Лурье Юлий Александрович

Встречное движение [Психологический детектив]

Еще с вечера, по-декабрьски раннего, промозглого, ломило в затылке, зябли пальцы… не спасали ни шерстяные носки, ни стрелявший крупными искрами камин, относительно которого и было больше всего разговоров с хозяйкой при найме дачи; от греха подальше плеснули на поленья чаем из стакана, забыв извлечь ложечку… полезли спасать, куда там — сырой, тяжелый дым уже заполнял все пространство, не желая подниматься к поспешно распахнутой форточке; решили, благо одеты, пройтись, однако дождь, стекавший по стеклам мурашками озноба, на тропинке смерзался в ледяную крупу — дошли до калитки, потоптались, поглядели по сторонам: кругом тьма, пустыня, лишь горит одиноко слабый свет в угловой даче да что-то скрежещет и стонет вверху… вернулись, придумывая неотвратимо срочные дела, требующие немедленного возвращения в город, рассорились; пес тихо, не клацая когтями, ушел наверх, где уронил себя на диван, сработанный в Германии в прошлом веке и вывезенный из Дрездена, из подвала, на дачу в Серебряный Бор покойным хозяином ее, полковником, приглядывавшим за маршалом; было так не по себе, так страшно, что на ночь и свет оставили, и легли на первом этаже, чтобы успеть выскочить, если запылает…

Казалось, некая, пока еще бесформенная беда мечется под кожей бытия, тычась и наобум сама не зная, вырвется ли болезнью, смертью, пожаром, дурной ли вестью… Или не вырвется, пройдет мимо, прольется в другом месте, на другие головы…

И впрямь, утром ничто не напоминало о минувшем: за окном светило солнце, в доме не пахло дымом, отыскалась ложечка, ничуть не оплавившаяся, пес скулил у дверей, глубокий свежий снег лежал на дорожке, на планке калитки, на шоссе, на пляже номер три, где свихнувшиеся от счастья собаки носились, визжали, зарывались мордами в мягкий снег, грызлись и вдруг внезапно, вслед за «себе на уме» фоксом, затрусили в сторону кабинки для переодевания…

Через час приехала машина.

В пляжной кабинке, еще с осени превращенной пьяницами и бездомными влюбленными в туалет, прибывшие обнаружили труп человека в велюровой невосстановимо измятой шляпе, когда-то светлом пальто, покрытом бурыми натеками, похожими на сбежавший кофе, в старых ботинках с развязанными шнурками.

Изо рта покойного косо свешивался как бы отдельно существующий сизый язык, а на шее зияла рана…

Никто из немногочисленных обитателей зимних дач не опознал убитого, документов при нем не было.

Позднее, определив, что смерть наступила примерно в шесть часов утра, эксперты отметили также отсутствие следов борьбы, что свидетельствовало о внезапности ножевого удара. Оперативные мероприятия результатов не дали, заявлений о пропаже человека ни от кого не поступило, следствие сразу зашло в тупик, потому что не могло признать простой, общечеловеческой разгадки: среди нас ночью была Смерть, самого неподготовленного к встрече с ней унесла, ей и знать — кого…

Глава I

По воскресеньям вечер наступал раньше обычного. Быстро темнело, кухонное окно запотевало, и в окружении мелких бисеринок отчетливо выделялись на стекле, чуть подтекшие книзу, мои инициалы «И. Л.». Никто их не замечал. Я стирал буквы ладошкой, дышал на стекло, тщетно пытался придумать, что бы другое написать, и, легко сдаваясь, вновь выводил пальцем «И»… «Л»…

Мне было сладостно и страшно, хотелось спрятаться в шкафу, среди платьев и свисающих до пола поясков, прижаться щекой к беличьей муфте, ласково пахнущей духами, кремами для ухоженных маминых рук и тонким, шуршащим, как папиросная бумага в книгах с иллюстрациями, запахом нафталина, затаиться и ждать, когда и родители, и Дуня, и гости вспомнят обо мне, отсутствующем, пропавшем, и с тревогой внезапно проявившейся любви бросятся на поиски…

Исчезнуть, чтобы обрести любовь, — только ли моего детства это воспоминание?!.

И вдруг, словно мысль о смерти: а если не заметят?!.

Папа суетился на кухне, вмешивался во все, подзадориваемый собственным бездельем и полной готовностью — вплоть до запонок и галстучного зажима — к приходу гостей; не обращая внимания на ворчание Дуни, пробовал прославившее ее блюдо, именуемое «майонезом», судака, пропитанного этим домашнего приготовления соусом и обрамленного со всех сторон мелко наструганными овощами; морщился, громко, словно со сцены за кулисы, звал маму, но она не являлась, потому что «не сидело» на ней «американское» (все заграничное тогда называли у нас дома «американским») платье; шел жаловаться на Дуню, которая тем временем оскорбленно заделывала пробоины в «майонезе», но едва успевала вернуть ему первоначальный вид, как торопливо входила мама, ложечкой вскрывала бок, касалась осторожным языком и, ни слова не говоря, уходила туда, где висели на старинном, красного дерева стуле «американские» чулки-нейлон, а Дуня вслед ей клялась подать «судака» надкусанным, но никогда этого не делала, не столько из боязни хозяйского гнева, сколько из любви к Иваше.

Вот-вот должны были приехать гости, но даже чулки еще не были сняты со спинки стула, и казалось, что на этот раз не успеть — и вдруг внезапно все успокаивались; папа шел в кабинет, доставал из ящика секретера, предварительно отперев его ключом на двойной, похожей на четки, цепочке, «крокодиловый» (так его называли в нашем доме) бумажник, перекладывал туда несколько хрустящих десяток, всегда новых (впрочем, всегда одних и тех же), пристраивал бумажник на самый край ломберного столика, словно собирался расплачиваться хрустящими деньгами, если проиграет в преферанс, чего никогда в истории дома не случалось; мама отрывала меня от кухонного окна, перебирала один за другим мои пальцы, тут же протягивала не внушающий доверия ноготок считающей все придирками Дуне, а пока осматривала шею, уши и, слегка откинув голову, все лицо в целом — нет ли на скулах потеков от давно прошедших слез; вела одеваться в костюм для гостей, специально перешитый из папиного синего бостонового маленьким старичком, домашним портным, наскоро напоминала мне французские синонимы некоторых слов, а также, что «бон ньуи» следует произнести, как только гости сядут к столу, сказать и вскоре отправиться спать; Дуня извлекала из шкафчика на балконе узкие, изящные, прозрачные, кажущиеся невесомыми водочные бутылки, которые сразу же запотевали на столе, отчего несказанно хотелось оставить и на них свои инициалы; еще немного бессмысленного, хаотичного движения, и дом погружался в ожидание, когда делать больше нечего, а гостей все еще нет и возникает невольная тревога — вдруг не придут?

Первым приезжал Иваша со своей женой, имени которой в семье почему-то не произносили, называя ее за глаза «Гапой». В то время она слыла красавицей, таковой и была: прямой классический нос, детские ступни, гладкие блестящие волосы в строгой прическе, низкий голос южной украинки, высокий рост, голова чуть повернута вбок, словно у дискоболов на здании метро «Площадь Свердлова», дискоболов, впоследствии извлеченных из пустующих и поныне терракотовых ниш, и, наконец, жемчужно-белые ровные зубы, постоянно раздвигавшие губы в откровенном желании улыбаться, зубы, правда, очень маленькие, очень острые — будто в дырочку, прорезанную в портрете большого зверя, выглядывал навстречу фотографу маленький зверек…

…Ступни остались миниатюрными, однако ноги уже через несколько лет обрели слоновость, и Гапа переступала на них, словно на копытцах…

Поздоровавшись с моими родителями, Иваша шел на кухню, где троекратно целовался с Дуней, после чего этот крохотный человек с лицом крестьянина-середняка быстро направлялся к телефону, набирал номер и сообщал, кто говорит, у кого в настоящее время находится, а также адрес и телефон. Лицо его было серьезно, он решал важную государственную задачу и, почувствовав облегчение от разрешения ее, торопился в столовую — добрый, безобидный, дружелюбный и постоянно готовый примкнуть к грядущему пиршеству. Как нравилась ему и Гапе, аккуратно получавшим свой изобильный кремлевский паек, наша еврейская кухня: холодцы, фаршированная рыба, «майонез», «наполеон», форшмак… С каким удовольствием поглощали они эти яства и за нашим столом, и утром, раскрывая те тщательно перевязанные свертки и кульки, которыми наделялись на прощанье… Не от этих ли холодцов так разнесло бедную красавицу Гапу, не от них ли много лет спустя стал катастрофически худеть и замирающим на вопросах голосом тихо жаловаться, рефлекторно прикладывая руку к солнечному сплетению, бедный Иваша?..

Впрочем, не холодцы, скорее груз государственной ответственности согнул его, надорвал не привыкший к такому труду живот…

Да только был ли он человеком государственным? Но об этом потом… потом…

Самым заметным на время ожидания остальных гостей становился я. Говорили не обо мне, а со мной, вернее, общались через меня, постоянно вспоминая, что Ивашу с моими родителями познакомил я…

…На Рижском взморье, гуляя июньскими ночами по твердому песчаному пляжу с Дуней и ее солдатиками, такими молодыми, что Дуня всякий раз, бросив на них взгляд, не могла справиться с хохотом; стегая всех встречных по голым ногам, в дыму белых костров, отмечавших бесстыдно-чувственный праздник Лиго, я заприметил Гапу, но не посмел коснуться жгучей травой ее точеных, золотистым загаром оформленных ног… Я запомнил ее, выследил на пляже, приполз и, сосредоточенно роя под нее подкоп, глядя лишь на струйки песка, вытекавшие из сжатых кулачков, и легко возвращая себе — что бывает лишь в детстве и в Майори — Время, сгребая его открытыми ладошками и снова отпуская распыляться по ветру, не без жеманства вставляя в и так картавую речь французские, для этой роли вполне пригодные слова, предложил Гапе руку и сердце. Мне до сих пор кажется, что я тогда страдал… При каждой новой встрече, смеясь вместе со всеми, я незаметно приучался меньше желать, меньше страдать, легче смеяться… Иваша подхватил меня на руки, понес в море топить — мелкое, брызги во все стороны, он раскачивал меня над маленькой бездной, развевался мой японский халатик, кажется, я кричал…

Иваша и Гапа были в ту пору молодоженами, и, глядя на меня, они как бы моделировали своих будущих детей — за что же оскорбила их чаяния щедрая на жестокости природа, наделив впоследствии свиномордой, свинодушной Санькой и тупой, доброй, усталой, словно недоенное вымя несущей, Алисой?

…Солдат отставили, дни проводили вместе; Иваша играл с Дуней в дурачка, тихо смеялся, замечая, как скупа она на козыри, а в конце делал все, чтобы проиграть и тем порадовать ее, свою младшую сестру, непреуспевшую…

В Москву мы возвращались вместе. Иваша достал нам билеты в то же купе. На Рижском вокзале меня встречали родители, Ерофеевых — машина, на этой машине Иваша довез нас до дома, зашли на минутку, попробовали фаршированную рыбу и подружились, как казалось, навсегда…

Иваша и Гапа всякий раз приходили первыми и, подчиняясь ритуалу, после рукопожатий и поцелуев, шли в столовую, где словно здоровались со столом, обходя его со всех сторон, приветствуя знакомые и вновь явившиеся салаты, рыбы, сладости, заранее выражая восторг и тем самым льстя хозяйке… не из желания ли сделать приятное возникло сначала чревоугодие, потом обжорство? Нет, скорее из добросовестного, крестьянского отношения к пище — ведь и кремлевский паек, как хлеб насущный, ниспосланный за безгрешность, надо было съесть до конца…

…После обхода выстроившихся для парада блюд Иваша грустнел, семенил к окну и, задумчиво глядя на строящийся из трофейного гранита дом напротив, тихим голосом что-то поверял папе. Родители шутили, что Иваша выдает им все тайны — впоследствии выяснилось, что, действительно, кое-что выдавал…

Мама и Гапа в это время всегда стояли у раскрытой дверцы платяного шкафа, и мама вытягивала на зависть Гапе сопротивляющиеся и упруго старающиеся вернуться во тьму к пояскам, муфтам, жакетам с вздернутыми плечиками «американские» подолы шелковых, восхитительно новых, сшитых или купленных к празднику костюмчиков и платьиц…

Перебирая пальцами по отопительной батарее, словно все время чувствуя озноб, Иваша заканчивал паузу улыбкой, отворачивался от окна, оставляя папу в онемении от значительности узнанного. Мама закрывала дверцу шкафа, защемив устремившиеся на этот раз наружу упрямые цветастые подолы, безразличная к неровным пятнам зависти на еще дивно молодых щеках Гапы, и все шли на диван, перекрытый старинным, местами уже вытертым ковром, опускались на него и полулежали в ожидании других гостей и начала трапезы.

Пауза перед приходом гостей заполнялась воспоминаниями о той любви, которая породила дружбу, а также беглым перечислением предполагаемых моих талантов…

Меня неизменно просили почитать стихи, но почти всегда в середине чтения раздавался звонок, родители бросались к дверям, Гапа тоже, лишь Иваша, улыбаясь, смотрел на меня, не знающего, продолжать ли чтение:

— Молодец, Игорек, — говорил он и гладил по голове маленькой твердой рукой.

Из прихожей доносились звонкие поцелуи и кряхтенье Чеховского, стаскивающего с ног боты, по цокоту каблучков можно было определить, что и Верочка, и Миля уже облачились в принесенные с собой лаковые и шелковые «лодочки», но еще раньше с замиранием сердца я прислушивался к доносившемуся негромкому голосу, шагам… И являлся Сарычев. Я знал, что его взгляд сразу же остановится на мне, словно определяя, я ли это, а затем он торжественно протянет мне руку и крепко пожмет.

Он всегда задерживал мою руку в своей, смотрел вопрошающе, недоверчиво, ревниво. Ах, как же он не чувствовал, что хочется мне прильнуть к нему, прижаться и не отпускать, ибо никого я так не любил, никого не боготворил так, как Дмитрия Борисовича Сарычева…

Может быть поэтому лучше всего я помню то, что непосредственно с ним связано: встречи, разговоры, взгляды, вечера у нас дома и Новый год на его даче на краю Москвы, в сказочном месте со сказочным названием Серебряный Бор…

— К столу, к столу! — приподнятым тоном провозглашал папа, и все прямо из прихожей шли туда, где под мраморным плафоном, прозрачным, как человеческое тело в солнечный день, дышало пиршество. Потом на плафоне неведомо откуда появилось бурое пятно, и он перекочевал в прихожую…

— А «наполеон» будет? — спрашивала Миля.

— Будет, — улыбался Иваша, знавший все секреты и нашего дома.

— Я сажусь к фаршированной рыбе, — сообщала Верочка.

Ну и так далее…

Мамина улыбка находила меня, я шаркал ножкой, говорил прощальную французскую фразу… Меня уговаривали остаться, я оставался — таков был ритуал — через десять минут незаметно удалялся… Но десять минут принадлежали мне: это был мой праздник.

Первый тост произносил Иваша. Мы все вставали, замирали с благостным выражением лица, молчали, точно по покойнику; пили до дна, даже папа, который почти никогда не пил, а если и пил, то капельку… И тут же набрасывались на еду.

Никто не владел так искусством ножа и вилки, как мой папа, — его умелая, изящная вивисекция яств вызывала у Ерофеевых те же чувства, что и мои воспитанные таланты…

Им, скороспелым нуворишам, эти дары и свойства казались природными, а следовательно, непостижимыми…

Второй тост был за маму. Шли целоваться, лишь Сарычев никогда этого не делал — он был настоящим мужчиной, сдержанным в проявлениях эмоций.

Уже в постели я слышал, как звали Дуню; отправлялся за ней Иваша и приводил смущенную, утирающую пот с шеи, где, точно корни дерева, переплетались синие до черноты, выпуклые вены… или артерии… или вены с артериями…

В тех редких случаях, когда мне удавалось растянуть мои десять минут, я выпивал за нее фужер теплого, дабы не заболеть ангиной, «Дюшеса»…

В эти воскресные дни я никогда не засыпал вовремя. Там, за волшебными дверями, происходил сказочный спектакль, и по доносившимся до меня звукам я почти безошибочно рисовал картину во всех деталях. Смех — это папа сказал очередное «мо», он был прирожденным остряком, душой компании, мудрецом своего круга; тишина — это говорит Иваша, и неизвестно, когда он закончил свое сообщение, потому что принято было после его слов некоторое время помолчать, как бы подчеркивая важность услышанного; бурный всплеск эмоций — это вступали в дело Верочка, Миля и мама. И Верочка, и Миля недолюбливали Гапу, и она не смела встревать в их разговор.

Миля Чеховская была дочерью одного из известнейших ученых, славы русской науки. Все свое детство она просидела на великих коленях и, выйдя замуж по любви за сварливого врача с малоприятной специализацией, не могла забыть своего прошлого. Мужа она уважала, его друзей терпела, а Гапу всей душой презирала. Если Иваша, добрый, славный малый, слыл государственным деятелем и хотя бы по положению мог принадлежать к высшему кругу, то Гапа, когдатошняя секретарша Иваши, а теперь домохозяйка при двух домработницах, оставалась белой вороной, да еще с широко разинутым клювом, пожиравшим все, что видел глаз…

И Миля, и Верочка при встречах целовались с Гапой, улыбались, однако никогда не обращались к ней ни с чем, кроме как: «Передайте, пожалуйста, салат (соус, соль, хлеб…)».

Если Гапа встревала в разговор, ее выслушивали внимательно, даже с интересом: «она еще и говорит?!», но уже в следующее мгновенье продолжали свою беседу, словно после паузы. Думаю, Гапа не могла не замечать этого — косвенным ответом высокомерным приятельницам служили контральтовые, на нижней октаве, вставные монологи Гапы, повествующие о трофейном фильме, который они с Ивашей видели в просмотровом зале, таившемся за стенкой от общедоступного «Стереокино»; о ночном до утра ужине; о шутке, вскользь брошенной при случайной встрече на Ливадийском терренкуре Львом Захаровичем, правда, не им с Ивашей, но при них, Андрею Андреевичу и Лазарю Моисеевичу… (имена без фамилий — привилегия посвященных), и, наконец, о предстоящем Новогоднем бале в Кремле, участие в котором исключало желанный вечер в складчину с добрыми друзьями за этим самым столом…

— А вы не собираетесь вырубить вишневый сад? — не сдержавшись, спросила Миля, когда однажды Гапа завела разговор о том, что им предлагают государственную дачу.

Если бы Гапа не поняла, она ответила бы, что на даче нет вишневого сада, но она лишь улыбнулась:

— Мы собираемся сажать вишни, я это умею, ведь я от земли!.. «Я от земли» — она не сказала «мы», — только теперь я понимаю, что, не всегда осознавая, уже в то время учились стыдиться своих корней, нарождалось новое дворянство, и, гордясь положением мужа, Гапа отделяла его от себя, приподымала над собой и жертвенно приближала к тем, кому все далось не по труду — по праву!

Боже мой, как все быстро… еще ковыляют по улице Грановского дедушки, косой оскопившие дворянство, а их внуки, уже не ограничиваясь, как прежде, намеками, властно лгут, что они по происхождению «из бывших»…

Дворовые, «пся крев», примеряют в отсутствие хозяев барские одежды, пируют за чужим столом, да только проливают, только бьют… А может, сама природа, не терпящая пустот, заполняет ступеньки в постоянной своей иерархии теми, кто, став на задние лапы, сучит передними?!

— Вот ведь славно, — обращаясь к Миле, подала голос Верочка, — а я в детстве видела, как бабы варят варенье в больших таких тазах… даже пенку отведывала… во-от…

И она туда же: исправляя оплошность Мили, снизошедшей до прямого обращения к Гапе, Верочка возвращала все своим местам: Гапу — третьему лицу, себя — Миле; ужели и ей мерещилось какое-то, индивидуальными чертами отмеченное прошлое, предшествовавшее детству?

Впрочем, что она знала о себе, что мы о ней?

…При Сарычеве Верочка была тихоней, без него мы ее не видели, какая она была до встречи с ним, он и сам не знал.

Ему только что стукнуло сорок шесть, Верочке — двадцать три! Год назад он без защиты стал доктором наук, она — окончила институт. Верочку, как говорили между собой мои родители, он ВЗЯЛ! Увидел на улице, пошел следом, у входа в кафе-мороженое догнал, что-то сказал, спросил, с собой ли паспорт, и уже не отпустил. Сам позвонил ее родителям, сообщил, что их дочь в безопасности, но не в гос, и они могут не волноваться — при этом ни ей, ни им не объяснил, кто он и зачем ему она.

Первым последствием встречи была сильнейшая ангина, вторым — спустя два месяца — аборт. Сарычев категорически не хотел иметь детей, а потому познакомил Чеховского со своей молодой женой весьма оригинальным способом: привез и потребовал, чтобы тот совершил над ней пустяшное надругательство. Чеховский ворчал; знакомство состоялось.

Руки у Андрея Станиславовича были золотые, однако природа и на сей раз покорилась Сарычеву: Верочка стала бесплодной.

Родители ее впервые увидели новоявленного зятя на пороге ЗАГСа, куда их в последнюю минуту успела пригласить дочь. Сама она не знала, что намечено бракосочетание; приехал с работы Сарычев, попросил причесаться и как можно скорее, потому что они опаздывают в ЗАГС. На Верочке было все то же платье, в котором она вышла когда-то, давным-давно, неделю назад, из дома; она торопливо почистила его на себе мокрой щеткой, накрутила на палец локоны на висках, позвонила родителям и через две ступеньки сбежала вниз к машине. На заднем сидении лежали цветы. Так и остались — как третий молчаливый свидетель в этом коротком путешествии, сломавшем ей жизнь. В ЗАГСе Верочка мешкала, все надеялась, что родители успеют. Они встретились, выходя из ЗАГСа.

— Дмитрий Борисович, — представила мужа Верочка.

И тогда, и еще много лет спустя она говорила мужу «вы», называла по имени-отчеству. В ресторане «Савой» был накрыт свадебный стол. Сарычев велел поставить еще два прибора. Шампанского не было. Бутылка водки. Вина так и не принесли… Родителям Верочки Сарычев не понравился. Отец ее был школьным учителем, мать — юрисконсультом. Верочка шла по стопам отца и вскоре должна была приступить к работе в той школе, которую незадолго до этого окончила с золотой медалью. Сарычев молча пил, ничуть не пьянел, в разговоре участия не принимал, через час резко поднялся и, не расплачиваясь, повел Верочку к выходу. Родители Верочки пробыли в ресторане неприятные полчаса, готовя часы в залог официанту и поражаясь хамству зятя, но официант их успокоил, объяснив, что все оплачено раз и навсегда; на радостях они для чего-то дали ему на чай. С презрением он взял…

Спустя год Сарычев разлюбил Верочку. Папа утверждал, что разлюбил, потому что никогда не любил.

— Это тебе сам Дмитрий признался? — раздражалась апломбом отца мама.

— Он не способен никого любить!

— Какая ерунда! — возмущалась она и уходила, но папа шел за ней, пытаясь доказать, что его суждение отнюдь не опрометчивое, не злопыхательское, а обоснованное, — дело кончалось размолвкой в постоянной для нашей семьи форме игры в молчанку…

И все же, что бы ни говорили, Сарычев был всеобщим любимцем, хотя никто, наверное, или почти никто, не мог бы сказать, за что любят этого самоуверенного, резкого человека. Может быть, за то, что он к нам приходил, хотя разговоры были ему чужды, времяпрепровождение противопоказано, да и застолье не в радость, ибо Сарычев, насколько я его помню в те времена, ничего не ел. Бутылка водки, кусочек черствого хлеба (Дуня специально сушила для Сарычева «Бородинский»), селедка, а при ее отсутствии — селедочный форшмак. Он никогда не пробовал ни «майонез», ни фаршированную рыбу, ни холодец, ни «наполеон». В преферанс играл отменно, хотя и с каким-то ощутимым безразличием, комбинации быстро просчитывал в уме, разом бросал карты или так же, ни слова не говоря, вписывал себе в пульку выигрыш. Он умудрялся не выигрывать более какой-нибудь мелочи, лишен был азарта, но всегда первым требовал идти играть, несмотря на то, что стол еще ломился.

Высшим преимуществом Сарычева в наших глазах следовало бы назвать таинственность его занятий: на вопросы он не отвечал, даже не отшучивался, может быть подспудно понимая, что любой ответ на вульгарное любопытство словно принижает его дело, с которым у него были особые отношения… не с него ли, Дмитрия Борисовича Сарычева, не с его ли учителей началась новая религия, в которой равно не находилось места ни человекоподобному Богу, ни бесчеловечному идолу. Апостолы этой веры исследовали то, что незримо, неосязаемо, что являет себя лишь мгновенно зашкаливающим прибором, повергает ниц пучки лучей, вещает в неслышимом диапазоне. Это была религия беспредельного, независимого от прихода людей, безразличного к их уходу, распаду на незримое, неосязаемое… Это была религия НЕЖИВОГО, а потому вседозволенного, ибо нет скрижалей для плазмы, заповедей для отрицательных частиц…

Видимо так, знание, лишенное понимания, превратило ученых в жрецов нового культа. Остальных — в пожирателей манны: чей это скелет слабо колышется в голубоватой могиле рентгена?

Но зачем мне знать, что под теплой округлостью с темным соском, под золотисто-розовой кожей, под жизнью — смерть, что каждый несет ее в себе и может даже заглянуть, подвергнуть себя эксгумации, если догадается поставить зеркало с той, другой стороны.

Но среди них, этих служителей культа, гордящихся своей ролью, отучившихся от иных человеческих ролей, самые недосягаемые те, кто исследует не просто таинственное — тайное, о чем и говорить вслух нельзя. Главные, безымянные, допущенные, они поднимаются на вершину Синая, чтобы расслышать то, что бросил невзначай пролетающий болид сто миллиардов лет назад… Он сдох давно, этот болид, но слово его живет в них, чтобы одурманить и нас…

…Иваша в преферанс не играл, медленно ходил вокруг стола, заглядывал в карты, задумчиво улыбался, а потом отправлялся на кухню к Дуне и там ужинал с ней. Так было всегда, и мы бы удивились, если бы Иваша изменил раз заведенному порядку. Впрочем, скорее всего это была не дань ритуалу, не подчеркивание демократичности, еще по инерции существовавшей в высшем чиновном слое, а реальная тяга крестьянина к крестьянке: кто, как не она, могла оценить, что вот простой такой мужик, чуть ли не из соседней деревни, а свой в барском (хотя тоже лишь по инерции привычек) доме, по телефону машину подают, да что там — на нижней трибуне стоял…

Гордость Гапы была несколько иного рода, она не давала мужу остановиться, осмотреться, погладить себя по маленькому пузику, она словно приказывала: всплыл — плыви!

Гапа требовала забыть весь путь наверх, начать сначала и, добившись равенства среди тех, кому он был неровня, искать нового неравенства, но уже опережающего… чтобы… завидовали… Чтобы испытали то чувство, которым столь долго жила она, Гапа…

Иваша понимал, что жена поставила на него, маленькую, упорную лошадку, и останавливаться непозволительно, даже если не выдюжить, если придется упасть, сломаться, исхудать от неосуществившихся надежд и тайных переживаний… Но на этом постоянном театре борьбы ему не хватало кого-то, напоминающего рано ставшую старухой, деревенскую, с лицом, похожим на лоскутное одеяльце, с молочными слезками в углах глаз — маму, которая могла бы одновременно и восхищаться, и жалеть… Восхищение и жалость — вот чего он ждал от Дуни, и, сидя на кухне, солидно, основательно, отдаваясь целиком, как только крестьянин умеет, трапезе, Иваша незаметно почесывал свой животик, и сладко ему становилось, и хотелось задремать, когда и сон видишь, и храп свой слышишь…

Чеховский вечно проигрывал, и мой папа, непрерывно разбавлявший игру преферансистскими шуточками, твердо знал, что «крокодиловый» бумажник не похудеет. Так оно и получалось, и он принужденно смеялся, когда Чеховский отсчитывал ему карточный долг. Я видел это раза два на даче в майские дни. После обеда дамы уходили гулять, меня с собой не брали, потому что я быстро уставал от прогулки. Дуни на чужой даче, естественно, не было, и я из уголка наблюдал и за карточной игрой, и за расплатой: меня поразили руки Чеховского, показавшиеся металлическим каркасом рук, тронутые ржавчиной у ногтей, — каждая купюра безнадежно и неперсонифицированно сминалась прежде, чем пасть на стол. Папа похохатывал, по-женски прикрывал несуществующий лиф ладонями, не желая принимать долг, но волчий взгляд Чеховского прерывал интеллигентские вздохи.

Теперь, вспоминая прошлое, я невольно думаю, до чего же странной была эта дружба… Что могло связывать таких разных людей? Разных во всем! Казалось, они должны даже разговаривать на разных языках, ведь формулы Сарычева были материей за гранью добра и зла для остальных, а Иваша с его государственной многозначительностью мог быть лишь любопытен на минуту-другую, да и то как источник информации, но не как интерпретатор ее, потому что Чеховский знал больше, Сарычев оценивал точнее, а папа свято верил, что все это его не касается.

Но они-то знали, что КАСАЕТСЯ! Иваша осознавал тенденцию, перед глазами Чеховского прошли и ушли те, кто реально подтверждал эту тенденцию, ну, а Сарычев понимал неизбежность, однако с папой на эту тему разговаривать не стал. И Чеховский тоже. И Иваша… Вообще — говорили, конкретно — нет!.. Конечно, папа и сам должен был бы все происходившее в стране примерить на себя, но, превосходно давая советы другим, он постоянно попадал впросак из-за того, что, верно оценивая окружающих, переоценивал собственную личность, чему способствовало отношение к нему его друзей, и, переоценивая, постепенно отставал от них, недовольных собой, а значит стремящихся к иному. Папа был доволен собой, он царил, парил и сначала незаметно, а потом все заметнее проявлял самолюбивый инфантилизм… Но можно ли всю жизнь играть единственную роль «умного мальчика»?! А под старость — «обиженного умного мальчика»?!. Увы, можно…

Однажды я услышал, как Иваша, представляя некоему, так и оставшемуся безымянным, очевидно, всем известному деятелю моего папу, назвал его профессором. Это меня потрясло: зачем? Разве мало быть тем, кто ты есть?.. Мне было стыдно за Ивашу, но еще больше за папу: никаким профессором он не был, однако не стал опровергать сказанного, потому что походил на профессора и внешностью, и манерами. Он играл роль вместо того, чтобы направить свои мысли в одно-единственное русло и добиться конкретного результата.

Каким искрометным умом блистал он среди ученых мужей, как был талантлив, общаясь с людьми искусства! Он завораживал быстрым, непытливым умом, соскальзывающими с языка образами, он всюду был своим и настолько удивительным в этом, бесконечно меняющемся в зависимости от круга общения, свойстве, что хотелось дотронуться до него, отслюнить пальцами пыльцу и посмотреть, сможет ли без нее?! Кому, кому мешают такие люди, зачем требовать от них быть иными, чем они есть, зачем причинять им губительные для их душ страдания, не лучше ли смотреться в них словно в зеркало, ничего не искажающее, но чуть облегчающее…

Отчего же мне, вслед за всеми, было стыдно признать, что он — мотылек, а мог быть (О, Господи!) профессором…

…Хорошо еще, что не писателем: ведь в юности он легко, хотя и недолго, писал — одесские босяки, ставшие писателями, одесские писатели, прикидывавшиеся босяками, южные женщины в душных кофейнях, внимающие дерзким строкам, дутые шины, Ланжерон, смех под утро, долгая дорога домой, где каждый из приятелей, прежде чем лечь, садился писать, меж тем как папа, прежде чем сесть писать, спал до полудня… И все-таки что-то получалось, могло получиться, если бы… не папина доброта: не хватало ему зависти к сотоварищам, жажды самоутверждения, соревновательной злости, наконец…

Так, не став писателем, папа сохранил не перебродившими в колбе воображения воспоминания об общей попервоначалу жизни с теми, кто когда-то принимал его за своего, а теперь просто любил: так, с годами, обретя благообразную профессорскую внешность, он, естественно, остался вне круга и выжившей белой, и расстрелянной красной профессуры.

Но что находили в нем Сарычев, Чеховский? Что связывало его с Ивашей? Ужели застолье? Нет, сразу можно было сказать, что эти люди случайно оказались за одним столом. Отогнутый мизинчик папы, не выпускаемый из правой руки ножик, всего чуть-чуть, только для услаждения вкуса, все в качестве гарнира к прекрасному разговору… О Сарычеве я уже рассказывал… Чеховский ел, словно работал, замечал лишь перемену блюд, вкуса, по всей видимости, не чувствовал… Потом я узнал, что он действительно лишен не только вкуса, но и обоняния, поскольку это вещи взаимосвязанные… Иваша ел много, с удовольствием, никогда не пропускал ни одного блюда, словно знал им счет, как, впрочем, и потом на кухне с Дуней, где позволял себе доедать лишь самое понравившееся…

…Остается преферанс? Может быть, они были лишь партнерами, что нашло свое подтверждение, когда место третьего занял генерал Василий Тверской, солдафон княжеского рода, варяг, бабник, бедовая голова… Ведь все так же… оставался при своих Сарычев, проигрывал Чеховский, и князю Василию приходилось… выигрывать, хотя играл он плохо, очень плохо… То ли он был везунком, то ли роли за этим столом были расписаны раз и навсегда…

Мне удавалось не спать до позднего вечера, я жил голосами и шорохами, смехом, запахом… потом шелест платьев, внезапно стихающие голоса в прихожей, тупое чмоканье, шуршание кульков… Такова была традиция: все остатки упаковывались, перевязывались и раздавались… Иногда на цыпочках в мою комнату заходила Гапа; я притворялся спящим, но она, хотя и сообщала недовольной маме, что идет целовать меня, никогда не целовала, а лишь стояла надо мной и пристально смотрела…

Однажды заглянул и Сарычев, но не тогда, когда все прощались, а в середине вечера, улизнув под каким-то предлогом… Может быть, он и не собирался идти ко мне — мысль явилась внезапно; он решительно открыл дверь, чуть не застав меня врасплох, быстро подошел, наклонился (дрожали мои веки, дрожали ноздри, впитывая будоражащий водочный запах…) и крепко притиснул свои губы к моему лбу…

Вообще же все имело свои законы и застать меня врасплох было трудно, ибо незадолго до разъезда шуршал телефонный диск и доносился голос Иваши.

— Говорит Ерофеев, — голосом, лишенным интонации, сообщал он, — пришлите машину… — а затем повторял номер машины…

Это был сигнал, что с минуты на минуту Гапа войдет и посмотрит на меня, притворно спящего… Потом тихо закроется дверь, и папа, едва дождавшись, пока звук лифта скользнет в глубину дома, громко и облегченно вздохнет: до следующего воскресенья…

Я немедленно засыпал; утром меня ждал «наполеон», еще больше пропитавшийся за ночь Заварным кремом, холодный, с балкона… Я сидел один за огромным овальным столом и воображал, что пройдет немного лет и я займу место рядом с Сарычевым. Я не сознавал в полной мере, что мое взросление неминуемо сопряжено со старением тех, к кому я так стремился, я жил вне моих сверстников, я был «стара голова» и время воспринимал так, как ощущали его Сарычев, Чеховский, Иваша, люди, в кругу которых я рос и покинуть которых боялся, — там знали меня, мои таланты, там оправдывалось все мной совершенное, потому что я был их порождением — ребенком ли, чудищем ли о трех головах, но никем иным, кроме них, не взлелеянным, ничьего влияния не испытавшим…

О, я, конечно же, должен был осмотрительней выбирать себе место, осторожнее мечтать, серьезней к самому себе относиться, но не дано мне было тогда знать, что все, о чем я подумаю, осуществится и в будущем, ставшем настоящим, ждет меня расплата, таившаяся в мечтах, как в лошадином черепе хрестоматийная змея… А пока, сидя за куском вчерашнего «наполеона», я выбирал себе место в будущем… Место рядом с Сарычевым.

Как всякий мальчик, я видел окружающий мир цельным, лишенным оттенков, а следовательно, свой выбор остановил на мужском идеале, коим был Сарычев…

Скорее всего, это не так; задним числом я пытаюсь объяснить многие странные по меньшей мере поступки…

Но в одном я до сих пор уверен — уже тогда я безумно любил Сарычева. И все… Нет, не все: однажды я сказал об этом маме, она смутилась, потом неожиданно страстно обняла меня, хотя ничего подобного с ней прежде не случалось, назвала меня «глупышкой» и с каким-то фальшивым восторгом слегка шлепнула…

Вот теперь, пожалуй, все…

Словно почувствовав, что именно на них падет подозрение в убийстве, немногочисленные обитатели зимних дач заспешили в город: кто на машине, из приоткрытого окна которой усердно лаял пушечными облачками на оцепивших место происшествия «легавых» большой черный пес; кто с рюкзаком за спиной, катя застревающую в снегу коляску, тоже набитую вещами, и волоча мотающиеся из стороны в сторону санки с закутанным существом, бесполым, как чукча.

Навстречу им вышагивала вызванная из города звонком немолодая, но до истязания требовательная к своему тщательно собранному из специально подогнанных частей телу, похожая на креолку, чья летняя слезка у глубокого каньона меж грудей повергала в дрожь не одно поколение юношей, решительная, признающая лишь собственников тех дач, что не уступали ее даче по балансовой стоимости, прозванная за ненависть к снимающим на сезон, а тем более на недорогой, зимний, «Миссисипи», спешащая разоблачить и убийцу и убитого, бывшая альтистка…

Однако не опознав, сколько ни вглядывалась во все более теряющий человеческое обличье, обретающий смятость вещей, пятнистую бесцветность земли лежащий у ее ног труп, она повела взглядом вокруг, надеясь отыскать ранее никем не замеченную «белую ниточку», но и тут предчувствие обмануло…

Осенние, на высоких каблуках сапоги совсем не грели, альтистка чихнула, как обухом по бездыханному полену рубанула, и поспешила к себе, по пути припоминая тех, кто на машинах и пешком бежал с дач, хотя ни на ком конкретно не останавливая своей разоблачительной догадки, то есть подозревая всех.

Ну, кроме себя, естественно, да и то до той минуты, когда, отворив калитку, увидела она, что в ее даче, в окне кухни горит свет… То ли забыла она выключить, уезжая в город, то ли именно на ее даче провел последнюю в своей жизни ночь тот, что все еще лежал на носилках на пляже, оставленный там, словно «до востребования»?!

Впрочем, почему, собственно, она, вслед за всеми, решила, что убитый непременно ночевал на одной из дач? Логика рассуждений казалась непогрешимой: если в кармане у покойного не оказалось ни пятачка, ни проездного билета, ни вообще какой бы то ни было завалящей бумажки, то либо он был ограблен, что опровергалось дорогими японскими часами «Сейко» на его руке, либо из Серебряного Бора никуда уезжать в ту ночь не собирался, а рассчитывал вернуться с прогулки туда, откуда вышел, — на одну из дач…

Рана на шее, исчезновение ножа, да и сама поза жертвы свидетельствовали, что это не самоубийство; отсутствие малейших следов и зацепок — о тщательной продуманности преступления… Что оставалось следствию? Да только ждать, когда о пропаже человека заявит кто-либо из его родственников или друзей, — где им было знать, что этого не произойдет ни теперь, ни потом, никогда…

Глава II

Словно сон… все словно сон…

Было ли то время, когда вслед за сыпью на моем подбородке и щеках стали появляться первые признаки растительности, когда приятное томление охватывало все тело и хотелось котенком перекатываться по песчаному пляжу, бессильно сдаваясь солнцу, замирая, зажмуриваясь и впервые ощущая собственную плоть отдельно от себя.

Было ли?.. Но ЕСТЬ и БУДЕТ, потому что все то же солнце, совершая медленный менуэт с нами, им оплодотворяемыми, смещается в противоположную сторону, и тень скрывает прошлое; оно остается на месте, но в тени до следующей смены фигур, следующего па…

Отчего под старость так помнится детство? Не в том ли зените солнце? Не на будущем ли теперь тень?..

Через открытое окно резко и прохладно пахло свежей известкой, звякал на ухабах звоночек велосипеда, красная и цветасто одетая старуха, хозяйка сдаваемой на лето хибары, стоя на табурете, освежала стены, и на ее икрах наискосок застывали белые кометы — в послеобеденный час я должен был спать или читать толстую, с разбахромившимся переплетом книгу, пока не будут выжаты через марлечку кисти винограда в граненые, тщательно оберегаемые от мух стаканы — предстоящий полдник, а вскоре, в стремительно надвигающихся сумерках, встреча с Галей, страстно любимой, недосягаемо умной, ослепительно красивой…

Книга называлась «Порт-Артур»; но уже который день я не мог преодолеть непрерывно повторяемую, а потом зазубренно донесенную и в сегодняшний день строку: «Звонарев поднялся, расправляя затекшие члены»…

О Боже, отчего, вполне сознавая, что не нравлюсь Гале, я за мгновенье до того, как зажглись огни в порту, шагнул к ней и чмокнул сзади в шею, но тут же отпрянул, запутался в ее длинных, черных волосах, за которые взрослые называли ее «патлатой», рванулся, причинил боль и, скорее всего именно поэтому, получил пощечину; я молил о прощении, ходил за ней на расстоянии, не смея приблизиться, замышлял самоубийство — у меня есть доказательство, что все это было: много лет спустя, случайно встретившись, мы болтали, смеялись, а я с жалостью к себе смотрел на то, чего раньше не замечал, — на плоский зад, «галифе», кривые ноги и с жестокостью, порожденной когдатошней ущербностью, я внезапно схватил зубами ее длинные, черные, национальные… Она рассмеялась, бросила свою полноватую с маленькими яркими капельками ногтей руку в возможную пощечину, но лишь коснулась моей щеки внятно и откровенно…

Впрочем, было ли это? Тень, сон, небытие — невосстановимые чувства, утоленные временем страсти… для чего мы тогда жили, если сам не веришь, что это и была жизнь?! Можно накопить деньги, продукты, вещи, но нельзя накопить голод, жажду, тепло собственной плоти, обжигающе коснувшейся кожи живота…

Все сон… все… И Галя, и «Порт-Артур», и южный Бердянск, известка, пляж, мол, словно за стеклом в брызгах огней Бердянск, совсем не похожий на тот город, куда случайно занесло со мной папу летом сорок восьмого года…

Обычно с конца мая нас с Дуней отправляли к Азовскому морю, славившемуся тем, что излечивает всякие насморки и что на рынке «все даром». Меня задевали эти разговоры: дома я привык видеть изобилие, а это означало, что экономия распространяется только на меня. Родители уезжали на Рижское взморье или в Гагру; даже наших друзей поражала дороговизна жилья в Булдури, цены в «Гагрипше» — еще бы: ведь Сарычевы проводили лето в Серебряном Бору, Чеховские — в каком-то литовском селении, откуда, якобы, вел свой польский род Андрей Станиславович, а Иваша жил на государственной даче, поскольку принадлежал к особому, не имевшему прецедента в истории, классу партийных рантье, чья жизнь никогда не могла быть обеспечена впрок — лишь каждодневно подтверждаемая преданность вознаграждалась пайками и дачами на Сегодня и за Вчера, но не на Завтра.

По-настоящему состоятельным в этой компании был только Сарычев. Однако нетребовательность к еде, одежде, жилью развила в нем скупость. А может быть, все наоборот: природная скупость облачалась в вериги аскетизма? Для меня, правда, он денег никогда не жалел, даже навязывал мне их без счета, что невольно наводило на мысль… Гадкую, подлую мысль…

Что же касается Чеховского, то он мог бы быть богат, но, довольствуясь зарплатой, кичился своей патологической щепетильностью перед единственным благодарным зрителем… А впоследствии и перед тобой, Светка…

Но никто из них так никогда и не узнал, что «американские» платья покупались на севрские чашечки, датские статуэтки, жакобовские столики, сохраненные в годы после революции и унаследованные от деда, который, если верить анкете папы, был просто столяром-краснодеревщиком.

Конечно, это была ложь, но не она погубила папу. В то время ложь сама по себе уже не губила и не спасала; даже те, кто ухитрялись постоянно попадать в унисон, не могли чувствовать себя уверенно — ведь их спокойствие зиждилось на никогда не высказываемой вслух истине, что «ВСЕ ЛГУТ», однако стоило просто обвинить их во лжи, как они терялись или от отчаяния утверждали, что поступили, как ВСЕ, и тем самым, нарушив главный закон — умолчание, саморазоблачались.

В конечном же счете ложь важна была не для демонстрации всеобщего единства, а как отрицание личности каждого. Всяк, сознавая себя лжецом, лишался тем самым морального права разоблачать бесчестие, заступаться за истину, протестовать… Ведь любой чувствовал себя преступником с отсроченным приговором, от которого его уберегала лишь всеобщая круговая порука. И он уже втайне боялся не своего совратителя, а его низвержения…

О, Господи! Но ведь если бы папа написал в анкете, что его отец владел магазином антиквариата и живописи, то… не было бы меня — значит во имя меня, рожденного благодаря лжи, от выживших благодаря лжи?! Все тень, ушли «Були» и «Галле», истончились «американские» платья, съедена и переварена скромная зарплата родителей, забыты вечера, преферанс, остался ТОЛЬКО я и все, что сохранилось во мне: «американские» платья мамы, «камеи» из дома деда, Иваша, Чеховский, Дмитрий Борисович Сарычев… застолье… преферанс…

…Воскресные вечера организовывались Дуней, которая умела экономить на всем. Ей раз в месяц вручали жалованье, дарили мамины платья на праздники, но чаще брали взаймы до получки. Самое удивительное, что, будучи абсолютно преданной нашему семейству, экономя, крутясь и выкручиваясь, она тем не менее еще и обсчитывала по мелочам, умыкала, чтобы потом вернуть в качестве займа, не всегда вспоминаемого родителями при очередной расплате… Для чего она воровала, сказать не могу. Может быть, особая старорежимная гордость слуги, облапошивающего господ, неосознанно торжествовала в ней…

Однажды — мне это врезалось в память — папа в ответ на восторги Иваши по поводу Дуни незлобно сказал, что она-де хороша, но на руку нечиста… Это был первый и, кажется, единственный случай, когда Иваша, преклонявшийся перед моим папой, вспылил и каким-то неживым и не к живым обращенным голосом потребовал от папы никогда больше при нем ТАКОГО не произносить… Папа, обиженный в своей неправоте, пытался что-то доказать, однако Иваша слушать не пожелал, ушел… и поздним вечером всплески ссоры доносились и в мою комнату: это мама учила папу осторожности… Иваша «по болезни» пропустил один вечер; в следующее воскресенье за ним заехал Сарычев, и мир был восстановлен; папа, правда, недоумевал, откуда мог узнать о размолвке Сарычев, но спросить впрямую Дмитрия Борисовича не позволила та защитная реакция, которая ограждает нас от излишней прозорливости…

И все-таки… Особенно отчетливо помню я те летние, редкие встречи, потому что присутствовал на них от начала до конца. В первых числах июля, а лето было холодным и это задержало отъезд в Бердянск, папа и мама, собираясь на футбольный матч, неожиданно решили взять меня с собой: «доставим удовольствие ребенку»…

Конечно, это была реплика папы, потому что мама на меня обращала внимание лишь в необходимых случаях, а удовольствие не считается необходимым для ребенка. И меня взяли на «Динамо».

Странное ощущение, так и не подавленное всем последующим: футболами, хоккеями, знанием, болением, от которых тоже ведь ничего не осталось, тень, дым…

…Уже на подступах к «Динамо» толпа людей… каменная тяжеловесная громада стадиона, папа посадил меня на плечи, мы двигались по проходам, поднимались по ступенькам, папа споткнулся, мама нервно обернулась к нему… Белые полотняные кепки, белые женские береты, белые гимнастерки, коричневые портупеи, темносерые массивные кубы, тускло-зеленые поручни, гул, гомон, звяк медалей, звон ударов по мячу, а надо всем — безмолвное голубое небо…

Нас ждали, нам махали Гапа и Иваша, вставшие ради этого на деревянное сиденье, на подстеленную газету; Сарычев снял меня с папиных плеч, но прежде, чем опустить, почему-то со смешком подбросил вверх, сильно, высоко… и усадил рядом; только Чеховского не было с нами — он презирал такого рода болезни — зато высокий, очень красивый генерал… тогда я увидел его впервые. Он болеет за ЦДКА, я, пораженный его формой, статью, красотой, — тоже… Все болеют за ЦДКА, кроме мамы, которая из упрямства за «Спартак».

До начала игры у взрослых особое удовольствие, исчезнувшее и потому непонятное тем, кто иногда позволяет себе оставить телевизор и раствориться в стопятитысячной толпе, создающей иллюзию полного равенства, удовольствие Северной трибуны «Динамо»: встречи со знакомыми, узнавание известных незнакомых, раскланивание, демонстрация собственной приобщенности к простым спортивным патриотическим страстям…

…Да, злой, злой, но разве выделяюсь я среди моих современников, разве иду мрачный в толпе улыбающихся?! Разве клеймом озабоченности и настороженности, готовности к конфликту не отмечены лица мужчин, женщин, подростков… и даже маленьких обезьянок — детей?! Отчего же в те времена, когда насаждался страх и тирания на гребне недавнего триумфа пировала свою непобедимость, лица были открыты, улыбчивы, даже доверчивы?.. Доверчивы… Не в этом ли дело? Злоба и настороженность, как выражение недоверчивости, как генотип уцелевших… Доверчивые маршировали на парадах физкультурников, совершали открытия, боролись с врагами народа… и все они погибали, а настороженные… совершали открытия, шагали на физкультурных парадах, утрамбовывали в землю врагов народа и выживали…

Но они, спасшиеся, уцелевшие, злобные, недоверчивые особи, подсознательно понимая, что отдали свою жизнь ради самой жизни, с завистью стали относиться к собственным детям, которым, казалось бы, в самый раз улыбаться, танцевать, любить. Те, кто пережил войну в нашей ли стране, в Германии ли, прикрываясь священной памятью героев, пишут о войне, снимают фильмы, стремясь напомнить или внушить поколению, не знавшему войны и не зараженному ненавистью друг к другу, поколению, слушающему «битлов» на едином для всех языке, что кровь жажде i мщения, что тот парень — враг и непременно убьет тебя, если не опередить его, — они готовят к войне тех, кому уже наплевать на дележ рынков сбыта, на сырьевые базы, на противоречия классов, они подстегивают нерастраченную агрессивность, их мысли облачены в научные тоги, в ермолки цитат, они являются охранителями множества тайн, знать которые не следует простым людям, но на самом деле они завидуют, они помнят о загубленной на выживание жизни и хотят, чтобы родившиеся от них дети оценили их тихий подвиг и не посмели жить лучше…

Справившиеся с рудиментами доверчивости, выжившие жертвы, их палачи и дети тех и других — вот современное общество, ковчег уцелевших… им ли улыбаться?!

И не от этого ли постоянного внутривидового напряжения наступило всеобщее старение: всем им в тридцать седьмом было двадцать, всем нам теперь под шестьдесят… Как легко, как отважно расстаются с жизнью юноши, как трудно, обремененно — старики… Чьи мы дети и дети ли мы — достаточно посмотреть хронику прежних лет и нынешнее документальное кино, чтобы получить ответ: ветхая ностальгическая пленка — люди на сером прямоугольнике поля, гоняющие мяч, и люди на трибунах стадиона, в едином порыве кричащие «тама!», люди, не желающие знать своей судьбы…

…Это раскланивание, узнавание, приобщение к Северной трибуне, билеты на которую для всех для нас Иваша приобретал в специальной кассе при Кремлевской столовой в качестве духовного пайка, эти не известные мне знаменитости, которые не знали только меня и засекреченного Сарычева, но здоровались с Ивашей, с папой, а особенно, и почему-то с улыбкой, приветствовали генерала, Василия Саввича Тверского.

Игры я не помню, лишь впечатление, что все на поле падали, а на трибунах кричали… не все, конечно… Не кричали ни Сарычев, ни я… Сначала, подражая взрослым, я пытался пискнуть, но, увидев, как обернулся ко мне Сарычев, смутился, и больше меня никто не слышал… До сих пор болею молча…

…После игры охрипшие, возбужденные, бурно жестикулирующие болельщики стекаются по ступеням стадиона к метро, но чем ближе, тем уже становится проход меж двух шеренг ухоженных милицейских лошадей, сдерживаемых и направляемых усатыми всадниками, — не до жестов, расставлены локти, толпа все больше стискивается, идет напряженно, молча, и вдруг не в меру пугливая кобыла шарахается от грубой руки пьяного, вздумавшего потрепать ее холеную морду; осаживаемая ездоком, она приседает на задние ноги, и тотчас отшатывается толпа, кто-то сдавленно кричит, мама, боясь за меня, ищет глазами Сарычева, но тот, спасая мужское реноме моего папы, отворачивается — я остаюсь на папиных плечах, прижимаюсь к его голове, сжимаю ногами его шею и… тоже бросаю жалкий взгляд на Сарычева: должно быть, и мне уже ясно, что папа действительно слабая защита — разве отделаешься остротами, когда внезапно бросается из стороны в сторону гонимая и непускаемая толпа…

Впрочем, все это было один только раз, да и не в тот первый день. А тогда, сразу после матча, наши пути с толпой разошлись: им в метро, нам — в ресторан стадиона, где снова, но уже за столиками сошлись знаменитости, где веселье, шум, непринужденный дух, словно не болельщики — спортсмены праздновали победу… И еще котлета де воляй с бумажным хвостиком, трепещущим во встречных потоках воздуха, рассекаемого стремительным официантом…

…Тверской обедал в другом конце зала, и, воспользовавшись этим, Иваша рассказал папе и маме, которые знали Тверского лишь шапочно, фантастическую его «историю». Иваша не подумал о присутствии ребенка, а во мне смешной, по общему мнению, рассказ оставил ощущение ужаса и восторга…

…Василий Тверской был человеком азартным, смелым и, естественно, бабником (стилистика, увы, не Иваши, а жаль, мне бы сейчас услышать, как рассказывает подобные истории летом сорок восьмого года государственный человек). Когда началась война в Испании, Тверской отправился туда советником, в Мадриде не отсиживался, рисковал, но пуля таких людей не брала — все было прекрасно: война, вино, испанки, однако и этого Василию было мало: он влюбился в советскую, в переводчицу. Звали ее Симоной. Муж Симоны занимался тем, что раскрывал заговоры и ловил шпионов, тоже числясь советником. Может быть именно поэтому Тверской решил отправиться с Симоной на задание в тыл врага — видимо, там он чувствовал себя в большей безопасности.

Ночью пересекли линию фронта, к утру добрались до Толедо… Молча обошли громадное здание военной школы, откуда вроде бы и пошел мятеж… Симона переспросила мальчика-служку, тот подтвердил — никакого другого задания в закружившуюся от страсти голову Василия не приходило, они пошли осматривать собор, долго стояли перед алтарем, он якобы для конспирации взял ее руку в свою, крепко до боли сжал, но Симона лишь побледнела… Тогда, не отпуская ее руки, он поспешно повел ее прочь из собора, из Толедо, на дорогу, на север, к Мадриду… Красные квадраты земли, черные стволы маслин, высокое звенящее небо над их запрокинутыми головами, недолгое, но так легко повторяемое счастье любви…

Потом в придорожном ресторанчике они пили, ели, вновь и вновь испытывая радостный голод. За соседним столиком старого падре сменили трое фалангистов, хозяин подозрительно наблюдал за влюбленными, девочку-официантку он отправил куда-то на велосипеде… Видя все это, Тверской, раскрасневшийся от вина, любви и бравады, лишь громче смеялся, дерзновенней поглядывал на фашистов, вызывая их на последний и решительный…

Бледная как смерть Симона хохотала, целовала Тверского в грудь, расстегнув одну пуговичку на его рубашке, он закидывал голову, божился на корявом испанском, мраморный столик выбивал дробь…

…Впоследствии я не удержался, спросил у Василия Саввича, в чем заключалось задание. Он многозначительно покачал головой: мол, тайна, до сих пор тайна… Даже под старость этот человек продолжал жить в плену искусственных построений, так и не поняв, где его честь, где бесчестье, где слава, где позор… И тем ставя под сомнение столь очевидные на первый взгляд доблесть, отвагу, страсть — уж не путаницей ли объяснялись и эти откровенные объятия, эта демонстративная любовь: книжные представления о родине Дон-Жуана он применил в строгой, католической, ханжеской стране и тем самым несомненно выдал себя…

…Один из фалангистов за соседним столиком подозвал хозяина, что-то негромко сказал ему, взглядом указав на Симону и Тверского. Хозяин кивнул, ушел… Симона неотрывно смотрела в одну точку, Василий торопливо допивал вино… Спустя минуту-другую хозяин вновь явился, на этот раз с бутылкой «Малаги», которую поставил перед влюбленными, пояснив, что послано оно господами офицерами… Тверской встал, поклонился и велел от их столика — тому столику… И пошло, понеслось…

Неделю спустя глубокой ночью Тверской и Симона остановились у линии фронта, чтобы проститься: они очень устали, не было в них любви, не осталось и нежности… Она поцеловала его в лоб, он сильно сжал ей руку, она вскрикнула…

— Т-шшш, — шепнул он и повел к своим…

Больше в Мадриде они не встречались… А вскоре война была проиграна. Тверской вернулся на Родину, получил дивизию и отправился на западную границу, где влюбился в застрявшую в Белоруссии полячку. Ездил с ней на охоту, говорят — в это не очень верил Иваша, поэтому употребил, как помню, слово «говорят», — споив, поливал, поверженную, шампанским…

Между тем в командном составе находили все новых предателей, и незадолго до начала войны Василий Тверской получил корпус… Спустя три дня, когда еще не просохли обмывания нового назначения, его вызвали в штаб округа и там арестовали. В ожидании отправки Тверской сидел в кабинете, на стене которого привычно висела карта округа, но теперь он видел на ней лишь необозначенные вехи его жизни: леса, где охотился, мельницу, где предавался любви, пустующий костел, куда, помня об Испании, затащил полячку, чтобы крепко сжать перед погасшим алтарем холодную хрупкую руку; все остальное — дислокация частей, оборонительные сооружения, тайные аэродромы, КП, штабы — никакого, как выяснилось, отношения к нему не имело; под окном стояла «Эмка», облокотившись на радиатор, курил, сплевывая, чекист — до поезда оставалось еще три часа, и приехавшие за Тверским предпочитали коротать их не на вокзале, а в штабе округа, вполне доверясь запертым дверям и часовому, застывшему снаружи…

Часа наедине с самим собой вполне хватило Тверскому, чтобы, впервые задумавшись, понять, что уж его-то арестовать могли только враги. Настойчиво забарабанив в дверь, он потребовал отвести его «оправиться». Луженая глотка, командирский глаз, рабская покорность солдата сыграли свою роль — часовой распахнул дверь и тут же оказался обезоружен, связан, заперт, да еще с кляпом во рту, на что пошел западный сектор карты, предварительно оторванный и смятый…

— Тверской скрутил часового и был таков, — просто поведал обо всей этой истории Иваша, и далее: — как уж он добрался до Москвы, никому неведомо, но домой к жене и дочерям не заглянул, сразу отправился на прием к министру, чтобы лично заявить ему, что оклеветан…

Так или примерно так, во всяком случае, без деталей и подробностей…

…Все растерялись (в этом месте рассказа папа, впервые проявляя недоверие, ибо общеизвестно, что те, кто на страже, растеряться не могут, потянулся ложечкой к блюдечку, где лежали верещагинской кучкой, тогда еще не греческие, маслины), предложили папиросы, попросили подождать, а затем пригласили к министру. Тот был любезен, расспрашивал подробности, угощал папиросами. И на просьбу романтически пускающего дым Тверского обещал разобраться, притом немедленно.

Давно уже ожидавший в приемной лейтенант пригласил Василия Саввича следовать за ним; в кабинете усадил, расспросил, как удалось бежать, как добраться, а затем изложил суть обвинения: выяснилось, что муж Симоны дождался своего часа и сообщил, что Тверской долго и бесконтрольно был в тылу врага, общался с франкистскими офицерами, которые не арестовали его, а с миром отпустили, перевербовав… Не веря, что можно что-то объяснить любовью, Тверской принялся все отрицать, лейтенант почтительно переспрашивал, аккуратно записывал, кивал, когда Василий Саввич указывал на очевидную нелепицу доноса: он — и чтобы пил с врагами?!.

Тут в кабинет ввели Симону, Тверской тщетно пытался поймать ее взгляд, очаровать, подчинить, но Симона на него не смотрела. На бывшего любовника не клеветала, наоборот, утверждала, что почти все время были вместе, однако признала: «Малагу» пили…

— Может быть, вы хотите о чем-нибудь спросить гражданку? — любезно обратился к Тверскому лейтенант.

Тверской ничего не ответил, все подписал и оказался в камере.

Там он пробыл немногим более суток, за которые полностью потерял себя: плакал, бился головой о стенку, раздевался, снова одевался, впал в помешательство.

Через день за ним пришли, велели одеться, преодолев овечье сопротивление, одели, провели по коридору в многогранную комнату без зеркал, где, уже не сопротивляясь, Тверской подставил кудлатую голову под твердые руки парикмахера, однако его лишь побрили и даже побрызгали одеколончиком. Через полчаса Василий был введен в скромный кабинет, где однажды ему довелось быть.

САМ (так называл его Иваша) казался разгневанным. Спросил, правда ли, что Тверской ухитрился бежать, правда ли, что пьянствовал и блядовал в тылу у франкистов…

Тверской кивал.

— Отправляйтесь в корпус! — приказал САМ и, даже не усмехнувшись, добавил: — Из всей белой кости я питаю симпатию только к Дмитрию Донскому, Александру Невскому и Василию Тверскому…

Василий вернулся в корпус героем. Легенды о нем передавались из уст в уста, ни одно застолье не обходилось без рассказа о падении и воскрешении.

Правда, в других округах называлось другое имя…

Все помолчали минуту, отдавая должное истории, и сразу же заговорили об иных материях…

Много лет спустя я узнал, что часовой, от которого сбежал Василий, был расстрелян уже после счастливого завершения одиссеи князя…

Я столь подробно изложил здесь миф, похожий на все прочие, лишь потому, что Василий Тверской, оказавшись на трибуне стадиона рядом с нами, вошел в мою жизнь уже в ореоле своей истории, и только поэтому, впоследствии, я принял его без особой вражды. Он был тем, кем хотел бы быть я, — смельчаком, игроком, баловнем судьбы.

Так натуры слабые, обремененные, нежизнеспособные избирают себе в качестве идеала недостижимое. Надо было родиться ТВЕРСКИМ, чтобы кровь помнила пиршества, предательства, битвы, чтобы половецкий хан предлагал коня любого, любой шатер, чтобы САМ прощал все, ибо тоже слегка завидовал, как я полагаю, князю Василию…

И еще одно: Тверской умел забывать неприятное, легко восстанавливать отрубленный хвост, не питая зла, веря в свою планиду…

Меня даже озадачила, не покоробила, именно озадачила та легкость, с которой он мне впоследствии рассказал о судьбе часового, — заметив мое смущение, он усмехнулся и несколько раз повторил, что если бы с ним самим случилось такое упущение, он бы, не дожидаясь трибунала, пустил пулю в лоб… Может быть, и пустил бы… Только — спесь офицерская: солдатом себя не представлял — не в лоб, а в рот…

…Я на некоторое время, словно Наташа Ростова, влюбился в князя, изменив своему прежнему идеалу, изменив даже не осознанно, а как переводят взгляд с одного человека на другого. Но Сарычев это заметил, и… разочаровался во мне. Внешне почти никак этого не проявляя, он просто перестал замечать меня. А ведь я был всего лишь мальчиком, неужели Сарычеву не хватало мальчика, который бы им восхищался?!.

…Из ресторана уходили раскрасневшиеся, благодушные; дворники поливали мостовую; около метро уже не было конной милиции; машину Иваша отпустил, потому что не считал возможным… взяли такси; и тут внезапная встреча — знаменитый автор басен и стихов для детей в обнимку с известным джазовым композитором, а также Василием Тверским — все трое навеселе — по пути к своему трофейному лимузину увидели старых знакомых: б-ба! — и снова к машине… Поэт расположился на радиаторе, «опель» тронулся, милиционер гневно глянул, признал болтающиеся длинные ноги поэта, взял под козырек да так и держал, пока я видел его в заднем стекле такси.

Меня удивило, что прославленный поэт приветствовал не Сарычева или Ивашу, а моего отца, самого незнаменитого во всей компании… И то, что папа в ответ только кивнул, мол, вижу — слышу.

Но еще больше меня удивило другое папино знакомство. Однажды утром мы отправились с ним в поликлинику, шли по улице Горького мимо магазина «Советское шампанское», и я обратил внимание на человека, сидевшего на приступке витрины в ожидании открытия. Витые, как веревки, морщины пересекали все его лицо, словно скрывали, да не в силах были скрыть пронзающие маленькие глазки… маленькие чердачные окошечки в огромном доме черепа… остальное мельком: нездоровое брюшко, скомканный пиджак, жеваная рубашка, седая щетина на щеках… Покорные привычной дрожи руки его цеплялись за грязноватые, неглаженые брюки, но взгляд, преодолевший людей и пространство, был редким единством достоинства и презрения. Теперь я осмеливаюсь сказать — этот человек был похож на опустившегося дьявола…

Ведомый за руку папой, я обернулся, запнулся в движении, папа спросил, в чем дело, тоже обернулся, встретился взглядом. Отвернуться было поздно, хотя, я в этом уверен, папа предпочел бы избежать встречи.

