-то случайным местам из-за меня.

– Нам нравятся твои случайные места. Но я не хочу постоянно портить тебе праздник, если только ты этого не захочешь. – Он берет ее руки в свои.

– А Сэмми это не будет напрягать? Что вы так много времени проводите с нами?

– Сэмми?

Это жестоко со стороны Люка – вот так забыть свою девушку.

– Сэмми Джексон? Твоя… э-э-э… девушка?

– Сэмми? Сэмми – не моя девушка. Да, возможно, я упоминал о ней несколько раз, но она моя… скажем так, эквивалент Зака.

– Правда?

– А ты все это время думала, что у меня есть девушка? – Он хохочет. – О черт! Ты, должно быть, считала меня последним засранцем.

– Я не считала тебя засранцем. Я думала, что ты… – Надежный. Но она ничего такого не говорит. – Хороший друг.

Смех как рукой снимает.

– О черт. Вау. Ты мне нравишься, Аннабель. Может, я не совсем ясно давал это понять. Просто я думал… я хочу сказать, после того, что тебе пришлось пережить… Господи, я был бы последним кретином, если бы не понимал, что нам нужно двигаться чертовски медленно, верно? Это что-то меняет?

Сложный вопрос. Меняет ли? Наверное. Но сейчас перед ней все тот же Люк Мессенджер из вчерашнего счастливого дня. Тот, кто сидел рядом с ней в кабинке колеса обозрения на причале с закрытыми глазами.

– Я так не думаю, – говорит она. – Нет, я не думаю, что меняет. – Вот это сюрприз. Она сверяется со своими ощущениями, как предлагает доктор Манн. Там, внутри, покой. Покой и даже согласие. Правда, ладони немного вспотели и сердце бьется чуть быстрее, но здесь и сейчас только она и Люк, а все остальное не имеет значения. «Чертовски медленно» означает, что у нее есть время сделать передышку, подумать и сказать то, что она считает нужным сказать. «Чертовски медленно» означает уважение ее личных границ. А уважение ее личных границ равносильно безопасности. Она вытирает взмокшие ладони о шорты.

– Для меня это как гора с плеч. Потому что ты мне правда очень нравишься. Мне нравится это. – Он постукивает подушечками пальцев. – Видимо, это передается из поколения в поколение у Аньелли – Мессенджеров.

– Видимо, так.

– Обними меня, – просит он. Она не против и крепко обнимает его. Она вкладывает в эти объятия все, чего не может выразить словами. Он целует ее в щеку. Этот поцелуй такой же сладкий и спокойный, как тот, что дедушка Эд оставил на щеке Доун Селесты во время прогулки на лодке. – До встречи в Питтсбурге?

– До встречи в Питтсбурге.

– Мне просто надо попасть в местный лесопарк Бьюкенена, там реликтовые заросли тсуги[126].

Она улыбается.

И в тот день, как и много дней спустя, когда в дороге мысли о Люке поднимают нервную пыль и со злостью расшвыривают гравий, она пытается думать об этих тсугах. О том, как они чертовски медленно растут. И как долго живут на свете.

30

В 1651 году несчастный случай оставляет сына английского аристократа с зияющей дыркой в груди. Это позволяет медикам заглянуть внутрь его грудной клетки, чтобы понаблюдать за сердцем и даже дотянуться до него и потрогать руками.

В 1818 году врачи пытаются делать операции на открытом сердце. Хирург Наполеона, барон Доминик Жан Ларрей, выполнил первую такую операцию. Пациент умирает в течение месяца.

В 1896 году английский хирург Стивен Педжет заявляет, что операция на открытом сердце невозможна. «Никакой метод, никакое новое открытие не позволят преодолеть естественные осложнения, сопровождающие травму сердца».

В 1925 году английский хирург Генри Суттар успешно выполняет операцию на сердце молодой девушки и спасает ей жизнь. Однако медицинское сообщество высмеивает его усилия, и повторить успех ему не удается.

Сегодня сердце можно починить и даже пересадить. Тем не менее пока еще не так много можно сделать, если сердце разрывает пуля.

Он ждет ее. Ну конечно.

Хищник.

Неужели она всерьез думала, что он навсегда оставит ее в покое?

Он ждет своего часа, как и Сет Греггори. Она повеселилась всласть, устроила себе маленький праздник, оторвалась в Городе ветров, но между Иллинойсом и Питтсбургом тянутся долгие мили сельских дорог. На стапятидесятичетырехмильном отрезке от Чикаго до Форт-Уэйна, что в штате Индиана, только три больших города, а двести сорок миль по Огайо пролегают в основном среди пастбищ, сеновалов и кукурузных полей, где в разгаре жатва. Это двадцать четыре дня жары, крайней усталости и однообразия. Дедушке Эду приходится встречать ее через каждые пять миль, чтобы пополнить запасы воды. Каждый день, выходя на трассу, она внушает себе, что бег – это ее работа. Она опускает голову, концентрируется. Но Хищник преследует ее, как гепард преследует газель на открытых просторах саванны.

Он заставит ее смотреть. Заставит увидеть страдания, которые она причинила. Она старалась не заглядывать туда – во всяком случае, с той ночи. Впускала в себя только маленькие фрагменты жуткой картины. Мимолетные образы, вспышки памяти, никаких сюжетных линий. Никакого от и до.

Но здесь, среди этих бескрайних полей, остается только от и до. Здесь она в полном одиночестве. И слишком близка к финишу. Когда рвешься вперед, не избежать возвращения назад.

Она пытается прогнать его как можно дальше. Она слушает кассету Люка Мессенджера и другие записи, которые подарил ей Зак на выпускной. Она подсчитывает: зернохранилища, стога сена и амбары. Не беда, если она собьется со счета, важно только то, что она продолжает считать. Она держит его на расстоянии, болтая с дедушкой о всякой ерунде и обмусоливая ненужную информацию о захолустных городках; она гонит его прочь, отвечая на ободряющие сообщения от Люка и набирая номер доктора Манн. Она не подпускает его к себе долгими разговорами с Оливией о растущих не по дням, а по часам сборах на GoFundMe, о накапливающихся приглашениях посетить школы и общественные центры. Впрочем, строить планы и заглядывать дальше сентября все равно бессмысленно.

Какая нелепость. Его невозможно прогнать! Он никогда не исчезнет из ее жизни.

А вот и он. Сидит на крылечке фермерского дома на Либерти-Юнион-роуд в Скотте, что в штате Огайо.

Она зажмуривается. Похоже на тепловой удар. Она жадно пьет воду. Пытается смыть его, как грязь, из памяти. Уже август, и теперь он мерцает в солнечных лучах на Кроуфорд-Гурон-Каунти-Лайн-роуд в Огайо. Колышется в полях люцерны тауншипа[127] Салливан.

Она видит его на кукурузном поле в нескольких милях отсюда, в тауншипе Сенека.

От тауншипа к тауншипу, она все ведет подсчеты и постукивает подушечками пальцев. Хищник не отпускает, следует за ней по пятам, потому что она все ближе и ближе к той точке на карте, где ей предстоит взойти на сцену и рассказать его историю.

Летний зной в сельской глуши убивает. Единственный шанс остаться в здравом уме и жить дальше – это обогнать Хищника. Но Хищник просто ждет. Он же чувствует себя победителем, верно? Оружие всегда помогает выиграть. Как и жестокость. Вот в чем беда.

Она в тауншипе Чиппева, в штате Пенсильвания. Пахотные земли ненадолго сменяются лесистой тропой в окружении невысоких гор – и на том спасибо. Лес куда приветливее и уютнее. Тропа похожа на ту, по которой они с Уиллом отправляются в поход после примирения. Уилл берет в дорогу свои любимые сэндвичи с арахисовым маслом и медом, чипсы и напиток gatorade. Они шагают по тропе, и они счастливы. Им едва удается дотянуть до финиша, потому что в пути столько поцелуев и столько радости.

Они снова вместе. В считаные дни они возвращаются в привычную рутину ежевечерних созвонов с пожеланием спокойной ночи и утренних эсэмэсок, только теперь все еще лучше. Все заново, но не внове, слаще после разлуки и воссоединения. Она не знает, что об этом думают Роберт и Трейси. Ей все равно. Нет, постой-ка – куда важнее то, что Уиллу все равно. Уилл идет против их желаний, и это говорит о чем-то, о чем-то очень значимом.

– Ты уверена? – спрашивает Кэт. – Он заставил тебя столько страдать.

– Абсолютно уверена.

Все будто по-прежнему, но в то же время иначе, и эта новизна рождает сплошь приятные ощущения. Как и его руки. И его смех, и пассажирское сиденье его автомобиля, и его любимая толстовка с давно потерянным при стирке шнурком.

– Ты выглядишь счастливой, – говорит за обедом Хищник. Она слышит в этом вопрос.

– В самом деле?

– Очень счастливой.

Видимо, какое-то чутье подсказывает ей, что опасно рассказывать ему про Уилла, и она помалкивает.

– А есть из-за чего убиваться?

– Хм… – Что означает: я могу назвать кучу причин.

А спустя несколько недель после того, как он появился в ее доме, Уилл приезжает за ней в школу. Это пятница, уроки заканчиваются рано, и у нее отгул на работе и волонтерской службе. День солнечный и теплый, и они собираются поехать на озеро Гринлейк искупаться, а потом на ужин в «Серафину», настоящий ресторан. Одним словом, свидание.

Уилл ждет ее во дворе школы. О чем-то беседует с Джеффом Грэмом. Многие друзья Аннабель тоже подружились с Уиллом и рады его видеть.

Рады его видеть… О боже, сколько же счастливых воспоминаний вызывает эта лесная тропа в пенсильванской Чиппеве. И Уилл стоит перед глазами, в шортах и футболке.

– Ладно, увидимся, – говорит Джефф, потому что совершенно очевидно, что внимание Уилла переключается на другой объект, как только Аннабель выходит из дверей школы. Она бежит к нему, и он подхватывает ее на руки. Она болтает ногами в воздухе. Это выглядит глупо, как в приторном подростковом кино, но кому какое дело? Она целует его.

Они целуются и целуются, и наконец он опускает ее на землю. Но стоит ей коснуться ногами земли и распахнуть счастливые глаза, как она видит его: Хищника. Он стоит у дверей спортзала. И пристально смотрит на них.

Аннабель чувствует болезненный укол вины прямо в сердце. Вины и… чего-то еще? Неловкости? Смутной тревоги?

– Давай сваливать отсюда, – говорит Уилл.

* * *

Аннабель встречается с дедушкой в маленьком городке Бивер-Фоллс в штате Пенсильвания. Лесная тропа выходит на двухполосное шоссе с пугающе узкой обочиной. Наконец она спускается в долину, где на больших земельных участках стоят дома. Ее внимание привлекает молодая женщина, которая на ходу болтает по телефону, зажимая трубку между плечом и ухом. Женщина достает почту из почтового ящика у дороги.

Хищник не отпускает – что она говорила? Он не отпускает ее сейчас точно так же, как не отпускал тогда. Это Аннабель вынимает почту из ящика. Выбегая из дома в шортах, майке и шлепанцах. В стопке почты она замечает конверт. Это от Хищника. Она открывает конверт прямо там, у ворот, потому что он неестественно толстый. Настолько толстый, что удивительно, как туда вообще впихнули то, что там лежит.

Когда она вытаскивает содержимое, ей становится не по себе, потому что это письмо. Настоящее письмо, написанное очень мелким почерком. Кто сейчас пишет письма? Она пересчитывает страницы. Тринадцать. Она ни разу в жизни не написала столько страниц, неважно, о чем.

Она читает первые строки. «Мне просто нужно было облечь в слова то, что я почувствовал, когда увидел тебя с тем парнем, Уиллом. Я знаю, что это он, мне сказал Джефф. Мне пришлось у него спросить, раз ты решила скрыть это от меня. Догадываюсь, что ты испытала настоящую боль, позволив мне узнать правду таким жестоким способом».

