Свинцовый залп

Выпуск 35

Узник Сторожевой башни

1

Дикий крик, вопль живого терзаемого тела взметнулся из темного угла, ударился о низкий каменный потолок и затих, сменившись хриплым стоном.

Оплывшая сальная свеча, прилепленная к краю хромоногого стола, задергала огненным языком от тяжелого дыхания рыжеволосого человека, сидевшего около стены в большом деревянном кресле. Рыжеволосый покосился в темный угол, откуда теперь неслось громкое ознобливое лязганье зубами, какое бывает только при неистовой, нечеловеческой боли.

— Што, пес, не глянется? — тяжело уронил рыжий набухшие злобой слова. — Годи, не так еще взвоешь! Подбавь, Маягыз, аль забыл, как с дыбой обращаться? Ну!..

Огромный, словно ствол векового дуба, башкир, обнаженный до пояса, утопил в улыбке узкие глаза.

— Подбавлю, бачка, мне лапши не жалко.

Башкир нагнулся над чем-то, напряг в усилии голую спину, рванул. Послышался хруст, а за ним снова крик не крик — вой недобитого животного.

— Ну, скажешь теперь? — подался к темному углу рыжий. Снял со стола свечу и поднял ее над головой. — Не застуй, Маягыз, отойди в сторону.

Свет робко просочился в угол, выхватил русую голову, молодое лицо, серые большие, чуть навыкате, глаза и струйку крови на подбородке.

— Ничего не знаю, — зашевелились потрескавшиеся губы. — Пошто пытаешь?

— Так ли, милаш? А кто засылы к казачишкам яицким да башкиришкам на озеро Иткуль, штоб на завод шли, делал? А кто двоеданов[1] науськивал, штоб мои рудные шахты рушить, они-де божью землю сквернят, не знаешь?

— Не знаю.

— А кто по всей Чусовой лосманов упреждал, штоб мою барку с пушечным литьем не водили, тоже не знаешь?

— Нет.

— И про пугачевских шпыней не ведаешь?

— Не ведаю! — через прикушенную губу выдавил пытаемый.

— Ты со мной не шути, Савка! — взмахнул свечой рыжий. — Я ведь и до смерти забить тебя могу.

— Не хвастай, хозяин. Большая кость и волку поперек горла встанет.

Рыжий усмехнулся холодно, одними губами.

— Чистая голуха! Его бьешь, а он пуще борзость свою показывает. Сызнова начинай, Маягыз, упрям нечистый. Крути его до последнего!..

— Терзай, душегуб! — хлестнуло криком из угла. — Недолго уже тебе лютовать осталось! Придут вот казаки с Яика, да орда со степу подвалит, тряхнут они товды твоим заводом. А работные людишки, думаешь, не взбунтуются? Заморил ты их на заводской огненной работе, кровью с нее блюют!..

Рыжий не ответил, а Маягыз торопливо бросился в угол, зажал одной рукой рот кричавшего, другой, сорвав со стены ременный кнут, резнул им по судорожно бьющемуся телу. Изо рта, зажатого рукой башкира, вырвался только хрип. Рыжий спросил с недоброй лаской:

— Што, копоско? Боишься ты, вижу я, Савка, Маягызовой щекотухи.

А Маягыз, освирепев, уже размахнулся во всю ширь, кнут тоненько, по-змеиному свистнул и тугим обручем обвил обнаженную поясницу со следами не заживших еще рубцов. Тело Савки выгнулось в бешеном усилии освободиться, вырваться и, вдруг обессилев, повисло на дыбе. Рыжий испуганно метнулся к Маягызу:

— Легче, бусурман! Убьешь — ничего тогда не узнаем.

Башкир виновато скалил зубы.

— Хватит на сегодня. Кажись, на пожарной полночь пробило. Кайдалы надень да прикрой его от холоду какой ни на есть лопотиной. Небось, к утру оклемается…

Рыжий накинул на плечи медвежью шубу и, нагнувшись, шагнул за порог низенькой двери. Маягыз снял бессильное тело с дыбы, надел на Савку смыги — цепи, сковывавшие наискось обе руки и ноги, и, как был полуобнаженный, шмыгнул тоже за дверь, потушив на ходу свечу. Возясь с тяжелым запором толстой чугунной двери, башкир увидел хозяина. Тот стоял около окна заплечной и молча, отсутствующим взглядом смотрел на зарево завода, домны которого не потухали и ночью. Услышав ржавый скрип ключа в замке, хозяин обернулся.

— Иди на кухню, Маягыз: за работу — а ты сегодня ловко работал — тебе там травничку поднесут. Знаю, орда неумытая, любишь выпить, хоть и запрещено тебе это твоим законом. А ключ сюда дай, да накажи профосу[2], глядели бы караульные зорче, никого штоб к заплечной не подпускали…

Хозяин положил ключ в карман и зашагал по-медвежьи, вразвалку, к господскому дому.

2

Неспокойной была эта ночь для хозяина, Хрисанфа Тулинова, владельца Крутогорского завода. До рассвета тяжелыми шагами мерил он горницу из угла в угол. Злоба душила его, как крепкая водка. Но ровны и размеренны были его шаги, спокойно лицо. Лишь изредка, когда уж слишком жгло сердце, подходил к столу и отхлебывал из туеса холодного, со льда, сыченого питья. Хрисанф знал, что злоба, именно как водка, туманит мозги, а ему сейчас более, чем когда-либо, нужна была ясная, свежая голова. Вот уже с половины зимы чувствует он, как что-то страшное и неминуемое надвигается на его завод, а помочь ничем не может. Вот уже скоро год как по Уральским сыртам, ущельям и долинам огненным потоком разливается пугачевщина, родившаяся там, в глубине киргизских степей. Месяц назад видел он с балкона своего дома большое зарево на юге. Это горели его соседи, Дуванский и Кумлякский горные заводы, подожженные башкирами, пугачевскими помощниками. А вскоре от верных людей узнал он, что и вокруг его завода бродят подозрительные люди, не иначе пугачевские шпыни и лазутчики. Значит, отдавай им на разгром свой завод? Нет, не будет этого!..

Теребит Хрисанф сквозную реденькую свою бороденку, жадно тянет холодный мед. Отдать бунтовщикам завод для Хрисанфа все равно что сердце вырвать. Нелегко заполучил он Крутогорский завод, никто не знает, какими темными и страшными путями пришел он к богатству да почету. Худая молва шла о Тулинове по округе. Говорили, что он бывший колодник и в молодости с шайкой беглых грабил шедшие вниз по Чусовой купеческие да казенные караваны. Но показалось ему это дело малонаживным и хлопотным, и решил он разбогатеть разом. Поступил в приказчики к богатому купцу, который вдруг во время поездки на свой дальний завод пропал бесследно. Говорили, что зарезал его в горах Хрисанф. Сидел он по подозрению с полгода в Екатеринбургской судной избе, да сумел оправдаться, выпустили. С той поры и пошло Хрисанфово богачество. Присмотрел он здесь, в Крутых Горах, рудное местечко, заарендовал его у горного начальства — и задымил Крутогорский завод, теперь уже первогильдейского купца Хрисанфа Тулинова. Многие говорили про крутогорского заводчика, а правду кто же знает? У Хрисанфа не спросишь. Он даже жениться не хочет: боится, видимо, чтобы нечаянно как-нибудь, в сонном бреду хотя бы, не выплеснуть из души то страшное, что похоронено в ней навеки.

Из-за завода Хрисанф и врагов себе нажил, врагов смертельных, которые сами погибнут или его шею к земле ногой придавят. Первые враги — это иткульские башкиры. Издревле их вотчиной были Крутые Горы, а тут вырос вдруг вонючий, огнем дышащий завод. Что им до каких-то ку́пчих, заключенных Хрисанфом с горным начальством! Одно знают башкиры: ограбили их, отняли дедовскую землю. И не раз уже пытались они сжечь ненавистный завод, да все не удавалось, только своих «батырей» потеряли в перестрелке с заводским гарнизоном. Другой враг — двоеданы, тайные скиты которых раскиданы по тайге вокруг завода. А Хрисанф леса жжет на переплавку руды, пропадает зеленая «мати-пустыня», оголяется земля — открываются святые скиты глазам никонианцев, еретиков и табашников. Наконец, третий и наиболее опасный враг были его собственные заводские работные людишки. Хрисанф буквально морил их на тяжелой работе — на заводе, на «жигальных хуторах», где обжигался для заводских домен уголь, и особенно «в горе», в железно-колчеданных шахтах. Не раз пробовали бунтовать работные, да тяжела на расправу у Хрисанфа рука. Зачинщикам — батоги, кнут, дыба, а всех остальных заковывали наглухо в цепи и отправляли «в гору». А оттуда выход тоже только один был — в могилу. Такие свирепые расправы Хрисанфа получили полное одобрение горного начальства.

Хрисанф сжал кулаки так, что ногти впились в ладони: эх, ежели бы только башкиришки, орда поганая, да кержачье[3] проклятое ершились, или бы свои работные людишки взбунтовались — не страшно бы это было! В бараний рог бы их скрутил!.. Есть у Хрисанфа на заводе и свое войско, и солдаты горной команды, и своя полиция — профос, и даже свой палач — Маягыз. Царем чувствует себя на Крутых Горах Хрисанф. Коли бы своя, домашняя беда, управился бы, не охнул. А тут напасть извне идет, вся Исетская провинция словно в огне горит. Под Екатеринбург даже подступили было бунтовщики, да разгромило их знатно царицыно войско под Сысертью. Есть, правда, у Хрисанфа доброхоты среди горного начальства, но разве вспомнят они о нем теперь, когда кругом такая заворошка идет, когда поднялось «генеральное взбунтование», как печатали в «Санкт-Петербургских ведомостях». Нет, на помощь начальства надеяться нечего.

Хрисанф переменил в светце догоревшую свечу и снова зашагал, тяжело скрипя половицами.

Правда, до сих пор беда обходила его завод. Вот здесь, кругом и около вертелась она, в пепел обращались соседние заводы, а Крутогорский — цел и невредим. Работные людишки уже за волхвита-колдуна почитать Хрисанфа стали: отводит-де глаза пугачевским отрядам. Но в последние дни почувствовал Хрисанф, как пугачевская петля легла вплотную и на его шею. А все из-за этого змея, шахтаря Савки Топоршина…

«Эх, Савка, — с хрустом сжал зубы Хрисанф, — гроб себе готовь, убью!..»

Савка всем делам зачинщик. Он засылы делал и к казакам яицким, главному войску пугачевскому, и к башкирам иткульским, и к кержакам, чтобы разом, скопом грянули они на Крутогорский завод. Мало того, из-за Савки другая большая беда свалилась на голову Хрисанфа.

Еще зимой получен был приказ из самой столицы, от берг-коллегии, чтобы все уральские горные заводы лили только пушки, ядра, бомбы, вообще воинский припас, а весной отправляли бы его на Егошихинский, графа Воронцова, завод[4], откуда он будет раздаваться воинским командам, идущим из России на усмирение Пугача. Отлил пятнадцать тысяч пудов Хрисанф всякого воинского припасу, желая выслужиться перед горным начальством, погрузил его на баржу, стал весны ждать. И вот пришла весна, дружная, съели теплые туманы снег, забурлила Чусовая, налившись буйной силой, а Хрисанфова баржа так и стоит у заводской пристани, словно примерзла…

— И это Савкино дело, — шепчет Хрисанф, — его!

Подал Савка весть во все села, починки и заимки, что по Чусовой разбросаны, всех лосманов предупредил: «Не водите баржу купца Тулинова на Егошихинский завод, нагружена она воинским припасом для войска, что идет против нашего мужицкого царя Петра Федоровича». И попрятались чусовские лосмана. Вот уже целую неделю скачут по горам и падям на быстрых, как ветер, киргизских иноходцах Хрисанфовы гонцы, прельщают лосманов: «Сто рублей золотом, и сукна аглицкого на кафтан тому, кто проведет тулиновскую баржу к Егошихинскому заводу!» Но не откликаются лосмана, и не двигается с места тяжелая баржа купца Тулинова. А начальство ее давно уже ждет. Что оно подумает? Ведь с ним тоже не шути: умеют и чистоплюи-чиновники когти показывать. Да еще как!..

Хрисанфу стало невыносимо душно, от злобы или от жарко натопленной печи — сам не мог разобрать. Сильным ударом ладони открыл дверь на балкон и вышел на воздух. Теплый захребтовый ветерок, дышащий уже весенней лаской, овеял его лицо. Хрисанф огляделся. Дом его, точно крепость, обнесен палисадом из кондовых, заостренных наверху бревен. А расположен он на островке десятиверстного заводского пруда, в версте от берега, с которым соединен мостом. На этом мостике двоим не разойтись, так что оравой уж не побежишь, только поодиночке. А на вышке у Хрисанфа всегда заряженная картечница стоит, и жерло ее направлено прямо на мостик. Подходи!..

Хрисанфу же с высокого балкона виден весь завод. Глухо доносится сюда, на островок, грохот кричных молотов и тарахтенье рудодробильных мельниц. Как филин, уставилась во тьму огненным своим глазом домна. Хрисанф напрягает зрение, смотрит, нет ли на заводском дворе лишних людей. Как только наступили тревожные времена, Хрисанф приказал всех свободных рабочих запирать на ночь в казарму, а к дверям ставить караул. Так спокойнее! А потому и пуст сейчас широкий заводской двор, лишь тенями мельтешатся около домны засыпки и подсыпки. Тогда Хрисанф переводит взгляд на приземистую каменную башню. Она носит на заводе название Сторожевой. На верхушке ее бессменно дежурят гарнизонные солдаты, поглядывают, не идет ли орда или какая-нибудь другая шайка на завод. В заплечной клети Сторожевой башни, в этом домашнем застенке Хрисанфа, лежит сейчас закованный в смыги шахтарь Савка Топоршин, главный враг Тулинова… Луна зашла за башню, и длинная ее тень протянулась через пруд, упала сюда, на балкон, к самым ногам Хрисанфа. И показалось крутогорскому владыке, что это узник Сторожевой башни, смертельный его враг, шлет ему свой привет. Передернул зябко под кафтаном плечами. Подумал: «Ну его к шуту! Коль и завтра ничего от него не выведаю, прикажу Маягызу придушить. Надоело валандаться…»

И вдруг испуганно отшатнулся назад. У подножия башни он ясно разглядел огненную вспышку, а за нею на остров прилетел звук выстрела из солдатского мушкета. И тотчас же на Сторожевой башне грянул колокол, загудели чугунные била. Тревога!..

Хрисанф ворвался в комнату, схватил только шапку, забыв про шубу, и скатился по крутой лестнице на двор. Оттолкнул оторопелого дворника, нырнул в калитку, спрыгнул с высокого откоса на мостик и побежал. На полдороге от берега услышал встречный топот человека, тоже торопливо бежавшего по мосту. Остановился, вытащил из кармана немецкий пистолет и, взведя курок, крикнул:

— Кого нечистая несет? Стрелять буду!

— Я, бачка! К тебе бегу, — послышался в ответ шершавый от усталости голос.

При свете луны Хрисанф разглядел громадную фигуру Маягыза. Опустив дуло пистолета, спросил:

— Кто у Сторожевой стрелял?

— Сандат палил, бачка.

— Солдат? В кого?

— К Савке тамыр[5] лез, из заплечной освободить хотел, сандат в тамыр палил.

— Убил?

— Не, бачка, бежал. Сандат палил — промаху дал, а Савкин тамыр сандат резал — промаху не дал. В горло. Насмерть.

— Сволочи! — взвизгнул Хрисанф. — Только хлеб жрете! А ты чего глядел, пес? Залил шары-то травником! Я те самого за караул возьму, кнута отведаешь!

Каменная азиатская улыбка, никогда не покидавшая лица Маягыза, сменилась вдруг злобной гримасой. Он угрожающе надвинулся на Хрисанфа.

— Маягыз нельзя кнутом бить, Маягыз — тюре[6]!

Хрисанф опасливо отодвинулся назад и поднял пистолет.

— Отвяжись, поганец! Матерь богородица, каждый рад на тот свет отправить. Не люди — звери!

— Бачка, — хмуро сказал Маягыз, — куда Савку деть?

— Как куда? А где же он? Разве не в заплечной? — испугался Хрисанф.

— Там, бачка, только Савка помер. Как сандат палил, Савка сильно тамыру кричал: «Беги, беги!» Потом сильно пугался Савка. Я пришел — он помер. Куда его деть, бачка?

— Царство небесное новопреставленному рабу грешному, — сняв шапку, истово перекрестился Хрисанф. — В пруд брось рыбам на харч. Порядку не знаешь? Да смыги не снимай, а то… выплывет еще.

Говорил одно, а в голове другое сидело гвоздем: «Кто к Савке лез? Из своих, заводских, иль из двоеданов кто? Неужель у него и на заводе единомышленники есть? Тогда беда неминучая!..»

3

Как только Маягыз, заперев двери заплечной клети, отправился в господский дом получать пожалованную порцию травника, к Сторожевой башне подошли караульный солдат и профос, исполнявший сегодня и обязанности разводящего.

— Смотри, Петруха, в оба — не в один! — предупредил профос. — Не задремли, паси тебя бог. Сам нагрянет — шелепов отведаешь.

— Знаю, Акимыч, — ответил солдат, — не впервой, чай.

Когда профос ушел, караульный, осмотрев кремни мушкета, присел на камешек под окном заплечной. Но вскоре ему стало скучно. Вспомнились свободные от наряда товарищи, которые сейчас угощаются в кабаке заводского села крепким полугаром. Плюнул от злости, закурил солдатскую носогрейку. Повеселил было вернувшийся пьяным Маягыз, да ненадолго. Наоборот, еще хуже стало. Башкиру спьяну взгрустнулось по родным степям, и затянул он песню. Монотонная, как вьюга, и тоскливая, как волчий вой, песня эта нагнала на караульного такую жуть, что его замутило. Замахнулся на башкира прикладом:

— Чего развылся тут, кат треклятый! Иди отседа прочь!

Маягыз обиделся и ушел. Но веселее от этого караульному не стало. Чтобы развлечься, стал смотреть на освещенное окно господского дома. Там, в светлом просвете, с точностью маятника мелькала темная тень.

— Сам, не иначе! — прошептал с затаенным страхом караульный. — Ночами навылет не спит. Ох, муторно ему теперя. Кто идет? Стой! — вдруг закричал он излишне громким с перепугу голосом.

От стены башни отделилась темная тень и двинулась к караульному. Послышался молящий голос:

— Служивый, я только харч колоднику передать. Ведь с голоду сдохнет.

— Отойди, не велено! — сурово прикрикнул оправившийся от испуга солдат.

— Родненький, да ведь есть и на тебе хрест, я только…

— Уйди, а не то пырну штыком! По уставу никого не велено подпускать.

— Пыряй, скобленое рыло! — злобно донеслось из темноты. — Што ты мне своим уставом в нос тычешь, вшивая команда! А полагается по уставу человека в кайдалах держать да допрос с пристрастием чинить? Ну? Полагается? Коль виновен, в губернию шли, а здесь…

— Я те счас дам перцу! — рассвирепел караульный, замахиваясь штыком.

— Стой, служба, — дружелюбно уже сказал неизвестный. — Горяч ты гораздо. А ты поди сюда, дай-кось руку, не бойся, не откушу.

Караульный протянул в темноту руку и почувствовал на ладони тяжесть. Вышел на лунный свет, посмотрел. Тускло блестел золотой самородок. Прикинул опытным глазом: «Штофа три верных дадут».

А из темноты шептал неизвестный:

— Мне только колоднику харч передать, да пару слов сказать, от родных весточку.

— Вали, — согласился караульный и, отходя в сторону, добавил опасливо: — Только скореича, сам бы не накрыл…

Неизвестный встал на камень, на котором сидел караульный, ухватился за решетку и подтянулся к окну заплечной. Оттуда пахнуло на него затхлым смрадом и сыростью. Окликнул тихо:

— Савка!.. — Молчание. — Савушка!

За решеткой тяжело загремела цепь и прошелестел слабый шепот:

— Кто здесь?

— Савушка, неужель не узнаешь?

— Чумак! — вырвался из окна радостный крик. — Ты ли, друг?

— Я, Савушка, тише только, для ради бога. Трудно тебе, болезный?

— Не обо мне речь, — полился горячий шепот. — Хорошо, што пришел, завтра, может, уже поздно было бы. Слухай, друг, тебе я дело великое препоручаю. Седни ж, не откладывая, скачи на Шайтанский завод, там уже царево войско орудует. Зови их к нам на Крутогорский, из кабалы Хрисашкиной работных людишек выручать. Сам их приведи. Слышь?

— Слышу, Савушка!

— А дело с баржей отцу препоручи, он знает, што нужно делать, только знаку ждет…

— Да ведь он…

— Знаю! — нетерпеливо повысил голос Савва. — Я-то знаю, а ты вот, видимо, не ведаешь, что он лучше любого зрячего баржу по Чусовой проведет. Только помощника ему дайте. И скажи, што самое для этого дела место подходящее около Трех Громов. Ты к тому времени там с казаками засядешь, знак ему подашь. Все ли понял?

— Все, Савушка, все.

— А теперь скажи, Чумак, сын как — жив, здоров?

— Жив и здоровехонек. С дедом он. Такой малец приглядный да могутный! В тебя весь!

— Чумак, тебе, как другу, сына поручаю. Дед, сам знаешь, небога.

— Не сумнись, родной, убережем! А только хотел я…

— Што, договаривай!

— Христом-богом прошу тебя, Савушка, — с тоскливой мольбой заговорил Чумак, — позволь все эти дела другому перепоручить. Для таких дел прямая надобна голова, а у меня, сам знаешь, мозги што баранка. Скудоумен я. Вот только силушкой господь не обидел. Напутаю, боюсь. А я другое хочу… Завтра ночью, — понизил голос Чумак, — соберу ребят, сюда придем, караульного снимем, замок собьем и ослобоним тебя. А там в тайгу иль в степь к ордынцам. Ладно ли?

— Не смей! — прилетело властное из-за решетки. — Тебе мое дело передаю. Других не знаю, не верю. А обо мне не тревожьтесь, потому день проживу, не боле, чую. Изломали всего меня на дыбе, кровью изошел…

— Душегубы! — яростно рванул решетку Чумак.

— Седни ж утром с батькой договорись, — продолжал Савва, — а затем немедля на Шайтанку скачи. Такой мой приказ тебе, и перемены ему не будет. Вот еще што, чуть не запамятовал: на Шайтан-завод поскачешь — на дорогу не выезжай, драгуны перехватят. Тайгой, горами скачи. Лошадь не жалей, на заимках подменят, коль скажешь, куда спешишь…

— Стой, нечистый! — гаркнул над самым ухом Чумака караульный. — Вон какие у вас сговоры!..

— Чумак! — молящим воплем рванулось из окна заплечной. — Беги! Помни — дело наше великое! Беги!..

— Стой!.. Стой, лешман!.. Пальну счас!..

— Ты стой, присяжная душа! Хошь одним выстрелом двух зайцев подбить? Вре-ошь! Не тронь курок, худо будет!..

— Отпусти мушкет, сволочь!

— Беги, Чумак, — молил из окна Савва и, гремя цепями, в забытьи рвал переплеты решетки.

— Пусти курок, бритое рыло!

— Врешь, варнак!.. Караул, ко мне. На помо-ощь!

— Заткни хайло!..

Грохнул выстрел. Пороховая вспышка осветила на миг два свившихся в клубок тела у подножия башни и бледное лицо в окне заплечной.

— Палишь?.. Так вот те на закуску!..

Послышался отрывистый вздох человека, наносящего удар, затем хриплое клокотанье. И сразу стало тихо и темно…

…Из-за башни на бешеном беге вывернулся Маягыз, споткнулся обо что-то большое и тяжелое и полетел, скребя землю носом. Мотая ушибленной, гудящей головой, поднялся на колени, пошарил вокруг себя рукой, нащупал пуговицы солдатского мундира. Руки башкира поползли дальше, к голове, и вдруг замерли. В горле караульного торчал широкий медвежий кинжал. Маягыз стряхнул с руки теплую липкую кровь, молча вскочил, подбежал к двери заплечной, сорвал замок, торопливо высек огонь. Первое, что бросилось в глаза, — погнутые прутья решетки. Перевел взгляд ниже. На полу катался в предсмертной икоте Савва. Маягыз опустился на гнилую солому и завыл:

— Сандат помер, Савка помер!.. Ой-буй-яй!..

В полуоткрытую дверь неслись надрывные вопли набатного колокола, стонущий дребезг чугунных бил. На дворе мелькали огни смоляных факелов.

4

Под утро с юга пришла первая весенняя гроза. В горах буйно метался теплый, влажный ветер. Под грохот грозы и вой ветра задремал чутко Хрисанф. Разбудил его стук в дверь опочивальни. Спросил недовольно:

— Чего бузуешь? Кто там?

— К вам-с, Хрисанф Яковлевич, — ответил робко из-за двери главный приказчик, — старичок вас один здесь повидать просит.

Бросил отрывисто, словно тявкнула злобно собака:

— В шею! Спать хочу!..

Слышно было, как приказчик потоптался у двери, затем еще более робко окликнул:

— Хрисанф Яковлевич, спите?.. Он говорит, лосман. Насчет баржи.

— Чего? — разом сорвал с себя одеяло Хрисанф. — Лосман? Ужо выйду, оболокусь только. В контору его сведи.

В конторе Хрисанфа ждали двое: исполинского роста старик с серебряной бородой до пояса и малец, мальчишка лет шестнадцати. Хрисанфа сразу приковало лицо мальца. Напряг мысли в мучительном усилии припомнить, где он видел вот такие же большие, чуть навыкате, серые глаза. Но так и не вспомнил, а потому сразу обозлился:

— Чего тебе, дед? Чего спозаранку булгачишь? — И тут только заметил странную неподвижность лица старика, волосы, остриженные по-раскольничьи, в скобку, седую в кудрях бороду. Подумал с неприязнью: «Двоедан, не иначе».

Старик согнул в поклоне широкую спину:

— К тебе, кормилец. Наслышан я, што ты сто рублей золотом сулишь тому, кто твою баржу на Егошихинский завод проведет. Дозволь мне, кормилец. Сорок годов я по Чусовой баржи водил. А счас обнищал вовсе, подушная одолела.

— Чай, двойную дань платишь? — не скрывая злобы, спросил Хрисанф. — Из двоеданов, вижу, ишь, под горшок обстригся.

— Так, кормилец, старой веры держусь.

— А по мне шут с тобой, за што хошь держись, а только, выходит, ты ворог мой? Чай, заришься завод мой подпалить?

— Дальний я, кормилец, аж из-под Катеринбурга, не знаю ваших делов здешних. Нашто мне твой завод сдался? Дыми, со господом, на здоровье.

— Та-ак, — удовлетворенно протянул Хрисанф. — Ну што ж, веди баржу, платой не обижу. Доволен будешь. А пока на-ка задаточек, на водку, — протянул он старику серебряный целковый. Но старик не шелохнулся. Хрисанф удивленно повел глазами и увидел сгорбившегося главного приказчика, видимо, желавшего что-то сказать, но от испуга только бормотавшего неразборчиво под нос.

— Ну, чего гугнишь? — прикрикнул на него Хрисанф. — Язык отнялся?

— Да он слепой, Хрисанф Яковлевич, лосман-то.