Человек смотрел на папу, но готов был, если его не узнают, тоже не узнать: он не таился, не стыдился ни своего вида, ни того, что ждал открытия магазина с явной целью опохмелиться… Папа нашел в своем арсенале дружескую улыбку, на мгновенье задержался, решая, можно ли ограничиться приветствием издалека, и уже в следующий миг мы направились к этому пьянице, который вначале даже не соизволил подняться нам навстречу. Мы подошли вплотную, и лишь тогда, миновав протянутую ему руку, он встал и обнял папу, обнял меня, снова сел и жестом пригласил нас присесть рядом.

Могу себе представить, чего стоило моему отцу это сидение на виду у всех на приступке витрины, — и тем не менее в папином взгляде, в его словах, обращенных к пьянице, были нежность и сожаление…

Ах, Боже мой, подумать только: мой отец жалел ЕГО?!

Недолгий разговор состоял в основном из имен неизвестных мне людей, называемых с вопросительной интонацией.

— Всех сжег? — словно подводя итог, спросил этот человек и, отметив смущение моего папы, снисходительно посоветовал: — и меня сожги!

Папа протестующе воздел руки, однако смолчал, из чего пьяница сделал вывод, что его совет запоздал.

— И сам не пиши! — с нарастающим, едва сдерживаемым презрением, — и не читай! Прими обет: за день ни строчки!

Папа восторженно рассмеялся, и это смягчило «опустившегося дьявола», который, мгновение назад лишившись читателя, обрел хотя бы благодарного слушателя…

…Я был не настолько мал, чтобы подумать, что папа сжег каких-то людей, но в том, что что-то было сожжено, не усомнился. Тем не менее папа соврал, когда смущением своим дал понять, что сжег, — он сохранил книги почти всех, за что и поплатился… особенно за дарственные надписи. Но если так, если за мгновение до открытия винного магазина на углу улицы Горького и проезда МХАТа, при случайной и, может быть, последней в этой жизни встрече не осмелился сказать он столь естественную и достойную правду человеку, которого знал с юности, с той еще жизни, в которой честь всегда была выше чувства самосохранения, предпочтя незаслуженный позор, то… как же он оскорбил и его, и себя, конечно…

Ему ли судить меня теперь.

Тут издалека, сквозь шум улицы донесся бой курантов на Спасской башне. Пьяница медленно поднялся, направился к дверям магазина и стал стучать в стекло костяшками пальцев, звонкими, твердыми, желтыми… Папа, брошенный приятелем, не знал, продолжать ли разговор или путь в поликлинику, но в этот момент из-за угла выскочил нелепо бегущий человек в ковбойке, открывавшей волосатую грудь, худой, даже тощий, с морщинами одна к другой, как в шлеме танкиста, с крючковатым скошенным присмаркивающим носом, небритый, в скособоченных туфлях, в развевающихся вокруг тонких ног брюках… Он хрипло что-то кричал; на ходу, одной рукой, словно задел, обнял папу и бросился к своему сотоварищу… Тот, не обращая внимания на приятеля, как дятел, раздраженно и упорно барабанил в зеркальную дверь…

Дверь не открывали. Человек с крючковатым носом обернулся к папе с улыбкой возмущения. С улыбкой возмущения — это я подчеркиваю — и предложил выпить вместе. Что оставалось делать бедному моему папе? Признать, что он теперь и… не пьет? Что даже в сновидениях не напоминают ему о себе Одесса, плетеные корзины с бессарабским вином, ветреный берег, летящие юбки, Юрик, Пава, Мойша, читающие Ольге, Галине, Алисе свои, чужие и даже его стихи, которые он и вправду, женившись, сжег?..

Ничем не выдав своего смущения, но и не выпуская моей руки из своей, папа направился к дверям магазина, и, увидев его, хорошо одетого, барственного, швейцар-садист открыл дверь…

Они пили шампанское в углу магазина, где тогда был «стоячок», пили жадно… Босяк заказал четыре бокала, папа вздрогнул, но сказал:

— Один глоток!

Так впервые я ощутил горечь и гордыню шампанского.

…Что ж, что ж, может быть, и мне теперь утверждать, что пил я в дружеской компании с теми, чьи книги ныне в таком почете? Что встречался, ссужал деньгами и даже успел к выносу тела?! Раньше и до недавних пор мне казалось, что мой отец ради спокойной жизни отказался от своей судьбы, которая мне представлялась единой для всего того круга, в который он недолго входил: они были вместе и были бы вместе, если бы он не отделился… И только сейчас, когда я сижу за пишущей машинкой и скачу прочь от себя, а тень отца, именуемая генами, накрывает меня, не позволяя вырваться из предопределенной бездарности, только сейчас я понимаю, что он был рядом, пил из одной чаши то же вино и все же был не с ними, потому что им был дан Божий дар — предложено бессмертие…

А ему — жизнь, просто жизнь…

…В начале июля пришло долгожданное лето, и пора было отправляться в Бердянск. Папа и мама строили вольные — без меня и Дуни — планы, но тут вторглось нечто…

…Ближе к вечеру раздался телефонный звонок. Папа взял трубку, сказал свое мягкое «алё»…

— Если вы хотите знать, чем занимается ваша жена, приезжайте немедленно!

— Я вас не совсем понял… Кто это говорит?..

— Какая разница… приезжайте, сами увидите!

— А куда? — спросил растерянный папа и тут же сказал: — Одну минуточку, я запишу…

Прижав плечом трубку, он извлек авторучку с золотым пером, отвернул колпачок, придвинул лежащую на столе газету:

— Да, я пишу…

Ему диктовали адрес.

— Какой этаж? — спросил папа.

— Ну, третий!

— Лифт работает? — по инерции, еще ничего не поняв…

В трубке рассмеялись.

— А ты что, калека? — незнакомец говорил ему «ты»…

Положив трубку, папа оделся, посмотрел на себя в зеркало, все ли в порядке, оторвал клочок газеты с записанным адресом и отправился на Сретенку…

Он недолго, сверяя адрес по бумажке, искал дом в переулке. Вошел в грязный старый подъезд, убедился, что лифта в доме нет, и, злясь на это, пошел пешком наверх по скособоченным и словно бы надкусанным ступеням. Дверь в квартиру была открыта, папа удивился, но войти без звонка не решился…

— Открыто же, не видишь что ли? — злобно сказал мужчина в сатиновых шароварах на резиночках, похожих на бухгалтерские нарукавники. — Иди, вон там!..

И отступил в темноту коммуналки. Папа дошел до дверей, которые одновременно являлись и довольно острым углом коридора, обернулся и, убедившись, что свидетеля нет, просительно постучал. Ответа не последовало…

Тут же выскочил мужчина в шароварах и кулаком забарабанил в дверь. Никто не отозвался.

— Ну, вот видите, — снисходительно, однако понизив голос, упрекнул его папа.

— Ломай! Ломай дверь! — приказал мужчина и снова исчез.

Папа подергал дверь, потом отошел и остановился в сомнении, не уйти ли…

— Фанерная! — услышал он нетерпеливый шепот из темноты. — Бей с разгону.

Папа повиновался, разбежался и всем телом ударил о дверь, которая немедленно провалилась вовнутрь, и папа влетел вслед за ней в маленькую полутемную комнату, влетел, не рассчитав сопротивления двери, и, споткнувшись коленками о низкий старый диван, свалился прямо к маме и Сарычеву.

Они без смущения смотрели на него.

— Ну? — спросила мама. — Что тебе надо?

Папа выкарабкался с дивана, попятился, пряча глаза по стенам, заслонился ладонями и вдруг заплакал.

— Иди же, — стыдясь мужа, прошипела мама.

Папа заторопился, споткнулся о лежащую дверь, поднял ее с пола, словно собираясь приладить…

— Иди! — крикнула мама…

Папа едва нашел выход… Быстрым шагом, словно опаздывая, он бросился по переулку к текущей в двух направлениях, незнакомо людной Сретенке, но уже на самом углу, вспомнив, шагнул в сторону к урне и опустил туда скомканный, исписанный обрывок газеты…

Тем временем Сарычев вышел в коридор, оторвав задвижку, вломился к доносчику в комнату, настиг у окна, отобрал кухонный нож, приставил к стенке и стал методично избивать, приговаривая:

— Только пикни… только пикни!..

В ужасе ощущая лишь те части своего тела, которые отзывались болью на удары кулака, доносчик услышал прямой смысл угрозы и, неосознанно покоряясь, пикнул, промочив левую штанину шаровар…

Умывшись у кухонного с ржавым эллипсом посередине рукомойника, Сарычев вернулся к маме, которая тем временем оделась, взял ее под руку, и они мирно вышли сначала в безлюдный Просвирин переулок, потом на улицу…

Что решит моя современница, когда прочтет «мама тем временем оделась», ей это сущий миг; иное дело — те недавние времена резиночек, подвязочек, бюстгалтеров и панталон — правда, почти ничего из всех этих причиндалов не расставалось с хозяйками, предававшимися любви, и спали-то в рубашках до пят или комбинациях… Время романтики, стыдливости, физического здоровья и спорта — вот он недавний сорок восьмой год…

Я не написал, что Сарычев оделся, потому что он и не был раздет, ибо еще не видел зарубежного кино, а потому просто застегнулся и отправился вершить справедливость… Но суд был позади и бессмысленность его стала очевидна.

Сарычев, несмотря на мамины возражения, проводил ее домой и уселся в ожидании возвращения моего отца.

Ждать пришлось долго. Сарычев предложил научить меня играть в шахматы, мама просила Сарычева уйти, он не обращал внимания.

Я же ликовал, потому что никогда Сарычев не уделял мне столько внимания…

Было уже поздно, меня отправили спать. Сарычев остался один за шахматной доской. Дуня принесла ему водки, но пить он не стал.

Глубокой ночью явился папа. Увидев Сарычева, растерялся, сказал «извините», будто ошибся квартирой, хотел выйти, но Сарычев пошел ему навстречу, взял за запястье крепко, не вырваться.

— Я люблю ее… — сказал он, — остальное реши сам…

Папа ничего не ответил.

На следующее утро мне сообщили, что папа едет со мной в Бердянск. Радости моей не было предела.

Решать же, как поступить, папе не пришлось; все за него решила судьба…

А пока мы ехали двое суток в Бердянск, гуляли полдня на станции Синельниково, где была пересадка, а утром нас встречали тачки у вокзала, домохозяйки, предлагающие коечку, металлическая вышка у моря, ржавая и вся исцарапанная бранью, но сохраняемая как реликвия, ибо, по слухам, около нее расстреляли партизан; пляж платный и пляж бесплатный; привоз, разделанные куренки, сад имени Пушкина и сад имени Калинина с музыкой по вечерам и тоже платным входом, дыни «колхозница», дешевые кавуны, сложности с обратным билетом, тачки, вокзал, пересадка на станции Синельниково, обеды в баках, приближение Москвы и конец августа, августа тысяча девятьсот сорок восьмого года…

В Серебряном Бору постоянно жила одна старушка с хитрым лисьим носом и поджатыми под самый нос сморщенными, как сушеный масленок, губками. Ее прозвали Агатой, потому что все обо всех знала, а главное, умела переводить ставшие ей известными факты на язык обобщений, как, впрочем, и наоборот: идя от выводов, отыскивать скрытые факты.

Внимательно, с карандашом в руке, изучая всемирную литературу, Агата открыла, что та населена не кем иным, как типами из Серебряного Бора, и лишь названы они по-иному, сообразно стране и времени, которые описываются… Сначала Агата лишь иронически подчеркивала абзацы и на полях писала ядовитые реплики, но потом задумалась, не является ли истиной на первый взгляд пустяшная мысль, что люди живут не однажды, что все повторяется и что человечество — та же колода карт: так лягут, сяк сложатся… И что Бог не творит, а тасует! Или что весь мир не что иное, как

большой Серебряный Бор, либо увеличенный, либо растиражированный…

Идея бессмертия, проявляющего себя в повторяемости, пришлась ей по вкусу, однако была отвергнута как недоказуемая, а остальные предположения оставлены без последствий, поскольку во всей мировой литературе среди всех узнаваемых типов не отыскала она лишь себя — мысль, что только себя единственную она и не знает, ей в голову не пришла. Правда, не создав теории, она использовала метод и, прикладывая лекало бывшего к каждой новой ситуации, прозревала и причины, и следствия.

Вот почему, получив от дочери из Томска поздравление к седьмому ноября, она разглядела, что… зятек гуляет, семья распадается, дочь готовит почву для возвращения к матери на дачу в Серебряный Бор, да еще с детьми, плачем, сетованиями, чего мисс Агата допустить никак не могла. Она отправилась в Томск вычислять разлучницу, склеивать семью, предотвращать вторжение на свою территорию, в чем и преуспела, но… прозевала убийство и вернулась, чувствуя себя обделенной и обманутой…

Единственно, что скрасило возвращение, так это полное отсутствие каких бы то ни было успехов у следствия.

Проверив свои догадки на вернейшем пасьянсе — «могила Наполеона», Агата выждала, пока молоденький участковый в одиночестве усядется на скамейку у павильона конечной остановки троллейбуса, и тут, для конспирации почти не шевеля своим сушеным грибочком, намекнула, что есть одна такая дача, которая лишь до ночи пустует, а там до утра и не пустует…

Так впоследствии она и сообщила альтистке: я дала ему ориентировку на Сарычева…

Альтистка, чья история любви непрерывно переиздавалась на все худшей бумаге и совсем уже без суперов, охотно приняла версию Агаты, потому что вместе со всем народом жаждала разоблачения академиков, писателей, режиссеров, окончательного выдворения художников… У нее на даче, в нише лестницы, стоял, якобы ее, мраморный бюст, только без летней капельки меж грудей, — для чего с той поры существовали художники?!

Меж тем неопытный участковый, назначенный сюда недавно и никого, а значит и Агату, по-настоящему не знающий, ей не поверил и лишь порядка ради предложил, если она заметит что неладное, звонить…

Недели через три раздался ночной звонок, и участковый, вдев себя в форму, явился к даче как раз в тот момент, когда от нее отъезжала машина. Он стал поперек дороги. Вылез водитель, старый, плохо одетый мужчина, пахнуло спиртным… Сердце участкового забилось пододеяльником на ветру: он потребовал предъявить документы.

Паспорта не оказалось, водительских прав тоже — старик шарил по карманам, злился и в результате заявил, что задерживать граждан без конкретных подозрений антиконституционно… Услышав «антиконституционно», участковый сразу перешел на «ты»… Ему уже грезился путь к заметке в газете, лежащий через своевременно примененный прием самбо, но на беду милиционер не мог вспомнить ни одного из них.

— Щас врежу по рогам — будет тебе конституция! — с присвистом сообщил он и ухватился за рукав потрепанного, старомодного, да и совсем не по сезону синего плаща-реглан…

…Произошла безобразная драка, старику удалось ухватить участкового за ухо — фуражка упала верхом в грязь, оба люто матерились, и бывший сын улицы, перевоспитанный комсомолом, армией и родным райотделом, уже подумывал, как бы дотянуться до пистолета — заметка в газете меняла свои очертания, превращаясь в указ, однако хрустело ухо в чужих жестоких пальцах, а скрытая подсечка опрокинула их обоих, и только тут миру явилась другая, вполне реальная звезда, выпавшая из нагрудного кармана ветхого габардинового пиджака — золотая, Героя Соцтруда…

Битый час участковый называл Сарычева дяденькой, молил простить, но тот был неумолим — не за себя, за Конституцию…

Так из-за нелепого скандала никто не решился спросить у Сарычева, не давал ли он кому-нибудь ключей от дачи, а назначенный в марте — после многочисленных анонимных и двух коллективных писем, обвинявших следствие в попустительстве, — следователь по важнейшим делам прокуратуры республики Макасеев поначалу не придал этой истории никакого значения…

Глава III

Вот ведь странно: я умалчиваю о человеке, который играл в моей жизни роль хрестоматийного ангела-спасителя: должно быть, подсознательно я пытаюсь отыскать в себе хоть толику благодарности или по крайней мере объяснение ее отсутствия. Мне и поныне трудно понять, почему на эту роль был выбран ОН, откровенно безразличный ко мне, а заодно и к совершаемому для меня. Невольно приходит на ум, что это был ангел-порученец, педантичный в исполнении, однако не скрывающий неприязни к возложенной на него миссии…

Эту неприязнь… или то, что окружающие нейтрально называли «странностями» Андрея Станиславовича, ощущали все, но почему-то их не смущало ни презрительное его отсутствие в часы доверительной мужской беседы, ни тяжелый, физически ощутимый взгляд во время застолья, ни глубокая задумчивость, переходящая в ступор, когда ему доводилось в свой черед тасовать карты. С едва скрываемым раздражением он разговаривал с теми, к кому искренне тянулся, ворча, творил добро, молча, не перебивая, выслушивал комплименты и с досадой констатировал, что никто в нем ничего не понимает.

Был ли Чеховский гением, вернее, был ли бы он им, родись на столетие раньше, на два меридиана западнее? Бог весть… Во всяком случае, чем решительней шел он к поставленным перед собой целям, чем больше сопутствовала ему удача в достижении их, тем дальше удалялся он от истинного своего предназначения. Наверное Андрей Станиславович смутно догадывался, что реализовать свой дар мог бы только, если бы все, чего ОН в жизни добился и чем так дорожил, не удалось: если бы родиной его осталась Польша, если бы не избрал он благородной профессии целителя, не женился бы на дочери прославленного ученого, не полюбил Светку… Или если бы отринул все обретенное, чтобы доказать, хотя бы самому себе, что гениальны не только руки… Впрочем, не ведал он и не догадывался, что могло бы открыться, что вырваться…

Вот ведь и избалованная человеческими талантами Миля признавала за ним НЕЧТО… правда, неверно определив ЧТО, выпалывала по мере совместной жизни побочное, то бишь — неосязаемое…

Я не виню ее: она выросла в среде восхитительных дилетантов, не ставших винтиками технического прогресса, а сохранивших самим своим существованием Честь, Порядочность, Благородство — понятия абстрактные, покуда за них не платят жизнью, свободой, судьбой…

Это были близкие потомки «лишних людей», совестливо принявшие этот приговор из уст разночинцев, тех, чьими высокими мечтами были фабрики и фермы… чьи герои не были лишними даже во сне, потому что вещие сны столь явственно совокупляли механизированную галеру и коммуну, что ясновидцы просыпались от поллюций…

Много лет спустя, и весьма последовательно, лишних людей стали именовать «лишенцами»…

Но еще в те времена, на рубеже страждущей духовности и мозолистой справедливости, общество жаждало приносить видимую пользу, и претворенный в конкретное дело дар вызывал всеобщее восхищение.

Отец Мили, обретя своими опытами над собаками европейскую известность, стал кумиром страдающего комплексом российской неполноценности общества, и она, обойдясь без подсказок Фрейда, заучила облик отца наизусть, а потому сразу же узнала в Чеховском мужа.

Она была ненамного старше его, хотя не думаю, чтобы это обстоятельство породило в ней материнское к нему отношение, из-за чего Светке пришлось повременить с рождением и явиться на свет в муках далеко не первой молодости матери; впрочем, высокомерный дух, крепкое, закаленное тело, а также твердость и ясность намерения склонили дело к благополучному исходу.

Конечно, Чеховский понимал, что быть специалистом, как того хотела Миля, не высший для него удел, но понимала ли это Миля?! Порой ее зеленые глаза застывали, как ящерица на камне, и Чеховский должен был коснуться рукой ее с юности седых волос, чтобы вернуть Милю… Глаза темнели, увлажнялись… Миля улыбалась…

Но ни тогда, ни в последующем не было заметно, чтобы она была разочарована в муже, хотя какое она имела право на разочарование, когда сама жила прошлым…

В спальне над ее кроватью висела фотография, на которую она всегда перед сном молча смотрела, словно молилась, — на снимке чинно восседали в креслах Сеченов, Бекетов, Цион — первый ряд, и гордо стояли, задрав подбородки и потупив взгляд, Ковалевский, Гамалея и Милин отец — второй ряд.

А ведь существовала и другая фотография, которую случайно обнаружила Светка: на любительском несовершенном снимке, обернувшись от цинкового стола, на котором была распята изучаемая до самых мелких жилочек собака, отец Мили, в клеенчатом фартуке, шапочке, сапогах, с темным скальпелем в руке, застенчиво и немного виновато улыбался. Ан нет, Миля предпочитала вспоминать отца хоть и на втором плане, но в контексте.

И все-таки, воспитанная в достатке, позволявшем придерживаться высших принципов нравственности, она без раздражения сносила шаткое материальное положение, поддерживая Андрея Станиславовича в убеждении, что зарплата и есть оплата труда. Чеховский мог бы заработать немало, если бы волчий его взгляд не отпугивал пациентов, приносящих дары.

Он работал истово, видя в этом и цель, и смысл: не защитил диссертации, не поднялся по служебной лестнице, но врагов нажил тем, что, помня о неосуществившемся своем человеческом предназначении, позволял себе слишком много всегда и со всеми.

Известна история, кстати, имеющая непосредственное отношение и к моей судьбе: однажды ночью за Чеховским пришли и, хотя клятвенно заверили Милю, что он скоро вернется, вещи с собой взять разрешили, привезли не на Лубянку — во Вспольный. Там недавний Всесильный министр, а теперь Всесильный хозяин нового министра спустил с себя штаны и сел на указующий перст Чеховского — домой Андрея Станиславовича не отпустили ни на следующий день, когда он благополучно сделал нехитрую операцию, ни на второй, ни на третий. Правда, дозволили звякнуть Миле и объясниться, ни намеком не выдав государственной тайны. В конце же недели, ночью, разбудив спящего врача, полковник-адъютант вручил ему специальный гонорар в безымянном конверте. Возмущенный Чеховский высокомерно отказался. Как, впрочем, и от машины, предпочтя топать пешком.

Иваша, проведав обо всем, решил поговорить с Чеховским. Андрей Станиславович слушал, так пристально глядя на недопитую рюмку, что она сдвинулась с места и едва не упала со стола, но материализм победил, Чеховский отвел взгляд от поплескивающей о стенки багровой «Лидии» и коротко сказал:

— Не всем быть умными!

Иваша оторопел, преферанс продолжался…

Однако изредка, вспоминая историю с недопитой рюмкой, Чеховский испытывал свой небожий дар и на других предметах: можно себе представить, что я ощутил, когда, уже зная об этом, увидел Андрея Станиславовича, молча вперившего пристальный свой взгляд в полное покачивающихся звезд небо… однажды, ночью, в Серебряном Бору, на сарычевской даче…

…Миля меж тем ухаживала за дочерью, таскала вещи в ломбард, посещала наши вечеринки; она по-прежнему нигде не работала, читала книги на нескольких языках, следила за собой, принимала по утрам ледяной душ, совершала прогулки на старинном дамском велосипеде; молодая, седая, шарфик вокруг шеи — катила она по бульварам, и малышня бежала следом, выдувая длинные язычки «уди-уди»…

А ведь еще совсем недавно рождение дочери, казалось, навсегда отняло у нее то, что по праву принадлежало Миле и никому другому принадлежать не могло, — она перестала писать подруге, читать Пруста, совершать прогулки; она пребывала в каком-то затяжном падении, когда перехватывает дыхание и не за что зацепиться, поскольку держишься обеими руками за то, что летит рядом с тобой и тебя в это падение вовлекает…

Ночи напролет проводила она у детской колыбели, недели ее жизни ушли на приготовление кашки, месяцы — на стирку… На любовь уже не оставалось сил; да что там — постоянно вглядываясь в лицо дочери, она не запомнила его и впоследствии с удивлением разглядывала фотографии той поры…

Это в прежние времена можно было в вечерней мгле отворить дверь в детскую, пройти мимо почтительно посторонившейся кормилицы, поправить одеяльце с нежностью, принимаемой за любовь… Или же, сидя в глубоком кресле — рука на подлокотнике, заботливо прикрытая рукой мужа, — слушать картавое сбивчивое чтение бледнолицего с алыми губами и большим бантом: «Буря мглою небо кроет»…, но скорее «Их вайе нихт, вас золь эс бедойтен дас их зо траурих бин?» — поскольку бонна, естественно, немка…

Правда, спустя три года стало полегче, но прошлое вернулось лишь во внешних проявлениях — теперь Миля страстно воспитывала Светку, мучая ее ледяным душем, прогулками в любую погоду на красном трехколесном, уроками музыки… Впрочем, за спиной не стояла и, пока учительница тыкала тонкие, детские пальчики в лимонную пастилу клавиатуры, приговаривая: «Фа, соль, соль!», самозабвенно катила по бульварам под «уди-уди»…

Любила ли Миля мужа или просто была благодарна ему за то, что материнское чувство нашло желанный объект — дочь?

Каждый вечер перед сном она расспрашивала мужа о его делах и, когда это было необходимо, твердостью своих убеждений придавала ему, скорее всего излишнее, мужество; изредка она сопровождала его при выходах в свет, конспектировала для него и зачитывала вслух наиболее примечательные фразы из прочитанных книг, из писем Даши Гамалея, подруги, но больше… шила, вязала, стригла, работала целый день и никогда не уставала. Чеховский обедал на работе, стригся в парикмахерской, получал заштопанные носки и выстиранное белье от лифтерши… Миля помнила наизусть все свои возможные роли: жены, друга, матери, хозяйки, но не прислуги или, на птичьем языке разночинцев — домработницы… Чеховский это понимал и вел себя по отношению к Миле точно так же — он был тщательно одет и гладко выбрит, дарил Миле цветы, никогда не чмокал в щечку, но всегда целовал руку.

Говорят, у него была санитарка, которую он не то бил, не то любил, — я верю этим слухам, хотя они и противоречат общему впечатлению от Чеховского. Уверен, что Миля никогда не имела любовников, так мне говорила Светка, так, наверное, и было.

Дочь они обожали, теряли голову, заласкивали ее, все свободное время проводили с ней и отправляли спать, даже в детском возрасте, не раньше, чем сами шли в спальню. В выходной день Светка бежала утром в родительскую постель, влезала под одеяло, мурлыкала под лайковыми руками Мили и жесткими пальцами отца. К четырнадцати годам она их ненавидела. Но к этому времени уже висели на гвоздях в коридоре — этой домашней галерее памяти — и детская ванночка для купания, и дамский велосипед, а под ними, в сундуке, пылились письма, Пруст, заодно с фотографиями того утраченного времени…

Всю войну Чеховский провел дивизионным хирургом, был в Берлине, вернулся оттуда с чем уходил. Поцеловал запястье жены, потом посмотрел на нее, схватил цепкими, даже в этот момент не дрогнувшими руками и тут же в прихожей опустил на пол. Но Миля привыкла принимать ванну, облачаться в телесных тонов ночную сорочку, чтобы хрустели простыни, а главное, чтобы страсть ничем не проявляла себя, покорная благопристойности…

С той поры отношения супругов стали гораздо суше, корректней, что, впрочем, исключало и перепады в них…

Когда вскрылось наследство Милиных родителей, Чеховский мельком глянул на фарфор, карельскую березу, ковры и повелел все сразу же отвезти в комиссионный магазин. Миля не возражала, не спросила даже, почему он так поступает. А двадцать лет спустя Светка бегала по комиссионкам в поисках антиквариата для своей новой квартирки. Ей казалось, что она станет другим человеком в этом облупленном великолепии «маркетри» и варшавских «булей», что вернет себе родовое прошлое, в котором ни часу не жила…

О чем думал Андрей Станиславович, о чем жалел? Ведь не мог он, естествоиспытатель, не замечать в самом себе той нечеловеческой энергии, которая, не отыскав достойного поприща, но и не растратившись в изнурительной работе, прорывалась то взглядом, то словом. Гений метался в нем, бился в поисках выхода, ломал, крушил все изнутри, а снаружи даже до осколков рюмки дело не дошло…

Что же спасло Чеховского от преждевременной, скоропостижной?!

Ужели то, почти случайное поручение, которое не требовало от него ни ума, ни таланта, хотя и отнимало все время?!

Взявшись за строительство новой специализированной клиники, Чеховский дал волю фантазии — он изучал и отвергал зарубежные образцы, смело внедрял, щедро субсидировал, широко шагал… В результате… смирился на необходимости приобрести существующее иностранное оборудование и снабдил свою докладную номенклатурой с указанием фирм, цен, оптовых скидок… Ему был скучен этот итог, но те, кто читал докладную, смеялись… Тем бы все и завершилось, если бы не вмешался случай: несмотря на отсутствие званий и чинов, Чеховский был весьма известен, у него оперировались многие ученые, артисты, государственные деятели, и когда подобная операция потребовалась одной европейской королеве, выбор пал на Чеховского. Для окружающих светил, преклонявшихся перед зарубежной медициной, такой выбор был шоком: Чеховского ценили, однако как «отечественного» проктолога. Посланец королевы просил согласия. Чеховский, «забыв» посоветоваться, согласился при условии оплаты гонорара в сумме не столько грандиозной, сколько поражающей своей непонятной конкретностью. Получив королевский гонорар, Чеховский оплатил заказы на оборудование, на «свои» купил для Мили орхидей, не пропущенных таможней, и вернулся восвояси.

Так, неожиданно для себя, он стал директором института, хотя не нашел времени для защиты даже кандидатской диссертации. Один из молодых, некто Самуил Прекес, предложил ему вместе работать над темой. Чеховский не понял намека или не захотел его понять, отказался, но обещал помочь. Самуил ходил к нему каждый вечер домой, пока совсем не переселился.

Влюбившись в Чеховского, он не нашел ничего лучшего, как сделать предложение его дочери. И Светка, чего от нее никто не ожидал, это предложение приняла — Прекес работал как зверь, приобрел для Светки квартиру, обставил мебелью и только тут понял: любит Чеховского и не может жить вдали от него. Светка осталась в квартире, а Прекес дневал и ночевал у Андрея Станиславовича. Это была любовь без малейшего расчета: Прекес поменял специализацию, работал в институте туберкулеза, разом сумел защитить «кандидатскую» и «докторскую» и на банкете — в те времена вполне легальном — ущипнул Светку под столом, а когда она гневно обернулась к нему, показал на Милю и Чеховского. Зеленая ящерица неподвижно смотрела в одну точку, коей была сама Светка; Андрей Станиславович взглядом пытался захлопнуть дверь банкетного кабинета, поскольку боялся сквозняков так, словно это дуло из преисподней. Жилы на его шее вспучились, глаза лезли из орбит, но стоило ему раскачать дверь, как очередной официант, черный козел с белой манишкой, вновь распахивал ее, дабы проще было вносить и выносить… Скулы заострялись, виски темнели, руки сжимались в кулаки — Андрей Станиславович начинал все сначала… нет чтобы встать или хотя бы сказать…

— А ну их, — отмахнулась Светка.

Прекес подошел к Чеховским, обнял Милю за плечи, но прикрыть дверь не решился, не желая вмешиваться в противоборство двух стихий…

Глаза Мили увлажнились, из дверей по-прежнему дуло…

Как до, так и после защиты Самуил мальчишкой бегал к Чеховскому, пока не заметил, что его «дома» уже не ждут. Тогда он собрал свои вещички и переехал. Однако со Светкой не развелся, приходил, болтал с ее знакомыми и все время чему-то улыбался: казалось, он знает истину — пока эти развлекаются, он живет…

Впрочем, я забегаю вперед — ведь до моего знакомства с Самуилом еще добрых два десятка лет…

Итак, Светка родителей ненавидела…

И эта ненависть оказалась болезнью заразной — поселившись в семье, она уже не покидала ее, каждый увидел другого глазами Светки, каждый, хотя и не сразу, осознал, что счастье было лишь иллюзией перед лицом трусливо не принятой судьбы… Гений разрушения — вот кем была их дочь; осознав это, они попытались направить ее страшный дар на скоропалительное замужество… а я-то еще удивлялся, почему отпустили ее со мной в Вороново, думал, что это выражение высшего доверия — нет, высшего недоверия и тайной надежды… Но и это в спутанных временах человеческого Бытия было до появления Самуила Прекеса и после моего первого знакомства со Светкой… об этом позже…

Когда я впервые увидел ее, мне было уже за восемнадцать: Чеховские не привозили ее ни на дачу к Сарычевым, ни к нам домой, а мы у Чеховских не бывали… не только я, но и родители, хотя, казалось бы, друзья…

Вот ведь и у Сарычевых они были несколько раз, да и то на даче, и у Иваши с Гапой почти не бывали — гостей всегда принимали в нашем доме за овальным столом, полным яств. Какое-то в этом было неравенство, словно мы зазывали их, соблазняли изобилием, шутками папы… странно, однако похоже, что так… Разве что откровенная приязнь гостей ограждала от размышлений.

Папа, правда, как-то заметил, что гости едят только те блюда, которые они умеют есть…

— Что ты хочешь этим сказать? — настороженно откликнулась мама, невольно примеряя сказанное к Сарычеву.

— Ничего, — папа, словно играя в ладушки, смыкал и размыкал ладони, — каждый видит на пути к тому, чтобы пригласить нас, столько препятствий, что сразу и сдается: казалось бы, Иваше и Гапе — паек на стол и готово, так ведь… мало гвоздь для картины в стенку вбить…

Это была папина манера изъясняться.

Мама смотрела на него с жестокостью жертвы: вот так полушутливо, полутуманно он заговорил с ней впервые на веранде санатория «Челюскинцев» в Гаграх, так изысканно ел любое блюдо в ресторане «Гагрипш», так писал ей письма, выбирал цветы, скрашивал виньеткой фразы постельное раздражение — только теперь поняла она, что во всем, чего с ней не произошло, виноват был он и только он, избравший ее, заболтавший, невзначай наградивший сыном, приобщивший к взаимотерпимости, не позволивший им обоим спохватиться вовремя и, наконец, зачем-то открывший дом для друзей, которых сам же однажды назвал «друзьями нашего гостеприимства»…

Со всей ясностью мама это поняла, лишь по-настоящему полюбив, когда чувство, терзая телесную оболочку, не нуждалось в словах, даже самых изысканных или остроумных, — вот тогда мама осознала, что папа ее обманул, талантливо рассказав, что есть любовь, предложив словесный эквивалент; книгу своей судьбы он поведал ей на ушко и, поразившись доверчивости слушательницы, поверил сам и себя этой своей единственной, к тому же ненаписанной книгой погубил…

Но ведь и ее, и ее… и меня…

Очнувшись от первого безумия любви, словно проснувшись ночью и на ощупь отыскивая стакан с водой, мама решила, что она восстанавливает свое право на чувство, и не в ущерб кому-то, потому что и папа, и Верочка владели им не по праву; сказать же это вслух — долг мужчины…

— Милая, бедная, милая, — думала мама, целуя Верочку в чуть дымчатую от пуха, юную щечку, улыбаясь ей, держа ее руку в своей и… пытаясь представить, может ли это вызвать вожделение…

У нее — не могло, и она улыбалась еще сладостнее…

— Это должно быть шершавее, — однажды, во власти своих мыслей, вслух произнесла мама.

— Что? — спросила Верочка, обсуждавшая с приятельницей новый халат китайского шелка.

— Всё, — откровенно рассмеялась мама и смело посмотрела на Дмитрия Борисовича.

Полюбив Сарычева, мама, как истинная женщина, стала отрицать то, что было до него, — жизнь началась с любви, а прошлое лживо, безотрадно… несущественно…

Я уверен, что только разумом, не чувством, мама выделяла меня из мира, который бросала на произвол судьбы. Теперь за малейший проступок меня ожидало наказание не гневом, а презрением.

— Типичный отец! — как на сцене, репликой в сторону, несправедливая, не владеющая собой, переполненная отрицанием, она, обличая меня, поделила миры и сферы, хотя при Дмитрии Борисовиче, наедине с ним, понимая, что настоящий мужчина не может не любить в женщине мать, на его расспросы говорила обо мне не с нежностью, с торопливостью и страстью…

Издерганная необходимостью жить в постоянной, но все равно непривычной ей лжи, мама ждала, как исцеления, решительного поступка Сарычева, однако он как бы отказывался вмешиваться в создавшуюся ситуацию и с охотой бывал в нашем доме, пил, играл в преферанс, с безразличным дружелюбием внимая папиным шуточкам. Да все они были безразличны, чего уж там, ведь им довелось быть при таких ситуациях в папиной жизни, когда требовалась помощь, хотя ее и не требовали…

Кем они были, друзьями нашего гостеприимства или верными, близкими друзьями?.. Это зависело от времен, обстоятельств, от реалистичной оценки своих возможностей. Короче говоря, зависело… не от них!

Если так, то действительно выходит, что самым преданным папиным другом оказался наиболее влиятельный, а потому независимый…

Пятого сентября сорок первого года папа не пришел на работу, что было равносильно совершению преступления: все сделали вид, что не заметили, да тут, как назло, папа срочно понадобился Наркому.

Нарком был добрым человеком, обладавшим бескомпромиссным характером и неистощимым оптимизмом. Еще в июле он был извлечен из тюрьмы, куда угодил за критику неподготовленности к войне, и назначен на прежний пост: он вошел в свой кабинет, словно и не выходил из него.

Таков был стиль, так, следуя принятому тону, должны были строиться отношения между несправедливостью и жертвой: Нарком — и не он один — угадал суть явления, при котором все могли оказаться жертвами, но не могли отказаться и от роли палачей… В первые месяцы войны в этом абсолютно военном наркомате папа никому не был нужен, поскольку обладал достоинствами, ни к чему конкретно не применимыми.

Тем не менее Нарком изредка вызывал папу, чтобы отдохнуть от дел, обсуждая с ним проблемы отвлеченные; повод дал сам отец, придя к Наркому — не когда-нибудь — в тридцать седьмом с категорическим заявлением, что репрессированный директор одного провинциального завода абсолютно невиновен и что ему надо помочь. Бешенство овладело Наркомом:

— Ты хорошо знаешь этого человека?

— Еще меньше, чем тех, кого хотя бы однажды видел, — не изменяя своему стилю, ответил папа.

— Ты знаешь его дело? — этот вопрос Наркома был уже выражением недоверия.

— Если оно есть, то его знает лишь тот, кто его создал, — усмехнулся папа.

— Так почему же ты решил, что он невиновен?! — заорал добрейший Нарком на добрейшего папу.

Кстати, по неведомому свойству, папа легко переносил, когда на него кричали.

— Потому что ко мне сейчас пришла его жена… красивая, молодая, но она, — папа говорил нормальным языком, отчего еще яснее был ненормальный смысл произносимого, — она не отреклась от мужа, борется, просит незнакомых людей, меня, Вас… мне кажется, в интересах нашего государства, чтобы жены хранили верность…

Нарком молча смотрел на папу: он отнюдь не решил, что перед ним ничего не понимающий во Времени наивный пустобрех, более того, Наркому показалось, что перед ним — МУДРЕЦ!

— Садись, пиши, — перебил он папу, — в Политбюро!

Закончилась эта история еще более неправдоподобно: после письма в Политбюро, подписанного Наркомом и папой (на чем настоял Нарком), дело директора завода было пересмотрено, и он вернулся на свой завод… начальником цеха. Почему так? Не знаю. Может быть, сам факт, что за незначительного человека заступился значительный, был столь уникален, что привел к уникальному же результату… Хотя, скорее всего, ситуация сложилась на редкость банальная: в досье на Наркома весомой уликой легло не только заступничество, не только освобождение директора из тюрьмы, но и… заранее предусмотренное, вскоре последовавшее новое разоблачение недавнего начальника цеха: следствие, признание, обличительные показания — все, что и составило перед войной дело Наркома. Странно, что сам он не понимал, подписывая письмо в Политбюро, что своими руками из уже размятой чекистами человеческой глины лепит будущего своего разоблачителя?! Или понимал, осознавал и шел на это, замаливая одной конкретно им спасенной душой участие в общем душегубстве?!

Не знаю, да теперь уже и не узнать, но как бы то ни было, с той истории начались особые отношения Наркома и моего папы: являясь по вызову с папкой «К докладу», он наперед знал, чего от него ждут, и «гуманитарную» — выражаясь нынешним языком — свою функцию исполнял с редкой естественностью и достоинством.

А вот в сентябре сорок первого не пришел: выяснилось, что он записался добровольцем в народное ополчение. С утра, пораньше, первым…

Хлипкий, тщедушный, он сознавал, что все станут его отговаривать, а потому никому о своем намерении не сообщил. Он знал, что обречен, но не испытывал страха, словно понял истину, что сохранение жизни и уклонение от смерти к сфере мудрого не относится…

— Ты хочешь быть убитым? — спросила его, уже смиряясь с вдовьей долей, мама.

— … не больше, чем убивать, — ответил он…

Доложили Наркому.

Позвольте мне утверждать, что могущественный Нарком чему-то научился у бессильного моего папы. Иначе почему, после не долгого раздумья, удивив весь Наркомат, он потребовал машину и явился перед строем вооруженных палками за неимением ружей ополченцев…

Человек начитанный, он помнил, что и в первую Отечественную даже крестьяне не палками — вилами воевали, а тут?! Забыв о цели приезда, гневный, униженный, он шел вдоль шеренги недавних учителей, художников, студентов, требуя выправки и призывая положить жизнь за Родину… И лишь вернувшись к машине, назвал после секундного колебания имя моего отца…

Так закончилась для папы военная служба, так он был спасен человеком, который прекрасно понимал, что все остальные, оставшиеся в строю, лягут костьми на подступах к Москве. Жалея всех, он спас только того, кого знал. Другие наверняка были смелыми, добрыми, искренними людьми, но их он не знал.

А в папе — не ошибся. Они остались в Москве и тогда, когда Наркомат был эвакуирован; 16 октября 1941 года на разных этажах огромного и пустого здания работали, несмотря, на ныне забытый позорный приказ, и эти двое: Нарком, чье присутствие было предписано долгом, и мой папа, отказавшийся уехать в эвакуацию, бесполезный в высшей степени и все же необходимый Наркому, как нудный голос совести среди торжества пушек…

Все, что было до и после 16 октября, хорошо известно — из летописи выпал только один день пустых коридоров, мужества и мародерства, день, когда молчал прямой провод, коим были привязаны к сданному, но не взятому городу бывшие и будущие жертвы, палачи, преемники, все те, кого называли соратниками…

Не выдержав гипнотизирующего молчания «вертушки», Нарком позвонил по внутреннему телефону папе и спросил его, как дела?

Этот необычный в устах Наркома вопрос был задан в столь необычный день, что тем значительней обыденный ответ моего отца, маленького, сутулого человека в пустой, нахохлившейся к ночи столице:

— Если мы здесь и пока без дела, значит наши дела не так уж плохи…

…День прошел, а спустя две недели в бомбоубежище под Наркоматом, когда все содрогалось от близких взрывов, папа предложил нескольким сотрудникам сыграть в преферанс. Если не умеют, папа научит — и начался этот странный преферанс, прерываемый отбоем воздушной тревоги, ночной преферанс, одна пулька которого порой длилась сутки. Грохотали взрывы, а люди смеялись по поводу неудавшегося мизера, все содрогалось, а папа шутил: «Злейшие враги преферанса — жена, скатерть и шум, — мы в идеальном положении»… Еще бы, жены были в эвакуации, скатерти не было, а к шуму привыкли — не тот это был шум…

В осенний день, когда папа буквально разорил своих партнеров, сыграв две десятерных, взрывной волной было выбито огромное, в полтора этажа, окно в его кабинете. Папа выиграл дважды. Уборщиц в наркомате не осталось, папа раздобыл веник и, чертыхаясь, стал выметать стекла.

Так он и просидел в своем кабинете до самой зимы, кутаясь в пальто и не веря, что когда-нибудь вернутся в Москву стекольщики… Когда отыскался не забывший прежнего ремесла контуженый солдат, то увидел у письменного стола потрепанный веник, а в углу — горку нетающего снега, сметаемого папой по утрам.

Многие стали иначе относиться к нему, считая его бесстрашным человеком, но и это было не так: просто папа ухитрялся не изменять своим привычкам, своему желанию жить в мире и душевном комфорте, не замечая досадных помех…

Он пробыл в Москве всю войну, от первого дня до последнего, не придав особого значения сообщению о рождении в Свердловске сына весом в три сто… Но как только он увидел меня впервые, его осенило чувство, которого он никогда прежде не знал и даже не предполагал, что способен на него, — он полюбил меня трепетно, восторженно. Может быть, теперешняя его ненависть ко мне всего лишь страдание по утерянной любви? А скорее всего и чувство, как и все у него, было поверхностным, потому что если любовь не умеет прощать, то что же она умеет?..

Разные люди окружали в ту пору отца, со всеми он был дружен, ни с кем не враждовал, и никому не приходило в голову, что он может нуждаться в помощи; казалось, его хранила чья-то невидимая, всесильная рука… Я не имею в виду Наркома, отдавшего свое сердце войне и торжественно похороненного рядом с тем местом, откуда он наблюдал за парадом Его Победы. Я говорю о Всевышнем, в которого мой отец, по глупости и склонности разделять общее мнение, не верил…

…В августе 1948 года мы вернулись с папой из Бердянска в Москву. На вокзале нас встретила Дуня, подхватила чемоданы. Папа не спрашивал, почему нет мамы. Я спросил. Дуня ответила, что сейчас я поеду к ней. Папа принял это как решение вопроса. Меня отвезли в Серебряный Бор, где на время отпуска Дмитрия Борисовича, проводимого на сей раз с Верочкой в Алупке, и не желая оставаться дома, поселилась мама. Она жаждала постичь то, чего в своей жизни не знала, — одиночество; ей казалось, что на смену стремительным разным мыслям придут медленные, рожденные долгим раздумьем, и она сумеет не перейти из рук в руки, а из пустоты — в полное счастья замужество…

Так начался этот странный месяц ее жизни: вначале она невольно думала лишь о том, как же мог Сарычев согласиться на ее уговоры и уехать с Верочкой; затем успокоилась, ходила на пляж, сама для себя готовила, не гневалась на коптящий керогаз, даже предпочитала его постоянно перегоравшей электроплитке; она играла в волейбол, с улыбкой принимала пляжные ухаживания, пила сладенький «Кагор» — лишь в дождливые дни она вспоминала, что ищет просветления, ищет и не находит… более того, становится безразличной к потерям — она удивлялась себе, сознавая, что не скучает ни по Сарычеву, ни по мне, ни по папе… В душе она уже объединила всех нас, мы стали для нее единым целым, нерасторжимой ее семьей, по которой она… не скучала!.. Это и было просветлением, пониманием, итогом, но она его не признала.

Когда на вокзале Дуня объявила, что ребенка велено прямо на дачу, папа неожиданно и, видимо, от растерянности перед столь откровенной категоричностью протянул мне руку и простился как со взрослым. Словно знал… Дуня торжествовала, и тогда папа уже вдогонку крикнул, что приедет как-нибудь на днях, чтобы взять меня в город и самому отвести в школу, в которую он меня САМ записал.

Мамы на даче не оказалось, правда, вскоре она прибежала с цветами, которые вдруг со смехом вручила мне, была со мной ласкова, как никогда; я соскучился по ней, льнул, ластился — мы стали проводить все дни на пляже, благо стояла хорошая погода. Но в четверг, часов около одиннадцати, мама, игравшая неподалеку от воды в волейбол, вдруг замерла, потом, пересекая круг, бросилась к появившейся на пляже Дуне, испуганно ищущей нас глазами, к которым она то и дело прикладывала краешек рукава…

— Ночью… Все поразбросали… позабирали… — причитала Дуня.

Она лгала, потому что забрали только отца, некоторые книги и бумаги, остальное, что могла, Дуня под шумок отволокла к своей тетке… Иногда мне кажется, что плакала она со стыда…

То самое дело, которое его предшественникам представлялось безнадежным ввиду полного отсутствия улик, Макасееву показалось простым и даже простеньким: улыбаясь и мурлыча в предвкушении триумфа, он на спор на чистом листе бумаги стал выявлять ранее скрытые от глаз, не от здравого смысла, всевозможные доказательства и для убедительности, хотя скорее по устоявшейся привычке, иллюстрировать ход своих рассуждений примитивными «детскими» рисунками.

— Итак, — говорил он, — убитый вышел из дачи, не так ли? Чьей дачи? — он изобразил домик, — во всяком случае — не ЕГО! Ведь не будем забывать, что соседи, — Макасеев наставил тьму восклицательных знаков вокруг одного лежащего, вопросительного, — убитого не опознали… Значит не знали, он там на даче временно, совсем короткое время, и не исключено, что даже не временно, а случайно…

Макасеев перечеркнул дачи, соседей, даже вопросительный знак. Затем провел стрелку в верхний угол листа.

— Пошли дальше, ищем, — продолжал он, — если не на даче, то где-то он живет? Работает, не так ли? — и после паузы, — нет, не так! Ибо тогда кто-нибудь встревожился бы пропажей человека, мужа, отца, сослуживца, пусть не сразу, однако… однако никто!

Теперь он быстро набрасывал в нижнем углу странный портрет, заведомо небрежный, состоящий из торчащих в разные стороны перьев. Коллеги молчали — молчал и Макасеев.

— Правильно! — наконец подтвердил он нечто, никем не высказанное. — Он вольный художник, неудачник, возможно, алкоголик… У него нет места работы, его бросила жена и не одна, от него не ждут алиментов — он мертв для окружающих еще при жизни, но всякий раз спасают его, кормят, дают кров очередные истерички, которым льстит причастность к творцу и которых он вербует послужить высокому, а потому нищему искусству…

— Ни-че-го! — пробормотал один из старожилов Кузнецкого. Макасеев, не обращая внимания на зависть и восхищение, рисовал меж тем женский скелетик с растрепанными волосами — не истеричек, а лишь одну…

— Так, — сказал он, — вот она, наша красавица… Мы не знаем, юна ли она или переживает климакс, владеет дачей или снимает, а может, она чья-то дочь, племянница, обладательница вторых ключей, но именно она дает ему недолгий приют на даче… Они пьют, он сетует на свою жизнь, обещает покончить с собой, молит убить его, ведет на пляж, в загаженную кабинку…

— Перебор, — как бы про себя заметил самый скептичный из слушателей.

— Отчего ж, Малютин своих учениц возил рубить головы петухам и пить кровь, — нашелся Макасеев, — и пили, гении нынешние…

— Все может быть, — возразил тот, — но это уже домысел… И часы откуда, и шнурки зачем развязаны — вот факты, с ними-то как быть?

— «Сейко», возможно, гонорар за картину с руки какого-нибудь иностранца, — поспешил рассеять сомнения Макасеев, — хотя не это для нас важно — важно, что они и должны были остаться, поскольку убийца не воровка, да и вообще, если всерьез, не преступница! Это, так сказать, — скрытое самоубийство! Он ее довел, он и сам, может быть, не заметил, как психика пошла вразнос: ночь, пьянство, истерика, вручение ножа, выход в ночь, пустынный пляж, кабинка, страх-страх — вот что самое главное, от страха удар в шею, кстати, типично женский… Что же касается шнурков, то заметим, что обитатели дач одеваются подчеркнуто небрежно, в старье… В данном случае не исключено, что и не в свое, — он помолчал, сделал сбоку пометку — вопросительный знак, затем провел* через все фигурки соединительные линии, покрутил лист так и сяк, не нашел скрытого смысла и, перевернув, положил на стол — ЕГО нет и НЕ БЫЛО! Но ОНА БЫЛА и ЕСТЬ — наша задача вычислить, кто мог быть ею, а уж потом и назвать…

Глава IV

Позади играли в волейбол. Высокий мужчина в голубой майке, ч с резко вздернутыми ключицами, выделявшимися словно оперение, отчего я угадал в нем летчика, ведя постоянную борьбу с непокорным, согласно моде, чубчиком, намеренно «погасил» в нашу сторону: он хотел вернуть внимание мамы, которая еще полчаса назад с благосклонностью, но без обещаний, принимала от «Сокола» навесные передачи на «ударчик»…

Мяч, не долетев, покатился, застрял в песке, я дернулся на привязи маминой руки, криво ударил, мама обернулась — по ее глазам было видно, что она не может найти верного объяснения, почему я вырываюсь от нее…

— Пошли? — с невольно вопросительной интонацией сказала она… Предложила мне самому решать…

…Должно быть так, когда настигает внезапная смерть, на сетчатке застывает остановленный мир, вернее, мгновенный снимок, посмертная маска одного из изменчивых его ликов: деревья со смазанными к близкой осени оттенками; востроносая тетка по щиколотку в воде; мальчик, обнимающий черного перекормленного щенка; фотограф, целящий в крепкую, шоколадно-смуглую девушку с капелькой росы меж упругих грудей, замершую перед объективом в гимнастической «ласточке»; тяжелый мяч, не долетевший до круга…

— Пошли! — нетерпеливо сказала мама.

Мы двинулись, мир — продолжился.

Тут я изловчился наступить на оставшиеся незавязанными шнурки, наклонился, чтобы завязать, услышал звон мяча, визг щенка, обернулся и попался на пронзающий взгляд востроносой, которая словно на нитку нанизывала «Сокола», маму, меня, «Ласточку», мальчика со щенком и лишь фотографа и Дуню оставляла без внимания, как не имеющих отношения к идее всеобщей взаимосвязи…

Ни по дороге, ни на даче, где были тщательно собраны все вещи и устранены малейшие следы нашего пребывания, мама ни о чем Дуню не спрашивала — но, когда посланная за такси Дуня остановилась на пороге и, уже не надеясь услышать вопрос, сама шепотом сказала: — ОН просил кое-что передать… — мама отреагировала стремительно: — КТО… ОН???

Дуня растерялась, поднесла рукав к кончику носа и, как это умеют только родившиеся в деревне, на мягких лапах вышла…

Наступили минуты ожидания, мама достала помаду, подкрасила губы, коснулась рукой волос и, не дойдя до стула, опустилась на

стоящий на полу чемодан. Подражая, я сел на дерматиновый ящичек патефона, ждал взгляда, ласки, поддержки, но мама, зная, что творит, отказала мне в этом.

Много лет назад, в признаваемый памятью счастливым год замужества, она на вопрос папы, которому всегда казалось необходимым ко всему добавить еще что-то, вопрос, поверит ли она в его виновность, если и до него дойдет черед, ясно и определенно ответила:

— Конечно!

Папа обиделся, однако, оптимист по натуре, через минуту-другую сиял… Если заберут, то какая разница, а если не заберут, то какая разница, что бы было, если бы было, — в этом весь мой отец.

Теперь, когда все-таки стряслось, он не решился уйти безмолвно, но, пожалуй, и предположить не мог, что мама не пожелает выслушать последнее обращенное к ней слово.

Если бы она только хотела поправить Дуню, назвавшую отца «ОН», то потом-то переспросила бы?!

Вот ведь странно, в те и более ранние сентиментально-романтические времена придумывались составные или уменьшительно-ласкательные имена и прозвища — папа в этом более чем преуспел, пустив в оборот среди друзей и Паву, и Ивашу (якобы производное от Ивана и венгерской команды «Вашаш», игравшей в Москве), и «Вербочку»; маму же он величал избыточно официально: «ЭН. ПЭ».

Верочке это чрезвычайно нравилось… А маме?..

…Мы ждали, Дуня не возвращалась, мама вновь достала помаду, коснулась губ и тут же резко поднялась, дважды повторила:

— Пошли! Пошли!

Мы вытащили к воротам сумки, чемоданы, патефон, мама закрыла дачу, спрятала ключ в низко прибитый на дереве скворечник, куда ни скворцы, ни воробьи не залетали, боясь стать добычей по-дачному расплодившихся кошек.

Теперь я знаю: даже в горе человек не может не думать о делах мирских — глубоко порядочные, болезненно деликатные люди уязвлены самой этой мыслью, куда уж признаться им, что несчастье по неведомому закону приносит… облегчение: то, что могло случиться — случилось, значит уже не случится…

Да и разве могла мама в этот горестный час не понимать, что Судьба, вмешавшись, развязывает сплетенный узел: говорил же ей Сарычев: — И возьмем сына!

Маленького, узенького, светлоглазого, испуганно сидящего на патефоне у ворот дачи, которая может стать ему домом…

Значит, во имя любви, во имя сына… и еще потому, что спасти или хотя бы помочь бессильна…

Дуня вернулась, не добыв такси. Мы стояли с чемоданами и сумками, готовые идти пешком… Вдруг показалась зеленая «Победа»; «Сокол» ехал медленно, надеясь, что мама попросит подвезти; она же, казалось, не замечала машины. Но стоило «Победе» остановиться, как, ни о чем не спросив, сама открыла дверцу и стала грузить вещи.

На переднем сиденье лежала фуражка, водитель едва успел ее убрать. Торопливо распахнув багажник, он принимал из рук мамы наш скарб, оставляя Дуне укладывать остальное.

Наконец, уложились — «Сокол» задорно тряхнул чубчиком, мама села в машину. Дуня ехать отказалась: ее пожитки уже были в квартире у тетки. Мама взглянула на нее, ни слова не сказала, захлопнула дверцу…

…Всю дорогу она молчала, летчик тоже. А когда добрались, отнес вещи в разоренную нашу квартиру и, все поняв, бежал, уже не стремясь к знакомству.

Если даже предположить, что еще там, в Серебряном Бору, на пляже, мама уже открыла в себе решимость поступить вопреки здравому смыслу и только поэтому не захотела выслушать последние, переданные через Дуню, слова моего отца, то, как мне кажется, вид разоренной квартиры превратил душевную боль в протест: вот так и с ним, беднягой…

Не любя, она в течение десяти лет была окружена им, его причудами и словечками, утренним насморком и вечерней простоквашей, любимыми шлепанцами, прохудившимися на пятках, и связкой ключей от всех ящичков пузатого бюро, где он хранил загодя приготовленные праздничные подарки, ломбардные квитанции, письма, завещание, а также личное полотенце, до смены белья всегда влажное; его вечными подсчетами на краях газет истраченных и — отдельно — растраченных денег; его «театром» по телефону, в котором главная роль, с кем бы он ни говорил, отводилась мнимым или, по крайней мере, преувеличенным успехам жены.

Он подрабатывал на стороне, а когда все равно не хватало, исчезали чашечки, статуэтки, секретерчики, правда, исчезали незаметно, потому что хоровод, который кружили все эти вещи вокруг него, смыкался, и под солнцем мраморного плафона гостей потчевали «майонезом», «наполеоном», форшмаком и лаковой, кукольной, французскими духами надушенной догмой ЖЕНЫ — нежной, гордой ЭН. ПЭ.

Мама понимала, что все это делалось не столько для нее, сколько для себя, и было суррогатом того, чем ее поманили в замужество, но любить он не умел и требовать невозможного было немилосердно. В конце концов он даже сумел понять, что неведомое ему чувство присуще другим, разве не улыбкой жертвенной овцы, гордящейся тем, что знает — сейчас зарежут, закончился тогда ночной разговор с Сарычевым. А ведь ему впервые пришлось оказаться в роли жертвы. Ах, Боже мой, так вот в чем была ее вина, которую она ощущала с той самой ночи, — только теперь она осознала, что, разрушив хрупкий защитный покров мужа, его бычий пузырь оптимизма, она впервые и ему, и Судьбе открыла, что он — Жертва; она не заклевала его, лишь слегка пустила кровь, а уж запах крови притянул к нему зубы…

Маленькое зло, небольшая беда, легкая горесть — воронка, непременно превращающаяся в водоворот…

Впрочем, вряд ли мама поняла это, хотя звериным чутьем над разоренным гнездом почуяла и стала крутиться на месте, разбрасывать, перелистывать… пока не отыскала то, что искала: из академического издания «Пиквикского клуба» выпали старые, холостяцкой поры, фотографии: на одних — на покрытом ковром широченном диване возлежали юные одесские гении, чередуясь, как бемоли, с цвета слоновой кости — ввиду старения снимков — белокожими пышнотелыми русачками; на других — уставясь в объектив, сидели выпускники гимназии, университета, сослуживцы — кое-кто уже с аккуратно вырезанными лицами, и, наконец, на третьих — запечатлен был отыскиваемый ею эпизод.

Бахвалился ли папа или исповедовался, предъявляя молодой жене свидетельства безвозвратно ушедшей жизни, сказать трудно, факт лишь, что был услышан: дело в том, что в день встречи челюскинцев, торопясь куда-то, он ухитрился пересечь оцепленную улицу Горького и на самой ее середине встретился с двигавшимся навстречу Генеральным прокурором; тот улыбнулся, протянул руку, спросил — уж не о преферансе ли? — Папа ответил улыбкой, рукопожатием, удачным «экспромтом»… Оба расхохотались, разминулись — папа остался доволен Обвинителем, а истомившиеся корреспонденты — нежданными кадрами… Парочку этих снимков и послал, подписав, Прокурор моему отцу; тот, в свою очередь, сунул куда подальше: к забытым пассиям и сгинувшим гениям, к тем своим однокашникам, чьи имена — не видя лиц — он уже не в силах был восстановить…

Лишь мама знала, помнила, отыскала… Вложив свидетельства дружеской встречи в конверт и написав просительное, но вышедшее дерзким письмо, она отправилась в Прокуратуру. Вернулась она нескоро…

Я плохо помню себя в эти часы: только долгую, мучительную икоту, торчание, пока не стемнело, на балконе да голод — в доме, славившемся своим изобилием, я не смог отыскать даже куска хлеба… лишь крабы, купленные когда-то Дуней и отвергнутые папой, считавшим, что не следует есть то, что никто не берет, высились пирамидкой среди лекарств и пустых коробок на дне серванта. Теперь мир рухнул, но крабов, несмотря на нарастающий голод, я так и не попробовал…

…Проснувшись ночью в мокрой постели, я некоторое время неподвижно лежал вне себя от позора и ужаса, потом, не зажигая света, выбрался в коридор — в ванной лилась вода, в кухне на конфорке калились щипцы для завивки, дверь в туалет была открыта, на ручке висели дамские панталоны…

Прикрыв не до конца дверь, я, раскачиваясь взад и вперед, попикал и, так же крадучись, даже не спустив воды в унитазе, возвратился в детскую, однако страх и любопытство пересилили страх и стыд, и я, еще более таясь, отправился на поиски мамы. Ее я отыскал в столовой перед большим напольным зеркалом, в черной комбинации, в чулках, на каблуках, внимательно разглядывающую себя..» Меня она не заметила: чуть разведя ноги, она медленно откинула назад голову, полуприкрыла глаза и влажными, расслабленными губами негромко сказала: — Шлюха…

…Отчего зависят судьбы взрослых, их детей и внуков, какие закономерности проявляют себя через неловкое движение торопливой руки, сжимающей раскаленные щипцы для завивки? Ужели, если бы не ожог, я и по сей день считал бы, что все в те времена было справедливо и правильно?! Впрочем, и рубец над виском не изменил маминого намерения, хотя и подорвал ее веру в успех. Так или иначе, она была обречена с того момента, как решила бороться, и — странным образом — препятствия осуществлению гибельного своего плана воспринимала с досадой и упрямством.

…К особняку во Вспольном по ночной пустынной Москве, стуча каблучками, в пиджачке поверх «американского» платья, с косынкой вокруг шеи и в шляпке, надвинутой на правый висок, — весь недолгий путь на одном дыхании, ни о чем не размышляя, ничего не замечая, — думаю, если бы окликнул ее из едущей вдоль тротуара машины тот, к кому она стремилась попасть, мама не услышала бы и его…

…Окна второго этажа были темны, ворота закрыты… лишь всякий раз щелкал глазок на железной калитке, когда мама проходила мимо…

…Но разве не знала она, да и как могла не знать, что Всесильный министр, чьи поездки вдоль улицы Горького и приглашения в особняк актрис, жен мужей, старшеклассниц и просто красоток ни для кого не были секретом, уже давно шагнул вверх, оставив на своем месте верного холопа?!

То ли отчаяние, спрессовав, как это бывает перед смертью, все прожитое в единый пласт времени^ заставило ее забыть об очевидном, то ли уверена была она, что тот, кто шагает вверх, не оставляет ничего из ранее ему принадлежавшего: ни власти над судьбами, ни свободы привычек…

Чуть ли не полночи ходила она взад и вперед, промокла под дождем, натерла ногу, однако у ворот не позвонила и, всякий раз проходя мимо, невольно убыстряла шаг; устав, обессилев, она пошла к Патриаршим, скинула туфли, спустилась к воде — тут-то поверху и прошумела возвращавшаяся в особняк машина…

Они разминулись.

А если бы не разминулись — спасла ли бы она моего папу? Бог весть, но себя все равно погубила бы… И меня, и меня!

…Домой она пришла промокшая, поникшая и, впервые вспомнив обо мне, заглянула в детскую, спросила в темноту:

— Ты здесь?! — подошла, легла рядом…

…На следующий день она отправилась в комнату на Сретенке, вошла, закрыла за собой дверь, достала из сумочки чистый лист бумаги и прихваченную для этой цели папину авторучку с золотым пером, написала два слова «СПАСИ СЫНА», ни точки, ни иного знака препинания не поставила, лист опустила на диван, край прижала подушкой, вышла из комнаты, закрыла дверь и на углу Просвирина переулка и Сретенки обронила с ловкостью, ей присущей, уже никчемный ключ в решетку водостока.

Чего только не успела она за этот последний день! Она побывала в бывшем Наркомате отца и рядом — в Приемной на Кузнецком, написала и отдала заявление в Приемную Верхдвного Совета; на телеграфе, напротив собственного дома, долго сочиняла письмо лично Вождю, но даже обращения придумать не смогла, а когда, заметив ее затруднения, ей предложил свои услуги какой-то потрепанный профессиональный писец, завсегдатай этих мест, внезапно поняла, что тратила время впустую. И тогда, порвав не только испорченные, но и чистые листы, она, не желая заходить домой, отправилась к маникюрше, а затем ужинать в «Метрополь», где за ее здоровье и красоту пили две мхатовские, тогда еще не старые, будущие реликвии… Прощаться не хотелось, пошли провожать, у нашего подъезда притормозили, смущенно стали расспрашивать, кто муж, узнав, веселились, кричали, что надо подняться, нагрянуть, отметить… Но у мамы из-под истончавшейся пудры почернел к ночи рубец, она выглядела усталой, сказала, что муж сейчас не здесь, впрочем, она… завтра будет там, где он, и, может быть, передаст привет…

Между тем весь вечер в нашей квартире звонил телефон и однажды долго и громко стучали в дверь; чтобы не слышать стук, я спрятался в шкафу среди маминых платьев, муфт, шалей, закрыл уши ладонями и, исплакавшись, в конце концов заснул.