Она прерывает чтение. Или, скорее, перелистывает страницы и видит, что содержание примерно одинаковое. «Как ты могла? Ты сделала мне больно. Я любил тебя. И ты это знала». Он что-то пишет про свой день рождения, ему исполнилось восемнадцать. Про то, как чувствовал себя одиноким и забытым. Как она проигнорировала его в тот день, и это после того, что он сделал ее день рождения незабываемым. Она и не знала, что у него день рождения. Никто не знал.

Она потрясена. Одно дело – подозревать, что творится у человека в голове, и совсем другое – видеть правду в реальных словах, выплескивающихся на бумагу, страницу за страницей. Среди них и слово любовь, но оно украдено и искажено. Как и другие слова: красивое, будущее, мы. Над ними нависает буря ярости. Это тревожит. Она не знает, что делать с этим письмом. Она приносит его домой вместе с купонами на скидки от Papa Murphy и QFC и счетом за электроэнергию от Puget Sound. Письмо остается лежать на кухонном столе.

Она тотчас забывает о письме, потому что происходит что-то еще: звонит он. Когда на экране телефона высвечивается его номер, она отпрыгивает в ужасе, как если бы увидела ядовитое существо. После такого письма ей противно даже прикасаться к телефону. Звонки смолкают. Но вскоре телефон опять оживает. Тишина. Звонок. Тишина. Звонок. Ядовитое существо отступает и является снова. Она должна с ним разобраться. При всем нежелании приближаться к нему она просто обязана изгнать эту мерзость из своего дома раз и навсегда. Когда уже в который раз звонит телефон, Аннабель отвечает, морщась в отвращении, как если бы презренное существо корчилось в бумажном полотенце у нее в руке. Она зажимает трубку между плечом и ухом, совсем как та молодая женщина, что заходит к себе в дом сейчас и здесь, в Бивер-Фоллс в Пенсильвании.

– Белль, – произносит он.

Нет, он кричит сквозь слезы.

Он выходит из себя. Он просто теряет рассудок. Кажется, будто все, что сидело в нем и сдерживалось до поры до времени, вдруг вырвалось на свободу. Ущемленное эго открыло дверь в темный и уродливый подвал, где уже заждались монстры.

* * *

– Что это такое, Аннабель? Что за письмо?

– Мама!

Она так рада, что мама уже дома после работы. У Джины в руках злосчастное письмо.

– Меня это пугает, Аннабель. Это какое-то зловещее дерьмо.

Малкольм сидит на высоком табурете. Он замирает, так и не дочистив апельсин. И даже не перебивает Джину напоминанием о том, что с нее должок за ругательство. Он понимает, что разговор слишком серьезный.

– Он звонил. Сегодня был странный день. Вчера он видел меня с Уиллом.

– Думаю, надо сообщить об этом. Хотя я даже не знаю, кому. Какому-нибудь консультанту по этим вопросам? Возможно, школьному психологу. Ума не приложу. Но мы не можем оставить это…

– Просто он очень расстроен.

– Очевидно. Тринадцать страниц расстройства.

– Я поговорила с ним. Думаю, он успокоился.

– Господи, Аннабель. Тринадцать страниц.

– Я поговорила с ним. Думаю, все в порядке.

Хотя она так не думала. Просто не хотела лишний раз волновать Джину. Она рассказала об этом Уиллу. Он пригласил ее к себе домой. Они сидели на диване в комнате отдыха, как прежде, он держал ее в своих крепких объятиях, и – ужасно больно об этом вспоминать – казалось, будто он пытается уберечь ее от какой-то страшной беды. Как бы мерзко ни было на душе, она блаженствовала, чувствуя себя защищенной в его руках.

Ее снова захлестывает ненависть к себе.

«Да, – говорит Хищник. – Да, да, именно так. Именно так это и должно быть».

Она бежит по дороге, от дома к дому. Двое мальчишек – с тощими ногами, в полосатых бейсбольных штанах, высоких носках и сине-красных футболках – перебрасываются бейсбольным мячом. Эта дорога, она жестока.

Потому что перед глазами оживают другие картины: Малкольм – книгочей, ученый ум – делает робкие попытки в своем первом виде спорта, бейсболе, поддавшись на призывы издалека Этого Негодяя Отца Антония, бывшего спортсмена. Нет ничего хуже, чем отцы – в прошлом спортсмены. Малкольм с азартом включается в игру, хотя явно ненавидит стоять в «доме», когда к нему со свистом летит мяч. Грядущая трагедия станет для него завершением сезона, и это единственное благо, которое она принесет.

Аннабель и Уилл сидят на одеяле, раскинутом на травянистом холме возле начальной школы Челленджер, наблюдая за игрой. Малкольм в бело-голубой форме. Он занимает позицию аутфилдера[128]. Джина болеет на трибунах, но Аннабель и Уилл сидят ближе к Малкольму, потому что Уилл помогает ему в игре. «Так держать, дружище! Перчатку на землю. Глаза на мяч». Когда настает очередь Малкольма бить по мячу, они передвигают одеяло. Малкольм обожает Уилла. Аннабель – тоже, и не только за бейсбол.

Ее телефон гудит и вибрирует на одеяле. Она бросает взгляд на экран. Хищник. Она не берет трубку, и телефон гудит снова. Снова. Снова. Ядовитое существо возвращается, как бы она ни убеждала себя в том, что оно ушло навсегда.

– Кто это? – спрашивает Уилл.

– Он.

– Если он не прекратит, я с ним сам разберусь.

Аннабель оглядывается вокруг. Она не хочет этого говорить, потому что прозвучит слишком драматично, да и к тому же она сама не уверена. Но ей кажется, что она видит, как машина Хищника выезжает со школьной парковки.

31

Стоп!

Бесполезно.

Стоп, стоп, стоп!

Остановить это невозможно. Ничто не в силах остановить Хищника, остановить поток ее мыслей, остановить ее натруженные ноги. Она все бежит и бежит, а мысли все идут и идут, и он опять здесь. Она в своей комнате и звонит ему, потому что больше не выдержит и минуты этого кошмара. Нужно раздавить это мерзкое существо, с нее довольно! Он снимает трубку после первого же звонка.

– Белль, – говорит он. – Ты меня убиваешь, слышишь?

– Ты должен прекратить это. Ты отличный парень, но мы с тобой просто друзья. Я очень хорошо к тебе отношусь, но ты должен отпустить это.

Она врет, что очень хорошо к нему относится. Никакого хорошего отношения уже нет и быть не может, потому что он пугает ее. Она просто хочет, чтобы он исчез из ее жизни.

– Я знаю, что мы должны быть вместе. Я это знаю. Если ты лишишь меня этой надежды…

– Может, стоит обратиться к кому-то за помощью? Ты…

– Что, не собираюсь ли я что-нибудь сделать с собой? Типа тебе не все равно?

– Конечно, мне не все равно. Я люблю тебя – как друга, но люблю. Мы все тебя любим. Мы переживаем за тебя.

– Я вижу, – говорит он.

Он знает, что все это ложь. Она его не любит. Он ведет себя слишком агрессивно, чтобы его любить, и ее вранье – не что иное, как еще одна форма неприятия. Но она в безвыходном положении. Она устала. Он вымотал ей всю душу. Может, хватит? Да никогда не хватит.

Становится все хуже, потому что он продолжает в том же духе. День за днем. Эсэмэски в ночи. Его автомобиль, припаркованный возле дома престарелых «Саннисайд». Она меняет тактику. Она управляет им. Пытается им управлять – бывает вежливой, но не слишком, внимательной, но недостаточно. Она думает, что, если просто поможет ему пережить тяжелую минуту – как Кэт помогала Аннабель залечивать раны после расставания с Уиллом, – у Хищника все наладится. В конце концов, она же несет ответственность хотя бы за то, что вызвала эти чувства. Она поощряла его, вовремя не обозначила границы, а теперь наконец-то рубанула правду-матку. Она причинила ему боль, и справиться с этой болью – отныне ее работа. Серьезная, непредсказуемая, опасная работа. И очень утомительная. У нее не остается сил даже на бег. Она забывает, когда в последний раз зашнуровывала кроссовки. Они так и стоят без дела возле ее кровати.

Через неделю он звонит ей в два часа ночи.

– Прекрати мне звонить, – говорит она. И вешает трубку. Отключает телефон. Все тактики испробованы, остается лишь одна: никаких контактов. Ни-ни.

А на следующий день, сразу после школы, она звонит в QFC, где работает Хищник. Просит позвать к телефону Люси. Или Эдриана. Но никакой Люси у них нет. Как нет и Эдриана.

Она не может поверить, хотя все это время и подозревала что-то подобное. Решение принято, окончательное и бесповоротное: она ставит жирный крест на всем, что связано с ним, и на нем самом.

Все кончено. Гуляй. Свободен.

* * *

Аннабель все бежит и бежит по этой ужасной пенсильванской дороге. Автомобиль стоит на подъездной дорожке к дому, и в салоне грохочет музыка. Хватит! Хватит!

Она прижимает ладони к ушам, надавливает что есть силы. Она не сможет. Она не сможет заглянуть туда и двинуться дальше.

Позади тринадцать миль. До места назначения еще три мили. После тех потерянных дней в Хейворде, в штате Миннесота, она не может себе позволить снизить темп, иначе ей не добраться до округа Колумбия раньше, чем ее ждут в офисе Сета Греггори.

Она хочет позвонить дедушке Эду, чтобы он приехал и забрал ее. Вот уже почти месяц после Чикаго она каждый день бежит полумарафон, и ее тело невыносимо страдает. Страдает? Страдания – это то, что происходит с ним неделю за неделей. Нет, оно разрушается. Оно кричит: больше не могу! Еще там, в Черри-Вэлли, она почувствовала первые симптомы «колена бегуна»[129] и пыталась сделать короче шаг, избегать резких спусков, по вечерам делала ледяные компрессы и обертывания, носила компрессионный рукав во время самого бега. И в последнее время она каждое утро просыпается с тупой болью в своде стопы и постоянной колющей болью в пятке, что определенно означает подошвенный фасциит, разрывы и воспаление сухожилий от пятки до пальцев ног. Сейчас боль пульсирует в голове, и это первый признак обезвоживания. Тело ломается, рассыпается на куски, и сознание переполнено, и она не в состоянии сделать шаг.

Просто не может, вот и все.

* * *

– Я везу тебя в клинику.

– Нет.

– Не спорь. У тебя обезвоживание. Ты…

Хрупкая, ломкая, разбитая, потому что Хищник сидит рядом. Она чувствует его теплое дыхание на своей щеке, слышит, как он шепчет ей на ухо. От этого никуда не деться, потому что ее ждут студенты Карнеги – Меллона. Ждет Сет Греггори. Сам Хищник ждет. Он ждет потому, что всегда будет ждать.

Она чувствует его пальцы, впивающиеся ей в кожу, когда он грубо хватает ее за руку на выходе из класса. После того как она повесила трубку в два часа ночи, после того как перешла к тактике «никаких контактов», он три дня отсутствовал в школе, и она почти удивлена, когда видит его снова. В эти три дня Джина звонила мистеру Керли, школьному психологу, и мистер Керли вызвал Аннабель с урока, чтобы она рассказала ему, что происходит, в тиши его кабинета, в окружении плакатов из Уитворта. Отец Джеффа тоже позвонил директору Гарви, после того как Хищник выложил в соцсетях фотографию оружия и сказал потом Джеффу, что чувствует себя офигенно опасным. Джеффа это не на шутку встревожило. Он решил, что парень замышляет самоубийство. Пошли разговоры, шепотки. Все гадали, почему его нет в школе. Поползла волна слухов, но потом стало известно, что Хищник получает помощь. Все под контролем. Аннабель чувствовала себя отвратительно, но после того звонка в QFC была рада, что избавилась от него. Ты ни в чем не виновата, повторяли все вокруг. Ей казалось, будто она ступает по стеклу, и три дня его отсутствия были как подарок. Он получал необходимую помощь, и она могла дышать полной грудью.