Хрисанф присмотрелся внимательно к старику и понял причину каменной неподвижности его лица, хрустальной пустоты его глаз. Тонкая складка безгубого рта Хрисанфа сжалась в углах. Увидев это, приказчик задрожал крупно, словно ехал по ухабам.

— Вы што ж, потешки строите? — спокойным, но зазвеневшим внезапно голосом спросил Хрисанф. — Издеваться задумали? Слепого лосмана подсовываете? А ты, пес, — повернулся он к приказчику, — видно, по Сторожевой башне да Маягызовой лапше соскучал?..

— Годи, кормилец, — тихо перебил Хрисанфа старик, — не гневись напрасно. Зачем мне глаза, коли я и без них Чусовую вижу, по рокоту ее волн скажу, где какой остров, нанос, старица аль рукав находится. Дай мне только помощника поглазастее, на всякий случай. Ведь я только два года назад глаза потерял, божьим попущением темная вода подступила.

— Да ты очумел, старик! — крикнул Хрисанф. — Барку-то по Чусовой вести — не кадеей[7] вашей махать!

— Знаю, кормилец, говорил же я тебе, сорок годов на этом стою. Знаю и то, что с Чусовой не шути, головой ответишь. А мне еще пожить хоцца, винца с хлебцем попить. Не сумнись, в целости твою барочку доведем.

Хрисанф в раздумье отошел к окну. Окинул взглядом почерневшие, обтаявшие вершины гор и хребтов. Тоскливая мысль защемила сердце: «Буйствует весна, дружно идет. Еще день-два — и паводку конец».

Повернулся решительно:

— Веди! На бойца напорешься и сам там голову сломишь…

— Сроду со мной этого не бывало, кормилец. А только теперь другой разговор будет. Коль ты мление имеешь, што убью я баржу твою о камни, езжай со мной сам, без тебя не поеду. Ты как бы свидетелем будешь.

Хрисанф затаил дыхание. Нюхом старого, травленного зверя почувствовал он какую-то ловушку. Потому и замедлил с ответом. Как осторожный зверь, боялся сделать решительный шаг, боялся опустить ногу — не щелкнул бы зловеще капкан. А тут еще ворошит сердце взгляд мальца, взгляд ясный и блестящий, как у хищной птицы. И тесьма его бровей изогнулась в таком знакомом изломе, как будто в вечной напряженной мысли. «Но где я видел вот такие же глаза?»

— А этот малец-то кто? — спросил равнодушно Хрисанф. — Кровный твой иль просто поводырь?

— Внук родной, кормилец!

— Любишь, чай, его?

— А для ча и не любить? Малец ласковый, опять же кровь своя.

— Ну ин ладно, дед, — решительно сказал Хрисанф, — исполню твою дурацкую прихоть, поеду с тобой. Но и у меня условие — внука с собой бери. Вот те и помощник, благо у него глаза-то, как… у ловчего ястреба. И знай, старый хрен: все время пистоль наготове у меня будет. Коль што неладное замечу — первому внуку твоему башку прострелю…

— Стреляй ладом! — сурово откликнулся старик. — Промашки, гляди, не дай.

— Грозишь, старая ветошь? — стиснул кулаки Хрисанф.

— Ты начал, хозяин! А я отвечаю.

Хрисанф усилием воли потушил бешенство. Провел по лицу рукой. Вздохнул:

— Ладно, после поругаемся. И чего это мы? Так согласен на мое условие?

— Согласен, хозяин. Когда едем?

— Завтра утром, пока вода ярая, спешить надо. Иди, облаживай барку…

Спускаясь с крутой лестницы господского дома, малец шепнул старику:

— Деду, говорил я — не узнает он меня. А ты пужался.

— Нишкни, Николаша, — сдавил старик плечо мальца. — Пронесло! Не догадался, душегуб, што волка-то убил, а зубы остались…

5

На следующий день, еще совсем на брезгу, гудела уже заводская пристань человеческими голосами, гремела топорами и молотками. Заканчивали последние работы, облаживая барку в дальний поход. Весь заводской поселок высыпал на проводы, даже ребятишки человечьей крупой облепили пристань.

Чусовая, злая и взъерошенная, играла в лучах зари малиновыми и синими струями. Видимо, где-то в верховьях прошел первый весенний дождь, и река, без того вздувшаяся вешними водами, совсем освирепела, глухо рокотала в каменном своем ложе, крутила ошалело омутами, водоворотами и выбрасывалась на берег злою, рассыпающейся в пену волной. По стрежню плыли оторвавшиеся лодки, снесенные бани, будки, мостовые брусья, бревна. Вон водоворот завертел необхватный мостовой брус, с сосущим свистом втянул его под воду и выбросил снова на поверхность, да так, что брус вылетел стоймя, словно кто ударил по нему снизу. Время от времени по реке пролетали валы особенно большой силы. Это с заводов, расположенных выше по Чусовой, выпускали в реку воду из запасных прудов, опасаясь за целость плотин. Такой вал, взгорбившись, вздуваясь на сажень и выше, пролетал по реке, откинув назад белую гриву пены.

— Господи-сусе, — испуганно крестилась молодая бабенка, стоявшая у края пристани, — бездушная ноне река. Отседова смотреть — и то оторопь берет, а плыть-то каково будет?..

У края пристани, в плесе, пришвартованная канатами толщиной в человеческую руку, колыхалась громадная, тяжелая, неуклюжая баржа. Необъятный трюм ее был наполнен казенным заказом: пушками, мортирами, гаубицами, ядрами, мушкетными стволами, стальными полосами для сабельных клинков. У громадной трехсаженной рукоятки барочного «пера»[8] стояли дюжие заводские литейщики, одетые, все как один, в нагольные полушубки. Только такие силачи справились бы с бешеной весенней Чусовой. Посередине барки высилась исполинская фигура слепого лоцмана. Ветер играл его седой кудрявой бородой, закидывая ее за плечо. Рядом с лоцманом стоял его внук, уже успевший незаметно оглядеть всю баржу. Николаша шептал старику:

— Деду, на палубе под мешками две пушки спрятаны на станках, с порохом и картечью.

— Ништо, внуче, — ответил, тоже шепотом, лоцман, — лишь бы нам аспида Хрисашку на баржу заполучить, не спасут его товды и пушки.

Действительно, Хрисанф приказал тайно от лоцмана ночью поставить на носу и корме баржи по небольшому единорогу на походных лафетах, с полным комплектом огнебойного припаса.

А Хрисанф уже показался на ступенях деревянной лестницы, спускавшейся от завода к пристани. Сзади него шагал верный телохранитель и палач Маягыз. Главный приказчик рысцой пронесся навстречу хозяину. Еще с пристани Хрисанф оглядел внимательно баржу.

— А почему Чумака нет? — обернулся он сердито к приказчику, не видя среди отряженных к рулю литейщиков первого по заводу силача Васьки Чумака.

Приказчик сгорбился пугливо:

— Нет тут моей вины, Хрисанф Яковлевич. Сбежал с завода Чумак, позавчера ночью, подлец, утек.

Хрисанф не ответил, лишь сверкнул недобро глазами и поднялся по сходням на баржу. Приказчик понял: после возвращения хозяина на завод жди расправы.

— Все ль готово, эй, лосман? — крикнул Хрисанф, взойдя на баржу.

— Управились, хозяин! Трогаем? — в свою очередь спросил лоцман.

— Годи, старый! Спешишь ты гораздо, — ядовито ответил Хрисанф и, задрав бороденку, начал внимательно глядеть наверх, на завод, чего-то ожидая. Прошло несколько томительных минут. Все, кто был на барже и на пристани, тоже подняли к заводу лица. Вдруг распахнулись ворота, выпустив отряд солдат заводской караульной команды. Они бегом спустились под гору.

— Деду, — дернул испуганно Николаша за полу сермяги старика. — На баржу солдаты идут. Не иначе, с нами поедут. И пушки и солдаты, деду.

Но лоцман лишь стиснул молча плечо внука. Как только солдаты, топоча и звякая оружием, взошли на баржу, Хрисанф повернулся к лоцману:

— Трогай, старый! С богом! — закрестился, блестя на солнце рыжей головой. Все — и провожающие и отъезжающие — последовали его примеру. Недаром же говорила солдатская пословица: «На Чусовой — простись с родней». Заплакали, запричитали бабы. Но их вой покрыл мощный голос слепого лоцмана:

— Отдай канаты!..

Свернутые канаты втащили на палубу. Баржа медленно тронулась. На палубе загремел солдатский барабан, на пристани выстрелили пушки.

— Клади руль направо! — рявкнул лоцман.

— Напра-аво! — врастяжку хором ответили литейщики, наваливаясь на рукоять, и баржа вышла на стрежень, на середину реки.

С пристани беспрерывно палили из пушки…

Часа три назад скрылась из глаз пристань. Баржа птицей летела вниз по Чусовой. Высоким коридором обступили реку горы, и она веселым весенним гулом наполняла эти каменные щели.

Хрисанф размяк от теплого апрельского солнца, от ласкового речного ветерка. И успокоился вполне Хрисанф. Он знал, что не подъехать к барже на лодках, не справиться лодочным гребцам с Чусовой. А единороги, а солдатские мушкеты на что? Нет, не перехватить баржу! Лоцман тоже не напорет ее нарочно на боец — тогда и он и внук его с баржей вместе погибнут. К берегу же приставать не будут до самого Егошихинского завода: недаром Хрисанф запас провизии на весь путь.

Любовался Хрисанф и умелым руководством лоцмана. Не обманул старик: хоть и слеп, а ведет баржу увереннее зрячего. Насторожит ухо, ловя грохот чусовских волн, и лишь изредка спросит внука:

— Што, Николаша, никак к Медвежьей луке подходим?

— Да, деду, рядышком.

— Клади руль налево! — приказывает лоцман. И послушная ему баржа, вильнув кормой, как норовистая лошадь крупом, плавно обогнет вдавшуюся в реку коварную Медвежью луку.

А к полудню пришлось слепому лоцману потягаться и с бойцом, да еще с самым страшным по всей Чусовой — Мултуком. И тут-то старик показал себя во всей красе. Страшен Мултук, каждый сплав десяток, а то и более барж убивалось об его каменную грудь. За несколько верст еще услышали на барже грохот и рев воды, бьющейся о боец. Чусовая словно взбесилась, понесла баржу прямо на Мултук.

— Спускай лот! — закричал старик. И тотчас же с кормы упала в воду на канате чугунная плаха пудов на тридцать. Теперь баржа, заметно даже для глаз, убавила ход и, покорная и чуткая на руль, обогнув Мултук, вышла на спокойное плесо.

— Ай, якши, лосман! — пощелкал языком пришедший в себя Маягыз. — Чох якши!

— Што, бусурман, спужался? — насмешливо обратился к нему Хрисанф. — Думал, чай, душу аллаху отдавать? Годи, поживем еще. На завод воротимся — апайку[9] тебе куплю.

— Воротись сначала, душегуб!..

Хрисанф вздрогнул и огляделся: «Кто это сказал? Матерь богородица, помстилось мне, што ли?» Но никого рядом не было. Невдалеке лишь копался в какой-то рухляди внук лоцмана. Подумал: «Ох, уж этот мне малец с ястребиными глазами. Нехороший у него взгляд…»

К вечеру, когда солнце покатилось за горы, обогнули два бойца: Дыроватый и Боярин. Они были хорошо известны Хрисанфу, и он радовался: «Ай, хорошо плывем! К утру на месте будем…»

Но когда солнце уже наполовину спряталось за дальний хребет, а вершины гор словно засочились кровью, слепой лоцман как-то особенно насторожился. Подозвал к себе внука и сказал:

— Как Три Грома увидишь, скажи.

Вскоре опять послышался характерный грохот, с каким Чусовая бьется о бойцы. Но никто, кроме слепого лоцмана и его внука, не обратил на это внимания: все уже привыкли к бойцам, которых за день было обойдено не менее десятка. Вот показался и сам боец, расщепленная верхушка которого походила на три торчком стоящих громовых стрелы.

— Деду, — шепнул Николаша, — до Трех Громов не боле версты.

— Ладно, внуче, — откликнулся лоцман. — А взглянь позорче на Три Грома, ничего на них не видишь?

— Нет, деду, ничего.

— Гляди лучше, Николаша!

— Да нет же, деду, ничего там нет.

— Эва, какой ты! Смотри на средний Гром, выскерье[10] не лежит там?

— Ой, лежит, деду! И корнями на реку повернуто!

— Тише, внуче. Это знак нам. Теперь на середину реки гляди. Вода кипит там?

— Как в котле. Ой, стерегись, деду!

— Ды тише ты, постреленок! — дернул лоцман внука за плечо. И крикнул рулевым: — Клади руль чуть налево!

— Чуть налево-о! — откликнулись тотчас с кормы.

Баржа повернула носом к середине реки, где вода клокотала ключом. Николаша ничего не понимал и глядел то на деда, то на скрытую мель. На барже уже затихло все, укладывались спать. И вдруг послышался треск. Рукоять руля приподнялась кверху со всеми висящими на ней литейщиками и стряхнула их на палубу.

— Руль сломался! — крикнул один из них.

А баржа пошла, полетела прямо на Три Грома, без руля, не управляемая уже людьми.

— Колдун старый! — взвился вдруг Хрисанф и, выхватив пистолет, ринулся на лоцмана. — Утопить хочешь!…

— Уйди к дьяволу! — отмахнулся старик, и гордый крутогорский владыка полетел на палубу, кувыркаясь через голову. А старик ревел:

— Я лосман!.. Меня слушай, коль жив хочешь быть! Спускай лот!..

Литейщики бросились на корму. Лот упал в воду.

— Второй спускай!.. Третий!.. — надрывался лоцман. — Живо-о! Шевелись, не то ракам на закуску пойдете!..

Третий лот спас баржу. Ее подхватило какое-то странное течение и потащило не к бойцу, а к берегу. Один слепой лоцман знал, что в этом месте Чусовая, ударившись всей своей мощью о подводную каменную скалу, делает изворот, касаясь главным стержневым течением берега.

Лоты подняли, баржу прикрутили канатами к вековым необхватным кедрам.

— Придется ночевать, — сказал лоцман. — Вдребезги разнесло руль об лудь. Ночью-то много не наковыряешься…

А Хрисанф притих, присмирел. Сердце защемила вдруг необъяснимая тоска. Он чувствовал, что попал в ловушку, но еще бодрился. Запретил кому-либо сходить с баржи на берег. Затем сам зарядил, теперь уже не скрывая их, единороги, повернув жерлами на берег, откуда только и можно было ожидать нападения. Расставил часовых, подсыпал свежего пороху на полки собственного пистолета, вооружил мушкетом Маягыза и тогда только успокоился. Завернулся в ягу — собачью шубу шерстью вверх — и улегся на носу баржи близ единорога. Берег, тихий и мрачный, молчал, затаив неведомую Хрисанфу угрозу. Шептались там ели и кедры, словно вели тайный сговор, переругивались под баржей речные струйки. И так, под шелест елей, под плеск реки, Хрисанф заснул незаметно для себя.

Желтая вечерняя луна скрылась за облако. На горы спустилась густая, бархатная тьма. И во тьме поползли с гор тени, поползли к реке, к барже. Много теней…

6

Хрисанф проснулся сразу, словно кто тряхнул его за плечо, проснулся от необъяснимого ощущения опасности, которая вот здесь, рядом. Ему снилось, что он у себя в спальне, в неприступном доме-крепости, нежится под одеялом, а в дверь назойливо стучит пришедший с утренним докладом приказчик. Только было хотел Хрисанф обругать приказчика — и проснулся. С удивлением увидел над головой высокие, побледневшие уже предутренние звезды. Но что это? Стучат? Значит, это не сон?.. До его слуха донеслись ровные заглушенные удары: туп-туп-туп.

На минуту перерыв. А вот опять: туп-туп-туп. Хрисанф нащупал пистолет, приподнялся. На востоке уже светлело. Часовых не видно. «Спят, сволочи!» Но опять тревогой тряхнул его таинственный стук. Теперь уже ясно слышно — стучат на корме. Оставив ягу, налегке, с пистолетом в руке пополз в сторону стука. На полпути остановился, увидел: внук лоцмана обухом молота, обернутого тряпьем, забивал железный костыль в запал кормового единорога.

— Гаденыш! — завыл от злобы Хрисанф, вскочил, бросился на корму. Николаша рывком обернулся и замер, широко раскрыл глаза. Лишь когда Хрисанф был уже в сажени от него, вдруг очнулся, подбежал к борту и прыгнул в реку. Хрисанф взвел курок, подождал. Вот вынырнула на поверхность мокрая блестящая голова. Хрисанф поставил мушку на затылок мальца и нажал курок. Треснул пистолетный выстрел. Голова скрылась, пустив по реке большие круги. Хрисанф нагнулся за борт, вглядываясь, вынырнет опять голова или нет. Не дождался. И, как плетью, ожег его крик Маягыза:

— Бачка, большой беда, джаик-урус[11] бежит!..

Оглянулся. По берегу к барже бежала толпа казаков. Крикнул:

— Капрал!.. Солдаты!.. Тревога!.. В ружье!..

Но солдаты поднялись и без его крика. Зловеще зарокотал тревогу барабан. Солдаты бросились к мушкетам, составленным в козлы посреди баржи. Хрисанф, видя, что кормовой единорог уже заклепан наглухо, бросился к носовому. Приложил фитиль к подсыпке, отскочил в сторону. Единорог ахнул, и эхо шесть раз повторило в горах выстрел. Картечь, как стая воробьев, порскнула со свистом в лес, ломая, срывая сучья с деревьев. В ответ с берега заискрилась ружейная стрельба казаков.

— Солдаты, пали! — командовал Хрисанф, снова заряжая единорог. Защелкали солдатские мушкеты. Но тут случилось неожиданное. Литейщики, сгрудившись в начале боя испуганным стадом на корме, вдруг рванулись и насели с тыла на солдат. Замелькали в их руках дубины, железные ломы, доски.

— А-а-а! — взвыл по-волчьи Хрисанф. — Предали, ворогам выдали!.. А я ль вас не берег, не холил!.. — И, задохнувшись от ярости, упал на палубу, заколотился в припадке бешеной неизрасходованной злобы.

А казаки лезли на баржу, вопя:

— Бей Катькино войско!.. Лупи их по бритым рылам!..

Но солдаты уже побросали мушкеты и подняли руки.

Въевшиеся во все тело тугие веревки вернули Хрисанфу сознание. Услышал странно знакомый голос:

— Судите душегуба вы, братцы-работные, и вы, казаки-атаманы!

«Кто же это? — подумал Хрисанф и чуть не вскрикнул: — Васька Чумак! Вот куда утек с завода, собака!»

Казаки молчали, а из толпы литейщиков выделился один и, указывая на сидевшего понуро, уткнувшего лицо в ладони, слепого лоцмана, сказал:

— Пусть, братцы, он судит. Хрисашка у него сына и внука отнял. Сына в Сторожевой башне до смерти запытал, а внука только что из пистоли пристрелил.

Хрисанф задрожал от злобной радости: «А-а, хоть этого гаденыша изничтожил, и то легче самому помирать будет! Но почему же сына и внука?»

И понял вдруг Хрисанф, все теперь понял, вспомнил, где он видел такие же ястребиные глаза, как у мальца, убитого им. Ярко вспомнился ему угол Сторожевой башни, русая голова, большие серые, чуть навыкате, ястребиные глаза и струйки крови на подбородке.

И понял крутогорский владыка, что пощады просить не надо: ее не будет.

Поднялся старый лоцман. Голос старика, когда он заговорил, был тих и ровен, его неподвижное лицо теперь застыло, как маска, в мертвом, нездешнем спокойствии человека, уже рассчитавшегося с жизнью. И защемила сердце Хрисанфа темная предсмертная тоска от слов слепца, бесстрастных, падавших, как дождевые капли:

— Все ли, молодцы-казаки, взяли с баржи, што надобно вам?

— Все, деду, — ответил казацкий сотник. — Пять пушек на берег сгрузили, а боле нам по горам не уволочь.

— Тогда уходите все с баржи. Расправа счас с аспидом Хрисашкой будет.

Казаки и литейщики бросились к сходням. Один из казаков остановился и, указывая на связанного Маягыза, лежавшего рядом с хозяином, крикнул:

— Братики, а башкира-то куда же? С собой возьмем?

— Здесь его оставить, ката треклятого! — закричали злобно литейщики. — Пусть издыхает пес кровожаждущий рядом со своим хозяином!

Казак согласно тряхнул головой. А Маягыз ткнулся лицом в доски палубы и забился, заскулил тоненько, по-щенячьи.

Когда все сошли с баржи на берег, слепой лоцман, ни к кому не обращаясь, сказал:

— Други родные, отведите вы по воде баржу до того места, где вы то видите, вода ключом белым кипит. Дотуда дойти по груди, глыбже не будет. Там баржу и бросьте.

— Потрудимся для тебя, дед! — ответили литейщики, поснимали портки, отрубили канаты, удерживавшие баржу, и, упершись в корму, начали толкать ее от берега. Но тяжело нагруженная баржа подавалась плохо, шла толчками. Казаки переглянулись и тоже, поскидав шаровары, полезли в воду. Лоцман один остался на берегу, чутко прислушиваясь к возне на реке. Теперь баржа пошла ровно. С уханьем, хохотом, песнями вели ее люди, и крики их заглушали даже голодный рев Чусовой, бьющейся о грудь Трех Громов. Вот нос баржи коснулся указанного лоцманом пенящегося места. И этот на вид невинный гребешочек подхватил ее и легко, играя, перевернул два раза вокруг оси. Люди шарахнулись испуганно назад и, бултыхаясь по воде, бросились к берегу: оттуда лучше видна была вся река.

А баржа уже неслась вниз по реке. Но вот она попала в другой водоворот и снова закрутилась на месте, словно раздумывая перед решительным броском. Над бортом баржи показалось перекрученное веревками туловище Хрисанфа, стоявшего на коленях. До самого последнего момента был виден крутогорский владыка, до самого последнего момента блестела на солнце его рыжая голова.

Баржа скатилась в покатую стремнину и неуклюже запрыгала на волнах буруна, бившегося у подножия Трех Громов. А перед самым бойцом выкинулась носом вперед и носом же ударилась о скалу, от удара почти встав на корму. Сухой треск расщепленного дерева прилетел на берег, но его тотчас же покрыл тяжелый продолжительный гул, похожий на раскат отдаленного грома. Это пушки и ядра, сорвавшись от удара со своих мест, понеслись по трюму к корме баржи.

— Слышишь, старик? — тихо спросил лоцмана Чумак.

— Слышу, — шепотом ответил слепец и, повернувшись, зашагал прочь от берега, в глубь леса.

А казаки и литейщики не сводили загоревшихся взоров с баржи. Сорвавшееся и скатившееся в корму литье поставило ее на дыбы, и она уже днищем ударилась о боец, опрокинулась дном вверх и скрылась под водой, взметнув широкий гривастый вал…

Колокол-могила

Помяни старину, помянут и тебя.

Пословица

1

Ранний недолговечный снегопад-предзимок побелил тропу и склоны гор, когда мы добрались, наконец, до зимовки. Через полчаса на краю большого оврага бушевал костер.

Старый лесник Стратон холил, покряхтывая, шомполом свой ветхий бердан. Я сидел на пне и глядел бездумно на синие вершины дальней Зигальги, на оголенные леса, шебуршащие опавшей листвой, и на Белую, крутившуюся в узком ущелье у нас под ногами ошалелыми водоворотами.

— Стратон Ермолаич, как эти места называются? — спросил я.

— Какие места? — откликнулся лесник. Бросив в костер снятый с шомпола почерневший от порохового загара смазок, он встал. — Здесь, дорогой товарищ, местов, однако, много. Это, вишь, Чирьева гора, — указал он негнущимся пальцем на седловатую вершину, через которую перекинулся древний Екатерининский тракт. — Лес, что под Чирьевой, Рябиновым Колком называется; падь, что левее, та — без названия. Падь — и все тут. А про Белую тоже сказывать?

— Говорите, Стратон Ермолаич.

— Ну вот, для примеру, это место на реке Колокольным омутом называется.

С нашего, низкого, берега в реку выдвинулась лудь, каменная мель, и на первый же взгляд заметно было, что Белая в этом месте крутит могучим, злым омутом.

— А почему Колокольный омут? — спросил я снова. — Колокола, что ли, на дне звонят? Слышал я и такие легенды.

— Нет, колокола в омуте не звонят, — покачал головой Стратон. — И никакая тут не легенда, а истинная старина-бывальщина. Хотите, расскажу?

2

На горном Дебердеевском заводе спешили. Приказано было окончить к пятнице огромный, на триста пудов, колокол для уфимского собора. Уфимский провинциальный воевода прислал на завод гарнизонного капрала со строжайшим приказом: немедля слать колокол в город. Уфа ждала приезда какой-то великовельможной персоны — не то генерал-майора Павла Потемкина, начальника тайной комиссии по делу народного возмутителя Емельки Пугачева, не то главного усмирителя холопьего бунта генерал-аншефа Бибикова, — и надлежало достойным колокольным звоном встретить сих высоких персон.

Кроме отливки колокола, и другая забота была у хозяина завода купца Дебердеева. Как доставить колокол в Уфу? По Белой его не сплавить. От Тирлянского посада до самого Мелеуза река, сжатая горами, крутит ненасытными водоворотами. Побьет, сохрани бог, баржу! А если и не побьет, другая опасность ждет на низу. Получено известие, что взят пугачевским полковником Хлопушей Авзяно-Петровский купца Твердышева завод и льют бунтовщики на купцовом заводе пушки для Пугачева. Непременно перехватит Хлопуша уфимский колокол!

Выход один — отправлять колокол на лошадях. Путь немалый, сто пятьдесят верст, и трудный: через хребты Ямантау и Зигальгу, через Сим и оба Инзера. Для трудного этого пути ладили на заводе возок из плах в ладонь толщиной, с большими, сплошными — без спиц, колесами. Возок был уже готов, и вышел он на славу, хоть слонов запрягай, а вот с колоколом задержка.

Поэтому и спешили на литейном заводе, даже и в воскресенье работали. Но уже в среду днем сплав был готов. Пожелтело сопло, и металлический прут, опущенный в бурлившую расплавленную массу, покрывался глазурью, «стеклился», как говорили работные.

— Готово варево! — сказал литейщик Митька Диков своему напарнику Афоне Первуше. — А ты видел, Афоня, сколь серебра в сплав вбухали?

— В колокол им не жаль серебро валить, — вздохнул Афоня, — а нам, работным, не хотят по алтыну к задельной плате прикинуть. Выжиги!

— Которые литейщики, сыпь на двор! — звонко прокричал пробежавший мальчишка-заслонщик.

Диков и Первуша вслед за остальными литейщиками вышли на просторный, как площадь, литейный двор. Здесь, около формы, установленной в огромной яме, ничем не огороженной, суетились установщики и мастер. Форма, собранная, скрепленная и просушенная, была готова. Внутри ее был поставлен стержень, по-местному, ядро, из платика, жирно обмазанного обожженной глиной. Литник — канал, через который металл пойдет в форму, — и выпор для выхода раскаленных газов были тщательно прочищены.

— Начнем, благословясь? — обратился один из установщиков к литейному мастеру, суровому старику в седых кудрях. — Все готово.

— Годи, — ответил мастер. — «Сам» не велел без него начинать. Да вот он идет.