В последний отпущенный ей день мама не сделала лишь того, чего не хотела делать: стыдясь случившегося, не стала просить о помощи ни Ивашу, ни Чеховского…

Она не знала, что второй день в Москве Дмитрий Борисович, что именно он звонил по телефону, ломился к нам в дверь и что в этот самый момент он открывает своим ключом комнатенку в переулке на Сретенке… До нашего ареста оставалось еще не менее двух часов, однако записка, край которой был придавлен подушкой, открыла Сарычеву, что его любимая женщина следует за мужем и на то ее воля…

В этом — объяснение дальнейшего поведения Дмитрия Борисовича. Сам он признавался, что, стоя перед закрытой дверью, был уверен: мама еще не арестована, и все же отступил…

Хорошо все-таки, что он не опустился до лжи: я, собственно, спрашивал об этом, только чтобы изобличить его элементарным доказательством — квартира не была опечатана… Услышав честный ответ, я в порыве благодарности признался ему в своем умысле. Он брезгливо посмотрел на меня и спросил, изобличаю ли я себя столь же ловко?

Во всяком случае я стараюсь, Дмитрий Борисович… читайте и судите сами…

…Мы оба дремали, когда раздались звонки в дверь. Мама вскочила, хотела прижать меня к себе, но в следующее мгновенье вспомнила заранее обдуманные действия, предохраняющие меня от психического срыва и пропускающие по узкому мостику обыденности из одной жизни в другую, — она решила облечь необычное в форму привычного, горечь — в облатку стереотипа, хотела САМА передать меня и спокойно проститься, считая, что ребенок своих эмоций не имеет, а лишь отражает чувства близких.

Не обняла, не прижала к себе, не заголосила — сказала:

— Не забудь поздороваться! — и пошла открывать дверь.

Ужели для того целых два с половиной года мои родители платили злобной француженке Дезире, чтобы я, шаркнув ножкой навстречу входившим, сказал:

— Бон суар, месье!

Месье был женщиной в двубортном пиджаке поверх крепдешинового платья.

— Здравствуй, мальчик, — сказала она, сбитая с заготовленной ненависти моей веселой ошибкой.

И тут, стыдясь своей нелепости и стремясь как можно быстрее загладить промах, я потянулся к руке «месье», чтобы галантно, в соответствии с многократно повторенными уроками, коснуться губами косточек… Испуганно и с опозданием «месье» отдернула руку, которую — так получилось — я лишь лизнул.

— Выродок, — скорее с растерянностью, чем со злостью пробормотала она, пряча руки за спину.

В это время из прихожей донесся мамин смех и одно-единственное слово: — ТЛЯ…

Дверь захлопнулась, появился мужчина, не обращаясь ко мне, спросил:

— Йода нет?

— Есть! — поспешно ответил я, подбежал к серванту, где вперемешку с винами, коробками из-под конфет, посудой не для гостей — для обихода, хранились лекарства…

— Угу, — поблагодарил он, по-прежнему не глядя на меня, взял йод и стал, едва слышно поскуливая, поливать распухшую кисть с кровоточащими разрывами на верхней части пальцев.

И вдруг я понял, что он протянул руку к моей маме, а она укусила его! Ну и прекрасно, пусть мучается!

— Больно? — с тайным злорадством спросил я… или не спросил.

Мужчина поставил прямо на зеркальную, «в огнях», поверхность гостиного столика истекающий каплями по бокам пузырек йода: я испугался, обернулся — привычного возмущенного возгласа не последовало, меж тем как виновник, не заметив совершенного, да и вообще забыв обо мне, идя к дверям, сообщил «месье»:

— Я ему говорю, смотри, когда дверцей хлопаешь, а он — я еще только лезу из машины — как ёб…т!

— Впиши в рапорт, — посоветовала женщина, пропуская его.

— Нет, лучше я ему тоже как-нибудь ёб…у, — сказал мужчина и вышел.

И «месье» следом. Еще мгновенье, и меня опечатали бы в квартире. Но маленький попугай, воспитанный на сухонькой веточке Дезире, скакнул вслед и картаво произнес:

— Орэ ву ар, мадам! Орэ ву ар, месье!

— О, Господи, — воскликнул мужчина, — надо ж… ну и денек сегодня… Это ты совершил правильный поступок, мальчик, — и впервые посмотрел мне прямо в глаза…

Могло ли что бы то ни было измениться? Разве не вернулись бы за мной? Спас ли от кары «месье» и мужчину мой возглас, если все равно они подпадали под неизменный принцип «подсеченной волны»? Стал ли бы я другим, не начав так?

Гораздо более значим для меня сейчас другой вопрос: мог ли я, способен ли был вообще поступать иначе? Не было ли мое поведение тогда и в дальнейшем предопределено обстоятельствами, возникшими до моего рождения, — если ко дню и часу ареста я нисколько самостоятельно не жил, ничего не решал, поступков не совершал, а был лишь тенью-коротышкой существования моих родителей, то не они ли это, проявляясь в наипростейшей форме ребенка, дважды в течение трех минут «лизнули» руку палачей?!

Так или иначе, теперь ясно одно: к моменту моего принудительного помещения в спецприемник для детей врагов Народа как человек я еще не существовал, но иным уже быть не мог…

Я не пытаюсь оправдаться, переложить на плечи других сегодняшний мой итог: в юности, зрелости я волен был что-то изменить, и все-таки не себя, потому что нельзя изменить прошлое, частицей которого стал…

Мне было семь лет, и начиная в ночной палате иную жизнь, я не ведал, что это только новые обстоятельства, а жизнь та же, прежняя, и во все времена будет той, прежней, потому что каждый день из этих семи лет можно смять, растоптать, но не прожить заново…

Я пробыл в детском доме до среды — вполне достаточно, чтобы ни на что уже не надеяться; вначале я думал, что меня спасет Дуня, потом решил бежать, потом на смену лихорадочным планам пришло смирение: меня даже подмывало рассказать, как я лично принес забиравшему маму чекисту йод, однако вскоре, отнимая слова и силы, явилась мысль о самоубийстве — тогда, в первый раз… и все это заняло не дни и ночи от субботы до среды, а день, один день, может, час… остального не помню, но твердо могу сказать: ни разу мне не захотелось заплакать, ни разу, даже когда думал о самоубийстве, даже когда, намереваясь отречься, вспомнил о папе и маме…

Наступила среда. Меня привели в кабинет к директору, там я увидел Чеховского. Он не поздоровался, мрачно глянул на меня, словно удостоверяясь; расписался там, куда ему указал татуированный начальной буквой имени палец директора, и пошел из кабинета.

— Иди! — приказал директор, и я поплелся за Чеховским, еще не понимая, что спасен для всего того, что мне теперь предстояло…

Открылись двери, другие, дверь в воротах — мы оказались на пустой улице где-то на окраине, невдалеке стояло такси.

— Иди! — в свою очередь сказал Чеховский.

В машине был Сарычев. Со смущением и… любопытством он молча разглядывал меня.

Такси тронулось, Андрей Станиславович с нами не поехал.

— Ты совсем не похудел, — сказал Дмитрий Борисович.

Я посмотрел на его загорелое, свежее лицо мужчины…

— Все образуется, — попытался утешить меня Сарычев.

Я не нашел, что ответить, и только понял, что мое молчание прервать будет совсем не просто: ни в этот день, ни на следующий я не мог сказать ни слова. Лишь на третий день за обедом, над тарелкой борща, я вдруг заплакал, зарыдал, забился в истерике. А всего-то Верочка сказала мне:

— Ну ешь же, почему ты не ешь!

Вслед за слезами прорвались слова…

Я поселился в доме у Сарычева, мне отвели отдельную комнату. Дмитрий Борисович старался все свободное время проводить дома, хотя со мной без повода не заговаривал, меня не ласкал, держался даже суше, чем прежде. Как всегда, он интуитивно вел себя правильно, иначе я, сам не знаю почему^ наверняка возненавидел бы его…

Конечно, ни он, ни Чеховский, ни Иваша нисколько не были виноваты в том, что уцелели, однако сами они как бы признавали за мной право судить их — не так ли стыдился предстоящего выигрыша мой папа, покорно убивая чужого верного туза самым низшим из своих козырей?!

Знали бы они, что в глубине души я во всем обвинял только родителей, а им завидовал, поскольку отождествлял удачу со справедливостью, которая, как известно, обязана торжествовать… Это теперь ко всем, и к ним тоже, иной счет: как же они сидели за дружеской пирушкой, за ломберным столиком, если знали, что в трудной ситуации не могут рассчитывать друг на друга? Знали и тем не менее считались друзьями… Можно ли представить, чтобы Атос не прикрыл своей грудью Д’Артаньяна?! А Иваша? Чеховский? Сарычев? Папа? Чем были связаны мушкетеры? Да тем же! Попойки, карты, веселый разговор… И более ничем — не в этом ли разгадка мнимого парадокса: каждый считал себя — и это признавалось обществом — единственным судией в вопросах чести — вот почему, изменяя Франции во имя почитания королевы, они не изменяли себе… Суверенное по отношению друг к другу и ко всему миру неотъемлемое свое право любой из них уступал лишь вместе с жизнью…

…В моей же стране в те годы бесчестным считалось только то, что утверждалось общественным мнением как бесчестное для ВСЕХ!

Друзья моих родителей, имея собственное суждение по всякому вопросу, тем не менее признавали обязательность для себя общих норм не из страха, или не столько из-за него, а потому, что родились и воспитывались в государстве, где суверенитет народа подменил суверенитет личности.

Конечно, народ это не все, не каждый, скорее — нечто общее для большинства. И неважно, что на каком-то отрезке своего существования он именуется советским, придумывает принцип «подсеченной волны», низлагает свергнутых или, осознав себя, смертельно пьет и пьяно буянит, утешенный иллюзией нерабства, — иным он быть не может, потому что несет крест поколений битых и бивших; его надо понимать, любить, но… не прощать и не сечь — лучше медленно растить и растить, чтобы через каких-нибудь триста лет исчезло трехсотлетнее умение находить в иге смысл, счастье и место для себя.

Обвиняя всех, я не пытаюсь оправдаться: я жил теми же принципами, а крушение убежденности в них разрушило и мою жизнь, потому что, разрушая прожитое и не имея возможности прожить его снова, разрушаешь и самого себя…

Все, что я пишу о событиях тех лет, абсолютная правда, и мое мнение о поведении Сарычева, Чеховского, Иваши не опровергается фактом приезда Чеховского в спецдетдом…

Андрей Станиславович узнал о случившемся на следующий день после ареста мамы из лишенного эмоций сообщения Сарычева и лишь кивнул в ответ…

Сарычев вскользь заметил, что последние два дня мама ему дверей не открывала.

— Миля! — крикнул Андрей Станиславович.

Из соседней комнаты никто не отозвался.

— Тебе она тоже не звонила? — спросил Сарычёв.

— Нет.

— Надо вызволять мальчика, — Сарычев обращался к Чеховскому!

— Миля! — негромко позвал жену Андрей Станиславович.

— Он будет жить у меня… но если пойду за разрешением… понимаешь?

Чеховский кивнул. Это удивительное явление: ВСЕ понимали смысл заведомо бессмысленного — предельно засекреченный Сарычев не должен был формально давать повод к недоверию признанием своих связей с врагами народа… любить же и воспитывать он мог кого угодно, это шло по неофициальной линии и посему не существовало…

И Сарычев, и Чеховский принимали подобные, казавшиеся им даже разумными, условия…

— Иваше никак нельзя, — Дмитрий Борисович словно рассуждал вслух, хотя им обоим и так все было ясно. Как в преферансе, когда партнеры не раскрылись, но показана масть и дальнейшее лишь дань приличиям…

Нет, не я циничен — они!

Я был для них предметом разговора и последующего действия, и если раньше они любили меня любовью, за которую не надо платить, то нынешняя цена сделала ненавистным объект. Игра случая предъявила случайные, да ведь и не мне — маме выданные векселя. Не в складчину ли погасить их?!.

— Миля! — сказал Чеховский, поднимаясь навстречу входящей, одетой, словно собиралась в театр, жене. — Ты как в воду глядела…

— Когда? — спросила Миля, прикрыла глаза, услышав ответ, и с обреченностью истинно порядочного человека заявила: — Придется спасать Игорька!

«Придется»?! И в то же время «Игорька»! И это не форма — суть! Жалел ли теперь Андрей Станиславович о своих опрометчивых словах, раскрывающих врачебную тайну, что Всесильный сидел у него на пальце?!

Нет! Едва только увидев Сарычева, он уже знал, что пойдет просить за вдвойне чужого ребенка и даже будет рад возможности высказать им свое отрицание, правда не полное, отроческое… Он звал Милю, чтобы и она узнала свою судьбу, а потом не скрывал восхищения ее реакцией; ему нравилось, что они, единственные среди всех, принимают вызов, но ни капли сострадания ко мне в нем не было. Ценя и уважая Андрея Станиславовича, я неволен в своей нелюбви к нему: мне до сих пор не все равно, что я был лишь поводом…

Арестовали в субботу; Сарычев узнал об этом, придя к дверям нашей квартиры, в воскресенье; вечером того же дня состоялся разговор с Чеховским, понедельник — день операций, во вторник Андрей Станиславович был принят в особняке. Но уже с ночи понедельника Чеховский понял, что не вызов он бросает, а наживку глотает, и как только его просьба будет выполнена (в чем никто не сомневался), он станет тем, кому ПЛАТЯТ незаконные. Он шел на то, чего всегда бежал, он терял независимость, получая взятку ребенком, которого вне родителей не видел, не запомнил и мог бы среди других не узнать…

— Что с тобой, Андрей Станиславович? — спросила Миля.

— Гипертонический криз, — сообщил Чеховский, однако, порывшись в саквояже с лекарствами, извлек пузырек со спиртом и, покосившись по сторонам, приложился…

А спустя час он вошел в приоткрытую на тридцать градусов дверь кабинета и с порога, боясь усомниться, сказал, обращаясь на «ты»:

— Отдай ребенка!

Хозяин улыбнулся той из своих ночных улыбок, которая была похожа на зевок.

— С врагами якшаешься?

— Для тебя-то все враги, а мне они друзья, — наглея от ощущения собственного бессилия, ответил Чеховский…

Потом измучился стыдом: не то что вызова не бросил, а, стараясь понравиться, отыскал в себе этакого простака, подчеркнуто верного друзьям, значит, в перспективе, и верноподданного. Да коли обращался к Всесильному, уже обещал верность! И это «ты»…

Однако не только стыд испытал Андрей Станиславович. С опозданием понял он, что бывший его пациент, по-новому заинтересовавшись своим эскулапом, прикажет особенно тщательно допросить отца просимого ребенка: не признается ли тот, кому суждено признаваться во всем, еще в одной преступной связи?..

Чеховский знал моего папу и понимал, что столь слабый человек не сможет противостоять нажиму.

— А ну их, не сгнию, — сказал он вслух, подводя предел страху. Жемчужно-серые волосы Мили, перламутрово-зеленые ее глаза сияли в ответ таким миром и покоем, какой приходит лишь с пониманием, что не следует придавать слишком большого значения своей жизни: вот ведь совсем еще недавно сидела она на коленях истинно Великих, и что же — их нет… и нет…

И нас не будет…

Только маленький изумруд в том навечно отмытом ушке, которое без внимания было обращено к Чехойскому.

— А ну их, — подумал он про себя, — тут тоже… человек везде один…

Конечно, в своих опасениях Чеховский был прав: папа на первом же ночном допросе признал себя виновным по всем пунктам обвинения и сообщил имена соучастников — и знаменитых, и никому не ведомых. Последовавшая проверка показала, что и Нарком, и все остальные названные папой люди были уже в лучшем из миров.

Впоследствии, когда я узнал об этом, поведение отца показалось мне восхитительно смелым и… остроумным. Того же мнения придерживались и другие… Только теперь я понимаю, какой нечеловеческий цинизм обретался в душе отца, если он решился клеветать на мертвых. Цинизм прагматика, который полагает, что мертвым хуже не будет, что они уже не могут страдать, презирать, мстить…

О Чеховском не спросили; о Сарычеве тоже, и про Ивашу забыли… Но почему? Разве не было зафиксировано в правительственном гараже, и не только там, что каждое воскресенье Ерофеевы проводят время у такого-то, разве Чеховский не назвал себя другом арестованного, разве осталась неизвестной любовь засекреченного Сарычева к моей маме?! Однако не спросили и спасли папу для грядущей роли обвинителя…

Неужели каждый из них сам пришел и рассказал, что мог, или все время рассказывал, кто мизер сыграл, кто пасовал?..

Нет, не хочу подозревать, потому что, если однажды дунет ветер, и полетят по улицам архивы, и все поднимут и прочитают… — торжество наступит немыслимое: грех должен быть всегда индивидуальным, а коли грешны все, то все безгрешны. Тайна оберегает наше имя, тайна же оберегает и сокровенные наши муки; что мы без них — зачем бы писали?!.

В школу я пошел в начале октября, учился плохо, куда только подевался ум, который так тешил окружающих. Я перестал читать и большую часть времени проводил, укрывшись с головой одеялом, воображая, как отомщу людям. Мстил папе с мамой за то, что они оказались врагами; чекистам, которые опустошили дом, разбросали книги, увезли маму; детям в детдоме, сдавленно рыдавшим в подушку по ночам и не дававшим спать мне, не умеющему плакать; Чеховскому за тот отчужденный взгляд в кабинете; Иваше, Миле, Верочке, Дуне, Гапе, — словом, всем, кроме Сарычева…

Может быть, моя полуобморочная любовь к нему была лишь отражением ненависти к другим… Чтобы выжить, я инстинктивно выучился ненавидеть, но, чтобы жить, надо было научиться и любить… и я полюбил того, кем проще всего было обмануть чувство…

…Вот так, холодно и подло, хотя разве не замерло мое сердце, когда внезапно среди застолья или преферанса распахнулась бесшумная дверь в детскую, и ОН мгновение вглядывался в мое лицо, прежде чем коснуться губами… О, как я любил его тогда, как мечтал, чтобы вдруг выяснилось, что мой отец — он, уверенно поднимающий меня над толпой, выше конских морд, почти к медалям на груди милиционера, неподвижно застывшего в седле…

И вот сбылось — я получил просимое, по-прежнему любил, но был несчастен. Порой мне кажется, что это я накликал беду на мою семью… А маме казалось, что она… а Сарычеву, что он… и все были правы в ощущении своей вины и честны до того момента, пока не выяснилось, что виновно Время и конкретный маленький человек с изнеженными руками в чернильных потеках…

Нам стало легче, мы стали хуже…

…Спустя всего-то месяц с небольшим (впоследствии я, сам не знаю почему, с календариком в руке подсчитал точно: через сорок дней) решено было вернуть жизнь в прежнюю колею, для чего в доме Сарычева организовался преферанс и ужин.

Еще с утра Верочка все задевала локтями, полами халата, роняя слезы, выметая осколки посуды, ходила, крутя над головой полотенцем в тщетной попытке изгнать из квартиры неведомо откуда взявшихся мух, — наконец, отчаявшись, накинула, чтобы не одеваться, поверх халата пальто и перебежала Садовое кольцо — к вокзалу.

Вернулась с тяжело сопящей армянкой, которая, казалось, присела на корточки да так и забыла встать — толстые скрюченные ноги и тяжелый зад ее сложным образом передвигали почти неподвижный торс. В руках у нее было ведро, где на дне, точно сонная рыба, медленно извиваясь, плавала тряпка.

Опустив голову ниже облаченного в лимонную байку зада, уборщица маневренным пыхтящим паровозом передвигалась по коридору, оставляя позади себя свежую чистоту. Сарычев вышел в коридор, она сказала:

— МУЖ!

Сарычев вернулся в кабинет и на всякий случай закрылся на ключ… Появился я, она сказала:

— СЫН! — и бедром открыла путь на кухню.

Верочка с каждым отмытым метром лихорадочно заглядывала в кошелек и добавляла к предназначенной уборщице сумме то двадцать копеек, то тридцать…

Мне кажется, что звяк монет доносился и до этой человекоподобной рептилии, потому что ее неожиданно прекрасные, древнего миндалевидного разреза глаза прикрывались веками раз, другой, третий… словно считали.

Закончив с уборкой и получив деньги, она повела носом, открыла крышку кастрюли — рассчитывалась Верочка на кухне — сообщила:

— СТЮ ДЕНЬ!.. — глянула по сторонам, сняла с крючка и надела фартук, передвинула себя к плите.

Бедная Верочка! Как же ей хотелось вернуть Дмитрия Борисовича, как старалась она приготовить холодец, «майонез», «наполеон», напрочь забыв, что не Дуню Сарычев любил, а маму… И все равно получался «стюдень»…

Уходя, до отвала накормленная, деньгами ублаженная, обещаниями в постоянной работе заверенная, армянка столкнулась в дверях с пришедшими Чеховским и Тверским…

— ГОСТИ! — сообщила она.

— Чтобы ее ног больше в моем доме не было, — мимоходом яростно шепнул Верочке Дмитрий Борисович и вернулся к друзьям…

Так и сказал «ног»!..

Я, выскочив из комнаты, как собачонка на зов старинного звонка, поздоровался и ушел к себе, где пребывал в ожидании, когда меня позовут или придут за мной… Однако час был поздний, клонило в сон, а никто не приходил, не звал… Мне было невдомек, что Сарычев, считая человека в любом возрасте самостоятельным, запретил заниматься так называемым «воспитанием»…

Только в Бердянске, вдали от Сарычева, Верочка употребляла запрещенные слова: «пора спать», «иди обедать», «не водись с соседом…». Только там она почти принудительно клала мою голову себе на колени и, боясь гладить, чесала… (На всю жизнь привычка — сижу, пальцы в волосах… успокаиваюсь.) Но и запреты, и уроки, и назидания, и нежность отставали постепенно в Скуратове, в Туле…

— Здравствуйте, — говорил мне Дмитрий Борисович на перроне Курского вокзала, протягивая руку, — ну как ты?

Он любой разговор всегда начинал со мной на «Вы», словно пробовал ногой воду.

— На дачу или домой? — и пересекал Садовое, входил под арку, поднимался по лестнице…

Я мог и не следовать за ним, не мыться с дороги, мог уйти из дома, лечь спать или вовсе не ложиться… Выйти к гостям или отправиться к тем мальчишкам, с которыми лучше бы не знаться…

Все это не было мне объявлено, просто так складывалась жизнь, но в тот вечер, когда снова все собрались, я чувствовал себя отвергнутым, потому что ждал зова, а без него войти не решался… Правда, выскочил еще один раз, услышав, что приехал Иваша. Он прижал меня к себе, и я понял, что немного вырос — мое ухо пришлось на пуговицу полотняного кителя.

Монотонный гул Садового кольца, легкое брюзжание стекол и ровный, без всплесков, слышимый лишь фоном, разговор — позже Верочка рассказала: обсуждали, что говорить, если будут допрашивать, договориться не смогли, потому что непонятно для чего приглашенный Тверской заявил:

— Говорить надо правду!

— Видите ли, Василий Саввцч, — возразил Иваша, — вопрос не так прост: есть правда, и есть правда, которую мы знаем… можно сказать: ОНИ честные люди, и это правда, которую мы знаем, но объективно — может быть, это не правда! Неполная правда, обман, если хотите… вот о чем речь…

Тверской понял, не ответил. Иваша специально на следующий же день встретился с Дмитрием Борисовичем и Андреем Станиславовичем и принес им извинения за сказанное, объяснив свой поступок недоверием к Тверскому. Впрочем, доверяли ли они друг другу? Не потому ли сговаривались лишь на сороковой день, когда уже было ясно, что угроза позади? И не свидетелем ли был приглашен Тверской?

…По беготне Верочки, запахам, звону разбившейся рюмки я понял, что сели ужинать… Но и тогда не дождался приглашения. Лишь однажды Верочка не выдержала и шепотом через; закрытую дверь предложила мне… хотя бы сладкое… Я громко отказался. Понимая, что если все-таки придут ко мне и застанут с куском торта во рту, то, стыдясь моей черствости, мучительно трудное сочувствие легко перекроят в презрительную печаль…

Час спустя я вышел в туалет и, проходя мимо гостиной, мельком заглянул: они играли в преферанс!

Так вот для чего был приглашен Тверской — на место папы! Это неправда, Дмитрий Борисович, что преферанс возник случайно, от колоды карт, извлеченной из кармана Василием Саввичем… Сам-то Василий Саввич из чьего кармана возник?!.

Иваша медленно переходил за спинами играющих, заглядывая в карты, Тверской подмигивал ему, проводил пальцем по вееру, бросал шуточки, наподобие папиных, рисковал, продувался, снова «играл» и, что отказывались замечать партнеры, бросал косой взгляд в чужие карты, после чего смело шел в атаку и оставался в конечном выигрыше.

Жен не было. Верочка сидела у плиты в позе растерехи, вытирая глаза и нос кухонным полотенцем. Иваша, единственный заметивший мое появление в дверях, покинул играющих, отправился к Верочке, обнял ее:

— Ничего, Верочка, все пройдет!

Впервые он не назвал ее ВЕРБОЧКОЙ!

— А ты, Игорек, опять вырос! — сказал он и показал на пуговицу на белом кителе.

— Это ТЫ стал меньше! — вдруг подумал я, но послушно прижался к груди…

А что я мог сделать, как отстоять убеждения, которые еще не способен был осознать?! Я решил, смиренно принимая и небрежение, и ласку, тайно вести счет, чтобы когда-нибудь сквитаться. Кому мстить? Тем из стариков, кто еще жив? И кто будет мстить, если, постоянно приноравливаясь, тот мальчик настолько привык к своей роли, что иным уже быть не мог, и лишь бессмысленный счет про себя, как некая медитация, год за годом, под верблюжьим с лентами одеялом и под однотонным синим шерстяным, и под ними, сшитыми воедино, на постепенно уменьшавшейся в длину кровати, продолжался…

…И не является ли мой роман… все тем же счетом, только уже вслух?!.

Два-три раза в месяц у Сарычева устраивался преферанс. Поскольку Верочка отказалась от тщетных попыток организовать «стол», приходили без жен, выпивали и садились за карты.

Первое время под присмотром Верочки, а потом один я отправлялся в Столешников переулок купить пирожных. Считалось, что таких, как там, нигде не выпекают. А уж эклеров с заварным кремом — точно! От площади Революции я шел по улице Горького, мимо магазина «Советское шампанское» и дальше… на мгновенье замирая под вторым «О» в названии «Коктейль-холл», считал до пяти: пятый этаж, балкон, цветы в горшочках, Дуня с банкой пузырящейся воды, порхнувший кружевной тюль, стон хлопнувшей от сквозняка застекленной двери, а слева впереди в любую, даже пасмурную погоду сияет колокольня… — зачем я бередил себя воспоминаниями, если стремился жить иной жизнью?! Может быть, только для того, чтобы не забыть?!

Дмитрий Борисович однажды попытался пригласить взамен генерала почтенного своего коллегу, внешне даже похожего на папу, но того не приняли, да и сам Сарычев, как мне кажется, устыдился.

А Василий Саввич прижился. Был он прост и хитер, смел и хмелен, криклив и удачлив, да к тому же обладал воспетой после войны внешностью типичного русака! Однако постепенно что-то в лице его стало выявляться, проступать, и придя к нему после долгой разлуки, я увидел перед собой… монгола!

В медленном течении времени, именуемом детством, трудно теперь определить, через сколько месяцев или лет я научился выползать из-под одеяла и ненадолго молчаливым букой появляться за спинами играющих. Вначале, переложив ответственность за свой интерес к картам на Ивашу, я двигался, ведомый им, и вслед за его

взглядом невинно скашивал глаза… Иваша так до конца и не понял правила и цель игры; я научился сразу, но никто об этом не знал…

Досконально познав игру, я через ее призму по-иному увидел игроков. Презирая их промахи, рабство перед приметами, волнение, трусость, молитвы вслух всуе, я впадал в типичнейшую ошибку, когда о человеке судят по отсутствию у него какого-либо элементарного умения…

Впрочем, карты все-таки раскрывают человека..;

Сарычев догадывался, что мой внимательный взгляд отражает понимание, и с тем большим изумлением замечал, что я благодарно киваю Тверскому, объясняющему мне преферансистскую азбуку…

Мне было, пожалуй, двенадцать, когда неожиданно Дмитрий Борисович предложил сыграть в шахматы; помнил ли он, что уже брался обучать меня игре в тот поздний вечер, когда ждал возвращения моего папы и коротал время перед решающим, как ему казалось, объяснением? Видимо, нет, ибо, достав со шкафа шахматную доску и велев Верочке протереть тряпкой запыленные фигуры, он внезапно спросил, знаю ли я ходы? Из деликатности я ответил неопределенно утвердительно и, желая сделать Дмитрию Борисовичу приятное, называл ферзя — королевой, ладью — турой, слона — офицером… Он играл на удивление плохо, но все равно выиграл; я приготовился выслушать объяснения моих ошибок и во второй партии проявить себя способным и благодарным учеником, однако Дмитрий Борисович ни слова не сказал, оттолкнул от себя доску с падающими фигурками и ушел… С той поры он несколько отдалился…

Я ничего не мог понять, пока не выяснилось, что Верочка, обнаружив у меня под подушкой книгу «Шахматные дебюты», не преминула похвастать перед мужем моей «тайной»: серьезным отношением к шахматам — он хотел проверить умение, а выявил фальшь! На самом деле книгу эту я держал под подушкой, лишь для того чтобы скрыть от Верочки, о чем я думаю, укрывшись в «логове» под одеялом.

Да, я по-прежнему «мстил», а после случая с шахматной игрой неожиданно в кругу моих врагов обнаружил и Сарычева — мне хотелось вывести его из числа обреченных проклятию, но Дмитрий Борисович не уходил; прижав грелку к пояснице, он что-то выговаривал Верочке, которая, как всегда, плакала, и на этот раз мне безумно захотелось утешить ее — я стал вытирать слезы обеими руками, долго и мучительно, пока не исчезли все, и мы остались вдвоем с Верочкой в обволакивающем тумане дремоты…

Вне воображения отношения с Верочкой с каждым годом складывались все более странно: она обхаживала меня, льнула, вдруг разражалась слезами, а это в реальной жизни вызывало во мне лишь голую неприязнь. Не было ни одного даже полупроявления желания, которое бы Верочка тут же не исполнила. Сначала я думал, что из сочувствия к моей судьбе. Позже — что причина в отсутствии детей, и лишь много лет спустя узнал истину…

…Мы снимали комнатенку неподалеку от моря в белой мазанке на улице Розы Люксембург, целый день проводили на пляже, вечерами редко выходили за калитку, потому что Верочка боялась бандитов, наводнявших, как ей казалось, и парк имени Пушкина, и парк имени Калинина.

Курортники, которых местные именовали «колорадскими жуками», играли вечерами в саду в лото, я же слушал Вадима Синявского, когда случались радиорепортажи с «Динамо», слушал и видел расквашенное футбольное поле, коротко стриженных инсайтов, рвущихся к воротам голкипера Леонтьева, которого я полюбил, узнав когда-то от соседа по трибуне, что его «подкували» и сломанные ребра пришлось заменить на золотые, отчего он стал еще прыгучее; хавбеков, подающих корнер, болельщиков, вскочивших с мест с единым воплем «тама!» и кидающих кепки вверх, и, наконец, бетонные ступени, длинный коридор, конную милицию, бумажный хвостик котлеты де воляй…

Засиживались до ночи, на тусклый свет керосиновой лампы, никогда не сталкиваясь в полете, роем слетались комары. Верочка доставала из ситцевого мешочка бочоночек и громко объявляла номер, иногда ошибалась, и все страстно изобличали ее, не могли успокоиться и потом, вспоминая…

Может быть, Верочка просто скрывала сильную близорукость? Не знаю, но и очков на ее вечно затуманенном печалью лице я бы тоже не меньше стыдился…

Особенно же ненавидел я Верочку в послеобеденные часы, когда мы возвращались с пляжа, истомленные жарой, и она, раздевшись догола, маялась под влажной простыней; мной овладевало бешенство, я готов был броситься, избить ее, но она не замечала моего состояния или не желала поступиться своей страстью к раздеванию: просыпаясь поздно, она бежала умываться во двор, уже варивший варенье и лупивший детей, набросив лишь легкий халатик и не застегнув его более чем на одну пуговицу; занавеска на нашем окне всегда была открыта; если погода позволяла натянуть чулки, то на каждом углу Верочка проверяла и поправляла их — я страдал, меня переполняла слепая ярость…

Однажды в полудреме я воображал что-то, валяясь на кровати в одних трусиках… мерещилось жгуче мстительное, беспощадное, несмотря на мольбы, разрушительное. Впрочем, может, просто зной тому причиной, но напрягшийся членик, отогнув трусы, выбрался наружу. Я этого не видел, потому что воображение возникает лишь за опущенными веками, делающими мир реальный — несуществующим, точнее — несущественным. И вдруг услышал тихий и внезапно глубокий, исполненный нежности, голос Верочки:

— Вот и петушок проснулся…

Я открыл глаза, и прежде чем мной овладели смущение, стыд, привычные мне настолько, что, когда меня мыла мама, Дуня, а потом Верочка, я прикрывался губкой, прежде чем я успел, Верочка тихо наклонилась и носом боднула меня…

Это осталось на всю жизнь: сменялись ненависть к Верочке и любовь, и снова ненависть, но это ощущение живо во мне и поныне…

Интересно, что сказал бы Сарычев, если бы узнал?!. Он наверняка бы решил, что Верочка сошла с ума; отчасти так оно и было, однако причина болезни крылась в Сарычеве. Он настолько любил мою маму, что считал аморальным жить с женой, а потому заводил короткие связи подчас просто с уличными женщинами…

…Как-то — мне было тогда девять — раньше времени вернувшись из школы и зная, что ни Верочки, ни Сарычева дома нет, я, замирая от сладостной преступности своего поступка, извлек из книжного шкафа том Малой Советской Энциклопедии на букву «X», умыкнул его в свою нору, под одеяло, стал искать статью и рисунок, но вдруг услышал, как стукнула входная дверь и донесся голос Сарычева, — это было странно, потому что он никогда не приезжал днем обедать; Сарычев явился не один, он к кому-то обращался, раз хрипловато хохотнул; его собеседник упорно хранил молчание, и это настолько заинтриговало меня, что я, припрятав под подушку том, тихонько вышел из своей комнаты и отправился якобы на кухню, сжимая в руке чашку с засохшими по внешнему краю чаинками и серебряной ложечкой, придерживаемой пальцем, чтобы не звякала.

В столовой посреди комнаты стоял Сарычев со спущенными штанами, а сбоку от него на корточках, подняв над головой шприц, Андрей Станиславович.

— Неужели нельзя все вкатить за один раз? — как-то слишком весело для больного спросил Сарычев.

Чеховский не ответил, был столь мрачен, что это уберегло меня от желания обнаружить свое присутствие.

Я отступил, но не ушел.

— При твоей профессии быть еще и ханжой, это знаешь ли…

— Какой профессии?! — зло отозвался Чеховский. — Моя профессия — проктолог, а вы со своей дружбой… аборты женам — я! Справки детям — я! Теперь это!.. Интересно, когда ты с ней ложился, небось думал обо мне?!

— Точно! Думал! — Сарычев хмыкнул и продолжал совсем другим тоном, — Андрей, я хочу, чтобы ты понял, почему я так… и не потому, что это требует оправдания, а только, чтобы ты конкретно понял, что это…

— Нет, — резко перебил его Чеховский, — венерологом еще куда ни шло, но исповедником — не желаю! Грехи ваши друг другу и прощайте, а у меня своих полно… одевайте штаны, Дмитрий!

Подождав минуту, я звякнул ложечкой и, вяло поздоровавшись, прошел мимо.

Думаю, что он действительно так сильно любил мою маму, что все остальное было ему глубоко безразлично, и только ради нее, а потом в память о ней он лицемерил, заходя в детскую и целуя меня, говоря: «и возьмем сына», спасая из детского дома, приютив, воспитывая… Может быть, он старался полюбить меня, — уверял себя, что любит, хотя на самом деле — платил долг!

Пусть и не полностью… Внутренне Дмитрий Борисович оправдывал свое нежелание окончательно приблизить меня тем, что верность, честность, самоотверженность возникают в человеке один только раз, а, утраченные, возвращаются лишь в виде формы: он хотел, чтобы семи-, восьми-, девяти- и, наконец, одиннадцатилетний мальчик наперекор всему отстаивал право быть сыном своих родителей…

Более того, ему, видимо, казалось, что взрослому человеку, отягощенному знанием причин и следствий, намного сложнее сохранить в бесчисленных испытаниях собственное достоинство, чем ребенку, который не только должен, но еще и безбоязненно может не отрекаться от тех, в кого верит…

Как бы не так! Я это познал на своем опыте, когда незадолго до отъезда из Бердянска сбежал однажды под вечер на местный стадион, находившийся в двух кварталах от дома, где мы снимали; облупленные на носах ботинки и Верочкины черные лайковые перчатки на руках выдавали мое желание и готовность участвовать в игре даже вратарем, хотя лучше бы вратарем-гонялой… Там уже играли, и на этот раз не чьей-то драной кепкой, консервной банкой или стеклянным поплавком от сетей, а настоящим, упругим, резиновым мячом… Я стал у штанги, прислонясь к ней плечом, в ожидании, когда меня позовут играть, остервенело скреб укус слепня под коленкой, но меня не хотели замечать: мальчишки просто-таки упивались тем, что я для них не существую…

Они кричали, падали, поднимали взрывы пыли, спорили, обвиняли кого в жухании, кого в кувании: большинство играло босиком, лишь один — в сапогах да двое в перетянутых остатками шнурка ботинках. Эти обутые — мало им восторга и зависти — еще били остальных по ногам, наступали на пальцы.

Что мне в них?! Они не ведали о стадионе «Динамо», о лошадях в белых чулках, о милиционерах, позвякивающих медалями, о золотых ребрах вратаря Леонтьева, о ресторане, где на подносе официанта от дуновения воздуха трепещут белые хвосты… Это они должны бы обступить меня и спрашивать, спрашивать, пока не прибежит испуганная Верочка и, проверив, на месте ли нос, уши, глаза, уведет, сердито и облегченно упрекая… Отскочил мяч, я бросился к нему и ударил, возвращая тем, кто не замечал меня…

Надо было уйти, но я решил не ждать, а просить, требовать, терпеть, добиваться.

— Пацаны, — крикнул я сначала из-за кромки поля, потом войдя в игру и обращаясь то к одному, то к другому. — Пацаны, возьмите меня…

— Лети отсюда, колорадский жук! — отозвался один из них.

— Я хочу играть с вами!

— Мы с колорадами не играем!

— Ну разве я виноват, что колорад?!

Тут они смутились.

— Конечно виноват, а кто же еще… батька с мамкой колорады и пацанчик колорад!

Они издевались надо мной, однако… игра остановилась. И тут я понял, что ничего не потерял, признавшись в своем пороке, смирившись, согласившись на все, лишь бы оказаться среди них…

— Папа с мамой в тюрьме… — сообщил я: это была моя козырная карта. Теперь на меня должно было выплеснуться сочувствие, а всех их охватить такой стыд, такое чувство неловкости, что каждый, даже противник, постарается пасовать мяч мне…

Мальчишки переглянулись…

— Бежи отсюда! — выкрикнул чОдин и поднял кулак…

Я в недоумении отступил…

— Бежи! — мальчишка стал искать что-то на земле, как ищут или делают вид, что ищут камень, желая прогнать Собаку…

— Я наврал, моя мама — она здесь, недалеко… на улице Розы Люксембург, 12, а папа — ученый…

Парень отыскал гальку и запустил в меня, я побежал, все бросились за мной, преследуя, но не догоняя…

Ни в Бердянске, ни вернувшись в Москву, я никому ни в чем не признался. Меж тем я уже был другим: самым сильным моим желанием было покинуть дом Сарычева, наказать его своим уходом и любой ценой, приобщившись к большинству, дождаться когда-нибудь дня, когда Дмитрий Борисович, Андрей Станиславович, Иваша, Василий Саввич — все будут искать во мне сына и сдержанно просить прощения за прошлое…

Свернувшись калачиком под одеялом, я решил, что прощу их…

Я вернулся в Москву ДРУГИМ, уже чувствуя в себе силы отречься от своих, чтобы полюбить всех; учился этому каждый день, каждым взглядом, брошенным на Сарычева, Верочку, на их друзей.

О, если бы тогда меня вместе со всеми приняли в пионеры и разрешили участвовать в военной игре в Сокольниках, неужели бы я не придумал себе подвига, чтобы все с облегчением могли забыть, кто мои родители и кто их друзья, тайно от всех им сочувствующие.

— Потому что ты — сын врагов, — просто и без злобы объяснил мне вожатый, глядя в сторону…

Но разве я не хотел быть не их сыном?! Мог ли я сам что-нибудь изменить, разве что броситься на колени перед Сарычевым или начать целовать Верочке колени?!

Нет, они еще будут просить у меня прощения, только простить их я уже не смогу, — думал я, скручивая неумелую петлю из негнущегося телевизионного кабеля.

Почему я отверг многочисленные бельевые веревки, полотенца, шарфы, почему выбрал кабель? Отчасти из горечи, что не увижу неправдоподобное чудо — телевизор, к появлению которого в нашей семье готовились, определяя место для него и для линзы и намереваясь заменить просмотром очередной преферанс; отчасти из соображений прочности, однако более всего из того свойства натуры, которое мама подметила как-то раз, назвав меня «трагиком поневоле»…

— Трагик поневоле?! — я не забыл…

…Вымели осколки, болела разбитая губа после истеричного Верочкиного удара, Сарычев рассматривал петлю, пожимал плечами. Видимо, в конце концов он пришел к выводу, что исполнение ребяческое, но само намерение, не свойственное детям, свидетельствует о глубоком отчаянии… поэтому и решил обратиться ко мне с разумным, хотя и безнравственным предложением…

Увел в спальню, усадил в кресло, взял мои руки в свои.

— Игорь, — сказал он, — мы с Верой тебя любим, и ты — я знаю — любишь нас… И тебе, и нам этого достаточно, и все же… чтобы избежать некоторых сложностей, с которыми ты уже начал сталкиваться, я думаю, было бы целесообразно и в то же время вполне корректно, если бы мы усыновили тебя…

Я не бросился к нему на шею, не прокричал «ДА!», но разве это может оправдать меня?.. И не в тот ли час, когда я радостно признал свое сиротство, чтобы поспешно расстаться с ним, судьба, материализующаяся из сказанного и замысленного, постановила, что КТО-ТО стал лишним в жизни…

…Пусть все думают, что только палачи виноваты в гибели мамы, мы с Сарычевым знаем и нашу вину. Он — свою! А я — нашу…

Зимой я был уже Сарычевым, учился в другой школе, а в первых числах марта стоял на коленях в музее Ленина и тыкался губами в тяжелую красную простыню, клянясь быть верным сыном своего вновь обретенного народа…

Вполне отчетливо, во всяком случае яснее, чем восторженные его слушатели, Макасеев понимал, что логика — это колея, попав в которую, можно как прикатить по инерции к цели, так и безнадежно отдалиться от нее. Вот почему, ведя дело в определенном направлении, Макасеев одновременно рыскал по сторонам, не пренебрегая ничем… Еще утром сверял он размер старого ботинка со ступней убитого, вполне логично предположив, что тот мог выйти из чужой дачи в чужой обуви, но уже днем, не слишком разочарованный неудачей, отправился на место происшествия, как про себя называл не пляж номер три, а весь Серебряный Бор… Чего искал он, хотел ли примерить на себя роль убийцы, роль убитого или надеялся, что какая-нибудь из дач мигнет ему?..

Троллейбус медленно катил к окраине, Макасеев ехал стоя, чтобы не залоснить дубленку, смотрел в окно на дымы, заборы, фермы моста, а думал о том, что если на убитом обувь своя, то, значит, сначала он должен был ее снять и лишь потом, перед выходом — ненадолго! — одеть, не завязав шнурки…

— Именно шнурки, — решил Макасеев, — верный знак того, что от дачи до пляжа рукой подать…

…На конечной остановке, пережидая, пока разойдутся случайные попутчики, Макасеев изучал расписание движения; отметив путевой лист, резво угнал свой троллейбус водитель; на скамеечке у павильона осталась только сухонькая старушка в высоких ботиках, видимо, встречающая кого-то, может, внука из школы… Но когда Макасеев медленно двинулся по центральной улице, то и дело замедляя шаг, чтобы тщательнее разглядеть дачи, по большей части пустующие, она пошла следом, не приближаясь и не отставая…

— Пакостные старухи, — подумал Макасеев, — …делать им нечего…

Он перешел на другую сторону, направляясь к даче, во дворе которой сушилось на веревках белье, показавшееся ему чем-то вроде домашней живности в этом безлюдном, каком-то мертвом поселке…

— Э-эй! — крикнул он через забор, — дачу не сдаете?

Никого во дворе не было, никто и не отозвался.

— А не подскажете, кто сдает? — еще громче крикнул Макасеев, подождал, словно слушая ответ, кивнул и целеустремленно пошел дальше, удовлетворенно отметив про себя, что подозрительная старуха возвращается к поворотному кругу: где уж ему было знать, что белье на этой даче висело для отпугивания воров, а хозяева приезжали только на выходные…

…Калитка, ведущая на пляж номер три, держалась на одной петле, от входа к воде тянулись многочисленные следы, справа и слева видны были переодевалки, павильон, заколоченное кафе, лодочная станция, под забором которой взад-вперед сновала собачья свадьба; противоположный берег вздымался круто, меж редкими деревьями вился дымок — менее пригодного места для совершения преступления трудно было придумать… Разве что самоубийство, рассчитанное на то, чтобы быть… предотвращенным?

Макасееву на миг показалось, что он уловил чужую логику, вполне сливавшуюся с его собственной версией об истеричке и свободном художнике, однако черные ветви деревьев, росших у самой воды, пропавший нож да местоположение раны заставили его с глубоким вздохом отказаться от приглянувшейся идеи…

— Однако, какой здесь воздух! — удивился он и уже без сожаления, вдохнув еще два раза, двинулся от пляжа мимо одноэтажных, заброшенных дач. Одна из них, в глубине участка, показалась ему подозрительной: калитка была приоткрыта, но серый валик слежавшегося снега у входа свидетельствовал, что она необитаема, — меж тем распахнутая форточка явно говорила об обратном.

— Впрочем, могли и забыть закрыть или ветер распахнул, — рассуждал Макасеев, прохаживаясь вдоль забора и борясь с искушением проникнуть внутрь, благо калитка сама приглашала, то бишь подмигивала… — а может и того проще: облюбовали дачу бесприютные парочки, бичи всякие, пья-пьяни-цы…

Еще не доведя до заикания собственное рассуждение, Макасеев отчетливо понял, что если оно верно, то дело безнадежно: случайные люди на чужой даче, один убит, другой сбежал — любая логика бессильна перед стечением обстоятельств — лишь случай является ключом к размыканию цепи случайностей…

— И ключ, небось, ротозеи на условленном месте оставили, — зло предположил он, подметив дважды и в разных значениях промелькнувшее слово: «Ключ!»

Перепрыгнув через валик снега, он вошел в калитку, намереваясь только сунуть руку в скворечник и убедиться, но, когда ничего там не оказалось, двинулся к дому и, не отыскав ключа ни под половиком у дверей, ни в резиновых галошах, висевших на гвоздиках йо обеим сторонам крыльца, ворча, полез через сугроб к распахнутой форточке и стал шарить на ощупь в простенке… В этот момент он услышал позади себя шум, крик: — Руки! Руки! Убью-ю-ю! — и дуло больно уперлось ему в спину…

— Все-таки я гений, — застенчиво подумал про себя Макасеев, покорно поднимая руки и чувствуя, как цепкая рука шарит по карманам, извлекая кошелек, платок, «Вальтер» и, наконец, служебное удостоверение…

Макасеев старался не шевелиться, успокаивая себя тем, что еще неизвестно, кто кого поймал, но едва дуло перестало упираться ему в спину, позволил себе обернуться: он увидел испуганного милиционера в валенках с двумя пистолетами, платком, кошельком и удостоверением в сложенных горстью ладонях и поодаль, на улице, старуху-наводчицу…

Всю обратную дорогу Макасеев улыбался, правда, не происшествию, а тому, что случай подсказал ему по крайней мере одного из трех действующих лиц — не убийцу, не убитого, но ДАЧУ: он не сомневался, что это была дача Сарычева, поскольку помнил о предыдущей аналогичной подсказке, когда участковый так неудачно прищучил академика…

— Все известно, всё открыто, все вопиет — это мы не видим, не слышим, не готовы понять, — думал он, отыскивая в деле на плане-схеме дачу Сарычева, однако логика не сработала — оказалось, что это совсем другая дача и даже не рядом… Тем не менее, скорее из обиды и упрямства, чем по здравому размышлению, Макасеев, не имея оснований вызвать академика, решил сам к нему заявиться и невзначай спросить, не оставлял ли тот для кого-нибудь ключа в тайнике на даче и… нашел ли он его, когда приезжал тогда, ночью…

Глава V

С той поры мы заметно отдалились друг от друга, и хотя я по-прежнему обращался к нему на «Вы» и никогда, даже про себя, не называл его отцом, он стал держаться со мной подчеркнуто отчужденно. Мне кажется, что независимость характера Дмитрия Борисовича сыграла с ним дурную шутку — подсознательно он отталкивал от себя именно тех, кого любил, кем дорожил, тех, к кому боялся привязаться; отталкивал, видя в них не живых, ранимых людей, а лишь олицетворение собственной слабости.

Он никому не хотел принадлежать: ни женщине, ни ребенку, ни вещи, ни идее… Только мне, мне одному, удалось добиться того, чего он так последовательно избегал, — завершенности. Правда, какой ценой? Стоило Сарычеву предложить мне свое имя, как из страдающего сироты я для него превратился в жеманного, лживого, подлого сына и оказался в одном ряду с предметами на раз: Верочкой, машиной, телевизором. Я стал чем-то вроде линзы от телевизора, которая торчала на тумбочке, пережив «Рембрандт», надоевший Сарычеву всего за месяц (что означало четыре передачи!) и лично вынесенный им на черную лестницу к лыжам, гирям и железным бидонам с побелкой…

Линза пылилась, в неувеличивающем углу паук мумифицировал двух-трех жалких мух, которые могли бы сохраниться там до Судного дня, если бы возмущенный Тверской не чихнул генеральским, не прикрытым ладошкой, чихом: мух сдуло, линза стала в оспинку…

Смешно сказать, но нас, брошенных, словно что-то роднило (может быть неразделенная, после мига счастья, любовь к Дмитрию Борисовичу?). Презирая Верочку, я не мог без нее и раздражался, когда мой слух не ловил в отдаленном конце квартиры звука разбившейся чашки; плакать я уходил на черную лестницу и, оседлав там телевизор, выводил на маленьком пыльном экране, зернисто-глянцевом, как засвеченная фотобумага, новые для меня буквы: «И. С.»; а в редкие часы одиночества на даче меня влекло на кожаные сиденья машины…

…Машиной Сарычев воспользовался буквально один раз — поехал на юг, в горы, что по тем временам было смелым поступком; добрался почти до зоны снегов, а оттуда уже пешком — к вершинам… И все — один! Непонятно только, откуда же взялись фотографии, которые он многократно перепрятывал, однако не уничтожил…

Я думаю, Сарычев был счастлив на этой вершине: закрыв глаза и устремив лицо солнцу, он лежит в снегу, и плохо пропечатавшиеся соседние пики хранят безветрие…

Через много лет на вопрос врача он припомнил случай, когда после сладких снов в снегу некоторое время «жало» поясницу, но само прошло, смазанное изнутри и снаружи спиртом… Ответил спокойно, словно еще тогда, в горах, предвидел, что за счастье надо платить, и решил расплатиться почками…

Вернувшись в Москву, он поставил под окнами машину и, не поднявшись к нам, сразу же отправился на работу. Верочка знала засекреченный телефон и, обнаружив автомобиль, позвонила: Дмитрий Борисович сказал ей, что все хорошо и пусть она не волнуется, так как после работы ему необходимо пойти на концерт филармонического оркестра…

Верочка стянула через голову сшитое у модной портнихи дорогое платье, пальцами расчесала волосы в паклю и, впервые не дождавшись мужа, легла спать…

Он же после концерта, не заходя домой, отправился на дачу, где, по его словам, был дивный воздух, способствующий идеям…

Неделю спустя Сарычев вернулся и, злясь на нас за собственные неудачи, за неоправданную веру в возможность иной жизни, новой любви, сообщил, что… там топить надо…

С той поры каждую ночь горел свет в его кабинете: Дмитрий Борисович, как истинно советский человек, убеждал себя, что любить нас ему мешает любовь к пользе Отечества…

Лет так через десять случайно я догадался, кто был тем самым фотографом одинокого счастья Дмитрия Борисовича — она шла по нашему поселку твердой походкой, почти печатая шаг, чему способствовали подковки на вошедших в моду сапогах, голова откинута назад, литая грудь — вперед, раз-два, раз-два, и, не поспевая за ней, словно собака Карандаша, раскормленным скотч-терьером рывками двигался в ее руке черный музыкальный чехол, уверен — пустой!.. Она излишне независимо кивнула Дмитрию Борисовичу и чуть замедлила шаг на «ать»…

Мне стало жаль Сарычева, но мстительно я подумал, что не таким уж он был мужчиной, если эта крепкосваянная лахудра могла броситься им…

Я знал ее давно и всегда ненавидел: другие женщины обращали внимание на мальчика, она — никогда! Может быть, в ней вместо сердца тикало Время, которое, разведя нас всего-то на пятнадцать лет, предопределило, что с меня ничего нельзя взять и ничего мне нельзя дать, посему я лишний в ее вселенной, ибо вселенная — это не пространство, а Время, отдельное для каждого человека… и все-таки ее безразличие задевало… Поэтому, решая развязать последние узелки обид, связывающие меня с жизнью, совсем недавно и неожиданно для самого себя, я отправился к ней…

Чехол альта лежал в продавленном кресле в прихожей, рядом с похожими на четки и в первый момент мной и принятыми за таковые шариками-роликами для массажа тела — она все еще боролась…

И этот чай, и бессмысленность моего обращения к непрожитому, и отвергнутая попытка навести разговор на причины разрыва с Сарычевым — вдруг навернулась слеза, раньше виденная мною только летом меж ее смуглых, постоянного внутреннего натяжения, грудей, — уже прощаясь, я снова бросил взгляд на черный чехол в прихожей и, не выдержав, спросил, там ли инструмент.

— Вопрос мне представляется странным! — отрезала она.

— Я очень хотел… всю жизнь… вы так, наверное, играете, — моя рука поглаживала, но одновременно и простукивала «скотч-терьера», который, конечно, был пуст!

— Извольте, — припомнив, что этим путем к ней шли многие, согласилась она, — можно хоть сейчас…

…И… включила магнитофон…

Я сидел, слушал… раза два-три она указательным пальцем почти касалась бобины, говорила:

— Вот Я!

Но мне не удавалось выделить звук ее инструмента в оркестре, может быть, еще и потому, что я все время представлял, как энергично она должна водить смычком… Музыка оборвалась. Время уже не стучало метрономом в ее груди, она, не торопя, положила мне жесткую, уплотненную ладонь на колено, приглашая взглянуть на разложенные пасьянсом на низком столике блеклые оттиски солнечных снежных кавказских вершин…

…Ах, какой нежной кожей были обтянуты сиденья в машине Сарычева?!

Вскоре после отпуска в горах он отыскал место в гараже и поставил машину на чурбаки, вывесив снятые колеса, как спасательные круги. Однако стоило Дмитрию Борисовичу крепко выпить, как он отправлялся в гараж, часами, до полного протрезвления, трудился над машиной и ненадолго выезжал, сам не зная зачем…

Предоставленная самой себе, Верочка постепенно перестала его ждать, искать, надеяться — она бродила по всегда прохладной квартире нечесаная, в халате, за покупками отправляла меня, чтобы не покидать дом. Сарычев, естественно, ничего, кроме отвращения, к ней не питал, и, как прежде внушенная любовь, это чувство целиком завладело ею. Вывести ее из этого состояния, казалось, невозможным, однако пришлось, когда Сарычев был приглашен с супругой на Новый год в Кремль.

Дмитрий Борисович, конечно, предпочел бы пойти без Верочки, но, не видя различия между приглашением и приказом, ослушаться не решился. Чего после этого стоит его уничтожающий окрик, который он обрушил на меня, вернувшегося от Колонного зала, замерзшего, без галош, рыдающего до конвульсий:

— Ублюдок! По родителям надо было плакать!

А ведь всего-то три месяца отделяли одно от другого…

…Верочка готовилась к вечеру весь день: то и дело спрашивала меня, хорошо ли сидит платье, не выбивается ли локон, потом сама глянула в зеркало, махнула рукой, и, когда приехал Сарычев, он застал полный разлад. Я думал, он хлопнет дверью и уйдет, но Дмитрий Борисович, являя пример вынужденного лицемерия, стал перед Верочкой на колени, велел мне принести с ее туалетного столика ВСЕ и стал превращать замарашку в красавицу…

Растрогавшись и казня себя, Верочка тихо, почти беззвучно плакала, труды Дмитрия Борисовича стекали цо щекам, глаза Верочки казались большими и сверкающими; Сарычев не позволял себе отвлекаться на гнев, он РАБОТАЛ и в результате вовремя увез Золушку во дворец на бал…

Презрительно усмехаясь, я остался наедине с «Крем-содой», ушел на улицу, вернулся, несколько раз звонил по известным мне телефонам, не отзываясь ни на какие «алло», и прекратил лишь после того, как Андрей Станиславович, еще не положив трубку, отчетливо сказал:

— Мелкий негодяй, жалкая душонка…

Мне стало страшно от мысли, что он угадал…

А десятилетия спустя еще более страшно от понимания, что… УВИДЕЛ!

Меж тем на Новогоднем балу происходили удивительные события.

Зная, что Иваша и Гапа по положению наверняка находятся среди приглашенных, Сарычев, смущая соседей, упорно выглядывал Ерофеевых и был страшно раздосадован, когда Иваша — старожил этих встреч — лишь помахал ему рукой.

Чтобы как-то успокоить себя, Дмитрий Борисович осторожно, словно пинцетом, указательным и большим пальцами снял с лифа Верочкиного платья несколько икринок и улыбнулся ей по-отцовски, обещающей расправу дома улыбкой. После чего решительно направился к Ерофеевым. Думаю, если бы он дошел до Иваши, то наверняка стал бы отряхивать следы перхоти с воротника его пиджака, даже если таковой не отыскалось бы…

Нет, теперь я уверен, не так уж далеки мы с ним были, как ему виделось тогда…

Верочка осталась одна, нежная — как бывает нежна только много плачущая женщина, изящная, Сарычевым на один выход сконструированная…

Вряд ли она сознавала себя Золушкой до того мгновения, когда мужественный, чем он и отличался от сказочных, принц в форме военного летчика, чином не высокий, но здесь присутствующий, что означало многое, строго и прямо глядя на нее, прошел мимо, замедлил шаг, вернулся, остановился, улыбнулся открытой улыбкой любимца и склонил голову, приглашая на вальс..

Сарычев до Иваши не дошел. Прозелит в изучении земных эклиптик, он не придал значения тому, что для каждого гостя — не только для него с Верочкой — места были заранее определены и путешествия между кремлевскими залами реальны были лишь теоретически… Задуматься бы ему, отчего притяжение между людьми, столь явственно ощутимое за домашним столом, оказалось тут равным нулю, если вообще не отталкиванию?! Свойство ли это, присущее человеку в толпе, или именно здесь не действовали общие законы? А только свои — законы места?!

Короче говоря, Сарычева остановили незнакомые, невоенные люди, заговорили, извинились, сопроводили обратно… Должно быть, излишне целенаправленно он шел туда, куда без зова и сопровождения можно было добраться лишь танцуя, то есть вдвоем… Как ни странно, со своим позором Сарычев быстро смирился и не себя ругал за опрометчивость, а… Ивашу…

Тем временем летчик молча кружил Верочку, уверенно держа руку на талии, другой же рукой он едва касался ее руки, умышленно сохраняя неуловимую чувственную дистанцию… и так тур за туром — только раз усмехнулся, когда поймал на себе взгляд Маршала…

Какой-то человек с усталым лицом закадычного друга подошел, воспользовавшись паузой, и тут Верочка впервые услышала голос летчика, звонко и вызывающе сказавшего, что дама занята и будет танцевать до утра только с ним!

Человек ушел, всем своим видом обещая не забыть и вернуться… Летчик улыбнулся Верочке и протянул ей открытую ладонь. Он знал, что ему простится, а что — нет, потому отважно играл ту роль, за которую был любим: вытворял чудеса в воздухе, доводил до отчаяния начальство, приобретал романтический ореол в любовных приключениях. Той же ролью предписывалось ему скорей разбиться, чем сорваться… Ролью, а не судьбой…

— Дмитрий Борисович, — слабо, со страхом подумала Верочка и подняла пальцы к глазам, собираясь отыскать мужа, но в протянутой руке, холодя ее, уже запотевал овалами бокал шампанского…

Почему-то она не посмела сказать, что ей нельзя пить холодное, непременно оставляющее налеты в горле. Они звонко чокнулись.

Сарычев, вернувшись на прежнее, единственное для него предназначенное место, даже обрадовался, не обнаружив там Верочки, поскольку это избавляло его от объяснения той жалкой роли, в которой он неожиданно для себя оказался. Однако, отыскивая Верочку среди танцующих, он сначала был поражен и лишь потом раздосадован, увидев КРАСАВИЦУ (по канонам тех лет — «Машеньку») и узнав в ней свою жену.

Меж тем летчик, первым чувствуя излет вечера, назначил Верочке свидание в Тушино, обещая покатать на истребителе.

— У вас когда-нибудь перехватывало дыхание — и только небо, а земля уносится прочь, и нет сил как хорошо? — спросил он без пауз, на одном вдохе.

Верочка отрицательно покачала головой.

— Вы не любили?! — закричал он.

Он закричал, однако Верочка не смутилась.

И почему-то отрицательно покачала головой, хотя всю жизнь, как ей казалось, любила Сарычева.

Вечер и танцы продолжались, когда внезапно летчик ушел от нее. Почему?

Вернее, для чего?

Чтобы Верочка искала его, чтобы научилась узнавать среди прочих военных, чтобы ревновала, хотя и без повода… Он ни с кем не танцевал, сидел Печориным, пил с Маршалом, небрежно разговаривал со значительным штатским и, покидая зал, истребительным взглядом сошелся с Верочкиным во фронт и, погасив ее глаза, исчез с бала…

Ах, как хотелось Золушке побежать вслед за Принцем…

— Сегодня ты очень прилично выглядишь! — сказал Сарычев, возвращая ее на цепь…

Она была обречена и чувствовала это каждой своей клеточкой и все же сопротивлялась, попросила Сарычева принести мороженое, что казалось ей ловким обманом: уже схватив ангину, она теперь принимала ее вроде бы из рук Сарычева…

О, как лжива и очаровательна была она, как плела на ходу, освобождая дни и вечера, поливая цветы на окнах, смущаясь до слез каждой тучкой…

Бедный «Сокол»! Он боролся с женщиной, как с врагом, и проигрывал лишь потому, что не мог предположить в ней друга: она была благодарна ему, готова на все, лишь бы он ее взял, лучше насильно, главное — быстрее…

Он же, профессионал, свой визит затянул.

…Как ни странно, обошлось без ангины, и лишенная обычной для хвори суеты, Верочка, изнывая от ожидания, постепенно убедила себя в том, что бал — игра воображения и только…

В конце января под окнами остановилась зеленая «Победа»; я отпрянул от окна; еще оставалась надежда, что «Сокол» не к нам, но раздался звонок в дверь, и я бросился в ближайшую комнату — спальню, открыл шкаф, спрятался.

Халатики, платья, ночные сорочки касались меня со всех сторон, они не просто обступали — задевали, раздражали, и мне хотелось схватить себя и укусить до боли, до крови, будто я — нечто чуждое мне…

Бормоча одно только слово: — Господи, Господи, Господи, — Верочка схватила заранее приготовленную сумку с обувью в починку, чтобы скрыть от Сарычева полет в небо, бросилась к выходу, спохватилась, что неодета, бесстыдно улыбнулась летчику, распахнула шкаф, наткнулась рукой на меня, расплакалась, отказалась ехать, однако меня не выдала…

«Сокол», ощутивший живое тепло во всех распадающихся частях: халате, комнатных туфлях с болтающимися помпонами, руках, волосах, — настаивал, озирался, тянул на оперативный простор, а ведь, казалось бы, мог воспользоваться ее мнимым одиночеством…

Верочка и знать не знала, что, оберегая, губит ее территория Сарычева.

«Сокол» не отставал, он детально объяснял ей, как они будут кружить, как совершат посадку на Воробьевых горах… у санатория в Подлипках… на пляже в Серебряном Бору…

И тут она испугалась.

— Нет, — это было уже упрямое «нет», — я не хочу ТУДА!

Но почему не хотела именно туда? Ужели, сама не ведая, ощутила ужас, охвативший меня и направленный к ней, Верочке?..