Но вот он снова здесь. Караулит ее у дверей класса, где проходит последний урок. Он хватает ее за запястье.

– Нам нужно поговорить, – требует он.

– Мне больше нечего тебе сказать. Нечего, – отвечает Аннабель.

Их замечает Джефф.

– Эй, чувак. Отпусти ее, – говорит он.

Отпустить ее? Никогда.

* * *

Дедушка Эд врубает все три вентилятора, открывает все окна, но в фургоне все равно парилка.

– Porca miseria! Я же не врач! – Porca miseria: черт побери! Дословный перевод: свинячья жесть.

– Пожалуйста. Мне просто нужно прилечь.

– Всю неделю жара выше восьмидесяти[130]. Что если это тепловой удар? Я ничего в этом не смыслю.

– Я в порядке. Обещаю. Позволь мне просто полежать. Пожалуйста. Пожалуйста, никаких врачей.

Они паркуются в зоне отдыха на берегу реки Огайо. Звонит Оливия. Дедушка Эд отвечает по телефону Аннабель.

Аннабель вслушивается в приглушенный разговор. Дедушка Эд говорит Оливии, что не знает, надолго ли ее хватит. Летняя жара сильнее, чем они ожидали. Это просто зверство. Он говорит, что она убивает себя. И выкладывает Оливии все, что Аннабель тщательно от нее скрывает. Что колено разнесло так, что больно даже сидеть подолгу. Что компрессионный рукав, похоже, больше не помогает. Что она горстями глотает противовоспалительные таблетки и катает ступней бутылку с водой, чтобы снять агонию в своде. Что в ее глазах пустота, а тело – кожа да кости, потому что мышцы усохли и уже рвутся. Что шорты сваливаются с ее тощих бедер.

Он покупает еду в городе. Дедушка Эд и Аннабель едят гамбургеры, сидя на берегу реки. Она слишком устала, чтобы жевать. Слишком устала, чтобы любоваться природой. Слишком устала замечать то, что живет и течет вокруг.

Она сидит в походном кресле и смотрит прямо перед собой, пока в фургоне не становится прохладнее, чтобы можно было уснуть. Она забирается на верхнюю койку. Дедушка Эд заводит свой храп. Медальон святого Христофора сияет в лунном свете, но даже святой кажется маленьким и бессильным против того, что ее ожидает.

Она закрывает глаза, и в сознание тотчас врываются тяжелые басы – бум-бум-бум! – из машины, которую она видела сегодня во дворе одного из домов. Она накрывает голову подушкой, но все равно слышит: бум-та-та-бум-та-та.

– Мне больше нечего тебе сказать. Нечего, – снова говорит она Хищнику.

– Эй, чувак. Отпусти ее, – повторяет Джефф снова и снова.

Ведь она уже тогда все знает, не так ли? Когда Хищник внезапно и резко убирает пальцы с запястья, Аннабель уже знает, что дело плохо. Она знает, потому что ей вдруг становится по-настоящему страшно. Что-то приближается. Она это знает и не хочет знать, поэтому убеждает себя в том, что ничего не знает.

Она говорит себе, что он уйдет. Она говорит себе, что все в порядке. Она говорит себе, что невелика беда. Она говорит себе, что у тех, кто старше, все под контролем.

Она говорит себе, что насилие – это то, что происходит с другими.

Аннабель одевается на вечеринку, которую устраивает Джефф Грэм. Она хочет испытывать привычное возбуждение, но ничего не получается. Ей не по себе, когда она вспоминает, как Хищник схватил ее за руку, как она снова его оттолкнула. Она видела его лицо, когда он уходил. Он не выглядел потерянным и обиженным. Он был в бешенстве.

Ну, она тоже в бешенстве. Он надоел ей до тошноты. С ним покончено раз и навсегда.

Аннабель задирает голову, стоя у зеркала в своей ванной, подкрашивает тушью ресницы. Вечеринка с барбекю на заднем дворе. Вечером станет прохладно, поэтому она надевает джинсы и оранжевую футболку. У родителей Джеффа Грэма есть уличное джакузи, поэтому она берет с собой купальник и полотенце. Она звонит Уиллу. Они встретятся на месте. Он работает допоздна и поедет прямиком из Истсайда.

– Я захватила купальник, – говорит она. – На случай, если повезет залезть в джакузи.

– О, здорово, – отвечает он. – Я тоже плавки возьму. Все, пока, скоро увидимся.

– До встречи.

Она долго ищет ключи от машины Джины. Наконец находит их в куче барахла возле маминой сумочки.

– Только не очень поздно, – кричит ей вслед Джина. – Ты знаешь, что я волнуюсь. И не лягу спать, пока ты не придешь.

Еще бы Аннабель не знать.

Аннабель останавливается у «Гринвуд Маркет». Покупает пакет чипсов. Мятные леденцы. У нее в планах – много поцелуев с Уиллом, танцев и развлечений. Придут все ее друзья: Кэт, Зак и Оливия, Зандер, много ребят из рок-группы Джеффа. Но Хищника там не будет. Джефф сказал Хищнику, что лучше бы ему не приходить, и тот ответил, что это все равно не имеет значения, мол, он уезжает на выходные с родителями. Какое облегчение. Как приятно стряхнуть с себя напряжение последних дней и забыть обо всех странностях происходящего. Учеба близится к концу, и это будет настоящий предлетний отрыв.

Возле дома Джеффа уже полно машин. Аннабель паркуется в хвосте длинной вереницы авто, выстроившихся вдоль тротуара. Грохочет музыка. Тяжелые ритмы сотрясают воздух и разносятся по всей округе. Бум-та-та-бум-та-та.

Она в хорошем настроении. В основном. На душе отлегло. Она здесь, с друзьями. Хищника больше нет, и скоро приедет Уилл. Она видит машину Кэт и радуется вдвойне.

Она нажимает кнопку звонка. Джефф Грэм открывает дверь.

– Ого, чипсы! Спасибо. – Он радостно хватает пакет. – Больше никто ничего не принес. Лузеры.

– Это тебе спасибо. Я в том смысле, что чую запах барбекю.

– Мой брат отвечает за хот-доги, потому что я их только кремирую. Пиво вон там.

Не следовало бы притрагиваться к пиву, потому что мама сразу учует запах, но сегодня ее ничто не остановит. Она откупоривает бутылку и делает глоток. Холодное пиво – что может быть лучше? Она редко позволяет себе выпить, поэтому алкоголь сразу ударяет в голову. И наступает приятная расслабуха. Она ждет не дождется, когда приедет Уилл.

– Белль! Тащи свою милую попку сюда! – Кэт в приподнятом настроении. Она болтает со Сьеррой и с Дестини. Зак и Оливия танцуют. Поток гостей не иссякает. Аннабель слышит громкий смех на заднем дворе. Похоже, народ уже потянулся в горячее джакузи.

– Сестра! – Аннабель обнимает Кэт. Приходится кричать, чтобы услышать друг друга. Кэт целует ее в щеку.

– О боже, ребята, вас слишком много, – говорит Сьерра. – Вы что, заранее спланировали? Выглядите как близнецы.

Она права. Аннабель и Кэт одеты как под копирку. Обе в джинсах и оранжевых футболках.

– Лучшие друзья мыслят одинаково, – говорит Кэт. – Нам не нужно планировать, мы просто знаем. Уилл что, работает?

– Он будет здесь с минуты на минуту.

– О-о-о, юная любовь. Я скучаю по влюбленности.

– Бедняжка Кит-Кэт, – притворно сокрушается Аннабель.

– Если честно, я не думаю, что когда-либо влюблялась по-настоящему.

Кэт уже приканчивает бутылку, а может, и вторую – кто знает. Она выглядит дурашливой и немного нетрезвой. Но, когда Аннабель заглядывает ей в глаза, до нее доходит, что Кэт говорит серьезно.

– Что?! – восклицает Аннабель. – А как насчет Ноя? Ты же была без ума от него.

– Нет, не думаю. Этого еще не случилось.

– Ты меня огорчаешь!

– Не грусти, радуйся. Все еще впереди.

– Да, это радует. – Аннабель улыбается. – Боже, мне нельзя пить пиво. Все время хочу писать. Опять надо бежать в туалет.

– Беги, беги, мы посторожим твое место, – говорит Сьерра.

Аннабель поднимается по лестнице на второй этаж. Ей навстречу идет Тревор Джексон. Две девушки из рок-группы, Дезайри и Ханна Келли, ждут у двери в туалетную комнату.

– Что, очередь?

– Джози на сто лет засела в родительской ванной, – отвечает одна из девушек.

Аннабель ждет. Наконец подходит ее очередь. Она возится с макияжем. Наносит свежий слой блеска для губ. Ей хочется быть неотразимой для Уилла. Ее бутылка с пивом стоит на туалетном столике. Она моет руки. И уже собирается забрать бутылку, когда слышит это.

Внизу кто-то кричит.

Скорее, пронзительно визжит, и поначалу Аннабель думает, что девчонки дурачатся, но крик непохож на игру. Это вопль ужаса. Теперь она слышит, как вскрикивает парень, и вот уже крики множатся. Эти жуткие звуки говорят только об одном: случилось что-то страшное. И первая мысль, которая приходит ей в голову: «Мне надо бежать». Она почему-то думает, что нужно выбираться из этой ванной комнаты, из этого дома, и, когда выбегает на лестничную площадку второго этажа, слышит: хлоп-хлоп-хлоп. Зловещие звуки выстрелов, снова вопли, грохот падения чего-то большого и тошнотворный стук. Аннабель охватывает дикий страх, потому что она знает, она знает, что произошло что-то плохое, плохое, плохое, но все равно спускается по лестнице. Это неверное направление, но она идет вниз, где входная дверь нараспашку, и она видит его спину. Она видит Хищника, это точно он, и она в полной растерянности, потому что сегодня вечером его здесь не ждали, – но как быть с тем, что это его пальто?

Это его пальто, и он убегает, бежит прочь от дома, по улице, и в руке у него винтовка. Он держит в руке винтовку, а Джефф Грэм орет и рыдает, и, когда Аннабель оказывается у подножия лестницы, перед ней открывается зрелище настолько нереальное, насколько и устрашающее. Рыдания в голос, тела на корточках, прикрытые руками головы – это какой-то сюр и бессмыслица. Сьерра, забившись в дальний угол комнаты, прячет лицо в ладонях, ее плечи сотрясаются; кто-то из друзей-музыкантов Джеффа свешивается с подоконника, застывая в попытке бегства; Зак и Оливия, съежившиеся за стулом, держат друг друга в охапке. И повсюду кровь, кровь повсюду, и куски… куски…

Она видит Кэт, распластавшуюся на полу. Кэт на полу! Ее лица не видно, но это ее оранжевая футболка, и это ее кровь стекает по спине к джинсам, а рядом с ней… рядом с ней – Господи, нет, Господи, только не это! – Уилл. Это Уилл! Он здесь, но лежит на полу, в джинсах и своей любимой толстовке, и как-то неестественно согнут, как будто скомкан, а половина его лица… его красивого лица… просто месиво из сырой плоти и крови. Лица больше нет, и глаза тусклые, безжизненные, а грудь… Кровь хлещет и хлещет из его открытой груди.

Теперь Аннабель тоже кричит; этот дикий вопль вырывается у нее сам собой, и она идет к Уиллу и Кэт – своим любимым. Она идет к ним, но они пугают ее. Их тела пугают ее, и кто-то хватает ее за плечи. Она чувствует, что ее держат мертвой хваткой с двух сторон, но все кричит и кричит, а потом вырывается и бежит на улицу. Там тоже люди: ребята с вечеринки, дрожащие в мокрых купальниках после джакузи, соседи из ближайших домов. Грохочет забытая всеми музыка. Бесконечный тошнотворный ритм – бум-та-та-бум-та-та – служит фоном истерическим рыданиям, крикам, а теперь и завываниям сирены.