К литейной яме, быстрыми шагами пересекая двор, шел «сам», хозяин завода купец Дебердеев. И только лишь он поравнялся с формой, мастер снял шапку, перекрестился и крикнул зычно:

— Рушь заслонку! Пускай сплав!

Заслонку выбили ломом, и расплавленный металл, фырча и гудя, побежал по желобу к литнику. Работные, вытягивая шеи, сгрудились вокруг ямы. Задние поднажали, передние поневоле подались к форме, и чей-то острый локоть так уперся в бок Дебердеева, что хозяин охнул.

— Куда прете, чумазые?! — свирепо крикнул он и крепко толкнул в грудь стоявшего рядом Дикова. Митяй качнулся, взмахнул руками, судорожно хватая воздух, и свалился в формовочную яму. Падая, он выбил дыру в низу формы.

— Боже ж мой! — в ужасе вцепился мастер в седые свои кудри и, видимо, не сознавая, что делает, занес ногу над ямой, собираясь прыгнуть на дно. Его схватили за подол рубахи и оттащили назад.

А на дворе метался вопль десятков глоток:

— Давай! Скорее! Сгорит ведь! Поворачивайся!..

А что делать, куда и зачем поворачиваться, никто толком не знал. Все видели, как Диков пытался выкарабкаться из ямы, но не удержался и снова сполз на дно, провалившись по пояс в ту же дыру, выбитую им в форме. Все это видели, но, беспомощно толпясь у края ямы, не знали, чем помочь товарищу. А расплавленный металл приближался, неотвратимый и грозный.

— Поганцы! Душу крещеную загубить хотите? — закричал отчаянно Первуша и, разбросав мешавших ему, встал на колени на краю ямы. — Митяй, держи!

Он опустил в яму кушак. Диков подпрыгнул и схватился за конец. Первуша с силой потянул, но тотчас упал на землю, закрыв ладонями опаленное лицо… Сплав уже ринулся через литник в форму, а из выпора ударили раскаленные газы и снопы искр. Зноя их и не выдержал ослепленный и обожженный Афанасий. А затем страшный вопль заживо горящего человека взметнулся из ямы.

После бури криков над литейным двором нависла недобрая тишина. Лишь гудел литник, глотая расплавленный металл, да ревел выпор, выметывая зловеще-зеленые газы и крупные искры.

Тишину нарушил топот. Это убегал от формовочной ямы Дебердеев по живому коридору расступившихся рабочих. Всегда красное, с жирным блеском лицо купца было теперь бело, как январский снег.

3

Литейщики, формовщики, засыпщики, катали, углежоги — словом, весь завод стоял около крыльца хозяйского дома. Ребятишки-заслонщики шныряли между взрослыми. И лишь отворилась дверь хоромов, толпа подалась вперед, к самому крыльцу. Быстрым, пытливым взглядом окинул Дебердеев работных и спросил небрежно, лениво:

— В чем дело, ребятушки? Почему, говорю, работу бросили?

Возбужденно гудевшие люди сразу смолкли. Сказался вековой, от предков унаследованный страх перед «самим», грозным и сильным хозяином. Передние ряды смущенно оглядывались назад, а задние нерешительно топтались на месте, опустив глаза в землю.

— Ну! Языки проглотили? — уже с вызовом крикнул Дебердеев. — Что же не отвечаете?

— Не спеши, хозяин, ответим! — раздался спокойный голос.

Из толпы выдрался и подошел к крыльцу Афанасий Первуша.

— Мы насчет колокола, ваше степенство!

Дебердеев сразу как-то осел, будто подтаявший сугроб, и покосился пугливо на литейный двор. Там краснел на солнце медными боками поднятый из ямы колокол. Прилив, образовавшийся от пролома, сделанного Митяем Диковым, после снятия формы обрубили, обруб загладили обдиркой, опиловкой и протравили кислотами. Подлую эту работу делали «кафтанники», хозяйские холуи — установщики, рядчики, заводские стражники и конторские писаря. Работных в этот день на завод не пустили. Теперь колокол можно было отправлять в Уфу, никакого изъяна в нем нет.

— Известились мы, что намерен ты отправить колокол в Уфу, — не дождавшись ответа от хозяина, снова заговорил Первуша. — Не дело, хозяин. Грех! В нем Митька Диков смерть нашел. Могила его, колокол-то! А посему должон, ты, хозяин, расколоть его и в землю закопать, как подобает.

— И колоду свечей на Митяев сорокоуст жертвуй! А женку его и детишек обеспечь! — закричали из толпы.

— Колоду свечей, ладан и кутью на сорокоуст я обеспечу. Бабе его и детишкам работу на заводе дам, — приосанившись, ответил хозяин. — А насчет колокола… Да вы знаете, сколь он стоит? Всех вас и с семьишками купить можно! Экося, расколоть и закопать!

— Ты, купец, прямо отвечай! — качнул тяжелой головой Первуша. — Похоронишь колокол, так мы счас и на работу встанем, а нет…

Пока Первуша говорил, Дебердеев, глядя на работных, думал: «Время сейчас бунташное. Шаткость в народе чувствуется. Того гляди, и мои чумазые засылку к Емельке сделают. Потому должон я их сразу ошарашить, немедля в ежовы рукавицы взять! А ежели они мою слабость почуют — от рук отобьются и заводу вред причинят…»

— Молчать, онучи вонючие, зипуны вшивые! — шагая через несколько ступенек, скатился хозяин с крыльца. — Бунтовать вздумали? Да я вас в бараний рог скручу!

— Колокол захорони! Слышь! — загудела толпа.

— Не вам меня учить! — заорал Дебердеев. — Указчики тоже! Колокол в Уфу пойдет! А оттуда шкадрон драгунов на завод прискачет!

— Не пугай, мы досыта пуганы! — взревела толпа. — Хорони колокол, басурман!.. Креста на тебе нет!

— Расхо-дись! По местам! — побагровел от натуги хозяин. — Становись на работу!

— Не будем работать! Шабаш, ребята! А с тобой, купчина, опосля поговорим! — закричали работные и побежали к воротам. И с разбегу остановились: ворота заняли конные лесные объездчики заводской дачи, хмурые лесовики в высоких волчьих шапках.

— Робя, вали через тын! — взмахнув снятой шапкой, крикнул Афанасий.

Работные побежали к заводским валам и минуту спустя облепили высокий частокол. Первуша обернулся к стоявшему в одиночестве Дебердееву и погрозил издали кулаком:

— Ужо встретимся, купец! Жди гостей на завод!

И не спеша пошел к заводскому тыну.

4

…Их было трое, лежавших на лужайке, поросшей щавелем и просвирником, трое дебердеевских рабочих: литейщик Афанасий Первуша, засыпка Пров Кукуев и углежог Непея.

— Беспокоюсь я, — сипел простуженно Непея, — ладно ли мы место засады выбрали?

Первуша озабоченно поднял голову. Его лицо с опаленными ресницами и бровями, потрескавшееся от жара плавильных печей, походило на черствую ржаную лепешку.

— Ничего, место усторожливое, — ответил он, раздвинув рукой ветви орешника. — Лучше места не найти.

Тракт, перекинувшись через седловину Чирьевой горы, вплотную подошел к берегам Белой. В этом опасном месте тракт был перегорожен завалом из необхватных сосен, валежника и крупных камней.

— Разве пройти им здесь? — улыбнулся Афанасий. — Застрянут, голову кладу. А пред завалом я тракт «чесноком»[12] посыпал. То-то запляшут их кони!

— А кто колокол охраняет? — спросил Пров Кукуев. — Наши, чай, лешманы-объездчики?

— Коли б они, сполгоря было! — озабоченно ответил Первуша. — Купец-подлец драгунов на завод вызвал. Вот какая штука, шабры!

— Едут! Ей-бо, едут! — заорал вдруг Непея.

Первуша, поднявшись на колени, поглядел поверх кустов на тракт. Из-за ближнего поворота выползла длинная, окутанная пылью змея. Зоркие глаза Первуши различили желтые мундиры трех драгунов головного дозора, настороженно оглядывавших придорожные кусты и скалы. В саженях ста сзади дозора ехал офицер, устало завалясь в седле. А еще в сотне саженей за офицером с рокочущим шумом, похожим на ворчание далекого грома, двигалось что-то огромное, неуклюжее. То на особом возке везли колокол. В возок было впряжено тридцать лошадей гуськом, по три в ряд. Издалека были слышны крики погоняльщиков и хлопанье кнутов. Остальные драгуны конвоя рассыпались желтыми точками и по бокам и сзади возка с колоколом.

— Они, — сказал Первуша, отводя от тракта напряженные, застланные слезами глаза. — Пошли вниз, робя. Встречать будем!

Под горой, у завала, лежали дебердеевские работные, вооруженные медвежьими рогатинами, самодельными пиками, вилами-тройчатками и топорами углежогов, тяжелыми, на длинных топорищах. Ружьями было вооружено не более десятка рабочих. При появлении Первуши и двух главарей разговоры смолкли.

— Едут! — строго сказал Афанасий. — Как крикну — вылетай разом. Скопом! А я пойду гостям хлеб-соль подносить!

Он озорно, по-ребячьи, улыбнулся и, опираясь на молодой дубок, окованный в комле железом, полез на завал. Увидев его, дозорные драгуны повернули и галопом помчались к офицеру. Тот вытащил из седельной кобуры длинноствольный пистолет, осмотрел кремни и вместе с дозорными поскакал к завалу.

— Кто это нагородил здесь! — крикнул он, остановив коня.

— Ваше благородьичко, — просительно заговорил Первуша, — мы, то ись дебердеевские работные людишки, до вашей милости с просьбой. Отдайте нам колокол, что в Уфу-город везете. Товарищ нам, Митька Диков, в ем смерть нашел, в сплаве сгорел. Желательно нам в землю его зарыть, чтобы схоронить честь по чести.

— А больше вам ничего не желательно? — улыбнулся недобро офицер и начал осторожно поднимать пистолет. — Уйди с дороги, холоп! По кандалам соскучился? Уйди!

— Ишь, как запел! — тоже улыбнулся зло Первуша, следя за драгунами, стягивавшимися к завалу. — Вы, дворяне да заводчики, железные носы, заклевали нас, черную кость. Да ладно уж, рассчитаемся коли-нибудь!

— Сейчас и рассчитаемся! — крикнул офицер. Пуля свистнула, оторвав Афанасию мочку уха.

Выстрел офицера словно оживил завал: он ощетинился пиками, рогатинами, вилами.

— Бей царицыно войско! — взмахнув дубком, первый спрыгнул на тракт Первуша. За ним посыпались работные.

Драгуны дали залп из карабинов. Им недружно ответили ружья работных. А перезарядить карабины драгуны не успели. Пока продули стволы, пока вытащили из гнезд шомпола, схватились за лядунки — работные уже навалились.

— В сабли! — крикнул офицер, поднимая на дыбы своего злого горбоносого «киргиза». Но кони драгунов, напоровшись на «чеснок», лягались, давали свечки, вертелись, не слушаясь шенкелей и поводьев, и подставляли всадников под удары врагов. А работным, обувшимся в поршни из толстой кожи, «чеснок» был не страшен. Свалка, окутанная пылью, то подкатывалась к береговому обрыву, то снова жалась к Чирьевой горе.

Офицер как привязался к Первуше, так и не отставал от него. Тяжелый офицерский палаш наносил короткие, быстрые удары, но или промахивался, или встречал его дубок. Улучил, наконец, момент для удара и Первуша, ахнув пудовым дубком с широкого размаха. Он метил в шляпу офицера, а попал на шею коня. Выпучив глаза и оскалив зубы, конь прянул назад. Один только миг видел Афанасий две пары глаз, обезумевших от боли, — человека и коня.

Первуша устало смахнул пот со лба и подошел к краю обрыва, но увидел только круги, расходившиеся по волнам Белой.

Афанасий обернулся. По тракту носился десяток, не больше, драгунов на взбесившихся лошадях. Работные ловили их и, сдергивая с седел, бросали через голову на землю. Так бабы в жнитво, хватая за свясло, перебрасывают за спину готовые снопы. И дюжие работные, играючи сажавшие в печь четырехпудовые крицы, без труда расправлялись с драгунами.

Бой затихал…

Стратон замолчал, глядя на пепельно-белые облака, повисшие над Чирьевой горой.

— А дальше как дело было, Стратон Ермолаич? — не утерпев, спросил я.

— Как дальше дело было, точно не скажу, — ответил лесник. — По-разному в народе говорят. То будто бы разбили рабочие колокол на куски и похоронили под Чирьевой горой, а то будто бы сбросили в отработанный рудник вон там, в безымянной пади. А говорят и совсем другое: сняли будто с колокола цепи да канаты и свергли его в Белую. Вечный-де покой усопшему будет на дне речном, а река колокол-могилу песочком занесет. Уветливая и пристойная могилка будет! Точно никто не знает, но коли здесь где-то Митяй похоронен, то и назвал народ омут, что под Чирьевой горой, Колокольным. Видите его, омут?

Я долго смотрел на пенистый водоворот…

Вызывайте 5… 5… 5…

1

В костре сливались и шипели огненные змеи. Иногда там звучно потрескивало, и раскаленные угли стреляли в снег. Около костра оттаивали две банки английских мясных консервов и большой кусок сыра. Чуть дальше стояла в снегу коробка шоколада, тоже английского, с рельефным изображением бородатого короля на плитках. Консервы, сыр и шоколад — плата палачам. Их двое: Прошка Зырянов, сын архангельского лавочника, пристроенный папашей на спокойную и безопасную службу в офицерских денщиках, и фельдфебель Внуков, бывший архангельский старший городовой. Они сидели на ящике из-под галет, а к ногам их собачонкой жался «максим», в приемник которого фельдфебель заправлял ленту. За спинами денщика и фельдфебеля стояли, курили и смеялись комендант радиостанции «Югорский шар» поручик Синайский, немолодой, сутулый, без офицерской выправки, и Швайдецкий, начальник метеорологической службы, он же инженер рации. Канадская меховая куртка с золочеными вензелями какого-то ведомства на плечах, стеганые на гагачьем пуху брюки, высокие желтой кожи сапоги и вязаная шапочка с помпоном делали Швайдецкого похожим на английского офицера.

За инженером и поручиком зябко переступало с ноги на ногу «пехотное прикрытие» станции — отделение кое-как обученных юнцов из добровольцев.

А по другую сторону костра пятеро били заступами и ломами крепкую, как камень, промерзшую землю тундры. Им было жарко. Они расстегнули полушубки, сбросили шапки, и от волос их на морозе шел пар.

Свивались в клубки и злобно сипели в костре огненные змеи; холуй Прошка, не утерпев, уже жевал шоколад, с чавканьем и сопеньем обрызгивая королевскую бороду; ехидно похохатывал Швайдецкий. Железо заступов и ломов звенело о вечно мерзлую землю.

В костре выстрелило особенно гулко, и крупный уголь, прочертив длинную траекторию, упал в снег, не долетев до пятерых, копавших себе могилу. Никита посмотрел удивленно на дымившийся и шипевший в снегу уголь и бросил заступ.

— Гады! Покурить перед смертью не дали!

Он сел на сугроб и запел сквозь зубы:

Ты правишь в открытое море,

Где с бурей не справиться нам…

Никита был родом из Архангельска, корабельного города. До войны носило его по свету и под парусами и под парами, побывал он в знойно-пыльном Каире, солнечно-веселом Марселе, дождливом Сиднее, а в Нью-Йорке дрался с полисменами и был доставлен на «коробку» в наручниках. Потом воевал на тральщиках, тонул в студеном Белом море, но отделался только испугом да насморком. Он знал земли, моря, жизнь и жадно любил их. А теперь вот — амба!

Сибиряк Матвей, кочегар «маневрухи», до солдатчины видел свет от семафора до семафора, а любил жизнь не меньше моряка. Но если приходится умирать — травить пар не будем, шалишь! Он посмотрел на брошенный Никитой заступ и воткнул лом в снег.

— Запарился. Отдохну хоть напоследок.

Озорной Сенька, туляк — «медная душа», до пятнадцатого года лудивший у Баташева самовары, отшвырнул свой заступ к костру, почти под ноги поручику.

— Мы тута лежать будем, а мы не привередливы.

Лишь густобровый красавец Васюта, деревенский паренек из-под Шенкурска, помертвев лицом, зашептал задыхаясь:

— Братцы, да что же вы?.. Нам жизни, покуль работаем… Еще хоть минуточку, братцы…

Но воткнул уже свой лом в кучу выброшенной рыжей земли и Петр, колпинский токарь. Он облегченно вздохнул, как всласть поработавший человек, и повел вокруг глазами, прощаясь и с угрюмым морем, и с кочковатой, сейчас завьюженной тундрой, и с синими отрогами Пай-Хоя на горизонте. Два года подряд видел он все это каждый день, и вот видит в последний раз. Затем опустились его глаза на желтую, вырытую ими яму, и он сказал печально:

— Отработались. Точка!

Поручик бросил папиросу и вышел за костер.

— Скоты, рвань! — сказал он лениво. Длинное, унылое поручиково лицо было по-обычному равнодушно и сонно. — Все порядочные люди живот свой кладут на алтарь отечества, а вы дезертировать вздумали? Думали, уйдете? От нас не уйдете!

…Да, уйти не удалось. На шестой день они, пятеро, шатались и падали от бессонницы и голода: запасенные для побега галеты были съедены еще на четвертый день. Вымотались окончательно и собаки, тащившие единственную на рации угнанную ими нарту. Их лапы были ободраны до костей. А фронт Печорский, который надо было перейти, чтобы попасть к своим, где он? И спросить не у кого. Большеземельская тундра пуста. Робкие самоеды откочевали на Усу, на Ямал. На исходе шестых суток убили собаку. Опьянев от сытости, крепко заснули в холодном брошенном самоедами чуме. Проснулись пленными. Оказалось, пройти бы еще пяток верст, да встретили бы они красные заставы. Их захватили разведчики-сербы из отряда князя Вяземского. Судили военно-полевым судом и приговорили к расстрелу. Но выехавший на фронт поручик Синайский после оглашения приговора в присутствии осужденных обратился к суду с просьбой: «Разрешите расстрелять дезертиров на месте, а могила их будет хорошим наглядным примером для новой смены солдат-радиотелеграфистов». И суд согласился.

Швайдецкий тоже вышел за костер и встал рядом с поручиком. Он почесал подбородок и сказал удивленно:

— Какой резон есть бежать? Два фунта хлеба в день дают, солонину дают, махорку дают. От быдло вонючее!

А пятеро прощались, целовали друг друга крепко, по-мужски. Судьба свела их, таких разных, в учебной команде военных телеграфистов-искровиков, судьба послала их опять вместе и сюда, на Юшар. Здесь началась и окрепла их дружба. И умирать вот приходится вместе. И опять они целовали друг друга в колючие щеки и холодные губы.

— Довольно лизаться, — уныло сказал комендант и оживился. — Может быть, помолиться желаете? Не возражаю. Можно даже иконы принести.

Поручик был из семинаристов. В дни керенщины загорелся желанием спасать православную Русь от безбожников-большевиков и поступил в школу прапорщиков. А в душе остался попом. Его комната была от потолка до пола увешана иконами.

Никита с отвращением плюнул на грязный сугроб и глухим от напряжения голосом крикнул:

— За коим хреном нам твои иконы? Кончай скорей, дракон!

Поручик сокрушенно вздохнул и, отходя за костер, сказал церковным своим голосом:

— Давай, фельдфебель!

Внуков взялся за ручки затыльника. Прошка, все еще жевавший шоколад, расправил ленту. Черный короткий палец пулемета опустился и показал на пятерых, стоявших у края могилы. Васюк увидел, как задрожали вдруг, будто в ознобе, руки фельдфебеля, а лента, тоже вздрагивая, туго пошла в замок. Однако выстрелов он не услышал: сразу оглохший, упал, но тотчас вскочил и оглянулся. Пулемет молчал. Четверо твердо стояли над могилой. Петр, перехватив обреченный взгляд паренька, жалеюще улыбнулся ему непослушными губами.

«Промахнулся городовой», — затомился Васюк смертным ужасом, всем телом ожидая второй пулеметной очереди. Но пулемет по-прежнему молчал, а услышал он голос коменданта:

— Одеваться и марш в помещение! С песней!

На обмороженной щеке Никиты задергалось темное пятно.

— С песней? — прохрипел он и пошел на костер. — Издеваетесь, драконы?

Поручик положил руку на кобуру и спросил тихо:

— Взбесился, чертушко морское? На тот свет торопишься? Могу, могу!.. Фельдфебель, веди команду! Обязательно строем и с песней!..

Первыми торопливо зашагали добровольцы.

…На станцию притопали с «соловьем-пташечкой», но когда вошли в «кубрик», сразу почувствовали тяжелую усталость в теле, а в душе тоскливую пустоту и затаившийся страх. Медленно разделись и, побросав полушубки на нары, надолго замолчали. Весел и радостен был один лишь Васюк. Каждой жилкой ощущая ликование возвращенной жизни, он сладко потянулся и сказал, улыбаясь счастливо:

— От смерти, чу, не посторонишься, а тут, гляди-ко, смертушка сама посторонилась.

Матвей ответил со злостью:

— Неужели не сообразил, деревня? Им без радистов да без электриков не обойтись — замолчит станция. Поэтому и помиловали тебя. А пришлют весной смену, чего нам с тобой ждать, как думаешь?

Васюк перестал улыбаться и обвел всех испуганными глазами. Но все молчали, слушали, как поет, подвывает и подсвистывает печная труба.

Петр сидел на скользком, обитом белой жестью верстаке и в тысячный, может быть, раз перечитывал выцарапанный на жести кем-то из прежних зимовщиков отчаянный и тоскливый, как собачий вой, стишок:

Позади у нас леса,

А с боков болота.

Господи, помилуй нас,

Жить нам неохота.

Васюк вдруг всхлипнул и по-ребячьи, кулаком, вытер слезы.

— Помрем мы здесь. А почо помирать, почо в ямину-то ложиться? За какие грехи?

Он повалился на нары лицом в холодные вонючие полушубки и заплакал навзрыд.

Петр медленно слез с верстака и деловито сказал:

— Давайте думать, техники-механики, как дальше жить будем.

2

Серые плотные облака спустились до крыш. Прибой шел на берег темной, плотной и маслянистой, как мазут, волной. С моря в пролив между берегом и островком Сокольим напирал матерый карский лед. Он «дышал». Длинные отлогие валы, вестники приближающегося шторма, медленно поднимали и опускали плывущие льдины. Недаром «дышащим» зовут поморы свое холодное море. Это дыхание придавленной льдами бури, эти бесшумно плывущие белые призраки рождали смутную тревогу.

Петр стоял у радиомачты — металлической иглы в тридцать метров высотой, делая вид, что проверяет мачтовые оттяжки. Но, прижимая ладонью тугие тросы, он зорко оглядывал строения станции.

Их было четыре: «кают-компания» — жилой дом с пристройкой, здание радиостанции, баня и сарай. В «кают-компании» роскошествовали Синайский и Швайдецкий. Поручик днем «втирал внутрь спирт», как называл он свои запои, вечером пел под аккомпанемент пианино положенные по церковному требнику акафисты, тропари и кондаки, а ночью мрачно, исступленно молился. «День во грехах, ночь во слезах», — покаянно бил себя в грудь поручик и клятвенно уверял, что после изгнания большевиков из России он уйдет в Соловецкий монастырь и примет схиму. Швайдецкий помногу ел, спал тяжелым, как паралич, сном и в очередь с комендантом гремел на пианино вальсы, мазурки и танго.

Прошка и Внуков располагались во второй комнате жилого дома; добровольцы безнадежно скучали в пристройке.

А солдаты-радисты жили теперь в трех разных местах: двое в наскоро отепленном сарае, двое в бане, а Васюк оставлен был в «кубрике», в общей спальне радистов при рации. Так распорядился Синайский, чтобы не сговорились снова бежать. Вахты они несли по двое, причем двойки эти то и дело комендантом перетасовывались. Встречаться вне вахты им строго воспрещалось, а с наступлением темноты их запирали. Окна «кают-компании» Синайский распорядился заплести колючей проволокой и, словно готовясь к осаде, на чердаке жилого дома поставил пулемет. На случай же, если придется пустить его в дело, на дворе жгли огромный костер из плавника. Дымно-багровые его отсветы на незрячих от морозных узоров окнах были похожи на зловещие зарева близких пожаров и нагоняли на ребят тоску…

Сейчас у радиомачты Петр поджидал Никиту. Вчера, сдавая вахту, он успел назначить ему здесь свидание будто бы для осмотра оттяжек. Но удастся ли морячку вырваться, пока еще светло? Дни стали короткими, и не дни даже, а часа на два, на три сумерки, за которыми приходит двадцатичасовая ночь.

И на все двадцать часов их — на замок!

В дверях бани зажелтел полушубок Никиты. Моряк оглянулся и, заметив Петра, зашагал торопливо к мачте.

— Васюк как? Не киснет? — спросил Петр подошедшего моряка.

Петр знал, что всю эту неделю Никита нес вахту в паре с Васюком.

— Не поймешь его, — ответил неохотно моряк. — Характера у парня нет, с трещинкой он. Совсем ослаб мужик.

— То-то и оно, что мужик. Значит, с нас и взыск и спрос за него. Понимать надо.

— Погоди, Петя, с твоим мужиком, — торопясь перебил Никита. — Совсем дрянь наше дело. Весной будто бы нас все-таки кокнут. Как только экспедиция придет.

— Точно знаешь?

— В точности не скажу, а догадка есть. Холуй поповский намекал. А может, пугает просто? Ухмыляется, сволочь! Господин поручик, говорит, собственноручно вас пришьет!

— И пришьет, — согласился коротко Петр.

— Что ж делать-то, Петь? — постучал по оттяжке Никита. — По-моему, надо еще раз пробовать драпануть. Испортим передатчик, захватим магнето от двигателя — и драла!

— Чушь! Зима и ночь на полгода, вот они! Не уйдешь. И не надо уходить. И здесь дело есть. Важное!

— Чего это ты придумал?

— Пакостить будем белякам!

— Ну? Вот здорово бы! — обрадованно шагнул к Петру моряк и остановился.

Чайка, качавшаяся на волне так близко к берегу, что видна была ее белоснежная глянцевитая грудка и напряженный глаз, сорвалась вдруг с резким, пронзительным криком и полетела в сторону моря. Никита бросил через плечо быстрый взгляд.

— Так и знал. Шпион комендантский! Да говори же скорее, Петя!

На крыльце «кают-компании» стоял Швайдецкий. В руках его был большой морской бинокль.

— Заметил. Сюда бежит, — засмеялся зло Петр. — Слушай, Никита! Вечером твоя вахта. Сломается двигатель…

— Что там за шкода? — закричал на бегу Швайдецкий. — Опять сговор?

— Поломка серьезная. Одному тебе не справиться. Вызывай всех нас на помощь, — докончил шепотом Петр.

— Физию разобью! — замахнулся Швайдецкий биноклем. — Марш до дому, пся крев!

— Дело делаем, господин начальник, — вытянулся по-строевому Петр. — Оттяжки проверяем. Шторм идет.

— Глупство! Не верю! — отмахнулся Швайдецкий биноклем. — Опять на шумство сговор? Марш до дому, хамы! Не вместе идти! Ты влево, ты, лайдак, вправо! Ну, прентко!..

Когда Петр поднялся на крыльцо радиостанции, в коридоре завывал ветер, а из аппаратной донесся назойливый, дребезжащий звук — прыгала печная вьюшка.