Через несколько дней по Москве прошел слух, что знаменитый пилот последовательно совершил рискованные посадки на Воробьевых горах, в Подлипках и на пляже в Серебряном Бору…

Тогда в это верили больше, чем в технические возможности самолета…

Так или иначе, Вербочка снова расцвела, ей достаточно было слышать и о подвигах пилота, в том числе любовных. Казалось, она уже летала с ним, и всякий раз, видя Дмитрия Борисовича, что случалось редко, хотя проект был завершен и отмечен высшей премией, она краснела и начинала лепетать детским голоском, чем приводила Сарычева в ярость… Ей бы еще по-щенячьи перевернуться на спину, суча лапами… Верочка видела, что доводит Дмитрия Борисовича до белого каления, однако, потеряв малейшее чувство вины, продолжала сюсюкать и шепелявить, мгновенно преображаясь при виде своего возлюбленного. Ей очень шла роль прекрасной Дамы, ему — Рыцаря…

Среди суеты, скандалов, похождений «Сокол» знал, что любит Верочку, и не хотел, пожалуй, разрушить свою идеальную любовь. По его схеме она не должна была изменять мужу физически, но любить и страдать была обязана. Он целовал ей руки и старой присказкой звал полетать на спарке.

Она же отрицательно качала головой и сама целовала его, словно мальчика, в лоб. Я ревновал, замышлял козни, нетерпеливо считал дни до июня, до отъезда в Бердянск, где, как я полагал, Верочка будет всецело принадлежать мне…

А может быть, я ошибаюсь и у них что-то было, ЧТО-ТО, не изменившее отношений: однажды они вместе ушли из дома, и вернулась Верочка лишь ночью; Дмитрий Борисович волновался, ждал, не ложился спать, то стоял у окна, то ходил до метро и обратно…

Верочка пришла одна, летчик ее почему-то не проводил…

Она объяснила, что ходила в Колонный зал поклониться Вождю…

Сарычев вроде бы не усомнился — он ведь не знал, что «Сокол» обещал ее провести прямо к гробу: у него, вчерашнего любимца, был особый пропуск… Значит, не в очереди, которую я видел, потому что тоже пошел, — тогда где же они были до ночи? Плакали, смягчились, сошлись?! И потому не проводил?!

Предлагал небо — не хотела, а к гробу — пошла… в этом вся она… в этом все мы!

Пусть это звучит кощунственно, но разве не та же толпа, что валила со стадиона «Динамо», хватая за морды лошадей и шарахаясь от копыт, толпа, подминающая и выталкивающая, радостная, гневная, рыдающая, кажущаяся бесконечной, разве… другая ТОЛПА шла к Колонному залу?!

…Я выскользнул в коридор, достал из-под вешалки незатоптанные ботики Верочки, попытался усмехнуться и вдруг забился в рыданиях.

Вышел Сарычев (не Верочка — Сарычев!), посмотрел на меня, сжимающего Верочкины ботики, перевел взгляд на мои затоптанные ботинки и страшно громко, сотрясаясь, закричал:

— Ублюдок! По родителям надо было плакать!..

…В Бердянск «Сокол» к нам не приехал, правда, исправно писал. Верочка не отвечала, получая письма, улыбалась, искала уединения, а однажды дала телеграмму, содержания которой я не знаю…

На следующий день мы пробирались к пляжу, огибая застрявший по дороге в порт сверкающий, антрацитовый на почти кирпичного цвета рельсах, состав, когда над морем появился самолет, туго жужжа, развернулся над косой, именуемой здесь «курортом», и выдавил из себя, словно из переполненного тюбика, темный сгусток, который устремился к морю, быстрее… тяжелее… трагичнее… — уже на перехвате дыхания полоснуло белым, и заплясал, точно большой поплавок рыболова на ряби ветра, купол парашюта.

Верочка ахнула, побежала, внезапно остановилась, полезла на тормозную площадку, раздался свисток кондуктора, я закричал, состав согласно дрогнул, Верочка раскрыла руки и как в бездну прыгнула…

Я бегал вдоль товарняка, однако он по свистку двигался то вперед, то назад. Баба с двумя кавунами, прижатыми к грудям, склонившись до четверенек, полезла под колеса — поезд качнулся в ее сторону, она ругнула его как живого и вылезла на той стороне, где от причала, заполненного отдыхающими, отваливал спасательный катер.

Когда я добрался до моря и отыскал Верочку, парашютист был уже на берегу — он лежал в кожаной куртке, но без брюк, в одних сатиновых трусах, и ноги его, лиловые от удара об воду, приковывали к себе взгляд…

Нет, это был не «Сокол», а полковник, поторопившийся совершить свой юбилейный трехсотый прыжок…

Верочка вздохнула, пошла к нашему «грибку» (пляж был платный, правда, платили мы не в кассу, а контролерше, и она еще держала для нас место под «грибком»), сняла через голову платье, и тут я увидел смазанный след слезы на ее щеке. Она была влюблена…

Меж тем «Сокол» падал пострашнее парашютиста-юбиляра: смерть Вождя отняла у него единственное право — быть любимцем.

Его дерзости строго наказывались, подвиги никем не подхватывались, и из небесного шута его готовили в аэроизвозчики.

Но ведь только что мимо народа по специальному пропуску он вел любимую женщину и. Маршал бросал ему дружескую, хотя и несколько подобострастную улыбку, потому что, в отличие от «Сокола», не только не был любим — ненавидим!

Теперь «Сокол» пил, не возвращал долги, собирался продать машину… И никто не звонил, не звал вернуться в небо, а в отделе кадров с усмешкой спросили, правда ли, что всю войну он летал в небе над Ташкентом.

Он крикнул:

— Неправда!

Лишь Верочке он был нужен, она одна ничего не замечала, ничем не опечаливалась, выслушивала его, ласково и волнующе глядя в глаза…

И когда он сделал предложение, она сразу же закивала, бормоча, что у нее мурашки побежали…

Именно в тот день раньше обычного явился домой Дмитрий Борисович. «Сокол» ушел, Верочка пошла объясняться к Сарычеву, он, не дав ей рта открыть, спросил:

— Вы что, с той ночи все вальсируете?

Она выскочила из кабинета и тут увидела меня. Я был ее смертью! Бледный, трясущийся, схватил, поволок за собой, привел, упал на колени, стал биться головой в ее ноги и несвязно кричать. Она испугалась и, только разобрав, что я молю ее не выходить за летчика, улыбнулась счастливой улыбкой.

— Ты плохой мальчик, — сказала она, — меня не любишь, но и отдавать не хочешь…

— Я его ненавижу!

— Нельзя ненавидеть только за то, что он меня любит…

— Не за это! — выкрикнул я.

Она могла спастись, если бы безрассудно бросилась за летчика в любую гибельную судьбу: они простили бы друг другу грехи по отношению к чужим.

А впоследствии превратили бы позор в доблесть…

Она могла бы уцелеть, если бы эгоизм любви уберег ее от желания получить одобрение еще и болезненно злого мальчика, но она наклонилась ко мне и, пахнув ресницами, словно было жарко, спросила:

— Ну чем, чем он тебе не нравится? Ты ведь его даже ни разу не видел!

И узнала про пляж номер три в Серебряном Бору, про игру в волейбол, про Дуню, спешащую к нам с ужасной вестью, про мяч, катящийся после удара «Сокола» к ногам мамы, про то, как он остановил эту свою зеленую «Победу» и грузил вещи, и вез нас, и позорно бежал из разоренной квартиры…

Верочка выслушала молча, даже не успев расстаться со счастливым выражением лица, но поздним вечером, подойдя к телефону, почти бестрепетно повторяла одно только слово «нет»…

— Нет, нет, нет… — он понял, что Верочка любила полет — отказала, узнав о падении. Звонил пьяный, упрекал ее в предательстве, в измене, в подлости, в бесчестии. Он не знал, что же еще сказать, чтобы оскорбить. Не видел лишь того, что она каждый раз согласно кивала…

Она явно была больна, целыми днями сидела у телефона, ожидая звонков, упреков, но больше я ее не видел плачущей. Потом звонки прекратились. Верочка была убеждена, что ее возлюбленный покончил с собой:

— Это так просто… надо только снять пальцы со штурвала и посчитать до двадцати…

— Или выпить флакон снотворного… даже половину, — поддакнул я.

Она ждала Нового года, верила, что, если он жив, обязательно объявится. Потом тешила себя надеждой, что есть еще Старый Новый год…

И наконец, едва февраль подарил первым солнечным лучом, переехала на дачу, чтобы иметь возможность каждый день узнавать о своем любимом от постоянной обитательницы одной из дач, гнусной старухи с лисьим лицом, умело раскладывающей пасьянс.

В конце мая, несмотря на мое нежелание, пришлось и мне поселиться на даче. К этому времени пасьянс окончательно убедил Верочку в гибели ее короля, но теперь страшило другое: старуха грозила дамой-злодейкой, которая торопилась свести счеты с бедной, прозрачной, обреченной Верочкой… Старуха намекала на альтистку, однако Верочка, зная, что Дмитрий Борисович для нее окончательно потерян, думала совсем о другой…

Только поэтому она не поняла тайного смысла подлой фразы явившегося на дачу Сарычева, пьяного, злого, торжествующего:

— Что, налеталась?!

…Словно сама природа и все ее составляющее: травы, дожди, люди, звери — чувствуют обреченного, торопятся подтолкнуть, добавить последнюю каплю, сладостно и болезненно запоминая зримую энтропию. И подлежащий закланию легко смиряется, точно надеется, пережив многократно, еще с детства представляемую в деталях смерть, ощутить немыслимую свободу и парение над последней болью…

— Еще не воскрес, — зло ответила ей старуха на вопрос о короле.

— Что, налеталась? — спросил Сарычев, приехав ночевать на дачу, и порвал извлеченную из разложенного пасьянса даму-злодейку…

Теперь я понимаю, что, желая восстановить разрушенное, он пытался сделать это единственно для себя приемлемым способом: расчищая от живого, выкорчевывая душу, чтобы все… сначала…

Впрочем, ему казалось, что лишь жестокостью можно вывести Верочку из той прострации, в которой она бесспорно пребывала…

Ведь даже без усмешки — даму-злодейку на клочки…

И все-таки не получилось.

Может быть, помешал я? Мне очень хотелось как-нибудь намекнуть Дмитрию Борисовичу, что это я не отдал Верочку и теперь мы квиты с ним — добро за добро…

Я терся, жался, потом, воспользовавшись тем, что Верочка, пытаясь соединить порванную спираль электроплитки, не так это сделала, в кромешной тьме, посреди которой — между Вселенной и дачей — висела единственно съедобная в черной пустыне груша уличного фонаря, стал шептать Сарычеву, возившемуся с пробками, что это тот самый летчик^ который на зеленой «Победе» вез нас с мамой из Серебряного Бора до Москвы, и что мяч подкатился к ее ногам после сильного его паса…

Зажегся свет, Сарычев со ступенек стремянки молча смотрел на меня.

Продолжать не хотелось, вошла Верочка, я на всякий случай пару раз вильнул хвостом… она взяла со стола чайник вместе с подставкой и вышла, но я уже не возобновлял исповеди.

— Ты ей сказал? — спросил Дмитрий Борисович.

И, не дождавшись ответа, ушел в сад. Верочка принесла ужин, спросила, где Дмитрий Борисович, я мотнул головой на дверь. Она звала его; выйти в темноту боялась. Я выглянул наружу: все, что освещалось падавшим из окна косым квадратом света — серая трава, белесый мох, желтоватые изгибы вырвавшихся из земли корней — обрывалось во тьму, как в воду. Где-то там притаился человек, не отзывавшийся на наши оклики…

Я обернулся, ища спасения от охватившего меня ужаса в том, чтобы передать его другому.

— А вдруг он убил… себя?!

— Кто?! — всплеснув голосом, спросила Верочка.

Я понял, что думает она только о летчике…

Осторожно, ощупывая ногой землю, я двинулся по участку; глаза мои с трудом привыкали к темноте, но, и не глядя, я чувствовал, что Дмитрия Борисовича здесь нет…

Калитка была открыта, я вышел на улицу и, постояв мгновенье, неожиданно понял, что Сарычев может быть лишь на ТОМ месте…

Он, действительно, сидел неподалеку от пляжной переодевалки. У воды маячили тени, два огонька, стекавших по течению, вспыхивали разом и разом гасли, лодки не было видно, шуршала газета, зацепившаяся за ножку скамейки: ночной, стелющийся по земле ветер то покидал ее, то снова уговаривал, надеясь утянуть к забору и уж там изорвать…

Я приблизился к Сарычеву, постоял за его спиной, но позвать не решился…

Лежа на кожаном сиденье машины, я всматривался в темноту, ожидая возвращения Дмитрия Борисовича. На порог вышла Верочка, несколько раз позвала меня, потом, испугавшись чего-то, захлопнула дверь… Света не погасила…

Глядя на освещенную дачу, на тень женщины, обращавшейся к невидимому собеседнику, я понимал, что это Верочка, что спрашивает она, естественно, меня, и конечно же, о Сарычеве, покинувшем нас, но тогда кто же тот, лежащий на кожаном сиденье машины и все это наблюдающий?! Тоже — Я, только ДРУГОЙ Я?!

В ту ночь я не мог знать, что прозрел таинственную истину; мне казалось, что я сплю, и в следующий миг я и впрямь уснул, по-детски слюнявя мягкую кожу, а утром Верочка сказала мне, что Дмитрий Борисович на дачу так и не вернулся…

Целыми днями лисья старуха сидела у нас, рассказывая Верочке всю правду о людях, почему-то эту правду скрывавших. Никогда она не смотрела ни на свою собеседницу, ни на меня — стул располагала так, чтобы сквозь цветные стекла витражных окон опознавать появляющихся на стыке двух аллей…

По просьбе Верочки она принесла даму из другой колоды взамен порванной и, казалось, осталась жить на нашей даче, впрочем, без малейшего корыстного интереса — она даже от чая категорически отказывалась.

Не смутил ее и неожиданный приезд Иваши и Гапы. Гапа властно взяла Верочку под руку, вытащила на участок, гуляла, высоко поднимая уже слоновьи ноги, о чем-то говорила, дирижируя рукой, сжатой в кулак…

Иваша гладил меня по голове:

— Ну, теперь все образуется…

Он всегда так говорил, и я, не обратив внимания на особый тон, привычно склонил голову.

И вдруг заметил презрительную усмешку лисьей старухи.

— ЧТО? — спросил я ее взглядом.

А получилось вслух.

— Все теперь образуется, Игорек, — повторил, не конкретизируя, Иваша, не видя, что старуха, торжествуя, отрицательно покачала головой…

Она ушла и больше не появилась…

Ерофеевы засиделись у нас до позднего вечера, ужинали, пробовали вишневую наливку, выдаваемую за домашнюю, а когда стемнело, надумали остаться…

Словно наедине, они вели друг с другом разговор, что выбраться из Серебряного Бора почти невозможно, хотя и оставаться ночевать неловко, места, правда, много, и если есть постельное белье…

Верочка, не дослушав их, взяла со стола недопитый стакан чая и, неся его перед собой, словно свечу в вытянутой руке, направилась в спальню…

Иваша и Гапа растерялись, замолчали, а тут еще и я, чтобы сделать неловкость невыносимой, вышел вслед за Верочкой…

Верочка дверь не закрыла, света не зажгла, опустилась на постель, извлекла ноги из туфель, посидела молча, неподвижно, потом из ящика тумбочки достала знакомый мне флакончик — без снотворного она уже давно не могла заснуть, попыталась вытряхнуть на ладонь две таблетки, а когда высыпались почти все, испуганно глянула на меня…

Я виновато опустил глаза…

Но незадолго до переезда с дачи я уговорил Верочку пойти к реке бросить монетку, чтобы вернуться. Мне казалось, что только так можно спасти ее от гибели, которую я предчувствовал. Я боялся себя, потому что уже заметил в себе некое свойство, стоившее жизни одному моему соученику.

Дело в том, что, маленький, тщедушный, покорный, я был объектом мучительства для большинства моих одноклассников. Однажды они загнали меня в кабинет химии под лабораторный стол, вытащили плохо прикрепленную верхнюю доску и по очереди плевали. Я терпел и даже, кажется, не очень их ненавидел; лишь одного, который был моим кумиром и снисходительно защищал меня, а в данном случае хохотал и предлагал еще «насесть», я возненавидел люто:

— За это ты расплатишься жизнью! — сказал я ему, еще раз обнаружив провинциальную, в духе Бердянска, склонность к выспренним фразам…

Через два дня после экзекуции он попал под автобус и был раздавлен насмерть вместе со своим велосипедом. Говорили об этом с некоторым смущением, потому что велосипед он стибрил за полчаса до гибели…

Мог ли я после всего этого забыть, что, глядя на высыпавшиеся в Верочкину ладонь таблетки, с брезгливостью подумал:

— И зачем живет?!

Вот почему, зовя Верочку бросить монетку, я пытался смешать карты ее судьбы…

Мы пошли; около пляжа, носом в забор, была приткнута зеленая «Победа» — вот ведь как просто: стоило мне пожелать спасения Верочке, и тут же — не просто спасение — СЧАСТЬЕ!

Верочка машину не признала.

«Сокол» играл в волейбол — горе не уменьшило его бицепсов, падение не прибавило естественной для долговязого сутулости, время не изменило пристрастия к длинным трусам, поверх которых болтались концы белых тесемок сатиновых, под низ надетых плавок.

Мяч взлетал, играющие покрикивали «бери!», «держим-держим», «кинь на гасик!»… «Сокол» следил глазами за мячом, Верочка смотрела на большую черную собаку, пытающуюся укусить воду.

И тут, после сильного удара, мяч подкатился к нашим ногам.

— Парень, кинь мячик! — крикнул «Сокол».

И увидел меня, и тут же перевел взгляд на Верочку, и снова на меня…

Верочка видела его, он видел Верочку, но не то что счастья — даже боли не отразилось в их взглядах…

…Мяч лежал у моих ног…

Летчик снова посмотрел на меня и вдруг слегка кивнул, не отказываясь от того, что узнал спустя ШЕСТЬ лет, что мыслимо лишь в том случае, если первая наша встреча запечатлелась в его душе незабытым стыдом…

И в этот миг я все понял, но бывают ошибки, признаться в которых можно только перед смертью… Теперь — признаюсь!

А тогда я молча, в бессильной злобе пнул мяч ногой…

О, как меня берегли, как готовили к нежданному счастью! Не к Верочке приезжали на дачу Иваша и Гапа, однако не решились первыми сказать мне, что всех оставшихся в живых выпускают из тюрем, и если мои родители живы, они вернутся… Об этом я узнал от Сарычева уже в Москве и молча кивнул: это было не хладнокровие, а всего лишь замедленная реакция; с каждым днем, повторяя про себя услышанное, я вызубрил его наизусть, оно проникло во все тайники души и уже не покидало меня; до сих пор живы во мне все мои низости, страхи, ошибки, до сих пор руки мои дрожат при воспоминании о них…

Верочка охнула, побледнела, схватила себя за мочку уха, чтобы не упасть…

Я подошел, взял ее за руку и стал шептать, что не покину, что мои родители тоже поймут, и будем мы жить все вместе, единой семьей…

На этот раз Дмитрий Борисович поверил мне, но, если бы он знал, как я не хотел покидать его дом и становиться сыном человека, которого отпустили из тюрьмы, он бы возненавидел меня, и это продолжалось бы до того мига, пока не пришла бы ему в голову мысль, хочет ли он возвращения моей мамы, не вообще, как своей возлюбленной, а после шести лет пересылок, бараков, после смерти…

Он, правда, не стал объяснять мне, что даже освобождение моих родителей не восстановит семью, распавшуюся прежде, чем ее составные разнесло в разные стороны… И сам, видимо, не задумывался об этом, потому что, не признаваясь себе в столь страшных мыслях, надеялся, что мертвые не воскреснут. Ибо иначе с восстанием мертвых неминуем Страшный суд, и убиение живых — истребительный пересмотр прошлого, возвращение к зияющей дыре истории, в которой, как в аэродинамической трубе, будет болтаться вылетевший на свободу из «шарашки» знаменитый реактивный самолет, техническое достижение, должное уравновесить Время духовного регресса и нравственного упадка…

Вечером были гости: преферанс не сложился, все казались взбудораженными, возникали даже мимолетные словесные стычки, чего раньше я никогда не замечал; Дмитрий Борисович выпил больше, чем обычно, глаза его стали тяжелыми, порвался какой-то сосудик, и узкая красная ниточка вспыхивала всякий раз, когда он вскидывал глаза на спорившего с ним Тверского. Смысл спора был понятен, хотя сам спор хаотичен — вроде спорили не между собой, а с кем-то или с чем-то посторонним.

В конце концов Сарычев поймал князя Василия на подглядках и бросил карты на стол. Иваша урезонивал, Чеховский заявил Сарычеву, что тот «не вправе судить», после чего последовал жест в мою сторону. Сарычев немедленно закипел и ответил, что если бы не он, Сарычев, то и козявку бы Чеховский спасти не решился.

— А вот хотите, я вам прочитаю стихотворение Беранже! — пытался вмешаться князь.

Мне пришло в голову, что они просто пьяны и в опьянении забывают о роли интеллигентов, что прет наружу некое деревенское прошлое, когда, выпив, шли стенка на стенку, лишь бы выместить за силу растраченную, за боль и обиды, за собственную неправедность…

— Читай Беранже солдатам! — грубо оборвал Тверского Дмитрий Борисович.

Беранже?.. Откуда мне так знакомо это имя? И вдруг вспомнил: в «На дне» Горького кто-то из опустившихся читал «Беранжера»… Мне стало противно и смешно…

— Смотри, он еще ухмыляется! — вспылил Сарычев, который обычно меня и не замечал.

— Пожалуйста, оставьте в покое Игоря! — резким фальцетом сказал Иваша, отыскивая глазами удивительно довольную всем произошедшим Гапу.

— А он и так в полном покое! — словно сплевывая, бросил Сарычев.

Иваша с гневом и жалостью посмотрел на него и пошел звонить в правительственный гараж…

Я не уходил.

— Ох, много же ты на себя берешь — не надорвись, — волчьим взглядом вперился в Дмитрия Борисовича Чеховский.

— Беру, а не бегу, как Иваша, — крикнул стоящему в нескольких шагах от него Иваше Сарычев.

— Как вам не стыдно, — вдруг, чуть ли не впервые за все годы, вмешалась в разговор Гапа, — мы жили, как все, нас-то в чем упрекать — мы доносов не писали!

И тут наступило такое молчание, будто ожидался смертельный цирковой трюк.

— Я что ли писал? — тихо-тихо спросил Сарычев.

— Откуда мне знать, — громко ответила Гапа. — Вот вернутся — узнаем…

Верочка зарыдала.

— Нет, погодите, — начал было Тверской.

— Иваша! — перебив Тверского, крикнул Сарычев. — Давай, давай! На улице подождете, не простудитесь…

— А все-таки ты — сволочь, — словно придя после многочисленных опытов к определенному выводу, сказал Чеховский. — Ноги моей здесь больше не будет!

— Андрей, — Сарычев схватил его за руку, но тут же выпустил и принял неприступный вид.

— Игорек, — поймал меня Тверской, — вот послушай ты:

— Но склонны прихвостни к обману,

О, нам ли этого не знать —

Кто сапоги лизал тирану,

Ему же пятки стал кусать!..

Беранже, понял, о ком это он?

— Василий! — позвал его из передней Иваша. — Ты идешь?

— Ты понял, Игорек, скажи — понял?!

Гости ушли. Сарычев заперся в кабинете. Верочка добрела до спальни, света не зажгла.

Я стал убирать со стола: относил посуду на кухню, за окно выставил кое-что из еды… Но когда дело дошло до рюмок, какой-то бес попутал меня — оглядевшись по сторонам, хотя и знал, что никого нет, я взял со стола полную стопку и разом выпил; слегка поперхнувшись, взял с чьей-то тарелки соленый огурец, громко хрустя, съел и, уже не соображая, что делаю, допил за всеми недопитое… Через мгновенье я был сильно пьян. С темной головой добрался до постели и, рухнув, попытался остановить двинувшийся потолок… Меня тошнило, но пока я раздумывал, добегу ли до уборной, вдруг провалился в сон. Проснулся от безумной жажды: рот, нос — все набрякло, давило, жгло, я с трудом поднялся и, шатаясь, отправился на кухню выпить воды. На кухне горел свет, я открыл кран и, не в силах искать чашку, стал пить, обливаясь, прямо из крана. Меня опять стало тошнить. Я погасил свет на кухне, касаясь растопыренной пятерней стены, пошел к себе и вдруг заметил, что свет выбивается из-под дверей спальни. С пьяной решимостью я направился к Верочке. Что-то тянуло меня к ней, что-то связывало нас, хотя я был с ней строг и даже лишил ее столь сладостного для нее права купать меня. И в то же время с каждым месяцем, а может и неделей, я все чаще сидел с ней вечерами, мрачно поглядывая на нее, иногда орал, но не уходил. И теперь непонятная сила заставила меня, забыв о собственном позоре, приоткрыть дверь в освещенную спальню.

Горел полный свет, постель была под покрывалом. Верочка в вечернем платье, в котором она принимала гостей, лежала на ковре, запрокинув голову. Я мгновение, не отрываясь, смотрел на нее, потом закричал диким голосом, которого сам не услышал, и бросился колотить в дверь кабинета Сарычева.

Никто не отзывался, и тут я решил, что и он мертв.

Я отступил на несколько шагов и бросился на дверь всем телом. В этот момент она распахнулась, и я влетел в Сарычева, который, при всей его мощи, пошатнулся от удара. И тут же цепко схватил меня твердыми холодными пальцами.

— Ты пьян?! — с хриплым изумлением произнес он.

— Она умерла! — завопил я и, вырвавшись от Сарычева, бросился в спальню.

Сарычев вошел следом… Я, боясь приблизиться, показывал рукой в сторону распростертой Верочки. Он смотрел не на нее — на наполовину пустой флакончик, лежащий на тумбочке рядом с недопитым стаканом воды.

— Успокойся, — сказал он, гипнотизируя меня беспощадным взглядом, — она жива…

— Я вызову «скорую»!

— НЕТ! — отрезал он и посмотрел на меня как на лишнего свидетеля.

Меня объял ужас, хотелось спрятаться, исчезнуть, не быть… Сарычев вышел в коридор, набрал номер, негромко сказал: — Приезжай немедленно — Вера отравилась…

Наступила пауза.

Я посмотрел на Верочку, наклонился и поцеловал ее в закрытые глаза. Как она мечтала раньше, чтобы я хоть раз так ее поцеловал, но я не только не делал этого, я избегал и ее поцелуев, ласк, всяческих проявлений нежности. И вот поцеловал впервые…

Сарычев вернулся, пододвинул кресло, сел в ожидании.

Я всхлипывал. Сначала он не обращал на мои всхлипывания никакого внимания, потом не выдержал:

— Пойди в уборную, сунь два пальца в рот!

Я покорился: одна мысль о том, как я это сделаю, вызвала во мне физическое ощущение непреодолимой тошноты — меня вырвало… Потом долго сморкался, потому что нос оказался полностью заложенным, из глаз текли слезы…

…Чеховский приехал очень быстро. Я слышал, как выливали тазик за тазиком, затем неверные шаги по коридору — я понял, что Верочка жива. Мне очень хотелось выйти, обнять ее, взять за руку, но я боялся Сарычева…

Уже светало, когда стукнула дверь — это уехал Чеховский. Сарычев оставался в спальне, периодически шлепал на кухню, лилась вода, и снова возвращался к Верочке. Ранним утром до меня донесся тихий разговор, слов не было слышно, однако по интонации он мне показался мирным. Сарычев оставался подле Верочки до той поры, пока она не уснула, и лишь тогда отправился в мою комнату и, не раздеваясь, бросился на диван и тоже заснул, измученный тяжелой ночью…

И он, и я проснулись поздно… Верочка лежала на полу на ковре, рядом с ней был пустой флакон из-под люминала — она была мертва…

На похороны и поминки вернулись все наши друзья. Никто не вспоминал о ссоре, крепко выпили, молча разошлись. Мы остались одни с Дмитрием Борисовичем. Он был молчалив, задумчив; всем могло показаться, что Верочка не выдержала ненависти мужа, что именно Сарычев виноват в ее гибели, и лишь он уже знал истинную причину, о которой впоследствии, когда вернулся из лагеря мой папа, узнал и я…

…Страшно буднично позвонили в дверь. Я открыл, как меня учила Верочка, через цепочку: низенький, худой, небритый мужчина в кепке смотрел в дверной проем.

— Вам кого? — спросил я.

— Тебя! — ответил он.

Я молча смотрел на незнакомца.

— Ты кто? — спросил он все еще через цепочку.

— Я — Игорь Сарычев, — ответил я.

— А-а-а… — протянул незнакомец, — тогда я ошибся…

И он повернулся и пошел вниз. Я смотрел ему вслед и более всего на валенки, такие странные в этот поздний осенний день.

Знал ли я, догадался ли, что этот облик принял бывший барин, милый лентяй, холивший бородку и усы, щеголявший профессорской внешностью, постоянно готовый к остроумной беседе, склонный ко всепрощению? Прокричал ли голос крови имя моего отца?

Нет, нет и нет, хотя мне и сейчас трудно объяснить, почему я не сказал Сарычеву о странном незнакомце, почему ночью, босой, прибежал к Дмитрию Борисовичу, лежащему на постели и бессонно уставившемуся в потолок, упал на колени… да, на колени, и в истерике стал молиться ему одной-единственной фразой:

— НЕ ОТДАВАЙТЕ МЕНЯ!

…Не отдавайте меня, не отдавайте меня, не отдавайте меня…

…И уснул головой в его ладонях, измученный слезами, оплакавший предательство, но успокоенный тем, что утром я проснусь по-прежнему Игорем Сарычевым…

Сталинских времен дом на улице Чкалова стоял неуступчиво, как бастион.

— Ни шагу назад, — усмехнулся про себя Макасеев, входя в подъезд и пешком поднимаясь на третий этаж; ему казалось, что, прочитав таблички на дверях квартир, он удивится и ужаснется, но лишь невыгоревшие прямоугольники остались от бронзовых и латунных имен…

— Сами сняли или детки постарались, — думал он, не замечая, что одолел уже четвертый, а затем и пятый этаж.

Выше был только заколоченный чердак, а над ним — небо…

— Там-то и есть настоящая улица Чкалова, — патетически подумал Макасеев, и бегом через ступеньки вниз, на третий этаж…

Открыли сразу, будто давно уже ждали звонка: из темного коридора смотрел на следователя высокий мужчина с рельефной грудной клеткой и узкими бедрами молодого грузина; странной выглядела на этом могучем торсе ветхая, словно бы износившаяся голова.

Макасеев специально не заготовил первой фразы, вполне сознательно сбежал по лестнице, чтобы запыхаться и чтобы первые слова произнес не он, а Сарычев. Но старик молчал. Пауза затянулась, обретая черты вызова.

— Дмитрий Борисович? А я к вам! — поспешил прервать ее Макасеев и, не дождавшись ответа, демонстративно протянул свое удостоверение.

Сарычев удостоверение взял, некоторое время изучал и лишь потом посторонился, пропуская Макасеева в квартиру, однако не удивился и о причине визита не спросил.

Макасеев медленно вошел, намеренно долго снимал плащ, собрался было снять и обувь — это было то золотое для него время, когда он мог не смотреть своему собеседнику в глаза, а исподволь, ни на чем не останавливаясь, пробежать взглядом по коридору, дверям в комнаты, заметить пыль, неухоженность и прийти к выводу об одиночестве старика.

— Интересно, сколько же ему лет? — думал он, следуя за хозяином в комнату с полузадернутыми шторами на окнах, пристенным столиком, заваленным обрушившейся пирамидой газет, кушеткой с оборванной местами тесьмой, подушкой, сползающей от изголовья, — и сколько же лет он так..?

Сарычев сел на кушетку, облокотился на подушку, тем предотвратив ее падение, молча уставился на Макасеева.

— Дмитрий Борисович, простите, Бога ради, мое вторжение, — начал Макасеев тоном, располагающим и доверительным, — вопросов у меня к вам, в сущности, нет, а вот о посильной помощи хочу вас попросить…

Сарычев ничего не ответил, неожиданно прилег на кушетку.

— У меня в производстве дело об убийстве, совершенном в Серебряном Бору, — продолжал Макасеев, — есть основания полагать, что убийца ночевал на одной из пустующих дач… Видимо, на вашей!

— Видимо-невидимо, — пробурчал академик, — какие такие основания: вы туда что, лазили?!

— А вы сами давно там не были? — потупя глаза, спросил Макасеев.

— Давно, давно…

— Вот видите, — мягко заметил Макасеев, — а в даче свет горел и кто-то приезжал… может, вы ключ кому давали или…

— Я приезжал, я! — неприязненно вскинулся Сарычев. — Не… (он употребил нецензурное слово) мне мозги! И с милиционером дрался я! И тебе не поздоровится…

Не договорив, он отвернулся к стене, сдерживая необъяснимый приступ ярости…

— Извините, — Макасеев подождал, намереваясь вернуть разговор в спокойное русло, однако, видя, как во все большей амплитуде ходит грудь Сарычева, счел за лучшее ретироваться.

— Извините… — Макасеев поднялся —…в другой раз… Уже от дверей он еще раз обвел взглядом кабинет: книжные шкафы, бронзовые бюсты, модели самолетов, огромная хрустальная ваза и, наконец, сам академик в ряду других таких же дорогих, никому сейчас не нужных вещей — его время ушло, как время всех обитателей этого дома-склепа, время ушло, а силы остались, и оттого душило Сарычева бессилие перед течением времени. Отсюда и эта ярость, и эта демонстративная опущенность…

…Идя по коридору к вешалке, Макасеев на мгновение задержался у приоткрытой двери в комнату, откуда падал освещавший прихожую свет, и осторожно, не переступая пыльного порога, заглянул вовнутрь — это была детская: письменный стол со старинной чернильницей в виде головы медведя, стеллажи, на которых, возвышаясь над книгами, были выставлены две «иконки» шестидесятых годов: портрет-эстамп Маяковского и Хемингуэй в свитере; над кроватью сиротливая фотография: молодая женщина положила руку на плечо стриженого мальчика-школьника; сама кровать под старинным шотландским пледом; у кровати комнатные туфли с помпонами из меха нерпы…

Раздражение прошло, глубокое сочувствие наполнило душу Макасеева.

— Не время, нет, жизнь, жизнь ушла, — думал он, спускаясь по лестнице, — жена, сын, наука — полный ушат счастья, а вот выплеснули, и ничего не осталось… Оттого и свет горит — небось ходит в комнату, смотрит на фотографию, ляжет на кровать и смотрит…

Макасеев закрыл глаза, воображая, и тут же открыл — внезапно и отчетливо он понял, что лицо мальчика на фотографии и лицо убитого в Серебряном Бору — это одно и то же лицо…

Глава VI

…С тех пор вздрагивал при каждом звонке в дверь и не спешил открывать, втайне надеясь, что это сделает Дмитрий Борисович, что это он громко крикнет мне, что вернулся папа, или, наоборот, шепотом скажет моему отцу, чтобы тот ушел, раз и навсегда, — я хотел, чтобы все решилось помимо меня.

Да, я молил Сарычева не отдавать меня, что, однако, не означало моего нежелания вернуться к папе, маме, к Дуне, в наш дом на улице Горького, в прохладную детскую, в прошлое, короче говоря… Но к незнакомому человеку в валенках, человеку, которого я не узнал, потому что таким и не знал, к чужому по виду, повадке, запаху, я перейти страшился, — даже сейчас, беспощадно судя себя, я отвергаю из всех обвинений только это: кем я был в свои тринадцать лет? Мальчиком пяти лет, ибо все, что было до того момента, когда Сарычев взял меня из спецдетдома, не существовало в моей жизни. Это был пласт, изъятый из моей памяти, ибо, помня, невозможно было бы дальше жить. И если я не рухнул, то только потому, что все начал сначала: с молчания в доме Сарычева, с первого плача, с первых слов…

Я прошел за эти годы весь путь: обретение имени, созидание дома, потеря матери, пустота, одиночество, сблизившие меня с новым (а психологически и единственным) отцом. И что ж, срыть и этот пласт в пять лет?! Вновь родиться в тринадцать, человеком без прошлого и без памяти о прошлом?!

Нет, я был естественен в моей мольбе, обращенной к Сарычеву, и не менее искренен в том многократно про себя повторенном крике: «Папа!», если он к нам придет и если Сарычев меня позовет…

Но дни шли за днями, и ничего не происходило: как было заведено после смерти Верочки, всем в доме занимался я — ходил за продуктами, убирал, готовил… лишь стирала нам та же старуха, что и при Верочке… или, может, еще и до Верочки. Свою получку Сарычев просто оставлял в ящике письменного стола, однако на покупку водки давал «свои» и ровным счетом. Не смешивал эти деньги и я: хозяйственные (им я вел счет) в кошельке, водочные — в кармане. Сарычев лишь один раз попросил меня сходить за водкой и едва ли не смущенно сунул мне деньги в карман; впоследствии, находя там деньги, я отправлялся в магазин шампанских вин на улице Горького, хотя водку можно было бы купить и в гастрономе напротив.

Что-то тянуло меня туда, словно именно там я мог снова обрести прежнего папу, увидев среди знаменитых — теперь я это знал — его друзей. Собственно, я и не сомневался, что папа вернулся к прошлому, к ним…

Вот ведь не только к Сарычеву, но и к И ваше, и к Чеховскому он больше не заходил, то ли подозревая их в предательстве, то ли боясь… навредить. Да и они вроде бы признавали его право отречься от них, поскольку он был единственным пострадавшим, то есть рассудительно принимали, как должное, сомнения в собственной чести… И не вызвали на дуэль, не сделали себе харакири, не оскорбились даже… Что за страна, что за люди?!

А разве папа другой? Или те, кого он помнил по прежним временам и потому вернулся к ним, не задавшись вопросом, чем они занимались в дальнейшем, почему выжили? Пили?! И только?!

Так вот, однажды, уже отчаявшись встретить в магазине шампанских вин моего папу, я вдруг увидел у стоячка его одесского приятеля и радостно замаячил перед ним. Писатель некоторое время смотрел, не замечая, потом морщины его сомкнулись, как створки, губы презрительно зашевелились, вспоминая.

— Сарычев? — громко, с вопросительной интонацией, окликнул он меня.

Я обрадованно кивнул, поспешно подошел.

— Вон отсюда, ублюдок! — закричал он.

Кляня папу за предательство, я бросился было прочь, но услышал посланное мне вдогонку:

— Стой! Деньги есть?

— Да, — я остановился, обернулся, вернулся, — немного…

— Сколько?

— Шесть рублей тридцать копеек, — соврал я или сказал правду, если иметь в виду деньги на водку.

— Врешь! — обрадовался писатель.

Я сунул руку в карман, извлек все, что там было, и протянул на открытой ладони, как приманку незнакомой собаке; тот нетерпеливо пересчитал.

— Беру взаймы! — сообщил он, сгребая деньги.

Я молча смотрел на него.

— Чего стоишь?! — с нарастающей злобой спросил он, — дуй! И это все?!

— Какой прекрасный писатель… и человек, — заметил Сарычев, откладывая газету с некрологом, — тебе что-нибудь говорит это имя?

— И двух дней не прошло, — подумал я, беря со стола газету, — точь-в-точь, как тогда… надеюсь, что хоть этот не на краденом велосипеде?!

Гордость распирала меня, я, сам того не замечая, улыбался. Сарычев смотрел в полном недоумении, но так и не спросил ни о чем, да и как спросишь… Меж тем улыбался я не только тому, что гнев мой услышан, оскорбление — отмщено; меня восхищала собственная способность видеть во внешне не связанных друг с другом событиях цепь закономерностей: писатель умер, Сарычев прочитал об этом в газете при мне, потому и сказал вслух, я взял со стола газету, которую никогда бы сам не взял, и вычитал в некрологе только то, что похороны завтра, что на Немецком кладбище, а значит там я непременно увижу папу…

— Черт возьми — или что полагается говорить в этом случае, — я купил цветы, напялил синюю, за неимением черной, кепку и, минуя Дом литераторов, где проходила панихида, отправился прямо на кладбище…

Так и простоял несколько часов среди чужих могил, угрюмо наблюдая, как старик с саквояжем и зонтиком медленно движется по дорожке, останавливается у каждой плиты, шевелит губами, разглядывает фотографии, слюнит палец и переходит к следующей могиле…

…Словно читает Книгу Бытия с иллюстрациями…

Когда появлялась похоронная процессия, я приближался к старику, шел с ним шаг в шаг, желая до поры до времени остаться незамеченным, однако раз за разом судьба обманывала меня — лишь в сумерках, оставшись один, я вынужден был признать, что ошибся, спутав то ли день, то ли место…

Странная мысль пришла мне на обратном пути: я зашел в «Советское шампанское» и, отсчитав ровно, заказал сто граммов…

— И этот туда же, — огрызнулась продавщица, сливая мне в бокал сразу из двух недопитых бутылок.

…О, это шампанское!

Ночью в постели под одеялом, обдумывая, почему Бог не услышал меня или обманул, поманив случайными совпадениями, но отказав в главной моей надежде — увидеть папу, я пришел к выводу, что, приняв великое страдание, Бог считает своими лишь страдальцев. Потому-то, оплеванный — я был услышан, оскорбленный — отмщен, а в качестве наблюдателя — отринут…

Я страдал от неосуществившихся надежд: моими были эти надежды, моими и страдания. Господь тут не при чем…

…На следующий день я обнаружил в кармане необычно много денег и понял, что на вечер назначен преферанс; в магазине напротив я купил водки, вина и на оставшиеся — кусок севрюги… Поставив все в холодильник, я задумал назло всем перед приходом гостей уйти — пусть спрашивают, недоумевают, ищут… Или наоборот: встретить и сразу же уйти; ходить по залам ожидания Курского вокзала, вглядываясь в спящих, особенно в спящих девочек, притулившихся на узлах и чемоданах, с поджатыми под грудь коленями, в сморщенных чулках на голубых широких резинках… Я даже усмехнулся, сопоставив задуманное мною путешествие с обходом стариком кладбища: там бестелесные имена, здесь безымянная телесность…

…Первыми приехали Иваша и Гапа… Затем Тверской… Ждали Чеховского, но его все не было и не было… Сарычев собрался звонить ему, потом передумал, предложил пока выпить по маленькой; только налили, как звонок — я не спеша пошел открывать: за дверью стоял папа.

— Т-шш, — с усмешкой шепнул он мне, заговорщицки прикладывая палец к губам, и, притянув, обнял… Мы оба стояли за порогом квартиры, он — смущенный, я — растерянный.

— Ну? — все еще шепотом спросил он и показал на дверь, оставляя мне выбор вместе зайти или вместе уйти. И тут же, подтолкнув вперед, вошел в квартиру.

Больше всего меня поразил не приход папы, не шутливое его предложение, а то, как он меня обнял: так женщины целуются, прикладывая щечку к щечке, так государственные деятели при встрече обнимаются — ужели не осталось в нем никакого чувства ко мне? Или никогда и не было?!

Я остался в коридоре, слышал из комнаты восторженные восклицания, звон рюмок, потом кто-то о чем-то спросил, наступило молчание, в коридор выглянул и, убедившись, что я там, сразу же успокоенно скрылся Сарычев. Вот когда я пожалел, что не сбежал на вокзал. Я выждал еще, слоняясь между коридором и кухней, и столь затянул паузу, что без внешнего повода нелепо было бы вернуться.

К счастью, приехал Чеховский и вместе с ним, за ним следом я вошел в комнату, да еще при этом остался как бы в тени его прихода; все почему-то стояли, лишь я сел и молча разглядывал присутствующих, вернее, папу, подсознательно сравнивая его с остальными: ну, во-первых, он был замечательно одет — на нем был костюм то ли из прежних «американских», то ли ухитрился он обзавестись таким, какой люди служивые, пусть даже и питающиеся в Кремлевке или работающие над термоядом, никогда не носят; а во-вторых, он явно выделялся расторможенностью своей, какой-то неприличной свободой…

Первую, а возможно и вторую рюмку водки он уже выпил и теперь непрерывно говорил, называя знаменитые имена: могло показаться, будто, вернувшись со стадиона «Динамо», папа рассказывает о тех, кто сидел по соседству. Да так оно и было: о тех, кто сидел по соседству…

Сарычев слушал, пристально вглядываясь в папино лицо, однако, уже основательно зная Дмитрия Борисовича, я понимал, что он не слышит папу, а пытается распознать, зачем пришел в его дом этот человек: если сначала избегал встречи и лишь теперь пришел, то пришел, естественно, за мной, а коли так, то следует ли ему, Сарычеву, удерживать нелюбимого, случайно доставшегося сына, короче, дорожит ли он мной?! Размышляя об этом, он невольно переводил взгляд с папы на меня, но я притворялся, что не замечаю его, — мне казалось, что это должно задеть возлюбленного моего Дмитрия Борисовича.

Тата

С голым животом танцевала.

Тито

Среди прочих был при том.

Со смешком исполнял папа лагерные стишки о знаменитой киноактрисе, к тому же прежней своей подруге… И тут же изображал старого азербайджанского ученого, поэта и философа, который сидит, сокрушенно качая головой, и бесконечно повторяет: — Мир Джафар Багиров, ка-акой человек, а? Мир Джафар Багиров…

Все посмеивались, поскольку сатрап и садист Мир Джафар Багиров, вначале шеф, а потом подручный Берии, был незадолго перед тем судим и, ко всеобщему облегчению, расстрелян…

Ну и так далее… Никто слова вставить не мог, да и не пытался: папа обращался то к одному, то к другому, почему-то считал своим долгом всех рассмешить, всем понравиться, — должно быть, он просто хотел доказать, что вернулся, что ничего не произошло, и главное, что ни в чем он своих друзей не винит… А выходило, будто заискивает перед ними:…он сам себе наливал, не дожидаясь тоста, прихлебывал, лучезарно улыбался, обнажая странное в столь ухоженном облике отсутствие нескольких зубов, балагурил, сыпал каламбурами и… постепенно уставал — на лице его появилась странная синюшная бледность, руки дрожали, он вынужден был поставить рюмку на стол, чтоб не расплескать…

Сарычев поймал меня взглядом, подозвал.

— Приготовь поесть, — тихо сказал он мне, — и побольше! Должно быть, Дмитрий Борисович первым понял, что папа опьянел и что ему, ему одному, надо приготовить много еды… А может быть, он просто хотел отослать меня из комнаты…

Я ушел на кухню: достав чугунок, поставил его на огонь, высыпал в быстро закипевшую воду нарезанное крупными кусками мясо, соль, перец, налил немного сухого белого вина, накрошил чеснок, пошарив в шкафчике и на полках, добавил сухофрукты, ванильный сахар, кусочек мускатного ореха, сушеные грибы — ах, как же мне хотелось удивить, понравиться или по крайней мере обратить на себя внимание — и, прикрыв чугунок крышкой, сел чистить картошку…

…В столовую я вернулся нескоро, зато как раз в тот момент, когда папа, с настойчивостью пьяного, требовал, чтобы позвали меня и чтобы у всех было налито, и чтобы все, в том числе расположившаяся на диване Гапа, встали…

Потом тоскливо обвел всех глазами и сказал, что у него есть тост.

Мы ждали. Громадная грудь Дмитрия Борисовича ходила ходуном, и я еще изумился, отчего он так нервничает.

— Я предлагаю выпить за нашу Веру! — тихо сказал папа.

— Хороший тост, — искренне обрадовался Иваша, — спасибо тебе.

Все, кроме Сарычева, выпили… Чеховский точнехонько вонзил вилку в ломтик севрюги. Но папа по-прежнему стоял с рюмкой в руке.

— Пусть земля ей будет пухом, нашей Вере! — негромко добавил он.

— У тебя не пригорит? — шепотом обратился ко мне Сарычев. Папа вздрогнул, брезгливо скривил губы.

— Да, Дмитрий, да, — каждому свое! — выкрикнул он. — А мне все-таки жаль, что она ускользнула от меня в лучший из миров!

— Я прошу тебя! — строго сказал Иваша.

Сарычев снова посмотрел на меня: в глазах его была… мольба. И я, испугавшись, двинулся было на кухню, но папа бросился следом, догнал в дверях…

— Нет, я не мщу, — быстро заговорил он, больно сжимая мне руку, — нет. Я только хочу понять! Понимаешь?

Я слабо вскрикнул — он тотчас отпустил мою руку; отпустил меня… Выскочив из комнаты, я тем не менее не ушел, притаился в коридоре.

— А в чем, собственно, дело?! — громко, по-командирски спросил Тверской: его с папой ничего не связывало, и он не мог отделаться от ощущения, что папа из тех, на кого надо покрикивать.

— Все очень просто, — уже стыдясь случившегося и пытаясь оправдаться, невнятной скороговоркой пробормотал папа, — я этого не сделал — она сделала… Почему? Почему написала туда? Почему не на ЭН. ПЭ.? Не на Дмитрия? Почему на меня..? Именно на меня?! Ведь мы мучились оба, одним…

Наступила глубокая тишина. На цыпочках, закрыв рот рукой, я вышел на кухню — так я узнал, кто был виновен в аресте моих родителей, так, задним числом, я понял все: и свою власть над Верочкой, и ее любовь ко мне, и причину ее упорного нежелания встретиться на этом свете с теми, кто был ею погублен.

Казалось бы, я должен был возненавидеть Верочку, но, странное дело, я возненавидел моего отца…

Бедная Верочка! Никогда не испытанное прежде сострадание овладело мной — можно сказать, что только теперь я признался себе в любви к ней…

Меж тем жаркое подгорало, и, решительно вывалив все содержимое в одну тарелку, я явился в комнату и шваркнул тарелку перед молча сидящим за столом папой.

— Извините, — пробормотал он, — я пойду… — но остался на прежнем месте, машинально взял вилку и стал есть…

Боже мой, как он ел, — это и было подлинным рассказом о том, как он прожил эти годы и чего ему это стоило…

Доев все до конца, он поднялся и, ни слова не сказав, ушел…

— Бедный мой папа! — говорю я теперь. — Следователь сломил его в ночь ареста первой же бумагой — доносом Верочки. Мир для него рухнул, он понял, что погибло всё и погибли все, что ото всей той жизни, которую составляли он, и Сарычев, и Верочка, и Гапа, такие разные, непохожие, но необходимые составные круга, останется лишь следователь, которому Верочка доверила тайну жизни… Они могли любить и изменять, ссориться и мириться, но жизнь у них, как у определенного вида, была одна — всеядный хищник, впущенный Верочкой, не мог съесть одну овцу и не передушить остальных… И, понимая это, папа сразу же сдался: он избежал пыток, он обеспечил себе относительный покой, он прижился в лагере, называя начальника наркомом и выполняя при нем почти те же функции, что и когда-то при Наркоме, короче говоря, и в потустороннем мире он сохранил единственное, спасшее ему жизнь, — верность своим привычкам.

Вот почему ни в зоне, ни на воле он не пожелал узнать, как погибла ЭН. ПЭ., — уклонился от подробностей. Впрочем, как и я, запомнивший смерть, как уход: смех в прихожей, брезгливо брошенное «Тля», глухой стук захлопнувшейся двери.

Она умерла для папы, она ушла для меня — так нам обоим проще. Мне ли судить его, когда мы так безнадежно похожи?!

Однако, в отличие от папы, я прекрасно понимаю, почему Верочка написала донос именно на него: будучи натурой слабой, она попыталась сквитаться — я бы молился, прося отомстить за меня, она же, материалистка, спрямила путь. На Дмитрия Борисовича не решилась, на ЭН. ПЭ. не посмела — только потому и обрушила свое мщение на самого беззащитного, да еще и виновного в том, что принес ей дурную весть…

О чем думал он, безобидный гимназический ябеда, донося ей на маму и Сарычева, чего ждал от нее? Сочувствия? Сопереживания? Да и как рискнул он, посеявший бурю, и единственный, уцелевший в ней, обвинять погибшую, гибелью искупившую вину?!

Беспощадное сведение счетов с мертвой — вот что равно оскорбило и Тверского, и Ивашу, и Сарычева, и Чеховского — ведь всей душой они помнили и принимали: о мертвых только хорошее.

А если бы они еще знали, что папа позволил себе забыть о своей роли в тех давних событиях, неблаговидной, жалкой, роковой… Впрочем, Сарычев уже давно знал об этом от Верочки, знал и молчал. Но даже без этого все, включая меня, поняли, что, обвиняя Верочку, папа преступает границы принятого, более того, границы дозволенного, и впервые объединились в осуждении его.

С этого вечера те, кто чувствовал свою вину перед ним, почти с облегчением констатировали его вину перед ними…

Хотя порой мне кажется, что они… обрадовались, когда выяснилось, кто конкретно донес на папу… Нет, я не утверждаю, что кто-нибудь из них писал на него, однако — ив этом весь трагизм их судьбы — они торжествовали, что на них нет подозрения, а значит они свободны от чувства вины.

Но что было делать папе? Друзья юности почти все погибли, писатель умер, поэт спился, Тата постарела, сын отрекся…

Что было делать ему одному? Выйти на лестничную площадку, спуститься вниз, открыть дверь подъезда, дождаться троллейбуса и шагнуть с тротуара под скрежет бесполезных тормозов?!. И чтобы мы все запоздало прильнули к окну?!

Два дня я думал об этом, два дня не подходил к окну, потом постепенно забыл. Правда, впоследствии я попытался расспросить Светку Чеховскую, бывал ли у них мой папа и как себя вел, но она вяло ответила: «Все они сволочи… очень мне надо их замечать…» Я, конечно же, обиделся, хотя потом вспоминал не без удовольствия.

И все же надо честно признать, что это теперь мне кажется, будто тогда, размышляя о папе, о его судьбе, я страдал, поскольку вроде бы иначе и быть не могло у того, кто большую часть прожитой жизни провел, укрывшись с головой одеялом, примеряя на себя чужие страсти, чужие страдания…

На самом деле сладостное удовлетворение тем, что все так благополучно для меня разрешилось, затмило проклюнувшееся было понимание собственной отмеченности: в ту пору, когда мои ровесники были маленькими мальчиками, я уже пережил многое, я любил, ненавидел, я скрывал любовь и ненависть, я притворялся, падал и воскресал, спасался, раздумывал о выборе — я жил! Детство, отрочество — это не жизнь, это райские кущи, даже если в саду недород и приходится жить впроголодь, но меня изгнали… Может быть, только для того, чтобы научить страдать — научить писать… Да только чего стоит дар, взращенный на почве бездарного характера?!

…Стихи девочкам я начал сочинять с того самого года, когда соединили мужские и женские школы. Писал не тем, кто мне нравился, — мне никто не нравился, а тем, кто, оказавшись рядом, замечал меня, бросая короткий насмешливый взгляд. Но стоило мне написать стихи, как девочка начинала мне нравиться. И с каждой строфой все больше. Так я мог и влюбиться. И влюблялся… восемь лет подряд.

От Сарычева я свои стихи прятал, сворачивая их в тонкие трубочки и просовывая сквозь отверстия в задней стенке «Рембрандта»… Там, на черном ходу…

Лишь однажды он предложил мне почитать ему что-нибудь лучшее; лишь однажды я согласился — было это уже в тот год, когда я поступал в институт…

Вообще-то с самого начала я знал, что пойду по стопам Дмитрия Борисовича. Меня не смущала полная моя бездарность в физике и математике, еще меньше — моя нелюбовь к этим предметам. Я считал, что жизнь — это жизнь, а работа — та дань, которую она платит небытию: поэтому чем упорядоченней, чем безжизненней сфера труда, чем меньше она соприкасается с жизнью, тем приемлемей для таких натур, как я. Не зная свободы, ни разу не испытав ее, я почему-то стремился стать абсолютно свободным: свободным от работы, людей, прошлого — свободным для влюбленностей, мечтаний, стихов…

Ну и конечно же, немалую роль в моем выборе играла таинственность занятий Сарычева, материальная его независимость и — чего тут врать — та легкость, с которой сын Сарычева мог поступить в любой технический вуз…

Однако я предполагал и даже был готов к тому, что Сарычев резко воспротивится моему намерению, а потому, при первом же разговоре, предвосхищая возражения, признался, что не любовь к естественным наукам движет мною…

— Что же? — подозрительно спросил Сарычев.

— Обезьяний рефлекс, — стремясь иронией прикрыть смущение, ответил я, — хочется подражать вам во всем…

— Чего же ты тогда гири не поднимаешь? — быстро спросил он.

Я промолчал, да и что мог ответить…

— Ну так как мы решим? — не дождавшись ответа, спросил Сарычев.

Я покорно пожал плечами, оставляя ему право решать, — это был единственный и давно испытанный метод добиваться своего в отношениях со столь жестким человеком, как Сарычев: всякий раз, нанося удар, он попадал в мягкое, проваливался, увязал и вынужден был делать то, чего не хотел. Должно быть, в силу своего характера я исполнял роль женщины — каково, интересно, было Сарычеву с двумя слабыми, плаксивыми женщинами, любящими, но не любимыми им?!

С порога отвергнув близкие ему по духу и профилю Физтех, МАИ, Бауманку, Сарычев остановил свой выбор на затрапезном вузе, что еще больше обнадежило меня, ибо я понимал: чем хуже институт, тем значимей при поступлении в него моя фамилия. Вот почему на предваряющих экзамены консультациях я позволял себе‘скользить взглядом по рядам, всякий раз останавливаясь на одной юной абитуриентке, старательно писавшей, но вспыхивающей, лишь только наши взгляды сходились.

Еще на прощальном школьном вечере я решил, что мне просто необходимо срочно стать мужчиной, сделав своей избранницей не соученицу, не соседку с пятого этажа, а опытную красавицу, которую бы я не любил… Теперь же смирялся с юной, неопытной, похожей на бульдожку, что, впрочем, в юности даже привлекательно… Может быть, и она с момента получения аттестата мечтала не столько о вузе, сколько о любви или хотя бы о влюбленности.

Мы гуляли после лекций-консультаций, во время которых я написал ей с десяток стихов, незамедлительно разрываемых в клочки по прочтении; я уговаривал ее посетить кафе-мороженое, на что она однажды согласилась, и на той же улице Горького, неподалеку от магазина «Советское шампанское», она съела столько мороженого, что я уже подумывал, смогу ли расплатиться; сам же я ограничился одной порцией розового пломбира и газированной водой с сиропом цвета размытой крови, объяснив свою умеренность склонностью к ангинам, что, как всякому ясно, охлаждало пыл моей возлюбленной. Накануне первого экзамена мы гуляли допоздна, я провожал ее, мы зашли в парадное, я предложил подняться на этаж выше…

На площадке между первым и вторым этажом она села на подоконник, я стоял возле нее, смотрел на улицу: за окном было Садовое кольцо, пыхтели машины, стекла были покрыты густым слоем пыли. Я, верный школьным реминисценциям, нарисовал пальцем по пыли ее инициалы и сказал:

— Посмотри!

Она обернулась, и я поцеловал ее в твердую, как груша, щеку.

Было совсем поздно, а мы еще целовались и тискались на лестничной клетке у окна. К груди она мою руку не пускала, но почему-то бестрепетно, лишь крепко сжав колени, позволяла скользить по ногам, упруго гладким, и даже на миг прикрыла глаза, когда моя рука коснулась чего-то влажного и… холодного… С наивностью подростка я подумал, что она еще писается в трусы… Даже трогательно…

Впоследствии я понял, что женщина, у которой слишком маленькая или некрасивая грудь, до полной близости с мужчиной, близости, рождающей близорукое доверие, охотнее позволяет касаться самых интимных мест, чем того, что она считает своим недостатком…

Впрочем, у меня трусики тоже стали влажными, я упивался нечаянным сближением и, расставшись поздним, совсем поздним вечером, долго шел к себе домой, приплясывая и напевая комсомольские песни, поскольку других не знал…

На площади Маяковского у памятника, офлажкованные по краям красными повязками дружинников, толпились возбужденные юноши и девушки — они что-то выкрикивали, бурно приветствовали скалолазов, карабкавшихся на постамент и оттуда обращавшихся к своим единомышленникам… До меня донеслись стихи… Боже мой, на что они тратили лучшую пору своей жизни?!.

Добравшись до дома, я свалился в постель, лежал, улыбаясь, никак не мог уснуть… Завтра меня ждал первый экзамен.

Ни одной из задач я не решил, в последний момент ухитрился подглядеть ответ и, с гордым видом на глазах у бульдожки вторым сдав работу, удалился — я не стал ее ждать, не хотелось мне и возвращаться домой, — побродив по улицам, я неожиданно поймал себя на том, что иду всегдашним маршрутом: угол «Националя», улица Горького, Столешников переулок, Охотный ряд и снова, по другой стороне: улица Горького…

Рассердившись на самого себя, я повернул назад, направляясь к тому подъезду на Садовом кольце, где, как почему-то мне показалось, ждет меня на неназначенное свиданье бульдожка или… ждала и, не дождавшись, ушла. Я побежал переулками, сокращая путь… Хотя и знал, что обманываю себя, что ее там не было и нет… А теперь и не будет!

Дома я небрежно сообщил Сарычеву, что все в полном порядке, однако припомнить условия задачи не смог и, оставив его с карандашом в руке и с неудовлетворенным желанием тут же все самому проверить и уже сегодня знать результат, ушел к себе.

О чем я думал тогда? Да ни о чем — это было то же состояние, как и на экзамене, когда я знал, что надо думать, думал о том, что надо думать, но сосредоточиться, то есть остановить вереницу каких-то мыслей, слов, фраз, не мог…

Через три дня стали известны результаты. Я, конечно же, не признался бульдожке в своем поражении, наоборот, со смехом, который навязчиво преследовал меня, прорываясь в самых неуместных ситуациях, увлек ее на Садовое кольцо, в парадное, на второй этаж, где она сама сразу же села на подоконник и жадно впитывала мою руку, но я, зная, что теряю ее, стремился к тому, чего мне не было позволено. Она сопротивлялась, и все же под конец мне удалось коснуться ее почти неоформившейся груди… Мы попрощались до завтра.

На площади Маяковского я простоял до самой ночи, пока дружинники не потащили волоком в комнату милиции при метро парня, который читал Блока «Двенадцать» так, словно это было не хрестоматийное произведение, а жгучая антисоветчина. Видимо, не расслышав слов, они расслышали его намерение.

Сарычев ждал меня. Он ни о чем не спросил, потому что все понял. Впервые за многие годы он сам приготовил ужин, мы сели за стол.

— Хочешь вина? — предложил он.

Я с удовольствием согласился. До сих пор помню, что вино называлось «Дербент». Сарычев пил водку. Потом сказал:

— Ты пишешь стихи, прочитай мне хотя бы одно…

Я отнекивался, Сарычев молчал, я разозлился и с вызовом прочитал одно из лучших, даже самое лучшее…

Сарычев допил водку и, ни слова не сказав, ушел спать.

Утром явился Иваша. Сарычева дома не было, а меня он застал в постели. Велев быстро и… скромно одеться, сам он отправился на кухню, где ходил взад и вперед маленькими задумчивыми шагами.

Потом мы долго ехали, остановились перед институтом. Иваша велел подождать в машине. Я настроился было на ожидание, но и пяти минут не прошло, как вернулся Иваша:

— Иди к декану, — сказал он и, не глядя мне в глаза, строго добавил, — все образуется.

Декан сразу же принял меня. Мне не пришлось не то что говорить, даже присесть.

— Сарычев? — полуспросил он, — вот вам направление на пересдачу…

…Бульдожка не прошла по баллам, у меня же балл оказался проходным.

Когда вывесили окончательные списки, я долго утешал ее, а она трясущимися губами повторяла мне все свои верные ответы на все вопросы экзаменаторов. Мы поехали к только что выстроенному метромосту, было темно, кругом царила свалка. Она все говорила и говорила и не обращала никакого внимания на мои руки. ^На какой-то куче гравия я долго целовал ее, поочередно стаскивая трусики то с одной, то с другой ноги; стащив, сунул в карман, лег на нее, без усилия раскрыл, но когда дошло до собственного расстегивания, то, едва коснувшись своей плоти, я почувствовал судороги, мокроту, вязкость между пальцами… Полежав на бульдожке, я поднялся, и мы пошли прочь. Только дома я обнаружил, что у меня в кармане остались ее белые детские трусики. Собственно, все, что осталось, потому что, как ни стараюсь, не могу вспомнить ее имя…

…Через две недели уже студентом я вошел в институт и после первой вводной лекции послал свернутое в трубочку стихотворение неизвестной мне девчонке-студентке, ладной толстушке, так непохожей на всех тех, кто мне нравился прежде…

Прошлое осталось позади, оно было отринуто, забыто — течение самой жизни держало меня и влекло, и теперь лишь какое-нибудь ЧП способно было прервать этот ток от начала к концу, общий для всех.

Сарычев, Чеховский, Иваша приобщили меня, выбитого из колеи, к тому естественному ходу, который являет не что иное, как бессмысленность жизни, и успокоились, полагая, что их миссия закончена и можно так или иначе забыть обо мне. Не знали они лишь одного: старость неминуемо возвращает людей к тем местам, событиям, лицам, с которыми много связано, в которых много вложено. И чем больше отдано ненависти или любви кому-то, тем под старость сильнее тяга к этому человеку. Они прощались со мной, но по сути это я прощался с ними, не зная тогда, что вскоре уже им придется искать моей любви, дружбы, сочувствия… хотя бы понимания…

А пока, не слушая и не слыша лектора, я следил за белым листом бумаги, плывшим вниз по рядам в направлении толстушки. Не отрываясь, я смотрел, как она разворачивает послание, как, вспыхнув, читает стихотворение, и, глядя вперед, не дал себе труда обернуться, а потому не увидел мелководную речку, протекавшую в нескольких шагах позади меня… Я бы наверняка удивился, узнав, что имя ей Рубикон и что перешел я эту речку, не замочив даже ног… Перешел? Нет, меня через нее — перенесли…

Чистая формальность, но и ею Макасеев не пренебрег: вернувшись в прокуратуру, он еще раз пересмотрел в деле все фотографии убитого. И удостоверился.