Аннабель останавливается на тротуаре и опускается на корточки. Разум по-прежнему отказывается понимать: как же так? Только что она была в ванной, а потом услышала хлопки и, спустившись по лестнице, увидела Уилла и Кэт, и кровь струилась по оранжевой футболке Кэт, а лицо Уилла… Аннабель зажмуривается, прижимает ладони к ушам и тихо раскачивается взад-вперед, взад-вперед, переживая свой страшный сон. Между тем вокруг еще больше машин, еще больше сирен и мигающих огней. Они прибыли так быстро, но кто знает, сколько времени прошло. Она все раскачивается, сидя на тротуаре, и ее тошнит прямо под ноги, и чьи-то руки снова поднимают ее с земли. «С тобой все в порядке? Ты не ранена? Ты в порядке? Ты не ранена?» – спрашивают ее снова и снова. Она не знает. Она не знает. Потому что все как во сне. Ничего из этого не может быть наяву, но это происходит наяву. Это происходит.

Реальность напоминает о себе потоком слез. Она рыдает на своей койке в фургоне. Дедушка Эд не спит. Он здесь, рядом. Она в его любящих руках.

– Миленькая моя, – страдает он вместе с ней.

– Я видела, я видела, я видела, я видела, – как заведенная повторяет она.

32

В холоде зимы сердце лесной лягушки замерзает и останавливается, дожидаясь весны, когда оно оттает и забьется снова.

Иногда людям тоже нужно пытаться вернуться к жизни.

Она не сможет это сделать. Аннабель за кулисами. Она дрожит. Дедушка Эд держит руку на ее плече. Айлин Чен, руководитель программы женских исследований[131] Университета Карнеги – Меллона, встает у микрофона и обращается к аудитории.

Вау, сколько народу в зале! Это тебе не группки студентов, с которыми Аннабель встречалась до этого. Айлин представляет ее слушателям. Странно слышать свое имя, эхом облетающее зал. Аннабель тошнит от волнения. Она старается не слушать, что рассказывает Айлин о ее марафоне и предшествующей ему трагедии. Вместо этого она концентрируется на постукивании по подушечкам пальцев и ощущении тяжести в кармане, где лежит медальон святого Христофора. Она концентрируется на том, что сказала мама, что сказали доктор Манн, Малк, Зак и Оливия, Доун Селеста и Люк: «Просто будь честной». Люк сказал ей это всего десять минут назад, прежде чем они с Доун заняли свои места в зале. С этим она справится. Она умеет быть честной. Но честность кажется такой мелкой, скромной и несущественной темой для выступления перед столь многочисленной аудиторией.

Микрофон пугает ее. Она еще никогда не говорила в микрофон.

– Я не могу. – Она поворачивается к дедушке Эду.

– Можешь, еще как можешь. – Впрочем, сам он весь в поту. На лбу испарина, лицо бледное, как будто его вот-вот хватит удар.

Зал аплодирует. Боже, они хлопают, приветствуя ее.

Это так неправильно. После всего, что она сделала, после всего, чего она не сделала, они не должны встречать ее аплодисментами.

– Я не могу.

Как мама-птица, дедушка Эд слегка подталкивает своего птенца вперед.

И, боже мой, она на трибуне. Ничего себе, сколько людей в этих красных бархатных креслах. Все идет к тому, что ее стошнит прямо здесь, на сцене. Карли Кокс, с которой случилась такая неприятность во время школьного спектакля во втором классе, так и не пережила позор. Аннабель собирается повторить тот же номер в Университете Карнеги – Меллона.

Микрофон закреплен слишком высоко. Ей приходится стоять на цыпочках. Айлин возвращается на сцену и опускает его. Люк и Доун Селеста где-то там, в зале, но она их не видит. Это успокаивает и в то же время заставляет нервничать. Горло сдавливает тисками.

Она откашливается. Это напоминает худшую сцену в кино, потому что микрофон превращает невинное откашливание в грохот стартующей ракеты.

– Я…

О боже. Какая тишина, если не считать шорохов нетерпеливого ожидания. В зале в основном молодые женщины. Они выглядят дружелюбно. Они улыбаются ей и смотрят на нее добрыми глазами. Но их здесь слишком много.

– Я… первое, что я хочу сказать…

Они ждут. У нее было много времени подумать о том, что она хочет сказать, но как все это выразить словами? Да и можно ли подобрать подходящие слова?

– Я хочу сказать, что он, он… я не могу произнести его имя. Но этот стрелок… Он сидел в своей машине, прежде чем поехать на вечеринку, и изучал инструкции, как обращаться с оружием, которое купил накануне.

Зал бормочет. Раздаются возгласы негодования. Это напоминает ей о том, что собравшиеся здесь хотят услышать то, что она должна сказать. Кому-то, возможно, это не нужно, но только не этим людям. Она пытается дышать ровно. Она просто будет честной, как советовали те, кто ее любит.

– Не знаю, почему, но я чувствую, что должна начать именно с этого. Много можно сказать о том, что произошло. Но, понимаете, этот штрих особенно ужасающий. Оказывается, можно вынашивать мысль об уничтожении людей, а спустя какие-то часы, часы, прийти и сделать это. У меня просто не выходит это из головы.

– Стрелок… ему было восемнадцать. – Она отворачивается от микрофона. Ей снова нужно откашляться. – Конечно, я была с ним знакома. Я знала его довольно хорошо. Иногда он бывал забавным и милым, но временами казался подавленным, капризным и мстительным. Совершенно очевидно, что мстительность была в его характере. Но настораживало и то, что он на дух не воспринимал никакой критики. Он приходил в ярость, если кто-то подшучивал над тем, что он ест на обед. И этому мальчишке, которому едва исполнилось восемнадцать лет, тому, кто впадал в ярость из-за шуток по поводу того, что он ест на обед, доверили оружие. Все, что ему потребовалось для покупки ружья, – это достаточная сумма денег и ручка, чтобы заполнить анкету. Родился в этой стране? Криминального прошлого нет? Тогда вперед! И вот он уже выходит из магазина с дробовиком. Чтобы купить автомобиль, требуется гораздо больше времени. Как и на то, чтобы заказать ужин в ресторане.

– Этот парень взял свою новую игрушку и застрелил мою лучшую подругу, Кэт Кляйн, потому что принял ее за меня. Он думал, что она – это я. Она стояла к нему спиной. Мы внешне похожи. Он застрелил мальчика, которого я любила, Уилла Макэванса, прямо в сердце. А после этого, чтоб уж наверняка, снес ему выстрелом пол-лица. Последние слова Кэт, моей подруги, были…

Аннабель не знает, выдержит ли она это. К горлу подступают рыдания, ей трудно говорить.

– Ее последние слова были о том, что она пока еще не влюбилась. – Нет, она не сможет. Потому что уже плачет. – О том, что все это еще впереди. А его слова… – Она глотает слезы. Пытается взять себя в руки. – Его слова были: «Скоро увидимся». Их будущее… было наполнено смыслом. Они были добрыми, веселыми людьми, которые мечтали о будущем. Я бесконечно любила их обоих. Я бесконечно люблю их и сейчас, в эту минуту.

Слезы не дают говорить. Она должна сделать паузу и собраться. Она вытирает глаза.

– Кэт убита. Уилл убит. Он убил и меня. Ту девушку, которую видел во мне. Ту девушку, какой я действительно была, но уже никогда не буду.

Гораздо больше я могла бы сказать о том, чего у меня нет. Я потеряла Кэт, Уилла и прежнюю жизнь. У меня нет ответов. Как и запасов мудрости, статистики или фактов, чтобы поделиться с вами. У меня нет готовых слайдовых презентаций или графиков. Я боюсь смотреть на все эти цифры. Однажды я заглянула в них, просто чтобы подготовиться к встрече с вами, если честно, но мне пришлось остановиться, когда я снова увидела фотографии детсадовцев и первоклашек, застреленных в 2012 году. Мне даже трудно поверить, что я произношу такие слова: застреленных детсадовцев и первоклашек.

У меня нет грандиозного плана по изменению законов или норм с целью уменьшить насилие с применением оружия. Мне всего восемнадцать лет. У меня нет профессиональных знаний, требуемых для разработки таких законов. Но я достаточно взрослая, чтобы осознавать все безумие этих слов: уменьшить насилие с применением оружия. Безумием звучит уменьшение, когда мы говорим о детсадовцах. Когда Уилл и Кэт просто веселились на вечеринке, потому что впереди было лето. И самое большое безумие заключается в том, что нам приходится говорить о явлении, которого не должно быть в природе. В Японии за год от пуль погибает в худшем случае человека два. Но пока убивают кого-то, а не нас, мы не видим смысла в обсуждении этой проблемы.

Аннабель качает головой, устремляя взгляд в темное небо зрительного зала. Ее слезы превратились в злость, напоминая о том, как они с Кэт разорялись после просмотра какого-нибудь документального фильма. Но здесь не документальное кино. Впервые она думает о том, как разозлилась бы Кэт, с каким жаром и напором выступала бы с этой трибуны, если бы они поменялись местами.

– Когда он… когда стрелок… слетел с катушек после того, как я его отвергла, когда я боялась, что он может навредить себе, мне или кому-то еще, мне казалось, что «люди» справятся с этим. Я имею в виду взрослых, тех, кто старше меня, умнее, опытнее и имеет больше возможностей что-то предпринять. Я думала, что они защитят всех нас. Этого не произошло. Не происходит и сейчас.

– У меня нет ясного представления о том, что я, лично я, могу сделать со всем этим. К тому же все это слишком велико. Все это даже серьезнее, чем оружие. Чего действительно добивался стрелок, так это полного контроля надо мной. Я это понимаю. Он хотел заткнуть мне рот. Он сказал полиции, что я была, хм, девушкой его мечты. Он не хотел, чтобы я была с кем-то другим. И сделал все, чтобы добиться своего. Пытаясь найти его действиям самое простое объяснение, я вижу, что этот акт насилия был не чем иным, как демонстрацией власти агрессора. Возможно, это справедливо и по отношению к насилию в целом. Но это работает. Безусловно. Насилие затыкает рот. За оружием всегда остается последнее слово.

– Я, как и вы, как и все мы, живу в этой системе, где контроль и запугивание стали настолько обычным делом, что порой мы этого даже не замечаем. Где существуют нормы и права для него и для нее, и это совершенно разные нормы и права. Система определяет, кто кого контролирует, кто имеет право на власть и защиту, а кто – нет, и каждый день я выхожу на дорогу и бегу, потому что просто не знаю, что с этим делать и как это изменить.

Аннабель делает паузу, чтобы перевести дух. Слова сами лились из нее потоком. Ее правда поднялась и продолжает расти, как лава из проснувшегося вулкана. Я все еще здесь, думает она. И это тоже то, из чего я сделана.

– Скажем, когда я бегу по горной дороге и ветер мне в лицо… я сопротивляюсь ему. Я даю сдачи, несмотря на всю свою беспомощность в горах. Изо дня в день я надеваю эти кроссовки, чтобы бороться, бороться и бороться с бессилием, которое чувствую после того, что стрелок сделал с Кэт, Уиллом и мною. Я просто бегу и бегу по этим горячим дорогам, потому что не знаю, защитит ли моя страна меня и мои права как женщины, как человека, который хочет быть свободным от насилия. Страна до сих пор не показала мне, что готова уберечь меня от мужчин, которые сильнее меня, от людей, которые живут ненавистью и намерены причинить зло. Страна показала мне, что я слишком ничтожна и не достойна ее заботы и защиты. Она продемонстрировала небрежное отношение к моему благополучию. Поэтому я бегу по этой жаре, потею и заставляю себя не сдаваться.

– Я бегу и потому, что переполнена горем и скорбью. Мой бег – это слезы, мольбы и крик души. Мой бег говорит: да, я не знаю, что делать, но я должна что-то делать. Я должна использовать свой голос, потому что иногда это единственное оружие против того, кто сильнее и могущественнее тебя. Сейчас мой голос звучит здесь, в этом зале, но громче всего он звучит в моем бегущем теле. С каждым шагом он говорит: пожалуйста, и он говорит: надо. Пожалуйста, посмотрите на мое горе и мою скорбь. Надо положить конец горю и скорби.