— Запел наш барометр! — крикнул оттуда Сенька. — Буран идет!

«Пусть идет. Буран нам на руку. Союзник», — подумал, улыбаясь, Петр.

3

Части разобранного двигателя разложены по полу на брезенте. Солдаты перетирают их керосином и тайком хитро переглядываются: «Керосиновый ремонт!»

Швайдецкий сидит в «кубрике» на нарах и смотрит с тупым вниманием на работу радистов. Инженер рации ни черта не смыслит ни в радиоаппаратах, ни в двигателе. Кроме того, ему смертельно хочется спать.

За стенами рации с разгульным свистом и гиканьем носится зимний шторм. Дом вздрагивает, когда он бешено, с прибойным грохотом бросается на стены. На крыше стонет надрывно ураганомер.

Швайдецкий поднимается с нар и выходит в моторную.

— Жмите, хлопчики! Утром шифровки от верховного[13] принимать надо. Чтоб все в порядке было. А я пойду себе.

— Спокойной ночи, Доминик Витольдович! — кричит с пола Сенька и дурашливо отвешивает частые, мелкие поклоны. — Спите спокойно, мосьпане. Под ажур сделаем!

Швайдецкий берет большой фонарь, с которым пришел, но у порога в нерешительности останавливается. Перекатными волнами, с утробным басовым распевом мчится за дверью снежная буря.

— Пан Иезус, вот куреха! — вздыхает Швайдецкий. — Ночую у вас.

Ребята затаили дыхание.

— А вы на трамвайчике, пан Доминик, на трамвайчике, — ласково говорит «медная душа», напоминая инженеру о тросе с большим кольцом для руки, протянутом на случай штормов между жилым домом и рацией. — Эх, чего там! — вскакивает он. — Постараюсь для начальства! Провожу!

— То добже, — повеселел Швайдецкий. — Идем, хлопчик!

Одеваясь, Семен незаметно для пана сунул в карман тонкий и длинный, как кинжал, напильник. Перехватив испуганный и умоляющий взгляд видевшего это Васюка, туляк мигнул ему предостерегающе. Когда Семен и Швайдецкий вышли, Петр подошел к выходной двери, послушал и торопливо вернулся в моторную.

— Внимание, ребята. Я вот что придумал. Например, шифровка. От Колчака из Омска в Архангельск к генералу Миллеру. И обратно. Идут через нас. Шифруются цифрами. Теперь так. Вместо цифры девять запишем три, вместо два — семь. Что получится?

— Тарабарщина получится, — заулыбался Никита. — Сам черт не разберет!

— Проверят вторичной передачей, — тихо сказал Васюк и опустил глаза.

— Пусть! — сердито посмотрел на него моряк. — Дня три проваландаются.

— А в шифровке, может, Колчак с Миллером о совместном наступлении сговариваются. Дело-то и провалится. Накось, выкуси! — сложил шишом промасленные пальцы Матюшка.

— Еще не все, — снова заговорил Петр. — У Колчака волна две тысячи сто. И мы перестроимся на две тысячи сто. И одновременно затарахтим. Смажем Омск, тогда Архангельск и Лондон ничего не услышат. Верно?

— Верно! — вскочил с пола Никита. — А еще вот что: Архангельск, как и мы, работает шестнадцатью киловаттами. Вот мы и подмажем их. А рация Архангельска отдает все миллеровские приказы по фронту. Пойдет такое?

— А ежели начальство вызнает, кто воздух гадит? Тогда что? — Васюк медленно, слишком аккуратно положил на брезент обтертую шестеренку. — Тогда до Петрова дня не откряхтишься. Башками своими играем.

— А сейчас как, крепко башку на плечах чувствуешь? — спросил Матюшка, приваливаясь на бок и снизу заглядывая в опущенное лицо Васюка. — До весны сколько надумаешься, сколько страхов натерпишься!

— Страхов много, а смерть одна, — прошептал Васюк. Густые его ресницы вздрагивали, словно шторм, бесновавшийся во дворе, бил ему в лицо.

— Ух, угнетенная деревня! Заныл! — со злым презрением бросил Никита. — Ну и пусть вызнают! Пусть радиограмму нашим драконам шлют. А я ее пану не передам, даже в вахтенный журнал не запишу.

— А тебе до аппаратной и дела нет. Твое дело в моторной солярку подогревать и с масленкой орудовать, — холодно сказал Матюшка. — В случае чего, глядишь, и откряхтишься перед начальством.

Петр, внимательно слушавший ребят, болезненно поморщился. Внезапно заныло простреленное на фронте легкое. Прислушался к боли и понял, что это не рана, а душа ноет за Васюка, за его трусливую, обидную покорность и забитость. И вообще-то угловатый, застенчивый и несмелый, он после неудачного побега и зловещей комедии расстрела совсем ослаб. Пошутишь с ним — улыбнется несмело, в пол-рта, прикрикнешь — сожмется испуганно и промолчит.

И взгляд у него стал нехороший, неспокойный, все чего-то оглядывается пугливо и вздыхает.

— Погодите, вы! Накинулись на парня. — снова поморщился Петр и мягко сказал Васюку: — Мы, Вася, осторожно. Не каждую шифровку будем путать. Тон будем менять. Волну тоже.

— Да я же не против, — поднял глаза Васюк. — Буду помогать.

— Я знал ведь, что будешь помогать! — шумно обрадовался Петр.

А Никита помолчал, посвистывая сквозь зубы, и сказал хмуро:

— Нет, годки, так дело не пойдет.

— Сказал ведь я: буду помогать по мере силы возможности. Чо еще надо? — обиженно спросил Васюк.

— А я сказал, что так дело не пойдет! — заорал вдруг моряк. — Будем резолюцию голосовать! А резолюция такая. Была оборона, теперь будет лобовая атака. Кому атака не по вкусу, подымай руку. Начали!

Не поднялась ни одна рука.

— Ну, теперь смотрите, — со скрытой угрозой, ни к кому не обращаясь, сказал Никита и добавил: — Однако считаю, и этого мало. Дело задумали трудное и серьезное. Командир нам нужен. Ему полное подчинение. Кого командиром?

— Кого же, кроме Петра? — сказал сибиряк. — Он придумал, ему и командовать.

— Правильно, — рубанул кулаком Никита. — Мы в тебя, колпинец, как в три туза, верим.

— Ладно, принимаю, — в голосе Петра зазвучала спокойная, уверенная сила. — Начинаем. Сейчас же. Самое время. Искру не видно. Шторм. Свяжемся с Детским. Матюша, в аппаратную! Послушай, что на приемнике.

Вместе с Матвеем ушел из моторной и Васюк. Он прошел прямо в «кубрик» и сел на нары.

— Детское закончило передачу и слушает Москву! — крикнул через минуту Матвей.

— Никита, включай двигатель! — взволнованно приказал Петр. — Дай сто пятьдесят постоянного! Переменного двести семьдесят!

— Есть! — гаркнул возбужденно моряк. — Эх, мать пречестная, и насолим драконам, и наперчим, и нагорчим!

Мотор чихнул, дал вспышку, другую, третью и запел густо и ровно. Затем всплыл высокий, протяжный гул разрядника. Диски шли с быстротой трех тысяч оборотов в минуту.

— Петя, у динамы щетки шибко искрят, — забеспокоился Никита.

— Ни черта! Нужна вся мощность. До Детского две тысячи. Отойди!

Петр сам нажал рубильник передачи. В углах реле вспыхнули, погасли и снова вспыхнули молнии. В зубцах разрядника рявкнула, пробивая воздух, электрическая искра. Комната осветилась злым зеленым светом.

Петр перешел в аппаратную, и сибиряк протянул ему снятые наушники. Колпинец был тонким мастером настройки и отстройки — большая его рука легла на ключ, и ключ запрыгал, выбивая точки и тире морзянки.

— Детское… Детское… Детское… — вслух повторял Петр передачу. — Отвечай срочно… Отвечай сию минуту… Мы в тылу у белых… Вызывайте пять… пять… пять… Да здравствует мировая революция! Перехожу на прием.

Петр снял руку с ключа.

— Стоп двигатель! Рубильник разомкнуть! Включить батарею к усилителю.

Тихим золотистым светом затлелись лампочки пятикратного усилителя. Никита и Матвей подошли на цыпочках и стали около приемника.

Петр начал искать настройку Детского. Напряженно ловил трески и шорохи в мембранах. Свел раздраженно брови. Все то же, обычное: каркает что-то Карнарвон, шепчет биржевые бюллетени Эйфелева башня, тоненько насвистывает Науэн. И вдруг родился в мембранах новый звук. Запел высоко, напряженно, перетянутой струной.

— Пять… Пять… Пять… Говорит Детское… Слышим вас… Плохо, но слышим… Слушаем вас ежедневно… Держитесь, товарищи… Белым скоро конец… В оккупационных англо-американских войсках волнения. Наше наступление на Онегу развивается успешно… Не падайте духом. Свобода близка… До свиданья, дорогие товарищи.

Петр выключил приемник. Он был бледен, кусал губы.

Никита часто задышал и не то застонал, не то заскрипел зубами.

— Чего молчишь? — грубо крикнул он Петру. — Тут душа в ознобе!

— Детское ответило. Свобода близка, — сказал Петр и пересказал слово в слово передачу Детского. Затем снял наушники и долго молчал, охватив голову руками. А когда поднял голову, глаза его растроганно улыбались. — Дома побывал. Наши заводские трубы видел.

— Как это? — удивился Матвей.

— От Детского до нашего Колпина два шага. Видно. И Петроград видно, Исаакий. Знаете, какой город Петроград? Одних мостов четыре сотни. Был бы дома — в Питере побывал бы, — тихо вздохнул Петр. — Может, Ленина увидел бы. — Он встал и поискал глазами. — А Васюк где?

Васюк по-прежнему сидел в «кубрике».

— Ты слышал, Васюк? — пошел к нему Петр.

— Слышал, — ответил Васюк негромко. — Думаешь, я на Ленина не посмотрел бы? Ленин, он мужиков землишкой помалу оделяет.

— Не помалу, Вася. Как есть все отдает.

— Чо плетешь? Я не маленький, — совсем по-ребячьи обиделся Васюк, но поспешно отодвинулся, освобождая Петру место на нарах. — Нашу Тойму возьми. Округ нас монастырской-то пашни, может, две тыщи десятин, а может, и три. Отдай-кось всю-то мужикам! Тут и Ленин пробарышится.

— Ты мне веришь, Васюк?

— Для чо не верить? Верю, дядя Петя, — поднял парень на Петра внимательные и ожидающие глаза.

— Вот и верь, что Ленин всю землю мужикам отдаст. Что есть в России, всю!

Окончательная какая-то правда прозвучала в голосе рабочего, и Васюк улыбнулся доверчиво и успокоенно.

…Промерзшее колесико дверного блока визжало, но дверь не отворялась, вырываясь у кого-то из рук под ударами шторма. Четыре пары широко раскрытых, немигающих глаз уставились на нее.

— Это туляк! Сенька! — засмеялся облегченно Матвей и, подбежав к двери, налег на нее.

Дверь распахнулась. В моторную влетел веселый снежный вихорек, а за ним, как на облаке, вплыл Прошка. Прислонившись изнеможенно к стене, он начал отплевываться, будто наглотался воды. А за ним вошел и Семен. Встав за спиной денщика, он начал подавать руками непонятные какие-то сигналы.

— Буран трос оборвал. Было заблудился, — жалобно проскулил Прошка, выгребая из-за ворота снег, а туляк опять засигналил руками, показывая, что он разрезал напильником трос, а концы его закинул к чертовой матери. — Вот собачья служба, мать твою богородицу! — тоскливо, с растяжкой выругался отдышавшийся, наконец, денщик.

— Верно. По собаке и служба, — растянул Матвей толстые губы в брезгливой улыбке. — Зачем пожаловал, гостенек дорогой?

— Имею приказ господина поручика разогнать вас! Вахта остается, остальные марш каждый в свою помещению. Я проследить должон, — заносчиво сказал Прошка.

— Разогнать должон? — недобро переспросил Никита и, схватив с брезента огромный гаечный ключ, подбросил его на ладони. — А ежели тебя этим по кумполу? И отволокем подальше. Потом все скажут: заблудился и замерз.

Прошка попятился к стене и, стащив зубами рукавицу, расстегнул кобуру.

— Не балуй! — оскалил зубы Семен, не отходивший от денщика, и показал ему похожий на кинжал напильник.

— Бросьте, черти! — резко крикнул Петр. — Сейчас же бросьте!

Ключ и напильник звякнули об пол, а Никита вдруг присвистнул, гикнул, притопнул и пошел на Прошку в грозной, яростной пляске.

Ничего, что ноги босы,

Мы архангельски матросы,

Кто наступит на носки,

Тех разрежем на куски.

Денщик не спускал с него ополоумевших от страха глаз и не снимал руку с револьверной кобуры.

4

Шифровки искажали и путали, но не больше двух-трех за неделю, а задерживали часто — на сутки и даже на двое. Вечерами, работая одинаковой с Омском волной, «гадили эфир». А когда Омск или Архангельск, скомкав передачу, замолкал, являлось Детское, благодарило и подбадривало:

— Хорошо работали, товарищи… Мы слышали… Держитесь так месяц, два… Скоро белых вышибем.

— Не беспокойтесь за нас. Продержимся, — отвечал Петр. — Передайте товарищу Ленину привет от нас пятерых.

Детское ответило:

— Товарищ Ленин и все Советское правительство переехали в Москву. Но привет ваш ему передадим.

Ребята повеселели. Поняли, какое могучее оружие у них в руках. Словно и они бьют залпами по белым гадам. А начальство мрачнело с каждым днем. Заподозрили, что на рации творится неладное. Поручик потемнел, подсох, ходил с расстегнутой кобурой. А Швайдецкий брал солдат на испуг. Воровскими, частыми и коротенькими шажками перебегал он двор и, ворвавшись неожиданно на рацию, метался по аппаратной и моторной так, что длинный маузер бил его по толстому бедру. Вынюхивал, высматривал, грозно и понимающе хмуря брови. А после его ухода ребята ржали во всю глотку. Они уже пронюхали, что инженер рации — «липа», не знает аппаратуры, мотора, даже морзянки, как не знает всего этого и Синайский. Словом, пока все было в порядке, «хоть на адмиральский смотр», как шутил Никита.

А несчастье нагрянуло, как всегда, неожиданно.

Николин день[14] поручик решил отметить чтением священного писания в присутствии всего гарнизона и хорошим пением «вечной памяти невинно убиенному государю императору Николаю Второму». Накануне для всей станции была объявлена генеральная баня и стирка. После памятной ночи, когда ремонтировали исправный мотор, солдаты впервые сошлись вместе. Последними должны были прийти Никита и Васюк. Но пришел один моряк. Войдя в баню, он гаркнул боцманской скороговоркой:

— Стричься, бриться, в бане мыться, песни петь и веселиться!

Это было сказано для фельдфебеля, подслушивавшего снаружи, за дверью. А подойдя к Петру, матрос шепнул:

— Васюк захворал. Сразу, понимаешь, подшибся. Плачет и молится. Цинга, надо думать.

Петр отшвырнул рубаху, которую выжимал, надел на голое тело полушубок и пошел в «кают-компанию».

Комендант сидел у открытой печки на шкуре белого медведя. Швайдецкий что-то жевал за столом. Петр доложил о болезни Васюка и попросил выдать для больного лекарства и положенную противоцинготную провизию.

— Лекарств у нас нет, — ответил уныло поручик, не вставая с пола и глядя по-прежнему в печку. — А противоцинготная провизия есть. Но я не дам.

— Как это не дадите? Парень погибнет тогда, — сжимая в кулаки задрожавшие пальцы, по-прежнему спокойно и вежливо сказал Петр.

У поручика дернулось плечо, но он не ответил. Молчал и Швайдецкий, с сытой ленью ковыряя в зубах зубочисткой.

Опять заныло простреленное легкое, и, сдерживаясь из последних сил, Петр сказал, не повышая голоса:

— Вы люди или не люди?

Поручик медленно, покачиваясь, поднялся, и теперь только Петр увидел, что комендант вдребезги пьян. Но сказал ой неожиданно трезвым, лишь странно свистящим голосом:

— Если ты, с-сукин с-сын с-солдат, с-сию же минуту не исчезнешь, я застрелю тебя, как с-собаку!

…Петр долго стоял на крыльце «кают-компании». Лунный свет зелеными холстами ложился на снег. После двухнедельного шторма опустилась на море и тундру тупая и мягкая, как вата, тишина. Где-то очень далеко в проливе остро и звонко выстрелил лед, и лежавшие вокруг крыльца собаки вскочили, уставив уши на пролив, а затем хором завыли. Петр представил себе, как слушает этот похоронный вой одиноко лежащий в «кубрике» Васюк, и, схватив на крыльце багор, молча огрел ближнюю собаку. Стая с визгом разбежалась.

Обратно в баню он шел, забыв запахнуть полушубок на голой потной груди. На ходу матерился шепотом.

Чтение священного писания и распевание вечной памяти на другой день не состоялось. В звездный полярный полдень Семен, державший вахту на приемнике, поймал характерный писк зловещего «SOS». Через полчаса удалось установить радиосвязь с гибнущим кораблем. Это был пароход «Соловей Будимирович», посланный из Архангельска за мясом к печорскому берегу. Матерые льды зажали пароход и потащили его в Карское море. Еще через полчаса явился Архангельск и приказал под угрозой строжайшей ответственности поддерживать с «Соловьем» непрерывную связь.

Семен крикнул дежурившему на моторах Никите. Тот пришел, прочитал вахтенный журнал и сам понес его в «кают-компанию». Он подождал, пока комендант и Швайдецкий прочитали приказ, и тогда сказал твердо, но без наскока:

— Наш окончательный солдатский ультиматум будет такой. Поселите нас опять всех вместе, хотим ухаживать за Васюком. И обязательно чтоб ему лекарство и провизию. Иначе бастуем. Можете расстреливать. Сами тогда работайте.

— Придется расстрелять, — прохныкал поручик с унылой злобой и перешел на проникновенный, алтарный тон: — Через час по столовой ложке буду расстреливать. Через час по одному.

— Валяйте. Мы на все согласны, — сложил Никита руки на груди и выставил ногу, а сердце похолодело, будто бросили в него горсть снега: «Святоша, молитвенник, хоть просвирки из него лепи, а ведь может…» Но дерзкие глаза матроса не выдали страха.

Поручик пожевал тонкими губами и сказал глухо:

— Принимаю ваши условия… И уходи скорее! Не вводи в искушение!..

Когда солдаты сошлись все снова в «кубрике», Васюк спал. Петр, давно не видевший парня, испугался: до того тот был плох. Слинял его юношески чистый румянец, лицо пожелтело и опухло, в уголках губ чернела сочившаяся из десен кровь. Васюка разбудили, когда Прошка привез на санях свежий картофель, морковь, яблоки, клюквенный сироп и сахар. Лекарств на станции, оказывается, действительно не было.

Петр зажал в ладонях большую ядреную антоновку, и яблоко, весело скрипнув, развалилось, вывернув потное от сока нутро.

— На-ка, Вася, ешь.

— Это мне? — начал приподниматься и снова падать Васюк, не отрывая глаз от яблока. — Откуль?

— Все оттуль, — подхватил Петр его под спину. — Техники-механики все могут. Ешь, ешь, мужичок, поправляйся…

5

Радиосвязь с «Соловьем Будимировичем» поддерживалась непрерывно. По указаниям Юшара он был вскоре найден и спасен. Поручик Синайский получил за это благодарность от самого главнокомандующего вооруженных сил Севера России генерала Миллера. И лучше бы не носил сибиряк в «кают-компанию» вахтенный журнал с этой благодарностью. Тотчас прекратилась выдача противоцинготной провизии для Васюка. Но солдат поручик не расселил, поняв, что если понадобится, они снова найдут возможность сговориться. На нары Васюку опять поставили котелок со щами из сухой, как мочало, солонины, и тяжелый липкий хлеб. Он понял и снова упал духом. Спал целыми сутками тревожным, бредовым сном, а если не спал, то молился, читая молитвы шепотом и крестясь мелкими, торопливыми крестами.

Петр, Никита и Семен сидели на нарах около больного. Семен испуганно косился на опухшие желтые ноги Васюка, торчавшие из-под короткого солдатского одеяла ступнями врозь, совсем как у покойника.

Больной задвигался, забормотал быстро и возбужденно одно и то же слово:

— Напильником… напильником… напильником… напильником…

— Что это он, Сенька, последние дни все твой напильник вспоминает? — спросил удивленно Никита. — Помнишь, которым ты «трамвай» рубил?

Семен не ответил. С моря донесся грохот раскалываемого морозом льда. В комнате он звучал глухо и мирно, будто кололи в коридоре дрова. Опять зашипела под окном поземка, заскулил на крыше ураганомер и начала подвывать печная труба. Это из глубин Арктики, с самых последних параллелей, шел очередной шторм. Он шел в панихидном вое ездовых собак, чуявших его приближение. Собаки выли выворачивающим душу протяжным воем, и тогда солдаты с беспощадной ясностью начинали ощущать, что их только пятеро, окруженных враждебной природой и враждебными людьми. А Васюк от собачьего воя начинал метаться по нарам, проклиная тундру, море, льды, вспоминал шенкурские леса, свою Тойму, бредил о жирных щах и подрумяненной каше. Звал мать, жалобно просил у нее горячей гречневой каши, говорил, что от каши сразу выздоровеет, и снова начинал бормотать с ненавистью:

— Напильник… напильник… напильник…

Петр наклонился над больным и отер с его лица густой липкий пот.

— Васюк, милый, брось, — тихо и ласково сказал он. — Поправишься. Главное — не робей, дурачок. Главное — не робей…

Васюк внезапно открыл глаза, будто засыпанные горячим пеплом. Приподнявшись на локте, он всмотрелся и закричал, испуганно отползая от Петра:

— Что ты? Жалеешь?.. Как тогда… у ямы?.. Значит, правда, подыхаю я?..

Петр отвернулся, встал и отошел к окну. Никита тихонько засвистел сквозь зубы.

Из аппаратной, где дежурил на приеме Матвей, донесся стук упавшей табуретки.

— Пропали мы все до одного! Эх, братцы! Теперь наши головы как ветром сдует! — крикнул Матвей, вбежав в «кубрик».

— Замолчи! — прошипел Петр и вытолкнул вахтенного в аппаратную.

И когда все, кроме Васюка, вышли из «кубрика», Петр приказал:

— Говори! Коротко.

— Плохо, Петь, наше дело. Омск с Лондоном разговаривал, а я им передачу путаю. На их же волне крою Черчилля и Колчака почем зря. Вдруг является Архангельск и передает Омску, что работать им мешает Юшар. Точно, мол, установлено. Десять дней две рации Белого моря охотились с радиопеленгаторами. И накрыли! Нас накрыли! Понятно вам?

— Еще что?

— А еще Архангельск обещал Омску выслать на Юшар карателей. — Матвей замолчал и робко улыбнулся. — Как же мы? Выдюжим, Петь?

— Авралишь, что ли? — тяжело положил Никита руку на его плечо. — В штаны пускаешь?

— Погоди, Никита, — вмешался Петр. — Авралить, конечно, не надо, а надо вот что. Погреть воздух. Попугать малой двухкиловаттной станцией. Для отвода глаз. Перед Архангельском запираться. Знать не знаем!.. И пойми то, Мотя, что раньше пасхи до нас никто не доберется. А сейчас, сам знаешь, рождественский пост только идет.

В «кубрике» что-то мягко упало, и все оглянулись. Васюк сидел на полу и пытался обуть валенки. Но, огромные, тяжелые, они падали из его ослабевших рук с глухим стуком.

— Куда ты, Васюк? — подбежал к нему Семен. — Ты же ходить не можешь.

— Дойду… поползу… — шептал Васюк с закрытыми глазами. — Зароют нас… Ямина ждет… та… Пасть у ее желтая… Не хочу…

Он с трудом разлепил заплывшие глаза и хрипло закричал:

— Не хочу!.. Я к коменданту пойду!.. Поползу к коменданту!..

Он кричал и еще что-то про коменданта, кричал слюняво и надсадно. На губах его пузырилась и стекала на подбородок алая кровь, но опухшее лицо было неподвижно, как уродливая маска. Петр отвернулся, пугаясь и жалея.

— Вот она, тишина. Поперло в нее, — сказал Никита побелевшими губами. Голос его был безжалостен, жесток.

Он наклонился к Васюку и спросил, щуря недобро глаза:

— Зачем тебе комендант, а, браток?

— Испугались, — забормотал Васюк. — А я пойду к коменданту… к господину поручику… я ему одним разом… я ему…

Никита вдруг упал на колени, схватил Васюка за плечи и надавил, ломая, как ломал за обедом огромные солдатские сухари.

— Переметнуться хочешь? Продать? — рычал он и вдруг опрокинулся на спину, выпустив Васюка. Это Петр рванул его назад, закричав:

— Что ты делаешь? Он же больной! Ошалел, черт морской!

В наступившей тишине слышно было только бормотание снова обеспамятевшего Васюка да бурное, яростное дыхание поднявшегося с пола Никиты. Он коротко хватал ртом воздух и, сбычив голову, медленно, отводя назад локти сжатых в кулаки рук, пошел на Петра. В глазах моряка была остервенелая злоба. «Сейчас набросится, — подумал Петр, и сердце его оборвалось. — Что же у нас тогда получится?»

И в эту минуту опять забормотал, забредил лежавший на полу Васюк.

— Комендант нас хочет… в ямину… в тундру закопать… Что испугались?.. Я не испугаюсь… Я его напильником… Напильником в бок, дьяволину!.. Первый в яму пойдет… Что не пускаете?..

Петр оглянулся, ища Никиту. Но моряка уже не было в команде. Лишь около выходной двери стлался на полу морозный пар. И Петру почему-то подумалось, что Никита стоит сейчас за дверью, привалясь плечом к стене, и крепко трет ладонью багровое от стыда лицо.

6

Так прошло еще дней десять.

«Кают-компания» и «кубрик» были уже открытыми врагами, но «до краешка» дело не доводили. Неожиданные ревизии Швайдецкого на рацию прекратились, Синайский почти не вылезал из жилого дома. На чердаке поставили чугунную печку, и теперь около пулемета круглые сутки дежурил либо Прошка, либо фельдфебель. Добровольцы от лютого холода совсем раскисли, и надежды на них было мало. Притаился выжидательно, словно в засаде, и Архангельск. Шифровок больше Юшар не получал — поступали лишь передаваемые клером сводки о победах русского оружия над большевиками, и солдаты аккуратно носили их в «кают-компанию». И так же аккуратно путали разговоры Омска с Архангельском и Лондоном. И с Детским не прекращали связи, переговаривались с ним не реже трех раз в неделю. Но тогда начинал, в свою очередь, мешать Архангельск.

Все ясно! Игра солдат-юшаровцев открыта. И все-таки — на, выкуси! — раньше марта до Юшара не добраться.

Вахта сдана и принята. Никита, зевая и потягиваясь, ушел в «кубрик». Утро обещало быть спокойным. Сегодня рождество, и в «кают-компании» по случаю праздника, надо полагать, спят без задних ног.

Семен включил прием, нацепил на уши телефон. Корабельные часы над аппаратом показывали восемь утра. Архангельск, обычно очень аккуратный, начинавший тарахтеть ровно в восемь, молчал. Из «кубрика» несся густой, заливистый храп спавших ребят.

Только Васюк не мог понять, спит он или нет. Как будто бы не спит, слышит тиканье часов в аппаратной и вздохи яростно почесывающегося Семена. Но тогда почему же он дома, в Тойме? Он стоит в толпе парней, а мимо под хмельной, подзадоривающий гик и свист удалых, полупьяных кучеров, под озорную перебранку, под хохот бубенцов и поддужных колокольчиков мчатся крылатые тройки. Это же масленая! Это вокруг церкви и дальше, на выгоне, ярится, плещется, играет красками масленичное катание. Стелются в полете хвосты и гривы бешеных коней, серебряными рублями сверкают подковы, визжат и звенят подрезные полозья. И несется мимо Васюка богачество, уездная знать: мельник-вальцовщик Вавилов, лесопромышленник Мукосеев, «хозяин тайги и тундры», спаивающий и обирающий самоедов и вогулов, сипатый от сифилиса Падерин. А вон на вороной тройке, хвастливо увешанной лисьими хвостами, мчатся братья Волковы, льноторговцы-оптовики, арендующие у монастыря под свои льнища по тысяче десятин. Правит старший братан, Симеон. И не поймет Васюк, как это случилось, но мчится вороная тройка прямо на него, а он, скованный непонятной тяжестью во всем теле, не может ни убежать, ни увернуться. И радуется купец Васюкову бессилью, хохочет, блестя белыми зубами на пьяной румяной роже, и орет с гордой, веселой злобой: «Десятинки наши хошь отобрать? С Лениным снюхался? Ан нет, голяк, нам ленок-ростун, долгун да плаун, а тебе нищева сума, изгребь! Получай вот!..» Натужась, рвет на себя купец алые шелковые, с серебряными пряжками вожжи, и взвиваются над пропащей Васюковой головой беспощадные копыта коренника, а его заломленная дуга, под которой сходит с ума колоколец, уперлась в самое небо.

Васюк закричал жалобно и очнулся от тяжелого забытья…

Но почему же по-прежнему где-то далеко-далеко визжат по снегу подреза волковских ковровых саней, почему опять кричит что-то краснорожий Симеон? Нет, это громко кричит туляк Сенька, стоящий в дверях «кубрика»:

— Петь, а Петь! Едет кто-то. Слышишь? Сюда кто-то идет.

Петр разом проснулся, приподнялся на локте и прислушался. Со двора донесся хруст снега под полозьями, но его заглушил взрыв бешеного лая станционных собак. Так они лают только на медведя или на чужих. А затем послышался приглушенный стенами самоедский окрик на оленей:

— Хаеп-тае-ей!.. Хо!..

— Неужто самоеды пришли? — спросил Никита. Все уже проснулись и сидели на нарах. — Однако рановато бы им.

— В разведку, Никита! На двор! Живо! — приказал Петр, спрыгивая с нар.

Никита вылетел за дверь. Следом за ним выскочил колпинец.

— Две нарты, четверо людей, один пулемет. Беги на перехват! К нам веди! — скомандовал Петр и вернулся в «кубрик».

Вот кто-то шарит уже дверную ручку.

— Идут! — звонко крикнул Никита, широко распахнув дверь.

— Заступ возьми! — успел шепнуть ему Петр, указывая на заступ, тот самый, которым рыли могилу, а сам сел у стола и раскрыл вахтенный журнал.

…Первой в комнату просунулась стриженная в кружок голова самоеда. Опасливо оглядевшись, он вошел, неся в обеих руках, как ребенка, английский винчестер. Его засаленная малица наполнила комнату тошнотворными запахами ворвани и рыбы. За ним шагнул через порог второй, высокий, запеленатый в дорогие меха, опиравшийся на винчестер, как на палку.

— Поручика Синайского могу видеть? — простуженно спросил высокий.

— Я, — встал Петр. — А вы кто будете?

— Поручик Данков, — поклонился приезжий, бросил бесцеремонно на вахтенный журнал меховые рукавицы, но руки не протянул, оглядывая удивленно и недоверчиво засаленную Петрову телогрейку, его солдатские прокуренные усы и руки с въевшейся в кожу металлической пылью. Эта нерешительность поручика была для Никиты сигналом. Моряк ударил заступом плашмя по скуле незваного гостя, и тот повалился на стол, свесив безжизненно руки. Винчестер его упал к ногам Петра, негромко звякнув.

Самоед сел на пол и обеими руками протянул Никите винчестер.

— Вот умница, — ласково улыбнулся ему моряк.

Матвей и Семен с веселым любопытством глядели из дверей «кубрика», как Никита обыскивал поручика и покорного самоеда. На стол были выложены два парабеллума, две ручные гранаты, нож самоеда и полевая сумка поручика.

— Это, ребята, пожаловал к нам сам начальник оперативной части Печорского фронта, — объяснил Петр, просматривая бумаги поручика. — С ним его денщик Григорий Хатанзейский и два нижних чина: телеграфисты-искровики, нам на смену. А нас, надо думать, в расход. Так, господин поручик? — Данков молчал, зажимая ладонью разбитую скулу. — Покличь, Никита, сменщиков, скажи господин поручик требует сей минут явиться. А то замерзнут, неровен час!

Никита выбежал, а через минуту вошли два солдата, цепляясь штыками за притолоку, и замерли под дулами двух винчестеров. Они охотно выполнили приказ положить винтовки и пройти в моторную. Данков, все поняв, двинулся за ними.

— А ты, дракон, прямо герой! — остановил его Никита. — Верой-правдой мировой гидре служишь. В такое время такой поход по тундре отломал! Мы вас раньше пасхи не ждали. Думали, похристосоваться пожалуете.

Данков хотел улыбнуться презрительно, но распухшие его губы свела болезненная гримаса.

— А вы чего вьюшками хлопаете? — обратился, смеясь, Петр к Семену и Матвею, все еще стоявшим, стыдясь своих подштанников, в дверях «кубрика». — Надеть портки! Вооружиться! Матвею к дверям моторной! Стереги арестованных! Семену — припереть колом добровольцев — и с пулеметом на крыльцо. В случае чего, Сеня, круши все вдребезги!.. Никита со мной пойдет арестовывать «кают-компанию». А ты, Григорий, — посмотрел Петр на самоеда, потом на Васюка, — зарежь оленя. Больного свежей кровью будем поить.

— Олешка обырдать? Сац саво! — заулыбался Григорий и первый выбежал из комнаты.

За ним вышли Петр, Никита и Семен.

На дворе было тихо, только морозные звоны и шорохи да гуденье оттяжек антенны в вышине. Так поют корабельные снасти в открытом море. И Никита запел громко, не таясь:

Ты правишь в открытое море…

7

В «кают-компанию» вошли, по-уставному печатая шаг, парабеллумы и гранаты лежали в карманах шуб. Швайдецкий и Синайский, разбуженные лаем собак, уже одевались. Поручик, в английском длиннополом френче с погонами и с черепом ударника на рукаве, но в подштанниках и валенках, бормотал молитву. Швайдецкий брился. Угодники и великомученики, тесно висевшие на стене, смотрели друг на друга со злобой, будто передрались. Томительно вкусно и сытно пахло жареным мясом, сдобой и водкой.

— Таинство страшное вижу и преславное. Небо, вертеп, престол херувимский, деву, — тихо и торжественно выводил поручик древний, горестный, как вздох тоски, напев. И без паузы, не оборачиваясь, спросил издевательски: — С праздником пришли поздравить, хамы?

«Батюшки, да ведь сегодня первый день рождества!» — вспомнил Петр, но ответить не успел. Его предупредил Никита.

— А как же? Христа прославить пришли. А вот и подарочек! — тряхнул он выхваченной из кармана гранатой.

— Что за шкода? — взвизгнул Швайдецкий и уронил бритву.

Поручик быстро обернулся и метнулся к стоявшей рядом кровати.

— Не дури, дракон! — снова взмахнул гранатой Никита. — Амба теперь твое дело, дура! Сдавай оружие! И ты, пан!

Швайдецкий подбежал и протянул на ладони свой маузер. Поручик вытащил из-под подушки наган, швырнул его на стол и сшиб чернильницу. По белой медвежьей шкуре на полу расплылась черная лужа.

— Какую роскошную вещь испортил, — искренне пожалел Петр.

— Откуда гранаты? — спросил глухо поручик.

— Поручик Данков привез, — ответил Петр.

— Тогда… конец, — сказал Синайский пустым голосом и, схватив со стола бритву, рванул ее к горлу. Но Швайдецкий повис у него на руке.

— Не надо!.. Боюсь!.. Крови боюсь!.. — истошно визжал он.

Поручик бросил бритву и выругался:

— Дерьмо! Путается под ногами…

— Но, поручик, умирать офицеру в подштанниках, пфе!.. — пренебрежительно оттопырил губы инженер, сразу сменив тон.

Поручик отошел к стене с иконами, ткнулся в нее лбом и зарыдал.

— Никита, сыпь в комнату Прошки и фельдфебеля. Обработай их аккуратненько и веди сюда, — приказал Петр. А хватив затрепетавшими ноздрями запах жареного и водки, добавил сурово: — Не вздумай разговеться. Расстреляю, слово даю!

Никита вышел. Петр положил в карман валявшийся на полу наган поручика и встал у дверей с гранатой в руке.

Швайдецкий притаился в углу, как мышь. Казалось, он не дышит. Смолкли и плачущие всхлипы поручика. И вошла в комнату великая полярная тишина. Она, вкрадчивая и ласковая, звала к покою и отдыху, мягко подкашивала ноги и прикрывала веки теплой ладонью. Но вот в тишину начал врываться далекий, но могучий и мерный гул. Это океан в извечной борьбе с припаем взломал его и таранил берег ударами тяжких волн. Голос океана очищал и освежал душу, звал в жизнь беспокойную, суровую и от этого еще более прекрасную.

За дверью послышались испуганные, спотыкающиеся шажки Прошки и фельдфебеля и крепкий, моряцкий шаг Никиты.

Свинцовый залп

Сырой зимний день скрадывал дали, застилал их холодным туманом, и шум колчаковского обоза партизаны услышали раньше, чем увидели его. Стучали колеса, ржали кони, разговаривали простуженные голоса. А потом медленно выползли из тумана первые запряжки. Огромные, массивные, словно сошедшие с конных монументов, битюги тянули накрытые рогожами военные фуры. Партизаны насчитали десять фур. Последней ехала полевая кухня, дымившая, как маленький паровоз. Конвой, десяток «голубых уланов», щеголевато одетых, но на тощих разномастных одрах, ехал по обе стороны обоза.

Когда передовая фура поравнялась с засадой, дружно ударили трещотки, изображавшие пулеметы, и захлопали жидко партизанские шомполки, обрезы и берданки. Испуганно взметнулись к небу вороньи свадьбы, и сорвались с ветвей тяжелые сырые комья снега. Но обозники не остановились. Напуганные рассказами о зверствах партизан, они принялись нещадно нахлестывать лошадей. Уланы, городские гимназистики и студенты, забыв о винтовках, думали только о бегстве, вместе с обозниками лупцуя битюгов в два кнута. Остановить обоз было легко, перестреляв лошадей. Но на чем потащишь тогда фуры в партизанский лагерь?

«А ведь уйдут колчаки», — подумал папаша Крутогон, солдат царской службы, один в отряде имевший пехотную винтовку. Он принес ее с Рижского фронта, мечтал таежничать с ней на медведей и сохатых, а таежничать пришлось на колчаковцев.

Иван Васильевич выстрелил навскидку, и хлеставший битюга улан свалился с седла. Дослав в ствол новый патрон, Крутогон выбежал на дорогу и вскинулся на мчавшуюся фуру. Навалившись грудью на ее высокий борт, он повис, беспомощно болтая ногами. Сейчас его можно было без труда пристрелить, но стрелять было некому. Ездовой скатился с козел и побежал в лес. Иван Васильевич потянулся к вожжам и увидел, что рогожа, прикрывавшая фуру, шевелится.

— Руки вверх! — заорал папаша Крутогон, целясь в рогожу.

Рогожа приподнялась и показалась голова в летней кепке, сверху повязанная теплым бабьим платком. Потом появился плешивый собачий воротник дешевенького городского пальто. Человек сел и вытащил глубоко засунутые в рукава, голые, красные от мороза руки, но не поднял их, а погрозил Крутогону пальцем:

— Меня, отец, стрелять нельзя.

— Пошто нельзя? — удивился старый солдат.

— А пото. Я полиграфист, — ответил человек в летней кепке и спокойно сунул руки опять в рукава.

— Ай, некогда мне! Считай, что ты мой трофей! — крикнул Крутогон и, схватив вожжи, повернул фуру поперек дороги.

На нее налетели задние фуры и остановились. Ускакали только две передние, а с ними и «голубые уланы». Все было кончено в несколько минут, и битюги, бухая по снегу тяжелыми подковами, уже неслись слоновой рысью по таежному проселку, словно по дну глубокого ущелья.

Разгружали фуры при кострах, весело, с шутками. Радовала удача и предвкушение плотного ужина. Налет на колчаковский обоз был сделан ради продовольствия. Партизаны второй месяц ели похлебку из брюквы и тяжелый липкий хлеб, выпеченный наполовину с мороженой картошкой. А семь из восьми отбитых фур были нагружены шотландской бараниной и американской свининой в консервах, ящиками кокосового масла и сгущенного молока, аккуратными мешочками канадской муки, коровьими тушами и толстыми, как поленья, морожеными судаками.

В восьмой фуре были плоские ящики, небольшие, но такие тяжелые, что выгружали их по два человека. Решили, обрадовавшись, что это гвозди. Вот спасибо скажут в родных деревнях! А когда вскрыли ящики, удивленно переглянулись.

— Дробь, што ль? — нерешительно пощупал папаша Крутогон металлическую квадратную крупу, насыпанную в клеточки, на которые были разбиты ящики. — А пошто она с буковинками?

— А шут ее знает! — почесал заросшую щеку стоявший рядом партизан.

— Стой-ка! На этой фуре мой трофей ехал. Полиграфист ай телеграфист, не помню, — сказал Крутогон. — Где он? Пущай объяснит нам про эту штуковину.

Про ехавшего на восьмой фуре «Крутогонова трофея» как-то забыли в суматохе, и он невозбранно бродил по партизанской зимовке. Вытянув тоненькую цыплячью шею, с любопытством разглядывал землянки, тесовые шалаши, покачивая головой, смотрел на партизан, одетых хоть и по-зимнему, но легко и оборванно. Разглядывали и партизаны с любопытством пленного, его летнюю кепчонку, его заношенное пальто и голые — это в декабре-то! — руки. Городской бедолага какой-то! Но лицо у него заносчивое и насмешливое, а нос геройский, вислый и красный. Видать, не дурак в рюмочку заглянуть!

Пленник подошел к партизанскому «пулемету» — березовой чурке, выкрашенной в зеленый защитный цвет и просунутой через фанерный щит. Тут же лежала трещотка, изображавшая «стрельбу».

— Убивает только психически? — насмешливо шмыгнул он красным носом.

— Видал, как твои «голубые уланы» драпали от нашего березового пулемета? — спросили задорно партизаны.

— Они такие же мои, как и ваши, — вежливо ответил пленный. — А это что за история средних веков? — Он указывал на партизанскую пушку — кедровый ствол, выдолбленный и обмотанный в несколько рядов медной проволокой. — Стреляет только шумом?

— Становись на пятьдесят шагов! — обиделись за свою артиллерию партизаны. — Ага, не встаешь?

— На пятьдесят не встану, — согласился «трофей». — А на сто шагов — пожалуйста! И еще сто лет проживу.

— Угадал, сатана! — засмеялись партизаны. — На сто она не в силах. Ничего, начали с деревянных, будут и настоящие. А как тебя зовут, чудак человек?

— Почему чудак человек? Это вы чудаки. А я из деревянной пушки не стреляю! — заносчиво вскинул голову «трофей». — А зовут меня Семен Семенович Чепцов.

— Тогда скажи, Семен Семенович, почему ты два разных банта носишь? — указали партизаны на черный и зеленый банты, приколотые к его пальто.

— Черный — это анархия, мать порядка. Зеленый — эсеры, мужицкая партия. Еще не знаю, какой выбрать, — потрогал Чепцов банты.

— А белый, колчаковский?

— Определенно не симпатизирую.

— А наш, красный?

— Не прояснилась еще для меня ваша программа. Присматриваюсь.

— Огурец-желтопуз, вот ты кто! Ни соку в тебе, ни вкуса, ни нутра настоящего! — сказал подошедший папаша Крутогон. — И ладно тебе побаски рассказывать. Скажи лучше нам, что это за штуковина? — подвел он Чепцова к ящику с металлической крупой.

— Разве не видно? — пожал тот плечами. — Это восьмипунктовый петит, в других ящиках, по-нашему — кассах, есть еще десятый строчной. И курсив есть, и боргес девятипунктовый. И заголовочные кегли есть.

— Не морочь ты нам голову своими боргесами-моргесами! — взмолился папаша Крутогон. — Объясни вконкрет, что ты есть за человек?

— Я уже объяснял. Полиграфист! Чтоб понятнее было, скажу просто: типографский наборщик. Видите? — поднес Чепцов к глазам Крутогона пальцы, темные от въевшейся в кожу свинцовой пыли и краски. — Семнадцать лет в наборщиках хожу! А в фуре этой полный комплект для плоской печати.

— Напечатай тогда нам визитные карточки! — засмеялся завхоз Вакулин, тяпавший на рогоже коровью тушу. — Адмиралу Колчаку преподнесем.

— Какие там визитные карточки! Прокламации будем печатать! У меня руки опухли их размножать!

Это крикнул обрадованно Афанасьев, сельский учитель. Он ведал в отряде распространением прокламаций среди населения и колчаковских солдат.

Вместе с молодым разведчиком Федей Коровиным он полез в фуру и нашел в ней все необходимое для маленькой типографии. Кроме шрифтов, два рулона бумаги, три банки краски, бидон со спиртом для мытья шрифтов и всякую типографскую мелочь: верстатки, шилья, валики для накатки краски, даже мотки шпагата для связки набранных колонок и сверстанных полос.

— А печатная машина где? — забеспокоился Афанасьев.

— Была ручная «бостонка». На передней повозке ехала, — ответил Чепцов.

— Ехала, ехала и уехала! — мрачно прогудел Крутогон.

— Не состоялась наша типография! — махнул рукой Афанасьев и полез с фуры.

— Виктор Александрович, глядите сюда! А это что? Это не годится? — остановил его Федя Коровин, все еще копавшийся в фуре. Покраснев от натуги, он приподнимал что-то очень тяжелое.

— Это пресс для оттисков корректуры, — сказал Чепцов. — Каждый ребенок знает.

— Пресс для оттисков, говоришь? — посмотрел на него Афанасьев. — Значит, будут у нас печатные прокламации! Чего там прокламации, газету будем выпускать.

— Скажете тоже, товарищ Афанасьев! Газету! — засмеялся завхоз. — Для газеты писатели нужны, которые газету сочиняют. Называются корреспонденты. А где у нас такие?

Завхоз Вакулин был городской житель из Перми, работал там полотером. Он даже зимой щеголял в «здравствуй-прощай» — тропическом шлеме из кокосовой мочалки, а поэтому спорить с ним по поводу не совсем понятных «корреспондентов» не решился никто, кроме папаши Крутогона.

— Не встревай, захвост! — даже оттолкнул его Иван Васильевич. — Я буду газету сочинять! Я согласен в писатели идти!

— Во-первых, не пихайтесь, папаша Крутогон, вы не в церкви, — отстранился опасливо завхоз. — А во-вторых, от вашего сочинительства и у медведя голова заболит.

— Бросьте спорить, товарищи! — остановил их Афанасьев. — Газету мы выпустим! И будет наш свинцовый залп разить врага не хуже пулемета. Верно, товарищ наборщик?

— Все дело в том, какой тираж, — ответил уклончиво Чепцов.

— На первое время — двести экземпляров.

— На сто не согласитесь? Ведь не машина, а тискалка… Ладно, давайте попробуем двести! — согласился наборщик.

— Тогда я в штаб пойду, согласую. А вы забирайте всю эту типографию. Кроме, — покосился Афанасьев на красный нос Чепцова, — кроме бидона со спиртом. Мы его в лазарет отдадим.

— А шрифты чем я промывать буду? — остановился шагнувший было к фуре Чепцов.

— Керосином. Я слышал, можно и керосином промывать.

— С керосином мазня, а не печатанье! Тогда прощайте, лихом не поминайте! — подергал наборщик козырек кепчонки и сел на пень. — Категорически отказываюсь! Сами управляйтесь!

— Где раньше работал? — спросил строго глуховатый голос.

Все обернулись. Это подошел незаметно начальник штаба, он же комиссар отряда Арсенадзе.

— В Кунгуре, в «Электрической типографии Корзинкин и сын»! — гордо ответил Чепцов.

— А куда ты ехал в этой фуре?

— В эту… в типографию военного округа, — тихо сказал наборщик.

— К генералу Блохину? Смертные приговоры рабочим и мужикам печатать? — дернулся у комиссара ус и побелели глаза.

Круглый, как у рыбы, рот Чепцова задрожал, будто он собрался заплакать.

— Разве ж я по добру согласился у них работать? Взяли за конверт — и в ящик.

— А ты думаешь, и мы не сможем за конверт тебя взять? — сунулся к наборщику Федя Коровин.

— Подожди, Федя, — отвел его рукой комиссар. — Значит, генеральские приказы печатал бы, а партизанскую газету не хочешь? Смотри, дорогой, тебе же хуже будет.

— Что белый генерал, что красный комиссар — одинаково! Чуть что — расстрелять! — засмеялся ядовито Чепцов. Лицо его опять стало заносчивым и насмешливым.

— Врешь! Расстреливать тебя я не буду.

— Повесишь?

— И не повешу. Дадим тебе землянку, харчами обеспечим, дров наколем. Спи в тепле, кушай сытно, по тайге, для аппетиту, гуляй, а мы будем своей кровью для рабочих и крестьян светлую долю добывать.

Партизаны переглянулись. Умеет комиссар такие слова сказать, что словно из кремня огонь выбьет! А Чепцов опустил глаза вниз, на растоптанные валенки, подавил снег пяткой и встал с пня.

— Указывайте помещение для типографии…

Спит угрюмо тайга. Раскинулась она без перехватов: идти от дерева к дереву и до Тихого океана дойдешь. Разведчики совсем рядом с зимовкой партизан видели медвежью берлогу, продушину в сугробе, пожелтевшую от жаркого дыхания зверя. Дятел стучит в сосну, как назойливый гость, белка стрекочет, сплетничая с соседкой, а под сосной с дятлом и белкой, по соседству с берлогой, в просторной и светлой землянке колдует у наборной кассы Чепцов. Тоже, как дятел, постукивает он по верстатке рукояткой шила. У окна редактор, секретарь и корректор Афанасьев правит оттиснутые гранки. Оттиски лежат под обрезом. Так удобнее: и то и другое под рукой. Вертится около наборной кассы и Федя Коровин, смотрит припоминающе через плечо Семена Семеновича на ловкую его работу. Федя выпросил у комиссара разрешение поработать типографским учеником, поскольку он кончил сельскую трехлетнюю школу. Но, конечно, без отчисления его из команды разведчиков.

— Виктор Александрович, — обернулся от кассы Чепцов, — лозунг сверху какой пустим? «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»?

— А может, «Анархия — мать порядка»? — съязвил Федя.

— Ты меня, шпация, не подкалывай. У вас порядка тоже пока не вижу. Учись лучше, пока я жив. Помру скоро — сам за кассу встанешь.

— А что это вы, Семен Семенович, помирать собрались? — засмеялся Федя.

— Опять зубы скалишь? Помру потому, что лекарства не получаю. По моей болезни полагается мне на день минимум стакан аква вите, по-русски — чистого спирта. А на сон грядущий еще чуток. — Он жалобно посмотрел на редактора. — Я у вас и наборщик, и метранпаж, и печатник, а мне ни синь пороху, ни рюмашечки!

Афанасьев, уткнувшись в гранки, сделал вид, что не слышит.

Выхода своей газеты партизаны ждали с нетерпением. И когда отпечатан был первый экземпляр, разбежалась даже обеденная очередь от кухни. Весь отряд собрался к редакционной землянке. Газета пошла по рукам.

Бросался в глаза крупный заголовок «Партизанская правда», клише которого вырезал Федя из крепкого, как железо, кедра. Передовая статья комиссара Арсенадзе разъясняла белым солдатам, за кого и против кого они воюют, и призывала их повернуть штыки против Колчака. Кроме комиссаровой, была в газете и еще одна статья. Писали ее чуть ли не всем отрядом. В ней партизаны обращались к братьям крестьянам, старателям, охотникам, лесорубам и углежогам, ко всем рабочим горных заводов, деревень и тайги с призывом подняться на борьбу с «его империалистическим безобразием, верховным мерзавцем всея Руси, вешателем и кнутобойцем, адмиралом Колчаком»[15]. Федя Коровин, писавший статью под диктовку партизан, прибавил от себя концовку: «Вот в чем вся соль и ребус международного положения!» Кроме этих двух статей, была в газете и небольшая хроника отряда, и невеселая хроника окрестных деревень: порки, расстрелы, грабежи и бесчинства карательных отрядов.

В общем газета всем очень понравилась. Чепцова даже качали под крики «ура».

— Газетка ничего, подходящая, — растроганно вытирал Семен Семенович рукавом красный свой нос. — Заголовки, правда, не броские, опять же рекламы в конце нет. А в общем ничего.

— Будет тебе реклама! — сказал папаша Крутогон, пряча под рубаху пачку газет. Он сам вызвался быть, по словам Афанасьева, «заведующим отделом распространения и экспедирования». — Попомни мое слово, будет реклама!

Вернулся он через неделю. Сел у костра с котелком партизанского кулеша на коленях и, зачерпывая полной ложкой, не спеша рассказал:

— Газету из рук рвали, из деревни в деревню «по веревочке» передавали. Ну и, само собой, подействовало! В Чунях, к примеру, у карателей десять лошадей отравили. Это первое! — загнул Иван Васильевич палец и начал загибать их один за другим. — В Зюзельке на волостное правление напали, податные ведомости и списки недоимщиков пожгли. А в Космом Броде железнодорожную охрану дубинками посшибали и гайки от рельсов отвинтили. Чего там дале было, не знаю, пришлось мне уйти оттуда, а врать не хочу. И того еще мало. Начали мужики собирать пустые гильзы, свинец, баббит с заводов потащили, а которые винтовки и гранаты с фронта принесшие, достают самосильно из подполья, из-под сараев и смазывают жирно. Ну, так и далее. Чуете? Означает, что выпустили мы наш свинцовый залп прямо по врагу!

Иван Васильевич заглянул в пустой котелок, вытер сальный рот и снял шапку. Люди думали, что он будет богу молиться, за хлеб насущный бога благодарить, а он отодрал подкладку шапки и вытащил лист бумаги.

— Это вам обещанная реклама, — протянул он бумагу Афанасьеву, — а в ней список, кто Колчаку продался. Колчаковские шпиёны, кулаки, которые у карателей добровольно проводниками служат или сами в карателях зверствуют. Этот вот коммунистов вешал, а этот июда, кулацкий сынок, выдал партизанов, которые в деревню греться зашли. Список народ составил и на сходках приговорил: каждый может их убить как бешеных собак. Вот и объяви эту рекламу в нашей газетке.

— Объявим в следующем номере, — взял список Афанасьев.

— А заголовок дадим «Под наган!» — сказал с тихой ненавистью Федя Коровин.

Весна подкралась незаметно. Выше стало ходить солнце, заблестели, залоснились, как облизанные, сугробы, ослепительно отражая солнечные лучи. Папаша Крутогон вернулся из очередного газетного похода мокрый до пояса.

— Журчит уж под сугробами. Герасим-грачевник на носу. Без попа и календаря знаю, — говорил он и жался к большой редакционной печке.

Он рассказал о новых случаях нападения мужиков на колчаковских милиционеров, о казнях агентов белой контрразведки, о поджогах волостных правлений и об открытом бунте в запасном батальоне. И туда, через солдат-отпускников, забросил Иван Васильевич «Партизанскую правду». Он помолчал, покусывая обкуренные солдатские усы, потом сказал хозяйственно и озабоченно, будто сидел не в партизанской тайге, а в родной деревне, на угреве, на бревнышках рядом с деревенскими мужиками:

— Я про Герасима-грачевника неспроста сказал. Мужики спрашивают: готовиться к севу иль нет? А заодно и про школы пытают: ремонтировать их иль погодить? Просят мужики ответить через газету.

— Ну, Иван Васильевич, эта твоя весточка всех остальных дороже! — блеснул горячо глазами Арсенадзе. — Значит, верит народ в нашу окончательную победу и вперед смотрит?

— Народ считает, что к покосу управимся. Очистимся то есть от колчаковской нечисти, — сказал солидно Крутогон.

— А это самое дорогое! — воскликнул комиссар. — Душу свою народ не потерял! Понимаешь, дорогой? Немедленно ответим через газету. Слышишь, редактор?

— Слышу, — ответил смущенно Афанасьев, катая по столу ладонью карандаш. — А у нас, Давид Леонидович, одна неприятность за другой.

— Какая неприятность? Докладывай! — посуровел комиссар.

— Сначала краска кончилась. Но с этим делом выкручиваемся. Федя и днем и ночью над коптилкой железный лист держит и сажу соскребает. На керосине затрем и ничего, печатать можно. Спасибо Семену Семеновичу, научил.

Комиссар посмотрел на Чепцова, сидевшего скромно у печной дверцы. Тот смутился под веселым и добрым взглядом комиссара, схватил кочергу и начал шуровать печь.

Афанасьев покашлял нерешительно в кулак и докончил:

— А теперь новая напасть — бумага кончилась. Не знаем, как и быть.

— Бумага кончилась? — откинулся комиссар, как от удара, и вспылил. — Разбазарили бумагу?

— Срыву у нас много, — откликнулся от печки Чепцов и покосился сердито на пресс. — Техника времен Ивана Федорова, первопечатника! Попробуйте, Давид Леонидович, приправьте с первого раза на этой тискалке!

— Приправлю я вам всем! — мрачно ответил Арсенадзе. — Где же взять бумагу? Где взять?

— Возьмем, — просто ответил Чепцов.

— Где? В тайге под кустиком?

— Зачем в тайге? В городе Боровске. Работал я там в типографии городской думы. А в какой типографии нет бумаги?

— Идея богатая, дорогой! — повеселел комиссар. — Сегодня же доложу штабу о вашем предложении, Семен Семенович.

Штаб одобрил налет на Боровск и назначил день. А накануне налета Арсенадзе вызвал к себе Чепцова и сказал:

— Вы тоже, кажется, в поход собирались? Не пойдете!

— Почему? — тихо и трудно спросил наборщик.

— Воюйте верстаткой, это у вас здорово получается. Понимаете, дорогой?

— А я хотел заголовочные шрифты там отобрать, — по-прежнему тихо ответил Чепцов. — Не играют у нас заголовки.

— Мы все шрифты сюда притащим, здесь и отберете. Хорошо?

Чепцов ничего не ответил и вышел из штаба, забыв закрыть за собой дверь.

— Обидели вы его, — прихлопнув дверь, сказал Афанасьев.

— Знаю, — растроганно ответил комиссар. — А как иначе? Не можем мы им рисковать!

Дверь медленно открылась. На пороге стоял Чепцов. Круглый рот его дрожал.

— Может, вы, товарищ комиссар, сомневаетесь по случаю этих бантов? — сказал он от порога. И, не дожидаясь ответа, сорвал черный и зеленый банты, швырнул их об пол и придавил каблуком. — Видите? В голове у меня прояснилось теперь. Все же рабочий я, поимейте это в виду. Прошу разрешения в бою заслужить красный бант!

Темные пристальные глаза комиссара потеплели.

— Хорошо, пойдете в налет. А знаете, с какого конца винтовка стреляет?

— Разберусь! — счастливо крикнул Семен Семенович.

…В город просочились по одиночке и небольшими группами в два-три человека. На типографию, помещавшуюся в здании городской думы, напали ночью. Но оказалось, что здесь же была и казарма колчаковской милиции. Милиционеры защищались отчаянно, зная, что от партизан им пощады не ждать. Казарму пришлось забросать «лимонками». Здание загорелось. Когда пожар перекинулся на типографию, Чепцов, волоча винтовку за ствол, бросился к ее дверям с криком:

— Бумага горит!.. Шрифты спасай!

Пулеметная очередь опрокинула наборщика на пороге. Партизаны вытащили его, тяжело раненного, из-под обстрела. А типография сгорела. Лишь остов обгоревшей печатной машины да сплавившиеся в свинцовые комья шрифты нашли в ней партизаны. Можно было считать, что налет не удался.

Чтобы не связывать отряд при отходе, в налет была взята только одна пароконная фура, под бумагу. Завхоз, обшаривший уцелевший от пожара казарменный склад, нагрузил ее доверху английскими солдатскими ботинками на подошве в палец толщиной. Была уже дана команда к отходу, когда прибежал Федя Коровин и показал комиссару сверток обоев.

— У здешнего магазинщика аннулировал! У него целая гора этого добра.

Арсенадзе развернул свиток, полюбовался рисунком, перевернул наизнанку и сказал:

— Пойдет! На одной стороне будем печатать.

Полюбовался обоями и завхоз и сразу понял суть дела:

— Веселая у нас газетка будет! Придется половину фуры освободить.

— Освобождай всю! — приказал Арсенадзе.

— Товарищ комиссар, да вы что? — взмолился завхоз, отчаянно заломив почерневший от костров тропический шлем. — Весна на носу, а у меня ребята сплошь в валенках ходят!

— Головой думаешь, дорогой, или своей мочальной «здравствуй-прощай»? — посмотрел пронзительно комиссар на Вакулина. — Сам говоришь — весна! Сеять надо! Красная Армия придет, чем кормить будем? Понятно или повторить?

— Не надо повторять. С первого раза понятно, — поник завхоз и крикнул партизанам: — Разгружайте фуру, ребята! А ботинки на себя вешайте. Все равно ни пары не брошу!

Уходили по вымершим улицам города с песнями. Шедшие в голове «пикари», вооруженные пиками, перекованными из кос и вил, горласто орали:

Пики нас не подвели,

Колчака с ума свели!..

Когда песня «пикарей» долетала до Чепцова, лежавшего на фуре, наборщик дергался и приподнимался, снова порываясь бежать спасать горящую бумагу и шрифты. Дыхание его стало прерывистым и знойным, пряди давно не стриженных волос, влажных от предсмертной испарины, прилипли ко лбу и щекам. Папаша Крутогон, державший голову наборщика на коленях, с испугом смотрел на его лицо, ставшее маленьким, детским, и умолял раненого:

— Семен Семенович, трофей ты мой бесценный, ты натужься и не помирай. Слышишь? Не помирай, говорю…

Очередной номер «Партизанской правды» набирал уже Федя, то и дело чертыхаясь шепотом, когда на верстатку лезла совсем не та, какая нужна была, литера. Ночью, когда тискался на обоях весенний, посевной выпуск газеты, умер Чепцов. Партизаны вереницей шли в лазарет проститься с наборщиком. На груди Семена Семеновича был приколот большой красный бант, а нелепый рыбий рот его круглился в последней улыбке, словно он радовался, что наконец-то выбрал настоящий бант, цвета пролитой в боях рабочей крови.

А в открытую дверь лазарета доносилась из тайги звонкая, победная капель весны.

Соленые рубахи

Мы вспомянем, приподнимем шапки,

На мгновенье полыхнет огнем…

Бор. Корнилов

1

Вчера я вернулся из моего родного города. Был там на областной партконференции. По окончании одного из заседаний, поздно вечером — уже ночью, я не пошел в гостиницу, а решил пройтись по городу. Со мной пошел заведующий орготделом обкома, мой земляк и однолетка Миша Коновалов.

Шли не спеша. Ночь была лунной, теплой и душистой. Из городского сквера тянуло запахами жасмина и табака.

— А чем пахло на городских улицах в наше время, помнишь? — спросил вдруг Михаил.

Я не ответил, но подумал: «Пылью, всегда, и днем и ночью, только пылью! Она тучей стояла над городом, скрипела на зубах, сушила губы, и прохожие, отплевываясь и чертыхаясь, ослепленные пылью, шли ощупью, по стенкам».

Вместе с нами шел и большой, яркий месяц, то и дело запутываясь в густых ветвях деревьев и бросая на тротуары черные пятна. Да, деревья! А мальчишками мы с Мишей деревья видели только на картинках. Настоящих, зеленых, прохладных деревьев не было не только в городе, но и на пятьсот, пожалуй, верст в окружности. А теперь дышит наш город прохладой и ароматами садов, скверов и бульваров.

Мы с Мишей шли с бывшей Соборной, теперь Красногвардейской, площади. Я хотел еще раз увидеть навеки памятный для нас дом. И вот он встал передо мной, переливаясь в лунном свете траурным глянцем оконных стекол, дом, угрюмый и унылый, как огромный лабаз, но с фасонной кладкой, с мраморными колоннами парадного крыльца и резными дубовыми дверями, в которые, как в ворота, можно было бы въехать на тройке. Среди обступивших его новых многоэтажных домов он словно пригнулся, сгорбился, а когда-то он стоял спесивый и суровый, раздвинув каменными плечами соседние деревянные домишки и вскинувшись на высокий цоколь, чтобы всякая там шантрапа не подсматривала купеческую жизнь.

— Кто теперь его занимает? — спросил я.

— Этой зимой перевели мы сюда Центральную детскую библиотеку, — ответил Михаил. — А что?

— Хорошо, вот что! Лучших жильцов для этого дома не придумаешь, — улыбнулся я.

А вот знает ли веселая детвора, поднимающаяся на огромное мраморное крыльцо, что до революции от этих мраморных колонн и до собора через всю площадь стелилось в ненастные дни алое сукно? А по алой дорожке шествовал не спеша в собор богомольный оптовик-хлеботорговец, владелец мельниц, пароходов, верблюжьих караванов, владелец мыловарен, шерстобоек и шерстовален, купец первой гильдии Дёров. Не знает детвора и того, как стали дёровские хоромы Домом Революции. Сразу после Октября в этот домище въехали все партийные, советские и профсоюзные организации города и губернии.

Шумно, людно и дымно от ядовитого самосада бывало в те дни в дёровских палатах, моментально пропахших овчиной, смазными сапогами, потными рубахами. Шумно, людно и тревожно. Мучительно думали здесь, где и как достать вагон дров для домишек рабочих, или баржу каменного угля для паровозов и пароходов, или сотню аршин бязи для детворы бедняков. А мы, тогда еще соцомольцы, всей городской организацией рыскали по городу, отыскивая несчастную тысячу кирпичей и пару ящиков гвоздей для обмена в станицах на хлеб. О, хлеб восемнадцатого года! Сколько крови проливалось тогда, чтобы пригнать в город очередной обоз хлеба, ибо нет на земле кулака свирепее, по-звериному злобнее, чем богатеи прииртышских казачьих станиц.

И вдруг разом оборвалась эта жизнь, кипучая, напряженная жизнь восемнадцатого года, когда одновременно ломалось старое и строилось новое.

В конце мая подняли мятеж белочехи, захватив по Волге города до Самары. А затем они переползли и на сибирскую магистраль. Узнали мы об этом вот как.

Та июньская ночь была неистовой, с ливнем, даже с градом, с раскатами грома и ослепительными вспышками молний. В телефонной трубке шуршало, свистело, трещало, и я, ответдежурный по горсовету, с трудом услышал тревожный голос, кричавший: «Товарищи, смертельная опасность! Будьте…» Затем послышался мучительный стон, и связь оборвалась. Откуда нам звонили, кто умер геройской смертью, предупредив нас о смертельной опасности, до сих пор неизвестно. Через полчаса, связавшись по телефону с железнодорожной станцией нашей ветки, мы узнали: пал Омск.

В ту же ночь в губкоме был организован военно-революционный штаб, а утром мы уже услышали выстрелы врагов. Кулацкие сынки, собравшиеся из станиц Прииртышья под черное знамя анненковского полковника Светличного, рвались к городу. С ними дрались наши только что сформированные красногвардейские дружины. Плохо обученные, плохо вооруженные, они в трехдневных боях поредели, истекли кровью, а на четвертый — уперлись спинами в городские окраины. Пушки белых, до мятежа припрятанные станичниками в степных балках и в стогах сена, слышны были уже и в Доме Революции, будто шел кто-то тяжким железным шагом.

В огромном, как базарная площадь, дёровском кабинете затерялась маленькая кучка людей — те, кто оставался в городе на опасную подпольную работу. И какие это были люди! Вот сидит у окна, прислушиваясь к близким выстрелам, Михеич, с лицом в незаживающих язвах: обморозился во время побега с чунской каторги в феврале шестнадцатого года. Мерно и бесшумно вышагивает по кабинету Батя, широко ставя на ходу ноги — приучили ножные кандалы. Плечом к плечу с ним шагает невесело задумавшийся предгубчека Дулов. Этот прихрамывает. Два дня пролежал он с простреленной ногой, не имея возможности перевязать ее, на зарытом кулаками хлебе, отстреливаясь от кулацких сынков. Председательствует секретарь губкома, два раза приговоренный царским судом к повешению. Про этих людей, в украдку от жандармских ушей, пели в народе:

Томились без вести в гранитных мешках,

В далекой Камчатке, в краю Турухана,

И в тундре холодной, в сибирских лесах…

И таким заурядным и мелким чувствуешь, бывало, себя рядом с этими людьми!..

Когда я узнал, что и меня ввели в число подпольщиков, я возликовал и, по правде говоря, задрал нос. Возгордился! Но ненадолго. Когда начали распределять и уточнять обязанности и работу будущих подпольщиков, я уже опустил задранный было нос и повесил его на квинту. Я сидел и по-ребячьи остро, обиженно завидовал, что распределена уже самая опасная, а значит, и самая почетная работа. Я не надеялся, конечно, что попаду в «военку», одно название которой говорит о подвигах. Какой из меня военный! Не мечтал я попасть и в «парикмахерскую», будущую явочную квартиру, или в «паспортный стол», где будут фабриковаться необходимые для подпольщиков документы. Для этого я был слишком молод, в конспиративной работе не сведущ. Но моя молодость была бы очень к месту на работе связного. Вот это работка! Пробираться глухой ночью через линию вражеского фронта или проскальзывать под носом у белых контрразведчиков, а может быть даже, в последний момент глотать секретные донесения и, выпустив по врагам револьверную обойму, последнюю пулю пустить себе в висок. Красота, а не работа! Но и связным меня не назначили. Выделены были люди и в рабочие слободки Таракановку и Киргизскую, где жил наш русский и казахский пролетариат — рабочие кирпичных, канатных, свечных, мыловаренных заводов, мельниц, шерстобоек и шерстовалок, рабочие железнодорожного депо и речных затонов. И вот секретарь, улыбаясь, смотрит на меня и называет третью нашу слободку — Разувай.

Эх, и обидно же иной раз нам бывало тогда! Очень уж обидный был у нас возраст. Сам себя считаешь взрослым, солидным, этаким мужественным, а окружающие смотрят на тебя, как на мальчишку. И тогда я подумал, что в Разувай, в мещанское болото и на уголовное дно, где подпольщику делать нечего, меня пихают потому, что считают мальчишкой. И притом мальчишкой робеньким и небойким. А какую бойкость мог я показать на своей самой смирной, самой небойкой работе в гороно? Это не Чека, не военкомат, не милиция, не продотряд, наконец! Там бы я себя показал! И, возможно, вырвалось бы тогда у меня, по моей мальчишеской несдержанности, горячее слово обиды, о чем я и сейчас жалел бы, но Дулов, больно ущемив меня за плечо, потащил в угол и шепотом начал «вправлять мне мозги»:

— Ты, Генка, не ершись, ты пойми, на Разувае живут…

— «Коты», ворье! И шарманщики! Чистое «На дне» Горького. Читали?

— Читал. Не только «коты», а и пристанские грузчики живут. А рядом что? Пристани.

— А я в депо вырос. Я железнодорожник потомственный. На железную дорогу и посылайте! В Таракановку!

— Какая у нас железная дорога! Аппендикс! Тупик! А главная наша дорога в мир — Иртыш. По Иртышу жди и горе и счастье.

Я притих и начал внимательнее прислушиваться к словам предчека. Я знал, что он опытный конспиратор, с дореволюционным стажем.

— В Таракановку тебя нельзя послать, — продолжал Дулов, — в Таракановке тебя каждая собака знает. А на Разувае кому ты известен? Ну, может быть, видели, что ты в горсовет вхож. Тогда, при случае, говори, ты в гороно счетоводом работал. Ты чистый, и возраст у тебя такой… несерьезный. А такой нам и нужен на пристанях. Чтобы мог ты там всюду без опаски показываться.

— А в чем моя работа будет заключаться? — уже заинтересованно спросил я, хотя и оскорбился за «несерьезный» возраст.

— Со мной будешь работать, с «военкой». Начинаешь понимать? От меня будешь все указания получать. Тебе пароходы и грузы поручают! Уразумел? А какие главные грузы во время войны, да еще вблизи от фронта? Чуешь, какую тебе честь и доверие оказывают?

По моему лицу Дулов понял, что я «уразумел» наконец. Он засмеялся и дал мне ласковый подзатыльник:

— Ну, то-то, оголец! А теперь слушай, в чем будет заключаться твоя работа.

Он говорил со мной долго, более часа, обсудив каждую мелочь, каждый непредвиденный, но возможный случай. И тогда я понял, какое действительно важное дело поручает мне партия.

Эх, времечко! Замечательное было время! Сколько брали мы на мальчишечьи наши, не обмозоленные еще плечи! И не сгибались, не ломались, а, наоборот, росли и мужали!..

…Медленно, прощаясь, шел я опустевшими, притихшими комнатами Дома Революции. На лестнице швейцар, верный дёровский холуй, уже нарядившийся снова в ливрею с галунами, подметал мраморные ступени. Я спускался, догоняемый обрывками воззваний, приказов, декретов. Сердце щемила тоска и неизрасходованная злоба. Выйдя на улицу, остановился, оглушенный. Город гремел от колокольного звона, торжествующего, плясового. Так звонили только на пасху. Монастырь при Киргизской духовной миссии пел сдобно, жирно, истекая «малиновым» звоном, маленькая невзрачная церквушка тараторила колоколами, захлебываясь, с кликушеским взвизгом, а собор на площади бухал, как из пушки, так что дрожали стекла в окрестных домах. Церковники встречали победителей. А на улицах ни души. Только в закрытых окнах мутно виднелись иногда помятые от подушек, сонные или злорадно-оживленные лица обывателей.

На спуске к пристаням, около грузных, словно оплывших жиром торговых рядов, открылся солнечный простор нашего красавца Иртыша. Он мчал стремительно свои мутные воды, далеко разбросав берега, будто озорничая и наслаждаясь своей силой. Вверх и вниз по реке раскинулся городской порт: белые плавучие дебаркадеры, нефтяные цистерны, товарные пристани с рядами кирпичных пакгаузов и деревянных навесов. Я остановился и долго смотрел на одну из пристаней. Она была завалена тюками военного обмундирования, ящиками с медикаментами, вязками сушеной рыбы, буханками хлеба, бочками с говяжьим салом, а к ней подъезжали все новые и новые вереницы и ломовых долгуш, и легковых пролеток. Они везли разные станки, горны, наковальни, запасы железа, меди, свинца. Это эвакуировались десяток партийных и советских работников, а с ними полсотни красногвардейцев и столько же деповских и затонских рабочих.

Я глядел на все это издали, не имея права пожать на прощанье руку дорогим для меня людям. И до сих пор я жалею об этом! Трагически кончилась их экспедиция.

Тут я встретился впервые с человеком, который впоследствии занял такое большое место и в моей жизни и в моем сердце.

Он сидел на Ермаковом камне, огромном валуне цвета запекшейся крови, на спуске от города к реке. Это было место свиданий всех влюбленных. По легенде, именно здесь, на этом камне, и сидел Ермак, «объятый думой». Здесь и напали воины Кучума на спящий казацкий стан, и когда все казаки были перебиты татарами, а мертвый Ермак опустился на дно Иртыша, тогда черный камень словно кровью облился.

На камне, скрестив ноги и по-казахски поджав их под себя, сидел огромный человечище. По деревянной «подушке», висевшей за спиной, и по железному крюку на сыромятном ремне можно было узнать пристанского грузчика. Все в нем было грубо и мощно, словно наспех, без отделки высечено из того же камня: и короткие толстые, как причальные тумбы, ноги, и свислые тяжелые плечи, и широкая, хоть кувалдой бей, грудь. Под таким прогнется и дюймовая доска, когда он даже без груза пробежит по ней мерной грузчицкой рысцой. Он, видимо, пришел сюда отдохнуть. Но на широком скуластом лице его была не усталость, не удовольствие отдыха, а горькое недоумение и тоскливая злость.

Вблизи от нас, в рядах, звякнула дверь, и на улицу вышли два молоденьких купчика. Они поглядели на пристань и глумливо захохотали:

— Удирают красюки-то! Дралала!

— Ан нет, кум! Не удирают, а звыковыриваются!

Крючник скосил в их сторону узенькие, оттянутые к вискам глаза и рявкнул:

— Засохни, аршинники!

— Чего еще, басурман немаканый? — спросил презрительно один из купцов, а другой выставил вызывающе, фертом, ногу в сапоге бутылкой. — Совсем олютели без полиции, разуваи окаянные!

Крючник лениво, по-медвежьи, слез с камня.

— Айда, беги за своей полицией, — начал он засучивать рукава. — Сейчас ухом землю достанешь.

Купцов как ветром сдуло, а в рядах опять брякнула торопливо захлопнутая дверь.

Крючник снова присел на край камня и заметил меня. Он долго разглядывал мой залатанный пиджачишко, мои заношенные штаны и, в чем-то уверившись, спросил горько:

— Что же получается, досым[16]? Бегут. Наработались и шабашка? — Он посмотрел на пристань, от которой уже отваливал большой пароход, и плюнул зло. — Стриг шайтан свинью, шерсти нет, а визгу шибко многа!

Я не ответил (плохой я был тогда агитатор!) и пошел от рядов. Но он остановил меня, крикнув:

— Эй, жигит, постой!

Я остановился и обернулся.

— Правду говорят, будто белые монопольку[17] откроют?

Я разочарованно вздохнул и прибавил шагу.

На окраине города, за кирпичными сараями, мне начали попадаться отступавшие красногвардейцы. Были среди них и раненые, бледные, с потухшими глазами.

— Отступаем, ребятки? — жалеюще спросил я.

— Сила солому ломит, — сказал виновато шедший последним и, не останавливаясь, ткнул через плечо пальцем: — Ты погляди!

Я обернулся. По степи летел гигантский столб пыли, будто кто-то огромный, чуть наклонившись, бежал к городу. Так летит по степи в летние засушливые месяцы «черная буря». Но сейчас шла к городу не песчаная буря, а казачьи сотни.

— А вы куда теперь? — крикнул я красногвардейцам.

— На ту сторону, на Соленую Голову! Там вместе с шахтерами скопляться будем, силу набирать! — крикнул в ответ все тот же шедший последним красногвардеец. — Айда, парень, с нами! У нас тут и лодки и паром припасены!

Я молча отрицательно покачал головой. Мне нельзя было к своим. Я повернулся и зашагал торопливо в сторону Разувая.

2

Некрасив был родной наш город, хотя и построили его на живописном высоком берегу реки. Унылые площади, заваленные сугробами песка, такие же песчаные и загаженные коровами улицы, длинные серые заборы. Купецкий дух обезобразил город. Жадность, скряжничество, подвох, обман и заячий страх за свое богатство притаились в громоздких, как сундуки, купеческих домах, за крепчайшими, окованными железом ставнями, за тяжелейшими, поистине крепостными, воротами и утыканными гвоздями заборами. А дома людей помельче — приказчиков, маклаков, чиновников, полицейского и тюремного начальства — стояли аспидно-серые от времени. Город купцов и маклаков, как гнойный нарыв, заражал и слободки, теснившиеся внизу, на затопляемой весенним половодьем пойме. По крутому, ухабистому, калечившему лошадей откосу круглый год текли вниз грязная вода и городские нечистоты.

Рабочие слободки Таракановка и Киргизская благоразумно отодвинулись от босяцко-воровского Разувая, вернее — от разуваев, как презрительно и трусливо называли верхние горожане всем враждебных, от всего оторванных жителей слободки. Но жили в ней и люди трудящиеся: кустари, сапожники, жестянщики, бондари, ломовые извозчики, а главное — здесь жили почти все пристанские грузчики и немало речников, матросов и кочегаров.

Уже в сумерки вошел я в раскосые разуваевские улочки и переулочки. Узкие, перепутавшиеся, они кружили голову и путали ноги. Когда я подошел к Волчихе, небольшой речушке, делившей Разувай на две части, стемнело окончательно. Я помнил, что где-то через Волчиху был перекинут узкий без перил мостик из жердей. Но сейчас напрасно я таращил глаза, стараясь разглядеть мост. Кругом была тьма, глухая, враждебная. Нигде ни огонька, только в стороне грузовых пристаней что-то горело дымно, тускло, с редкими взметами пламени. Мне почудилось, что с той стороны наносит тошнотворный запах паленой шерсти. Шаря неуверенно ногами, я нащупал, наконец, начало мостика и пошел медленно, стараясь держаться подальше от краев настила. Снизу, от речки, тянуло гнилым холодком. Я так был занят одной мыслью — не сорваться бы с жердей, — что лишь на середине моста увидел впереди огонек цигарки. Огонек оставался на одном месте, то расширяясь от жадной затяжки, как удивленный глаз, то снова тускнея.

— Кто там? — негромко спросил я.

Огонек вздрогнул, описал в темноте дугу и потух где-то внизу. Одновременно, по запрыгавшим жердям, я понял, что неизвестный приближается ко мне. Что было делать? Ни посторониться, ни повернуть я не решился: того гляди сорвешься. Стал пятиться. Если уж и встречаться с разуваем, то на твердой земле, а не на зыбкой жердочке. Шагнул опасливо назад, но, видимо, забрал слишком в сторону. Нога моя не нашла опоры, я качнулся и свалился бы в реку, если бы в этот момент сильная рука не схватила меня за ворот и, дернув бесцеремонно, не поставила снова на жерди. И тотчас другая рука схватила меня за горло.

— Пусти! — рванулся я назад и попытался обеими руками отпихнуть разувая. Но результат был такой же, как если бы я толкнул стену. — Пусти, черт!

— Шуметь будешь, плохо будет! — услышал я строгий шепот. — Говори, собака, ты кто? Зачем за мною ходишь?

— Не ходил я за тобой… Пусти, говорю!

— А куда ходил? Кого надо?

— В ночлежку иду. К Хухряихе.

Я назвал разуваевский ночлежный дом, где, по указанию Дулова, должен был поселиться на первой поре, чтобы смешаться с разуваевцами. А следующим моим шагом будет вступление в одну из грузчицких артелей.

— Врешь, шайтан! — Невидимая рука так сдавила мне горло, что я раскашлялся. — Хухряиха другой сторона живет! За мной ходишь!

— Заблудился я!..

— Врешь! Сыскной ты, меня ловишь. Убью, собака!

Железные пальцы так сдавили мое горло, что я задыхался, терял сознание и, собрав последние силы, размахнулся, собираясь, не видя куда, ударить. Но ударить не успел. С того берега, откуда я шел, раздался повелительный окрик:

— Стоять на месте! Стрелять буду!

— Казаки!

Это выдохнул над моим ухом разувай. Круто повернувшись, он побежал. Я бросился следом за ним, чуть не сорвался в реку, с трудом выпрямился и с радостью почувствовал, что проклятый мост кончился.

— Стой! — крикнули опять от моста. Раздался выстрел, второй, третий. Пули проныли над головой, а затем послышалось понуканье, и лошади ринулись в речку. Но зачем белым казакам задерживать двух разуваевских босяков?

Бежавший впереди меня разувай под выстрелами поддал ходу. Я тоже поднажал, решив не отставать от него. Он знал здесь все ходы и выходы, а я в одиночку рисковал свалиться в первую же яму, попасть в тупик или разбить лицо о какой-нибудь столб. Мы мчались переулками, прыгали через плетни, лезли через заборы и дувалы, врывались в покривившиеся калитки, ныряли в черные пасти подвалов, выбегали из них другими ходами и снова бежали. Разувай сделал вдруг ловкий прыжок в сторону и скрылся за узкой дощатой дверью. Я ударом ноги распахнул ее и влетел куда-то в темноту. Не знаю, что это было: сени дома или сарай. Прислонившись к стене, я с хрипом перевел дыхание. Этим я выдал место, где стоял, но к защите приготовиться не успел. Разувай подкрался по-кошачьи бесшумно и вдруг навалился на меня, одной рукой снова сдавив мне горло, а другой зажав рот, да так, что затрещали мои челюсти.

— Слово скажешь — убью! Тиха будь!

— Да иди ты к черту! — выдавил я. — Белые нас здесь не найдут?

В следующую же секунду я понял, что сделал большую оплошность и что конспиратор из меня ерундовый. А если он спросит, почему я прячусь от белых? Что отвечать буду? Как буду выкручиваться? А он действительно спросил:

— От белого прятаться? Зачем тебе от казака прятаться надо?

Он смолк. Казаки ехали мимо шагом. Через тонкую дощатую дверь слышны были их голоса. Мы оба затаили дыхание. А когда конский топот смолк вдали, разувай, не снимая руки с моего горла, спросил:

— Сиренке есть?

— Ну, есть.

— Давай зажигай. По шерсти смотреть будем, какой ты зверь есть.

Я нащупал спички, зажег и увидел узкие, еще не остывшие глаза, крупные вывороченные губы, редкую бородку. За горло меня держал грузчик, которого я впервые увидел на Ермаковом камне.

Рука его опустилась.

— Уй, знаком! — удивленно воскликнул он и начал смеяться, сначала тихо, потом все громче и громче. — Уй, ошибка! Думал, ты сыскной, ты совсем другой человек оказался. Маленько знаю, какой ты человек есть. Маленько знаю…

Мне этот разговор не нравился, и я поспешил замять его:

— А ты почему бежал?

— Надо, — сразу перестав смеяться, серьезно ответил он. — Курдюк жалко. Казак шомполом зад бить будет. Потом стрелять будет. Такой дело… Ты к апайка Хухряиха ходил? Пойдем, провожать тебя будем.

3

— У меня голова есть, я мало-мало понимаю. Политика тоже понимаю, — говорил мой новый знакомый, шагая рядом со мной по темным разуваевским переулкам. — Видал, как мы, крючники, живем? Щупай — рубаха от пота соленый, а курсак[18] всегда пустой. Как овца после джута! А кибитки наши видел? В землю законуриваемся. Совсем суслики! Знаешь, до чего народ дошел? До стены дошел! Вот! Ломать стену надо. Жилы порвать, а стену ломать! Верно говорю?

Он остановился и, положив мне на плечо тяжелую руку, сказал тихо:

— Твои ушли, ты остался политику делать? Мал телом, велик делом? Верно говорю? Я понимаю. Верблюда под мостом не спрячешь.

Я молчал, хотя подсознательное какое-то чутье подсказывало, что предательства тут не может быть.

— Молчишь? Молчи, молчи! — зачастил он вдруг шепотом. — Нараспашка не живи, опаска имей. Тебе надо в артель нашу идти. Народ тебя заслонит.

— Это хорошо бы! — обрадовался я такой удаче. Но спохватился и сказал невесело: — Работу мне так и так искать надо. Понимаешь, друг, денег у меня нет. На что жить буду?

— Денег нет? — грустно переспросил он и снова остановился. — Тоже голь-боль голодная? Плохой дело. Мой курсак совсем пропал, Хухряиха, ведьма, под бороду пророка кушать не даст, выпить не даст.

— Немного на еду, пожалуй, найдется.

Я покопался в кармане и протянул ему бумажку.

— Ой, баран без шерсти не живет! Керенка! — как-то по-детски обрадовался он. — Той[19] будем делать!

— А когда же мы придем? Опять на казаков не нарваться бы.

— Пришли, жан. Сейчас кричать будем: «Давай, Хухряиха, кушать, самогон-стенолаз давай!»

О Хухряихе я слышал и раньше от ребят, работавших в милиции. Это была шинкарка, притонодержательница и скупщица краденого. Трактир ее помещался в единственном на Разувае каменном доме. На стекле окна, освещенного изнутри желтым светом керосиновых ламп, была намалевана вывеска трактира:

Заведения.

Портъ Артуръ

и подача кре-

пких напитокъ

Мы поднялись по трем заплеванным каменным ступеням. И едва отворили дверь, разноголосый шум, крик, хохот, плач ударили в уши. Моего спутника тотчас заметили. Трактир на миг затих, затем заорал приветственно:

— Степа!.. Пылай!.. К нам!.. Выпьем, Степушка!..

Пока мы проталкивались меж столами, искали свободное место, к Степану со всех сторон тянулись руки для пожатия, летели дружеские слова. Я заметил, что Пылаю приятны эти знаки общего внимания. Он и за стол сел как-то особенно важно, по-хозяйски, выставив бесцеремонно в проход огромные и черные, будто чугунные, босые ноги.

Я начал разглядывать тесно набившихся в трактир людей. Бок о бок с ними придется мне прожить немалое время, вместе пить-есть, вместе спать в ночлежке. Были тут люди вида нагло-обстрелянного, «коты» и «стрелки», то есть воры и нищие, были люди и вида несчастного — спившаяся безработная мастеровщина. Мне особенно запомнился пропившийся сапожник в подштанниках и опорках. Глазами, налитыми голодной тоской, искал он, кому бы продать или обменять на выпивку пару колодок. Были здесь шельмоватые странницы по святым местам в черных косынках; заросшие до глаз, оборвавшиеся в клочья старатели с Калбинских золотых приисков, безногий солдат с «георгием», бродячий фокусник-китаец, припахивающий сладковато-приторно опиумом (Хухряиха промышляла и этой отравой), веселый расстрига-поп в бархатной скуфье и рыжем балахоне, смахивающем на арестантский халат, а за одним столом с ним сидел обнаженный до пояса казах и дико выл: не то пел, не то плакал. Отдельными компаниями сидели речники и крючники, свалившие под стол «подушки» и крюки.

Нас заметила Хухряиха, старая дева с острым, как у покойника, лицом. Видимо, в знак особого внимания к Степану она сама подплыла к нашему столу торопливо-смиренной монашеской походочкой.

— Уй, колдунья баба! — игриво хлопнул Пылай трактирщицу по спине. — Бочку серебра подвал прятал? Не веришь, карга? Я видел. Сверху кислой капуста клал. Ой, зарежу тебя, колдунья, серебро себе возьму! — рычал в хохоте крючник.

Хухряиха ответила ему сухой морщинистой улыбкой. Глаза ее из-под тяжело опущенных, как у паралитика, век смотрели угрюмо и подозрительно не на Пылая, а на меня. Но я был спокоен. Незаметной фигурой я был в городе. Так я считал, во всяком случае. Заметив, что и я разглядываю ее, Хухряиха отвела глаза и снова улыбнулась Пылаю.

— Ладно уж языком-то брякать, оголтыш! Чем угощать, Степа?

Пылай заказал ужин на двоих и самогон. Его подали нам в чайнике под видом чая. Налив бурой вонючей жидкости в пиалушку, Пылай не выпил, а швырнул самогон в широко раскрытый рот. Я свою пиалу только пригубил и вылил незаметно под стол. Мы принялись за густую похлебку из брюшины. Во время еды я задал Пылаю вопрос, который вертелся у меня на языке:

— Степан, а ведь ты не русский, ты казах. Верно? Крещеный, что ли?

— Больно надо креститься. Я мусульман, казах, верно говоришь. Аспан меня звать. А ребята меня Степан да Степан. Пускай Степан.

— Из степей, значит? Кочевал? Кочевку-то помнишь?

— Хорошо помню. Кибитка восьмикрылая, как снег белый! Отец бай был, больно богатый. — Пылай положил ложку и захохотал. — Я степь одним глазом не видел. И отец не видел. Отец засыпкой у Дёрова на мельнице работал. Рабочий класс! — Аспан вздохнул. — Ата любил меня. Я в русское городское училище два года ходил. Ата говорил: «Почтальоном, сынок, будешь. В мундире ходить будешь!» Видишь, какой мой мундир? Соленая рубаха! Ата умер, я крючник стал.

— А почему Пылай?

— Не знаю это слово. Ребята прозвали. Говорят, кровь у меня горячий. Это верно. Казахский кровь горячий, как огонь.

Он взялся было за ложку и снова положил ее.

— Гляди оба глаза, жан. Костоеда пришел.

Я не знал, кто такой Костоеда и почему я должен смотреть на него в оба глаза. Аспан понял это по моему лицу. Наклонившись, он сказал тихо:

— Хозяин твой будет, аксакал. Угол гляди. Бога любит, бог его тоже любит.

В углу висела большая икона Николая-чудотворца. Перед ней истово молился, не обращая внимания на гвалт и матерщину трактира, невысокий человек. Но я видел только его спину, обтянутую синей «сибиркой». Накланявшись и накрестившись, он тщательно оправил лампадку, висевшую перед иконой на толстых, почти собачьих, цепях, и обернулся. Аспан тотчас встал и закричал:

— Аксакал, айда наш стол! Угощать тебя будем!

Костоеда подошел и сел, ни с кем из нас не поздоровавшись. Я с любопытством посмотрел на своего будущего хозяина. Он был похож на Николая-чудотворца, которому только что молился: тоже маленькое, желтое и постное лицо, мертвые погасшие глаза и узкая льющаяся бородка. Но в подбористом и крепко сбитом теле его было что-то кабанье, прущее напролом. На седловатом носу строго посверкивали золотые профессорские очки, на волосатых пальцах нагло блестели серебряные цыганские кольца, а голову украшала почему-то фуражка учительской семинарии с чернобархатным околышем. Путаное какое-то впечатление оставлял он.

— На пожаре, Степа, был? — спросил Костоеда, ополовинив одним глотком пиалу, налитую для него Аспаном.

— Какой пожар? — притих голосом Пылай.

— Эва! Казаки по Разуваю ездили, поджигателя ловили. На Разувай будто бы убежал. На пристанях дёровский склад сгорел. А в ём тыща пудов шерсти. Только Дёров молебен на радостях в соборе отслужил: палаты его большевики ослобонили, и реквизированная шерсть вернулась. Думал сразу шерстобойки и шерстовалки пустить. Хлоп, а шерсти-то и нет! — сыпал Костоеда.

Я вспомнил дымный пожар, вспомнил запах паленой шерсти, вспомнил, как бежал от казаков Пылай, и посмотрел на крючника. Глаза его были опущены в пол, а кулачище, лежавший на столе, то сжимался, то разжимался.

— Красные, чай, подожгли. Кроме кому же? — добавил равнодушно Костоеда.

— Красный — здоровый верблюд. Давай все клади на красных! — сверкнул диковатыми глазами Аспан. — Красные убегали из города на пароходе. Видел?

— Не все убегли, которые и остались. Ежели теперь попадутся, ну, берегись! В Иртыше купать будем. Два раза окунем, один раз вытащим! — глухо, клокочущим каким-то голосом сказал Костоеда.

Кулак Аспана снова сжался. Я тихонько двинул чайник с самогоном и толкнул им руку крючника. Он вскинул на меня глаза и убрал кулак со стола.

— Болды, кончай пустой разговор! Тебе новичок сватать будем. Его! Берешь?

Костоеда мельком взглянул на меня безразличными глазами.

— Куда нам его? Квёлый парень.

— Какой такой квёлый? Крепкий жигит! Рабочий класс.

— А-а, рабочий! — посмотрел на меня уже внимательнее Костоеда. — Товарищи — товар ищи, найдешь — тащи! — И отрезал решительно и грубо: — Не мое дело! Артель спрашивай.

— Врешь, аксакал! Твоя рука артель вертит! — вспылил вдруг Аспан. Он встал и склонился, навис, как глыба камня, над Костоедой. — Тебя спрашиваем, хозяин! Берешь? Ну?

— Отвяжись, чертушко речное! Беру! — с ленивой злостью ответил Костоеда.

— Хорошее слово сказал, аксакал! Теперь гулять будем, хорошую песню петь будем. Разувай, жигиты, запевай мою песню! — гаркнул он, вставая, обернувшись к галдевшим людям.

И тотчас трактир начал затихать. Слышно стало, как в разных концах откашливаются готовно певцы. И все с ожиданием смотрели на попа в арестантском халате. Расстрига снял скуфью, пригладил обеими руками волосы и запел удивительно чистым, мальчишечьим альтом. Это была песня, ходившая тогда по всей России: «Солнце всходит и заходит».

Запев подхватили странницы. Пока пели только они, получалось нехорошо, крикливо и шумно. Но вот с чувством, с «подмывом» вступили тенора, а за ними словно нехотя подползли рокоты басов:

…Мне и хочется на волю,

Да эх!.. Да и эх!..

Цепь порвать я не могу.

И свершилось чудо! Нет галдежного, сквернословного кабака, а слышишь ты человеческий стон, недоуменную и горькую жалобу, такую понятную этим несчастным, изломанным жизнью людям. Я сидел, оглушенный жалостью.

Пылай не пел, слушал, обхватив голову руками. Потом прошептал:

— Такая песня душу разорвать может…

А когда поп чисто и высоко повел последний куплет, запел и Аспан, ухватив рукой подбородок и глядя зачарованно на огонь лампы. Его бас, хотя и надсаженный, но густой и мягкий, лился необыкновенно свободно. И гордым вызовом звучали у него последние слова песни:

Черный ворон, черный ворон,

Что ты вьешься надо мной?

Или чуешь ты добычу?

Черный ворон, я не твой!

Песня погасла на низком рокотанье басов. А певшие долго сидели молча, повесив головы, и смущенно улыбались, словно стыдясь созданной ими неожиданно красоты и радости. А затем снова посыпались злые пьяные слова и грязная ругань.

И только теперь я увидел, что около нашего стола стоит Хухряиха. Она положила на стол сдачу с моей керенки и шептала что-то на ухо Костоеде. Тот сразу поднялся и ушел вместе с кабатчицей к стойке.

— Песня простор любит, как птица, — вздохнул горько Пылай. — Здесь какой простор?

— Любишь, Аспан, песни? — спросил я.

— Больно люблю!

— Такие вот, грустные?

— Грустные шибко люблю. Много горя у людей, а горе с песней рядом живет.

Он сгреб сдачу в свой карман и поднялся.

— Жарайда! Теперь спать будем. Ночлежка тут, в подвале, — ткнул он пальцем в пол.

Мы прошли, с трудом проталкиваясь между тесна сидевшими людьми. У дверей Аспан вдруг остановился и сказал, умильно глядя на меня пьяноватыми глазами:

— Жан, сдачу тебе не дам. Ксюшке бархатную ленту купим. Вся улица Ксюшке завидовать будет. Можно, жан?

— Можно, — ответил я, глядя на стойку.

Там Хухряиха опять шептала что-то на ухо Костоеде. И оба они смотрели на меня, именно на меня. Я был уверен в этом. Стекла костоедовских очков вспыхивали желтыми огоньками.

И мне вдруг здорово что-то не понравились эти профессорские очки, и фуражка с бархатным околышем, и весь вообще костоедовский лик святого с иконы.

4

— Хочу я тебе сказать, Аспан. Напрасно, пожалуй, сосватал ты меня в костоедовскую артель, — начал я было, когда мы вышли из трактира.

Но в темноте что-то забелело, а затем раздалось удивленное восклицание крючника:

— Ксюша, жан!.. Ты!..

— Степанушка!..

Я скромно отошел в сторону. Голоса, бас Пылая и другой, женский, негромкий и робкий, долетали до меня смутно и неразборчиво. Женский голос жаловался:

— Черт гугнивый… Липучий как… Житья нет! За что же такой срам?..

А бас успокаивающее рокотал:

— Белки ему выворочу, матер-черт!.. Ты не бойся. Верблюжонок мой…

Голоса смолкли. Мимо меня мелькнула белая фигура и растаяла в темноте. Пылай подошел ко мне.

— Идем опять трактир, жан. Очень нужна.

Он пинком распахнул дверь кабака. Гудели по-прежнему голоса, граммофон на стойке жестяно выхаркивал: «Над озером быстрая чайка летит…» Хухряиха, взглянув на лицо подходившего Аспана, взвизгнула и куда-то убежала. Костоеда, присевший к стойке, продолжал спокойно хлебать сметану из глиняного горшка. Пылай оперся обеими руками о стойку и, гоняя по скулам желваки, сказал глухо, сдерживая яростный крик:

— Слышь, буржуй недорезанный. С меня шерсть стриги, с меня шкуру дери. Шайтан с тобой! А Ксюшку не трогай!.. Слышишь?

— Мадам Хухряева, попрошу еще стаканчик сметанки, — сытно икнув, поискал Костоеда хозяйку глазами. Затем лениво перевел очки на Аспана. — Слышу, Степан. — Он осторожно ухмыльнулся. — Да ведь она — только отвернись. Подол ей, Степа, завязывай, вернее будет.

Я не успел схватить Пылая за руку. Он ударил кулаком в провалившуюся, будто всосанную, щеку Костоеды. Профессорские очки разлетелись брызгами. Но Костоеда устоял под страшным ударом крючника. Он сунул палец в рот, пощупал зубы. Сплюнув, сказал тихо:

— Не выбил, а все ж таки шатаются. Ну, Степанушка, даром тебе это не пройдет.

Слова эти были сигналом. Я уже заметил, что за спиной Костоеды начали собираться «коты» и «стрелки», оборванные, пьяные дюжие молодцы. А после тихих слов Костоеды они рванулись на нас так отчаянно, что сшибли с ног своего атамана. Это задержало их на секунду, а Пылай воспользовался этим. Он плечом отшвырнул меня к стене, прикрыл собою и, схватив за углы ближайший тяжелый длинный стол, поднял его над головой. Посуда с дребезгом разлетелась по полу.

— Айда, давай!.. Подходи, шпана!

Оборванцы попятились. Перед нами очистилось свободное пространство.

— Ходи дверь, — шепнул мне Аспан и с силой швырнул стол об пол.

Стол с грохотом рассыпался на доски. Костоедовские телохранители отхлынули еще дальше.

Косясь по-волчьи на врагов, прикрывая меня, Аспан тоже пошел к двери. В недоброй тишине мы прошли уже полдороги, когда я увидел Хухряиху. Она стояла около иконы и, вытянув длинную шею, искала кого-то взглядом. Глаза ее остановились на мне. Вскинув руки, косматая, припадочно-дергающаяся, она завопила:

— Комиссара не выпускайте!.. Меси его, стерву, в грязь!..

Одна из ее рук опустилась, и длинный палец уставился на меня. Но крик ее оборвался жалобным визгом. Солдат-инвалид хватил ее костылем, метя в голову, но промахнулся, попал в лампадку и оборвал собачьи цепи. Горящая лампадка упала на Хухряиху. Она визжала, а солдат месил костылем и орал:

— Ан, врешь! Контру бей!.. Выручай всемирну революцию!..

Через минуту нельзя уже было понять, кто кого за что бьет. Дрались все: крючники, матросы, приискатели, дрался поп-расстрига, сапожник, ловко стукавший колодками по головам, дрался китаец-фокусник, дралась даже его глянцево-черная коса, хлеставшая, как кнутом, по лицам людей. А костоедовские «коты» и «стрелки» уже окружали меня. В их руках были бутылки и доски разломанного стола. Сверкнули и ножи. Костоеда, растерзанный, вывалянный в опилках, которыми был посыпан пол, шел на меня, занеся для удара грузчицкий крюк. Костоеду тотчас закрыл Аспан, в рубахе, располосованной до пупка, с глазом, заплывшим от огромного синяка. Костоеда пропал, но послышался его голос, почему-то за моей спиной:

— Получай, красюк!

Я хотел обернуться, но не успел, вскрикнув от ужасной боли в голове. Покачнувшись, начал падать под ноги озверевшей толпы, а потухавшее сознание уловило все же крик Пылая:

— Солены рубахи, выручай комиссара!

Больше ничего не помню.

5

Приехав в родной город, я побывал, конечно, и на пристанях. И как порадовался я, глядя на плавучий кран, легко поднимавший из трюма сразу десятки бочек цемента. Могучие и умные машины освободили грузчиков от каторжного труда. Пишу — «каторжный» не для красного словца. На своей спине испытал я эту каторгу. Не один месяц походил я в соленой рубахе, в широчайших штанах из чертовой кожи, подпоясанный крючницким, обязательно красным, кушаком. Много чего перетаскал я тогда на своей спине, но на всю жизнь запомнил мешки отсыревшей соли, дрыгающиеся, словно сопротивляющиеся, связки листового железа и особенно негашеную известь. Она разъедает кожу, легкие, глаза. Долго на извести работать нельзя — можно ослепнуть. Видел я, и как подвертывались вдруг у грузчика задрожавшие, ослабевшие от вечной голодовки ноги и ложился он под многопудовой кладью раздавленной лягушкой. Именно каторжный труд!…

…На другой день после побоища в «Порт-Артуре» я как ни в чем не бывало работал в крючницкой артели. Удар крюком пришелся плашмя. Спасла меня и моя ватная фуражка.

Во время очередной «залоги», короткой передышки в работе, Аспан рассказал мне о конце вчерашнего побоища.

Драка эта, начавшаяся между Пылаем и Костоедой из-за Ксении, превратилась потом в подлинное восстание крючников, в настоящий классовый бой, в разуваевском, конечно, масштабе.

А причиной этому был я. Костоеда, когда-то содержавший буфет на пассажирском пароходе, перенес года два назад свою деятельность на товарные пристани. Он захватил монополию на все погрузочно-разгрузочные работы и опутал все артели грузчиков авансами и мелкими долгами. Все они мозолили спины на него, получая за это жалкие гроши. Они не раз пытались разделаться с ним кровавым крючницким самосудом, но Костоеда окружил себя опричниками из уголовников Разувая и царил на реке самодержавно.

И когда в «Порт-Артуре» Костоеда и Аспан передрались из-за девушки, крючники держали нейтралитет. По неписаному кодексу Разувая, когда двое мужиков дерутся из-за бабы, никто другой не должен ввязываться в драку. Затем на Аспана напали костоедовские «коты» и «стрелки». Это было уже нарушением правил, это была уже нечестная игра, и крючники хотели было помочь своему товарищу. Но богатырь Аспан в одиночку отбился от «котов», мы шли уже к двери, возможно, и ушли бы, если бы Хухряиха не завопила свое заклинание: «Бей комиссара!» Криком своим она добилась обратного. Крючники, матросы, мастеровщина принялись бить контру и выручать всемирную революцию. А когда я упал под ударом Костоеды, крючники по зову Аспана кинулись спасать меня. Оказывается, надо мной, лежащим без сознания, как около некоего знамени, закипел особенно жестокий бой. Грузчики выволокли меня в безопасное место, а Костоеде не поздоровилось. «Соленые рубахи» свершили, наконец, свой жестокий, но справедливый суд. Телохранители Костоеды после драки увезли его в больницу чуть живого. И сомнительно, выживет ли он. Били его — не жалели.

Так произошло свержение всесильного аксакала. Во всех артелях были сброшены ставленники Костоеды и выбраны новые старосты. Наша артель выбрала старостой за его грамотность и расторопность попа-расстригу. К нему, как атрибуты власти, перешли толстая конторская книга для записей работ и расчетов и увесистая палка, которой он имел право огреть ленивого грузчика, по заведенному обычаю приговаривая: «Палка бела, бьет за дело!..»

Крик расстриги-старосты и маханье палкой оборвали наш разговор. Поднимаясь, Аспан сказал:

— Хухряиху, жан, не бойся. Только дальше от нее ходи, на глаз не попадайся. Наши жигиты ей сегодня скажут, ты к своим ушел, за Иртыш. А Костоеда — кончал музыка. Ребята его под душу били. Сдохнет, шайтан!

Но, оказалось, не сдох шайтан Костоеда.

6

Моей квартирой на Разувае была старая баня над оврагом, уходившим трубой к реке. Место очень удобное. Баня стояла на подъеме, лицом к городу, незаметно к ней не подойдешь, а если бы пришли все же незваные гости, оврагом можно было спуститься к реке. Хозяин бани, чахоточный картузник, знал, кто живет в его мыльне. Это был надежный человек.

Баня, горбатая, с двумя крошечными оконцами, похожая на жабу и тошнотворно пропахшая мылом, холодным дымом и гнилым листом веников, наводила тоску. Я отсиживался большей частью на ее задах. Здесь было как-то просторно душе, отсюда открывался вид на Заречье, широкую пойму, заросшую камышом, на бесчисленные старицы и протоки, за нею искрились на солнце соленые озера, набитые солью, как солонка на столе, а дальше раскинулись просторы ковыльной степи.

Однажды, в жаркий августовский день, сидели на задворках бани я, Аспан и Ксения. С одобрения подпольного партийного комитета я привлек Ксению к нашей работе, и не только ее, а еще шестерых грузчиков — двоих казахов и четырех русских. Вступившие в нашу подпольную группу должны были принести суровую присягу: «В случае, если кто-либо из нас попадет в руки врага, ни при каких пытках он не должен выдавать товарищей и нашего великого дела. Тот, кто смалодушничает, будет уничтожен, как злейший враг советской власти и предатель рабочего класса».

Сочинил эту присягу я. Видимо, билась во мне тогда романтическая жилка. Мне присяга очень понравилась, и я не утерпел, чтобы не прочесть ее Дулову, державшему со мной связь. Я ждал, что Дулыч похвалит меня и мою беспощадную присягу, но он только улыбнулся.

Ксению я ввел в наше подполье после долгих колебаний. Мне она казалась несмелой и нестойкой. Невысокая, щупленькая, с бледным, малокровным, но очень правильным лицом, она сошла бы за робкого, тихого подростка, если бы не большие, сильные руки работницы. В улыбке ее преждевременно поблекшего рта была тихая, покорная грусть, а в голубых, по-детски круглых глазах вечный испуг. Точно напугала ее когда-то жизнь, и она не может оправиться от этого испуга. Меня при взгляде на нее охватывало тоскливое ощущение какой-то чудовищной несправедливости, согнувшей, искалечившей молодую душу.

А эта робкая, тихая девушка, рискуя попасть в тюрьму, всю прошлую неделю бегала по слободкам, цепко держа в памяти адреса, сообщенные ей Дуловым, и передавая самым различным людям какие-то непонятные, по ее мнению, бессмысленные слова. Я знал, что «военка» готовит вооруженное восстание и Дулов собирает верных людей. А сейчас Ксения выполняла другое поручение подпольного комитета: разносила по ночам деньги семьям убитых красногвардейцев и семьям, чьи кормильцы сидели в тюрьме. Сколько слез, горя и отчаяния видела она и все же нашла в тихой, несмелой душе своей силы, чтобы успокоить, подбодрить, дать надежду.

Аспан, глядя на Ксению, не переставая жалобно вздыхал. От бессонных, тревожных ночей лицо девушки стало не просто бледным, а прозрачно-голубоватым. Ведь днем она десять часов работала на дёровской шерстобойке, в кромешной пыли трепала, пушила шерсть жирным смычком.

— Плохой твоя работа, Ксюша-жан, — говорил с нежностью Аспан. — За дёровскую керенку чахотку получишь. Уходи с такой каторги, Ксюша!

— Твоя работа, Степанушка, вот каторга. А моя что, — по обыкновению тихо, почти шепотом, возражала Ксения.

— Аллах праведный! Мой работа каторга? Мне мешки-ящики, как тебе куклы…

Тот день был для нас особенно тяжелым. Ксения пришла к нам с извещением белогвардейского коменданта, сорванным ею со стены в городе.

Оказывается, еще ночью были расклеены по городу, слободкам и на пристанях хвастливые извещения о том, что эвакуировавшиеся на пароходе партийцы, рабочие и красногвардейцы были все поголовно перебиты. Их перехватили уже в тайге и учинили зверскую расправу.

Мне было ясно, что извещение коменданта было опубликовано с расчетом, в связи с сегодняшним митингом на пристанях: им хотели напугать крючников. Но мы не знали еще, что для этой же цели белогвардейцы подготовили и очередную расправу на базарной площади.

Городские власти решились, наконец, созвать общий митинг грузчиков всех пристаней. Пристани лихорадило. Артели требовали повышения заработной платы до пяти рублей за пуд, выдачи бесплатных рукавиц и организации профсоюза грузчиков. В случае отказа грузчики решили «скопом шабашничать», то есть объявить забастовку. Основным в наших требованиях был профсоюз, требование политических свобод, но артели были очень разношерстными. Немало вертелось в артелях «лохмотников», случайных и временных грузчиков, чистейших люмпенов, инертных и к всякой политике равнодушных. Но мы надеялись, что ради пяти рублей за пуд и бесплатных рукавиц даже они согласятся на забастовку.

Забастовка проводилась по прямому указанию подпольного комитета, а организация ее возлагалась на меня. Однако без нашей грузчицкой подпольной группы и особенно без Пылая я едва ли смог бы выполнить это партийное задание, а если бы даже и выполнил, то с большими трудностями и затратив на это вдвое больше времени. А время не ждало! И сейчас Аспан первый заговорил о деле.

— Говори, пожалуйста, жан. Что делать будем? — нетерпеливо обратился он ко мне. — Делай настоящий разговор, жан.

— Что делать будем, спрашиваешь? — поднялся я. — На пристань пойдем! Там найдется для нас с тобой дело.

— Ой-бой, хорошо сказал! — Аспан начал поспешно перепоясывать красный кушак. — Крик петуха утро не делает!

Мы отослали Ксению домой в Таракановку, а сами спустились оврагом к реке. На берегу, на бечевнике, сидели крючники нашей артели и шумно, бестолково о чем-то спорили.

— Зачем как пуганый карга кричишь? — подошел к ним Аспан. — Айда на пристань! Там громко кричать будем!

— Не больно, Степа, ноне покричишь! — зло ответил староста-расстрига. — Видал, на базаре трое висят? Царствие им небесное. Вот и боязно что-то.

Мы с Пылаем переглянулись и, не сговариваясь, повернули к городу. По откосу, в гору, Аспан бежал рысью. Я с трудом поспевал за ним.

На базарной площади было безлюдно и тихо. Прячась за базарными ларями, мы смотрели на повешенных. Двое были мне не знакомы, один, судя по одежде, рабочий, второй — солдат, в гимнастерке и рваных галифе. Третий был Дулов. В последний раз он приходил в мою баню с заданием от комитета начать похищение оружия, выгружаемого с барж и пароходов. Пора думать о вооруженном восстании в уездах! Встреча наша происходила ночью, огня в бане мы не зажигали, и я только слышал его голос:

— Ты, брат Генка, помню, по зубилу молотком метко бил. Вот и здесь метко ударь. Не промахнись. А то… Знаешь?

И вот сам он, незабвенный, дорогой мой Дулыч, где-то промахнулся!

Стоявший Аспан жарко дышал мне в затылок. Я оглянулся. Смуглое его лицо пылало густым темно-вишневым румянцем. В уголках рта появилась горькая и жесткая морщинка.

— Идем быстро, жан! — потянул он меня за рукав, не спуская глаз с повешенных. — На пристани самое наше дело!..

Когда мы прибежали на пристань, митинг был в полном разгаре. На трибуне, кипе прессованного сена, топталось человек десять — все городское начальство, все записные ораторы эсеров и меньшевиков. Я знал только двоих: городского голову адвоката Бобровского, эсеровского лидера, и председателя земской управы — казаха, скототорговца. Обычно он ходил в коричневом котелке и визитке, но на всех митингах появлялся в халате и, несмотря на жару, в лисьем тымаке. Был на трибуне и мулла, изможденный старик в зеленой чалме хаджи.

Говорил Бобровский. В его речи звучало то благородное негодование, то патриотический пафос, то лисье вертлявое заигрывание со слушателями. Он уже запутал, задурачил людей. Крючники слушали его внимательно. Было очень тихо. Оратора перебивала только звонкая песня лягушек с пересыхающей протоки.

Я начал серьезно беспокоиться: справятся ли с этими краснобаями наши неумелые ораторы, крючники из подпольной группы? А к врагам, видно, прибыло подкрепление. Люди на пристани зашевелились, начали оглядываться, сторониться. К трибуне пробивался новый оратор. Вот он ловким прыжком взлетел на кипы сена, и я узнал Аспана.

— Слушай, жигиты! Пылай Аспан говорить будет! — крикнул он, взмахнув снятым почему-то красным кушаком.

На пристани зашумели, засмеялись, но стоявшие на трибуне одобрили его доброжелательными улыбками. Скототорговец даже похлопал Аспана покровительственно по плечу.

— Каждый баран в своей шерсти ходит. По шерсти видно, из какого ты стада, — начал Аспан и повернулся к Бобровскому: — Зачем, как кобыла в коротких оглоблях, назад прешь?

Крючники опять засмеялись.

— Кричишь: потише, потише! Не хотим потише. Слышал, как капитан на пароход кричит? Полный вперед! Хотим полный переменки нашей жизни делать!

— Кого слушаете? Он, киргиз скуломордый, с большевиками снюхался! С поджигателями! Вместе с большевиками дёровскую шерсть спалил! — закричал кто-то, прятавшийся в соседнем пустом пакгаузе. В открытых его дверях тесно стояли люди, которых я никогда до этого не видел на пристанях. Очень похожи они были на костоедовских «котов» и «стрелков», пытавшихся убить меня в «Порт-Артуре».

— Большевики поджигатели? Верно сказал, — спокойно ответил Аспан.

Крючники удивленно смотрели на него.

— А шерсть Дёрова они не палили. Врешь, собака! Большевики старую жизнь палить хотят. Буржуйский закон, байский порядок в дым пустить хотят! Я тоже такой поджигатель есть. Давай посылай меня на каторгу, на базаре вешай! Нет, неверно сказал. Разве Аспан батыр, герой? Нельзя мне рядом с такой люди помирать!..

Пристань загудела гневно, но Аспан могучим басом потушил начавшийся шум.

— Солены рубахи, братаны, это кто? — Пылай показал на стоявших рядом «отцов города». — Это Костоеда! Одного Костоеду спихнули, другой нам на шею садится! Долой Костоеду! — крикнул он, взмахнув красным кушаком.

— Долой! — заревела пристань. — Долой Костоеду!

Над головами крючников взметнулись красные кушаки. Набатно зазвенел шабашный колокол, по сигналу которого артели кончали работу. Это было неожиданностью и для меня. Но как прекрасно это было! Красные кушаки бушевали на пристани радостно и громко. Трибуна незаметно опустела. Враг отступил, митинг кончился нашей победой. Но не долго чувствовали мы себя победителями. Вскоре наши уши уловили цокот копыт по булыжникам. К пристани мчалась казачья сотня: обычное заключительное слово эсеровских и меньшевистских краснобаев. Грузчики начали торопливо разбирать сваленные в кучу «подушки» и крюки. Произошло бы побоище, но мы — Аспан, я и наши подпольщики — закричали:

— Братаны, разбегайся!.. Прячься!.. Жива-а-а!..

Артели бросились врассыпную. Прятались быстро и умело. В пристанских уголках и тайниках можно не одну сотню людей спрятать так, что и днем с огнем не найдешь.

Лежа рядом со мной под перевернутой лодкой, Аспан спросил:

— Костоеду слышал? «Большевик поджигатель» кто кричал?

— Не его голос, — возразил я.

— Голос не его, слова его. — Он помолчал, потом сказал нерешительно, стыдясь: — Дёровскую шерсть я спалил, жан.

— Я догадался. Но зачем это ты сделал?

— Ксюшку жалко. — В голосе Пылая слышались глубокая нежность и жалость. — Чахотку получит.

— А Дёров опять в город шерсть пригнал, — сказал я.

Дня три назад я видел, как входил в город верблюжий караван, груженный огромными чувалами с шерстью. Караван охранял пяток конных казаков.

— Видел, — уныло согласился Аспан. — Работай, Ксюша-жан, делай себе чахотку. А Дёров-бай опять к богу по красному алашу[20] ходит. Когда Дёрову кончал музыка будет? Э, жан?

— Будет, Аспан! Обязательно будет! А ты что, не веришь?

Аспан ответил мне таким взглядом, что я устыдился своего вопроса.

Больше мы не говорили. На пустой пристани загрохотали сапоги казаков.

7

Пристани пустовали недолго. Пристанская администрация под нажимом комендатуры города (по реке шло много военных грузов) согласилась на пять рублей с пуда и бесплатные рукавицы. Это полностью удовлетворяло «лохмотников», и они вышли на пристани. А за ними встали на работу и грузчики-казахи. Их поодиночке, тайком обработали, вернее — запугали, богатеи и мулла. А несговорчивым, продолжавшим забастовку, пригрозили военной расправой. Подпольный комитет вынес решение прекратить забастовку.

«Шабашка скопом» кончилась. Артели вышли на работу. Подпольный партийный комитет счел это поражением, но не разгромом. Борьба продолжается! По указанию комитета мы начали применять другие тактические методы. Если после провала «военки» вооруженное восстание временно откладывается, то надо хотя бы уничтожать врага. Это первое. А второе — саботаж.

В работе пристаней появились зловещие перебои. Все предназначенное для городского населения — зерно, рыбу, крупу, керосин, дрова — артели выгружали охотно и быстро, а ящики, клейменные одноглавым американским орлом, британским львом и японским солнцем, с винтовками, снарядами, разобранными пулеметами, разгружались «нога за ногу заплетя». И нередко при ночных разгрузках летели через борт или со сходней ящик с оружием, цинка с патронами или моток колючей проволоки. Это была игра в прятки со смертью, но как охотно и весело шли на это многие грузчики. А бросало их в эту смертельную игру и классовое сознание и удальство, озорничество, присущее характеру крепкого, забубенного грузчицкого племени.

Эти тревожные дни и еще более тревожные ночи вся наша подпольная группа проводила на пристанях. Для нас с Пылаем это было очень опасно, но здесь был наш боевой пост. В город просочились известия о наших победах на Волге, о том, что Красная Армия ведет бои за Самару. Пароходчики уже составили зловещий план: в случае прихода красных весь наш речной флот угнать в верховья Иртыша и там утопить.

В этот вечер закат был огненный. Раскаленные облака грозно залегли на горизонте. Все кругом было тревожно-красное: река на стрежне, белопесчаные отмели, цинковые крыши пассажирских дебаркадеров, собор на горе и лица людей. Тревожно было и на душе. Час назад один из крючников сказал мне и Аспану:

— Ушли бы вы, парни, от греха. Говорят, опять Костоеду видели.

— Ожил? Змея! Каблуком надо голову давить! — зло вырвалось у Аспана.

— Ожил! Так и шмыгает, говорят, по пристаням, так и шмыгает! Не вас ли, парни, вынюхивает?

Я посмотрел на Аспана. Он молчал, безмятежно щурясь от прикушенной во рту цигарки, и тоже вопросительно смотрел на меня.

— Никуда я не пойду! Мое место здесь! — решительно заявил я.

— Ох, и дерзкий ты! — с одобрением сказал крючник.

На этом разговор кончился. Мы легли на брезент, где похрапывали уже ребята. Заснуть не успели. Осветился соседний дебаркадер и прибежал оттуда посыльный будить артель. «Соленые рубахи», почесываясь и поругиваясь, поплелись на «пассажирку». Пристанский агент ждал уже нас и предупредил строго попа-старосту:

— Почаще палку свою в ход пускай. Чтобы одна нога здесь, другая там. Лётом! Какой-то военный генерал на этом пароходе едет, наверх спешит.

— Чего он наверху забыл? — зевнул староста и поскреб под скуфейкой. Видно было, что он спешить не собирается.

— Ты свои акафисты брось! — закипятился агент. — Дело государственное. Давай, давай, ваше преподобие!

— Какое же тут государственное дело может быть? — Староста сел на сходни, готовясь к длинному, неторопливому разговору. — Фронт ихний вон где, а генерал вон куда спешит. Вот ты мне что объясни.

— Ты мне зубы не заговаривай! — взорвался агент. — Раздувай свое кадило, не то в комендантскую отправлю!

Крючники хохотали над его бессильным бешенством. В этот момент кто-то дернул меня сзади за рубаху. Я оглянулся. Это был тот же грузчик, что предупреждал меня о Костоеде.

— Уходи, паря, — шепнул он. — Пристань казаки окружают.

— А может быть, это охрана генерала?

— Генерал через двадцать минут уплывет. Грузу всего пять ящиков чаю. Скорей, паря! Аспан тебя ждет уже!

Грузчик толкнул меня куда-то в темноту. Притаившийся там Аспан потянул меня за рукав. Неосвещенными местами мы перебежали к запасной сходне и с нее спрыгнули на песок. Пылай вдруг приложил палец к губам: в темноте, где-то рядом, фыркнула лошадь, затем послышался звяк трензелей.

— Айда на Дьяконову гору, — шепнул мне в ухо Аспан. Мы побежали по бечевнику.

8

Бродя ночью с Мишей Коноваловым по нашему городу, я долго искал Ермаков камень. И не нашел его. А когда Михаил узнал, что я ищу, он сказал, что кровавый камень разбили на щебенку под асфальт. Асфальт дело очень хорошее, он выгнал из города засыпавшие его пески, но Ермакова камня мне очень жаль.

Поэтому я утром следующего дня сфотографировал Дьяконову гору. Боюсь, исчезнет и она. Из горы начали уже брать глину.

Помню, как мы, слободские мальчишки, раскидывали на ее вершине то стан Ермака, то стан Стеньки Разина. Худосочные, тонконогие и тонкорукие, бледно-зеленые от вечной проголоди, мы казались себе грозными ермаковыми дружинниками или могучими разинскими казаками. Увидев внизу плывущее по реке судно, мы грозно кричали:

— Сарынь на кичку!

А мне Дьяконова гора дорога и по другим воспоминаниям…

…Аспан, обняв руками колени, смотрел неотрывно вниз, на светлую под луной реку. Иртыш несся, слегка покачиваясь в берегах, как конь на стремительном карьере.

— Будто в душу течет, — сказал с радостным изумлением Аспан. — И душа гуляет!

— Любишь нашу реку, Аспан? — спросил я.

— Ой, шибко люблю!

Он долго молчал, чему-то улыбаясь. У него были суровые, жесткие губы, но от улыбки все его лицо хорошело, светлело и смягчалось.

— Батыр Ермак по ней плавал, — продолжая улыбаться, сказал он. — Жан, скажи про Ермака. Как воевал батыр, как умирал.

Я начал рассказывать с пятого на десятое: я и сам-то знал о Ермаке тогда не много. Но рассказывал с удовольствием и жаром, вызывая в своем воображении красочные, яркие героические картины. Аспан слушал, не спуская с меня глаз, от внимания по-детски морща лицо. Когда я дошел до смерти Ермака, Аспан вскочил и, показывая вниз, закричал:

— Он тут тонул! Это место! Перед смертью на красном камне сидел! Змея Кучум ползет, Ермак не слышит.

— Правильно. Так все и было, — согласился я. Тогда я был в этом твердо уверен.

Аспан, помолчав, снова улыбнулся, робко и мечтательно.

— Хочу как Ермак помирать. Люди вспомнят, песни петь будут. Хорошую песню. Душой петь будут. — Он вдруг вскрикнул: — Кого шайтан несет? Ксюш… Ксюша-жан?

Ксения бросилась к Аспану. Она с трудом переводила дыхание.

— Степанушка, беги… оба бегите! Ловят вас, гору окружают… казаки… По реке катер пустили… Казаков ведет…

— Костоеда? — рыкнул Аспан.

— Он. Да тише ты, — умоляюще тянула к нему руки девушка. — Вниз давайте. Внизу лодка ждет. Я пригнала. На ту сторону переедем.

Аспан покачал головой.

— На ту сторону нельзя. Катер на реке, сама говоришь. Близко берега надо тихо плыть, в темноте. До Старой протоки. Там в камышах прячься.

— Ладно.

— Айдате! Ну же!

— А ты? — крикнули одновременно Ксения и я.

— Остаюсь. Шакалов со следа собью.

— Степа, да как же? — рыданьем вырвалось у Ксении.

— И я не пойду! С тобой останусь, — решительно сказал я.

— Это видал? — Аспан поднес к моему лицу огромный кулачище. — Бить буду!

— Бей, а я не уйду!

Я сел на землю.

— Жан, друг… Я здесь каждый камень знаю. Я им голова совсем закручу. Ты мне руки-ноги веревкой свяжешь.

Я мотал головой, отказываясь уходить.

— Тебя партия послал, жан. Забыл? А я кто? Аспан-крючник. Уходи, жан! Развязывай мне руки.

Он поднял меня с земли и начал тихонько подталкивать к обрыву.

Но я по-прежнему упирался.

— Да идите же вы! — отчаянно, со злостью прошипела Ксения. — Всех нас и Степу накроют!

— Мальчишкой, сосунком меня считаете? — чуть не плача ответил я. — Ладно, черт с вами, уйду!

— Ой-бой, вот умный! — тихо, облегченно засмеялся Аспан.

А когда мы с Ксенией сползли с вершины на тропку, долетел его свистящий шепот:

— Ксюша, парня крепко держи. Никуда не пускай. Он дурной. Отпустишь, бить тебя буду.

— Пойдемте, — взяла меня за руку, как маленького, Ксения.

Тропинка спускалась вниз почти отвесно. Девушка прыгала с камня на камень легко и ловко, белея босыми ногами. Я, обутый, сползал вниз тяжело и неуклюже. Ксения обогнала меня, а когда я поравнялся с ней, она стояла, прижав руки к груди. Сначала я подумал, что она ждет меня, но девушка положила руки мне на плечи и молча повернула лицом к вершине Дьяконовой горы. Там, у самого края, стоял Аспан. Освещенный луной так, что видны были даже его взлохмаченные волосы, он стоял тихий, неподвижный, будто глубоко задумавшийся. Вдруг он вытянул руку, указывая на кого-то, и загремел его голос:

— Костоеда, вижу тебя! Я убью тебя, черный ворон!

Два винтовочных выстрела многоголосым эхом отдались в ущельях. Я видел желтые их вспышки. Ксения вскрикнула, я с тоской посмотрел на вершину. Она была пуста.

— Пристрелили? — горячечно, без слез, всхлипнула девушка.

— Промахнулись, кажется, — без надежды ответил я.

Но тотчас мы снова услышали голос Аспана. Он пел с гордым вызовом, с озорной отвагой:

…Ты добычи не дождешься,

Черный ворон, я не твой!

Ксения ринулась вниз, я за ней. Тропка стала отлогой. Камни кончились, и начался прибрежный камыш, цеплявшийся за ноги и хлеставший по лицу. Здесь, в камышах, стояла двухвесельная бударка. Ксения сунула мне в руки рулевое «перо» и молча указала на корму. Сама она села на весла и с неожиданной для ее худенького тела силой оттолкнулась от берега.

Ксения гребла от себя, «по-цыгански», и бударка шла легко и податливо. Я опустил руку за борт. Вода была упругой от могучего течения, норовившего выбить лодку из струи, поставить ее поперек и опрокинуть. А девушка гребла, казалось, без усилий, сидела прямая, не горбясь и не качаясь. Только прикусила нижнюю губу так, что видны были два белых зуба. Дьяконова гора медленно уходила, отодвинулась, и я, взглянув на нее, невольно воскликнул:

— Экая высота! Как только мы голов не свернули!

— Тише! — прошептала Ксения и кивнула влево, на реку. Там, в обманчивом лунном мареве, я разглядел неясные огоньки: белый, зеленый, красный. И с этой стороны враг!

Ксения снова увела лодку в тень береговых гор. Казалось, мы крадемся на цыпочках. Скрипели лишь уключины да чмокала вода под носом бударки. Луна то пряталась за тучи, то светила ярко. Река то чернела угрюмо, отливая угольным блеском, то освещалась и сияла ослепительно. И тогда я внутренне съеживался, как под недобрым взглядом.

Вскоре мы увидели паровой катер, тихо шедший нам навстречу. Кто-то перевесился там за борт и направил в нашу сторону луч электрического фонаря. Но свет его не достал до нас. Катер прошел, качнув нас волной, и вскоре потонул в лунной дали. Ксения широко взмахнула веслами.

Но теперь я заметил, что, гребя, она то и дело передергивала плечами, будто сильно озябла. Я понял. А как мне успокоить ее, какими словами вселить надежду в ее душу? Но что мог, что умел я тогда? И деланно-спокойно я спросил:

— А почему такое название, Дьяконова гора? Не знаете, Ксения?

— В старое время свергнули будто бы с этой горы дьякона. Против бога, говорят, пошел.

— Интере-есно! — протянул я и стал сам себе противен.

— Вот так же прошлой весной со Степой было, — неожиданно громко, не оберегаясь, заговорила Ксения. — Самогонка ему понадобилась, а в Разувае не нашлось. Так он на ту сторону метнулся, в Горелово, к шинкарке. А на реке сдвижка началась. Посинела она, вздулась. И только он пошел — тронулась. Матерь божья! — девушка задышала тяжело и часто. — Я на берегу об землю бьюсь, а он хоть бы что, прыгает с льдины на льдину, как заяц. Бешеный он какой-то! Ежели бы не…

По реке гулко прокатился выстрел. Ксения смолкла на полуслове и странно сжалась, будто приготовилась к прыжку. Мы оба смотрели на Дьяконову гору. Заросшая кустарником, она была страшна, как огромный косматый зверь. За первым выстрелом ударил второй, затем рассыпался нестройный залп, а на реке длинно и визгливо, торжествуя, завыл катер.

— Ксюша, греби к берегу! — крикнул я.

Она с силой налегла на весла и погнала лодку. Но в обратную сторону, от берега.

— Куда ты?! Отдай! — с силой рванул я к себе весла из ее рук.

Девушка от моего рывка упала на дно лодки на колени, но весел из рук не выпустила.

— Не дам!.. Ни за что не дам!..

— Отдай, говорю! — закричал я, теряя самообладание. — Ты думаешь, что если Аспан… а я… как мерзавец!..

— Не то говоришь! — захлебывалась она слезами. — Боюсь я одна… Ты казаков бить побежишь… Боюсь одна!

Я перестал вырывать у нее весла. Правду она говорит или это уловка с ее стороны, чтобы выполнить наказ Аспана?

— Ксения, прошу тебя, пусти! — нагнулся я и, схватив за плечи, начал трясти. — Прошу!.. Нельзя так… Я должен идти к нему!

— Не пущу!.. Миленький, не уходи. Я боюсь, боюсь, — быстро шептала она. И вдруг дико вскрикнула: — Степа!.. Степанушка!..

Лодку нашу, пока я вырывал у Ксении весла, отнесло назад к берегу, почти под Дьяконову гору. Я поглядел вверх и увидел Аспана, приметного по белой рубахе. Он спускался с горы в сторону реки, куда гора обрывалась отвесной стеной. Он спускался только на руках, цепляясь за кусты. Я видел, как извивался он, вися на одной руке, а другой искал, за что бы ухватиться. И не знаю, откуда раздались выстрелы — с вершины или от подножия горы. Аспан повис неподвижно. Я не заметил, как и когда он сорвался, но куст качал уже освобожденными ветвями. Аспан падал вниз, в реку. Мне показалось, я услышал всплеск. По воде пошли круги, ширясь и опадая. Потом исчезли и круги.

Я обернулся к Ксении. Она по-прежнему все еще смотрела на Дьяконову гору. Глаза ее при луне были как большие черные впадины, и я не видел, что в них. А руки она сплела пальцами и держала их у подбородка. Столько горя и отчаяния было в этом беспомощном жесте… Нет, это невозможно описать!

Я схватил брошенные ею весла. Нам надо еще плыть, плыть против течения, против ветра и бурь.

Вот что вспомнилось мне, когда я бродил ночью по городу моей юности.

Примечания

1

Так на Урале в старину звали староверов: они со времен Петра I платили двойную дань (подать).

2

Чин, исполнявший в старину в войсках обязанности полицейского и палача.

3

Кержак — другое прозвище староверов на Урале.

4

Теперь город Пермь.

5

Друг, приятель.

6

Тюре — нечто вроде дворянина, родовая степная аристократия.

7

Кадея — кадильница с деревянной ручкой, употребляется у староверов.

8

Руль.

9

Жену.

10

Выскерье — дерево, вывороченное с корнями и с землей.

11

Яицкие казаки.

12

Колючка.

13

От «верховного правителя» — Колчака.

14

6 декабря по старому стилю.

15

Из уральской партизанской прокламации.

16

Друг (казахск.).

17

Винная лавка.

18

Живот (казахск.).

19

Пир (казахск.).

20

Ковер (казахск.).

Content

Свинцовый залп

Узник Сторожевой башни

Колокол-могила

Вызывайте 5… 5… 5…

Свинцовый залп

Соленые рубахи

Примечания