Казалось бы, теперь естественно было вызвать академика, задать ему вопросы, получить ответы. Так поступил бы любой следователь и остался бы до пенсии в своей районной прокуратуре, — Макасеев же, изменив последовательность действий, лишний раз доказал самому себе, что недаром он «важняк»: сначала прикинул возможные ответы, затем отсеял оказавшиеся лишними вопросы и в результате пришел к выводу, что до поры до времени допрашивать Сарычева нет ни малейшего резона. Для простоты и наглядности соединяя предполагаемые ответы в последовательный рассказ, он получил примерно следующее: «Сына я не убивал. Нет оснований подозревать меня как человека. Отношения у нас были плохие; мы разошлись, но остались единственно близкими друг другу людьми на всем белом свете. Никаких мотивов — корысти, мести, ревности — не было и быть не могло, во всяком случае с моей стороны. Если бы в ссоре, аффекте, то не на пляже, не в переодевалке. И не стал бы скрывать. Не заявил, потому что не знал о его гибели. Не знал, потому что он ушел из дома месяц (год, три года) назад. Не звонил ему на работу, потому что и он мне не звонил, или потому что он нигде не работает — вольный художник, или потому что всему есть предел… Ездил на дачу, надеясь увидеть его, напился, чтобы оправдать эту поездку. Подрался с милиционером, потому что, не застав, был огорчен, раздражен»… Ну и так далее…

Что оставалось Макасееву, который, просуфлировав возможные ответы академика, убедился, что зацепка есть, а подозреваемого как не было, так и нет.

Оставался, правда, один невыясненный и чрезвычайно существенный вопрос: почему Игорь Сарычев никогда, или почти никогда, не бывал на даче отца в Серебряном Бору? Ведь если бы бывал, то его опознали бы соседи, а если не бывал, то какие загадочные обстоятельства воспрепятствовали этому?

Однако полагая, что Дмитрий Борисович может уклониться от ответа, Макасеев решил повременить с допросом. И вообще он считал, что ничего нельзя узнать раньше, чем оно само захочет открыться, — надо только идти во встречном направлении и не опережать, чтобы сойтись в нужный момент, единственно, впрочем, возможный…

— Не опережать, чтобы не разминуться! — так сформулировал он свою логику, весьма отличную от логики «легавых». И потому не стал ни радоваться случайной удаче, ни огорчаться малости ее, поняв, что ему пока известно только, КТО убит, и надлежит поподробней разузнать все об убитом, а уж потом, исходя из выявленного, задаться вопросом — КЕМ убит?

И впрямь, первые же сведения начали расставлять все по своим местам: в ЖЭКе Макасеев узнал, что сын прописан был к Сарычеву в 1952 году, а где был раньше, неведомо; что жена Дмитрия Борисовича умерла много лет назад; что сам академик на пенсии, и, наконец, к удивлению следователя, выяснилось место работы Игоря Дмитриевича.

Теперь, когда безличное «Он» можно было заменить на конкретное «Сарычев И. Д.», Макасеева охватили сомнения — факты явно противоречили придуманной им схеме, факты были неопровержимы, зато версия — красива и производила впечатление достоверной.

Вот почему, вопреки здравому смыслу, Макасеев не вписал в дело фамилию убитого, оставив дело — следствием по факту смерти неизвестного лица.

Меж тем в отделе кадров Макасееву предъявили приказ об увольнении Сарычева И. Д. по собственному желанию, датированный позапрошлым годом, а бывшие его сослуживцы на расспросы отвечали сухо и скупо — никто, в сущности, Игоря Дмитриевича не знал.

Гораздо больше, чем люди, рассказали Макасееву бумаги… Ах, эти анкеты, объективки — где бы еще отыскивать след человека, который ушел, не взяв с собой ни денег, ни билетика, ни клочка исписанной бумаги, ушел, словно бы вернулся по своим же следам в начало, когда явился миру, ничего не имея, даже имени…

Как и предполагал Макасеев, оказалось, что Игорь Сарычев никогда не был женат, не имел детей, закончил технический вуз, а затем, там же, аспирантуру, диссертации не защищал…

Пометив для себя, что, собственно, большая часть самостоятельной жизни Игоря Сарычева прошла в институте и там-то уж его наверняка знают и помнят, Макасеев, не доверяя столь важное дело своим помощникам, сам отправился в деканат, добыл списки курса, но выписал из него только фамилии сокурсниц Игоря Сарычева, то есть и на сей раз своей методе не изменил…

Глава VII

Первую сессию я сдал на отлично. Сарычев даже не сразу поверил, переспрашивал несколько раз, а убедившись, позвонил Чеховскому и сообщил о моих успехах… Потом повторил слово в слово, я понял, что и Чеховский усомнился, что такое возможно…

Я бы и сам считал, что главную роль сыграла моя фамилия, если бы, к моему изумлению, не оказалось, что в техническом вузе никто ничего не слышал о Сарычеве… Бедный, засекреченный, безымянный… но именно тогда я впервые задумался о том, что его не знают потому, что… и знать-то нечего: теоретических работ он не писал, открытий не совершал, а тот практический результат, которого он добился, сохранялся в тайне — не столько проект, сколько имена создателей. Ну, создали и создали — тем более что с другой стороны этого «горбатого мостика» уже торчали американцы. У них проект, у нас проект, у них «толстяк», и мы не лыком шиты, лоб в лоб; то, что сумели сделать и те, и другие, как бы возвращало всех к нулю, обесценивало результат, аннигилировало усилия: выходило, что, сделав невозможное, важнейшее на тот момент дело, Сарычев не сделал ничего; лишь тяжелый значок, хранимый во внутреннем кармане, академический паек да известность в сужающемся кругу, кругом неизвестности от остального мира очерченном, остались доказательством, что что-то было…

Вот, видимо, почему разрешение на пересдачу добыл мне тогда не Сарычев, а Иваша! А я-то думал, что Дмитрий Борисович выше этого…

Вторая сессия далась еще легче, чем первая: на экзаменах я только и делал, что поглядывал по рядам, недвусмысленно предлагая любой из симпатичных моих сокурсниц незамедлительную помощь. О, полугода мне хватило, чтобы понять, что и те из них, что достаются в первую очередь красавцам-самцам, и те, что млеют по спортсменам и комсоргам, и даже те, что бросают долгие взгляды на преподавателей, — все они, в конечном счете, будут принадлежать тому, кто поможет им сдать не один предмет — сессию, кто потянет за них воз контрольных и лабораторных, а перед расставанием еще и вычертит листы к диплому… Это был мой шанс, это была естественная замена стихам, которые бывшие школьницы, шагнув в институт, воспринимали как неисправимый инфантилизм… Писать стихи мог только… мальчик, а они, девочки, тяготели, естественно, к мужчинам… Вот почему свернутые вчетверо, пущенные по рядам мои записки хранили не строфы, а уравнения, не рифмы, а формулы…

И если я тратил лучшие годы моей жизни на конспекты и зубрежку, то на самом деле я тратил это время на тех, чьи фотографии на групповом портрете выпускников нашего института я впоследствии обвел карандашной каймой — похоронил в своей душе…

Хорошие они были девочки, да и что бы я делал без них?! Но только был ли у меня роман хоть с одной? Наверное, нет, потому что какой же это роман, если заранее написан конец — окончание института… Или если он может оборваться на полуслове, стоит лишь судьбе поманить меня четырнадцатилетней, наглой, с голыми коленями, безнадежно недоступной, а потому такой желанной… Да еще и носящей фамилию — Чеховская…

Впервые я увидел ее случайно, мельком: Сарычев как-то сказал, что вечером мы пойдем к Чеховским — у меня были другие планы (теперь у меня всегда были другие планы), однако возражать Сарычеву я не стал, решив, что наверняка там преферанс и, как только они сядут за стол, я сбегу. И даже подумал, что чем раньше сбегу, тем больше шансов привести Масеньку к нам домой, не опасаясь скорого возвращения Дмитрия Борисовича. Я позвонил ей, велел сидеть на телефоне, вымылся, переоделся и отправился в гости…

…Никогда не думал я, что может существовать в нашем мире столь свободное, столь разболтанное, столь независимое существо. Она была хороша собой, хотя состояла почти из одних нескладностей и, сознавая это, вела себя… как первая красавица.

К ужину она не вышла, Миля отправилась уговаривать ее, вернулась, покрытая красными пятнами. Я понимающе посочувствовал Чеховским: уважая Андрея Станиславовича и Милю, я тем не менее… едва ли не ненавидел их за откровенно предъявляемую и демонстративно исповедуемую ими «безгрешность». Было в этом и высокомерие, и жестокость по отношению к жертвам, и бесчеловечность — им ли не знать, из каких грешных, плотских, из каких уязвимых частей скроен не защищенный специальностью проктолога их современник. Впрочем, я уверял себя, что в Чеховских есть порок, только глубоко скрытый…

То, что Светка так безжалостно относилась к родителям, ни во что их не ставя, понравилось мне, и я готов был при случае отблагодарить ее… не объясняя, конечно, причины…

Мы провели у Чеховских весь вечер. Вначале я еще порывался сбежать, не досмотрев, чем же все это кончится, поэтому попросил разрешения позвонить.

Покинув Чеховских и Сарычева, я отправился по коридору. Телефона на столике не оказалось, длинный шнур вился по полу и скрывался за плотно прикрытой дверью одной из комнат… Я постоял в нерешительности: из-за двери доносился низкий, едва ли не мужской голос; конечно, я мог бы «не услышать», постучать в дверь, открыть, увидеть ту, что не пожелала видеть меня, однако что-то удержало.

В ожидании я двинулся дальше, через приоткрытую дверь заглянул в кабинет Чеховского; толкнул было и дверь в спальню, но она скрипнула, и я, с усмешкой извинившись перед ней, вернулся на прежнее место, постоял, прислушиваясь, — тишина… Однако стоило мне протянуть руку к двери, как раздался громкий, глуховатый смех — я отпрянул: мне почудилось в этом смехе что-1*о обнаженное, показалось, что я… подглядываю.

И все же уйти было выше моих сил — я стал прохаживаться взад и вперед, отмечая про себя, что квартирка маленькая, хотя кабинет хороший и потолки высокие, и даже есть чуланчик для домработницы…

О, этот чуланчик — уж он-то сыграет свою роль в моей судьбе, правда, нескоро: надо еще, чтобы Светка выросла, чтобы поехала на зимние каникулы со мною в Вороново… вернулась одна… надо еще, чтобы Сарычева настиг инсульт… Чулан после…

За закрытой дверью звякнула положенная на рычаг трубка — еще мгновение и Светка, выйдя в коридор, застукает меня… я поспешно вернулся к столу.

— Позвонил? — спросила Миля.

— Да, спасибо, — кивнул я.

Сарычев пристально посмотрел на меня.

— Тебе надо идти? — не выдержав, спросил он.

— Нет, нет, спасибо, — ответил я.

Чего я ждал, сидя на тесной кухоньке, где Миля, забыв о великих коленях и простых естественных нормах поведения, почему-то принимала нас?.. Или только нас?

Тут из коридора донеслись шаги, и мимо кухни, не здороваясь, прошла высокая девочка, дылда, нескладная, с голенастыми ногами из-под куцего халатика, ногами, правда, красивыми, хотя и не по меркам прошлого века, ибо я сразу определил, что ступня у нее уж никак не менее тридцать восьмого размера; прошла, небрежно шлепая в домашних тапках без задников, открывавших миру розовую ненатруженность пяток, открыла дверь в уборную, закрыла и оставила нас в некотором смущении ввиду непосредственной близости кухни и туалета.

— Н-да, — громко сказала Миля, но не нашла, о чем бы еще поговорить. И все тоже молчали.

В уборной спустили воду, все зашумело, заурчало, и тут же открылась дверь — голенастая шлендра, не удостоив нас даже смущением, протопала назад в свою комнату.

Так, впервые увидев Светку, я уже не мог ее забыть и в мыслях своих, и желаниях то и дело возвращался к ней…

…Меж тем достроили Лужниковский комплекс, разделили студенческие общежития, посадив на пропускных пунктах неподкупных теток, пустили по темным ночным аллеям бдительный моторизованный патруль, да и девушки мои повзрослели и романтике подъездов предпочитали диван за закрытой на крючок дверью…

Последней каплей, переполнившей чашу моего отчаяния, стало предательство Дюймовочки: в тот день, когда я ждал ее у входа в парк Горького, чтобы, выпив в полотняном шатре «Саперави» и съев два шашлыка (с чаевыми — три рубля), потом допоздна кружить по Нескучному саду, шарахаясь от каждого звука и вновь привычно находя друг друга в темноте, она предпочла встретиться с красноглазым альбиносом-аспирантом и только-то потому, что его приятель имел мастерскую, а сам пребывал на пленэре…

Не дождавшись, узнав, не простив падшую до подвала, я внезапно, к стыду своему, вспомнил о даче, о том ключе, который когда-то оставила мама в скворешне и никто оттуда не взял… Сев на троллейбус, я поехал в Серебряный Бор, таясь, пробрался к даче и, не обнаружив ключа, вернулся с твердым намерением поговорить с Сарычевым как мужчина с мужчиной.

В тот вечер Дмитрий Борисович пришел домой рано и навеселе; сообщил, что мы опять кой-кого догоняем, а потому приходить с работы он будет поздно, очень поздно и чтобы я зря не волновался…

Сердце щелкнуло во мне, как язычок английского замка, — вот оно, вот оно решение вопроса: хата, хаза — маленькая попка, трогательно умещающаяся в моих ладонях, вороний отлив коротко стриженных волос и неожиданно большая, всегда прохладная грудь, белоснежная в темноте, — на радостях я решил, что сначала прощу падшего «мальчика», а уж потом откажу…

…Однако в первый же вечер в пустой квартире, где можно было распахнуть все двери, включить музыку, голыми пить вино, я извелся от страха, то и дело гасил свет, подбегал к окну и, замирая, смотрел на пустеющие тротуары, прислушивался к каждому скрипу шагов… Мной овладела нервная дрожь, я торопил и себя, и Дюймовочку, накричал на нее, повалил на кровать и вдруг услышал, как из глубины поднимается лифт… Я считал этажи: раз, два…

Вскочил, бросился к дверям, накинул цепочку — тишина, молчание… Когда я вернулся в комнату, Дюймовочка уже была одета, вернее, надела кеды и лифчик, но ей тоже было жаль вечера и возможности вот так прекрасно, свободно, раскрепощенно… Она попыталась успокоить меня, смешно рассказывала о скрытой от постороннего глаза расцветке альбиноса, прыгала на кровати, как на батуте, с криком падала, целовала, позволяла целовать… пока мы оба не убедились, что все впустую; я все-таки пошел провожать ее, на лестничной клетке второго этажа вдруг обнял, прижал, давая почувствовать, что я. — это прежний я и все отлично, все как надо… Она молча вырвалась, убежала.

Я вернулся домой, прошел по комнатам, погасил свет, закрыл двери. Ночью я впервые согрешил…

С той поры, крайне редко, и не тогда, когда плоть подступала к горлу, а в минуты нервных срывов, кризисов, изматывающей бессонницы, я опускался до мастурбации; в том числе даже тогда, когда имел возможность успокоиться с какой-нибудь девицей…

Вскоре после позорного вечера в нашей квартире, желая восстановить репутацию и в ужасе подозревая, что из уст Дерьмовочки может вылететь сплетня о скрытой от постороннего глаза «расцветке» моего секса, я в поисках выхода неожиданно для себя решил навестить папу. Не то чтобы я собирался попросить у него ключ или вообще исповедаться ему в своих юношеских проблемах, скорее иное — даже сейчас, когда я с дотошностью следователя иду по собственным следам, пытаясь отыскать и разоблачить каждый мой подлый поступок, каждую гадкую мысль, все-таки было бы несправедливо связать поиск мною «хаты» с желанием восстановить отношения с отцом.

— Ни за что! — твердо решил я, отвергая даже саму мысль просить у отца прибежище, — разве что он сам предложит… А так уж лучше со Стеллой…

…Дело в том, что самым большим успехом на курсе пользовалась Стелла, ничего особенного из себя не представлявшая, очкастая, жилистая, плоскогрудая, но имевшая свою комнату в коммунальной квартире. Свою!

Впрочем, это была комната ее мамы, которая туда не наведывалась, постоянно живя «у одного человека», а с той поры, как Стелла поступила в институт, и не сдавала квартирантам. Эта комната, вернее, жалкая комнатенка с окном под потолком, дверью, врезанной наискосок в углу коридора, эта КОМНАТА позволила Стеллиной матери, человеку культурному, однако низкооплачиваемому, нанять для дочери репетиторов, которые подготовили ее к экзаменам, а один из них, почти не от мира сего, еще и лишил девственности.

…Институт для Стеллы выбирали, правда, заочно, несколько академиков; Стеллина мама, работая в персональном абонементе Ленинской библиотеки, вырывала для них чуть ли не зубами раритеты из фондов, а они, никогда не видя Стеллы и судя о ее дарованиях по уму и таланту ее матери, определили для поступления едва ли не самый худший технический вуз. Особенно способствовал этому один академик, который не книги в абонементе получал, а ключ, давно, много лет назад. Помог ли кто из них поступлению Стеллы, или на славу поработали репетиторы, но факт, что экзамены она сдала на отлично, поступила и все годы получала повышенную стипендию…

Однако первое, что она сделала, став студенткой, это отобрала у матери ключ от комнаты, утешив ее, что опасаться надо было полгода назад…

Чего добивалась она, что хотела доказать всем вместе и каждому порознь? Что нет женщины лучше, чем она, что любой, овладевший ею, уже оказывается в ее безраздельной власти, что вся ее корысть — в любви, а потому отвергает она отчаянные матримониальные предложения сокурсников, что она недурна собой и даже, в конечном счете, неотразима, по крайней мере для тех, кто чувствует, кто чувственен?! ·

Никогда ни от кого не согласилась она принять даже на Восьмое марта ни малейшего подарка, разве что цветы; сама же всех одаривала, кормила и поила недорогим, студенческим, заботливо приготовленным… Аккуратный маленький столик, накрытый на двоих, был странным оазисом в комнате, где всегда царил культивируемый ею хаос. Стул стоял на письменном столе, чтобы легче было открывать форточку, на этот же стул она вешала свои вещи, чтобы не помялись, предпочитая, однако, чтобы ее возлюбленные свое барахло срывали торопливо и швыряли на пол… Всего этого я тогда, конечно, не знал — только что есть такая некрасивая студентка, а у нее комнатенка.

Но стоило мне про себя произнести: «Лучше уж со Стеллой!»— как лихорадочно я стал разыскивать адрес моего отца.

Оказалось, что сделать это совсем не просто: спросить у Сарычева я не решался, Чеховский на мою просьбу ответил вопросом: «Зачем?» И на каждое мое последующее объяснение, словно не слыша его, новым: «Зачем?»

Так и не дал, может, правда, и сам не знал… После этого разговора, приведшего меня в ярость, я решил, что не надо никого ни о чем просить, и отправился в справочное бюро: назвал фамилию отца, имя, отчество, место рождения… Возраста не знал, прикинул приблизительно… Не получив адреса, двинулся дальше, к другому адресному бюро, там назвал другой год рождения, затем в третьем месте — третий и, наконец, получив желаемое, вдруг почувствовал себя усталым до изнеможения и отложил осуществление своего намерения до иных, лучших, времен.

На следующий день во время лекции, пристально глядя на Стеллу, я пришел к выводу, что что-то в ней есть… И эта улыбка, и эта повадка… Недаром все в ней что-то находят. «А если так, то что есть красота?» Я подумал даже послать ей стихотворение Заболоцкого, писал-писал, да никак не мог вспомнить вторую, неестественно длинную строку в той единственной запомнившейся мне строфе, а потому просто купил на углу букетик ландышей, подсушил их, притулив к крышке титана в столовой, написал Стелле заведомо бредовый «оригинальный» экспромт: «Визг и лай моей души, из Эллады ландыши»; завернул в него цветы и пустил по рядам… Все нюхали, улыбались, но передали по назначению…

…Никогда раньше я не чувствовал себя так хорошо, как со Стеллой. Впервые я ощутил, что и во мне бурлят страсти, подавляющие разум, скепсис, чувство меры. Получив мое двустишие и цветы, Стелла очень дружелюбно поблагодарила меня и тут же взяла развитие отношений в свои руки: есть ли у меня еще японские танки, если да, то я должен немедленно дать ей почитать, если нет, то написать, потому что именно эта форма… поэт — это тот, кто угадал свой стиль… Приедается все, лишь тебе не дано примелькаться… или вот, например…

Стелла не спрашивала меня, знаю ли я тех поэтов, чьи имена она называла, строфы из стихотворений которых или даже отдельные слова, смакуя, произносила, давая понять, что нам и только нам с ней это доступно, потому что мы тоже обретаемся в удивительном мире, где я пишу, а она меня ведет, раскланиваясь со встречными, как на водах…

— А помните у Марины Ивановны… — говорила она, будто та только что прошла нам навстречу.

— А вот Борис Леонидович своей «Ларе», — губы ее чувственно кривились, я тоже кривил рот, опуская глаза и думая только о том, что надо узнать, обязательно надо узнать, кто они, эти поэты, если не хочу быть разоблачен, если хочу быть со Стеллой…

— Любить иных тяжелый крест, — и после стремительного сближения, когда казалось, вот-вот мы окажемся в вожделенной комнатке, Стелла неожиданно исчезала, и я, теряясь в догадках, чувствовал себя оскорбленным — отсюда лишь шаг до страсти…

Я искал встречи, писал как безумный, ходил по пятам — все впустую. И вдруг, неведомо отчего, Стелла бросалась ко мне, сжимала руку и торопила, торопила на выставку, пока не закрыли… Мы мчались на выставку, потом она запихивала мне в карманы шоколадные конфеты, внезапно прыгала в первый же троллейбус и скрывалась, чтобы назавтра не замечать моего присутствия…

…Как-то в буфете, отыскивая Стеллу взглядом, я внезапно заметил, что у Дюймовочки обнаружился живот, и торжествующе улыбнулся: не от меня.

Бог меня уберег, а я еще сетовал на неудачу. Бог меня спас от этого, но спас… для чего? Не для Стеллы же?!

Однако в следующее мгновение я увидел ее, пьющую горячий кофе, отчего очки на кончике ее носа то и дело запотевали. «Две камбалы твоих очков, два грота пристальных зрачков, нырять ли, плыть ли мне, грести? Спаси, прости, впусти», — я посылал ей очередное мое послание, она вкладывала его в конспект, кстати, самый тщательный и осмысленный на всем курсе… я ждал, следил за ней, смотрел в руки… Она уходила читать в туалет, выходила, молча стояла возле курилки. В отличие от большинства некрасивых женщин, она не курила; но ни слова, ни взгляда, ни ответа…

Я писал Стелле разгневанные стихи, она, получив их, тут же тащила меня на лестничный марш, ведший на чердак, сажала на ступеньки и, стоя надо мной, разбирала стихи по косточкам Меня больше всего волновали мои страдания, ее — форма их выражения.

Боже мой, разве мог я вспомнить про низменный посыл моего знакомства со Стеллой?! Удобная женщина, отдельная комнатка и возможность никогда не появляться вместе на людях, потому что внешность Стеллы, как я считал, компрометировала меня. Теперь я был счастлив, когда мы куда-то шли вместе, когда она держала меня за руку, а у нее была чувственная манера держать за руку, и никогда я не видел, чтобы она шла под руку с кем бы то ни было.

За руку — читаем «Носороги» на папиросной бумаге, за руку — выставка, за руку — стоим в проходе на «Голом короле», там, на Маяковке, за руку — на эскалаторе метро, и вдруг она меня целует при всех, с жадностью и поспешностью, и устремляется вниз, я — за ней, в вагон метро — наверняка мы едем к ней, — ничего подобного — Библиотека имени Ленина, она показывает читательский билет, проходит, досадливо машет мне и бегом по лестнице в третий научный зал, а я схожу с ума, правдами-неправдами добываю разовый пропуск — наверняка у нее там свидание — я приду, разоблачу, я убью ее, наконец, но она склонилась над «Юностью», очки сползли к кончику носа, вроде даже дремлет…

Меж тем мы все еще были на «вы»…

Но не в стихах:

О сладострастная отсрочка,

Томленье слов, томленье тел,

Я с губ твоих любую строчку

Сорвать зубами вожделел…

Почему-то каждый из нас упрямо держался за свою независимость, и я, стократно твердивший про себя слово «люблю», ни разу не произнес его вслух:

— Прочитайте мне еще из Осипа Эмильевича, я так люблю, я так люблю… его, — бормотал я на ступеньках лестницы, рядом с запертым на висячий замок институтским чердаком.

Я не смел ей признаться, что все еще не знаю, кто он, Осип Эмильевич, путешественник по Армении, вернувшийся в Ленинград, ненавидевший Воронеж, что все мои уловки, когда я читал заученные со слуха стихи и требовал, чтобы другие угадали поэта, надеясь таким образом и сам узнать, успеха не принесли — никому он не был известен: ни сокурсникам, ни Сарычеву, ни Чеховскому…

Разве что… папе?!

…Вначале я отыскал дом в переулке неподалеку от Садового кольца, старый, высокий, грязный дом с подворотней, мусорными баками, со ступеньками, ведущими в неосвещенные катакомбы. Поднявшись по лестнице, я долго стоял перед дверью квартиры: сбоку, как кнопки в лифте, вертикально выстроились звонки — среди фамилий я увидел и папину… СВОЮ?!

Нет, нет, конечно же, что-то дрогнуло во мне… Ну да ладно, что теперь об этом: я стоял перед дверью и не решался позвонить — как ни странно, меня смущало то, что я пришел с пустыми руками… Что мне делать с ними… что сказать, если нечего протянуть… Мне не хватало предмета, который бы я сразу передал из рук в руки, и услышал бы смешок, оскорбительный отказ, да что угодно, но по поводу принесенного. И я бы ответил, а значит, мы бы уже говорили, избежав вопроса, зачем и с какой стати я пришел…

Спустившись вниз, я отыскал цветочный киоск, выбрал букетик, заплатил и… понял, что ничего глупее придумать нельзя; тогда зашел в винный на углу Каретного ряда, увидел шампанское, но все-таки сообразил и взял бутылку водки… ту, что по два восемьдесят семь… На лестничной клетке под подоконником я припрятал букетик цветов, намереваясь на обратном пути захватить его и вручить Стелле, когда она в половине десятого вечера выскочит из «Ленинки»… постоял перед дверью, подышал глубоко и позвонил.

Дверь открыли не сразу. Я уже было решил, что папы нет дома и все впустую, когда осторожно выглянул лысый человек в кожанке и шлепанцах и, удивленно присвистнув, сказал мне:

— Привет!

— Привет! — в тон ответил я, избегая обращения на «Ты» или «Вы».

— Глазам своим не верю, — сообщил он, не впуская меня в квартиру.

— Да, это я, — подтвердил я.

— Я не про тебя — про «родимую»! — рассмеялся он, беря из моих рук бутылку, — а мы тут не то маемся, не то молимся — кто же тебя послал, кто надоумил?!

— Сам, так, — ответил я, гордясь своим умением предсказать ситуацию.

— Сам, говоришь?! — вдруг подозрительно переспросил он, и мне показалось, что сейчас он захлопнет дверь.

— Да, мне очень нужно… необходимо… но если сейчас нельзя?.. — я замолчал.

— Тебе да и нельзя?! — папа посторонился, пропуская меня в коммуналку. Он шел позади, а я то и дело оборачивался, пытаясь угадать, куда идти…

Одна из дверей была открыта — в комнате, обставленной старинной рухлядью, которую, покупая чешские и румынские гарнитуры, кто-то отправлял на свалку, а папа подбирал, при опущенных шторах сидели в принужденных позах двое: один — коренастый крепкий мужичок, как и папа, лысый, облаченный в странную рабочую блузу, едва не до колен, бородатый, красноносый; другой — смуглый джентльмен, весь в вельвете, с мягкими женственными движениями, чуть испуганный, виновато улыбающийся, то ли гомосексуалист, то ли иностранец… Менее всего в мои планы входило оказаться с папой не наедине. Я даже остановился на пороге.

— Давай! — сказал папа, подталкивая меня. — Позвольте представить вам Игоря, — обратился он к своим гостям, — здесь — впервые, но я его знаю… Сколько тебе лет? — и не дожидаясь ответа, — столько и знаю!

Я промолчал, вспомнив, как угадывал папин возраст у адресных бюро. Впрочем, я понимал, что папа все, конечно, помнит.

— Это — Федот, — назвал папа коренастого мужика, — при этом — тот! А также наш зарубежный, прогрессирующий во всем друг, Фрэд!

Фрэд слабо вложил свою руку в мою. Федот только кивнул.

— Ну, — торжествующе продолжал папа, — говорил же я вам, что здесь наверняка «жучок»: стоило нам признаться, что хочется водки, — вот она, прислана с нарочным! Да полно, что перепугались: Игорек — академика сынок!

— Видали мы там и самих академиков, — буркнул Федот.

А Фрэд молча улыбнулся: я подумал, что он все понимает и даже сказать может…

— Ну, поехали, — предложил папа, лихо разливая водку в мутные стаканы.

…Конечно же, мутные — недаром почти у всех писателей, живописующих выпивку, стаканы мутные — это чтобы подчеркнуть чистоту водки… Впрочем, у Булгакова и рюмки прозрачные, и водка как слеза: другое время — чистое в чистом…

Все мы быстро выпили. Федот отломил хлеба, отрезал кусок колбасы от толстого батона, свел их вместе решительно, словно две половины урана в критическую массу, и откусил разом три четверти. Фрэд громко крякнул, занюхал хлебом — на всякий случай он притворялся русским… Глядя на папу, я тоже не стал закусывать.

— Ну, — сказал папа, — по второй!

Кто были эти люди, почему так настороженно отнеслись к моему приходу? Впоследствии я понял, что, лишившись всего, папа искал себе новую роль, — пребывание в лагере как бы подразумевало амплуа диссидента, а диссидента еще больше, чем короля, играет окружение.

…Федот, бывший столяр, якобы ухитрившийся сидеть со всеми знаменитостями в разное время в разных лагерях и поставивший на поток изготовление их… надгробий, которые имели успех и у приезжих. и, соответственно, у московской творческой элиты, стал для папы и связующим звеном, и стимулом: с тщательностью овчарки он постоянно по телефону по утрам делал перекличку диссидентов, не давая ни одной овце не только пропасть, но и… выпасть! С другой стороны, полагая, что страдание — результат объективных обстоятельств, а не проявление свойств натуры, папа решил, что пришла пора написать роман, протестующий против бесчеловечности и тоталитаризма.

Федот одобрил замысел, ругал отдельные главы, отдавал в перепечатку верной машинистке, приводил возможных издателей… Привел и Фрэда…

Перед моим приходом они как раз шепотом обсуждали, переснять ли папин роман на микропленку или же вывезти диппочтой, а затем уже послать его в какой-нибудь журнал, связанный с госбезопасностью, скажем, в «Знамя»… И тут звонок в дверь… незнакомый человек… даже водка не сняла напряжения… Фрэд, между прочим, имел московскую жену, известную красавицу, — им обоим так было удобней. В общем оказалось, что я, не угадав конкретно, угадал дважды: он был и иностранец, и гомосексуалист…

Федота я больше никогда не видел; господина Бонелли, как впоследствии я почтительно называл Фрэда, еще два-три раза, в других домах, при весьма странных обстоятельствах; для чего судьбе было угодно, чтобы они оказались у папы в этот день и час, почему именно они?! Неужели только для того, чтобы мы с папой успели за общим разговором и выпивкой привыкнуть друг к другу, познакомиться, чтобы ощутили себя родными среди чужих и чтобы не пришлось нам начинать разговор с вопроса, зачем я пришел…

Вскоре гости ушли, мы остались вдвоем, сидели, разговаривали на те же темы, что и при Федоте и Фрэде; папа признался, что вначале подозрительно отнесся к моему внезапному появлению:

— Вот ты, — со смешком говорил он, — если разобраться… если разобраться… отец в лагере, мать… вся твоя кровь для них вражья… И к тому же ты не отрекся! Ведь так?! Ах, от тебя этого не требовали… А почему? Ты окончил школу, поступил в институт… Еще небось и член этой ВЛКСМ? Скажи, тебя никогда не вербовали? Никогда?! А меня столько раз, и в лагере, и даже, представь себе, теперь пытались. А тебя — нет? Никогда? Такая вот удивительная история. Нет, право, все, что с нами со всеми — это проза нашей страны, а вот то, что с тобой, — это и есть приключение! Ну что ты побледнел? Думаешь, вот он, закоренелый сталинист, пострадал за собственную веру, точнее, за неверие, недостаточное неверие…

Он отвел глаза, пошевелил губами, пробуя на слух различные варианты фразы, потом, спохватившись, с раскаянием в голосе добавил:

— Вот ведь что может натворить с сознанием общественное бытие… Впрочем, этого тебе, к счастью, не понять… Слушай, а кто-нибудь знает, что ты у меня?

— Нет, никто, — заверил я.

— Никто? — повторил он. — А где адрес взял?

— В адресном бюро, — ответил я.

— А какого я года?

Я назвал.

— А откуда ты это узнал?

Я полез в карман и, как Остап Бендер, предъявил ему квитанции со словами «не значится» и одну — с адресом.

— Прости, — сказал папа, — прости, прости меня, пожалуйста, я, наверное, сумасшедший, но я — правда — не был таким… Ты меня помнишь?

Я слегка пожал плечами.

— Были — забыли, быльем заросли, — пробормотал папа, о чем-то сосредоточенно думая.

— Я тебе верю, — вдруг торжественно объявил он, — и докажу это, но сначала ты должен честно ответить мне на один вопрос: ты пришел, чтобы вернуться?

— Нет, спасибо, — поспешно ответил я и ужаснулся этому застольному «спасибо»…

— Ага, ага, — мне показалось, что папу это обрадовало, — тогда слушай: я дам тебе на хранение одну вещь — это моя жизнь, не та, что прожита, а та, которой только предстоит жить. На хранение, это не потому что боюсь, что она пропадет — вот видел Фрэда? Там, — он махнул рукой, — сохранится. А тебе, чтобы у тебя^ она была!

Я не ответил, не кивнул, молча смотрел на него.

— Два условия: никому! Никогда! Ни Сарычеву! Ни жене твоей будущей, ни любовнице — у тебя есть любовница?

— Да, — улыбнулся я, вспомнив об отвергнутой мною цели моего прихода.

— Никому! — продолжал папа, — это — первое. Теперь второе: пока я жив, ты не должен этого читать… не потому, что там что-то оскорбляющее тебя или маму… нет, но если ты прочитаешь и не вернешься ко мне, это будет подло, а если вернешься, значит, я тебя вынудил… Не спорь со мной, а скажи: да или нет?

— Да, — ответил я и поспешно добавил, — а нет ли еще и стихов?..

— Каких стихов? Каких таких стихов? — удивился папа, уже было доставший из-под стола завернутую в «Известия» и перевязанную веревочкой рукопись.

— Ну, Осипа Эмильевича или Марины Ивановны?

— А-а-а, — протянул папа, — интересуешься? Мой сын!

И поняв, что сморозил глупость, разозлился, раздраженно пошарил среди папок с машинописными текстами, вытаскивая одну-другую…

— Только с возвратом, понял?! — строго сказал он, протягивая мне рукописи.

И вдруг тихо сказал:

— Куда как страшно нам с тобой, товарищ большеротый мой…

…Куда как страшно нам с тобой, — мы вышли со Стеллой из троллейбуса на остановке «Кинотеатр "Уран"», — товарищ большеротый мой…

Я читал ей на ухо, она сжимала мою руку, мы свернули в переулок.

— О, как крошится наш табак, щелкунчик, дружок, дурак, — по кривой, с разбитыми ступеньками лестнице, тихо открыла дверь, темный коридор, комната, затаившаяся в самом углу коридора…

— А мог бы жизнь просвистать скворцом, заесть ореховым пирогом, — и сразу за дверью постель, и я теряюсь, дрожу, шепчу…

Она сама раздевает меня, бросает мои вещи на пол… дует из форточки откуда-то из-под потолка… аккуратно снимает, удерживая меня на вытянутой руке, платье, комбинацию, лифчик — красные борозды на теле там, где тугие резинки и застежки, зажигает свет… зажигает свет, Боже мой, как она некрасива, как я хочу ее! Закрывает глаза, темноватые веки под неснятыми очками, я глажу ее, я ищу ее, и вдруг она перегибается и овладевает мной.

— Заесть ореховым пирогом, да, видно, нельзя никак… дрожь, всплеск, судороги, прикушенный язык… И ее крик — упругий выхлест звука, вырывающийся из охрипшей груди…

Кто-то тяжело прошлепал по коридору, звякая ведром.

Мной овладела пустота, в которой нашлось место для чего-то, подобного брезгливости. Глухо и со стыдом я занимался вивисекцией произошедшего, мучая себя вырванными из общей картины, а главное, из чувства, деталями: лестницей, облупленной и вонючей, где запах мокрых окурков и запах мочи, окном под потолком, шагами соседа, красными узлами на ее теле, очками, запотевшими от прерывистого громкого дыхания, отчего она казалась слепой, с бельмами вместо глаз, светом, обнажившим все, что следовало бы скрывать, ее глухим урчанием, выдававшим досаду, животную досаду, и молчаливым сидением за столом, когда она быстро, по-студенчески ела, уже не обращая на меня никакого внимания…

Куда как страшно…

Было — не стало, — уговаривал я себя, — мы просто друзья, сокурсники, встретимся — улыбнемся, главное, задать тон…

Однако моим планам не суждено было сбыться. При встрече со Стеллой, прежде чем я решил, как мне с ней поздороваться, она поспешно кивнула и прошла мимо.

Я с удовольствием принял такую манеру поведения, хотя уже через несколько дней почувствовал себя не в своей тарелке от явного ее желания избежать общения. В этом было что-то обидное, словно она разочаровалась во мне и стремится поскорее забыть обо всем…

Да, я хотел ее бросить, но никак не хотел быть брошенным… Во мне взыграли комплексы, и, сам себя презирая, я решил предпринять все возможное, чтобы снова сойтись с ней… а уже потом бросить…

Я писал ей стихи и, не решаясь послать написанное, с ожесточением рвал в клочки… вот бы отыскать мне где-нибудь великого поэта, о котором она не слыхала. Я читал все подряд, постепенно приходя к выводу, что даже Пушкин, если бы ему пришлось соответствовать вкусу Стеллы, мог бы оперировать лишь двумя-тремя строфами…

Шли дни, шансы мои становились призрачными. В полном отчаянии я решил зло высмеять наши отношения, написав о нас в третьем лице, и таким образом… первым сказать ей, что ничего на самом деле у нас с ней не было…

На ближайшей же лекции я послал ей этот рассказец — странное сочетание правды, вымысла и сарказма; она получила, отложила в сторону, аккуратно конспектируя, потом приоткрыла, читала, не проявляя никаких эмоций, и вдруг рассмеялась…

…Мы были счастливы, иначе это не назовешь. Мы целовались на улице, мы тискались в троллейбусе, мы никак не могли дойти до комнатенки и чуть было не отдались прямо на лестнице. И хотя снова был зажжен свет, и она орала на весь дом, а потом бежала в ванную, едва накинув халат, мне не приходила в голову мысль о расставании.

Но… на следующий день она снова меня не замечала.

Так мы прожили почти два года — я писал и подчас уже находил удовлетворение в самом процессе писания, зная, что у меня есть читатель, единственный, любимый…

Время от времени Стелла брала у меня написанное, уносила с собой, потом возвращала — мне и в голову тогда не приходило, что она читает мое чужим. Тем не менее я замечал, что иногда она раздраженно швыряет то, что еще вчера ей казалось прекрасным; впрочем, бывал о и наоборот — она просила меня надписать ей, не особенно оригинальничая, черновик (обязательно черновик!) какого-нибудь ранее пропущенного мимо ушей рассказа и в благодарность вылизывала меня всего с кошачьей тщательностью…

Однажды — поздней осенью, ночью, в стужу — мы выскочили из Просвирина переулка на Сретенку; Стелла перебежала на другую сторону улицы, я остался на правой… каждый из нас ждал своего троллейбуса: ее пришел раньше… Она махнула мне рукой на прощанье, потом, внезапно на что-то решившись, поманила…

Куда мы едем, куда?!

Заледеневшие окна, счастливый билетик (мой!), который она сунула за манжет старой шубенки к другим, тщательно сохраняемым, пустой троллейбус…

Уж не знакомить ли со своей мамой?!

Право, наши отношения в последнее время зашли так далеко, что у нее могло сложиться впечатление… она могла счесть, что есть основания… а то, что я молчу, так ведь она уже давно привыкла брать… Меж тем, сам не любя, я погружался в любовь, увязал в ней, и удерживала меня от полной капитуляции лишь мысль, что меня-то она может показать своей маме, а каково мне показать ее Сарычеву?!

Мы выскочили на Неглинной и молча бегом мимо улицы Горького — я рванулся на привязи ее руки, она обернулась, по ее лицу было видно, что она не находит объяснения, почему я вырываюсь от нее, — к углу Охотного ряда и улицы Герцена: маленькие оконца Дома культуры гуманитарных факультетов МГУ были освещены, дверь (в первом часу ночи!) открыта, коридор полон молодых и красивых людей, которые (все!) приветствовали Стеллу как старую знакомую; в конце коридора из большой сводчатой комнаты доносилась музыка…

— Т-шшш! — приложила Стелла палец к губам и ввела меня, оставив и свою шубу, и мое пальто за порогом, рядом с чьими-то туфлями на высоком каблуке, туго набитым баулом и сеткой-авоськой, из которой просвечивали кефир и батоны…

В проеме окна стоял высокий человек с горящей свечой в руках. Под негромкую мелодию, извлекаемую из черного, загнанного за портьеру рояля невидимым мне музыкантом, он медленно обводил взглядом тяжелые сводчатые потолки…

— В этом здании, — торжественно и трагично начал он, — в университетской церкви, сто десять лет назад отпевали Николая Васильевича Гоголя!

И тут же — дотоле не замеченные мною девицы в черных трико, подчеркивающих весьма недурные их фигуры, распахнули окно в стужу ночной Москвы — актер заслонил от ветра пламя свечи, но ее все равно задуло…

— Снова! — раздался взвизг режиссера, сидевшего, вернее, гарцевавшего на стуле, перевернутом спинкой вперед, — Спички! Окно! Кто так держит свечу?! Я тебя спрашиваю!

— Я так держу! — раздраженно ответил актер. — Сам попробуй, когда такой сквозняк!

— Кто оставил двери?! — ища виновных, режиссер развернулся вместе со стулом и увидел нас у дверей.

— Черт тебя возьми! — заорал он на Стеллу. — Сколько можно говорить! И почему на репетиции посторонние?!

— Это — Игорь Сарычев, — парировала Стелла, — помнишь, я тебе давала?..

Режиссер ничего не ответил, развернулся вновь к актеру…

— Шу-шу-шу, — послышалось из углов комнаты.

— Тише! — крикнул режиссер. — Снова с — «В этом здании…»!

— В этом здании, — так же торжественно, но еще более трагично начал актер, — в университетской церкви…

Я понял, что, как ни странно, меня здесь знают и знают самое интимное, одной Стелле для прочтения предназначенное, и что это— именно это! — привлекает ко мне внимание, вызывает интерес и истеричного режиссера, и незримого музыканта, и этих в черном с длинными и такими откровенными ногами… и еще, что распахнут окна и будет сквозняк, а пальто осталось за порогом, и что ночь, и без такси пешком по такой стуже не добраться, и еще, напоследок, о том, что сто десять лет назад в этом здании отпевали Николая Васильевича Гоголя, а он-то на самом деле был жив…

…С той поры Стелла стала знакомить меня со своими друзьями — все они были мужчинами, так или иначе причастными к искусству, и, должно быть, по этим признакам и подбирались: барды, непризнанные поэты, чтецы, обладатели богатого модуляциями голоса (она даже обхаживала Сомова, правда, тщетно), актеры, режиссеры, включая пока еще не знаменитого Тарковского, как-то утеревшего ей слезы в троллейбусе, когда она рыдала в голос после просмотра «Рокко и его братья» — этим признанием и купила его, вернее, прикупила…

Среди них, с ними я чувствовал себя примерно так, как тогда, когда подозревал, что она везет меня показывать своей матери, потому держался дерзко, излишне независимо, а в конечном счете — неуверенно, поскольку знал за собой две разрывающие меня на части истины: то, что я люблю Стеллу и то, что я не хочу принадлежать ей… Как, впрочем, и никому другому… Но отношения наши длились, обрастали общими знакомыми, друзьями; теперь я с пониманием взирал на ошеломленность Стеллы новым оригинальным бардом… меня уже закатывало в лузу, и при этом я еще видел, куда качусь… как раз в то время мне и пришла в голову мысль, что жизнь — количественная штука, некий набор очков. Когда наберешь определенное количество, тогда и конец. Вот можно, к примеру, семь раз влюбиться (по числу актрис в черных трико), а можно семь лет любить одну… Стеллу?!

— Да, Стеллу, — с мазохистским сладострастием/признавался я, — именно Стеллу — она моя смерть, она мое наслаждение!

(Это была цитата из запрещенного французского фильма «Хиросима, любовь моя», который ей показал один ее друг в «Белых столбах», а она мне до мельчайших деталей пересказала.)

Так продолжалось долго, безнадежно долго. Я никого не видел, ни о ком не вспоминал. Даже Сарычев стал мне безразличен. Не обратил я внимания и на дочерей Василия Тверского, когда, отбывая «номер», ездил с Дмитрием Борисовичем к ним на дачу, в гости… Не задумался, зачем он взял меня с собой…

Меж тем, как-то выпивая на кухне у Чеховского, Сарычев, под звук спускаемой воды, внезапно спросил у Андрея Станиславовича, что тот думает о династическом браке.

— В области теории? — переспросил Чеховский.

— Нет, практики, — усмехнулся Дмитрий Борисович.

…Нам со Светкой были куплены путевки на зимние студенческие каникулы в привилегированный дом отдыха «Вороново», о чем Сарычев при случае сообщил мне.

Я сначала хотел отказаться, но Сарычев спросил и у меня, что я думаю о династическом браке.

Я ничего не ответил, да и как бы я мог признаться ему, что впервые подумал об этом еще тогда, в коридоре, перед закрытой дверью, еще… не увидев Светку…

Теперь, спокойно рассудив, я понял, что, как всегда, все решено за меня и мне остается сдержанно промолчать, ничем не выдав сладостных предвкушений. Главное же, что и этот вопрос, и эти путевки означали, что она согласна, а такое могло быть только в том случае, если наша первая, мельком, встреча запала ей в душу не меньше, чем мне… Или если, ненавидя родителей, она невольно полюбила того, кого они вспоминали не иначе, как с жалостью и презрением…

Розовая, голенастая… кажется, курносая, юная — сколько же ей лет? — наглая, свободная, Светлана Андреевна Чеховская — о, я не мог не думать о предстоящем, я смаковал его — высокая грудь, чуть искривленный рот, усмешка замедленно к устью плывет… Любит ли она стихи? Полюбит ли мои? Неужели придется не писать?! Зачем же тогда столько лет писал… столько лет впустую?.. И опять жизнь сначала?

— Ну не с конца же, — жестоко подумал я, — не со Стеллы же?!

Мысль о ней, до того тщательно избегаемая, вернула меня к реальности, и я изумился, осознав, что с той поры как Сарычев пообещал мне доселе невозможное, ничего, кроме раздражения, я к Стелле не испытывал… Ну еще, конечно, некоторое неудобство, оборачивавшееся в конечном счете тем же раздражением…

— Курсистка, проклятая курсистка, — накручивал я себя, покорно топая на Сретенку и отчетливо понимая, что так просто от нее мне не уйти:.как самому сказать, как объяснить, может быть, написать? Однако даже само слово «написать» еще прочнее связывало меня со Стеллой, и я, уже стоя под окном в Просвирином переулке, горько усмехнулся своей обреченности: при жизни мне от нее не отделаться… Вот если бы она меня бросила! А так разве что убить… или самому умереть, или, на худой конец, надолго исчезнуть?!

— Исчезнуть, — я бросил взгляд на окно, перебежал дорогу и вдоль домов по непросматриваемой зоне, выскользнув на Сретенку, отправился домой.

Два дня я не ходил на занятия, валялся в постели, прислушивался к телефонным звонкам, определяя, кто звонит: Стелла всегда давала три гудка, а потом, перезванивая, только два…

Шел четвертый день, но она так и не позвонила; я радовался, ходил потирая руки, хотя втайне умирал от ревности, обиды и… любви… В конце дня решил, будь что будет, выскочил из дома, рванул к ней, надеясь на месте, в зависимости от оказанного мне приема, придумать соответствующее объяснение и отсутствию моему, и приходу…

Я доехал до кинотеатра «Уран», пересек Сретенку, постоял под окном — там горел свет… Уйти? Почему-то на цыпочках я поднялся по лестнице, остановился у дверей в нерешительности… Уйти? Она не звонит, я ей безразличен, мог ведь заболеть, умереть… и это называется друг?! Уйти!

Тут дверь отворилась, и появился старик с мусорным ведром в руке — он сразу узнал меня, и какое-то подобие жизни озарило его лицо…

— Давай, — он повел плечом, — на соплях держится…

И ощупывая ногой ступеньки, как дно под слоем воды, стал спускаться вниз.

Я остался в темном коридоре, подкрался к дверям и услышал звериный, хриплый рык, такой знакомый. Все во мне задрожало, не от ревности, от желания… Я стоял под дверью, и дикая мысль попроситься к ним неотступно преследовала меня. На лестнице возвращались шаги, звякало ведро.

Я бросился вон, выскочил, чуть не сбив соседа… пробежал лестничный марш и… опустился на ступеньки… Я провел так несколько часов подряд, у меня начался насморк, через мои ноги переступали люди, подозрительно поглядывая… Потом сбежал мужчина лет тридцати, без шляпы, седой, в модном пальто «пастор»…

Я все сидел и сидел, потом, кляня себя, поднялся наверх, позвонил. На два звонка вышла Стелла в халате, недоверчиво посмотрела на меня.

— Можно?! — с ухмылкой спросил я в ужасе от того, что все задуманное пойдет насмарку и я буду изгнан, так и не переступив порога… А ведь, казалось бы, только этого и хотел…

— В чем дело?! — холодно спросила она. — Что тебе надо?

— Тебя, — небрежно ответил я.

Это было худшее, что я мог придумать.

— Убирайся, — резко бросила она, пытаясь захлопнуть дверь; ей мешала моя нога, и промедление в исполнении желаемого придавало ее попыткам силу и бешенство…

— Мне некуда, — брякнул я и тут же, со все возрастающей жалобностью, повторил это несколько раз, надеясь, что она услышит, что удивится и спросит, почему некуда, — мне некуда, мне некуда… я не могу туда вернуться, я боюсь… он там лежал… мертвый… у дверей… с открытыми глазами… и ртом…

Тут я увидел, что она услышала меня, и покорно убрал ногу. Дверь захлопнулась — я не уходил… Дверь снова открылась.

— Кто? — спросила Стелла.

— Сарычев, — пробормотал я и, как сомнамбула, двинулся мимо нее по темному коридору, мимо приоткрытой двери соседа — в ту угловую комнату, — Дмитрий Борисович… отец…

О, как там щемяще пахло… Я повалился на диван — лежа я всегда чувствовал себя более уверенно — и заплакал: нервы мои не выдержали четырех дней напряжения, двух часов ожидания…

— Ну ты даешь, — пробормотала она, опускаясь рядом и гладя меня одной рукой, а другой запахивая полу халатика… И это при мне, при мне?! Только бы прикоснуться… только бы заманить ее руку… чтобы услышала стон… чтобы ответила криком… И наплевать, накликал ли я на Сарычева инсульт и как поведет себя Стелла, когда узнает правду, лишь бы сейчас, немедленно, вслед… — Перед Богом — замолю, перед Стеллой — извинюсь, и пусть тогда бросает: тогда — не раньше! Сама!

…Теперь, скрупулезно анализируя прошлое, я пытаюсь понять, была ли это одержимость похотью, в которую переплавились и мои мечтания о Светке, и ревность к Стелле, и мысль, что это «в последний раз» — равная мысли, что «в первый раз», или подсознательно я почувствовал, что для того, чтобы начать жить заново, надо с предшествующей не просто расстаться — умертвить ее, и потому, совершая это странное самоубийство на глазах у Стеллы, я ни о ком и ни о чем не думал, а только ощущал небывалую свободу от всего, что составляло мое Я и что… казалось мне гнетом…

Я целовал гладящую меня руку, покусывал ее пальцы, плакал, замолкал и снова заводил свое «болеро», нагнетая подробности смерти Сарычева… Я был ей противен, но она верила мне и не могла отказать в сочувствии. Видя, что она смиряется с неизбежностью, я, не замолкая ни на минуту, стал тоже гладить ее, норовя ненароком коснуться самых уязвимых, как я знал, мест… Она отстранялась, сердилась и, как мне казалось, сдавалась — я уже предвкушал, как ее рука пробежит по моему телу, прежде чем начать расстегивать пуговицы, молнии, развязывать шнурки и швырять, швырять, швырять…

— Я хочу тебя, — прошептал я, зная, что эти слова не могут не отозваться в ней током желания.

Однако на сей раз она резко отстранилась, мгновение смотрела на меня, млеющего в ожидании, потом с какой-то брезгливой гримасой легла, отвернулась к стенке, и я приобщился…

Пока она бегала в ванную, я успел одеться и собрался было уйти, но остался поджидать ее возвращения: я понимал, что и без моего признания она завтра узнает правду и вычеркнет меня из своей жизни, чего я, собственно, и добивался… И все же в бегстве было что-то жалкое, а в признании — гордое, и я хотел, таким образом, и окончательно уйти, и… остаться!

Прошло полчаса, не менее, Стелла не появлялась: в недоумении я стал расхаживать по маленькой комнатенке и вдруг все понял: она догадалась, что я лгу, потому и отдалась, отдалась, чтобы расстаться, чтобы отделаться, и не хочет больше меня видеть…

Что ж, я присел на диван, как перед дальней дорогой, быстро поднялся и ушел: я был совершенно спокоен и совершенно свободен и, единственное, что меня немного тревожило, так это насморк, который мог испортить, а то и отменить поездку в Вороново.

К счастью, насморк прошел, и поездка состоялась…

Разыскать удалось немногих: почти все сокурсницы Игоря Сарычева, выйдя замуж, поспешили сменить фамилии. Словно бы заметали следы юности…

Или, что вернее, потому, что ни своя, ни чужая фамилии ничего не значили, не были в подлинном смысле фамилиями. Скорее именами, точнее, отчествами: Петрова, Сидорова, Ахмедова… А то и просто кличками: Козлова, Коблова, Чуркина…

Да и так ли необходимы были они Макасееву, чтобы с его умом и талантом искать их по всей беспредельности России?!

В отличие от других дел, которые он параллельно вел, это не требовало продления сроков содержания под стражей и было как бы дрейфом по течению с постоянно заброшенной сетью за кормой и удочкой на носу… Тем не менее, Макасеев о нем не забывал, как не забывал ни о чем, что однажды, войдя в его жизнь, отыскало там незанятную нишу.

Для Макасеева полем деятельности было все бытие в целом: он не считал, что, утыкаясь в девять вечера в экран телевизора, в одиннадцать слушая в наушниках Би-Би-Си, вернее, Анатолия Максимовича Гольдберга, с которым (несмотря на то что еврей) всегда и во всем соглашался, в полночь — «Программу для полуночников», а утром за завтраком читая «Комсомолку», он отвлекается от дела: сличая, сопоставляя, выявляя истину, он тренировал свою проницательность; порой же примерял совершенно посторонние знания к конкретным ситуациям.

Ему интересен был эффект соприкосновения исследуемого прошлого и течения собственной жизни, соприкосновения, в котором он выступал и субъектом, и объектом, — словно бы два встречных потока протекали через него: направляемый им и влекущий его… И если второй он лишь интуитивно прозревал, то первый целенаправленно разбивал на мелкие и мельчайшие ручьи: вот почему, неторопливо и скрупулезно выясняя все, что, по его предположению, могло подтвердить рабочую версию, он не оставлял без внимания и те факты, которые не имели к делу никакого, как казалось, отношения: мог часами беседовать с одной из бывших сокурсниц Игрря о давнем шестидесятом годе, интересоваться, ел ли Игорь в буфете, что ел и… не обсчитывали ли их, тогдашних студентов, словно собирался вернуться и схватить буфетчицу за руку; мог внезапно, вне контекста, спросить, кого из прежних подруг она видит и не встречалась ли с Игорем; мог, не дослушав ответа, осведомиться, что делает его собеседница сегодня вечером, и застенчиво предложить немедленно отправиться во Дворец спорта, на хорошие места, а получив отказ, не опечалиться…

Впрочем, мнимые странности его поведения объяснялись очень просто: для него важнее было не выдать направленности своего интереса, чем получить — такой ценой — необходимые сведения…

Вот почему подробнее всего он расспрашивал о пустом, эмоциональнее всего напирал на давно известное и, напоследок, чтобы совсем сбить с толку, предлагал совместное времяпрепровождение.

Целью же Макасеева было ввести в заблуждение тех, кому допрошенная непременно позвонит, все перескажет и кто сумеет подготовиться к предстоящему допросу, настроиться, да не на то… Именно поэтому он ни намеком не открыл, что Игорь убит, нарочито упоминал его в настоящем времени, и более того: не только уклонился от ответа, что же Сарычев на сей раз натворил, но и по тактическим соображениям решил не проводить опознания трупа по фотографиям, полагая, что сам он это опознание уже произвел, а глаз у него профессиональный…

Он отпускал одну, словно переворачивал страницу, повесткой вызывал другую и двигался последовательно, задавая вопросы отнюдь не наобум — он уже многое узнал о давнем прошлом Игоря, о его связях, похождениях, о манерах и характере — он не знал лишь, с кем из этих допрошенных Игорь был самим собой… Или ни с кем?!

А пока же единственным позитивным итогом всех этих многочисленных допросов стало твердое убеждение, что ни одна из свидетельниц не была и не могла быть той, что истерически вонзила колюще-режущий предмет в горло своей жертвы ночью, в Серебряном Бору, в декабре минувшего года.

Едва ли не последней перед Макасеевым предстала Стелла. К тому времени Макасеев уже знал о многих перипетиях бурного и долгого романа Игоря и Стеллы — свидетельницы не пожалели слов, не пощадили Стеллу: обладательница отдельной комнаты представлена была следователю в диапазоне от невзрачной шлюхи до коварной женщины-вамп… При этом все ревниво сочувствовали Игорю.

Слушая их, Макасеев в который уж раз удивлялся, насколько женщины не способны ничего понять в мужчине — собственный опыт настоятельно подсказывал ему, что «свободная комната» не более чем ширма, внешнее оправдание той всепоглощающей страсти, которую красивый самец способен питать лишь к некрасивой самке…

И вообще: не пренебрегайте мовешками — нередко советовал он воспитанным в романтическом духе своим коллегам…

Готовясь к допросу Стеллы и перечитывая показания ее сокурсниц, Макасеев чувствовал себя настройщиком того особого инструмента, который ощущал в себе: словно волны, догоняющие одна другую, нарастали в нем, чтобы, войдя в резонанс с допрашиваемой, обрушиться на нее, разрушая логическую защиту интуитивной догадкой…

…Он все еще камлал над протоколами, когда услышал стук, и, машинально помянув черта, перевернул дело лицевой стороной вниз. Тут же открылась дверь, и перед ним предстала высокая, стройная, прекрасно одетая, ухоженная женщина — Макасеев попросил паспорт, чтобы удостовериться, что это Стелла — едва ли не красавица… Он попытался отыскать на ее переносице след от очков, потом, вспомнив единодушие бывших ее сокурсниц, рассмеялся…

— Слушаю вас, — сухо напомнила о себе Стелла: она заметно нервничала.

— Это я вас слушаю, — все еще со смешком ответил следователь.

— Что вы хотите от меня узнать?

— Сначала хотелось бы познакомиться: кто вы? Чем занимаетесь? Замужем ли?

Сдержанно, с неохотой, она ответила, что муж работает в системе МИДа… Страна его пребывания — Афганистан. Должность… Она замялась. Но потом со скрытой угрозой сказала, что муж ее… друг короля, а название должности она не знает… Сама же… ведет дом, давно, с той поры как вышла замуж…

— Чего же она так нервничает? — думал Макасеев. — Боится потерять обретенное?!

Право, чем не сказка о Золушке, для которой бал — заграница: контактные линзы вместо толстенных очков, утренняя ванна, макияж, шмотки по фигуре, туфли своего размера — вот и русская красавица…

Глядя на Стеллу, он понимал, что она страшится превращения кареты в тыкву, поскольку главным и едва ли не единственным критерием для мидовцев и внешторговцев была и осталась незамаранность во внешнем, по отношению к их кругу, мире…

— Что вы так нервничаете? — после долгой, изматывающей паузы спросил он и окончательно выбил ее из колеи.

— Я?! Я не нервничаю! Хотя мне, естественно, неприятен этот вызов… мне никогда не доводилось быть даже свидетелем… В конце концов я имею право знать, зачем я понадобилась вам?

— А разве я не сказал? — всполошился Макасеев. — Простите, простите… дело в том, что мы разыскиваем Игоря…

Стелла молчала.

— Сарычева! Игоря Сарычева! Вам знакомо это имя?

Стелла не отвечала, о чем-то напряженно думала.

— Э-ге-ге! — Макасеев вдруг почувствовал, как пошли волны, одна за другой, накатом.

— Конечно, — ответила Стелла, — мы учились вместе… а что, разве он пропал?

— Да вот… — пробормотал Макасеев. — а вы. кстати, когда в последний раз его видели?

— Давно… — с почти незаметной заминкой ответила она.

— Давно — это… — Макасеев назвал дату, предшествовавшую ночи убийства, — не так ли?

Она молча кивнула.

— Интересно, как же вам удалось запомнить, что последний раз видели Игоря именно в этот день? — спросил Макасеев.

— Я собиралась в аэропорт, муж прилетал на Новый год… тут внезапно, без звонка, Игорь… — Стелла усмехнулась, — как вы понимаете, такие ситуации долго помнишь…

— Понимаю, — прищурился следователь, — еще как понимаю…

В этот момент ему уже казалось, что дело практически раскрыто и остается только расставить по местам мелкие детали: бросивший работу, опустившийся Игорь норовит вновь пройти по тому же кругу: без звонка он является к Стелле и сразу видит, что пришел не вовремя, она пытается выпроводить его, он — назло — не уходит и даже начинает шантажировать ее прошлым, которое она наверняка скрывала от мужа да и сама постаралась забыть. Надеясь оттянуть разоблачение или по крайней мере не столкнуть мужа и Игоря лбами, она предлагает немедленно отправиться с Игорем на дачу. Тайно. Никто не знает. Никто. Она отдается бывшему своему любовнику и только тогда осознает, что этим дело не ограничится и что Игорь будет и в дальнейшем приходить за данью… И тогда она решает… вернее, решается…

— Ну и как, встретили мужа? — спросил Макасеев.

— Да…

— А на сколько часов самолет запоздал?

Она ничего не ответила, покачала головой.

— Значит, спешили, — повторил Макасеев, — и все-таки в этот день, или, если угодно, ночь, у вас с ним… Что у вас с ним было?!

— Ничего! — она резко поднялась.

— Садитесь! — сказал Макасеев. — Я вас не отпускал.

Она продолжала стоять.

— Ничего так ничего, — дразня ее, повторил он, — и куда запропастился Игорь, тоже не знаете… Ладно, тогда напоследок одна маленькая формальность, — он открыл перед ней дело на заранее заложенной закладкой странице — фотографиях трупа на пляже номер три, — скажите, знаете ли вы этого человека?

Мельком она взглянула на фотографии и тут же отвела взгляд, в глазах ее был ужас.

— Ну же, узнаете?! — подсказывал Макасеев, — узнаете?!

— Нет! — выкрикнула Стелла и… выбежала из кабинета. Макасеев ее не удерживал…

Глава VIII

В Вороново нас отвезли на персональной Чеховского. Всю дорогу Светка молчала. Я пытался заговорить с ней, потом стал смешить шофера — она ни разу не улыбнулась, хотя и смотрела не в окно — на меня. В конце концов я пришел к выводу, что это естественная защитная реакция на двусмысленность ситуации. Наверное, и она не могла не задаться вопросом, почему Чеховские отпустили ее именно со мной, фигурой для них одиозной, разве что были уверены, что Светка так же отнесется ко мне, а я невольно буду ей стражем в чужом месте?

Мы прибыли к двухэтажному с колоннами особняку. Светка сразу сбежала, поручив заботу о вещах мне, и я тащил и оба чемодана, и две пары лыж, борясь с упорно вываливающимися лыжными палками. К моему приходу в вестибюль Светка уже «оформилась»; ни слова не говоря, она взяла свои вещи и ушла на второй этаж.