Она замолкает. Она вымотана до предела, как после отработанного на дороге дня, после шестнадцати миль марафона. Она опустошена.

И тут раздаются аплодисменты. Они застают ее врасплох. Надо же, она почти забыла о них, сидящих в этом зале, в основном молодых студентках Карнеги – Меллона. Она просто стоит перед ними. И тогда они тоже встают. И уже аплодируют стоя, но она смотрит на них, а они смотрят на нее. Они смотрят друг на друга. Стоя – не сгибаясь. Она догадывается, что многим из них знакомы ее горе, смятение и бессилие.

Она опустошена.

Она полна сил.

33

На берегу озера в национальном парке Шони в Пенсильвании, всего в нескольких милях к северу от национального леса Бьюкенена и в ста одиннадцати милях к юго-востоку от Питтсбурга, фургон с номерным знаком «КАПИТАН ЭД» и стикером «ДОМ СЕКВОЙИ» на бампере припаркован рядом с арендованным кемпером, где пахнет только что испеченными булочками с корицей.

Старик жарит на гриле сосиски, ему помогает молодой человек с непослушными кудрями. Пожилая женщина в прозрачном сарафане сидит в походном кресле рядом с юной девушкой в сарафане, усыпанном подсолнухами. Они не испуганные астронавты, дрейфующие в бесконечной вселенной. Они – всего лишь четыре обычных исследователя родной земли. Их не окружают гигантские опасные льдины, которые они должны пересечь, несмотря на снежные бури и голод. Вокруг только сухая трава с редкими одуванчиками, выглядывающими из-под земли в этот летний вечер.

Солнце садится. Розовое небо окрашивает в такой же цвет нежную рябь озера. Сверчки начинают свой вечерний концерт. Остается пройти не так много, и теперь Доун Селеста и Люк Мессенджер путешествуют вместе с дедушкой Эдом и Аннабель, следуя за ними до конца. Аннабель трудно поверить в то, что может наступить конец. У нее такое чувство, что она будет бежать и бежать вечно.

Об этом она и говорит старушке-хиппи:

– Я чувствую, что буду бежать и бежать вечно.

– Это страшно, не правда ли? Думать о том, что придет пора остановиться?

Она проникает в самую суть, эта Доун Селеста. Аннабель интересно, была ли ее бабушка такой же. Упрямым, но нежным дедушкам нужны именно такие спутницы.

– Так и есть. Мне страшно. Из-за Сета Греггори.

– Он на твоей стороне. Он там, чтобы помочь и подготовить тебя. Вы отрепетируете то, что там будет происходить, чтобы ты уже ничего не боялась. Я знаю, как все это проходит. Знаешь, откуда? Когда мне было двадцать три года, я тогда училась в колледже, на меня было совершено нападение.

– О боже. Мне очень жаль.

– Кажется, что это было очень, очень давно, разве что иногда по ночам, когда я одна в своем доме, мне мерещится, будто я что-то слышу. И тогда кошмар возвращается. Мужчина вламывается ко мне в квартиру. Он стоит над моей кроватью. Тянет ко мне руки. И убегает, когда я начинаю вопить.

– Ужас какой.

– Так и было. Как я уже сказала, иногда это остается с тобой навсегда. Эти засранцы обеспечивают тебе пожизненный приговор. Но еще страшнее той ночи было встретиться с ним в суде, как тебе предстоит это в сентябре. Снова оказаться в одной комнате с теми, про кого ты знаешь, на что они способны… Я не сравниваю то, что случилось со мной, и твою трагедию. Но знаешь что? Когда это произошло, после того как я увидела его в суде, мне стало немного легче. Я сделала это – то, чего так боялась. Преодолела свой главный страх. Я встретилась с ним лицом к лицу. Я использовала свой голос, чтобы противостоять ему. И он сидел в кандалах, а я была свободна.

– Я даже не догадывалась.

– О, каждый человек – это книга из глав. Некоторые из них славные, а есть темные и уродливые. Все мы проходим через какие-то испытания. И нам, выжившим, полагаются нашивки за это. – Она шлепает себя по руке, показывая, где должен красоваться знак отличия. – Как у скаутов из отряда номер 163.

– Я все думаю про Эрнеста Шеклтона и его команду во льдах… Ты читала эту книгу?

– Да.

– Помнишь, как в конце они натыкаются на китобоя? Я вот думаю о нем, китобое, как он, потрясенный, плачет, когда до него доходит, что этот измученный бродяга, стоящий перед ним, – великий Эрнест Шеклтон, который все-таки сделал это.

– Можешь поверить, через что им пришлось пройти, чтобы выжить? – говорит Доун Селеста. – Какая ужасная и трагическая экспедиция. И все же я представляю себе, что и в Антарктике бывали такие же красивые вечера, как здесь, на берегу этого озера.

– Наверное.

Они замолкают. Аннабель любит эти мгновения тишины рядом с Доун Селестой, когда душа отдыхает от тревог и ожиданий. Похоже, и дедушке Эду это нравится. Аннабель слышит его заливистый хохот, когда Люк отпускает какую-то шутку. Дедушка Эд, в носках и сандалиях, переворачивает сосиски. В этом путешествии он тоже пересек страну и стал романтическим героем – кто бы мог подумать?

Об этом нелегко сказать вслух, но она должна признаться кому-то. Груз слишком велик и давит все тяжелее.

– Я чувствую, что мне нужно заняться изучением сердца.

Доун Селеста поворачивает голову и даже чуть подается вперед.

– Изучать сердце?

– Я и раньше подумывала об изучении чего-то, связанного с наукой. Может быть, астрономии. Но теперь я почти уверена, что должна исследовать сердце. Понять, как можно его лечить и все такое. Может быть, не знаю, стать хирургом. Из-за… – Нелегко произнести эти слова. Куда проще бежать через всю страну, выступать с речами и даже встретиться с Хищником в зале суда. Просто до сих пор, закрывая глаза по ночам, она видит Уилла и его родителей. Видит зареванную Трейси, которая смотрит на нее с ненавистью. Она видит Кэт, которая так никогда и не влюбилась; и Ханну, сестру Кэт; и Пэтти, маму Кэт, такой, какой Аннабель видела ее в последний раз, в QFC: словно призрак, совершенно потерянная, она покупала коробку хлопьев и замороженный ужин.

– Я могу это понять. Но хочешь ли ты изучать сердце и стать хирургом?

– Не знаю. Нет. Не совсем. Я просто хочу взять паузу и посмотреть, чего хочу.

– Думаю, ты уже изучаешь сердце. И я уверена, что будешь и дальше изучать сердце, Аннабель, какой бы род занятий ты ни выбрала.

* * *

– Как ты думаешь, что означает «прогулка у озера»? – спрашивает Аннабель у Люка. Он сидит рядом и пытается что-то строгать перочинным ножом. Уже стемнело. Но после жаркого летнего дня здесь, на берегу, дышится легко. С озера веет прохлада. Аннабель болтает пальцами ног в воде.

– «Сделаем это по-быстрому», вот что, – отвечает Люк.

Она толкает его локтем.

– Сама меня подставила, – ворчит он.

– Можешь поверить, что мне осталось пробежать всего лишь сто тридцать восемь миль? Девять дней.

– Всего лишь? Всего лишь сто тридцать восемь миль?

– И я буду там. – Там. В Вашингтоне, округ Колумбия, где она проведет три дня, встречаясь с сенаторами и членами специальной комиссии по предотвращению насилия с применением оружия. Спасибо Оливии. – Мысль о возвращении домой кажется такой странной.

– Еще бы.

– А что потом? – Она много думает об этом нынешним вечером.

– В каком смысле?

– В том смысле, что увижу ли я тебя когда-нибудь?

Он откладывает в сторону нож и деревяшку и смотрит на нее, а она смотрит на него и знает, что вот-вот произойдет. Вот-вот произойдет? Нет. Она не пассивный участник, который подчиняется чьей-то воле. Она выбирает сама и действует тоже сама. Ладони начинают потеть. От внезапного волнения возникает желание постучать пальцами. Придет ли время, когда поцелуй снова станет для нее простым делом? А бывает ли поцелуй простым? Каждый поцелуй – это история. А у историй всегда есть «до» и «после» и… К черту, истории на то и истории, чтобы развиваться, обрастая новыми подробностями, не так ли? Поэтому она тянется к нему, а он тянется к ней. Поцелуй глубокий и нежный, с обещанием чего-то большего, но самое приятное – что этот мост так безопасно и так сладко пройден, и она готова снова по нему пройтись.

– Ты обязательно меня увидишь, если этого хочешь.

– Я хочу.

Они держатся за руки. Пальцы ее ног вычерчивают круги по воде.

– Я буду жить в своей новой квартире в Портленде, там же и учиться. Ты будешь в Сиэтле, заниматься своими делами. Между нами сто семьдесят три мили. После двух тысяч семисот миль это разве расстояние?

– Ты уже все подсчитал.

– М-м-м, хм.

– Надеюсь, не думаешь, что я буду бегать туда-сюда? Возможно, мне больше никогда в жизни не захочется снова надеть кроссовки.

– У меня есть пикап, палатка и спальные мешки. Я мечтаю о таких ночах, как эта.

Это действительно божественная ночь. Воздух напоен сладким ароматом. Черное небо мерцает блестками, а озеро выглядит его рябоватым близнецом.

– Мне нравятся такие ночи.

– Олимпийский национальный лес, приглашаю. Я хочу показать тебе дерево-волка, которое видел там однажды.

– Дерево-волк? Да ладно. – Она думает, что это подстава.

– Нет! Это реальная вещь, удивительная, созданная природой, как ты любишь. Дерево-волк формируется, когда стоит одиноко на голой земле. Все вокруг уничтожено огнем или еще какой-то стихией… Это дерево – как единственный выживший. Продолжая существовать в одиночку, оно сильно разрушается, обычно от удара молнии. Оно должно умереть, сгореть дотла, исчезнуть. Ты сама сможешь увидеть, как оно было повреждено в прошлом. Оно загибается от ветра, потому что у него нет укрытия. Его более тяжелые ветви отрублены ледяными бурями. Эти деревья, скажу я тебе, корявые и изломанные, приобретают фантастические формы.

– Послушать, так они какие-то зловещие.

– Зловещие? Ни в коем случае. Это самые красивые создания. И на верхушке, ближе к солнцу, вырастают новые ветки.

– Вау.

– Вот именно, что вау. Высшая форма красоты.

– Ладно, поверю тебе на слово. О боже, москиты. – Она хлопает себя по руке. – Пора по домам.

– Подожди. У меня для тебя кое-что есть. – Он протягивает ей маленький кусочек дерева.

Она смеется.

– Енотова какашка любви?

– Не знаю. На самом деле у него нет ни ушей, ни хвоста, ни даже головы, так что, возможно, это просто какашка любви.

Сладкий поцелуй; какашка любви. Аннабель распирают нахлынувшие чувства. Ком подступает к горлу. Во всем этом столько тепла и доброты, что сердце щемит от нежности.

– Это лучшее из того, что мне когда-либо дарили.

Она говорит искренне. И Люк это чувствует, потому что обнимает ее за плечи и крепко прижимает к себе.

34

Песен про сердце не перечесть, о сердце слагают стихи и легенды, о нем собирают интересные факты. И правда, сердце и поет, и говорит, и рассказывает свою историю. С точностью измерены мили его артерий, сила его биения. Но вместе с тем сердце умеет хранить молчание. И это тоже загадка. Никто не знает, как выживает разбитое сердце.

Как это происходит?

Ни малейшего представления.

Как мы выдерживаем?

Никаких подсказок.

Одно Аннабель теперь знает наверняка: слово courage (мужество) происходит от латинского сor, что означает сердце. За одним ударом сердца следует другой удар. Один шаг заставляет нас делать следующий шаг. И так мы двигаемся вперед. Иногда против собственной воли, иногда вопреки всему, но идем вперед. Мы пересекаем ледники, бредем по темной земле скорби. Вырываемся за пределы атмосферы и возвращаемся обратно. Ледники и темная земля скорби всегда остаются позади. Атмосфера навечно вокруг нас и над нами. Мы всегда будем ощущать ее присутствие. То, что произошло, будет встречным ветром и силой сопротивления, путеводным светом в пургу, неверным поворотом. Путь через ледники и темную землю скорби – кривой и опасный, но иногда и прекрасный. Путешествие по краю вселенной кажется пугающе невозможным, но порой вызывает изумление. Несмотря ни на что, шаги ног и удары сердца подталкивают нас к тому, что ждет впереди.

Аннабель чувствует все это прямо сейчас, в эту минуту: перестук сердца в груди, ритм шагов, уносящих все дальше вперед. Когда Лоретта увлекает ее вокруг Дюпон-Серкл и вниз по Массачусетс-авеню, Аннабель чувствует ветер, силу, путеводный свет, прошлое, настоящее, опустошение, горе и торжество преодоления.

«Только не останавливайся. Еще чуть-чуть, но вперед», – говорит Кэт, или, может, это свист антарктического ветра, или шепот космоса, а может, это поток воздуха, прорывающийся сквозь ветви ее собственного дерева-волка.

На Скотт-Серкл Лоретта просит ее держаться правее. Аннабель бежит по Шестнадцатой улице. Сердце скачет галопом. Она знает, что это за улица: последняя на ее маршруте. И она знает, что будет в конце.

Боже мой, она не может в это поверить. Куда бы она ни посмотрела, повсюду – картинка реальности, здесь и сейчас. Сердце мчится со скоростью миллион миль в час, а ноги летят по воздуху. Она забывает о постоянной боли в пятке и колене. Она понятия не имеет, как выглядит. Она не видит свою маленькую тоненькую фигурку в красной майке, с задорным хвостиком на макушке, с потрескавшимися губами и опаленной солнцем кожей. Она сосредоточена только на том, что маячит впереди. Лафайет-сквер, Президентский парк, где в центре прямоугольника в обрамлении ярко-красных цветов возвышается статуя. Конная статуя Эндрю Джексона. Лошадь встает на дыбы. Эндрю Джексон снимает с головы шляпу, приветствуя свои войска.

А за ним, чуть дальше, Аннабель может разглядеть Белый дом. Он поразительно похож на Белый дом с фотографий и открыток, только более величественный и живой, а за ним виднеется верхушка монумента Вашингтона, и он тоже удивительно похож на монумент Вашингтона из книжек. Нервная дрожь пробегает мурашками по коже.

Она это сделала. У нее получилось. Сердце и ноги привели ее сюда.

Она слышит аплодисменты и возгласы: «Вперед, Аннабель, вперед! Ты это сделала! Так держать, Аннабель!» Они скандируют ее имя. «Аннабель! Аннабель! Аннабель!» Она видит их – своих ребят, своих знакомых. Свою команду. Толпу людей по обе стороны улицы. Все в красном, они размахивают руками и подпрыгивают.

Галопом несется Малкольм. Ее Малкольм. Он не может устоять на месте. Он бежит к ней, курс – полный вперед, его шишковатые коленки работают как поршни, футболка надувается пузырем на спине. Он врезается в нее лайнбекером[132], и она подхватывает его на руки. Он почти сравнялся с ней ростом; мальчишка заметно вытянулся за эти месяцы. Но он по-прежнему ее маленький братик, и поэтому она отрывает его от земли и кружит, и это самый неуклюжий финиш, потому что его задница болтается на уровне ее коленок; но это и самый замечательный финиш, потому что Малк – ее правая рука и закадычный кореш.

Она видит баннер, огромный, и под ним – о боже! – ее мама в слезах радости, как и дедушка Эд. Он снимает очки и трет глаза. Это и его победа. Он столько прошел вместе с ней. Сколько дней и ночей и миль в фургоне, только они вдвоем. Сколько банок анчоусов съедено, сколько режущего храпа бензопилы, сколько нежных подношений бутылок с водой и чистых носков. Как ей дорого молчаливое присутствие старика, как дорога громкая стариковская поддержка. Среди криков и ликования она падает в его объятия.

– Белла Луна.

– Дедушка. Спасибо тебе, дедушка.

– Спасибо тебе, Белла Луна. Спасибо, что не сдавалась, mia cara[133].

– Слава богу, – говорит Джина. Да, и ему спасибо. Спасибо всем. Спасибо святому Христофору, защитнику путешественников, хранителю от бурь, эпилепсии и зубной боли. Спасибо дедушке Эду, спасибо маме, крепко прижимающей ее к груди, спасибо Малкольму, доктору Манн и даже Карлу Уолтеру, которого Аннабель замечает в толпе с фотоаппаратом в руках. Спасибо Доун Селесте и Люку, который поднимает ее в воздух и кружит.

– Ты это сделала, Аннабель. Ты это сделала!

– Дорогая! – На щеках Доун Селесты счастливый румянец. – Ты чемпионка! Великая, черт возьми, чемпионка!

Спасибо Заку и Оливии, которые тоже ее обнимают. Объятий много – тех, что сжимают ее, держат, отрывают от земли. Она болтает ногами в воздухе, когда ее подхватывает Зак.

– Ты победительница, черт побери! – говорит Зак. Слезы катятся по его щекам.

– Ты победитель. – Она прижимает Зака к себе. Им многое довелось пережить вместе. И ей, и Оливии, и всем, кто был там той ночью. Воздух становится невыносимо влажным. Все чувства сейчас обострены до предела. Боже, как же она рада находиться здесь. Какое счастье, что сердце и ноги двигали ее вперед, чтобы она могла прочувствовать все это.

– Видишь вон там? Репортеры, – со знанием дела говорит Оливия. Так и есть. Щелкают затворы фотоаппаратов. Солидно смотрится фургон новостного телеканала со спутниковой тарелкой на крыше. – Даниша Принс, – зачитывает Оливия из своего блокнота, который уже успела достать из рюкзака. – Из Washington Post. Она хотела бы поговорить с тобой, после того как ты переведешь дух.

– Ты – чудо, Оливия. – Аннабель растрогана. – Только посмотри, сколько ты всего провернула.

– Посмотри, что ты провернула! – В глазах Оливии блестят слезы.

Джина сует ей бутылку воды, и Аннабель жадно глотает. Это самая вкусная вода, которую она когда-либо пробовала. Люди поздравляют ее. Незнакомые люди. Они трясут ее за плечи, похлопывают по спине, спрашивают, как она себя чувствует. Трудно осознать всю грандиозность происходящего. Ее семья и друзья, понятное дело, в красных футболках, но и эти незнакомцы – тоже. Футболки «Бег за правое дело» повсюду. Она мысленно благодарит всех, кто ее поддерживал. Тетю Энджи и дядю Пэта, своих прежних боссов, Клэр и Томаса, своих коллег и подопечных из дома престарелых «Саннисайд», учителей из рузвельтской школы, друзей и их родителей, своих соседей и многих-многих людей, с которыми она даже незнакома. Джина подхватывает Малкольма и кружит его в воздухе.

– Я чертовски счастлива! – кричит Джина.

– Двадцать пять центов, мама! – перекрикивает ее Малкольм.

Что она чувствует кроме вины?

Радость. Она чувствует радость.

* * *

Ноги несут ее вперед, а сердце отстукивает удары в тот вечер, на праздничном ужине в ресторане «Морелли», где ее ждет еще один сюрприз. Ее отец только что прилетел из Бостона, и в выходной рубашке и джинсах он похож на ее папу, а не на Этого Негодяя Отца Антония. Он похож на ее папу, может, и потому, что все это время проявлял себя заботливым отцом: присылал ободряющие письма, звонил и оказывал всяческую поддержку. Он смущается и крепко обнимает ее. От него исходит до боли знакомый запах его любимого мыла.

– Так держать. Так держать. Я очень горжусь тобой, Орешек.

Она поражена, потому что не слышала этого прозвища много лет. Так он называл ее, когда она была маленькой, когда приносила ему табель успеваемости, чтобы похвалиться, когда они вместе практиковались в правописании слов, когда он с секундомером в руках гонял ее по двору. Она обнимает его в ответ. Когда они разжимают объятия, он держит ее за руки и смотрит в глаза, а она смотрит на него, и они видят друг друга. У нее такое чувство, что они действительно видят друг друга. Она – Орешек, теперь уже молодая женщина; и он – молодой отец с газонокосилкой, а ныне человек, который совершил ошибки и пытается их исправить и стать лучше. Он целует ее в щеку и занимает место в конце стола, рядом с Доун Селестой и Малкольмом. Он делает официанту комплимент за медовое печенье мостачоли. Возможно, это начало чего-то.

Ноги несут ее вперед, а сердце отстукивает удары и на следующий день, когда она идет по застеленному красным ковром коридору Капитолия. Сердце заходится. Идет заседание сената, и она встречается с сенаторами от ее родного штата Вашингтон, которые приглашают Аннабель на ежегодное послание «О положении страны», с которым президент выступит в феврале. Ее фотографируют. Она встречается с выборными должностными лицами из Орегона и Калифорнии, прежде чем попадает в южное крыло Капитолия, где беседует с председателем и заместителем председателя специальной комиссии по предотвращению насилия с применением оружия, которые приглашают ее выступить в качестве участника дискуссии на предстоящем декабрьском форуме. На следующий день у нее встреча со студентами Университета Джорджа Вашингтона. Аннабель не уверена, что справится. Дедушка Эд снова выталкивает ее на сцену. Она подходит к микрофону, опять слишком высокому. К ней обращены лица людей, и, глядя в них, она позволяет себе быть честной. Она помнит, что у каждого есть своя история, что людям в зале, вероятно, знакомы горе, смятение и бессилие.

Ноги несут ее вперед, а сердце отстукивает удары и спустя три дня, когда она идет к самолету. Люк и Зак с Оливией уже улетели, а дедушка Эд и Доун Селеста возвращаются длинным путем в фургоне, через каждый национальный парк, который успеют посетить до начала суда, но Аннабель летит домой. Джина и Малкольм сидят рядом с ней в самолете. Джина читает ламинированную инструкцию об аварийных выходах. Аннабель закрывает глаза и чувствует взлет.

Ноги несут ее вперед, а сердце отстукивает удары, когда в тот вечер она заходит в свою комнату в родном доме. Она боится, что снова превратится в ту девушку, что жила здесь когда-то. Но нет. Бит прыгает возле ее ног, радуясь воссоединению, и она целует его, а потом утыкается лицом в подушку и вдыхает знакомый запах, слаще которого нет ничего на свете, но она остается Аннабель Аньелли – девушкой, которая пробежала через всю страну.

И она все та же Аннабель на следующей неделе, когда заходит в кабинет прокурора Сета Греггори. Ноги несут ее вперед, а сердце отстукивает удары, даже когда антарктический ветер бьет в лицо. Она упорно продвигается по леднику, чувствуя, как застывают конечности. Ледяные кристаллы повисают на ее ресницах, а может, они просто мокрые от слез. Сет Греггори тверд, но учтив. Он прожигает ее вопросами, как это будет делать адвокат Хищника. Он приносит ей кофе. Он приносит кофе Джине. Они репетируют все заново. Снова и снова. И всякий раз она напоминает себе о том, что, какой бы пугающей ни казалась эта процедура, Сет Греггори на ее стороне. Он – часть команды «Эндьюранс».