Вскоре приехал автобус: коридоры стали заполняться вновь прибывшими — трое парней, гремя подбитыми железом лыжными ботинками, явились в комнату, где к тому времени уже обосновался я. Они зажгли свет — больничный шар-плафон под потолком, закрыли форточку, достали, разлили, в том числе и мне, удивились моему отказу и стали обсуждать-делить девиц-попутчиц по автобусу…

Я вышел в коридор; одинаковые двери, за ними — шум, гул, звяк, смех. За какой из этих дверей Светка? И почему не вышла, как это сделал я? Неужели она с ними, такая же, как они? С лестницы до меня донесся топот — это шли на воссоединение мужские полки: стучали в двери, звенели посудой, стонали гитарными переборами… Я быстро двинулся им навстречу и молча разминулся, кляня себя за то, что вовремя не присоединился, — как теперь находить общий язык? Впрочем, в чемодане у меня были спрятаны две бутылки, но обе — шампанского…

Однако прошел и этот день, и второй, и третий, а я так и не услышал от Светки ни единого слова. Видел в столовой, на лыжне, пытался шутить и быть строгим: она не обращала на меня никакого внимания.

…В первую неделю мне хотя бы удавалось подолгу оставаться в одиночестве — с утра все уходили на лыжах, а я, убедившись, что Светки среди них нет, возвращался в дом, включал в холле радиолу и замирал в ожидании, когда, проходя мимо и обнаружив меня, она спросит, чего я здесь спрятался… Все тщетно.

Меж тем лыжные прогулки сменились краткими набегами в магазин, подкованные ботинки уступили место войлочным шлепанцам, а звук радиолы привлек многих, желающих дать почувствовать и самому ощутить; несмотря на мороз и ветер, я уходил гулять, бродил по заснеженным, обсаженным вековыми деревьями аллеям до самого бетонного забора, ограждавшего территорию, и потом обратно — утром и вечером, быстрым шагом. Останавливался только у катка, который был всегда пуст: спрашивается, зачем же к ее чемодану были приторочены «гаги» с ботинками? Увы, спросить было не у кого, да теперь я и не стремился к этому, не искал встречи, а после того как увидел ее ночью пьяной, обжимающейся в холле с каким-то парнем, совсем потерял к ней интерес… Правда, во время прогулок я представлял себе, каким образом, если мы все-таки сблизимся, я отомщу ей, но чаще приходило мне в голову, что надо плюнуть и уехать в Москву, — так бы и поступил, если бы не мысль, что это станет публичным признанием поражения… И в первую очередь перед Светкой!

С той поры считал оставшиеся дни, прибегал в столовую в самый последний момент, будто с трудом оторвавшись от какого-то всепоглощающего меня занятия, однажды напился… Две бутылки шампанского в чемодане не давали мне покоя — ужели моя готовность, вернее, подготовленность к празднику, к удаче стала на пути сближения со Светкой, ужели упрямый. Господь стремится даже в мелочах доказать, что будет не то, что задумано человеком, а только то, что вопреки бренным планам и намерениям… доказать, что промысел его неугадываем?!

Я выпил в парке у забора, без закуски, утром — одну, вечером — другую; долго встряхивал, чтобы выстрелила… Прикладывал пробкой к виску, осторожно вставлял в рот (соприкосновение фольги с зубами вызывало непереносимо мерзкое ощущение), в конце концов, презирая и торжествуя собственный мазохизм, на девственном снегу оставил свои инициалы: «И» — новосветским шампанским, «С» — янтарно-желтой мочой…

«И» — получилось с точкой. «С» — с хвостиком…

Что и говорить, пьян был, пьян…

Ночью пошел снег, да так и шел все три дня, оставшиеся до отъезда. Дорогу занесло — думал, автобусы не пробьются, но после ужина они уже стояли у подъезда, и изможденные отдыхающие, гремя подкованными ботинками, пересекали холл, обменивались телефонами и адресами, клялись не расставаться никогда…

Светки среди них не было… Сначала я обрадовался этому очевидному доказательству, что ничего у нее здесь не сложилось, потом встревожился, не уехала ли она раньше, до всех, без меня… Я поднялся на второй этаж, постоял перед дверью, прислушиваясь, постучал, не получил ответа, снова постучал и только тогда приоткрыл дверь — в огромной пустой комнате, уставленной голыми металлическими кроватями, похожими на скелеты, в тусклом сиянии неистлевших кольчуг панцирных сеток, подложив руку под голову, в свитере, шароварах и ботинках возлежала Светка…

— Можно? — спросил я.

Она не ответила.

— Привет, — бодро сказал я, входя в комнату и оставляя дверь открытой, — если вы готовы, то, может быть, нам поехать на автобусе, потому что нет никакой уверенности, что «Волга» пробьется… Я сейчас слышал, что в Ватутинках — это на полпути сюда — целая воинская часть разгребает снег, да никак не разгребет… Думаю, ваши родители больше будут волноваться, если мы совсем не приедем, чем если не воспользуемся машиной…

Я говорил, Светка молчала, курила, не удостаивая меня даже взглядом.

А ведь как уж я врал?! И поднялся-то я к ней, только когда убедился, что автобусы ушли: совместное опоздание к отъезду, общее переживание, ее растерянность, мое спокойствие, непритязательная шутка, что лыжи с нами и мы, наконец, можем ими воспользоваться, благо снегу намело… «во все пределы»… «Свеча горела на»…Как, вы не знаете этих стихов?…

Порой мне кажется, что самую интересную, самую разнообразную жизнь я прожил под одеялом, то и дело вырастая из-под него и таким образом замечая, что пора надшить детство юностью, юность — зрелостью, зрелость — взрослостью… Такое вот прокрустово одеяло, которое сначала надо наращивать, а потом, к старости, уменьшать, отсекая сначала взрослость, потом зрелость… а под конец, наверное, и детство… Если доведется дожить…

…Чего хотел я? Вернее, чего хотел я тогда? Теперь мне кажется, что жаждал я только реванша, и если бы застал Светку плачущей, раскаявшейся в своем глупом поведении и откровенно признающейся мне в любви, то мягко бы… отверг…

— Я вам скажу всю истину, — ответил бы я ей, — не буду оправдываться, ни объяснять своих поступков: я вас не люблю.

И в тот же миг полюбил бы, убедившись, что губы ее слегка побледнели, услышав из ее уст едва внятное: — Оставьте меня…

…В коридоре гремели ведром: уборщица заталкивала извлекаемые из опустевших номеров бутылки в объемистый мешок, перекликалась с той, что рыбачила на первом этаже…

— Хорошо, — безразлично сказал я, — будем ждать… Я спущу ваши вещи в вестибюль?

Светка и на сей раз промолчала. Впрочем, она была занята важным делом: ввиду отсутствия спичек прикуривала новую сигарету от еще недокуренной…

С чемоданом, лязгающим непригодившимися «гагами», и с лыжами я спустился в холл, поставил ее вещи к своим, сел в кресло поодаль.

— Я — Сарычев! — убеждал я себя, — в конце концов, я — Сарычев, и пристало ль мне пред гордою полячкой унижаться… пристало ль мне…

Мир, стоило ему пройти через мои уста, обретал законченность и осмысленность, и я невольно улыбнулся тому, что Светка и вправду полячка, а я — втайне — самозванец… и что в жизни получается лишь то, что должно получиться, и не получается то, чему не следует получаться, а значит все хорошо, все как надо…

— Все как надо! — громко сказал я, прислушиваясь к эху и отчетливо, до дрожи, понимая, что остались мы со Светкой в Вороново одни… по крайней мере до ночи… А если машина не придет, если машина не придет, если бы она не пришла…

Тут подъехала машина — фары ее были залеплены снегом, дворники рыскали из стороны в сторону… Шофер не вылез, подождал немного, полагая, что мы-то давно готовы, потом несколько раз нажал на клаксон… Светка не могла не слышать, однако вниз не спустилась…

Ну и черт с ней, она не спускается, я не поднимусь.

В два приема я отнес вещи в машину, сел рядом с шофером, расспросил о дороге, посетовал… На его вопрос о Чеховской только пожал плечами и поймал себя на том, что вступаю с ним в сговор против… госпожи. После чего, решительный, злобный, быстро поднялся наверх, без стука распахнул дверь в комнату Светки — она лежала все в той же позе, так же курила, лишь на губах у нее — так и не побледневших — застыла какая-то уничижительная усмешечка…

— Машина пришла, — сухо сказал я, — нас ждут! Докурите в машине!

Она не ответила, не шевельнулась даже.

— Ну, в чем дело?! — не в силах сдержать раздражения, громко спросил я, — мы едем или не едем?!

О, как хотелось мне дать ей пощечину или, коли уж так получилось, что она — женщина, а женщинам, как известно, пощечин не дают, просто избить… куда попало, по живому, до слез, до крови… Мысль об этом странным образом заставила голос мой дрогнуть: неприязнь, раздражение, презрение по-прежнему в нем присутствовали, но «поплыли», точно звук на пластинке…

— Я вижу, — как можно ироничнее продолжал я, у вас раньше не нашлось повода и времени побыть наедине со мной… Что ж, тогда отпустим машину…

— Подними, — перебила она меня, вяло протягивая руку.

Рука ее оказалась мокрой, тяжелой…

— Подними же, говорят тебе, — повторила Светка и вдруг с силой потянула к себе.

Металлическая перекладина кровати подсекла меня под колени, и я, прежде чем отпустить Светкину руку, свалился к ней в постель.

Кровать зазвенела, заскрипела, словно кости потревоженного в древней своей могиле, скованного вековым сном, а также металлом браслетов и кольчуг половецкого… Ах, о чем я, о чем?!

Ворот свитера она натянула на подбородок, и поцеловать ее в, губы или в шею я никак не мог, а как иначе начать, я не знал… не привык… Едкий дымок сигареты, извиваясь, полз от плоского бруса кровати, находя мои ноздри… я припал к Светкиной груди, целуя через свитер…

Где-то совсем рядом гремело ведро уборщицы…

— Только бы не думать… НИ О ЧЕМ! — мелькнуло в моей голове, — иначе…

— Да погоди же ты, — торопливо, с нервной какой-то наглецой оттолкнула меня Светка.

Я отпрянул…

— Иди ко мне, — пробормотала она и стала скатывать с себя шаровары вместе с трусами…

Я понимал и принимал это свидетельство опытности столь юного существа, по поводу чего успел и позлорадствовать в адрес Чеховских, однако, оставив образовавшийся валик у непреодоленных лыжных ботинок, она продолжала лежать в той же позе… только закрыв глаза… Но что было делать мне? Сказать: перевернись, встань, нагнись — или молча начать развязывать шнурки, стаскивать с одной ноги?..

Неужели она не понимает, что ТАК не получится? Или именно этого и хочет? Лицо ее было мокрым, руки цеплялись за панцирную сетку… Молча я склонился над ней, не целуя, а лишь слабо касаясь языком, меж тем как обе мои руки тянули через упрямый ромбовидный каблук шаровары заодно с трусиками…

Хлопнула дверь, скатилась по лестнице, даже в звуке распадаясь на осколки, лишняя бутылка из мешка уборщицы, снизу прерывисто клаксонила машина…

…По живому, до слез, до крови…

Всю обратную дорогу мы молчали. Шофер был настолько зол, что пришлось дать ему денег и отпустить у дома Чеховских.

Я долго стоял внизу и смотрел на окна; может быть, мне следовало подняться вместе с ней и обо всем объявить?! Да только о чем? Интересно ли Миле, что ее дочь оказалась девственницей, если теперь это уже в прошлом? Важно ли Чеховскому, что ни страх быть застигнутым, ни кусачая панцирная сетка, ни даже опасение, что Светка забеременеет, не остановили меня? Впрочем, в отличие от многих других, страстных, теряющих себя, но в критический момент успевающих произнести магическую формулу: «Не в меня!» — в отличие от них, опытных, Светка ничего не сказала… И в отличие от прежних моих заклинаний: «Только бы не забеременела!», я, стоя внизу и глядя вверх на освещенные окна, думал про себя: — Пусть, пусть, пусть!.. я

До улицы Чкалова я добирался на автобусе и метро…

— Ну что? — с непонятным мне интересом спросил Сарычев.

— Спасибо, отдохнул, — ответил я.

…Вечером следующего дня я позвонил Андрею Станиславовичу; долго репетировал, прежде чем набрать номер, — мне хотелось, чтобы в голосе моем он услышал благородную сдержанность, однако волнение подступало к горлу, оборачиваясь дрожью, и пришлось прибегнуть к уже знакомому мне средству — выпив рюмку водки, я быстро походил взад-вперед по коридору, вдруг, словно спохватившись, рванулся к телефону, набрал номер…

— Алло? — раздался в трубке Светкин голос, и я замолчал.

— Да и что я мог ей сказать? Что счастлив нашей близостью и готов хоть завтра с утра идти подавать заявление, что звоню ее отцу на тот случай, если она открылась перед родителями, и тем самым подтверждаю, что не намерен вильнуть; или же что… дав зарок отомстить, не буду искать с ней встречи, пока она сама мне не позвонит… Сама!

— Алло, — задумчиво повторила Светка.

А вдруг она унаследовала от отца дар и видит меня в трусах и носках, мнущегося у телефона в коридоре?!

Я бросил трубку, поспешно оделся, сбежал по лестнице к ближайшему телефону-автомату: «Прости, не соединило, дурацкий телефон, это я…» Вернее: «Простите, я вас слышал, а вы меня — нет… Дурацкий телефон… Это Игорь, Игорь Сарычев», а потом, после паузы, совсем другим, глубоким, полным любви и страдания голосом: «Алло?! Ты меня слышишь, Света?..»

— Алло?! — раздался на том конце провода голос Чеховского, — алло?

…Даже теперь, когда я препарирую закончившуюся и сразу ставшую такой простой и ясной мою жизнь, я не нахожу убедительного объяснения тому, что бросил трубку на рычаг… Хотя и понимаю, почему…

Так, не сумев самостоятельно распорядиться своей судьбой, я еще раз убедился, что надо плыть по течению и лишь слегка подгребать… Я не сомневался, что Чеховские, если уж они отправили Светку со мной, при ближайшем визите к нам предложат и ей пойти… И даже если она откажется, то не ей — им я выкажу столь откровенное сожаление и разочарование, что они не смогут не передать ей… А она… а я…

Подчас мне, как в детстве, казалось, что под этим одеялом я не один, да только разве мог оказаться там кто-нибудь посторонний? Лишь мое второе Я, постоянно сменяющее имена.

Впрочем, как и первое…

В ожидании возможного прихода к нам Чеховских я стал слегка «подгребать» — купил, по случаю, здоровенную щуку, а поскольку морозильные камеры в холодильниках той поры были малюсенькие, решил приготовить «майонез», обескуражив Сарычева и желанием сделать это, и столь долго скрываемым умением…

Он позвонил Андрею Станиславовичу, Иваше, Тверскому…

Краем уха, проходя по коридору, я услышал его слова: — Ну, приходи один… Ну, с дочкой…

Что и требовалось доказать! — я закрыл за собой дверь, бросился на постель, куснул подушку: купить цветы, лучшие, из Ботанического сада… поставить в вазу, а перед ее уходом… именно уходом, или даже бросить с балкона… черт… как же готовят этот проклятый «майонез»? И вдруг понял, что плохо приготовить — это даже лучше, во всяком случае, в ее глазах это не недостаток!

…Меня ждали деньги на водку, на вино, а также изнурительная борьба, с рыбьей чешуей…

…Теперь я думаю, что в моем сознании органично уживались понимание закономерностей бытия и полнейшая уверенность, что меня они не касаются: ведь знал же я, что стоит чего-то захотеть, к чему-то готовиться, как это непременно не получится или, того хуже, обернется пародией на желаемое. И тем не менее, помня: «Ну, с дочкой!» — достал цветы, приготовил «майонез», приоделся и сел ждать прихода гостей…

…Первыми приехали Ерофеевы. То ли я давно их не видел, то ли раньше не обращал на них особого внимания, но меня поразил вид сморщенного Иваши рядом с гордо несущей маленькую резную головку на постаменте грубо обработанного торса Гапой. Щеки его опустились куда-то вниз, свисая пустыми мешочками, точно груди много и часто кормившей женщины. Гапа пропустила его в дверь вперед, точно мать мальчика… И он вошел, потирая озябшие руки и улыбаясь мне заискивающей улыбкой, будто единственному свидетелю других времен, иных повадок…

Мне не терпелось спровадить их из коридора в комнату, а самому улизнуть, чтобы, заслышав звонок Чеховских, распахнуть дверь и вспыхнуть при виде Светки; потом следовало потупить взгляд, молча сопровождать и лишь на прощанье снова вспыхнуть…

Да, еще цветы с балкона?.. Или, может быть, лучше вручить их Миле? Ах, да, Мили не будет, ведь я сам слышал: «Ну, с дочкой!», значит, цветы для Мили через Светку. Все складывалось на редкость удачно, что, конечно, должно было насторожить меня, однако нервы мои уже шли вразнос, и когда в дверь позвонили, я в тот же миг открыл…

Тучный, полысевший Тверской отдал мне честь; с ним явилась молодая лобастая женщина, которую я, конечно, видел и раньше, но не запомнил, Людка Тверская.

— Вот и молодец, что с дочкой! — сказал Сарычев.

…Чеховский пришел один. Щука оказалась костлявой. Разговор не клеился — все извлекали изо рта мелкие косточки. Лишь Людка ничего не ела и не пила — положив руку мне на колено, чтобы я не сбежал, она рассказывала о своем шефе, который вчера вызвал Ванечку, который влип в историю из-за этой идиотки, которая сказала Толику, что если бы не она, Людка…

Я глубокомысленно качал головой, пил, напивался, впрочем, как и… все присутствующие: то ли постарели они и хуже переносили водку, то ли больше стали пить…

Потом я услышал, что Гапа плачет: оказалось, что я пропустил часть ее воспоминаний о близкой дружбе с бедной Верочкой — теперь же с восхищением слушал покаянные слова Гапы о том, что, будучи в положении или в Барвихе, она проворонила гибель ближайшей подруги, упустила — не предотвратила…

Все кивали, и вдруг я понял, что ни сама Гапа, ни остальные вроде бы и не сомневаются в правдивости ее слов, а ведь всего ничего прошло с той поры, когда Верочка не удостаивала Гапу даже взглядом… Неужели все забыто или никто не хочет разоблачать ее, неужели все стали такими добрыми?! Неужто и Сарычев, который никогда не слыл добрым да к тому же не терпел, когда говорили о близко его касавшемся… Он вообще не выносил разговоров о Верочке. Мне стало не по себе, когда я подумал, что и они… видят прошлое в том же свете… Да, точно, они верили Гапе, они забыли, ухитрились забыть правду.

— А уж как ты любил ее, бедную! — расчувствовалась Гапа и полезла к Сарычеву целоваться.

Во-первых, она никогда не была с ним на «ты», даже во времена дружбы, во-вторых, она задевала самое больное в Сарычеве, и я был уверен, что тут уж он не стерпит, но он молча подставил Гапе щеку…

И тогда я понял, что бесконечно жесток, что эти люди хотят мира, а не правды. Они невольно подводят итог своей жизни, где невозможно ничего переделать, а умирать со знанием непоправимых ошибок обидно. Они коллективно создают вымышленный добрый мир, в котором были добрыми людьми, и тем самым подчеркивают несправедливость к ним нового времени. Их услужливая память сторонится боли, и если когда-то они лгали, чтобы выжить, то теперь лгут… по той же самой причине. Да и какая разница, подвиги ли ты совершал или подлости, если в твоем кругу усердно будет поддержан миф. Если сам, САМ забудешь то, что хочешь забыть, и будешь помнить лучшее, даже небывшее.

Кто еще может стать тебе судьей? Только другое время, другое поколение! Но не я, ими воспитанный по образу и подобию, спасенный от смерти, спасенный от жизни, сын легиона выживших…

И понимая, в чем моя роль, в чем мастерство в исполнении роли, я молча стал убирать тарелки, освобождая сцену для следующего акта — преферанса. Ломберного столика у Сарычева, естественно, не было, как, кстати, и карт, и даже бумажника: ел, пил, читал он за обеденным столом, а поскольку дома не работал, то и переместил письменный в детскую; деньги, звезду, пропуск и носовой платок носил в разных карманах одного и того же костюма, несменяемого, как и плащ-реглан.

…Что же касается колоды, вернее, двух колод, то они хранились в карманах Тверского. В каждом — по колоде… Чеховский, как мне показалось, обрадовался смене декораций, глянул на меня одобрительно, я ответил ему взглядом и, не будучи отторгнутым, приблизился, сказал: — Спасибо Вам, я так был там счастлив…

— Где? Ах, там! — он махнул рукой, — пустое…

Неужели он не понял, что я хотел сказать. Вот странно, тот, кому было дано видеть сквозь стены, оказался слеп к очевидному.

— Не, не пустое, — смущенно, опустив глаза, пробормотал я, — это на всю жизнь…

Чеховский испугался, как мужчина, услышавший от некрасивой женщины объяснение в любви, погрозил мне беспощадным своим пальцем, на котором сидели и королевы, и всесильные садисты, и отвернулся…

Я, не торопясь, понес посуду на кухню: теперь я был уверен, что он не забудет нашего разговора, не забудет — перескажет, но он и не подумал этого сделать…

…Видя, как он растерялся, я даже загадал, что сегодня он продуется в пух и прах, — конечно, я играл в поддавки, поскольку не помнил случая, чтобы Чеховский выиграл, что было, конечно, странно, если учесть, что он мог видеть сквозь «рубашки» карты партнеров… Вернее, не мог не видеть! Значит, значит, проигрывал сознательно… так лучше бы не играл?!

Мои размышления были прерваны приходом на кухню Людки Тверской. Молча оттеснив меня от раковины, она стала мыть посуду, сопровождая тщательное отмывание тарелок и приборов не менее тщательным рассказом о незнакомых мне людях — на этот раз о младшей своей сестре, которую не «ждали» и в пору запрета на аборты пытались ликвидировать при помощи мыльного раствора, который один близкий семье врач… (Чеховский? — подумал я, — нет, тогда они еще не были знакомы… Как же они все познакомились, как узнали друг друга в толпе незнакомых?.. Или когда-то в прежней жизни были знакомы, дружны, сражались вместе, вместе умерли, забыли… сознанием забыли, а в подсознании ностальгия узнавания, желание продлить забытую жизнь… Остальное — дело случая, повода… Потом умрут, снова забудут, снова родятся… И не так ли между мужчиной и женщиной? Нет, не так: скорее всего мужчина в новой своей жизни отыскивает в жены прежнюю свою мать… Возвращение на нерест? Ведь было бы нелепо, если бы можно было полюбить чужую, незнакомую, поскольку любовь лишь по видимости с «первого» взгляда — этот первый взгляд не что иное, как узнавание…) до последнего момента сердце не прослушивалось, и все, кроме нее, Людки, которая ничего еще тогда не соображала, ждали мертворожденную, а Нина родилась живой, правда, с придурью. Спрашивается, как не быть ей с придурью, когда…

…Я устал безмерно; от улыбка, которой я молча отвечал Людке, у меня сводило скулы; мне не терпелось вернуться в столовую, глянуть в карты, и все же, когда не перебиваешь, невольно запоминаешь, а потому впоследствии Нина вошла в мою жизнь как человек, которого я уже давно и близко знал.

В столовой тем временем происходило нечто невероятное: «гора» у Сарычева с каждой игрой росла, в пульке записана была самая малость, а вистам партнеров ему почти нечего было противопоставить — короче говоря, Дмитрий Борисович проигрывал, пролетал — и это впервые в жизни! А ведь играл точно так же, как и прежде.

Но в этом-то все и дело, что он, как всегда, лихо считая комбинации, вписывая цифры, бросая карты, теперь просчитывался, пробрасывался… Сначала ему казалось, что Тверской подглядывает, затем, что просто игра не идет, и только под конец, поймав взгляд Чеховского, он сам себе поставил диагноз: это был первый звонок старости — от постоянного вкручивания и выкручивания стесалась резьба на самом послушном, самом надежном винте его механизма — мозге.

Бесконечный и в то же время беспечный счет сопровождал его всю жизнь, и все он держал в уме: суммы ассигнований, параметры каждой детали, сроки отбывания соавторов, даты рождения их жен и детей, целые страницы цифр из трофейных изданий, дни и часы любовных свиданий, телефонные номера, долг официанту в «Савое», данные каждой серии полигонных испытаний — попросту говоря ВСЕ, поскольку, будучи засекреченным, и привыкнув к этой своей роли, записных книжек не имел. Никогда и ни одной. И вот, едва миновав шестидесятилетие, стал просыпать, как сквозь прохудившийся карман, ранее накопленное. Он устал, безнадежно устал, — наверное, не только суставы, легкие или сердце имеют свой предел, а ведь жил он на износ… И износился…

С едва скрываемым ужасом я наблюдал, вернувшись из кухни, как Сарычев пытается доказать самому себе, что ничего не произошло, а потом, когда Чеховский первым, глянув на часы, сообщил, что ему пора, расплачивается, небрежно и даже бесшабашно, но при этом недоуменно мотая головой…

Он сразу же ушел, гости услышали, как проворачивается ключ в замке дверей кабинета Дмитрия Борисовича… Людка что-то на ухо говорила отцу, тот лишь досадливо морщился… Чеховский, только недавно спешивший домой, никак не уходил, — видимо, он надеялся, что Сарычев выйдет и они поговорят, однако я лучше знал Дмитрия Борисовича и понимал, что и я его, пока он не успокоится, не увижу…

Иваша пошел вызывать машину. Андрей Станиславович, сделав неопределенный жест рукой, то ли прощаясь со всеми, то ли пересчитывая оставшихся, направился на выход… Я случайно оказался на его пути, напоминая о себе, о своем признании…

— Да, — сказал он, огибая меня, и вышел, неслышно притворив за собой дверь.

— Я прошу вас… я очень вас прошу, — услышал я позади себя и только теперь обратил внимание на странный тон Иваши, на то, что его разговор с гаражом затянулся, — а когда сможете?.. Ну, спасибо вам, большое спасибо…

Крохотный, с лицом цвета недозрелой земляники, потирая ручки, он отошел от телефона, извиняясь, сообщил Гапе: «Они говорят, что раньше надо было — от вокзала всегда трудно…»

— Значит, раньше надо было! — строго сказала Гапа.

И я понял: все! Пенсия!

А как же Лев Захарович на Ливадииском терренкуре?! Просмотровой зал, куда и меня однажды провел он, да так неудачно — на «Мост Ватерлоо»?! Как же паек? Худо без пайка?! И сам же схватил себя за руки: что это я? Ведь И ваша всегда был добр ко мне и реально, вполне реально помогал. Если бы не он, разве писал бы я сейчас диплом? А как он прижимал меня к кителю, обещая, что все образуется? Может быть, теперь мой черед: прижать, сказать… Что сказать? Что его время прошло, но не для него одного: вот и Сарычев проиграл, вот и Тверской только морщится, но не гаркнет на одолевающую его, точно овод, никогда не любимую, ни на миг не желанную дочь… Разве что Чеховский… да и то, что я знаю о нем…

Утешило ли бы Ивашу, что падение его не индивидуально — ведь он привык жить в массе, и гибелью для него было только выпадение из рядов, тогда как гибель вместе со всеми воспринималась как кредо…

Я набрал в грудь побольше воздуха, опустил глаза, подошел к нему…

— Ничего, Игорек, — опережая меня, сказал Иваша, — все образуется…

Наконец, они ушли… Я погасил в коридоре свет, но Сарычев догадался о моей хитрости: тотчас погас свет и в его кабинете…. Что оставалось мне? Лечь спать? Ну нет: я извлек из вазы цветы, завернул в газету и, на цыпочках выйдя из дома, отправился в Студию МГУ, зная, что в этот час там либо репетиция, либо после спектакля все собрались в пятой комнате: танцуют, болтают, пьют… Уйма классных неревнивых девочек, артистки…

Про себя я пересчитывал их, а глазами — розы в букете… Хорошо бы каждой по штуке, а если не хватит, то все — одной. Только кому?!

Мой приход с цветами был замечен, и «шу-шу-шу» на сцене настолько разозлили режиссера, что он завопил, чтобы кончали «базлать», а мне негодующе мотнул головой: то ли чтобы я убирался, то ли чтобы сидел тихо… Я притаился за металлической витой колонной: надо мной были бывшие хоры, передо мной была та сцена, на которой недавно, столетие назад, отпевали Николая Васильевича Гоголя, справа — пустые ряды, на откидных сиденьях которых лежали сумки, плащи, чей-то термос; слева — еще один завсегдатай ночных репетиций, которого я зрительно знал, но не был знаком, потому что на спектаклях и банкетах он всегда отсутствовал, а с ночных репетиций исчезал, не дожидаясь окончания, то есть пренебрегая элементарными приличиями… Мы даже не раскланивались…

Теперь уже и не помню, что репетировали — начиналось все с Зощенко, и вдруг, уловив элементарную рифму «Мессалинка» — «Калинка», режиссер требовал петь «Калинку»… Черт-те что… Так казалось всем, но потом входили во вкус, уже нравилось, под конец были в восторге, в том числе и я… гипноз привыкания… Это примерно то же, что слышать безголосое пение: пока слушаешь — раздражаешься, а начнешь подпевать, вроде ничего… Ничего не слышно…

Я сидел с букетом, смотрел на сцену, пересчитывал, придумывал, как бы обставить пооригинальней, а сосед мой шмыгал носом, принюхиваясь… Почему-то мне показалось, что столь демонстративное принюхивание — это попытка высмеять меня, пришедшего ночью с цветами и выбирающего, кого бы на них купить.

Я положил розы на сиденье и тоже громко стал шмыгать носом, принюхиваясь… И тут же пожалел: запах плацкартного вагона донесся до меня… Мне стало и противно, и стыдно… я не знал, как вести себя дальше.

По счастью, в этот миг дали свет, и я, подхватив цветы, двинулся к сцене. Мерзкий смешок настиг меня на полдороге… Ах вот оно что, вы думаете, что я так прост, так предсказуем?! Я подошел к режиссеру и молча, с книксеном вручил ему роскошные, из Ботанического сада, розы… Сцена грохнула хохотом… Кто-то свистнул, другие хлопали… Я покосился в зал: завсегдатай с интересом наблюдал за мною…

— Черт, теперь точно подумает, что я гомик, — понял я, — ну и пусть…

Весь следующий день я провел в ожидании звонка от Светки — валялся в постели, слонялся по квартире, несколько раз поднимал трубку, проверяя, работает ли телефон; конечно, я понимал, что вряд ли она сама позвонит, но мне почему-то казалось, что и она, услышав от отца о странном моем объяснении в любви, бродит по квартире, таскает за собой на длинном шнуре телефон и ищет повода, чтобы набрать мой номер… Не сразу обратил я внимание на то, что и Дмитрий Борисович тоже остался дома — из своего кабинета он вышел только раз, проследовал до дверей туалета и тут же вернулся — закрылся на ключ: я понял, что он никого не хочет видеть. И все же уйти я не решился, понимая, что никогда не прощу себе, если Светкин звонок не застанет меня — другого шанса нет и не будет!

Так прошел день, ночь, утро следующего дня — уже к вечеру я решил сам позвонить ей, но в последний момент, испугавшись, набрал номер Людки Тверской и предложил повидаться. Меня поразило, что она долго молчала, поскольку я предполагал услышать в ответ восторженное согласие. Потом она объяснила мне, потратив на это минут двадцать, что у шефа юбилей, а Ванечка уезжает и не с кем оставить кошку, а значит, эта идиотка может овладеть его вниманием, овладев кисой, и она, Людка, чтобы не допустить этого, берет кошку к себе, точнее, едет жить к кошке, а на той неделе…

— Ладно, как-нибудь в другой раз, — перебил я Людку, но не успел повесить трубку, потому что она закончила прерванную мысль сообщением, что ждет меня сегодня, сейчас же…

Зачем я звонил, зачем поехал? Разве что судьба готовила мне встречу с Ниной…

Нина вышла знакомиться, когда я, уже изнемогая от Людки, которая, даже не поинтересовавшись причиной моего визита, говорила и говорила о себе и окружающих ее незнакомых мне людях, стоял, готовясь к бегству.

Нина знала, что я приеду, и имела намерение должным образом принять меня. Поэтому после моего звонка села к туалетному палисандровому столику и стала приводить себя в порядок. Ближе к ночи она пришла к выводу, что более или менее готова…

Она была весьма мила и держалась мило: в школе читала Бальзака и Мопассана, с трудом, из уважения к генералу, получила аттестат, в институт поступить забыла и с той поры сидела дома, слушая по радио оперные арии и читая старинные книги. То есть была похожа на женщин прошлого века и тем привлекательна.

— А вот и наша Нина, — сообщила Людка, и Нина протянула мне руку для поцелуя. Я коснулся изумительно пахнущих косточек.

— Правда, непохожа на нас? — спросила Людка и, не ожидая ответа, продолжала: — Я не хотела ее и, когда меня оставили наедине с малюткой, ухитрилась отвезти коляску на другой конец нашего дачного поселка; везла, между прочим, задами, через корни деревьев перетаскивала, хотела в лес, под елку, и бегом — тут вижу, из своей крайней дачки выходит один штатский наш генерал, садится в свою казенную — ив Москву… Может, на день, может, на неделю, может, навсегда… Я-то маленькая была, ничего не соображала, разве что если дядька уезжает и дверь запирает, то как раз на его крыльцо в самый раз Нинку и подложить… Так и сделала — кто же знал, что он только до магазина за водкой, туда и обратно… Когда вернулся, нашел, едва не присвоил… Помнишь, Нина?

Нина улыбнулась мне сочувственно.

— Я до сих пор думаю, что там ее подменили, и в кого ты у нас такая красавица и бездельница? — Людка спрашивала, но не верила, что ее удостоят ответом, и словно на виражах неслась дальше. — Представляете, Нина при ее внешности незамужем, папа в отчаянии, и пора уже, тем более что она, поверьте мне, девственница и это в ее-то возрасте…

Я про себя прикинул возраст…

Нина улыбнулась мне без тени смущения.

— Хотите кофе? — успела предложить она.

— О, это коронный номер нашей Нины, — не останавливаясь, продолжала Людка, — сама с утра до ночи пьет кофе и всех им угощает — хороша будет жена, наркоманка да и только, у нас был один офицер из Генерального, увидел Нину и сразу решил, что годится, а она его целый день кофе поила, его уже тошнить стало, кишки урчат, а Нина с улыбкой своей прекрасной все спрашивает: может, еще кофе…

Нина принесла две чашки кофе, блюдца были в коричневых потеках, сахара она не дала; Людка не пила, болтала, сетовала, что я намного младше, а то папа был бы доволен, сделал бы мне чин, хотя он уже на пенсии, но его друзья все еще наверху, и тут же осведомилась, какое у меня воинское звание, а узнав, что я белобилетник — насторожилась и потребовала сообщить, какой болезнью я болен…

…Я поднялся, Людка меня не удерживала. Нина тоже; на прощанье она протянула мне руку, и я с готовностью, свободной от желаний и надежд, припал к ее запястью… Домой возвращаться не хотелось — я шел пешком через всю Москву, думая о том, что моя жизнь уходит на заведомо бесполезные дела и встречи. Я словно бы избегал собственной жизни, норовя, хотя бы зрителем, поприсутствовать в чужой. Да, за те дни и ночи, что я провел в Студии МГУ, не претендуя ни на роль на сцене, ни на роль в зале, за те часы, что я слушал Людку, любовался Ниной, за то время, что потратил на излишний, судя по всему, флирт, я бы мог… тут обличительные мои фразы начинали топтаться на месте, поскольку я не знал, что бы мог в этой жизни, на что был способен…

— Ну хотя бы диплом сделать, чтобы в аспирантуру, — смиряясь на обыденном, решил я, — чтобы еще три года… так…

То есть еще три года ночных репетиций, хождений к Нине, флирта… Еще три года в полусне, словно это была не моя жизнь, а моей только предстояло начаться.

Мысль об аспирантуре явилась мне отнюдь не случайно — еще абитуриентом я, не догадываясь о полной неизвестности Сарычева, думал, что его имя позволит мне не только поступить, но и двигаться дальше, вслед за ним, по его стопам, в науку… Теперь же выяснилось, что все, чего я хочу достичь, зависит лишь от меня, а в собственных способностях и воле я более чем сомневался. Тем не менее, я не отказался от своего намерения и, ничего не говоря Сарычеву, выбрал по совету научного руководителя тему, которую он считал в принципе перспективной.

…Если получится, приду к Сарычеву, небрежно скажу — вот, рекомендован… Все сам, без его помощи… Впрочем, чем он мог мне помочь, разве что умереть, чтобы впервые прочитали его имя на первых полосах газет и ахнули: — Игорь… Вы — Игорь Дмитриевич Сарычев, тот?

Короче, аспирантура на блюдечке. Да только зачем мне такая жертва, если она исключала возможность порадовать его, удивить, что я сам, без него… для него!

И уже, поднимаясь по лестнице на наш третий этаж, я окончательно пришел к выводу, что все-таки люблю его, его и Светку…

Неожиданный грохот за дверью нашей квартиры испугал меня — я постоял, прислушиваясь. Грохот повторился снова, и это несколько успокоило. Я вошел и, не закрывая двери, быстро пробежал до распахнутой двери кабинета — там, спиной ко входу, в одних трусах Сарычев орудовал пудовыми своими гирями… От сквозняка хлопнула входная дверь, ей ответила дверь черного хода… Дмитрий Борисович опустил гири на пол, покосился…

— Хочешь?! — спросил издевательски он меня…

Сколько же лет пролежали они без движения на черной лестнице, сколько же лет он обходился без них?!

Узкие бедра, грудь атлета, кудлатая стариковская голова, гордость самца в каждом слове, оскорбительная, задевающая гордыня — и что я в нем нашел?!

— Спасибо, не хочу, — вежливо ответил я.

— Или не можешь?! — ехидно уточнил Сарычев, разом поднимая обе гири к плечам и медленно выжимая их вверх.

— Спасибо, не могу, — дразня его, ответил я.

…Две недели спустя я благополучно защитил диплом и был рекомендован в аспирантуру… Я бежал по улице, заходил в телефоны-автоматы, набирал номер Чеховских, чтобы сказать им, но там было все время занято, и я бежал дальше… домой, чтобы, отдышавшись на лестничной площадке, спокойно войти, вяло продефилировать на кухню, поставить чайник, постучать к Дмитрию Борисовичу и через дверь на его вопрос: — Ну как? — ответить: — Ничего… рекомендовали в аспирантуру…

В последний раз я позвонил Чеховским из автомата на углу нашего дома — ну и трепло же она, или это Миля? А может быть, так лучше: я был уверен, что уж Сарычев не применет сообщить об успехе Чеховским. Не я, он — сам, да, так лучше, много лучше..:

У нашего подъезда стояла «скорая»… я замедлил шаг: Боже, как безнаказанно, как мне казалось, я накликивал на Сарычева беду, и тогда со Стеллой, и совсем недавно, думая об аспирантуре… Боже, Боже…

Я вошел в подъезд, поднялся на лифте, я ожидал увидеть врачей, стоящих перед закрытой дверью, за которой лежит он с открытым ртом и глазами, однако никого перед дверью не оказалось, и я облегченно вздохнул — не к нему «скорая», не к нему…

Первое, что я увидел, войдя в квартиру, это незнакомого мне мужчину в черной шинели, который, стоя в коридоре у стенных книжных шкафов, вел пальцем по корешкам…

— Сын? — спросил он, покосившись на меня, и, не ожидая ответа, мотнул головой в сторону кабинета…

— Где же такие достаете? — спросил он меня, проходившего за его спиной к кабинету.

— По списку книжной экспедиции, — машинально ответил я.

— Везет же людям…

…Сарычев лежал на своей кушетке, на блюдечке поблескивали осколки ампулы, врач сидел на стуле неподалеку…

Я удивился, что на этот раз Дмитрий Борисович вызвал «скорую», не Чеховского… Или у того уже два часа как занято? Но еще больше я удивился, что Сарычев жив…

Нет, нет, даже сейчас, перед смертью, исповедуясь не только в дурных поступках, но и в безнравственных мыслях, я не могу признаться, что желал смерти Сарычеву, — просто был ну, как бы разочарован в себе, поскольку, и не без оснований, полагал, что все мои слова сбываются.

Завидев меня, Сарычев невольно поморщился — ему было неприятно, что я его вижу поверженным, поэтому я обратился не к нему — к врачу.

— Ничего страшного, — излишне громко ответил мне врач, — сейчас все должно пройти… Но госпитализировать мы все же обязаны…

— Чтобы я тебя в больнице не видел, — услышал я и не узнал голоса Сарычева: окончания слов были смазаны, рот совершал какие-то лишние движения… Вообще было похоже, что он не говорил, а ел, давясь, роняя…

— И никаких передач… и никому не говори…

Я торопливо сообщил, что рекомендован в аспирантуру.

— Не спеши, — спокойно сказал он, — я еще не умираю! Принесли носилки.

— Квитанции в буфете, — глядя не на меня — на фельдшера, с усилием произнес он, — деньги — сам знаешь… что еще… что еще… я ничего не забыл?

— Ключ… от дачи, — промямлил я.

И вдруг Сарычев рассмеялся.

— Говорят же тебе… дураку… не умираю… я…

Я сделал какое-то противоестественное движение плечами, мол, конечно, конечно…

— В столе! — вдруг буркнул Сарычев уже с носилок.

— Мы не имеем права взять вас в машину, — сказал мне врач, — да там и места нет, разве что в ногах пристроитесь…

— Ничего, я на такси… следом… — солгал я.

Зная, что Дмитрий Борисович обречен, я прощался с ним, потому что не хотел видеть его мертвым, униженным смертью… Вот почему, и только поэтому, когда шофер и фельдшер проносили мимо меня носилки, я наклонился, намереваясь поцеловать его.

— Ну же! — пробормотал он, бессильно отстраняясь.

Носилки унесли — я остался один.

Бросившись на постель, я разразился слезами: оплакивал и его, и себя тоже… Я лишился самого дорогого мне человека и сам же был виновен в этом…

Отплакавшись, я поднялся, взял из стола ключ, сунул в карман паспорт, вышел на улицу и, поймав такси, назвал адрес Чеховских…

…Дверь распахнулась, и я увидел Светку; короткий халатик, тот самый, памятный со времен, когда она еще была школьницей, открывал голые ноги, волосы были растрепаны, и она жевала.

— А вот и мы! — рассмеялась Светка.

Я молча стоял за порогом, губы у меня дрожали, я едва одерживался, чтобы не заплакать.

— Что с тобой? — вполне человеческим голосом спросила Светка. — Что-нибудь стряслось?

— Позови Андрея Станиславовича, — стуча зубами, прошептал я.

Светка повернулась и бегом отправилась за отцом. Я стоял на лестничной клетке, смотрел в квартиру, где царил хаос, среди которого, выглядывая из-за угла, подняв хвост трубой, за мной наблюдал дымчатый котенок. И в тот же момент с разных сторон стремительно вышли ко мне Миля и Чеховский. Миля была в свитере и брюках, Чеховский в белой расстегнутой рубашке и польских дешевых джинсах.

— Игорь? — тревожно спросила Миля, — Что?!

Я молчал.

— Что? — в свою очередь спросил Чеховский и, выйдя на площадку, прикрыл за собой дверь…

— Инсульт, — потупясь, будто сообщая постыдное, сказал я, — его увезли… его уже нет…

— Идем, — коротко сказал Чеховский и потянул за собой в квартиру.

Он ушел одеваться, успев что-то сказать Миле; она отвела меня на кухню, налила чаю, я не притронулся. Появилась Светка, села напротив.

Судорога свела мне рот, но я ухитрился не заплакать.

Миля налила в рюмку воды, протянула на блюдечке таблетку. Я замотал головой.

— Это надо… прими…

Я взял таблетку, сунул в рот, запил водой…

— Ты постелила? — спросила Миля.

— Угу, — ответила Светка.

— Отведи…

И Светка повела меня в комнатку для домработницы, где действительно было постелено. Я сел на кровать, уронил голову, у меня не было ни сил, ни желания раздеваться. Стукнула дверь — это уехал Чеховский.

Комнатка была малюсенькая, Светка могла сесть только рядом со мной, но она опустилась у ног.

— Давай помогу, — мирно сказала она и стала развязывать шнурки на моих ботинках.

Ничего, кроме правды: я не хотел, чтобы она сняла с меня ботинки, потому что весь день не переодевался, а день был долгим, в него включилась и защита диплома, и рекомендация в аспирантуру, и болезнь Сарычева… Я начал было сопротивляться, но Светка так нежно и по-матерински спокойно стала раздевать меня, что я смирился.

— Мужичок маленький, — пробормотала она, стягивая с меня брюки, и вдруг, совсем как когда-то Верочка, коснулась меня носом…

— Ну ты-то, по крайней мере, жив, — она спокойно улыбнулась, — подними руки… вот так… приподнимись…

Она отогнула одеяло, и я забрался под него…

Светка опустилась рядом со мной на постель, сидела молча, чуть раскачивая кровать, будто колыбель, потом, так ни слова и не сказав, тихо поднялась и вышла. Я вытащил из-за щеки размокшую таблетку, перегнулся и сунул ее в карман висевших у изголовья кровати брюк. Ужели должно было произойти несчастье, чтобы я обрел Светку, не просто обрел, а такой простой, нежной, доброй…

Я не мог уснуть, потому что был в доме Чеховских и где-то рядом была она, прекрасная дылда…

Ночью она пришла ко мне босая, голая, забралась в постель, и мы тихо, как мыши, сладостно предались любви. Никогда мне не было так отчаянно хорошо, как в ту ночь с ней, в темноте, молчании. Никогда мне так не хотелось, чтобы ей было хорошо, я потерял голову, кусая и облизывая все ее большое и удивительно вкусное тело, я тыкался лицом в ее руки, втягивал в себя ее пальцы, мы были оба мокрыми от пота, смешали наши запахи, сползли на пол, чтобы не раздражаться скрипением кровати…

Я и не заметил, как наступило утро. Я и не заметил, как впервые в жизни в отчаянии прошептал ей «люблю».

Потом она вдруг стремительно вскочила и убежала, топая босыми ногами по полу коридора, а у меня не было сил подняться и лечь на кровать.

Чеховский домой вернулся утром, сказал Миле, что все более или менее…

Весь день я не выходил от Чеховских. Светка проспала до обеда, вышла сонная, раздраженная, но мне подмигнула… Это был хороший знак.

К ночи вновь появился Чеховский, мельком поздоровался со мной и сказал, что там у Дмитрия «хорошие силы» и, надо думать, все обойдется. Я кивнул, в ужасе думая, что благополучный исход требует от меня покинуть этот дом…

Дело не в том, что мне было хорошо у Чеховских, — я просто уже не мог вновь оказаться рядом с Сарычевым. Я был убежден, что он умер, внутренне простился с ним и позволил себе ту откровенность, которая порождена атеизмом… С этого момента мы были друг для друга мертвы. Мне некуда было вернуться, и хотя я понимал, что следует уйти отсюда, я, как бы во власти инерции, поужинав, поплелся в комнату для домработницы и сидел там в темноте, не высовывая носа.

Светка на этот раз ко мне не пришла.

Весь следующий день я провел, не выходя из каморки; вечером разразился скандал. Чеховский мимоходом упрекнул меня в бесчувственности, Миля, наоборот, возразила, что это как раз признак повышенной чувствительности…

— Он даже в свою квартиру боится вернуться, в чулане живет, — возмущенно говорила она, — и почему вы ищете в человеке только низменное?!

«Вы» — это адресовалось и Светке.

— А может, ему в чулане хорошо, — усмехнулась Светка.

Да, теперь я знал, что мне необходимо покинуть этот дом, покинуть, уже не надеясь на приход Светки, и все-таки не ушел — отложил до ночи… Только бы не уснуть… а когда они проснутся утром, меня уже нет… Когда? Куда? Исчез…

Внезапно до меня донеслись шаги, и Светка, еще недавно издевательски осмеивавшая меня, сама явилась в чулан, быстро юркнула в постель. Я был счастлив ее приходом, хотя на этот раз решил всем своим поведением доказать, что ищу в близости с ней не животной страсти: я хотел, чтобы она поняла, что я люблю ее больше, чем себя, потому и готов терпеть ради нее унижение и позор.

Она, лежа в постели, внимательно слушала меня, а я ей так все и сказал, давая понять, что осознаю двусмысленность моего поведения. Я исповедовался перед ней, вспоминал Вороново, говорил о Сарычеве, о том, что, когда его увезли, пришел не к Чеховским — к ней, ибо только она близкий мне человек… что я никого не любил, кроме нее…

Она села на постели, касаясь кончиками пальцев пола, внимательно посмотрела на меня.

— Я люблю тебя, слышишь, люблю! — почти выкрикнул я.

— Слышу, — отозвалась Светка.

— Я не хочу, чтобы просто так, за минуту до ухода, я хочу, чтобы мы поженились, ты слышишь меня?

— Слышу, — она потерла ногу об ногу.

Я молчал, ожидая ответа.

— Все слышу — одного не понимаю, — медленно, с какой-то тягучестью сказала Светка, — если поженимся, фамилию ты мою возьмешь? Или еще не пора?

Что со мной стало, не могу объяснить: я коротко размахнулся и влепил ей пощечину. И был прав, потому что не этого заслужил, объяснившись ей в любви.

В ту же секунду она была на ногах и стала дико избивать меня. Она была сильнее, и в узком пространстве я падал, ударялся о кровать, пытался зарыться в одеяло, но она вытаскивала меня и била, била наотмашь, руками, ногами, по лицу, по телу… Била, пока сама не изнемогла, пока не повалилась на кровать, рыдая в голос…

…И суток еще не прошло с того момента, как Стелла выбежала из кабинета, а Макасеев уже потерял к ней всякий интерес: выяснилось, что самолет из Кабула хотя и опоздал, но всего-то на полчаса, что в списках пассажиров числился муж Стеллы и, наконец, что она — это отметили сослуживцы — друзья других королей — его встречала…

…Отброшенный едва ли не к исходной точке, Макасеев мог довольствоваться лишь тем, что неплохо изучил характер и повадки жертвы — теперь, в качестве своеобразной свахи, он подбирал… убийцу, будучи уверен, что случайными такого рода преступления не бывают. И чем дальше, тем более приходил он к парадоксальному заключению, что убийца был в некотором смысле жертвой Игоря Сарычева: по крайней мере из рассказов сокурсниц Игоря, сотрудников по работе вырисовывался образ человека чрезмерно рационального, холодного и осторожного, постоянно себе на уме, считающего на два хода вперед и… оттого несчастного. Макасееву доводилось сталкиваться с подобными типами, но всегда в качестве обвиняемых — поэтому он вернулся к одному из первых своих предположений, что имеет дело либо с убийством в состоянии аффекта, либо с самоубийством чужими руками; не вызывало у Макасеева сомнения и то, кем — в принципе — мог быть убийца: только близким, давно знакомым, родным Игорю человеком, тем, с кем он не мог расстаться, кто не мог расстаться с ним — помещенные в одну жизненную нишу, они довели дело до резонанса, когда кажется, что внешнего мира не существует и выйти некуда: дача, ночь, жизнь, узы, которыми они связаны и которые не разорвать, не развязать…

…Все, все подсказывало, кем мог быть этот человек, — более того, убив Игоря, он окончательно понимает, что и смерть не способна ни разорвать, ни развязать… сидит в пустой квартире… свет в детской… чего-то ждет? Смерти, как новой встречи?

Однако при всей психологической достоверности никаких материальных доказательств этой версии у следователя не было. Да и вообще доказуема ли она?!

По крайней мере Макасееву ясно было, что искать надо не окровавленный нож или замусоленный окурок, а те нити, которыми совместное прошлое управляло отцом и сыном, убийцей и жертвой, Сарычевым и Сарычевым…

— Жена?! — подумал он, — она же мать… вот оно, их совместное прошлое, а может быть, и общая тайна… Если она умерла… отчего она умерла?

Фактические данные и предположения сплелись в сознании Макасеева в единое целое, и теперь, вновь возвращаясь к первоначальной версии, он решил детально проследить весь путь семьи Сарычевых от рождения Игоря, а может быть, и до…

…Оказалось… чего только не оказалось, стоило следователю перестать играть в Порфирия Петровича и заняться не столь занимательным делом, шаг за шагом прослеживая жизнь одной семьи: в паспортном столе значилось, что Игорь прописан к Сарычеву только с 1952 года… А раньше? А откуда? И где он проживал до этого целых одиннадцать лет? Где учился? Во всяком случае в школе он тоже появился в пятьдесят втором, прибыв из «ниоткуда».

Макасееву казалось, что он нырнул на глубину без маски и никак не может отличить, камень ли перед ним или живой моллюск в твердой снаружи и девичьи нежной внутри раковине: — А был ли мальчик? — невольно повторял он про себя, рассылая запросы в архивы, а оперативных работников — по детским домам, то есть пытаясь идентифицировать столь оскорбительное для «важняка» слово «ниоткуда»…

Так узнал он, что Игорь не сын Дмитрия Борисовича Сарычева. Чужой сын, усыновленный при живом отце, спустя четыре года после ареста его родителей и всего за два до реабилитации… Почему не раньше? И почему Игорь не вернулся к отцу? Ведь приемная мать его к тому времени умерла? Умерла молодой! Отчего?

Прошлое, как утопленник весной, всплывало, зияя разъеденными ранами, в которые следователю по долгу службы необходимо было вставить свои персты…

И все доселе ясное становилось таинственным и подозрительным: скажем, та женщина на фотографии не могла быть матерью Игоря, поскольку там ему лет восемь-девять; это не могла быть и мачеха, ибо в доме Сарычева Игорь появился лишь одиннадцатилетним. Тогда кто же? Воспитательница в детдоме?

…Почти месяц потратил Макасеев на выяснение простейшего вопроса, где находился Игорь с момента ареста его родителей и до усыновления Сарычевым, зато результат оказался в высшей степени неожиданным: впервые своими глазами увидел он синюю закорючку, похожую на крючок для подледного лова, — резолюцию Всесильного сатрапа, разрешающую извлечь из спецдетдома Левина Игоря Алексеевича 1941 года рождения некоему Чеховскому Андрею Станиславовичу… И дату, лишь на несколько дней отстоящую от даты ареста А. С. и Н. П. Левиных… Кто этот Чеховский и как ухитрился он оказаться чуть ли не равно близким палачу и жертвам?!

…Дав задание разузнать что-либо о Чеховском, Макасеев тем временем наедине с самим собой признался, что прежние суждения его были опрометчивыми и что следствие он принял за причину: каким, как не рациональным и настороженным, быть тому, кого кутенком передавали из рук в руки. Спас — Чеховский, а спустя четыре года сам был репрессировай, как и многие, оказавшиеся поблизости от властителей страны; попал к Сарычеву, был усыновлен, и тут же — возвращение отца…

— Н-да, бытие определило сознание, — окончательно решил Макасеев, но в этот момент на стол ему легли сведения о Чеховском: жив, здоров, прописан по такому-то адресу, есть телефон… и рядом — подобные сведения о родном отце Игоря…

Должно быть, каждый из них мог ответить на многие вопросы следователя, однако, как порядочный человек, Макасеев, придя к Левину, должен был бы сообщить ему о гибели сына, что и вообще было неприятно и исключало возможность — во всяком случае в тот же день — допроса… Чеховскому же он мог ничего не говорить или даже скрыть от него истину, оставаясь при этом порядочным человеком. Вот почему, не звоня и тем самым не давая подготовиться к визиту, Макасеев отправился домой к Чеховскому в будний день, после обеда, попросту говоря, наобум…

На звонок долго не отзывались, но Макасеев чувствовал, что за дверью стоят, прислушиваясь. Нетерпеливо позвонил еще раз-другой…

— Кто? — спросил женский голос.

— Откройте, следователь по важнейшим делам при Прокуроре РСФСР! — потребовал Макасеев и для пущей важности еще раз нажал кнопку звонка. Однако открывать ему вроде и не собирались.

— Кого вам? — после долгой паузы спросил испуганный женский голос.

— Чеховского! Откройте!

— Его нет, — разговор продолжали из-за дверей, — они приедут в конце месяца…

— Домработница что ли? — подумал Макасеев. — Тем лучше…

— У вас есть на дверях цепочка?

— Есть!

— Тогда откройте через цепочку… Да откройте же, я вам говорю, не милицию же мне звать!

Дверь открылась и даже не через цепочку: молодая и в первый момент показавшаяся красивой женщина стояла на пороге — во всяком случае что-то в ней было значительное и совсем не робкое, как казалось по голосу.

Макасеев несколько стушевался.

— Здравствуйте, — сказал он, — вот, если желаете, мое удостоверение…

Одной рукой она придерживала полу детского халатика, другую протянула за удостоверением, зачем-то прочитала вслух: фамилию, имя, отчество и должность.

— Ни отца, ни мамы нет дома, — повторила она.

— Но вы-то дома, — усмехнулся Макасеев, — можете мне уделить пару минут?

Она молча пожала плечами; раздевшись в прихожей, он последовал за ней на кухню, сел на табурет, она осталась стоять, выглядела смущенной, заторможенной, и интуитивно Макасеев почувствовал в ней человека, застигнутого врасплох…

— Та-ак, — он расположился поудобнее, — простите, а ваше имя-отчество?

— Светлана Андреевна.

— Светлана Андреевна Чеховская, — сказал Макасеев так, будто совершил открытие, — хорошо, хорошо… А, собственно, что вы здесь делаете?

Вопрос был нелепый, хотя и хитрый: Макасеев предположил и по обручальному кольцу на ее пальце, и по детскому, явно из давних времен халатику, что живет она с мужем где-то, а сюда пришла в отсутствие родителей… Если бы оказалось, что он ошибается, он легко бы выкрутился, переиначив на то, что, мол, день, все на работе… Главное же состояло в том, чтобы сбить человека с толку внезапными подозрениями.

— Не ваше дело… — неожиданно, глядя ему прямо в глаза, ответила она и села, — а вам, вам что здесь надо?

— Я ищу одного мальчика, — он ухмыльнулся, — когда-то он прожил в вашем доме четыре года.

— Не-ет, — ответила она, — разве что до моего рождения. Макасеев прикинул — не вышло.

— Ну, вспомните, вам отец никогда не говорил о том, что он взял из детдома…

— Вы имеете в виду Игоря Сарычева? — перебила она его.

— Да, — подтвердил Макасеев, — впоследствии его усыновил Сарычев.

— Он у нас никогда не жил… С самого начала — у Дмитрия Борисовича, а здесь бывал… наши родители дружат…

— А вы?

— И мы… дружили, — она вдруг улыбнулась.

— Но раздружились? — заулыбался ей в ответ Макасеев.

Она молча отрицательно покачала головой.

— Впервые встречаю друга Игоря Сарычева, — заметил Макасеев.

— А я и есть его единственный друг, — неожиданно с горечью сказала она и быстро посмотрела на следователя, поняв, что сболтнула лишнее.

— И по сей день? — спросил следователь.

Она ничего не ответила.

— Почему вы молчите? — спросил он, видя в ее молчании признание, что она знает о том, о чем никто не знает, — о смерти Игоря.

— Я не обязана исповедоваться перед посторонним…

— Но вы обязаны отвечать на вопросы следователя!

— Разве? — она гордо повела головой. — А если я откажусь?

— То будете правы, абсолютно правы, — поспешно сменил тон Макасеев, совершенно не желавший вступать в конфронтацию и понимавший слабость своей позиции.

— Тогда отказываюсь, — она встала.

Встал и Макасеев.

— Простите, Светлана Андреевна, — задушевно начал он, — один только вопрос: вы давно не видели вашего друга?

— Давно… — после долгой паузы ответила она.

— А когда последний раз?

— …Весной… — словно что-то вспоминая, ответила она.

— Этой?

— Нет, прошлой… конечно, прошлой…

Макасеев не отрываясь смотрел на нее: она знала, что Игорь убит, иначе бы не подчеркнула, что прошлой… А может быть, именно она та женщина, тот единственный друг… Господи, Господи…

— Спасибо вам и всего доброго, — сказал он, направляясь к дверям, и тут же обернулся, — а вам, я вижу, не интересно, чего это вдруг следователь по особо важным делам вашего друга разыскивает?

— Должно быть, натворил… что-то особо важное, — она пожала плечами.

— Нет, — успокоил ее Макасеев, — он ничего не натворил, но кое-кто, — он повысил голос, — натворил: Игоря убили, и вы знаете, кто это сделал!

— Убили? — переспросила она. — То есть вы хотите сказать, что ОН мертв?

— Да, — смешался Макасеев и снова с напором повторил, — да, и я кое-кого подозреваю…

— На то вы и следователь, — неожиданно скороговоркой сказала она, быстро прошла к дверям и распахнула их: Макасееву ничего не оставалось, как поспешно напялить дубленку и покинуть квартиру… Он спускался по лестнице и, несмотря на смущение от того, что его выставили, бормотал торжествующе вслух: — Это она, она, она! Точно она! Точно!

Выйдя на улицу, он невольно посмотрел на окна и в проеме одного из них разглядел Светлану Чеховскую и какого-то бородатого мужчину, обоих в халатах…

— Господи, — разочарованно подумал он, — старый я осел — она просто была не одна, а потому и не открывала, и смущена была, и молчала, а я-то, я-то…

Разочарование его было столь сильным, что и к версии о виновности Дмитрия Борисовича Сарычева возвращаться не хотелось… впервые задумался он, нет ли возможности списать это дело как самоубийство… Самоубийство, закамуфлированное под убийство…

Глава IX

Ночь я провел на даче, а утром, едва рассвело, был уже на ногах — нашел рюкзак, запихнул туда старую обувь, рубашки, брюки, словом, все то, что, выйдя из моды или износившись, проделало свой путь с улицы Чкалова сюда, в старый-престарый шкаф…

Я не намерен был и часа лишнего провести здесь — пусть те, кто подозревают меня в потребительстве, подавятся своими дачами, квартирами, дочерьми; да как же они не понимают, что сами, в сущности, заурядны, как заурядно все, что к старости сходит на нет и живет бессмысленными воспоминаниями о прошлом; это они — потребители, они жадно высовывают цепкую руку из прожитой своей жизни, чтобы ухватить мою, непрожитую…

…Ну и так далее…

Но уже уходя, я увидел свое лицо в зеркале в прихожей и понял, что ни одна квартирная хозяйка не сдаст комнату такому, в синяках и ссадинах…

Пришлось возвращаться на Чкалова; дверь в кабинет Сарычева осталась незакрытой — я вошел, открыл дверцу буфета, выдвинул ящики комода, распахнул створки платяного шкафа, перекочевавшего сюда после смерти Верочки из запертой раз и навсегда спальни: теперь все эти сарычевские рабы, обнаженные мной и униженные, не могли столь откровенно враждебно относиться ко мне… Тем не менее хотелось плакать…

Банковская пачка денег, как карточная колода, лежала на самом видном месте, в комоде, поверх белья; в шкафу вещи Дмитрия Борисовича тесно соседствовали с вещами Верочки, судя по всему с той поры невостребованные; в буфете в пустых конфетных коробках лежали квитанции, письма, счета… Я взял пачку, сорвал упаковочную ленту, разделил пополам, сунул деньги в карман.

…Та-ак!.. Что дальше?!

И позвонил в больницу…

Утром я проснулся в своей постели, и в первый момент мне показалось, что ничего не произошло: день умер и с ним все, что составляло его. Другой день — другая жизнь.

Я снова позвонил в больницу: вчера — удовлетворительное, сегодня — удовлетворительное, завтра…

Душ, бритье, смазанные синтомициновой эмульсией ссадины, смоченные одеколоном мочки ушей — фальшивым показалось мне недавнее мое намерение одеться в старье и удалиться в трущобы; к тому же я понимал, что квартирные хозяйки не любят бедных. Вот почему, засунув рюкзак на антресоли, я отправился на Преображенку снимать комнату — туда, поскольку прежде там снимал один из моих знакомых, вернее, одна, и потому что прямая линия метро за двадцать минут возвращала меня на улицу Горького, возвращала к прошлому…

…Вечером того же дня я уехал на новое место жительства, оставив там, куда не намерен был возвращаться, мои стихи, рукопись отца, письма моих девушек да и большую часть вещей, — нет, я не обманывал самого себя, однако понимал, что если меня позовут назад, я не смогу отказаться…

Меня не позвали. А ведь все три года, которые я проваландался в аспирантуре, им ничего не стоило меня разыскать: прийти, позвонить, передать, что ищут, ждут… Но, случайно обретя, они, все они, легко отнеслись к потере… Они, не я!

Еще долгое время я звонил в больницу; потом, когда Сарычева выписали, домой, правда, звонил без двушки: если подняли трубку, значит все в порядке… Мне только этого и надо было, ничего больше… А ему? Ведь не мог же он не догадываться, кто это звонил едва ли не каждый вечер?!

По воскресеньям, после завтрака я отправлялся в комиссионный на Преображенском рынке, который представлял из себя нечто среднее между свалкой и антикварным… Должно быть, это напоминало магазин моего деда, где-нибудь в двадцатом-двадцать первом году, когда в нем взамен человека, имевшего и личное и родовое имя, хозяйничали те, кто гордился одноцветностью, смазавшей черты и оттенки, — «красные»! Глядя на поверженные «маркетри», на продырявленные «тоннеты», на гильотинированную, с торчащими в пространство ручками кушетку «Рекамье», я невольно чувствовал себя спасшимся в страшном крушении и без радости и благодарности взирающим на обломки окружающей меня жизни, моей, в сущности, жизни…

Как, однако, легко мой отец покинул Одессу, разбросал вековые камни… мне ли теперь собирать их… А ведь собрал бы, да куда?! Купить, отреставрировать, прийти к папе — вот, тебе, на день рождения… Когда же у него день рождения? Ничего не помню, ничего… только собственные чувства; кого любил, к чему ревновал, как прятался в шкафу, что ощущал…

…Вечерами я снова, как когда-то, писал стихи… о детстве, о ночных страхах, о любви: «Там платьев шелковых гарем и муфты беличьей пещера — зеркальный платяной Эдем… А за порогом ноосфера».