Ноги несут Аннабель вперед, а ее сердце отстукивает удары – бум-бум, бум-бум, БУМ-БУМ – три недели спустя, когда она заходит в зал суда. Она напоминает себе о мышцах икр и силе бедер, она помнит тепло бескрайних полей, крутые горные склоны и долгие-долгие мили пути. Она помнит свою силу. Она старается помнить, потому что здесь его родители, Надин и Гэвин, и здесь он, Хищник. У него совсем другая прическа, он в костюме и галстуке – о боже, боже, неужели это тот самый галстук? – и это ужасно, невыносимо, но Аннабель смотрит на него. Она смотрит ему в лицо и отвечает на вопросы о нем, несмотря на то, что микрофон стоит слишком высоко, несмотря на то, что от стресса ее рвало все утро. Она произносит имена людей, которых любила. Кэт Кляйн. Уилл Макэванс. И она смотрит на Хищника в упор, твердым взглядом, потому что он не выиграл. Он должен знать, что он не победил. Победило ее сердце. Победило потому, что продолжает биться, потому что выжило после того, как было разрушено.

– Какие идеи насчет ужина? – спрашивает Джина, когда они садятся в машину, после того как закончено двухдневное судебное заседание по заслушиванию свидетельских показаний. Дедушка спешит домой, чтобы позвонить Доун Селесте и сообщить подробности. В машине они втроем.

– Поехали в «Дикс», – говорит Аннабель.

– Ты уверена?

– Абсолютно.

Они подъезжают к закусочной. Все та же оранжевая вывеска вращается на высоком шесте. Они заказывают бургеры и жареную картошку.

– Надеюсь, ты не собираешься снова сорваться с места? – спрашивает Джина.

– Хм. Мое колено чувствует себя гораздо лучше…

– Круто. Я с тобой, – оживляется Малкольм.

Джина отвешивает ему подзатыльник.

– Ненавижу, когда вы объединяетесь.

Они едят прямо в машине. Аннабель любит поесть в машине. У окошка закусочной выстраивается очередь. В воздухе пахнет приближающейся осенью и жареной картошкой. Никаких пьяных парней, пытающихся ее схватить. Просто люди, каждый со своей историей, мирно ужинают.

Мышцы в ногах и руках Аннабель снова тугие, как бейсбольные мячи. Ее голос все еще поднимается из тех глубин, где отсиживался так долго. Но ноги уже твердо стоят на земле. И сердце все еще бьется в груди.

– Жалко, что Бита здесь нет. Он обожает жареную картошку, – говорит Малкольм.

– Несмотря на то, что потом пукает всю дорогу, – усмехается Джина.

– Он мог бы сидеть у тебя на коленях, Аннабель, – продолжает Малкольм.

– Non mi rompere i maroni. – Аннабель научилась этому у дедушки. Кто бы сомневался.

Одним словом: отвали. Дословный перевод: не коли мои каштаны.

* * *

Ноги несут ее вперед, а сердце отстукивает удары, когда ей снова предстоит увидеть Хищника, на слушании приговора. Она не смотрит на него, когда делает заявление. Она смотрит на судью Сэмюэлса, описывая, как разбивалось ее сердце. Она говорит об осколках сердца, о том, как оно должно биться дальше, несмотря на крушение. Она призывает на помощь силу и злость пройденных миль, переправ и людей, которых встретила на своем пути. Это самое трудное испытание в ее жизни, труднее, чем марафон в две тысячи семьсот миль. Она опустошена и разбита, когда садится на свое место в зале. Даже пальцы слишком устали, чтобы постукивать подушечками. Когда Джина обнимает ее за плечи, Аннабель закрывает глаза и вспоминает руки Уилла, так же обнимающие ее. В весенний день они лежали на одеяле на берегу озера Гринлейк, и ее голова покоилась на его груди, так что она слышала, как грохочет его сердце. Она рыдает, когда судья приговаривает Хищника – Дэниела Уэйнрайта – к двум пожизненным срокам.

Ноги несут ее вперед, а сердце отстукивает удары, когда она шагает по лесистой тропе. Уже январь, новое время года, новый год. Здесь холодно. Конечно, это не холод из «Лидерства во льдах», не антарктический холод, но свежий, приятный морозец под голубым небом. Она вдыхает чистый воздух. Легкие говорят ей спасибо. Мышцы радуются тому, что они снова в деле и на открытом воздухе. Она проводит много времени в помещении, классах и аудиториях, маленьком кабинете их новой квартиры, которую они снимают с Оливией. У них много работы. Людям нужна их помощь. Теперь она сама поправляет микрофон, прежде чем выступить перед ними, и смотрит в лица людей, обращенные к ней из зала.

Но сегодня у нее день леса и влажной земли. Здесь, на природе, ее тревога отдыхает, испуская вздох облегчения. Теперь, когда залечены раны на теле, она снова выходит на короткие ежедневные пробежки, и она в хорошей форме. Ну а Люк… это отдельная история.

– Помедленнее. Умоляю, Аннабель, – пыхтит он.

– Мне не терпится его увидеть.

– Оно никуда не денется, даже если мы притормозим. У меня уже в судорогах спазмы.

Впереди поляна. Они останавливаются.

– Voila[134]. – Люк еле дышит.

О, это дерево-волк – тот еще уродец. Красотой тут и не пахнет. Приземистый, корявый зверь, одиноко проживающий на открытом пространстве.

– Посмотри на него. Видишь то место, куда шарахнула молния? – Люк показывает на дерево.

Она видит. Отчетливое черное выдолбленное отверстие. Отметина, оставленная самым ужасным моментом в его жизни.

– Вау. – Аннабель впечатлена.

– А теперь посмотри наверх.

Там, на верхушке, новая поросль неуклюже пробивается к жизни. Сейчас зима, и листьев на дереве нет, но оно определенно живое.

– Похоже на Малкольма после того, как мама обкорнала ему волосы.

Нет, на самом деле это поразительно. Боже, она обожает науку и природу. Это дерево разрушено, но оно не погибло. Оно держится корнями, сопротивляясь бурям и льдам. Это не выразить словами, поэтому она замолкает и просто смотрит на него с уважением и трепетом.

– Я же говорил тебе. Красиво, правда?

– Да. – Определенно да.

Аннабель Аньелли смотрит поверх дерева, в голубое зимнее небо. Она воображает, будто уносится взглядом ввысь, на две тысячи семьсот миль. И представляет, что ее любовь может подняться еще выше, проникнуть дальше во Вселенную, в недосягаемые места, дотянуться до недосягаемых людей. Кэт. Уилл. Ее дыхание вырывается облачками пара.

Становится все холоднее. Холоднее, когда стоишь на месте. Люк складывает руки домиком, закрывая нос, и тяжело выдыхает, чтобы согреть его.

– Здесь такой дубак. Ты готова идти? – спрашивает он.

Ветер крепчает, и у нее слезятся глаза, но сколько же еще красоты они готовы увидеть.

– Я готова, – говорит она.

Благодарности

Не хватит слов, чтобы выразить мою благодарность Майклу Буррету из литературного агентства Dystel, Goderich & Bourret. Твое присутствие в моей жизни и работе совершенно меня преобразило. Я так счастлива и благодарна, что ты со мной в этом путешествии. Я благодарна Лизе Абрамс – твоя поддержка, твое видение и твое плечо очень много значат для меня. А еще я просто чертовски уважаю твой интеллект, твою страсть и приверженность обеим книгам и темам, глубоко волнующим наших читателей. Спасибо тебе. Мы все шутим, что у нас команда мечты, но это так и есть.

Издание книг – это труд любви, иначе не скажешь. Я благодарю всех вас, кто вложил сердце, преданность и талант в издание моей книги. Спасибо вам, Джон Андерсон, Мара Анастас, Криснетиа Флойд, Лорен Хоффман, Кейтлин Суини, Анна Джарзаб, Мишель Лео, Энтони Паризи, Сара Вудрафф, Сара Крич, Кэтрин Девендорф, Элизабет Мимс, Джули Доблер, Кристина Пекорале, Лия Хейс, Виктор Яннон, Кристин Фой. Некоторые из вас делают вместе со мной уже не первую книгу. Спасибо за то, что вы стали моей издательской семьей. Я бесконечна благодарна Саре Крич и Дэниелу Штолле за прекрасную обложку.

Как всегда, моя большая любовь и благодарность – моей семье. И литературному сообществу Сиэтла, моим друзьям и коллегам из Seattle7Writers. Спасибо, ребята, за то, что мы остаемся кланом родственных душ, и за ваше редкое и особое понимание.

И, конечно же, отдельная благодарность моим читателям. Вы делились своими историями, следили за каждой книгой, выражали свою любовь и волнение, и некоторые из вас даже назвали своих детей именами моих персонажей. Вы всегда – каждый день – так или иначе напоминаете мне о том, что вы здесь, рядом со мной. Спасибо вам за вдохновение.

Примечания

1

Легендарное бисквитное пирожное, придуманное и производимое пекарней Hostess с 1930 года. Причина прекращения производства – банкротство компании. Последняя партия Twinkie, состоявшая из 20 тыс. коробок, была раскуплена менее чем за день.

2

Ангус «Мак» Макгайвер – герой одноименного приключенческого сериала, сотрудник секретной правительственной организации США, в которой использует свои поразительные навыки решения проблем и обширные знания науки, чтобы спасать жизни.

3

Капитан (итал.).

4

Американский транснациональный телекоммуникационный конгломерат со штаб-квартирой в Далласе, штат Техас.

5

«Подземелья и драконы» – настольная ролевая игра в жанре фэнтези, разработанная Гэри Гайгэксом и Дэйвом Арнесоном.

6

Крупный горный хребет на западе Северной Америки, простирающийся от южной части канадской провинции Британская Колумбия через американские штаты Вашингтон и Орегон до Северной Калифорнии.

7

Песня британской группы Love and Rockets, представляющей альтернативный рок – жанр рок-музыки, сформировавшийся из музыкального андеграунда 1980-х и ставший популярным в 1990-е и 2000-е годы.

8

Посттравматическое стрессовое расстройство.

9

Mixed Media (англ.) – смешанная техника, в которой можно создавать арт-объекты и панно, используя самые разные материалы и приемы.

10

Государственная средняя школа в Сиэтле, названная в честь Натана Экштейна, американского бизнесмена немецкого происхождения, почетного гражданина города Сиэтла.

11

Что составляет 4375,8 км (1 миля = 1,609 км).

12

Американский научно-популярный документальный телесериал, рассказывающий о научных открытиях и исторических событиях.

13

Мягкий резервуар для воды, который носят в специальном рюкзаке за плечами. Трубка с соской на конце, отходящая от емкости, продевается в отверстие рюкзака и фиксируется на лямке.

14

«Деньги».

15

Дороти Буллитт (1892–1989) – пионер теле- и радиовещания, основательница крупнейшей радиовещательной компании Сиэтла. Пешеходная тропа пролегает через бывшее поместье Буллитт, от которого остались лишь развалины домашнего камина.

16

Рейнир – действующий вулкан в Каскадных горах США, высота 4392 м.

17

Secret Garden (англ.) – «Таинственный сад».

18

Классический роман о воспитании англо-американской писательницы Фрэнсис Элизы Ходжсон Бернетт, опубликованный более ста лет назад, с традиционной героиней-сиротой и жестокими поворотами в ее судьбе.

19

Пьеса Теннесси Уильямса, впервые поставленная в Чикаго в 1944 году и принесшая ему первый громкий успех.

20

Прозвище Belle Bottom (комический персонаж, пародия на Белль из сказки «Красавица и Чудовище»).

21

Краудфандинговая платформа для сбора денег онлайн.

22

Мериуэзер Льюис и Вильям Кларк, командиры первой сухопутной экспедиции (1804–1806) через территорию США из Сент-Луиса к тихоокеанскому побережью и обратно.

23

Мaster of Вusiness Аdministration (англ.), «эм-би-эй» – магистр бизнес-администрирования (МБА), квалификационная степень магистра в менеджменте (управлении).

24

Я в ужасе! (итал., груб.).

25

Какого черта! (итал.).

26

Национальный парк в США, расположенный в южной части Сьерры-Невады, к востоку от города Висейлия в Калифорнии, основан в 1890 году.

27

Красавица (итал.).

28

Роман американского писателя Джека Керуака (1922–1969), написанный в 1951 году.

29

Форма магического влияния, которая увеличивает харизму человека. В общем плане означает положительный настрой и особое расположение духа.

30

Простофиля, дурак (итал.).

31

Галлон – мера объема в английской системе мер, равная примерно 4,55 литра.

32

Баррель – мера объема, равная бочке, примерно 158,99 литра.

33

Сосновые или гоферовые змеи – род змей из семейства ужеобразных, обитающих в Северной Америке.

34

Воспаление и дистрофия ткани сухожилия.

35

Созвучные английские имена Jeff и Geoff. Джефф Грэм – Geoff Graham.

36

Кемпер – дом на колесах, туристский жилой автомобиль-фургон.

37

Keep Portland Weird (англ.) – неофициальный девиз города Портленда.

38

Героиня одноименного мюзикла (2011).

39

DECA – некоммерческая студенческая организация в США, разрабатывающая образовательные программы подготовки бизнес-лидеров в маркетинге, финансах, менеджменте и др.

40

Телеканал, созданный Тедом Тернером 1 июня 1980 года. Компания CNN первой в мире предложила концепцию 24-часового вещания новостей.

41

Ешь, ешь (итал.).

42

Sleepy Inn (англ.) – досл. «Сонная гостиница».

43

Вино, вино! (итал.).

44

Задание для младших школьников принести в класс какой-нибудь предмет и рассказать о нем.

45

Лоренс О’Тул – ирландский святой XII века, бывший арихиепископ Дублина и небесный покровитель ирландской столицы.

46

Раффи (Кавукян) – канадский лирический певец армянского происхождения, автор многих детских песен.

47

Британская музыкальная группа, образованная в 1976 году в Лондоне, одна из первых и наиболее известных групп – исполнителей панк-рока.

48

Эпитет, часто используемый в западной музыкальной индустрии по отношению к The Clash, впервые появившийся в 1981 году, во время серии концертов в нью-йоркском клубе Bond’s.

49

Известная песня ирландского рок-музыканта и композитора песен Криса де Бурга («The Lady in Red»).

50

Ямайский солист и гитарист. Наиболее известен благодаря синглу Police and Thieves (1976), «Полицейские и воры». Кавер-версия сингла появилась в дебютном альбоме группы The Clash в 1977 году.

51

Один из самых популярных в США архитектурных стилей для загородного жилья (англ. craftsman – ремесленник). В первую очередь характеризуется обилием дерева в отделке, мебели, предметах быта и декора.

52

Научно-фантастический роман американского писателя Фрэнка Герберта, впервые опубликованный в 1963–1965 годах.

53

Смекаешь? (итал.).

54

Уникальный парк с богатой историей и удивительной геологией, во всем мире славится водопадом Палус, который является не только одним из самых живописных водопадов штата Вашингтон, но и одним из его символов.

55

Представитель, выразитель взглядов (англ.).

56

«Мир Венатчи» (англ.).

57

Здорово! (итал.).

58

Семья (итал.).

59

Выступ (англ. Panhandle) – принятое в американской терминологии название длинного узкого выступа территории между двумя другими территориями, буквально переводится как «ухват», «ручка сковороды».

60

Джесси Оуэнс (1913–1980) – американский легкоатлет, специализировавшийся на спринтерском беге и прыжках в длину. На Олимпийских играх 1936 года стал четырехкратным олимпийским чемпионом.

61

Амиотрофический латеральный склероз (также известен как болезнь Шарко) – хроническое прогрессирующее заболевание центральной нервной системы.

62

Амелия Эрхарт (1897 – пропала без вести 2 июля 1937) – известная американская писательница и пионер авиации. Первая женщина-пилот, перелетевшая Атлантический океан.

63

Высший балл по четырехбалльной системе оценок в США. Средний балл аттестата или диплома высчитывается путем сложения всех оценок и последующего деления на количество предметов.

64

Lonesome highway – в переводе с английского «Одинокое шоссе».

65

Скоростная автомагистраль, проходящая по северной части США с востока на запад, протяженностью 3996 км. Пролегает по территории восьми штатов.

66

Классическое ирландское блюдо, готовится из ароматной солонины, порезанной кубиками картошки, лука и приправ.

67

Жанр американского рока, характеризующийся прямолинейной музыкальной манерой, отражением в текстах песен повседневной жизни «простого среднего белого американца» и убеждением, что рок-музыка имеет социальные цели, выходящие за рамки простого развлечения.

68

Торговая марка пива, право на владение которой уже более полувека является предметом спора между американским концерном Anheuser-Busch, выпускающим пиво под таким названием начиная с 1876 года, и чешскими пивоварами.

69

Песня Дэвида Бирна, лидера группы Talking Heads.

70

Песня Игги Попа, американского рок-вокалиста, одного из зачинателей и гуру альтернативного рока.

71

Песня американской группы Cake, созданной в 1991 году гитаристом и вокалистом Джоном Мак-Кри.

72

Песня австралийской рок-группы AC/DC.

73

Крупнейший город американского штата Вермонт, центр округа Читтенден. Основан в 1785 году.

74

Чарльз Мэнсон – американский преступник, создатель и руководитель секты «Семья», члены которой по его приказу в 1969 году совершили ряд жестоких убийств.

75

Колония гуттеритов – община немецкоговорящих фермеров, бежавших в начале XIX века из России и Австрии от религиозных преследователей.

76

Гуттериты – течение в анабаптизме, которое возникло в XVI веке, названо по имени одного из первых лидеров – Якоба Гуттера. Отличительной их чертой является общность имущества.

77

Амиши – религиозное движение. Семьи и общины амишей консервативны, стараются сохранить архаичные отношения в семье, отличаются простотой жизни и одежды, нежеланием принимать многие современные технологии и удобства.

78

Здесь игра слов: YouTube и you two («вы двое»).

79

Jiffy (англ.) – торговая марка смеси для выпечки.

80

Карточная игра для двоих.

81

Торговые марки лакричных конфет.

82

Самая известная в мире сеть ресторанов быстрого обслуживания, специализирующихся на адаптированной мексиканской кухне.

83

Около 4,45 га (1 акр = 0,4047 га).

84

Что составляет 77,7 кв. км (1 кв. миля = 2,59 кв. км).

85

Standardized Aptitude Test (англ.) – тест на проверку академических способностей (необходим при поступлении в вузы США и Канады; предполагает два уровня тестирования: проверку базовых знаний по математике и английскому языку и тесты по различным академическим дисциплинам.

86

Магистр бизнес-администрирования.

87

Уилла Сиберт Кэсер, также Кэзер (1873–1947) – американская писательница, получившая известность и признание за свои романы о жизни американских переселенцев на Великих равнинах.

88

Восточная сиалия – певчая птица семейства дроздовых длиной 18 см. Оперение верхней части тела ярко-синее, горло, грудь и бока каштаново-коричневые, брюхо и низ окрашены в белый цвет.

89

Endurance (англ.) – выносливость.

90

Национальный парк США, расположенный на юго-западе штата Южная Дакота. Ландшафт парка включает остро отточенные эрозией крутые холмы, остроконечные скалы и вершины и самые большие по площади в США охраняемые прерии.

91

Уитвортский университет – частный христианский университет, основанный в 1890 году. Находится в г. Спокан, втором по величине городе штата Вашингтон.

92

Американская сеть супермаркетов, специализирующаяся на продаже органических продуктов питания.

93

Экстрасенсорное восприятие – термин, придуманный в 1870 году сэром Ричардом Бертоном, означающий знание или восприятие без использования человеческих органов чувств.

94

Каша из кукурузной муки.

95

Набрасывание на столбик подковообразных бит. В 1930 году в Хейворде состоялся такой поединок между почтмейстером и станционным смотрителем. Игра продолжалась пять месяцев и четыре дня. Почтмейстер выиграл.

96

Первая общенациональная ежедневная газета в США.

97

Хватит! (итал.).

98

«Ки-арена» – многофункциональный спортивный комплекс в Сиэтле.

99

Ежедневная газета, выпускаемая в г. Рокфорде, штат Иллинойс.

100

Соджорнер Трут (1797–1883) – американская аболиционистка и феминистка, рожденная в рабстве. Известна своей речью «Разве я не женщина?», произнесенной в 1851 году.

101

Вождь Джозеф (1840–1904) – лидер индейского племени не-персе, один из величайших военных предводителей индейцев Северной Америки.

102

Ральф Уолдо Эмерсон (1803–1882) – американский эссеист, поэт, философ, пастор, лектор, общественный деятель; один из виднейших мыслителей и писателей США.

103

Quality Food Centers («Качественные продовольственные центры») – сеть супермаркетов в США.

104

Маат – древнеегипетская богиня, персонифицирующая истину, справедливость, вселенскую гармонию, божественное установление и этическую норму.

105

Теотиуакан (в переводе: город богов) – один из самых древних и самый крупный в эпоху своего расцвета индейский город доколумбовой Америки.

106

Ежедневная газета, выпускаемая в г. Белвидире, штат Иллинойс.

107

«Дикие волны» (англ.).

108

Конфеты с обжигающе острой корицей.

109

Фестиваль в Италии.

110

Блюдо мексиканской кухни, холодная закуска, пюре из мякоти авокадо с добавлением помидоров, кинзы, сока лайма и других овощей и приправ.

111

Magic Waters (англ.) – «Волшебные воды».

112

Семейство бесхвостых земноводных, обитающих в Южной Америке. Тело лягушки будто сделано из цветного желе, поэтому животное и получило название «стеклянная».

113

Рыба семейства белокровных рыб, единственное в мире позвоночное животное с прозрачной кровью.

114

Протестантская конфессия, распространенная главным образом в США и Великобритании.

115

Шоколадное пирожное характерного коричневого цвета (англ. brown – «коричневый»; отсюда и название), прямоугольные куски нарезанного шоколадного пирога.

116

Официальное название – туя западная смарагд; вечнозеленое хвойное дерево семейства кипарисовых, в природе встречающееся в восточных районах Северной Америки. Дерево с густой кроной конической формы красивого изумрудного цвета.

117

Университет Сент-Ксавье – католический университет в Чикаго.

118

Прозвище г. Чикаго. После проведенной в городе выставки Колумба в 1893 г. журналист газеты «Нью-Йорк сан» назвал так Чикаго не из-за ветров, гуляющих между небоскребами, а из-за пустых обещаний политиков, использовавших трибуну в своих интересах.

119

Безопасные игрушки из поролона и пластика в виде пистолетов, бит и прочего оружия.

120

Крупнейшая сеть небольших супермаркетов.

121

Расположен в Гранд-парке, считается «входными воротами» города. Является одним из крупнейших фонтанов мира.

122

Магазины товаров для праздников, вечеринок и пр.

123

Знаменитая неаполитанская песня, написанная итальянским журналистом Пеппино Турко и положенная на музыку композитором Луиджи Денца в 1880 году.

124

«Мое солнце» – неаполитанская песня, написанная в 1898 году. Впоследствии была переведена на множество языков и стала известна под другими названиями.

125

Carina (итал.) – уменьшительно-ласкательная форма слова cara («любимая»).

126

Тсуга канадская – род хвойных вечнозеленых деревьев высотой 20–65 м. В природе встречается в восточных районах Северной Америки. В 1931 году тсуга канадская стала деревом-символом штата Пенсильвания.

127

Одна из административно-территориальных единиц третьего уровня в США. Тауншипы входят в округа (которые, в свою очередь, входят в штаты) наряду с городскими муниципалитетами.

128

Аутфилдер – один из трех игроков, занимающих оборонительную позицию во внешнем поле (аутфилд) – наиболее удаленной от «дома» части поля.

129

Разновидность спортивной травмы – разрушение тканей надколенника, проявляющееся тупой болью и снижением подвижности сустава.

130

Градусов Фаренгейта, около 27 °C.

131

Женские исследования (феминология) – направление научной деятельности по изучению статуса и положения женщины на мировом уровне, в конкретном обществе или культурной традиции в определенное историческое время.

132

Позиция игрока в американском футболе.

133

Моя любимая (итал.).

134

Вот! (франц.).

Content

Деб Калетти
Отдаю свое сердце миру

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

Благодарности

Примечания