По глупости я как-то раз послал подборку в «Знамя». Вскоре получил ответ: «Дорогой друг! Нам было очень приятно получить твои стихи и узнать, что ты увлекаешься поэзией. Это прекрасно. Мы желаем тебе больших успехов и советуем побольше читать Пушкина, Лермонтова, Некрасова… К сожалению, эти твои стихи…» Они что, ко всем пишущим стихи относятся, как к мальчикам? Обращаются на «ты»?

Нет, оплошность литконсультанта лишь проявила существо ситуации: это обращение опоздало на много лет и, будучи отправлено мальчику, попало ко взрослому… Но у меня не было того возраста — его отняли, и теперь, поздно, я пытался вернуться и вновь пройти…

О, если бы мог человек начать все сначала, если бы, достигнув середины реки, повернул назад, поплыл не к старости, к юности — ведь все равно у дальнего берега встретится он с памятью о прожитом, что возможно лишь в том случае, если жизнь — это встречное движение от двух берегов, где каждая точка — соприкосновение, мгновенное пробуждение и вновь угасание — жизнь для этой точки прошла, как только время жизни эту точку прошло… Вот почему, наверное, в старости так явственно помнится юность, а в детстве? Кто помнит, что он помнил в детстве? И что есть сны? Два берега, два полюса, где, повинуясь законам встречного движения, старость рождает, молодость — умирает, и вновь устремляются навстречу друг другу… Маятник, маятник… притяжение смерти, натяжение меж двух смертей, а жизнь это невесомость, это то, что между ними… Это миг…

Но если невозможно начать жизнь сначала, поскольку для этого надо умереть, то остается сделать вид, что умер — обмануть жизнь…

Собственно, эта идея принадлежала не мне — одному человеку, имени которого я назвать не могу и не хочу.

Пусть он зовется… СВЕТЛАНОМ! Разве не вправе я назвать изменившего всю мою жизнь человека именем любимой женщины?!

Теперь мне порой кажется, что он, не узнанный мною, был повсюду, где бывал я, и даже, материализованный моим воображением, мерещился и под детским одеялом, непременным участником грешных моих мыслей и постыдных желаний… Тем не менее, впоследствии, нередко находясь в одном и том же месте, встречаясь, болтая с общими знакомыми, мы ухитрились, угадав друг друга, не познакомиться.

Был он среднего роста, скорее низенький, чем высокий. Держал себя с достоинством, несмотря на то что от постоянного таскания тяжеленного баула походка его стала кособокой. Несколько рыхлое тело заметно контрастировало с бледными костлявыми руками, туго обтянутыми кожей. Высокий, естественно, лоб, переходивший в раннюю лысину, отличался от нее тем, что был покрыт морщинами, сгрудившимися, наползающими одна на другую, свисающими ко лбу и вискам, словно бревна на молевом сплаве… Что же касается глаз, то у нас обоих они были ярко-синие, и я этому сходству даже шуточную эпитафию посвятил: «Лежит здесь синеглазая овца, пав жертвой синеглазого агнца… Убитого, но все ж не до конца».

Одевался он демонстративно плохо — так, как собирался это сделать я, когда вывез с дачи изношенные, вопиюще немодные тряпки. Он посмел! А ведь встречал я его и на премьерах, где запах французских духов, кожаных пиджаков, дорогого табака обтекал его, как группа «Интуриста» зал ожидания Казанского вокзала…

Но обо всем об этом потом… До встречи, до первого разговора со Светланом еще целых пять лет…

А пока, получив ответ из «Знамени», я, впав в ярость, поклялся никогда и никому ни одной своей рукописи здесь не показывать. За исключением, естественно, машинистки, которая, перепечатывая мои опусы и беря с меня по десять копеек за лист, старомодно говорила: «Благодарю»; никогда ни словом не обмолвилась она о том, что печатала, и хоть это свидетельствовало о деликатности Гретты, однако задевало…

— Благодарю, — и… ни слова лишнего… скромная такая мышка в вечном серо-зеленом платьице, с тщательно подобранной прической, скрывавшей прореженность волос; остроносые плоскодонные туфли, некоторая косолапость, сбившийся шов чулок дополняли внешность, к которой само прилипало определение — «неброская»…

Но почему-то, почему-то мне хотелось нарушить это равновесие и то ли подарить Золушке недолгую любовь принца, то ли смутить и удалиться… И при этом нисколько не желая ей зла…

А может быть, мне просто жаль было не реализовать пришедшую в голову идею — едва ли не ежедневно я приносил печатать стихи, в которых объяснялся в любви особе, по всем приметам ей знакомой, — она должна была понять, узнать, смутиться…

— Благодарю, — все так же говорила она, принимая деньги и вручая мне четыре экземпляра на финской.

Задетый, я стал еще более откровенно живописать свою страсть, пеняя на глухоту моей возлюбленной, — она же была по-прежнему легка, дружественна, мила… Еще немного, и мне пришлось бы объясняться ей в любви, но, к счастью для моей репутации, я нашел другой путь: как-то спросил, нравятся ли ей стихи, которые она печатает.

— Да, очень, — улыбнулась она.

— Хотите, я вам подарю на память?

И тут впервые она смутилась — на свет Божий из ящика письменного стола явились пятые экземпляры всех, всех(!) моих стихов… Пришел черед смутиться мне — я молча надписал те, что были обращены к ней, остальные только подписал и удалился.

Что делать? Прервать, отвергнув признание? Продолжить? Но зачем, когда получен результат, превзошедший все ожидания? Или… продолжить, сведя постепенно на нет?

За один вечер я написал три стихотворения, относящихся к жанру пейзажной лирики, принес их на факультет, и, сохраняя прежний трепетный вид, вручил Гретте; она посмотрела на часы, обещала к концу дня напечатать…

Неужели, прочитав, не догадается не печатать? А если напечатает, как мне смотреть ей в глаза или… оскорбить расплатой?

…Вечером я не пришел… днем… заглянул на минутку… будто на бегу… Она протянула мне экземпляры и черновик… Я замялся, несколько раз сказал: — Спасибо, спасибо, большое спасибо…

— Второе на одной не уместилось, — сказала она, — вышло четыре страницы — сорок копеек…

Я побагровел, отсчитал мелочь…

— Благодарю, — сказала она…

Больше я ей стихов не давал и вообще не писал… После работы мы иногда гуляли, я провожал ее то на трамвай, то на автобус — попытки проводить до дому или отвезти на такси мягко пресекались.

Как-то зимой, на Ленинских горах, мы лезли по круче, скользили, держались за руку… Остановились передохнуть — тут я притянул ее к себе, поцеловал. Она незамедлительно ответила сразу несколькими поцелуями — стало ясно, что это дружба…

Тем лучше, тем лучше… ведь она к тому же старше меня на целых четыре года…

А Нина Тверская на все шесть — однажды, когда я, засидевшись, остался ночевать у Тверских, она постелила мне тонкое белье, разгладила руками каждую складочку, каждую морщинку (как в казарме?!), а когда я лег, пришла, села рядом, гладила по голове, молчала…

…После нашего зимнего «восхождения» Гретта заболела, и я, чувствуя себя виновником случившегося, решил нарушить никогда не данный обет и навестить ее дома; я мало знал о ней, вернее, почти ничего. Ну, не замужем, ну, живет с мамой, окна выходят на кладбище, там похоронен дедушка, дом без лифта, пятый этаж… пожалуй, все… Купив цветы и лимоны, я подглядел в отделе кадров адрес и отправился на том самом автобусе, на который до того лишь провожал.

Открыла мне мать Гретты, тоже вроде бы мышь, только яркая — белая мужская расстегнутая рубашка, цветастая юбка, смоляные, скрепленные лентой волосы, злые губы, темные усики замечательно сочетались с быстрой, темпераментной речью…

— О-о-о! — закричала она, едва я спросил о здоровье Гретты. — Давайте же скорее цветы… они и так замерзли…

…В комнате на диване, перевязанная цыганской какой-то шалью, с носом, распухшим и красным от насморка, сидела Гретта и смотрела телевизор; рядом полулежал мужчина лет тридцати с порочным, изнеженным лицом и телом атлета — он курил ментоловую сигаретку, издевательски комментировал происходившее на экране…

Гретта удивленно и смущенно протянула мне руку…

— О, какие ледышки, — сказала она, — вы-то хоть не простудитесь!

И тут же представила меня мужчине: его фамилия была мне знакома по сенсационным публикациям о цирке, и я, прикинув, понял, что он только выглядит на тридцать, а на самом деле наверняка ровесник матери Гретты…

— И конечно же, ее любовник, — успокоил я себя.

— Смотри, смотри… еще одна бездарь, — ничуть не смущаясь моим присутствием, он шлепнул Гретту по спине, показал на экран.

— Если тебе не нравится, давай выключим, — предложила Гретта.

Она была с ним на «ты»?!

— Зачем? — изумился он. — Бездари — лучший в мире стриптиз!

— Грация, дитя мое, — обращаясь к Гретте, кричала ее мама, внося в комнату цветы, — ты видишь, что принес тебе твой друг?! Такие я видела только в детстве, в Бари! А лимоны, лимоны… ничего, если я из одного маску себе сделаю? — спрашивала она уже у меня, поглаживая морщинки под глазами быстрой, в кольцах, рукой.

…Некоторое время мы поддерживали общий разговор, но тут раздались два звонка, и мать Гретты, заговорщицки подмигнув и мне, и циркачу, птицей, порхнув широкой юбкой, вылетела за дверь…

— Благодарю вас за прекрасные цветы, — сказала Гретта и, отвернув лицо к стене, мучительно высморкалась.

Я понял, что мне пора уходить… Но только поднялся, как вслед за матерью Гретты в комнату ввалился пожилой, седой, усатый человек, первым делом бесстрашно поцеловавший простуженную мою подругу в губы, затем обнявшийся, щека к щеке, с циркачом и со мной и лишь после этого разразившийся долгой, никем не прерываемой речью, — говорил он по-итальянски, Гретту называл Грацией, ее мать — Деборой… Они его понимали, кивали, Дебора подбрасывала реплики… Циркач явно заскучал… я не уходил, надеясь уйти с ним вместе; так и получилось… Итальянец снова, не прерывая речи, обнял нас, Дебора протянула мне руку, сильно встряхнула, Грация… (О, Господи!) мягко улыбнулась… Циркач же поцеловал Дебору, сказал Гретте короткое: «Бай»! — и молча вышел со мной.

Мы, не прощаясь, разошлись с ним в разные стороны: он направился к стоянке такси, я — на кладбище…

Мне казалось, что если я найду могилу деда моей (как мне теперь ее называть?) Гретты, то и неожиданная тайна, свидетелем которой я стал, раскроется передо мной.

От ворот кладбища я обернулся, пристально посмотрел на дом, стараясь угадать окно: Тамань, честные контрабандисты, Ундина… Зачем мне это, зачем?! Случайность, игра, дружеский флирт, а тут — иностранцы… Еще «заметут», потребуют стучать… Лучше уж не знать, ничего не знать — верный способ сохранить и честь, и благополучное существование…

И не пошел на кладбище, но, проходя мимо подъезда, вдруг поднялся на пятый этаж и с замиранием сердца и холодом под ложечкой позвонил два раза в звонок…

Дверь открыла Дебора, увидев, рассмеялась, обняла, поцеловала и за руку повлекла в комнату…

Гретта стояла у окна, я подошел, стал рядом — перед нами открывалась короткая улица, по которой я только что прошел, ворота кладбища, у которых я стоял, глядя на окна… Молча Гретта взяла мою руку в свою… Позади нас что-то тревожно спрашивал итальянец, Дебора весело отвечала ему, тот не унимался; тогда вмешалась Гретта и бросила реплику по-итальянски.

— Он боится меня? — угадав, словно при глухом, спросил я.

— Так же, как и вы его, — ответила Гретта.

— Грация, дитя мое! Возьми наш альбом! Вон там! Вытри пыль и покажи, бамбино, какая ты была маленькая, какая я была… только я там немножко голая, зато молодая!

Дебора игриво подмигнула мне и снова вернулась к разговору с итальянцем: перед ними лежал лист бумаги, и, споря, они что-то писали и вычеркивали.

Вдруг раздались два звонка: я да, наверное, и все поняли, что это возвращается циркач…

— А он уже альбом видел? — саркастически спросил я у Гретты.

— О да, тысячу раз, — откровенно ответила она, повергнув меня в муки ревности.

Дебора помчалась открывать.

— А я думал, что он… друг вашей матери, — мрачно заметил я.

— Да, да, — Гретта развела руками, — но… так получилось… Боже мой, Боже мой, нет, наверное, такой случайности, которая была бы случайной по отношению к жизни: все входит в жизнь, все составляет ее, из всего она состоит — кто бы мог подумать, что это я не навещать заболевшую Гретту отправляюсь, что жизнь свою меняю… И вот уже ревную, бешусь, едва ли не люблю!

Это был не циркач — двое иностранцев, один из них оказался русским, вернее, евреем; издалека поздоровавшись со мной и помахав на расстоянии трех шагов Гретте, они сели за стол, присоединившись к итальянцу и Деборе…

Разговор шел на итальянском, английском, выскакивали и русские слова… Позвали и Гретту. Дебора уже не без легкого раздражения поглядывала на меня, листавшего альбом. Наконец, что-то резкое сказала дочери. Та подошла ко мне, села рядом.

— Простите, — тихо сказала она, — что я не перевожу вам разговор… он важен для них, неинтересен вам… Да и к тому же…

— Это вы меня простите, — громко сказал я, — я должен был… просто, когда заговорили по-английски… короче говоря, вы все не то делаете, а я сижу и не решаюсь предложить вам свою помощь!

Трое господ и Дебора молча уставились на меня — лица их были, как у рыб, понявших, что они в садке…

— Нет, нет, поверьте, — я прижал руку к груди, — и вообще это не мое дело, но когда чего-то просят, то надо писать не о том, чего хочется вам, а о том, какая выгода, какая польза будет тому, кто разрешит вам выезд из страны…

Они молчали, и я не вполне был уверен, что они понимают меня.

— Вот, смотрите, — я быстро подошел к столу, не садясь, придвинул к себе лист бумаги, — насколько я понял, семья Сеговио, Томис, Грейс и Доротти, требуют разрешить им эмигрировать, мотивируя тем, что они итальянцы, что прибыли в СССР как политэмигранты, оставив за рубежом близких родственников, что Томис Сеговио отбывал… ну и так далее… Верно?!

Русский, вернее, еврей, единственный среди присутствовавших кивнул.

— Вот он-то и стукач, он-то меня и угробит, — подумал я, однако, не в силах остановиться, продолжал: — Давайте перевернем ситуацию; пишем: мы, семья Сеговио, прибыли в СССР, спасаясь от фашизма, и нашли здесь и убежище, и вторую Родину. В настоящее время необходимость постановки голоса Грейс Сеговио, возможная лишь в Италии, заставляет просить отпустить нас на время… на время обучения и стажировки в Ла Скала… Мы бы, конечно, могли уехать насовсем, поскольку рождены за границей и являемся подданными другой страны, но, во-первых, это лишило бы нас возможности в дальнейшем жить на горячо любимой Родине, во-вторых, неверно было бы истолковано врагами Советского Союза, ибо Томис Сеговио отбывал срок в пору культа личности и просьба об эмиграции послужила бы для пропаганды разочарования коммуниста в коммунизме. Наши общие враги тем более истолковали бы отказ в просьбе как попытку расправиться с тем, кто сам по доброй воле…

Меня выслушали молча, с каким-то необычным вниманием, листок с моими пометками оставили на столе, даже не прикоснувшись к нему. Ничего не сказали и, когда я попрощался, лишь кивнули в ответ.

В чем они меня подозревали, как не понимали, что в этой стране чужак лишь тот, кто говорит на языке правды. Если бы они написали письмо так, как советовал я, то любой бы, конечно, понял, что они бегут из страны, где их сажали, унижали, где обманули в самых высоких устремлениях, однако, догадавшись, принял бы условия игры и, если это вообще возможно, разрешил бы ехать в Милан, учиться в Ла Скала… всей семьей.

Знать бы мне тогда, что потом еще битый час они обсуждали уже не содержание, а кем и для чего я послан, и в результате решили ничего написанного мной не отправлять…

Гретта пошла проводить меня до дверей. Потом вдруг решила проводить до парадного. Перевязанная крест-накрест шалью, спустилась со мной по лестнице. Я остановился на площадке второго этажа. Чтобы не повторять себя, облокотился спиной о подоконник, непринужденно спросил у Гретты, верно ли я угадал, что Томис Сеговио с усами?

— Да, — кивнула она.

— А Доротти — это его жена?

— Нет, сестра, родная, — ответила Гретта, — Дебора.

— А Грейс?

— Грейс — это я, — улыбнулась Гретта.

И в нескольких словах объяснила, что и ее фамилия, совсем непохожая на Сеговио, и имя — все это попытки замести следы, после того, как сначала ее отец, затем дядя Томис и, наконец, дедушка, знаменитый генерал Сеговио, загремели в лагеря… Отец погиб сразу — говорилось об этом с трудно объяснимым смущением. Мать вышла замуж за одного благородного человека, который, не став ей мужем, удочерил Грейс, дав им обеим возможность сменить имена, фамилии..^ они выжили… Теперь, когда дедушка покоился на кладбище, а Томис был реабилитирован, решили вернуть всё: имена, фамилию, Родину…

— А что, тот благородный человек, ваш отчим, он в курсе этого? — невольно спросил я.

— Он и помогал сочинять бумагу… вы же видели, — ответила Гретта.

— То есть согласен потерять вас? Или помогает, надеясь уехать с вами?

Гретта ничего не ответила, поежилась, словно дуло.

Я обнял ее, прижал к себе. Она тоже обняла меня. Мы стояли на лестничной клетке, раскачиваясь… Потом вдруг посмотрели друг на друга, рассмеялись, и я, я сам попытался поцеловать ее в губы… Она отворачивалась, вырывалась, но не отпускала меня.

— Простудитесь, заболеете…

— Будем болеть вместе, — задыхаясь, ответил я и крепко, глубоко поцеловал в губы…

…Так началась для меня новая, совсем непохожая на прежнюю, жизнь, тихая, повседневная, удивительно свободная; зная, что рано или поздно Гретта уедет, я не строил планов, не боялся последствий, не думал наперед, что же будет, если мы навсегда окажемся вместе, я и невзрачная женщина старше меня на четыре года.

Признаться, вскоре она уже казалась мне девочкой, потом и красавицей… А уж как я ревновал, как хотел ее… пятнадцатилетнюю, оставшуюся наедине с циркачом и отдавшуюся ему лишь потому, что самой невыносимо хотелось…

С ней я снова будто прошел весь мой путь: мы пили «Саперави» в полотняном шатре в парке Горького, бродили по Нескучному, забегали на минутку в подъезд на Садовом, предавались страстям на панцирной кровати, с которой я перед тем стянул на пол матрас (разве что не перекликались уборщицы, не звенело ведро); она раздевала меня, как ребенка, я вылизывал ее всю, она рыдала в голос и бежала мыться, я засыпал на ее груди, шепча ей слова любви…

Спустя какое-то время мне стало казаться, что никого до нее не было, а все, что было, все, что я испытал, было с ней…

Дебора меня обожала: воздев руки, с громкими криками она уходила из дома, грозя прийти рано, и вовсе не приходила. Однажды, в отсутствие Гретты, прощаясь, поцеловала в губы — я испугался, что она намерена взять у дочери реванш за циркача… Вкус того поцелуя и доселе у меня на губах — вкус поцелуя настоящей, рожденной в Италии, итальянки… Мне же, первому, она сообщила, что на их прошение пришел отрицательный ответ. Но не зная, что послали они свой вариант, я убеждал Дебору в необходимости долбить, пока не пробьешь…

— Ах, бамбино, — она коснулась моей щеки, ласково потрепала, — кто у меня там? Мама, тетя, дядя — одни названия… А здесь — отец, — она махнула рукой в сторону окна, — друг, который заменил мне погибшего мужа… вот все они… и даже этот мерзавец, ты ведь все знаешь, бамбино, он тоже мой… вся жизнь здесь, вся жизнь… Ну да ладно, это я от огорчения: только что мне горевать, пока Грейс со мной, там ли, здесь ли, — она махнула рукой, — смотри, бамбино, не влюбись!

— Я постараюсь, — рассмеялся я.

…Лишь однажды за все эти несколько лет я позволил себе задуматься о том, что же будет, если Гретте дадут разрешение, если она покинет меня. И решил, что пойду к Светке и сразу все пройдет, потому что Светка для меня была как страсть, как смерть, а Гретта— незаметна как жизнь, как жизни течение…

Меж тем порой мне приходило в голову, что это Господь послал шанс избавиться от прошлого, раз и навсегда: ничто теперь не связывало меня с прожитым, иной язык, иной круг: иностранцы, эмигранты, люди искусства — переводчики литературы, полукровки; никто меня не знал, никто ничего не знал обо мне; и еще связывало меня с Греттой, с ними со всеми то, что у нас были сходные судьбы, — перемена места, перемена имен, отчимы, неустроенность…

Диссертацию писать я не собирался, взял тему, да забыл ею заняться; работу подыскал, чтобы оставалось побольше свободного времени, даже в ущерб зарплате; стихов не писал и не читал, о Светке не думал, Сарычеву почти не звонил.

Я опускался на дно?!.

Летом мы, купив палатку, ходили в поход, сидели у костра… ночи напролет предавались любви, возвращались с синяками под глазами… Дебора бежала на кухню ставить чайник, Гретта валилась на диван, я засыпал прямо в кресле… Потом мне удалось договориться о гостинице в Ленинграде, и мы поехали туда, жили в двух номерах-пеналах: полночи в одном, полночи в другом… Бродили, ели, пили, растратили все деньги, послали телеграмму Деборе… В ожидании ответа питались одними пончиками… все дни вместе, день и ночь, да еще белые ночи… я устал, я подумал о том, что ее никогда никуда не выпустят и мне ничего не останется… А ей тридцать, уже тридцать… Нельзя обмануть Гретту, еще менее — Дебору… А ведь мне всего двадцать шесть…

Протомив нас лишний день, Дебора прислала четвертной, что означало приказ возвращаться. Может быть, соскучилась она, а может, не терпелось ей оказать мне честь сообщением, что не только она, но и все ее друзья настолько мне поверили, что послали в Президиум Верховного Совета СССР мой вариант письма-прошения и теперь ждут ответ…

…Спустя месяц после возвращения из Ленинграда у нас не осталось никаких сомнений в том, что Гретта «подзалетела»; Дебора раскричалась, бегала по комнате, рвала на себе волосы — в результате велела мне идти за водкой, а сама пошла греть воду для ножной ванны… Мы остались с Греттой наедине, телевизор был включен, шел футбольный матч, играл «Спартак»… Я сидел в кресле напротив телевизора, не спеша идти за четвертинкой. Гретта молча пристроилась рядом, на ручке кресла.

— Киевляне торопятся, верный признак, что проиграют, — заметил я, не отрываясь от экрана, но думая, конечно же, о другом: я понимал, что наступил решительный момент и что вряд ли мне удастся миновать его, дрейфуя по течению… Если четвертинка и горячая ванна — значит, в любом случае аборт. Если аборт, то это ответ на вопрос, хочу ли я связать с Греттой свою жизнь. И она, и я, и тем более Дебора ясно видят, что шансов уехать с каждым днем все меньше, а значит, нет оснований сослаться на роковые обстоятельства, помешавшие нашей с Греттой любви… Не получается «Варшавская мелодия», над которой мы оба рыдали в Вахтанговском театре. Не по-лу-чается!

Скажу: давай оставим… давай будем вместе всегда, — и будем вместе действительно всегда, и тогда, когда ей будет сорок, и когда пятьдесят… Да и если она родит, то не пойдет в институт, так и останется без высшего образования… Просто жена и мать ребенка… Куда как просто…

— Гол! — сказал я. — Видишь? Я угадал!

— Винный закроется, — только и ответила мне Гретта.

— Ну и пусть, — я улыбнулся ей, встал, выключил телевизор, — пусть! Пусть!

О, как знал я это свое свойство из духа противоречия совершать роковые для себя поступки или по крайней мере говорить опрометчивые слова.

— Боюсь, чтобы потом ты не стал меня ненавидеть за эти твои слова, — неожиданно проницательно сказала Гретта.

— А ты?! — вскинулся я, — не возненавидишь ли ты меня, сделав аборт? Ведь известно, что женщины после этого…

Я не договорил, потому что в комнату ворвалась Дебора: она была всерьез разгневана, однако мне показалось, что она еще и чем-то очень и очень напугана…

— Черт, дьявол, чума!.. — закричала она. — Где водка?! Я кому сказала?!

И я послушно и облегченно подчинился. Конечно же, домашние припарки ничему не помогли. Пьяная Гретта вдруг стала вспоминать, как перед первыми менструациями умирала от желания и готова была отдаться любому, кто догадался бы взять ее…

— Да кто тебя взял бы, да кому ты нужна?! — радостно, словно бы ситуация уже благополучно разрешилась, смеялась Дебора. — Вот, бамбино, посмотри, какой уродкой она была — весь подбородок в прыщах и сейчас… Ты просто привык, и я привыкла…

— А Саша мне сказал, что я лучше тебя! — вдруг заявила пьяная Гретта.

— А мне, что я лучше! — завопила Дебора. — Да я и сама знаю, что лучше! Это только он один ничего не знает! — и она ткнула в меня пальцем, как в предмет.

Но я молчал. Дело было сделано. Единственное, что я твердо решил, так это после аборта не расставаться с Греттой, и более того, быть с ней и нежным, и предупредительным… Собственно, я ее по-прежнему и любил, и хотел… А теперь, когда без слез, упреков, даже без укоризненного взгляда она согласилась, вернее, сама предложила, я влюбился в нее с новой силой.

— Берегись моей мамы! — сказала Гретта и поднесла палец к губам. — Берегись…

И она была права: я не знал, что Дебора скрыла и от меня, и от Гретты, что в ответ на сочиненное мною прошение пришел положительный ответ. Она скрыла, потому что более всего боялась, что наша связь с Греттой стала столь прочной, что я ее не отпущу, что она от меня не уедет… И еще эта беременность?! Вот почему она так нервничала, почему убеждала и Гретту, и меня, что единственный разумный вариант — это аборт. И эта ножная ванна, и эта пустая четвертинка…

…Спустя две недели мы встретились с Деборой в холле больницы. Я принес сыр и ананасы, она — сыр и ананасы: видно, по всем овощным давали… Она поцеловала меня в лоб и рухнула в кресло… Я встряхнул несколько раз в руке теряющие свежесть цветы…

— Выбрось, — сказала Дебора, — после аборта цветы — дурной тон…

Я не выбросил. К тому же у меня был еще один сюрприз для Гретты: квартирная моя хозяйка уехала на месяц в Палангу, и я мог привести Гретту к себе, привести ДОМОЙ, где приготовлены были и обед, и вино, и стихи… А сыр, потому что в записке она написала мне, что ощущает лишь жуткий голод… И больше ничего… Я еще подумал тогда, что, может быть, это такая форма объяснения в нелюбви…

— Мы поедем ко мне, — сказал я Деборе, — может быть, и вы?

— Нет, — почему-то резко ответила она, — и Грейс не поедет!

— Но почему?! — удивился я.

— Потому! — ответила Дебора.

— А мне к вам… можно? — ошеломленный ее тоном, спросил я.

— Конечно! Что за глупый вопрос! — воскликнула Дебора, вскакивая с кресла навстречу косолапо спускавшейся по лестнице Гретте.

Так я узнал, что меня обманули, провели, что у меня отняли шанс прожить жизнь с человеком, который и был предназначен для того, чтобы с ним жить, родить детей, состариться и умереть…

Хотя и понимал, что обманули лишь потому, что разгадали…..Мы сидели в комнате на Стрелецкой улице, на пятом этаже, за квадратным столом — Дебора, Гретта и я, мы пили вино, ели спагетти с сыром и кетчупом… Гретта больше ела, я больше пил, и чем дальше, тем отчетливей понимал, что еще ничего не потеряно, и если Гретта любит меня, а в этом я не сомневался, то я смогу убедить, нет, принудить ее остаться со мной!

— Ну, хорошо, — начал я, — а тост можно сказать?

— Давай, бамбино, — разрешила мне Дебора.

— Я пью, — сказал я, — я пью…

— Ты много пьешь, — заметила, шутя, Дебора.

— Да, потому что мне есть что оплакать… я не стану лгать, что хотел ребенка… Но почему не хотел: потому что любил Гретту, ее ОДНУ! Мне казалось, что ребенок окажется между нами, что он отнимет хоть часть моего счастья… а может, и часть моей любви…

— Что сейчас об этом… ерунда какая, — всполошилась Дебора, — слушай, Грейс, а они не сказали, мальчик или девочка был бы?

— К черту! — я стукнул кулаком. — Я ведь все понимаю! Ты говорила мне: «Берегись!», я не уберегся… И все же мы будем вместе, мы поженимся, самым банальным образом поженимся, и никто и ничто нас не разлучит!

Гретта молча посмотрела на меня и снова стала накручивать на вилку макароны…

— Ага, понятно, — Дебора вскочила на ноги — мы оба стояли над сидящей, склонившей голову Греттой, — теперь поженимся — в Италию захотелось! Не иначе! Любовь скорым поездом! А раньше только постель?!

— Как вам не стыдно, — тихо сказал я, — как вам не стыдно… Я знал, что когда один кричит, другой должен говорить тихо, хотя в данном случае действовал не рационально — я был подавлен и оскорблен столь нелепым предположением.

Гретта перестала есть, посмотрела на меня.

— Мы поженимся и останемся, — продолжал я, — это, по-моему, очевидно…

— Нет, не очевидно! Ежику ясно, что она без меня не останется, а я поеду! Обязательно поеду. Здесь мой отец загублен и ее отец убит и Томис сидел — я здесь не останусь и ее не оставлю! И ты это прекрасно знаешь, ты хочешь, ну признайся, ну признайся, ну признайся, черт тебя говорят!

Ее заклинивало, она говорила с сильным акцентом, путала слова, приплетала «ежика»…

— В чем?! — усмехнулся я. — Да если бы я хотел туда, то что мне, еврею, стоит?!

— А ты еврей? — быстро спросила Дебора.

— А разве не видно?

— Нет, я спрашиваю, по паспорту ты еврей?! — глядя не на меня, на Гретту, уличающе спросила она.

— По паспорту… нет — тут длинная история…

— Бамбино, — Дебора вдруг быстро обошла стол, обняла меня, прижала к себе, — мы так несчастны, мы так несчастны… ты ведь сам написал это письмо, так не мешай, не стой у нас на пути, бамбино!

…Накануне отъезда были организованы большие проводы. Неожиданно в толпе иностранцев я увидел Фрэда… Выждав, когда он отправится в туалет, я пошел следом, дождался его в коридоре.

— Господин Бонелли! Помните ли вы меня?

— О нет, нет…

С мягкой улыбкой я напомнил ему о нашей встрече в доме у папы. Он сразу ожил, стал сморкаться, взял меня под руку, и так мы ходили по коридору коммуналки, пока встревоженная моим отсутствием Гретта не вышла, не глянула подозрительно…

Визитная карточка хрустнула в моей руке, я оставил Фрэда, подошел к Гретте.

— Ну что? — спросил одним взглядом. Она отрицательно покачала головой: мама не отпускала ее ко мне не то что на ночь, на час…

Мы спустились по лестнице на второй этаж. Как тогда стояли, обнявшись, раскачивались из стороны в сторону.

— Если ты не вернешься, я к тебе приеду! — сказал я.

Она ничего не ответила.

— Но я люблю тебя, люблю!

Она молчала.

— Послушай, — я запустил руку за пазуху, — вот… возьми… если надо будет позвонить мне… если захочешь, чтобы я сделал все, чтобы ты вернулась… продай — этого хватит… и даже останется…

Она держала за пушистый хвост шкурку соболя, которую я, неожиданно для себя самого, купил в магазине на улице Горького, напротив бывшего моего дома, потратив до копейки всю свою зарплату.

— Ты слышишь меня? — спросил я.

Она пожала плечами, потом расстегнула пуговки на платье, сунула соболя тоже за пазуху… Я смотрел на любимую грудь, на алую родинку меж грудей, на ключицы — все наружу и… не смел прикоснуться к ним…

— Я люблю тебя, маленький мой бамбино, — тихо сказала Гретта и медленно пошла наверх.

Я поплелся следом.

На перроне Белорусского вокзала мы оба рыдали, обнимались, целовали друг друга, снова рыдали… мы уже устали от слез, от невозможности и реальности прощания…

— Прощай, — шлепая меня по щеке, плача говорила Дебора, — ты когда-нибудь поймешь меня… так лучше и ей, и тебе, и мне… Я обожаю тебя, мадонна свидетель, но здесь мы можем только умереть, а там — жизнь… ты понимаешь? Ты поймешь…

Поезд тронулся, я побежал за вагоном, отчаянное лицо Грейс, рядом — заплаканное Доротти, потом вдруг мелькнул хвост соболя и кончился перрон… Все… Она мне не позвонила, не написала…

…Долгих три с половиной месяца ежедневно после работы я отправлялся в «Ленинку», заказывал книги по всему предполагавшемуся маршруту следования: Рим, Бари, Неаполь, Феникс штат Аризона, Сан-Франциско, Беркли и, отъезжая в своем воображении, бродил по их улицам, ел в кафе, принимал участие в митингах в кампусе… После чего писал Гретте подробные письма, как если бы это я уехал и делюсь впечатлениями с ней, оставшейся… мне казалось, что она будет поражена, поняв, что мы ни на минуту не расставались, что я видел все ее глазами, был рядом с ней… как в Ленинграде… Именно поэтому я писал и об отсутствии денег, и о невозможности отправиться, скажем, на Капри вместе с господином из Сан-Франциско… Я писал, но письма, конечно, никуда не посылал. Некуда было посылать… Думал потом, разом… может быть, с оказией… Однако, перечитывая их, я неожиданно для себя пришел к выводу, что если связать все единым — лучше детективным — сюжетом, то может получиться занятная история, вполне пригодная для публикации, не здесь, так там… и я предварил «Путешествие на Запад» двусмысленным описанием того дня в доме Грейс, когда один за другим приходили иностранцы, что-то сочиняли, а я смотрел альбом и… не признался, что и понимаю, и сам говорю по-английски…

Теперь дело было за малым — переправить роман, а самому остаться обреченным заложником, но даже перепечатать его я тогда не решился…

Меж тем истекли три мучительных месяца — почти полный срок опрометчиво данного мною зарока; надо было жить дальше.

Как-то вечером после «Ленинки» я впервые за долгое время вновь заглянул в ДК МГУ, занял свое место за витой металлической колонной и убедился, что и все остальные на своих местах… Что же тогда означало время моего отсутствия: жизнь или пробел в жизни?

Рядом скрипнуло кресло, неряшливый завсегдатай двинулся на выход… Я пришел — он ушел, что же осталось? Чудо четвертой стены, открывающей мне целый Рим горячих рук, стройных ног, алых губ… И еще Беркли зашитых колготок, потекших ресниц, хриплых голосов… и еще… еще меня — им.

Я поднял руку в приветствии… режиссер кивнул… Сцена смешалась, и я распахнул объятия, как блудный сын, вернувшийся к блудливым своим дочерям…

После этого вечера, кончившегося где-то под утро, я не пошел на работу и, вспомнив свои предусмотрительные намерения, решил разыскать Светку, чтобы поставить на произошедшем со мной жирный крест…

Весь день я провел под окнами Чеховских, видел издалека Андрея Станиславовича, вылезающего из машины вместе с услужливым в жестах молодым человеком, лицо которого, однако, выражало независимость и гордыню… Светки не было… Я ждал до ночи, но никто, даже вошедший вместе с Чеховским молодой человек, из дома не вышел.

На следующий день я поехал к Нине… Там никого не оказалось, и я, зная, что она не то что из квартиры, из своей комнаты редко выходила, понял, что она умерла.

— Распадается круг детей, — думал я, бессмысленно кружа вокруг дома в ожидании возвращения с работы Людки, — и не в той ли же последовательности, что круг их родителей… Может быть, все просто повторяется? Там — первыми выпали мои папа и мама, здесь — я… Так ждать ли Людку или… искать свое место среди выпавших… вернуться к папе, вернуть свое имя, отчество, национальность, фамилию… вернее, фамилию, национальность… Прийти к папе и сказать… С чем прийти? С его рукописью? Что сказать? Я твой сын, и ничто в жизни не может изменить этого… Давай вопреки всему попытаемся вернуться…

…Обретя цель, я рванул по улицам на поиски ЗАГСа… Там долго, под подозрительным взглядом заведующей, объяснял, что моего друга интересует возможность отказа от усыновления…

Кудлатая старая дева кивала, теребила кодекс с закладками, иронически переспрашивала, а затем зачитала мне норму закона: выходило, что без согласия Сарычева сделать это невозможно, а при согласии — только в судебном порядке. Но мог ли я, имел ли право прийти к больному человеку, которого бросил, и предложить ему такое? Да и как сказать?!

Рядом с ЗАГСом была столовая, я пошел туда обедать… За соседний столик вскоре явилась заведующая и ее выводок… Она что-то им шепнула. Они выпучили глаза — им было интересно, очень интересно жить, ибо жили они среди рождений и смертей, браков и разводов, обретения и смены имен, жили, как в Библии, среди истинного человеческого Бытия, заменявшего им духовную пищу и даже отчасти физическую, если иметь в виду качество еды в этой столовой…

К вечеру явилась Людка.

— Ты?! — изумилась она. — А знаешь, Нинка в Париж вышла замуж…

— Как?! Когда?! — испуганно воскликнул я и узнал, что все это произошло внезапно, даже для нее, Людки, неожиданно, да и с легкостью необычайной. К Толику, мужу Людки (до сих пор не пойму, почему в Людкиных рассказах фигурировал всегда Ванечка и лишь изредка Толик), зашел знакомый по работе, посоветоваться. Толик обещал, что Людка, знаток всех сложных дел, даст ему мудрый совет.

Людке нелегко было, не перебивая, выслушать короткое сообщение Валериана Николаевича Ордынского о том, что он развелся с женой, не предполагая даже о предстоящей ему в качестве эксперта поездке на три года в Париж… Теперь «моральная неустойчивость» лишала его всякой надежды. Людка тут же в ответ подробно рассказала ему об аналогичных случаях, когда ради Лондона и Рима разведенные мирились и некоторые вновь находили свое счастье, а другие жили порознь, чтобы потом не делить имущество… Она объяснила, что надо брать с собой, попросила привезти из Парижа противозачаточные пилюли, подсказала, как лучше отправить вещи контейнером, и пожелала счастливого пути.

Ордынский поблагодарил ее и, уходя, заметил, что это, увы, неприемлемо, потому что он не унизится до поездки с бывшей женой…

— Тогда женитесь на другой, — не моргнув, предложила Людка.

— На ком? — улыбнулся Валериан Николаевич. — Вы ведь замужем!

— Ну, хотя бы на Нине, — решила Людка и, уже стоящему в дверях, поведала то, что знал я; она ничуть не приукрашивала Нину, наоборот — и тайна ее девичества, и бездарность, и возраст — все единым духом было выложено гостю.

От раздражения он все время улыбался, надеясь дождаться паузы и сбежать… Наконец, наступила пауза, это Людка прикидывала, в каком ЗАГСе есть знакомые, чтобы за день оформить брак.

— Спасибо, — торопливо сказал Ордынский и шагнул за порог.

— Нина! Нина! Где же ты?! — крикнула Людка.

И тут пахнуло духами, сандалом, зашелестело шелками, заволоклось туманами — это вышла попрощаться с гостем, это протянула ему руку для поцелуя экзотическое комнатное существо, Нина… Полночи Ордынский пил с ней кофе. Он ничего не мог понять: ему казалось, что только проклятый конформизм делает Нину в его глазах прекрасной, но в то же время он был уверен, что влюбился… В кого? Неважно…

Оставшиеся полночи Нина собирала свои вещи; утром они отправились в ЗАГС, хотя Ордынский был уверен, что с такой женщиной следует венчаться в церкви.

— Когда же это случилось?! — закричал я, едва не плача.

Людка только махнула рукой и, видя мое состояние, решительно, как истинный друг, извлекла из серванта шестигранный толстый графин с «ТВЕРЬЮ» — крепкой настойкой по лично Василия Саввича рецепту.

Мы сели выпивать, быстро напились, и, как ни странно, я несколько протрезвел относительно истинных своих переживаний. Хлопая друг друга по коленям, мы с Людкой перемыли кости старому потасканному Ордынскому и нерастратившей свой темперамент Нине, не смогли угомониться даже тогда, когда, придя с затянувшегося партийного собрания, обсуждавшего закрытое письмо ЦК, Толик пересказал его нам, пьяным, хихикающим, чуть ли не дословно…

— Спилили Дубчека! — перебивая, острил я, — а кольца остались! Кольца цепи…

— Нет, спилили Дубчека, — поправляла меня Людка, — а Свобода осталась.

Толик молча выслушал наши ухищрения, потом налил и себе «Твери»…

— Твари! — хором поправили мы.

А спустя неделю мне позвонил режиссер и сказал, чтобы завтра ночью я непременно пришел прощаться…

Едва поднявшись по лестнице на второй этаж, я увидел, что в фойе наши девочки готовят стол; остальные были в зале, я зашел, привычно отыскал свое место, привычно покосился вбок.

С первых же слов стало ясно, что Студию решено закрыть не за формалистические поиски, а потому что с таких Студий «начинается Чехословакия», как выразился на парткоме МГУ высокопоставленный чиновник… Собрали же всех отнюдь не для того, чтобы прощаться, а чтобы подписать коллективное письмо протеста: чем больше подписей, тем больше шансов, что письмо хотя бы прочитают там, наверху…

— А куда, куда письмо? — спрашивали из зала…

Режиссер уходил от ответа, но получилось, что вроде в… КГБ! И чтобы не только фамилии, еще и должности, и адреса… Недурно придумано… Самое же письмо — всплеск эмоций — в чистых руках холодно читающего человека должно было выглядеть жалким визгом…

— Погодите, — с места сказал я, но никто меня, кроме соседа, не услышал.

— Погодите! — крикнул я и пошел к сцене, слыша позади знакомый смешок: о, конечно же, он думает, что я просто струсил и предложу что-то постыдно конформистское… Как бы не так — я вспомнил, по какому принципу сочинил письмо для семьи Сеговио, и решил, что этот принцип универсален.

— Надо встать на позицию читающего, позицию властей, — говорил я со сцены, стараясь не думать о том, сколько же стукачей в зале, — а потому написать, что сохранение студии предотвратит разрастание конфликтной ситуации, а закрытие породит цепную реакцию конфликтов, то есть «Чехословакию»…

Впервые я был на сцене, впервые сорвал аплодисменты… Потом все мы вышли в фойе, ели, пили, целовались, объяснялись… Под утро вывалились на заснеженную серую улицу, стали ловить такси, искать попутчиков. Рядом я увидел… Светлана.

— Вам куда? — неожиданно спросил он.

Я обрадовался его вниманию, которое столь неожиданно заслужил. И готов был из любопытства поехать в его сторону. Узнав, что я еду в сторону Преображенки, он сказал, что ему по пути, но места не назвал и, доехав до конца, вышел из такси вместе со мной.

— Вы здесь живете?

— Я здесь снимаю…

— У вас есть кофе?

— Нет… только чай…

— Чай так чай! — согласился Светлан, будто я его зазывал к себе.

Но отказать было неловко, кроме того, я испытывал жгучее любопытство к этому человеку. Мы прокрались в мою комнату, где сморщенная, много дней неубираемая постель да листы бумаги, испещренные короткими строчками, в один миг открыли ему мой образ жизни…

Я достал из буфета и поставил на стол сахарницу, чашки, ложки, извлек жестянку с заваркой. Светлан следил за моими движениями.

— Слушайте, а водка у вас есть? Может, по рюмочке? — непринужденно спросил он.

Я развел руками.

— Ничего… у меня есть, — сообщил он и, открыв свой баул, извлек оттуда четвертинку.

На мгновение мне показалось, что он похож на рыбака, занимающегося подледным ловом, — сидят такие вот в своих тулупах с красными носами у ящиков или баулов, а там и наживка, и закуска, — ждут, когда кто клюнет…

— А стаканы у вас хоть есть? — спросил Светлан и зевнул. — Как же это вы без кофе обходитесь?!

— Я вообще кофе не пью, — ответил я и про себя добавил, — разве что у Нины.

Признаться, этот человек вызывал во мне интерес лишь до того момента, пока он был недоступен и молчалив; теперь я отчетливо видел перед собой одного из многих опустившихся полуинтеллигентов, алкоголика с незаконченным высшим…

— Как так не пьете? — насторожился он. — Традиция требует писать стихи бессонными ночами…

— Вы ведь на философском учились? — не отвечая ему, спросил я и угадал.

— Ну, так это когда?! «ДО-ТО-ГО!»

— А сейчас чем занимаетесь?

— Жду, когда вы стаканы дадите! — нарочито жлобски ответил он.

— А я думал, что в вашем бауле и стаканы есть… по крайней мере один…

— Точно! — усмехнулся он. — Только тогда давайте в подъезде на лестнице разольем, идет?!

— Идет, — кивнул я и, достав из шкафчика рюмки, протер их льняной салфеткой. Светлан нетерпеливо ждал.

— В следующий раз потрудитесь купить кофе, — подчеркнув старомодное слово, произнес он в качестве тоста и первый, залпом, выпил.

Неужели я так зависел от его смешка, предпринимал шаги в надежде познакомиться, чтобы в результате стать свидетелем человеческой немощи перед лицом всесильного порока?..

— И по второй! — сказал Светлан, сразу же наливая водку. — За вас!

— Все очень просто, — подумал я, — есть такие люди, которые превратили в единственное свое достоинство самый заурядный садизм — они отыскивают в богемной среде закомплексованных мазохистов и лепят им оскорбления прямо в лицо… И те счастливы, и эти чувствуют свою значительность…

— А вы человек добрый, но глупый! — услышал я и расхохотался соответствию моих размышлений словам Светлана. — Вернее, глупый, а потому — добрый! Пью за вас!

— А я за вас! — я поднял рюмку. — Мне всегда занятны были люди, чьи суждения о мире и человечестве ни в коей мере не зависели от реальности…

— Кому интересно зависеть от того, чего не существует!

— Реальности?! Ну допустим! Но формы реальности есть, и вот одна из них перед вами, глупая и добрая, не правда ли? — я смотрел на его толстую нижнюю губу, к которой он то и дело подносил рюмку, однако не успевал выпить, поскольку приходилось парировать мои доводы.

— Нет! — воскликнул Светлан и тут же вновь вернулся к брезгливо-ироничной своей интонации. — Глина — это реальность, а человек, созданный из нее, это иллюзия, согласны?! А человек из глины, лепящий скульптуру из глины, это, по-вашему, что?

— Это — искусство, — сыграл в поддавки я.

— Нет, — он погрозил мне свободным пальцем, — искусство — это знание наготы.

— То есть — дьявольский искус, — упростив его построения, сказал я, — однако древние иудеи искусством изгоняли бесов.

— Ну нашли, на кого сослаться, — у них же все не как у людей!

— Как вы понимаете, они этим и гордятся — избранный народ…

— Они — да! — Светлан ухмыльнулся. — А МЫ с вами?

— А разве вы тоже? — удивился я.

— Кто его знает?! — он пожал плечами. — Лично я не ручаюсь…

Я смотрел на него, на эти искаженные черты лица, в которых не было ничего от того смысла, который даруется каждому листу долгой жизнью ствола. Плешивая дворняга, нахватался на философском, теперь чуть что — предъявляет… Прикидывается иудеем… а я — славянином… не потому ли мы с ним за одним столом: братцы-кролики…

— Нет, — снова повторил любимое свое словечко Светлан, — а в чем, собственно, избранность-то? В том, что все это племя от Каина пошло?!. Нет, я не обвиняю — просто цитирую…

— Вы только что примазывались к этому племени…

— Нет, я же сказал: не знаю! Не ручаюсь! В конце концов и в Авеле та же кровь, те же гены! И он, значит, мог прирезать Каина. Было бы племя Авелево…

— Вы хотите доказать, что дело не в них, а в том, что двоих избыточно для того, чтобы положить начало ОДНОМУ роду, и потому убийство неминуемо… оно предопределено?

— Нет! Вернее, да! Глина, глина, говорю я вам… разве можно винить… Простите, но, может быть, вы верите в Бога?

Я промолчал. Светлан с нескрываемой иронией смотрел на меня.

— Так вы хотели объяснить, почему считаете меня глупым и добрым? — нарочито двусмысленно свел я воедино предыдущий разговор и незавершенный нынешний.

— Но не на сухое горло, — заметил Светлан и выпил.

Я последовал его примеру.

— А кофе, правда, нет? — спросил он.

Я развел руками.

— Нет так нет, тогда слушайте! — сказал Светлан. — Я понял это с первого же взгляда, а убедился сегодня, когда вы составляли письмо.

— Вы считаете его неаргументированным? — удивился я.

— Я считаю его глупым, — поправил он, — только дураку приходит в голову бороться с судьбой. Неужели не ясно, что судьбе виднее? Вот этот театр… да он же давно наркотик для тех, кто боится настоящей жизни… Студенческий театр, а студентов — кот наплакал. Взрослые бабы и мужики, играются… Артисты? Так давайте на сцену. Нет, спрятались в самодеятельности, приохотили глупых зрителей — вас, например… Они играют, вы аплодируете. Черт знает что?!

Он еще не договорил, но я уже обошел стол, обнял Светлана и тут же отпустил…

— Ого, — на мгновение смутившись, сказал он, — вы что, любовью давно не занимались…

И зачем я обнял его?!

— Что вы… — я расплылся в улыбке, — только этим и занимаюсь; женщины — вот мой крест… «Любить иных тяжелый крест», помните?

— А у меня с этим кризис, — признался Светлан. — Хозяйка, старая сводня, моралисткой стала: сторожит под дверями, не дает привести.

Я усмехнулся.

— Может, к вам, когда вы на работе? — спросил он, будто делая мне одолжение.

— Моя хозяйка копия вашей…

— А где же вы ухитряетесь? На газонах? Или у ваших дам отлично с жильем?

— У моего отца есть дача, — брякнул я и понял, что совершил ошибку.

— Ах, так у вас есть отец?!

— Даже два, — заметил я.

— Оба с дачами?

— Нет, один без… без всего!

— Ну тогда отдайте его мне… зачем он вам?

— Берите обоих, — буркнул я.

— Ну, дачу мы оставим на крайний случай, — возвращая меня к интересующей его теме, заметил Светлан.

Наступила долгая пауза.

— Хотите начать жизнь сначала? — вдруг спросил он.

Я растерялся, он видел меня насквозь и прямо спросил о том, что бесконечно мучило меня.

— Конечно, хочу, — с иронией, которая должна была прикрыть искренность признания, ответил я.

— Тогда начнем сначала! — сообщил он, открыл баул и достал оттуда еще одну четвертинку, а заодно и толстую папку с тиснением «ЦК ВЛКСМ» и на ботиночных шнурках…

Все это он выложил на стол, четвертинку откупорил, ровно налил в рюмки, папку развязал, давая мне возможность убедиться, что там рукописи.

— Смотрите, — строго сказал он, поднимая рюмку, как ружье, и прищуриваясь, будто целясь, — ни-ко-му!

Я пожал плечами.

— И не говорить! — и залпом выпил.

Все-таки лучше бы ушел…

— Значит, разрешаю вам прочитать, — сообщил он, содрогаясь от выпитого, — чтение настоящей литературы вам не помешает.

— Вы уверены, что до встречи с вами она была мне неведома?! — с укором спросил я.

— Конечно, — воскликнул он.

Я приложил палец ко рту. Он тоже приложил палец ко рту, шепнул:

— Я же не пишу, а вы пишете, значит, настоящего не читали, иначе разве решились бы марать бумагу…

— Отчего вы так уверены, что я бездарен? — раздраженно спросил я.

— Ну… читайте! — сказал он и откинулся на спинку стула.

— В другой раз! — сухо ответил я.

— Значит — в другой! Договорились! Но на меня не пенять!

— Т-ш-ш, — прошептал я.

Он молча налил в свою рюмку все до капли. Выпил. И на цыпочках отправился к выходу, помахивая опустевшим баулом.

— А ключ от дачи отца у вас один? — вдруг спросил он меня уже на пороге. — Так, на всякий случай, а?!

Я ничего не ответил; вернувшись в комнату, взял оставленные рукописи, открыл ту, что лежала сверху: «Куда как страшно нам с тобой, товарищ большеротый мой, о, как крошится наш табак…» Но под Мандельштамом, словно в мошеннической «кукле», плотно лежали многочисленные стихи безымянных авторов:

«И ты, и я — мишени. Под яблочко попасть бы. Где солнечным сплетением ожоги самолюбия…»

«Я вижу разрушенным весь мир, безнадежно попранной добродетель, нигде нет живого света…»

«Меня, как реку, суровая эпоха повернула. Мне подменили жизнь…»

Интересно, есть ли среди этих стихов сочиненные самим Светланом? Под слоем стихов оказалась еще и толстая проза — роман «Дубровлаг».

— Ладно, как-нибудь на днях пролистаю, — подумал я, не имея ни малейшего желания читать о репрессиях, — пусть читают те, кто не провел хотя бы нескольких дней в спецдетприемнике… Пусть они плачут…

Однако любопытство и мысль о том, что, может быть, это роман Светлана о своем отце, которого он практически («Дубровлаг!») не знал, заставили меня, несмотря на глубокую ночь, открыть рукопись.

— Только первую страницу, — дал я сам себе зарок, — во всяком случае сегодня.

…«По розовым плиткам, которыми вымощена была Пушкинская, мы наперегонки скакали на одной ноге: длинноногая Гейбл и я, маленький, в форме бойскаута, с перевязанным горлом, чтоб не простудился.

Она всякий раз опережала меня и, смеясь, смотрела, как я со вздохом целую — таково было условие — голый ствол вечнозеленого платана… Розовые плитки кончались, впереди виден был угол Греческой… булочная Мелиссарато, где ждал нас кофе и робкий Пава, сын владелицы кофеен, влюбленный в Гейбл…

И тут она вдруг споткнулась, запнулась — конечно же, из жалости ко мне — и я, ликуя, первым доскакал до дерева: мнимо переживая свое поражение, она, отвернувшись, протянула мне руку; глаза ее были полуприкрыты, губы вздрагивали — о, это был верный знак, и я осторожно и нежно прикусил сердцевину ее ладони… Она слегка вскрикнула, и мы бегом, тайком, минуя кофейню, поспешили туда, где еще в начале лета нашей любви скверный отрок вырезал на черном стволе акации две белые буквы «А» и «Г».

На повороте на Дерибасовскую нас обогнал извозчик: на бесшумных, дутых шинах проплыл мимо нас огромный литой седок — доктор Бухштаб; именно ему я обязан был той повязкой на горле, которая даже обожаемую Гейбл настраивала на материнский по отношению ко мне лад…

Быстро темнело. Октябрьские цветы испускали тяжелый влажный запах, навевая мысли о кладбище; в витрине нашего магазина, среди бронзовых статуэток спала пепельно-серая, огромная кошка Адель; мы свернули на Преображенскую, добежали до массивных ворот, перегораживающих улицу, — там, за ними, террасами к морю спускались сады, в глубине которых скрывались два особняка, генеральши Радецкой и наш…

Здесь, у ворот, под черным стволом с белыми ранками Гейбл со мной прощалась — она всегда провожала меня и никогда не разрешала проводить ее — и всякий раз, чтобы я не умер от тоски, чтобы пережил еще одну ночь без нее, дарила мне то гребень, то поясок, то бальную записную книжку, где на каждой странице, вплоть до последней, было написано мое имя, то сорванный лист, то подобранный камень, а то и поцелуй…

— Боже, Боже, что на сей раз?! — трепетал я.

Но Гейбл смотрела куда-то, поверх моего плеча, молча, прислушиваясь: теперь и до меня донесся сдавленный плач… Мы переглянулись, побежали, остановились — за воротами видна была знакомая пролетка, ожидающая Бухштаба…

— К Радецкой, к Радецкой! — одними губами твердил я. — Это к Радецкой…

Дверь нашего дома, выходящая на каменную лестницу, была распахнута — в окнах горел свет, чей-то голос монотонно повторял: «Кол Исраэль, Адонай элогейну, Адонай эход…»

…Первую, а затем и вторую страницы я прочитал со странным ощущением материализовавшегося сновидения… Затем открыл рукопись на середине — сразу бросились в глаза: «камера», «параша», «пытки» — со спокойной душой я отложил роман в сторону, решив, однако, при ближайшей встрече исподволь расспросить Светлана об авторе «Дубровлага».

Где уж мне было знать, что в следующий раз он появится чуть ли не через два года, когда я и ждать-то его перестану…

Иногда Макасееву казалось, что он не столько расследует конкретные дела, сколько исследует причинно-следственные закономерности мира: с затаенной гордыней наблюдал он за повадками судьбы, напоминавшей ему огромную кошку, бродящую среди маленьких, но владеющих соблазнительными для нее приманками людей.

И сам не раз подбрасывал эти приманки: так, если расследование заходило в тупик, он, мнимо отчаявшись, писал заявление с просьбой отстранить его ввиду полной неспособности распутать дело — не успевал вручить прокурору, как отыскивался и след, и свидетель…

Однако на сей раз безнадежность была отнюдь не лицемерной: пройдя взад и вперед по жизни Игоря Сарычева, следователь убедился лишь в том, что подозревать можно только самого Игоря, хотя очевидным опровержением версии самоубийства служил по крайней мере исчезнувший нож…

Без малого девять месяцев прошло с той поры, как Макасеев включился в поиски убийцы, почти ровно год с момента совершения преступления — возможности дальнейшего расследования представлялись исчерпанными, о чем — вполне искренне — Макасеев написал рапорт.

И все же, самому себе не признаваясь, он словно бы испытывал на выдумки судьбу — смогла ли она укрыть до поры до времени от цепкого зрения следователя какую-то определяющую дальнейший ход деталь… Оказалось, что не смогла и потому ВДРУГ подбросила то, на что рассчитывать, о чем помышлять он даже не мог — письмо, прямо в ящик Прокуратуры сегодня утром опущенное:

«Вы спрашиваете себя: — А был ли мальчик? Я отвечаю вам: — Разве я сторож брату моему?! Вы спрашиваете: — Что было вчера? Я отвечаю: — Вчера будет… завтра!»…

Так ли нужна была Макасееву отсутствующая под письмом подпись, когда оно без слов рассказывало об авторе больше, чем тот мог предположить?

…Итак, письмо было адресовано лично ему, Макасееву, что означало информированность автора о том, кто ведет расследование. Кроме коллег это знали только допрошенные им свидетели… Следовательно, пишущую машинку, на которой напечатано было письмо, надо было в первую очередь отыскивать у них, на работе и дома…

Прервав размышления, Макасеев немедленно приступил к оперативным мероприятиям: отправил на экспертизу конверт, полагая, что при заклеивании на нем могли остаться отпечатки пальцев; дал отдельное поручение по розыску пишущей машинки, упомянув в качестве первоначальных объектов для проверки — места работы Светланы Чеховской, ее отца, ее мужа, а также домашнюю машинку друга афганского короля; заодно щедро перечислил и машинописные конторы, ателье проката, редакции…

И только после этого вновь вернулся к своим размышлениям:…письмо было опущено в Прокуратуре в ящик, а это означало, что либо он прошел совсем рядом с убийцей и, спугнув его, заставил предпринимать шаги, либо что автор торопится сообщить что-то неотложное… В первом случае Макасеев готов был поклясться, что видел убийцу там, в окне, рядом со Светланой Чеховской, в ее домашнем халате (так вот почему она была в своем детском?!). Во втором — автор надеялся, что следователь, расшифровав потаенный смысл письма, поверит собственной проницательности и пойдет неверным путем.

Что ж, расшифровать все равно необходимо:

…«Вы спрашиваете себя: "А был ли мальчик?" — ясно, что автора письма не устраивает обращение следователя к детству Игоря, выяснение, кто он на самом деле, чьего роду и племени… Кого же, если задуматься, может это встревожить? Кого и чем?! Отца Игоря? Сарычева? Чеховского?

…«Я отвечаю вам: — Разве я сторож брату моему?!» — так Каин возразил Богу, проводившему расследование.

Макасеев усмехнулся сопоставлению, подумав, что напрямую от Бога могут вести свою линию только скульпторы и следователи… Но что означает эта фраза в контексте письма? Признание через отрицание? Интересно, был ли у Игоря брат или вообще хоть какой-нибудь родственник, кроме отца?

На чистом листе бумаги он начертил круг и поместил в него то единственное, что совпадало при анализе и первой, и второй фразы, — слово «отец».

…«Вы спрашиваете: — Что было вчера? Я отвечаю: — Вчера будет…завтра!» — Смысл, если таковой имелся, содержался, естественно, в ответе, поскольку сам вопрос лишь фиксировал знание автором действий следователя. «Вчера будет… завтра» — но что было «вчера»? Убийство! Автор обещает, что оно… произойдет «завтра»…

Занятно…

Макасеев перевернул страничку календаря, поскольку не мог в этот момент забыть о том, что письмо стремились доставить точно в срок и по назначению, а значит «завтра» подразумевало конкретную дату — и впрямь на листке календаря он увидел знакомую цифру: ровно год назад совершено было убийство, ровно год — вот почему письмо обещало ему завтра, конечно же, не новое преступление, а раскрытие прошлого. Только так можно было понять намек… Только так…

Чувствуя, что он обрел столь необходимую для интуиции инерцию понимания, Макасеев рискнул позвонить в НТО, чтобы узнать, нет ли отпечатков пальцев на конверте, и был оскорблен в своих надеждах, услышав, что ничего не обнаружено… А ведь чувствовал в себе ток, позволяющий наугад отыскивать пресловутую иголку в пресловутом стоге…

Но едва он положил трубку, как раздался звонок и эксперт-криминалист, первым делом потребовав с него бутылку армянского, сообщил, что среди многочисленных оттисков, снятых со шрифтов различных машинок, один несомненно совпал с оттиском, то бишь с текстом анонимного письма…

— Чья машинка? — как можно небрежнее спросил Макасеев.

— Черт его знает… из ателье проката… ведь надо же быть таким идиотом, чтобы в прокате брать — там же все паспортные данные списывают, — разглагольствовал эксперт…

Спустя час выяснилось, что машинку, сданную лишь вчера, взял год тому назад гражданин Левин Алексей Семенович, 1902 года рождения, уроженец Одессы…

Глава X

…Прошел год или даже больше. Первое время я искал встречи со Светкой — мне казалось, что стоит нам увидеть друг друга, как искра проскочит между нами, некая «павловская» лампочка замигает, звоночек зазвонит…

Полагаясь на интуицию, которая представлялась мне психологической ипостасью инстинкта, я произвольно бродил по улицам, посещал немодные спектакли, забрел даже на «Динамо» и, лишь отчаявшись, вновь вернулся под окна дома Чеховских. Все тщетно: Светки нигде не было, Гретта мне не писала, Светлан напрочь исчез…

А может быть, это исчез я? Может быть, все они, все вместе, сидят за праздничным или ломберным столом, где пустует один стул для меня, четвертого, а я затаился в шкафу, закутавшись в пеструю Греттину шаль, ткнувшись носом в детский Светкин халатик, шурша, точно мышь, страницами рукописей Светлана. И никто не спохватится, не окликнет меня, потому что им кажется, что, однажды войдя в их жизнь, я навсегда в ней и остался…

Но кто же тогда тот, небрежно одетый, небритый, вечно в кедах, пьющий… да, пьющий?! Как кто? Конечно же, Светлан!

Стоило мне задуматься и определить, какую роль я бессознательно играю, как я… стал играть ее со знанием дела: отпустил бороду, ходил на спектакли с авоськой, пропахшей селедкой и луком, у газетных стендов уничижительно высказывался по поводу внешней и внутренней нашей политики, хотя прежде считал, что для меня она кончилась, когда Чеховский сказал: «Иди!» — и подтолкнул к дверям из детдома…

Игра?

Конечно же, очередная игра, продолжавшаяся под незримым одеялом одиночества до того момента, пока его не сдернули нежданным окликом в самом неподходящем месте, в самый неподходящий момент: раз в неделю, по субботам я отправлялся за свежим кофе в лучший магазин на улице Кирова… для себя покупал картошку, селедку, лук, четвертинку; ждал до пятницы, сам выпивал кофе и в субботу под вечер снова шел тем же путем за новой порцией, свежепомолотого.

Так вот, однажды с пластмассовой сумкой через плечо я стоял в очереди за «арабикой», когда услышал свое имя и увидел Алису Ерофееву, махавшую мне рукой из очереди в отделе чая. Я помахал ей в ответ, надеясь вовремя улизнуть, но тут заметил, что Алиса не одна — рядом с ней, не оборачиваясь, стояла Светка Чеховская…

Сбежать? Сбросить кеды и объявить себя советским хиппи? Или явиться перед ней таким, какой есть, то бишь молчаливым укором…

В сумке моей была колбаса, четвертинка, копченая скумбрия — теперь вот к ним еще и «арабика»…

Я ждал, мы молча поздоровались, вместе вышли, вместе поехали — оказалось, что к Светке, которая жила с мужем в кооперативной квартирке в пятиэтажном без лифта доме, в Зюзино…

Выйдя из метро, мы еще долго ждали троллейбус; наконец, набились — всю дорогу мне казалось, что я пахну селедкой, то есть закуской.

В доме у Светки, пройдя на кухню, я выложил все, что купил, и присоединившись к другим гостям, ел, пил, смеялся остротам Самуила Прекеса, мужа Светки, прятал ноги в кедах подальше под стол и именно поэтому, с охотой согласился остаться за столом, когда сложилась пулька. Уже потом я сообразил, что впервые играл в преферанс и впервые — довольно крупно — выиграл… Провожать меня Светка не вышла, даже вроде бы и не заметила, что я прощаюсь, но когда я, оказавшись на улице, посмотрел на окна, то увидел, что она, перевесившись из открытого окна, смотрит на меня. Я остановился, молча мы смотрели друг на друга — мигал свет, звонил звоночек, проскакивала искра… Потом окно закрылось, и я остался ждать на улице: я был уверен, что она сбежит ко мне, ждал, даже когда погас свет в окне, ждал, когда уже не осталось надежды, ждал до открытия метро…

С той поры, — изредка я приезжал к ним — мы играли в преферанс, говорили на общие темы. Прекес шутил, я смеялся; думаю, что Самуил был именно тем человеком, за кого могла выйти Светка, — она, безусловно, уважала его и не сомневалась в правильности своего выбора, что до поры до времени казалось ей более важным, чем былые страсти, лишенные благородства…

Но как-то, направляясь к ним, я встретил У подъезда прогуливающегося Самуила. Он остановил меня, предложил пройтись, объясняя, что человек — существо, не защищенное стенами домов, а, наоборот, замурованное, ими, что необходим воздух, даже такой поганый, как в Москве, и не грех нам побродить, поболтать…

Все верно, только Прекес врал…

Я не стал уличать его, не стал спрашивать, почему он и сам не идет домой, и меня ограждает от вторжения к Светке, мы бродили допоздна.

— Человек обязан сделать неуязвимой свою душу, — морочил мне голову Самуил, — только это в его силах… ведь тело он защитить не может… Вы даже не представляете, как уязвимо наше тело — вот, скажем, живот: тьма жизненно важных органов и никакой брони, даже костей нет, не задумывались об этом? Чтобы убить человека, вовсе не нужно оружия, достаточно пальца! Моего, например, — у Прекеса были стальные пальцы хирурга, — я могу пронзить живот. Не верите? Я показал бы вам это на собаках, да смерть больно уж мучительная, а этих тварей жаль, правда, я стараюсь не думать об этом, одеваю душу в броню…

— Признаться, никогда не слышал о таком варианте убийства, — с усмешкой ответил я.

— И я тоже, — кивнул Прекес, — для этого надо человека раздеть, а зачем, когда достаточно надавить пальцем на сонную артерию… хотите покажу?

— Нет, нет, — рассмеялся я, — еще убьете…

— Да я на себе вам покажу, — настаивал Прекес.

Под моими пальцами, где-то очень близко пульсировала артерия.

— Надавите, не бойтесь, — повторял несчастный Прекес, — а знаете, ведь это и есть предписанное для закалывания жертвенного агнца место…

И тут я понял, что гулять нам с ним до утра, что Самуил не только знает, что у Светки кто-то есть, но страшится уличить ее и тем самым разрушить слабую броню, в которую он якобы облек свою душу…

Эта ночь вселила в меня надежду, легко совместившуюся с добрым, почти любовным отношением к Самуилу. Я даже немного увлекся им, стал ходить к нему на операции, пока не попал в виварий. Страшное место, узкая комнатка с оцинкованным столом, на котором, может быть, и всем нам лежать, с поручнями вдоль стен, к которым привязаны бродячие собаки.

Поочередно брали то одну, то другую, затягивали морду веревкой, сажали на стол и вкалывали уколы, стремясь заразить собак теми болезнями, которыми их род ухитрился не болеть. Все во имя науки.

И маленький Прекес, остроносый, с узкими губами и тонкими сильными пальцами, в тяжелом резиновом фартуке и когда-то белом колпаке, командовал всем. Он давал знак, и несчастное животное попадало на стол. Плоскими тупыми ножницами он вырезал клоки шерсти, делал надрезы, не обращая внимания на скулеж жертвы, немедленно подхватываемый остальными узниками.

Вонь, кровь, шерсть, огромные сапоги Прекеса — ему казалось, что он на подступах к открытию. Через распахнутую дверь, ведущую в соседнюю комнату, было видно нечто окровавленное на таком же оцинкованном столе: все кишки наружу, распятые лапы — там шла вивисекция.

Мне стало дурно…

Одна собачка, полукровка с явными признаками терьерной породы, щемяще смотрела только на меня и даже не поскуливала. Она нашла в этом аду человека со слабиной и молила меня забрать ее, спасти от мучений и неминуемой гибели. Я не мог оторвать от нее взгляда, но мне казалось, что неудобно, стыдно проявить свои чувства и попросить отдать обреченное животное. И я ничего не сказал, я отвел глаза.

ВСЕ МНЕ ПРОСТИТСЯ В ЖИЗНИ, ВСЕ, НО НИКОГДА НЕ ПРОСТИТСЯ, ЧТО Я НЕ СПАС ЭТУ ЖАЛКУЮ В ПОСЛЕДНЕЙ СВОЕЙ НАДЕЖДЕ СОБАКУ. НЕ БЫЛО В МОЕЙ ЖИЗНИ НИЧЕГО ПОДЛЕЕ, ЧЕМ ТО, ЧТО НЕ ЗАЩИТИЛ БЕЗЗАЩИТНУЮ. Я НЕ СПАС ЕЕ — И НЕ СПАС СВОЮ ДУШУ. БУДЬ Я ПРОКЛЯТ ЗА ТО, ЧТО ОТВЕРНУЛСЯ ОТ ЕЕ МОЛЬБЫ!

Это самое важное, самое честное, что я хочу сказать теперь, когда решается моя судьба…

— …Как же они вас не кусают? — спросил я Прекеса.

— Те, что кусают, — там, — ответил он и мотнул головой в сторону комнаты, где шла вивисекция.

И я вдруг понял, что это все, что больше я не смогу видеть Самуила, а значит и Светку…

Светку, Сарычева, Чеховского, Ивашу, Гретту, Дебору, Стеллу, девочку-бульдожку… Кто же оставался, кого, обретя, я не утратил в этой неотвратимо катящейся к финалу жизни? Папу? Поехать к нему, все до конца, до самой мелкой косточки рассказать, напиться?!. Напиться и сказать, что хочу начать все сначала — учиться говорить, писать, общаться, открывать мир, смежный с тем, который окончательно закрылся для меня…

В результате долгих репетиций я напился неподалеку от папиного дома, в саду «Эрмитаж», так удобно расположенном в трех минутах хода от винного на Садовой… И все, что хотел, сказал, правда, уже не помню кому…

Поздним вечером, пьяный, злой, я вылез из такси на Преображенке и сразу же заметил Светлана, который сторожил меня у подъезда, расхаживая взад и вперед…

— Ага, — сказал я, ничуть не удивляясь ни его возвращению, ни тому, что я ему вовсе не рад, — вы меня ждете, товарищ!

Он остановился, пристально посмотрел на меня.

— То-варищ большеротый мой! — договорил я и осклабился.

— Хватит ерничать! — строго сказал он. — Я и так тут совсем окоченел…

— А,я вас уж и не ждал, — успел вставить я.

— Короче, — он взял меня за рукав, остановив мое движение, — мне срочно нужен ключ от дачи вашего отца!

Я молчал. Потом отрицательно замотал головой.

— Ну давайте же, меня ждут… Это очень нужно!

— Зачем все это? — с нетрезвой обидой спросил я.

— Потом объясню, ключ, ключ давайте!

Я пошарил в карманах, нашел ключ и, презирая себя, дал Светлану.

— Верните мне завтра же… и больше я никогда вам его не дам… так нельзя, вы понимаете, так нельзя… это тоже предательство!

Что ему было до пьяного…

— Адрес говорите, Серебряный Бор знаю, номер дачи говорите! Я назвал номер дачи.

— Последний раз, вы поняли меня? — угрожающе сказал я. — Больше не рассчитывайте!

— Да в самом деле, — рассердился Светлан, — что за ханжество — там же никто не живет, вы сами говорили: никто, многие годы!

— Там души живут, — еле ворочая языком, произнес я, — там мама моя и я, маленький…

— Идите спать! — резко сказал Светлан.

Я замотал головой и потопал к подъезду.

— И все-таки вы глупый, — вдогонку мне крикнул Светлан, — последний раз?! Да ведь мне ничего не стоит сделать дубликат ключа, не сообразили?!

Я промаялся всю ночь: как я мог пустить на дачу, куда не решался поехать сам, этого циника, этого бесцеремонного подонка?..

В шесть часов утра я был уже в метро, потом пересел на троллейбус и, наконец, в начале восьмого утра подошел к даче.

Меня удивило, что от калитки к дверям тянулись по снегу следы только одного человека — не на руках же Светлан нес свою возлюбленную, впрочем, с него станется…

Дверь была закрыта, но форточка распахнута настежь; я взобрался на приступку фундамента, просунул руку в форточку, открыл задвижку, одну, другую, распахнул окно. Меня не оставляла мысль, что я действую, будто идя на преступление, и торжество, глупое торжество, что все мне дается легко и просто, овладело мной.

«Значит, мог бы!» — почему-то с гордостью думал я.

У дивана стояли старые ботинки, рядом с ними знакомый баул. Светлан мирно храпел, укрытый и своим пальто, и линялой оконной шторой. Легкий пар, не соответствовавший богатырскому храпу, вырывался из его рта.

Я стоял в полном недоумении, испытывая нечто похожее на стыд. Пожалуй, лучшим решением было тихо уйти, но Светлан вдруг открыл глаза, хотя, по инерции, продолжал храпеть. И тут же вскочил, будто, застигнутый, собирался спасаться бегством.

— Отчего же вы такая гнусь? — вспомнив, где он и кто я, хриплым ото сна голосом спросил он.

Был он одет, даже пиджака не снял на ночь, носки ветхие…

Поймав мой взгляд, он решительно сунул ноги в башмаки, поежился.

— Я только за ключом, — попытался оправдаться я.

— Вам бы ментом быть, — Светлан завязывал шнурки каким-то сложным узлом, — разоблачили меня?! Рады?!

— Вы тоже хороши — могли попросту сказать, что ночевать негде…

— Говорю! — отозвался он. — Уже много лет — негде! Только когда сижу, то и отсыпаюсь…

Этого я даже не предполагал.

— Мне и в голову не пришло, что вы сидели…

— Конечно, хоть в этом вы искренни, если бы догадались, на порог бы не пустили!

— За что? — не выдержал я.

— За вашу и нашу свободу, — отозвался он и продолжал: —…я-то думал: Серебряный Бор, барская вилла… едва концы не отдал.

— Здесь все равно нельзя, — виновато сказал я, — сами понимаете — место режимное…

— Как не понять, — хмыкнул он, — вам можно — мне нельзя, а знаете, почему вам можно? Потому что ТАМ я вас не выдал!

— Меня? — почти машинально переспросил я.

— А уж как расспрашивали, и душевно, и с угрозой, где, мол, хранится «Дубровлаг», где опусы самиздатские?!. Надеюсь, сохранили? Прочитали?

— Да, спасибо, хотя и не все…

— Не все? За полтора года? Да вы, наверное, по складам читаете? А пишете тоже так?

— Скажите, если можно, конечно, кто автор «Дубровлага»? — спросил я, стараясь никак не реагировать на его наскок.

— Ах, так вас подослали?! — заорал он и закашлялся. — А я-то осел?! Ну точно, ведь и взяли-то меня после того, как я у вас полночи пил… А вас, между прочим, не взяли! Улавливаете?! Это называется причинно-следственная связь: причина — вы, остальное — следствие…

— Тогда вы что-то быстро вышли, — не выдержал я, — за «Самиздат» у нас год дают, насколько я знаю, только беременным женщинам!

— Много вы знаете — у меня совсем другая статья;, нарушение паспортного режима, а «рукописи» просто так клеили, да не приклеили!

— То есть вы хотите сказать, — уточнил я, — что это не в первый раз вы уже сидели и у вас ограничение на Москву?! Ведь так? Тогда как же вы смеете подозревать меня!? Ну ладно, едем — я вам все верну и на опознании… не узнаю!

Чувство вины, которое охватило меня при виде этого несчастного, спящего под оконной шторой, сменилось — не могло не смениться — холодной жестокостью: я ненавидел их, прежде для меня безымянных, борцов за свободу, которые казались мне на самом деле борцами с собственной безвестностью.

— Ага, — сникнув, согласился он, — я хоть сейчас… а что, и клозет у вас тоже на улице?

И что я нашел в нем?! А ведь полчаса назад готов был убить… интересно, что подумали бы соседи, видя, как на рассвете хозяин дачи влезает в нее через окно? Кому объяснишь, что мне казалось оскорбительным стучать, просить открыть, рискуя в результате остаться перед закрытой дверью.

Когда же, да и как возымел он такую власть надо мной?! Ответа на этот вопрос я не находил и даже усомнился, существует ли, может ли существовать разумный ответ на относящийся к области иррационального вопрос: что-то тянуло меня к нему, что-то отталкивало… И не исключено, что то, что тянуло, то и отталкивало…

Притяжение противоположностей? Куда как просто, хотя доля истины есть и в этом: если возлюбленный мой Сарычев был тем, кем я хотел и не мог быть, то… ненавистный мне Светлан был тем, кем я не хотел быть. Не хотел, но и не мог!

…Сквозь оконное, с грязным продольным следом от моего ботинка, стекло я увидел, что Светлан возвращается.

— И что он нашел во мне?! — нечаянно подумал я…

…И тут же злоба и обида в моей душе сменились жалостью и сочувствием: как мог позволить себе жестокость я, имеющий дачу и две квартиры, снимающий третью, обутый, одетый, знающий, что в любой момент могу взять из ящика комода академическую зарплату Сарычева, как мог огрызнуться на голодного, бездомного, гонимого моего брата?! Разве не пришло мне в голову при виде Светлана, спящего на моем месте, на моем диване, на моей даче, но не под верблюжьим одеялом — под пыльной шторой, что, в сущности, мы с ним сшитые судьбой на живую нитку сиамские братья, одному из которых досталось все: ум, сердце, желудок… а другому — ничего, кроме фистулы в углу рта?!.

И вроде бы ни с того ни с сего стал рассказывать остановившемуся в открытых дверях Светлану о том, как впервые оказался на этой, тогда чужой, даче, как, спросив по-французски, отправился во дворовый туалет и в ужасе и недоумении взирал на круглую прорубь в привычном мне мире гладких и холодных, как лед, голубоватых плиток домашнего туалета… Подспудно я пытался оправдать перед Светланом тот собственнический инстинкт, который возник, только когда у меня отняли по праву мне принадлежащее: отца, мать, детство. Я пытался доказать ему, что ненасытность моя сродни его непритязательности, по крайней мере, что это две ветви одного ствола…

— Так едем мы или остаемся? — раздраженно прервав мою исповедь, спросил он.

Мы вышли. Я тщательно запер дверь, опустил ключ в карман. Молча дойдя до остановки, мы сели в троллейбус… Поехали в центр…

— Ну? — спросил Светлан, устраиваясь поудобней у окна.

Мы провели вместе весь день, к вечеру оказались на Преображенке, на цыпочках пробрались ко мне в комнату…

— Ну? — в который уже раз повторил Светлан.

И я послушно продолжил рассказ о той жизни, которая прошла и пришла к столь печальному финалу: одиночеству, снимаемой комнатенке, исповеди перед незнакомым человеком…

— А вот это вы зря, — поправил меня Светлан, — исповедоваться и надо перед незнакомыми… иначе это не исповедь, а кокетство… Знаете, почему любой писатель свои тайны не Софье Андреевне на ушко, а всему миру выбалтывает? Да потому, что переписать свою жизнь заново хочет — вроде бы и не лжет, но где чуть раскаянием подлость подмалюет, где фон так пропишет, что получается — иного выхода не было… Нет, сами прикиньте: если историю вашей жизни да на фоне гибнущей Помпеи… Все бежали, вы бежали, всех пеплом засыпало, вас засыпало, все споткнулись, вы споткнулись, все пропали, вам одному повезло…

Он рассмеялся, до. вольный собой, открыл баул, глянул туда долгим взглядом и со вздохом закрыл…

— Кстати, — сказал он, возвращая себя к теме, — лучший способ избавиться от угрызений совести — это описать их! Вы не анализировали с этой точки зрения литературу? Ну, тогда вы просто… чи-та-тель! А могли бы попытаться стать писателем, да только вряд ли что получится…

— Почему вы так думаете? — с мнимым безразличием спросил я.

— Потому что, если писать исповедь, то правдиво… Правдиво, как после смерти… Иначе незачем и начинать!

— Кто может определить, что есть «после смерти»? — возразил я. — И тем не менее великая литература существует, хотя, уверен, вы не сможете назвать ни одного имени, который бы… «как после смерти!»

— Федя Протасов! — воскликнул Светлан.

— Жаль только, что он не умел писать, — почему-то задетый словами Светлана, заметил я.

— Ничего вы не понимаете, — махнул рукой Светлан, — «Федор Протасов» — это не имя, это… ИДЕЯ! Для таких запутавшихся мальчиков, как вы! И еще, между прочим, отличный псевдоним… Ну, что молчите? Хотите испытать себя?

— Хочу, — кивнул я.

— Хотите исчезнуть… раствориться… сменить имя — вам ведь это не впервой — хотите?

— Хочу, — повторил я.

— Для всех вы — мертвы, жизнь не продолжаете, только существуете, а живете прожитым… вновь проходите по его страницам, свободный, бесстыдный, бесстрашный — такой, каким никогда не были, каким и не родились, — вот какие достоинства приносит человеку смерть, согласны?

— Согласен, — ответил я.

— Ну, так что же мешает?

— Ничего, — я пожал плечами, — разве то, что живем мы с вами не во времена Льва Николаевича: самоубийство сымитировать еще куда ни шло, но прожить без паспорта?!.

— Зачем без паспорта? — воскликнул он. — Купим на ипподроме — там за полсотни любой на выбор… А если для вас дорого, то я свой отдам… Начнете сразу с двумя судимостями…

Я молчал.

— Хотите? — переспросил он и вдруг пристально посмотрел на меня.

О чем думал он? Неужели о том, не рокироваться ли со мной? И прикидывал, насколько мы похожи?

— Похожи, похожи, — подтвердил я.

— А? Что? — мне показалось, что Светлан растерялся, но тут же он овладел и собой, и разговором: — Я вот о чем подумал: кого мы с вами таким образом обманываем? Смерть ведь не обманешь, улавливаете мою логику?

— Это не логика — это софистика, — возразил я, — если правдиво писать можно лишь после смерти, то кто тогда тот писатель, который опишет мою жизнь? Господь Бог? Им она уже написана вся, даже та, которую мы пытаемся сочинить.

— Черт, — сказал Светлан, — такой умный мальчик и так ничего не смыслит! Да поймите же, что без формы ничего реального не существует. А что придает жизни форму — только смерть! Без смерти жизнь — это не жизнь, а… время… Советую вам записать эту мысль как свою — что, кстати, будет правдой, если вы станете мной, а я вами…

— Хотите?! — как можно многозначительней обратил я к нему его же вопрос.

— А кофе у вас по-прежнему нет? — вместо ответа спросил Светлан.

— Есть… «арабика».

— А горячую воду на ночь не отключают? — снова спросил он.

— Нет…

— Это хорошо, — Светлан зябко повел плечами и покосился на кровать, — а который сейчас час?

— Пятый, — ответил я.

— А что если я часом сосну?! — он зевнул.

— Спите, — я не скрывал недовольства его намерением.

— А то давайте вместе, — любезно предложил он, — места и троим хватит… вы никогда не спали втроем?

— Нет, — коротко ответил я, всем своим видом подчеркивая, что чужд тому пороку, в котором уже давно его подозревал.

— Да ничего подобного! — словно прочитав мои мысли, вскинулся Светлан. — Во всяком случае в отношении вас… Для этого любить надо. Любить!..

Я помолчал, думая о своем: вот ночь, комната, чужой неопрятный человек, не знающий меня, незнакомый мне, но единственный во всей этой спящей, мертвой для меня, бодрствующего, вселенной. И я для него тоже один… О чем же думает он, о чем не могу не думать я?! Любишь ли ты меня? И полюбишь ли, убивая? И убьешь ли, любя?

— Ну, полно вам дуться, — сказал Светлан, — в конце концов каждый кузнец своего счастья: хотите исчезнуть — дело ваше. Хотите, чтобы я помог, — он провел пальцем поперек горла, — помогу!

И он, опытный, тертый, большой спец, тут же взял на себя разработку плана, согласно которому я должен был сымитировать самоубийство, а на самом деле исчезнуть и появиться уже с его, Светлана, паспортом в большом, но провинциальном городе, где начать жизнь сначала. Не новую, ту, прожитую…

Такая вот инициация в виде зеркального романа, полного переживших своих владельцев платьев, блузок, костюмов, муфт, в который мальчик входит празднично одетым, а выходит нагим.

Я покорно согласился слушаться Светлана во всем, поскольку он утверждал, что дело это непростое и требующее хорошего знания психологии следователей. Довольный собой, обретший уверенность, он намекал, что не только придется доказывать факт самоубийства, но и сделать все возможное, чтобы этот факт был зафиксирован…

Однако стоило часовой стрелке на моей «Сейке» доползти до шести, как Светлан рванул к дверям, потребовав дать ему кофе с собой и пообещав вернуться, как только обсосет и обмозгует каждую деталь предстоящего… Пребывал он в какой-то эйфории, которую я мог объяснить лишь предвкушением жизни с чужим чистым паспортом…

Меж тем истинные мои намерения и планы всецело зависели от того, насколько оправдались бы те подозрения, которые невольно являлись — не могли не явиться — в мою голову… Вот почему уже на следующее утро после нашего с ним сговора я подал заявление об увольнении по собственному желанию и отправился на улицу Чкалова, рассчитывая взять в ящике комода столько денег, сколько там будет.

Битый час простоял я на противоположной стороне, глядя на окна нашей квартиры. Должно быть, страх столкнуться с Сарычевым лицом к лицу был столь велик, что я никак не решался перейти дорогу… Наконец, вроде бы убедившись, стал звонить из телефона-автомата. Никто трубку не брал.

— Как вор, — подумал я, перебегая дорогу и входя в подъезд.

Поднявшись на третий этаж, я позвонил в квартиру и, быстро взбежав на лестничную клетку следующего этажа, затаился. Никто не открыл. Успокоенный, я спустился к дверям, всунул ключ, и… тут она распахнулась: за порогом стоял Сарычев; я едва узнал его — в коротких пижамных штанах, всклокоченный старик, то ли спал, то ли пребывал в прострации…

Он посторонился, пропуская меня… Я вынужден был зайти, но остановился в коридоре: не мог же я признаться, что намеревался взять из ящика деньги…

— Если они все еще там? — подумал я, исподлобья глядя на Сарычева.

— Что ты сказал? — переспросил он.

— Ничего, — испуганно ответил я.

— Ну, заходи…

Я мялся, придумывая предлог, шарил глазами по вешалке, заглянул наверх…

— Забыл чего? — равнодушно спросил Сарычев, и это почему-то задело меня.

— Да нет, — я покачал головой, — дело такое — одним словом не объяснишь…

— Так я не спешу, — отозвался он и первым прошел не в кабинет, в детскую…

— Садись, — он сел на стул, мне же указал на кровать. МОЮ кровать.

— Я хочу сказать правду и услышать в ответ тоже правду, — начал я, — для того и пришел…

— Хорошо, что пришел, — словно не расслышав, кивнул Сарычев.

— Дело в том, что жизнь моя не удалась… — я развел руками, — в том смысле, что это я… я не удался… Можно искать виновных, можно винить себя… Но я немало думал о другом: кто же я на самом деле и где оборвалась нить…

— Что?! — громко переспросил Сарычев. — Какая еще нить? На миг мне показалось, что он притворяется глухим.

— Да та самая, которая отделила Игоря Алексеевича Левина от его родителей, дедов и прадедов, от его предков, от их страданий, приобщив, вернее, присоединив…

— Выходит, ты пришел предъявить мне счет?! — резко перебил меня Сарычев. — Счет за то, что я тебя взял?!

— Нет, — сказал я, — нет! Счет я предъявляю только себе… Да и то…

— То есть ты хочешь сказать, что… собственно, что конкретно ты хочешь сказать?! — к Сарычеву возвращался прежний его тон.

— Я пришел, чтобы спросить: если бы я попытался все вернуть вспять… снова оказаться Игорем Левиным, поселиться в коммуналке с одиноким стариком, начать раздавать неоплаченные долги, считал ли бы Дмитрий Борисович Сарычев, великодушный и прямой, но, увы, уже тоже больной и немолодой человек, считал ли бы он… — я остановился, посмотрел в глаза Сарычеву и понял, что угадал и с разговором, и с тоном, и даже с этим, в третьем лице, обращением.

— Ты — волен, — сказал он и добавил: — хотя лучше бы не тревожил старика… Впрочем, вам видней… да, вам видней… если вы оба согласны…

— Он ничего не знает об этом… — поспешно начал я, — здесь — мой дом, здесь — моя семья… Там, если абсолютно честно, мой крест…

— Да, — Сарычев тяжело поднялся, — дом-то дом, а живешь где?

— Где придется, — признался я, — порой нигде…

— Ну, ладно, — Сарычев махнул рукой, — поговорили и договорили… Что еще у тебя?

Я растерялся: не мог же я после всего сказанного попросить у него денег. Много денег. Все, что есть.

— Ничего… я пошел…

— Погоди… — мы уже стояли с ним в коридоре, он словно бы что-то вспоминал, — ах, да, вот еще что: слушай, тут такое дело — туберкулез почки. Отправляют меня в Алупку… Помнишь, я там отдыхал? Ну опять! А газеты брать некому… и вообще, если это не меняет твоих планов, может, поживешь здесь… месяц-другой… Как ты на этот счет?

— Нормально, — неопределенно ответил я: так вот, вот куда я приведу Светлана на месяц-другой… А «самоубийство» потом, «самоубийство» успеется…

— Я еще не знаю, когда еду, — сказал Сарычев, — билета, понимаешь, не взял — все перейти дорогу думаю, — он вдруг ухмыльнулся, — может, ты мне возьмешь?

— Конечно, — поспешно согласился я, — а путевка с какого?

— Ах, да, — спохватился Сарычев, — путевка… с завтрашнего. Боже, как я любил его, как любил — только поэтому так ненавидел за эту жалкую, унижающую старость!

— Ты уверен, что с завтрашнего? — спросил я и в ужасе поймал себя на том, что впервые в жизни обратился к Сарычеву на «ты»… Как к ребенку?!

— Да, — ответил он, и что-то определенное мелькнуло в его глазах, словно бы тень пролетевшего давным-давно того самого болида, — я сам возьму… ты иди, иди!

И я ушел, даже не попрощавшись, потому что не знал, с кем на самом деле говорю и как мне теперь его называть.

Нетерпение охотника, столь долго и безрезультатно поджидавшего жертву, сменилось усталостью — Макасеев отчетливо понимал, что отец Игоря вряд ли окажется целью его поисков, скорее — первым шагом на новом, еще не пройденном пути. Кто-то, должно быть, воспользовался паспортом семидесятилетнего старика, кто-то из близких, возможно, тот, кто был промежуточным или связующим звеном между Алексеем Семеновичем Левиным и Игорем…

— Хорошо бы, чтобы это оказалась Светлана Чеховская, дочь друга, подруга сына, жена хирурга, знающего топографию шеи, — думал Макасеев, как бы признаваясь себе в том, что на новую версию, на незнакомых лиц у него уже нет сил.

Несмотря на начинающуюся к вечеру поземку, он решил немедленно, не откладывая на завтра, идти к Левину…

— Алексей Семенович, дорогой! — без малейшей вопросительной интонации, сразу шагая через порог в квартиру, начал Макасеев, угадав в лысом старике, открывшем ему дверь, Левина. — А я к вам. Не ждали небось?

Он протягивал ему руку, широко улыбался, говорил как давний приятель, уверенно шел по коридору коммунальной квартиры, энергично отряхивая о колено залепленную снегом меховую шапку…

И, первым войдя в комнату, дверь которой оставалась незакрытой, едва ли не тут же получил ответ на еще незаданный вопрос: на столике у окна стояла пишущая машинка с вправленным в нее, наполовину напечатанным листом — это была не только не ТА машинка, поскольку ту уже сдали в ателье проката, но и не ТАКАЯ, в чем Макасеев убедился, бегло глянув на шрифт…

— Что печатаете, Алексей Семенович? — весело, чтобы оправдать нахальное свое заглядывание, спросил Макасеев.

— Слова, слова, слова, — весело же отозвался Левин.

— Сразу на двух машинках? — Макасеев подмигнул Левину.

— То есть? — не понял тот.

— На этой, я вижу, — прозу, а на той, что взяли в прокате?.. Алексей Семенович в задумчивости опустился на стул.

— Э-ге, — невольно подумал Макасеев, — неужели все-таки…

— Что еще натворил этот сукин сын?! — вдруг с яростью спросил Левин.

Ах, как хотелось Макасееву остаться порядочным человеком, но искусство следствия требовало жертв, и поэтому, ни на йоту не усомнившись, он сказал, глядя прямо в глаза Левину:

— Его убили…

Алексей Семенович недоверчиво посмотрел на Макасеева.

— Вы уверены? — с… усмешкой спросил он.

— Уверен! — ответил Макасеев, поражаясь тому, что все, кто знал Игоря, не верили в возможность его смерти.

— Кто вы?! — Алексей Семенович резко поднялся и оказался в столь непосредственной близости от Макасеева, что тот ощутил его дыхание.

— Я — следователь по особо… — отступая, начал он.

— Нет, — не дал ему договорить Левин, — вам нечего делать в моем доме!

— Простите, у меня дело, это моя обязанность…

— Нет! — закричал старик. — Я не хочу иметь ничего общего с вами!

— Вы обязаны, никто не интересуется вашим желанием! — строго сказал Макасеев.

— Ах, вы мне еще и грозите?! Вон! Я уже свое отсидел! Я больше не боюсь вас!

— Хорошо, — сказал Макасеев, — коли так, вызову вас официально повесткой, а не придете — обяжу приводом! Вы должны помочь нам в розыске убийцы!

И, повернувшись, вышел. Он шел по длинному коридору решительно, но медленно, надеясь, что ярость, порожденная страхом, пройдет и старик сам окликнет его. Однако только неразборчивая брань неслась ему вслед.

Оказавшись на улице, Макасеев нахлобучил шапку, поднял воротник и стал ловить такси, но вдруг услышал знакомый голос и обернулся: в темноте он разглядел на балконе раздетого, перегибающегося через заснеженное ограждение и что-то кричащего ему Алексея Семеновича. Макасеев опустил воротник, сдернул шапку, наклонил голову вбок…

— Это вы, — кричал ему Левин, — вы убили его! Слышите, вы!

Глава XI

…Шли дни. Светлан не появлялся. То ли томил меня неведением, то ли опять загремел года на два… Впустую простаивала прекрасная квартира с высокими потолками, кафельной ванной, детской, столовой и, наконец, кабинетом, где — на своем обычном месте — оказались деньги, много денег…

Первое время я каждый вечер возвращался ночевать на Преображенку, потом перестал искать встречи со Светланом, решив, что свою миссию он уже выполнил, высказав вслух ИДЕЮ, которая и страшила меня, и находила в душе восторженный отклик.

Да и что должен чувствовать сработанный топором и ножом деревянный человек, узнав о маленькой запертой дверце, за которой иная, непрожитая, а главное — человеческая жизнь?! Страшиться, печалиться, надеяться и вдруг прийти в неописуемый восторг, поняв, что ключом к дверце является… он сам!

Я не буду подробно описывать, что делал в эти дни, чем занимался — скажу одно: уходя, я хотел проститься с теми, с кем прошла моя жизнь, ее лучшие и нелучшие годы… И первым делом раздобыл новый адрес Стеллы, но, выйдя на Сретенку из Просвирина переулка, где от прошлого и людей, его населявших, не осталось и следа, я решил отложить визит к ней.

На следующий день с папкой, туго набитой уже скрепленными сюжетом письмами к Гретте, я отправился к Фрэду; звонил ему из разных телефонов-автоматов; дозвонившись и не называя своего имени, а лишь напомнив о папе и Грейс, попросил о встрече, после чего, порвав визитную карточку на мелкие части, разбросал по разным урнам.

Едва стемнело, Фрэд послушно явился в подворотню папиного дома, еще не зная, предстоит ли ему попасться на крючок госбезопасности или удовлетворить порочную свою страсть… Менее всего ожидал он, что я всучу ему папку и попрошу передать, если получится, моей любимой Грейс…

— О, это можно, — он прикинул папку на вес, — это проще, чем вывезти отсюда вас…

— А если не получится, — не поддержав шутливый тон Фрэда, упрямо продолжал я, — если не получится передать, то, может быть, получится опубликовать!..

— О, это возможно, но намного сложнее, чем вывезти отсюда вас, — усмехнулся он.

…Вежливо отклонив предложение Фрэда закончить так славно завязавшийся вечер в валютном баре гостиницы «Гранд-отель», я поехал на Стрелецкую улицу постоять под окнами Гретты — мне казалось, что занесенные снегом с темными крестовинами рам окна должны напоминать надгробия на заброшенном, замерзшем Минаевском кладбище, куда, рядом с дедом-генералом, Дебора и Гретта отказались лечь… И отказали мне.

Но окна были освещены, там мелькали тени… Подняться, позвонить два раза, жениться на той, что откроет… ребенка назвать Греттой…

Разозлившись на самого себя, я поймал такси и после недолгого колебания назвал адрес — Преображенка. И угадал: Светлан уже ждал меня. Я бросился к нему.

— Соскучились? — ухмыльнулся он. — На такси разъезжаете?..

Я сообщил ему о возможности поселиться у Сарычева.

Он никак не отреагировал, просто кивнул.

И ни слова о нашей ИДЕЕ, о плане. Может быть, он считал это обычным трепом?! Но нет, когда я показывал ему расположение квартиры Сарычева и завел в детскую, Светлан плюхнулся на мою кровать, опустил на пол баул, который до того не выпускал из рук, и сообщил, что будет спать здесь.

— А вы привыкайте жить где попало… — добавил он.

И зачем только он дразнил меня?

Впрочем, из туалета он вышел в хорошем расположении духа, хотя и какой-то задумчивый.

— Вот вы не поверите, — сказал он, — у меня в детстве клозет был еще лучше, чем у вас! Квартира меньше, а клозет больше. И с витражным окном, видели когда-нибудь такой? То-то же…

— Барон, — про себя подумал я, — точно: Барон из «На дне».

— Ничего подобного! — угадав мои мысли, возмутился он. — Мой отец, знаете, кем был?! Не знаете! Тогда и молчите! И меня, даром что я — бастард, а может, как раз и поэтому, чертовски любил… Специально в командировки ездил, чтобы к нам с мамой заехать… Выйдет на нашей станции, отметит остановку у дежурного и к нам: навезет всего, разоденет меня, расфуфырит и фотографировать — он так скучал, что целое кино из моих фотографий снимал… Можно сказать, что я, хоть и тайно, но на его глазах рос… Да вы что, не верите?

Я пожал плечами.

— Не верите?! — с угрозой повторил Светлан и, решительно раскрыв баул, достал оттуда большой черный фотоконверт. — Так вот вам фотография моего отца!

Я вытащил из конверта фотографию, окантованную в простенькую рамку: со снимка на меня смотрели мальчик-школьник с застывшим выражением лица и его незамысловатая мама.

— Это ваш папа? — осторожно спросил я, предъявляя снимок Светлану.

— Да нет же! — рассердился он. — Говорят вам, фотография моего отца — та, которую он снимал… Сам-то он, естественно, тут остался, — он хлопнул по паспарту.

Я повертел в руках фотографию — не было сомнений, что это образчик поточного производства какого-то провинциального халтурщика.

— Послушайте, — сказал я, — подарите этот снимок мне — ведь если теперь я буду вами, то это, соответственно, будет фотографией моего отца…

— Черт, — сказал он, — а мне что тогда останется? Ну да ладно, так и быть, только вот надпишу вам…

— Вы — мне? — переспросил я. — Зачем?

— А затем, что мысль пришла! — объявил он и, перевернув снимок, что-то написал, стараясь держать его так, чтобы я не смог прочитать.

— Чего сидите? — еще не дописав, спросил он. — Гвоздь давайте!

Я принес гвоздь.

— А молоток? Или вы думаете, что я жопой гвозди заколачиваю?

Я принес молоток. Он встал на МОЮ постель и прибил фотографию над МОЕЙ кроватью.

После чего мы с ним выпили, впервые за все встречи хорошо поели; я сам готовил, и Светлан одобрительно отозвался о моих кулинарных способностях.

— Вот где ваш талант настоящий! — говорил он. — А шить умеете? А стирать?

Я признался, что всему научился за годы, проведенные с Сарычевым после смерти Верочки.

— Так, может, вы женщина? Небось и в постели хороши… угодливы?

Я не ответил, меня коробили постоянные обращения его к этой теме. Сам-то он имел ли женщин? Или мужчин?

— Ну, готовьтесь, — сказал он, — да что же вы так дрожите, братец вы мой, я ведь и передумать могу, — и, не дождавшись ответа, он отправился принимать ванну.

Я еще не знал тогда, что он будет принимать ванну по три раза в день, словно желая восполнить годы мытарств и лишений.

Я остался один. В ванной лилась вода. Я постелил ему постель — свежее, отличное белье, и сел в ожидании. Прямо на меня смотрел с фотографии несколько заторможенный мальчик, не слишком-то похожий на нынешнего Светлана.

А может, это не он, чужая фотография какого-то другого мальчика, уже отправленного им в иную жизнь?! Может быть, он присваивает все без разбору — чужих отцов, чужое детство, чужие стихи и романы?

Встав на кровать, я осторожно снял фотографию со стены: «Будущему мальчику от бывшего» — гласила надпись, нацарапанная печатными буквами… Подозрения с еще большей силой овладели мной, но я вернул снимок на прежнее место, погасил свет, оставив только бра, и лег, отвернувшись к стене… Меня клонило в сон…

…Мы прожили в квартире Сарычева всего неделю. Вечером в «Известиях», которые аккуратно извлекались мною из почтового ящика, я увидел некролог — весьма скромное сообщение о смерти после тяжелой продолжительной болезни И ваши.

Я сказал о случившемся Светлану. Он, естественно, отнесся к этому с цинизмом, хотя последнее время, живя в прекрасной квартире, слегка подобрел и даже изредка мурлыкал себе что-то под нос.

Но его это сообщение тоже впрямую затрагивало: я был уверен, что Сарычев завтра утром прочтет «Известия» (привычка старого человека даже на отдыхе бегать к киоску за «своей» газетой) и тут же отправится из Алупки в Симферополь, чтобы успеть на похороны. Значит нам следовало покинуть квартиру, навевавшую благодушие, и совершить то, что задумали.

— Да хоть сейчас, — ответил мне Светлан, не скрывая раздражения, — если, конечно, не передумали…

— Сейчас так сейчас!

И тут выяснилось, что Светлан вовсе не собирается посвящать меня в детали плана, призывая довериться его опыту.

— Я доверяю, — подтвердил я, — и даже не собираюсь вмешиваться, но, согласитесь, я имею право знать…

— А я и не думаю ничего от вас скрывать, — с амбицией заметил он, — мне-то зачем скрывать?!

Я промолчал, не желая продолжать пререкания, и, не перебивая, выслушал диспозицию Светлана: главным препятствием для реализации нашего намерения он считал тот непреложный факт, что тело самоубийцы остается на месте самоубийства. Обойти это можно, только избрав способом самоубийства — утопление. Течение реки неминуемо уносит труп и постепенно обезличивает его до неузнаваемости…

Первоначально, по его словам, от отдавал предпочтение утоплению в Яузе, поскольку река, протекающая в малолюдной части города, словно сама располагала к такого рода делам, однако, желая исключить любую случайность, в конечном счете избрал Москву-реку в пределах Серебряного Бора: там есть, где переждать, есть возможность незамеченным выйти в середине ночи к реке и ночью же вернуться; кроме того, Яуза не замерзала, а у проруби на середине Москвы-реки можно было оставить следы, одежду, обувь, а также записку с объяснением мотивов самоубийства и разборчивой подписью…

— Не на набережной же оставлять, верно? — то и дело требовал моего одобрения Светлан, — а тут, если у проруби, то и труп искать не будут, потому что бесполезно искать… Логично?

Я молча кивнул.

— Или еще лучше, — увлеченно продолжал Светлан, — надо ведь доказать им, что это не шутка, иначе не зафиксируют и пиши пропало — так вот вам идея: покупаем две пары одинаковой обуви. Вы одну оставляете у проруби… в другой задом наперед по своим же следам возвращаетесь… Молчите, это пока что — первое. Теперь второе: вы должны как бы в нерешительности постоять у проруби в одних носках, чтоб снег подтаял! Не простудитесь? В крайнем случае я вас потом водкой разотру, идет? Значит, договорились, и чтобы не забыть — шнурки на ботинках развяжите… шнурки не забудьте…

— Не забуду, — подтвердил я.

— Пошли дальше! — на ходу импровизировал Светлан. — Билет на поезд надо купить заранее, все вещи заблаговременно в камеру хранения… Куда поедете?

— А разве здесь нельзя остаться? — спросил я.

— Нет, нет, — замахал руками Светлан, — а вдруг встретите кого? Только в глубинку, в провинцию, к черту на рога! Согласны?

Я промолчал.

— Теперь пишите записку, — приказал он, — вернее, две: одну я себе возьму на всякий случай…

— Вам-то зачем? — спросил я.

— Надо, — ответил он. хотя всегда мог объяснить даже труднообъяснимое.

— Что писать? — покорно спросил я.

— Вы же писатель, если предсмертную записку сочинить не можете, тогда зачем за роман беретесь! — воскликнул он и добавил: — Только не забудьте упомянуть, что вас мучает запах газа это вернейший признак шизофрении.

— Хорошо, — согласился я, — напишу…

— Записку сунете в ботинок, чтобы не улетела… — увлеченно фантазировал Светлан, — а ботинок завтра весь день носите — слышали небось, что они наловчились проводить экспертизу пота? То-то же! Почерк, пот плюс ваша репутация — клюнут, сто процентов клюнут!

— Что ж, — сказал я, — тогда нам остается обменяться паспортами и… проститься?

— То есть как это проститься?! — подозрительно вскинулся он. — Я поеду с вами!

— Со мной? В Серебряный Бор? — мнимо изумился я. — Зачем? Все, что вы запланировали, я могу сделать сам, один…

— А если струсите, сбежите?! — грозно спросил он. — Кто вас остановит, кто образумит?!

— Да, пожалуй, — я опустил глаза: мне и так нелегко было выслушивать весь тот бред, который он предложил в качестве плана. Но я молчал, потому что подозревал, что все это Светлан говорит лишь для отвода глаз, а в действительности у него есть другой план, план… убийства!

Мог ли, например, дока в общении с милицией предложить, оставив ботинки, вернуться по своим следам? Кому не известно, что это легко определяется по вдавленности следа? Светлану — так уж точно! Или требование написать две записки и одну оставить ему — мотивы более чем очевидны. Впрочем, как и отвергнутая идея утопления в Яузе. «Утопиться» в таком месте проще простого: положить на мостике записку, придавить ее там же ботинком — так и следов не надо — езжай домой, пей чай… А вот УБИТЬ — действительно, дело рискованное: такси, прохожие, окна домов…

Теперь возьмем тезис о том, что надо уехать в провинцию. На первый взгляд, тут все логично, однако на самом деле для Светлана было важно, чтобы я отказался от найма, не заплатил вперед и тем самым косвенно подтвердил свое намерение: убийство всегда неожиданно, самоубийство чаще всего обставляется предусмотрительностями… Ну и про шизофрению — тот же почерк человека, желающего завладеть моим паспортом.

И все-таки, с каждым словом утверждаясь в своих подозрениях, я не оставлял надежду на то, что… может быть, это не так. Только поэтому и спросил, зачем быть у проруби ему, Светлану? Однако, получив ответ, понял, что был прав. И в самом деле, для чего меня останавливать, если я струшу, передумаю, захочу сбежать? Ему-то до этого какое дело?!

Нет, он был явно заинтересован в моем уходе… А если бы я передумал не в тот момент, а после? Вернулся, сознался… Преступления в моем поступке нет! Однако Светлан об этом не думал… лишь потому, что знал, как сделать, чтобы я не вернулся. У меня уже не было сомнений, что он собирается убить меня и завладеть моими документами, закамуфлировав убийство под самоубийство.

— Да, пожалуй, — повторил я и впервые посмотрел в глаза Светлану, — но тогда, может быть, мне не ехать в Серебряный Бор? Вы все сделаете сами, поставите, оставите, уйдете задом наперед… Главное, что, не будучи там, я не смогу передумать, сбежать?

— Ну, нет! — он даже стукнул кулаком себя по колену. — Не для того, братец вы мой, я стараюсь, чтобы снова загреметь… Мои в этом деле только идеи, а исполнять их вам… Или не исполнять! А лично я и пальцем ни до чего не дотронусь… Понятно?!

— Зачем же тогда вам второй экземпляр предсмертной записки? — уже ни секунды не сомневаясь в подлинном умысле Светлана, спросил я.

— А на всякий случай… в качестве отмазки… это для вас она предсмертная записка, а для меня доказательство, что я не убийца, а душеприказчик!

…Может возникнуть… вернее, не может не возникнуть вопрос, почему же я, раскусив намерение Светлана, все-таки согласился с ним не только на словах, на деле, — ведь чем дальше заходили наши приготовления, чем более откровенным в своих желаниях становился Светлан, тем меньше оставалось шансов разойтись как ни в чем не бывало…

Но, сознавая, что впервые рискую жизнью, и даже отчасти наслаждаясь этим, я был уверен, что сумею удержаться у того предела, к которому подведет меня Светлан. И тем самым узнаю ПРЕДЕЛ!

…Рано утром в квартире, разбудив нас, раздался телефонный звонок. Междугородная… Трубку я не взял, слушал длинные пронзительные гудки и понимал, что это звонит Сарычев, может быть, уже из Симферопольского аэропорта. Мы быстро собрались и ушли, договорившись о встрече вечером.

Прежде всего я решил купить билет на поезд — собирался взять бесплацкартное место до Бердянска, но, когда подошла моя очередь, неожиданно для себя попросил билет в купейный. Даже перед смертью я не мог избавиться от привычной зависимости от мнения людей, незнакомых, случайных, даже тех, мнением которых не было оснований дорожить.

После этого поехал к… папе. Нет, не проститься, вернуть долг — ту рукопись, которую он доверил мне сохранить. Мне почему-то не хотелось, чтобы кто-то увидел ее, прочитал, как будто увидел бы наготу моего отца… Ведь и мне он заказал это делать…

Теперь мне вдруг показалось странным, что человек способен уйти из жизни, не узнав того, что Господь сам дал ему в руки… Запретный плод, тайный смысл — но разве обещало мне незнание бессмертие?

В тряском троллейбусе, катившем по кольцу, я развязал веревочку, развернул «Известия» и извлек оттуда рукопись… Названия не было — только на целую первую страницу имя и фамилия автора. Усмехнувшись, я открыл вторую: «По розовым плиткам, которыми была вымощена Пушкинская, мы наперегонки скакали на одной ноге: длинноногая Гейбл и я, маленький, в форме бойскаута, с перевязанным горлом…»

…Чувствуя себя до глубины души оскорбленным, я закрыл рукопись: получалось, что он доверил мне хранить ее в тайне от… меня, а в «Самиздате» пустил по рукам и свое прошлое, и мое происхождение?.. Потому и запретил мне читать, что сознавал предательство? И в то же время мне показалось и странным, и занятным, что… мир существовал до меня: Гейбл, едва не вставшая на пути моего рождения — единственного и, как я понимал, случайного расклада карт… Пава… — уже тогда Пава… То, что я ощутил при безымянном чтении забытым сновидением, оказалось забытой жизнью, которую я прожил бессознательной частицей папиного существования… А ведь я был в нем и в момент его рождения, и наверняка и раньше — в деде, к которому спешил, да опоздал доктор Бухштаб, в прадеде… в предках?.. В Адаме? В Господе Боге? Всегда?..

…Теперь бы прочитать, что дальше: после Одессы и до «Дубровлага»… Отыскать ту строку, в которой я обретаю имя… Интересно, какое? Неужели свое?.. И какое свое?!

Однако на сей раз меня хватило на то, чтобы не умножать печаль. Единственное, о чем я подумал, каким же образом роман моего отца мог попасть в чужие руки? Не Мандельштам же он, чтобы проникать в разные слои и принадлежать всем, — здесь связь должна была оказаться прямее, короче, естественней, что еще больше задело меня, поскольку выходило, что мне отец доверил только титул — свое имя, а Светлану — суть, душу…

— А он и рад играть роль душеприказчика, — злобно подумал я и успокоил себя только тем, что в руках у меня был первый экземпляр, а у Светлана второй или третий…

…К счастью, папа оказался дома, к тому же один.

— Иваша умер! — сообщил он мне. — Бедный, бедный Иваша!

— Я знаю, — сдержанно ответил я.

— Похороны в четыре… как быстро теперь стараются похоронить… поскорей бы с глаз долой… вот и вся любовь, — продолжал он, не очень-то обращая внимание на затянувшееся мое молчание, — а как умирать мы стали?! Прямо косяком! Настоящий исход… Хочешь чаю? У меня есть пакетик настоящего «Липтон», Фрэд подарил, помнишь Фрэда?

— Спасибо, нет, — ответил я сразу на все его вопросы и протянул перевязанный веревочкой, завернутый в «Известия» пакет.

— Отчего так? — настороженно спросил он.

— Чтоб не попало в чужие руки, — неопределенно ответил я.

— Понятно, — кивнул он, хотя понять меня можно было по-разному.

— Должно быть, мы увидимся нескоро, — никак не находя верный тон, наугад начал я, — если вообще Бог даст встретиться… Поэтому, только поэтому, я хочу сказать… я хочу сказать, что я многое передумал за это время, многое понял — вся моя жизнь, по моей ли вине, по вине ли обстоятельств, оказалась пробелом в жизни… оборванной нитью, той, что связывала меня с Отцом, с Мамой, с Дедом… с моими корнями…

Мне казалось, что я почти точно воспроизвожу то, что так легко и свободно высказал Сарычеву, но получалось сбивчиво и невнятно…

Так, как на самом деле и должно было получаться…

…Мы проговорили с папой несколько часов — спохватились лишь тогда, когда ему надо было бежать… на кладбище…

— Едем?! — поспешно собираясь, спросил он.

— Нет, — я отрицательно покачал головой, — я не смогу… Он посмотрел на меня, потом махнул рукой…

— Ну, что ты еще надумал?

— Если можно, — сказал я, — по дороге на минутку заедем в ателье проката — мне нужна пишущая машинка… Деньги я дам.

— Приспичило? — разозлился он. — А что у тебя и паспорта уже нет?

— Нет. И у Сарычева я тоже уже не живу, — ответил я.

— А где?

Я ничего не ответил.

— Может, чем брать — купить? — спросил он. — Тогда не надо будет возвращать?

— Нет, я сам верну, — ответил я.

Внизу мы быстро поймали такси; сначала заехали за венком, затем остановились у ателье проката.

Я вышел из машины, подождал папу на улице.

Он вскоре вернулся с машинкой и сдачей. Я взял и то и другое.

Папа уехал. Я сел на троллейбус, намереваясь отправиться на вокзал, в камеру хранения, но вдруг передумал, вернулся на Преображенку, и, передвинув стол к окну, водрузил на него пишущую машинку, вправил чистый лист, зажег полный свет и, как Хемингуэй, встал над нею, размышляя о первой строке… О чем писать, с чего начать, может быть, с детства, с приготовлений к приходу гостей, с Дуни?..

Или с посвящения? Решив, что так будет проще начать, я одним пальцем напечатал вверху листа: «Посвящается Папе, Маме, Сарычеву, Чеховскому, Иваше, Миле, Гапе, Верочке и Дуне», — кажется, никого не забыл?

Посмотрел, прикинул и понял, что все-таки кого-то не хватает, однако, не вспомнив кого, погасил свет, отправился в ванную, принял душ, попрыскал на себя рижской туалетной водичкой, оделся во все чистое, лучшее и, обворожительный, неотразимый, постучав к хозяйке, спросил, не могу ли я заплатить ей за год вперед… не откладывая, прямо сейчас…

…После чего поехал… на кладбище.

Это не было внезапным порывом, порожденным угрызениями совести, — яс самого начала намерен был отдать последний долг Иваше, но…не со всеми. И не только потому, что не хотел, чтобы видели меня.

Приехав к кладбищу, я в полутьме быстро шел, поглядывая только на те могилы, около которых навалены были свежие венки… Около одной из них все еще стояли люди — я присмотрелся: Сарычев и Чеховский держали под руки какую-то древнюю старуху, которая, стоило им отпустить ее, валилась на могилу И ваши, словно бы хотела, чтобы и ее зарыли с ним… А я и не знал, что у Иваши есть такая древняя мать…

Меня никто не видел, и я решил отойти подальше и переждать, но в этот момент Сарычев и Чеховский чуть замешкались, и старуха снова повалилась на могилу, увлекая и их… Сарычев оказался на коленях, Чеховский на земле. Быстро поднявшись, они цепко подхватили старуху под руки, повели прочь — Гапа шла позади и отряхивала то одного, то другого… Они прошли неподалеку от меня, по соседней аллее, и тут я не столько узнал, сколько понял: это была не мать Иваши — это была Дуня…

…Спустя полчаса я покинул кладбище и с ощущением бессмысленности смерти, вытекающей из бессмысленности жизни, отправился в ресторан «Метрополь», чтобы проститься с… мамой…

— И еще к Стелле, — подумал я, покосившись на часы и нетерпеливо поглядывая на официанта, который из-за моего плеча наливал мне в бокал багровое «Цимлянское»…

…Светлан опоздал, я ждал его, дрожа от холода, клялся, что еще две минуты и уйду, даже засекал время на секундомере своей «Сейки»…

Наконец, он появился и с изумлением посмотрел на меня.

— Я здесь случайно, — сообщил он, — был уверен, что вы сбежите!

— Как видите, — холодно ответил я.

— Да, вы честный человек, приехали сказать, что передумали?

— Я не передумал, — спокойно возразил я.

Кажется, Светлан растерялся. Может быть, он просто испытывал меня и хотел лишний раз насладиться разоблачением моей подлости, слабости, неспособности к действию.

— Куда это вы так вырядились, — раздраженно буркнул он, — небось, и выпили без меня?..

Ага, к нему вернулось прежнее настроение…

— Билет купили? — спросил он. — Давайте сюда!

Я отдал ему билет.

— Отчего не СВ — глянув, взорвался Светлан, но о ботинках не вспомнил, не спросил и тем самым с головой выдал себя.

Приехав в Серебряный Бор, мы отправились не на дачу, к реке; всю дорогу Светлан ворчал, что наверняка и льда не окажется, и снега — не на чем будет следы оставить, да и вообще ничего не получится…

— Записка-то останется и ботинки тоже, — подчеркивая, что я все замечаю, все понимаю, сказал я, — разве этого мало?

— А вы, я вижу, очень хотите умереть?

— А разве я собираюсь умирать? — подловил его я.

Светлан не нашелся, что ответить, только небрежно махнул рукой.

Мы вышли к реке — льда не было и в помине; вернувшись на дачу, сидели, не зажигая света…

— Черт, — сказал Светлан, — столько усилий, а толку чуть — без проруби никто не поверит… будут не труп искать… вас!

— Вы что-нибудь предлагаете или просто отказываетесь? — спросил я.

— А что я вам могу предложить, кроме как в самом деле оставить труп?

— Вот те на, — рассмеялся я, — а кто же напишет роман-исповедь?

— А вы уверены, что живой труп сумеет написать? — он бил меня в самое больное место, он просто завидовал мне.

— Не уверен, но попытаюсь… вы же сами считали, что если начать новую жизнь…

— Вырядились, часы отличные… разве это новая жизнь?! — перебил он меня.

— Хотите часы? — спросил я.

— Давайте! — ответил он.

Я снял «Сейку» и протянул ему. Он надел их на руку, убедился, что циферблат фосфоресцирует… удовлетворенно хмыкнул.

— Еще что-нибудь? — спросил я.

— Послушайте… вы уверены, что вас не будут искать?

— Уверен… Я уже давно живу один, и никто меня, увы, не ищет…

— Тогда зачем же маскарад? — спросил Светлан. — Уйдите со своим паспортом, живите…

— Разве вам не нужен мой паспорт?

— Зачем, я мог бы купить любой…

— Почему же не купили?

— Может, мне нравится мое имя, — зло ответил он, — я же не вы!

Тупая злоба овладевала мной, но я терпел, твердо веря, что Светлан так или иначе приоткроет свой замысел.

— В самом деле, — задумчиво сказал он после некоторой паузы, — если верите в себя, да только груз жизни гнетет, уезжайте в Израиль — никто вас не знает и вы — никого, там тепло, девушки с голубыми волосами… начнете жизнь сначала… Ну а ежели не верите в себя, то что мешает вам поставить точку раз и навсегда…

— Только то, что я… не смогу сам… своими руками, — почувствовав, что Светлан исподволь подводит меня к тому, что задумал, горестно признался я, — вот если бы вы… если бы смогли…

— Почему именно я?! — возмутился Светлан. — У вас столько любовниц, пусть бы они…

— Они уже убили меня, да не добили, — ответил я.

— Это слова! Слова! — раздраженно сказал Светлан. — Да и зачем мне это?! Да и… чем?!

— Ничем! — весь напрягшись и боясь спугнуть его, сказал я. — Достаточно ткнуть пальцем — в сонную артерию, даже не ударить — надавить и все!

— Смотрите, знаете…

— Знаю… ну, так каков ваш ответ?

— А вы меня что, просите об этом? — голос Светлана дрогнул.

— Да… прошу… не бойтесь… записка моя ведь у вас?

— А хотели писать?! Теперь умереть… час от часу не легче… Если передумаете — скажите! Я вовсе не хочу убивать вас против вашей воли… И вообще, честно говоря, не хочу!

Проклятый лжец! Если бы не хотел — не согласился бы. Но даже если он дал свое согласие, только чтобы испытать меня и унизить, я пойду до конца, почти до конца — я заставлю его раздеться… до подноготной!

— А здесь — так тем более, — продолжал он, — может, в лесу? Или у реки? Как вы на этот счет?

— Как вам будет удобней, — ответил я.

— Ну тогда пойдем, что ли? — предложил он. — Только дайте-ка я нащупаю эту вашу сонную… может ее у вас и вовсе нет?!

— Не беспокойтесь, — отстранился я, — на месте я вам сам покажу…

— Дело хозяйское… — согласился он, — посветите-ка мне: надо проверить, у меня ли ваша записка предсмертная, а то потом иди доказывай…

Я чиркнул спичкой — Светлан заглянул в баул, извлек записку, сунул обратно. Спичка погасла.

— Слушайте, — тревожно спросил он, — «Самиздат» вы мне вернули?

— Вернул, — ответил я.

— Весь?

— Весь, — подтвердил я, — и ваши стихи, и Мандельштама…

— Моих там нет, я стихов, зарубите себе на носу, не писал и не пишу, я — не вы!

— И «Дубровлаг»… не вы писали. — продолжал я, — тогда откуда мог попасть к вам этот роман?

— Откуда — от верблюда, — ответил он.

— Ну, хорошо, — всем своим существом ощущая драматургию момента, сказал я, — не хотите говорить — не надо, но сами-то вы хоть знаете, кто его автор?!

Это и было то мое ощущение ПРЕДЕЛА, до которого можно дойти и от которого следует вовремя отпрянуть: я собирался поразить Светлана признанием, что это роман моего отца и значит роман… обо мне… И, таким образом, взять вверх в этой странной, тайной нашей борьбе…

— Конечно, знаю, — важно ответил Светлан, — это роман моего отца! Помните, я вам рассказывал о нем, и вы еще не верили… Вот он!

Боже, Боже, с какой простотой, с какой естественностью этот человек разрывал мою связь с ОТЦОМ, с моими предками, со всем родом моим? Он, ничтоже сумняшеся и не имея ни малейшего права, одним своим словом уничтожал мою единственность, мою неповторимость!

Он лгал, он, конечно же, лгал, но неопровержимо лгал!

— Ну, чего замолчали, идем или не идем? — спросил Светлан. — По мне так лучше остаться и выпить…

— А по мне — так идти! — сказал я и быстро вышел.

— Ах, ну да, вы же уже выпили, а обо мне… на меня вам… — донеслось вдогонку.

Я выскочил на порог, сбежал со ступенек, свернул за угол, там в ветошь между бревнами была воткнута стамеска, старая, ржавая, с растрескавшейся ручкой.

— Вы что сбежали? — услышал я голос Светлана, выходящего на крыльцо. — А дверь закрыть, а ключ поглубже в карман припрятать…

— Я здесь, — сказал я, глубоко засовывая руки в карманы пальто.

…Вдоль заборов, прячась от ледяной крупы и ветра, мы дошли до пляжа номер три.

— Дует и просматривается, — сказал Светлан, — давайте хоть в переодевалку зайдем…

Я зашел туда первым.

— Куда это вы так торопитесь?.. — спросил он, заходя следом. — Жизнь кончать — не блох ловить… У-у-у местечко… после него даже ад, куда вы угодите, раем покажется…

— Хватит болтать! — стуча зубами, сказал я. — Дайте вашу руку!

— Стоп, стоп… разогнались… дайте сначала баул на чистое место поставить, — он выглянул наружу, поставил на заледеневший песок баул, — так значит, если передумаете… скажете, договорились?

Я молчал, меня била дрожь.

— А может, сами? — с издевкой спросил Светлан. — А?!

— Дайте руку, — не слыша себя, сказал я, — вот… чувствуете… это — сонная!

— Чую я, любили вас женщины целовать в шею, — начал было Светлан, — ох, любили…

— Хватит! — закричал я. — Вы мне понятны насквозь! На этом свете нам двоим не жить! Делайте то, зачем пришли!

Он стоял потупившись, и я в ужасе понял, что и мои слова, и его вид — хрестоматийная раскавыченная цитата. Как же там дальше? Еще секунда, и я бы бросился ему на шею…

— Извините, — внезапно сказал Светлан, — если не возражаете… у вас ботинки отличные, а мои промокают… и размер один, вам-то теперь все равно…

— Потом снимете! Потом!

— Я не мародер, — холодно ответил Светлан и, наклонившись, стал развязывать шнурки на своих ботинках…

Что оставалось Макасееву? Добравшись до дому, он крепко выпил, посмотрел телевизор, послушал радио и завалился спать. Проспал бы и будильник, да в шесть утра зазвонил телефон и растерянный голос оперативного дежурного сообщил, что на пляже номер три у проруби обнаружен баул…

— Еду! — крикнул Макасеев, но, подумав, сначала принял душ, тщательно оделся, приготовил себе кофе по-варшавски, не спеша выпил и только после этого спустился вниз к давно ожидавшей его машине.

Глава XII

— Я не мародер, — холодно ответил Светлан и, наклонившись, стал развязывать шнурки на своих ботинках.

В этот момент, быстро достав из кармана стамеску, я с силой вонзил ее в шею Светлана. Он приподнял голову мне навстречу. Я толкнул его рукой, и он сел, привалившись к стенке.

— О ре вуар, братец вы мой! — выкрикнул я, жадно вглядываясь в его лицо, в котором свет стремительно сбегался в одну первоначальную, быстро удаляющуюся точку…

…Незамеченным прокравшись обратно на дачу, я тщательно осмотрел себя — ни капли крови не пристало ко мне, и я понял, что все правильно, все хорошо…

Видимо, так и должно было быть — он ли, я ли, безразлично, но один из нас…

— Или… оба?! — неожиданная мысль поразила меня.

Я поспешил на Преображенку, влетел в дом, не раздеваясь, склонился над машинкой и напечатал, взамен нелепых, ненужных, истинное посвящение романа: «Памяти Игоря Левина».

О, как легко, как прекрасно мне писалось и как боялся я хоть на миг вернуться в ту жизнь, от которой отрекся. И все же решился: мне бы не хотелось, чтобы даже упоминание о человеке, который мне помог написать роман, навело на мысль, кто он. Он узнал от меня все и ужаснулся всему, но не отказался от меня. Более того, полюбил…

Спасибо ему за все!.. Хорошо, что он не читал вот эту последнюю страницу, потому что наверняка воспрепятствовал бы моему решению… А может быть, и не воспрепятствовал бы…

Я торопился, почему-то мне казалось, что я должен закончить роман точно ко дню моего ПОСТУПКА, который в глазах людей — преступление.

И вот роман закончен. Теперь я ему помеха, потому что обнаружение моего авторства превратит его в следственный документ, а я не хочу, чтобы его подшили к делу. Я освобождаю роман от себя. Пусть живет. Только в нем я прожил свою жизнь, другой у меня быть не может, и чтобы написать что-то новое, надо сначала это новое прожить. Но нет пути начать новую жизнь иначе, как через смерть.

Воля Божья, удастся ли мне оттолкнуться от того, другого берега…

КОНЕЦ

Макасеев открыл баул, выбросил лежащую сверху одежду, нашел рукопись и, словно это было уголовное дело, по привычке стал читать с конца — последние две страницы… Прочитав, сунул рукопись обратно, закрыл баул, передал оперативнику.

— Все? — спросил тот, глядя в темную воду проруби.

— Вроде все, — ответил Макасеев и вдруг усмехнулся.

— Что? — спросил удивленный оперативник.

— Так — ничего, — ответил Макасеев, — а вы не обратили внимания, какой экземпляр рукописи нам оставили? Вто-рой! Спрашивается, а где же первый?..

Content

Лурье Юлий Александрович Встречное движение [Психологический детектив]

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII