Стивен Джонсон

Карта призраков. Как самая страшная эпидемия холеры в викторианском Лондоне изменила науку, города и современный мир

THE GHOST MAP: The Story of London’s Most Terrifying Epidemic— and How It Changed Science, Cities, and the Modern World Copyright © 2006 by Steven Johnson

All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form.

This edition published by arrangement with Riverhead Books, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC.

В коллаже на обложке использованы иллюстрации: IvanDbajo, Vesnin_Sergey, zorina_larisa, MsMaya / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Захаров А., перевод на русский язык, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Вместо предисловия

«3 года назад на полке книжного магазина Сан-Франциско на мои глаза попалась книга, в описании которой было написано – медицинский детектив. Странное описание для произведения, лежащего на стенде с медицинской литературой. Пролистнув пару страниц, я мгновенно погрузилась в книгу и попала в истории Лондона XIX века.

Описание города и его жителей завораживает настолько, что начинаешь проживать всю историю как горожанин Лондона той эпохи.

Эта книга о реальном детективном расследовании причин эпидемии холеры в огромном по тем временам городе. Автор погружает читателя в историю города, социальных аспектов жизни людей, классового неравенства, экономики, страхов и заблуждений, царивших в то время, провоцирует задумываться над стереотипами нашего мышления: в действительности ли мы избавились от всех предрассудков и страхов перед неизвестным? В свете развивающихся событий книга ответит на вопросы, почему даже при современных эпидемиях санитарные службы поступают тем или иным способом. Эта книга будет интересна не только людям, увлекающимся историей, медициной и детективами, но и всем, кто хочет глубже понять, почему при современных знаниях, технологиях, изменившихся условиях жизни до сих пор случаются эпидемии, а как показало настоящее – настоящие пандемии.»

Анчес Шумейко,

врач-остеопат

Понедельник, 28 августа

Ночные почвенники

В августе 1854 года Лондон был настоящим городом мусорщиков. Одни только наименования звучат словно экзотический зоологический каталог: «сборщики костей», «собиратели тряпок», «искатели чистоты», «землекопы», «грязевые жаворонки», «сточные охотники», «пыльщики», «ночные почвенники», «тряпичницы», «медники», «береговые работники». Это самые низшие слои лондонского общества, численностью не менее ста тысяч. Их количество так огромно, что, если бы мусорщики дружно покинули Лондон и основали свой город, он стал бы пятым по населению во всей Англии. Но разнообразие и точность их работы достойны куда большего внимания, чем многочисленность. Если бы вы встали пораньше и решили прогуляться вдоль Темзы, то увидели бы медников, копающихся в иле во время отлива; они одеты в почти комичные длинные вельветовые плащи с огромными карманами, полными кусочков меди, которые удавалось добыть на берегу. Медники закрепляли на груди фонари, чтобы разглядеть хоть что-нибудь в предрассветной тьме, и носили восьмифутовые шесты, которыми прощупывали почву перед собой и с помощью которых выбирались, провалившись в трясину. Из-за шеста и жутковатого света из-под плащей они чем-то напоминали растрепанных чародеев, искавших на грязных берегах волшебные монеты. Вокруг них сновали грязевые жаворонки, часто – дети, одетые в лохмотья и готовые собирать весь мусор, который медники сочли ниже своего достоинства: кусочки угля, старое дерево, обрывки веревок.

Над рекой, на улицах города^1, искатели чистоты перебивались сбором собачьего дерьма (которое на жаргоне называли pure – «чистота»), а сборщики костей разыскивали любые трупы и туши. Под землей, в тесной, но интенсивно растущей сети туннелей под лондонскими улицами, сточные охотники ходили вброд прямо через канализационные воды огромного города. Каждые несколько месяцев их керосиновые лампы поджигали какое-нибудь необычно плотное скопление метана, и несчастные сгорали заживо в двадцати футах под землей, в реке из нечистот.

Проще говоря, мусорщики жили в мире экскрементов и смерти. Диккенс начал свой последний великий роман, «Наш общий друг», с того, как двое медников, отец и дочь, наткнулись на плывший по Темзе труп и обобрали его. «На каком свете находится мертвец? – задает риторический вопрос отец, когда коллега-медник пытается пристыдить его за воровство у трупа. – На том свете. А деньги на каком? На этом». Диккенс, хоть и не говорил об этом прямо, пытался показать, что подобные пограничные пространства – это места, где «тот» и «этот» свет встречаются. Шумная коммерция огромного города породила свою противоположность, призрачный класс, который каким-то образом подражает статусным признакам и ценностным расчетам материального мира. Подумайте хотя бы о пугающей точности, с которой ежедневно работали сборщики костей, – впервые об этом написал Генри Мэйхью в первой в своем роде книге «Рабочие и бедняки Лондона» (1844):

Обычно сборщику костей на обход требуется семь-девять часов; за это время он проходит 30–50 километров, неся на спине от четверти до половины центнера[1]. Летом он обычно приходит домой около одиннадцати часов дня, а зимой – в час или в два. Вернувшись домой, он сортирует содержимое мешка. Он отделяет тряпье от костей, а затем – от старых металлических вещей (если, конечно, ему повезло, и он что-то такое нашел). Потом он разделяет тряпье на несколько куч – белые отдельно, цветные отдельно; если ему удается найти парусину или мешковину, он откладывает и их отдельно. Завершив сортировку, он относит кучи в лавку тряпья или к торговцу морскими припасами и там получает за них плату. За белые тряпки он может получить от двух до трех пенсов за фунт, в зависимости от того, чистые они или грязные. Белые тряпки найти очень трудно; по большей части они очень грязны и, соответственно, продаются вместе с цветными по цене около двух пенсов за пять фунтов.

Бездомные, конечно, есть и в нынешних постиндустриальных городах, но они редко демонстрируют такую же профессиональную хватку, как сборщики костей в своем импровизированном ремесле, и тому есть две основные причины. Во-первых, минимальная заработная плата и государственные пособия сейчас достаточно значительны, так что экономического смысла жить сбором мусора просто нет. (Там же, где зарплаты все еще низки, сбор мусора по-прежнему остается жизнеспособной «профессией»: посмотрите хотя бы на пепенадоров [2] в Мехико.) Во-вторых, сборщики костей не нужны еще и потому, что в современных городах разработаны сложные системы устранения отходов, оставляемых жителями. (Собственно, сборщики алюминиевых банок, которых иногда можно увидеть возле супермаркетов, – самый близкий американский эквивалент викторианских мусорщиков – зарабатывают деньги именно с помощью этих систем устранения отходов.) Но в 1854 году Лондон был викторианским мегаполисом, гражданская инфраструктура которого не менялась еще со времен Елизаветы. Город даже по современным стандартам был огромен; в радиусе пятидесяти километров жило два с половиной миллиона человек. Но большинство технологий, которые необходимы для нормальной жизни с такой плотностью населения (и которые мы сейчас воспринимаем как должное) – центры переработки мусора, департаменты здравоохранения, безопасное удаление сточных вод, – еще не были изобретены.

В 1851 году население Англии составляло около двадцати двух миллионов, из них два с половиной миллиона проживало в Лондоне. Более половины англичан жили в городах: вторым по величине был Ливерпуль с населением более 395 000 человек, далее следовали Манчестер (338 000) и Бирмингем (265 000).

Так что городу самому пришлось изобретать импровизированное решение – без какого-либо четкого плана, но при этом идеально удовлетворяющее потребности населения в удалении отходов. С ростом объема мусора и экскрементов появился подпольный рынок отбросов, связанный с уже устоявшимися профессиями. Появились специалисты, которые аккуратно развозили «товар» в нужные места официальных рынков: сборщики костей продавали добычу варщикам костей, искатели чистоты продавали собачье дерьмо кожевникам – те с помощью «чистоты» очищали кожаные изделия от извести, в которой их вымачивали неделями, чтобы удалить всю шерсть. (Этот этап, как выразился один кожевник, был «самым неприятным во всем процессе производства.)

Мы, естественно, склонны считать мусорщиков трагическими фигурами и метать громы и молнии в государственную систему, которая заставляла тысячи людей зарабатывать на жизнь, копаясь в отходах и отбросах. Во многих отношениях эта реакция вполне оправданна. (Собственно, именно так реагировали и великие борцы за социальную справедливость тех времен, в том числе Диккенс и Мэй-хью.) Но подобное возмущение должно сопровождаться изумлением и уважением: без каких-либо центральных планировщиков, координирующих их действия, вообще без какого-либо образования эти бродячие работники сумели создать целую систему обработки и сортировки мусора, который выбрасывали более двух миллионов человек. Большой заслугой Мэйхью обычно считают то, что в «Рабочих Лондона» он решился подробно описать жизнь бедняков. Но не менее ценным оказался и вывод, сделанный из этих описаний и подсчетов: Мэйхью обнаружил, что бедняки – не просто бродяги-бездельники; они выполняют важнейшую функцию для общества. «Удаление отходов большого города, – писал он, – возможно, является самой важной для общества работой»2. А мусорщики викторианского Лондона не просто избавлялись от этих отбросов, но и перерабатывали их.

Переработку отходов обычно считают изобретением экологического движения – таким же современным, как синие полиэтиленовые пакеты, в которые мы складываем бутылки из-под чистящих средств и банки из-под газировки. Но на самом деле это древнее искусство. Компостные ямы выкапывали еще жители Кносса на острове Крит четыре тысячи лет назад. Большинство зданий средневекового Рима было построено из материалов, собранных из развалин древнего имперского города. (Прежде чем стать достопримечательностью для туристов, Колизей, по сути, служил для римлян карьером.) Переработка отходов – компостирование и разбрасывание навоза – сыграла ключевую роль в бурном росте средневековых европейских городов. Крупные скопления людей по определению требуют больших вложений энергии для поддержания жизнедеятельности – в первую очередь, естественно, надежных поставок еды. В Средневековье не существовало ни магистральных шоссе, ни кораблей-контейнеровозов, так что население городов было жестко ограничено плодородием окружающих земель. Если земля позволяла прокормить только пять тысяч человек, значит, эти пять тысяч становились верхней границей населения. Но, удобряя почву органическими отходами, земледельцы раннего Средневековья сумели повысить плодородие почв; это позволило увеличить количество населения, и оно давало еще больше отходов – и, соответственно, еще больше плодородной земли. Благодаря такой положительной обратной связи болотистые земли Нидерландов, которые когда-то могли прокормить разве что изолированные группки рыбаков, превратились в едва ли не самую плодородную почву во всей Европе. И по сей день плотность населения Нидерландов – самая большая в мире.

Около трех тысяч лет до н. э. на острове Крит впервые были вырыты специальные ямы, куда централизованно сваливали мусор. В Афинах граждане вывозили отходы на расстояние полутора километров от городской черты. Но в Средневековье древняя культура утилизации была забыта.

Переработка отходов – это характерная черта практически всех сложных систем, от рукотворных городских экосистем до микроскопических клеточных структур. Наши кости – это конечный результат системы переработки, появившейся в результате естественного отбора миллиарды лет назад. Все ядросодержащие организмы вырабатывают кальций в качестве отходов. Как минимум с кембрийской эры[3] живые организмы стали накапливать эти резервы кальция и пользоваться ими себе во благо – создавать панцири, зубы, скелеты. Вы ходите на двух ногах благодаря тому, что эволюция научила живую природу перерабатывать токсичные отходы.

Переработка отходов – ключевая черта самых разнообразных экосистем нашей планеты. Мы ценим тропические леса за то, что они практически не тратят бесценную энергию солнца попусту: огромные взаимосвязанные системы организмов заполняют буквально каждую нишу питательного цикла. Прославленное разнообразие экосистемы тропических лесов – это не просто причудливый случай биологического мультикультурализма. Именно благодаря разнообразию тропическим лесам так великолепно удается захватывать энергию, проходящую через них: один организм перерабатывает часть этой энергии, давая отходы. В эффективной системе эти отходы превращаются в новый источник энергии для другого организма. (Подобная эффективность – одна из причин, по которым расчистка тропических лесов является большой ошибкой: питательные циклы в их экосистемах настолько замкнуты сами на себя, что почвы под ними малопригодны для земледелия; почти вся доступная энергия перехватывается, не доходя до земли.)

Коралловые рифы не менее хорошо умеют перерабатывать отходы. Кораллы живут в симбиотическом союзе с маленькими одноклеточными водорослями – зооксантеллами. Благодаря фотосинтезу и энергии солнечного света углекислый газ в водорослях превращается в сложные органические соединения. Кораллы забирают кислород для собственного метаболического цикла. Поскольку мы тоже аэробные существа, мы не считаем кислород «отходами жизнедеятельности», но вот с точки зрения водорослей все обстоит именно так: для них кислород – бесполезное вещество, которое выбрасывается из организма в рамках метаболического цикла. Сам коралл вырабатывает свои отходы – углекислый газ, нитраты и фосфаты, благодаря которым растут водоросли. Эта замкнутая цепь переработки – одна из главных причин, благодаря которым коралловые рифы способны поддерживать настолько разнообразную и многочисленную популяцию живых существ, хотя растут они в тропических водах, обычно бедных питательными веществами. Коралловые рифы – настоящие морские «города».

Причин у большой плотности населения бывает много – и неважно, состоит это население из скалярий, паукообразных обезьян или людей, – но без эффективных методов переработки отходов плотное население долго не протянет. Большая часть этой переработки – как в далеких тропических джунглях, так и в городских центрах – проходит на микробном уровне. Без процессов разложения и гниения, которыми заведуют бактерии, вся Земля уже давно была бы завалена трупами и потрохами, а поддерживающий жизнь атмосферный покров превратился бы в подобие кислотной, необитаемой поверхности Венеры. Если бы какой-нибудь вирус-убийца уничтожил всех млекопитающих планеты, жизнь на Земле продолжилась бы, и эта потеря даже не стала бы сильным ударом. Но вот если исчезнут все бактерии, то все живое на планете погибнет буквально за несколько лет^3.

В викторианском Лондоне, конечно, микробов-мусорщиков никто не видел, и подавляющее большинство ученых – не говоря уж о простых людях – даже не представляли, что мир буквально кишит микроорганизмами, благодаря которым они, собственно, и живы. Но их можно было распознать с помощью другого органа чувств: обоняния. Ни одно сколько-нибудь подробное описание Лондона того периода не обходилось без упоминания вони, висевшей над городом^4. Часть запаха была обусловлена сжиганием промышленного топлива, но самые отвратительные «ароматы» – те самые, благодаря которым в конечном итоге была создана вся инфраструктура здравоохранения, – были порождением неустанной работы бактерий, разлагавших органическую материю. Смертоносные скопления метана в канализации – это результат работы миллионов микроорганизмов, прилежно перерабатывавших человеческие экскременты в микробную биомассу; отходами этого труда служат разнообразные газы. Можно даже представить подземные взрывы своеобразными битвами между двумя видами мусорщиков – сточными охотниками и бактериями, – которые живут на разных уровнях бытия, но при этом конкурируют за одну и ту же территорию.

Но в конце лета 1854 года, пока медники, грязевые жаворонки и сборщики костей обходили свои территории, Лондон превратился в поле еще более ужасающей битвы между микробами и людьми, оказавшейся одной из самых смертоносных за всю историю города.

На подпольном лондонском рынке мусорщиков существовала собственная система рангов и привилегий, и практически на самом верху располагались ночные почвенники. Словно обожаемые всеми трубочисты из «Мэри Поплине», ночные почвенники работали как индивидуальные предприниматели на самых дальних краях «законной» экономики, хотя их работа была куда более отвратительной, чем у медников или грязевых жаворонков. Городские домовладельцы нанимали их, чтобы убрать «ночное золото» из переполненных выгребных ям возле своих зданий. Сбор человеческих экскрементов был почтенной профессией; в Средние века сборщиков называли разгребщиками или золотарями, и они играли важнейшую роль в системе переработки отходов, которая помогла Лондону вырасти в настоящий мегаполис: они продавали эти отходы фермерам, живущим за городскими стенами. (Позже изобретателям удалось разработать способ извлекать из экскрементов азот, который применялся для производства пороха.) Рейкеры, конечно, неплохо зарабатывали, но условия труда бывали смертельно опасными: в 1326 году бедолага-рабочий, известный под именем Ричард Рейкер, упал в выгребную яму и в буквальном смысле утонул в дерьме.

В XIX веке ночные почвенники разработали для своего ремесла точнейший технологический процесс. Они работали в ночную смену, между полуночью и пятью утра, бригадами из четырех человек: «веревочника», «ямника» и двух «кадочников». Команда закрепляла фонари на краях выгребной ямы и убирала деревянную или каменную крышку (иногда приходилось поработать киркой). Если экскременты поднимались уже достаточно высоко, то веревочник и ямник для начала вычерпывали их кадкой. В конце концов, удалив достаточно «ночного золота», рабочие спускали вниз лестницу, ямник слезал по ней и наполнял кадку доверху. Веревочник помогал поднимать полную кадку наверх и передавал ее кадочникам, которые выливали содержимое в тачки. За работу ночным почвенникам, по обычаю, предлагали бутылку джина. Один работник рассказывал Мэйхью: «Должен сказать, что я выпивал бутылку джина после уборки двух из каждых трех, а может, и больше, выгребных ям в Лондоне; даже, если подумать, трех из каждых четырех».

Выгребные ямы находились в подвалах домов. В резиденции английских королей – Виндзорском замке – в середине XIX века насчитывались 53 заполненные выгребные ямы. В богатых домах хозяйки часто настаивали на том, чтобы на этаже с детской не было раковин, чтобы у прислуги не возникал соблазн выливать туда содержимое ночного горшка, не донося его до подвала.

Работа была отвратительной, но оплачивалась хорошо. Как выяснилось – даже слишком хорошо. Географическое положение надежно защищало Лондон от вторжения извне, и он превратился в один из самых больших по площади городов Европы, выйдя далеко за пределы древних римских стен. (Население другого огромного мегаполиса XIX века, Парижа, было практически таким же, но людям приходилось тесниться на вдвое меньшей территории.) Для ночных почвенников это означало долгое время перевозки – пахотные земли начинались теперь милях в десяти от города, – и цены на их работу поползли вверх. Во времена королевы Виктории ночные почвенники брали по шиллингу за выгребную яму – оклад, по меньшей мере вдвое превышавший стандартную оплату квалифицированного рабочего. Для многих лондонцев финансовые затраты на вывоз экскрементов превышали экологические издержки от их накопления – особенно для домовладельцев, которые чаще всего сами не жили в домах, сдаваемых внаем. Виды, подобные тем, что описал один гражданский инженер, которого наняли отремонтировать два дома в 1840-х годах, стали обычным делом: «Я обнаружил, что немалая часть подвалов обоих домов заполнена ночным золотом, поднявшимся на высоту трех футов – оно явно накапливалось там не один год… Пройдя через коридор первого дома, я обнаружил, что двор сплошь покрыт ночным золотом из переполненной уборной, высота его составляет шесть дюймов, и по двору разложены кирпичи, чтобы жители дома могли ходить, не запачкав ног». В другом рассказе описывается навозная куча в Спитал-филдс, в самом сердце Ист-Энда: «Куча навоза размером с довольно-таки большой дом и искусственный пруд, в который сбрасывают содержимое выгребных ям. Этому содержимому дают высохнуть на открытом воздухе и часто перемешивают с подобными целями». Мэйхью описал эту абсурдную сцену в статье об эпицентре эпидемии холеры, опубликованной в лондонской газете Morning Chronicle в 1849 году:

Затем мы вышли на Лондон-стрит… В доме № 1 по этой улице семнадцать лет назад впервые появилась холера и распространилась с ужасной заразностью; но в этом году она появилась с другого конца улицы и пронеслась по ней с подобной же суровостью. Когда мы шли вдоль вонючих берегов сточной канавы, солнце осветило узкую полоску воды. В ярком свете она имела цвет крепкого зеленого чая, а в тени выглядела определенно такой же твердой, как черный мрамор, – собственно, она представляла собой скорее водянистую грязь, а не грязную воду, но тем не менее, как нас заверили, именно эту воду вынуждены были пить несчастные жители. Мы с ужасом увидели, что в эту канаву уходят сточные и канализационные воды; потом заметили ряд открытых уборных, общих для мужчин и женщин, построенных прямо над нею; мы слышали, как туда ведро за ведром выплескивают помои; а руки и ноги мальчишек-беспризорников, купавшихся в ней, по контрасту казались белыми, словно паросский мрамор. Тем не менее, все еще не веря глазам и этому ужасному зрелищу, мы увидели, как маленькая девочка с той стороны улицы спустила в канаву жестяную банку, чтобы наполнить водой стоявшее рядом с нею ведро. На каждом балконе, нависавшем над канавой, мы видели одинаковые корыта, в которых обитатели отстаивали грязную жидкость, чтобы она через пару дней хоть сколько-нибудь отчистилась от твердых частиц грязи, скверны и болезни. Пока малышка со всей осторожностью спускала в канаву свою банку, из соседнего дома туда вылили ведерко ночного золота.

В викторианском Лондоне, конечно, были и прекрасные достопримечательности, которые все видели на открытках, – Хрустальный дворец, Трафальгарская площадь, новые пристройки к Вестминстерскому дворцу. Но такими же потрясающими были и другие, не менее заметные «чудеса»: искусственные пруды с нечистотами, навозные кучи величиной с дом.

Завышенные зарплаты ночных почвенников были не единственной причиной этого растущего количества экскрементов. Резкий рост популярности унитазов лишь усилил кризис. Устройство для спускания воды изобрел в конце XVI века сэр Джон Харингтон и установил его в Ричмондском дворце для своей крестной, королевы Елизаветы. Но настоящее распространение оно получило лишь в конце 1700-х годов, когда часовщик Александр Каммингс и краснодеревщик Джозеф Брама подали два отдельных патента на улучшение устройства Харингтона. Брама сделал отличный бизнес, устанавливая унитазы в богатых домах. Согласно данным одного исследования, между 1824 и 1844 годами количество устанавливаемых ежегодно унитазов выросло в десять раз. Еще один скачок произошел, когда фабрикант Джордж Дженнингс на Всемирной выставке 1851 года впервые установил публичные туалеты. По некоторым оценкам, ими воспользовались 827 000 человек. Посетители, безусловно, восхищались потрясающими чудесами всемирной культуры и современного инженерного искусства, но для многих самым поразительным опытом стало первое в жизни использование унитаза…

Унитазы стали невероятным прорывом с точки зрения улучшения качества жизни, но вот для городской системы уборки нечистот это была настоящая катастрофа. Функционирующей канализационной системы в Лондоне не было, так что содержимое большинства унитазов просто сливалось в уже существующие выгребные ямы, из-за чего они переполнялись куда быстрее. По некоторым оценкам, в среднестатистическом лондонском доме в 1850 году расходовалось 727 литров воды в день. После невероятного успеха унитазов расход вырос до 1109 литров.

Но главнейшим фактором, повлиявшим на кризис с нечистотами в Лондоне, был простой вопрос демографии: количество людей, от которых появлялись отбросы и отходы, за пятьдесят лет практически утроилось. Согласно переписи 1851 года, в Лондоне жило 2,4 млн человек – он стал крупнейшим городом на планете; на рубеже веков его население составляло всего миллион. Даже современной гражданской инфраструктуре трудно было бы справиться с таким взрывным ростом населения. Но в отсутствие инфраструктуры два миллиона человек, которых внезапно собрали на девяноста квадратных милях, – это не просто рецепт скорой катастрофы: это скорее можно назвать постоянной вялотекущей катастрофой; огромный организм убивал себя, засоряя собственную среду обитания. Спустя пятьсот лет после ужасной смерти Ричарда Рейкера Лондон постепенно воссоздавал ее, захлебываясь в собственных нечистотах.

Если в городе начинает жить намного больше людей, то, очевидно, в нем начинает появляться и больше трупов. В начале 1840-х годов 23-летний пруссак по имени Фридрих Энгельс отправился в Англию на разведку для своего отца-промышленника; эта миссия стала вдохновением и для классического текста по урбанистической социологии, и для современного социалистического движения. Вот что Энгельс писал о своем лондонском опыте:

С мертвыми обращаются не лучше, чем с живыми. Бедняка закапывают самым небрежным образом, как издохшую скотину. Кладбище Сент-Брайдс, в Лондоне, где хоронят бедняков, представляет собой голое, болотистое место, служащее кладбищем со времен Карла II и усеянное кучами костей. Каждую среду умерших за неделю бедняков бросают в яму 14 футов глубиной, поп торопливо бормочет свои молитвы, яма слегка засыпается землей, чтобы в ближайшую среду ее можно было опять разрыть и бросить туда новых покойников, и так до тех пор, пока яма не наполнится до отказа. Запах гниющих трупов заражает поэтому всю окрестность.

Одно частное кладбище в Ислингтоне умудрилось похоронить 80 000 трупов на площади, предназначавшейся всего для трех тысяч. Один могильщик рассказал лондонской Times, что стоял «по колено в человеческой плоти, прыгая на телах, чтобы как можно лучше утрамбовать их на дне могилы и затем положить сверху свежие трупы».

Диккенс хоронит таинственного юриста, умершего от передозировки опиума вскоре после начала романа «Холодный дом», примерно в такой же ужасной обстановке, вдохновившей один из самых знаменитых и страстных авторских монологов:

…затиснутое в закоулок кладбище, зловонное и отвратительное, источник злокачественных недугов, заражающих тела возлюбленных братьев и сестер наших, еще не преставившихся… на кладбище, которое со всех сторон обступают дома и к железным воротам которого ведет узкий зловонный крытый проход, – на кладбище, где вся скверна жизни делает свое дело, соприкасаясь со смертью, а все яды смерти делают свое дело, соприкасаясь с жизнью, – зарывают на глубине одного-двух футов возлюбленного брата нашего; здесь сеют его в тлении, чтобы он поднялся в тлении – призраком возмездия у одра многих болящих, постыдным свидетельством будущим векам о том времени, когда цивилизация и варварство совместно вели на поводу наш хвастливый остров.

Читая эти строки, вы видите рождение риторического направления, которое стало ведущим в философской мысли XX века; оно искало способ осмыслить высокотехнологичную резню Первой мировой войны и доведенную до предела тейлоровскую эффективность концентрационных лагерей. Социолог-теоретик Вальтер Беньямин переработал оригинальный слоган Диккенса в своем загадочном шедевре «Тезисы о философии истории», написанном, когда Европу поразила чума фашизма: «Нет ни одного документа цивилизации, который не был бы одновременно документом варварства».

Во второй половине XIX века в Англии возник культ траура в среде высшего и среднего класса. Основоположницей «моды на траур» стала сама королева Виктория, которая крайне тяжело перенесла смерть горячо любимого супруга, принца Альберта, скончавшегося в возрасте сорока двух лет, вероятно, от брюшного тифа. Виктория пережила его на сорок лет и до конца дней продолжала скорбеть по мужу.

Противостояние между цивилизацией и варварством началось, едва были построены стены первого в мире укрепленного города. (Как только появились ворота, вместе с ними появились и варвары, готовые в них ворваться.) Но Энгельс и Диккенс дали нам новый взгляд: развитие цивилизации создает варварство как неизбежный продукт жизнедеятельности, столь же необходимый для обмена веществ, как и блестящие шпили и продвинутое мышление воспитанного общества. Варвары не штурмуют ворота: их вскармливают внутри города. Маркс воспользовался этой идеей, завернул ее в диалектику Гегеля и определил тем самым все течение XX века. Но порождена она была непосредственным жизненным опытом – «на земле», как до сих пор любят говорить активисты. Отчасти – видом этих похорон, осквернявших и живых, и мертвых.

Но в одном важном смысле и Диккенс, и Энгельс ошибались. Каким бы ужасным ни был вид кладбища, сами по себе трупы, скорее всего, не распространяли «злокачественные недуги». Запах был ужасным, но никого не «заражал». Массовое захоронение разлагающихся тел, конечно, оскорбляло и чувства, и личное достоинство, но запах, который оно источало, не угрожал здоровью жителей. Ни один человек в викторианском Лондоне не умер от вони. Но десятки тысяч лондонцев умерли, потому что страх перед вонью отвлек их от настоящих опасностей, грозивших городу, и заставил их принять целую серию ошибочных реформ, лишь усугубивших кризис. Диккенс и Энгельс были не одиноки: практически вся медицинская и политическая элита, от Флоренс Найтингейл до реформатора Эдвина Чедвика, от редакторов журнала The Lancet до самой королевы Виктории, совершили одну и ту же смертельную ошибку. История познания пронизана прорывными идеями и революционными концепциями. На ее пути белые пятна непознанного, темные континенты ошибок и предрассудков, которые несут на себе печать загадочности. Как могли столько умнейших людей так ужасно заблуждаться так долго? Как могли игнорировать огромное количество данных, которые противоречили самым основам их теории? Эти вопросы тоже заслуживают своей дисциплины – социологии ошибок.

Страх смерти и заразы иной раз держится веками. Во время Великой чумы 1665 года граф Крейвен купил участок земли, который назывался Сохо и располагался к западу от центра Лондона. Там он построил тридцать шесть небольших домов «для призрения бедных и убогих душ», больных чумой. Остальной участок использовали под братские могилы. Каждую ночь с телег в землю бросали десятки трупов. По некоторым оценкам, за несколько месяцев там похоронили более четырех тысяч умерших от чумы. Жители соседних районов дали Сохо зловещее название «Чумного поля графа Крейвена», или, если короче, «Крейвенского поля». Целых два поколения никто не решался там ничего строить, боясь заразиться. Но в конце концов дефицит крова пересилил страх болезни, и чумные поля превратились в модную площадь Голден-сквер, где обитали в основном аристократы и иммигранты-гугеноты. Но в конце лета 1854 года Голден-сквер накрыла еще одна эпидемия, заставившая содрогнуться несчастные души тех, кто нашел успокоение под ее камнями.

Сохо в десятилетия, последовавшие за чумой, быстро превратился в один из самых фешенебельных районов Лондона – если, конечно, не обращать внимания на Крейвенское поле. К 1690-м годам там жила почти сотня дворянских семей. В 1717 году принц и принцесса Уэльские оборудовали себе резиденцию в Лестер-Хаусе в Сохо. Сам Голден-сквер застроили элегантными особняками в георгианском стиле – идеальным убежищем от шумной площади Пикадилли, располагавшейся чуть дальше к югу. Но к середине XVIII века элита продолжила свой неумолимый марш на запад, построив еще более грандиозные дома и резиденции в растущем новом квартале – Мейфэре. К 1740 году в Сохо осталось лишь сорок жителей-дворян. Появился новый тип «обитателя Сохо»; наилучшим олицетворением его можно считать сына чулочника, родившегося в 1757 году по адресу Брод-стрит, 28. Талантливого, проблемного ребенка звали Уильям Блейк, и он стал одним из величайших поэтов и художников Англии. Когда ему было около тридцати, он вернулся в Сохо и открыл печатный двор рядом с лавкой покойного отца, которой теперь заведовал брат. Еще один брат Блейка открыл пекарню напротив, по адресу Брод-стрит, 29, так что в течение нескольких лет семья Блейков создала на Брод-стрит свою мини-империю: целых три лавки в одном квартале.

Эта смесь художественного видения и предпринимательского духа стала определяющей для Сохо в течение нескольких поколений. Город все больше превращался в промышленный, старые деньги заканчивались, и район постепенно мрачнел; домовладельцы разделяли старые особняки на отдельные квартиры, дворики между зданиями заполнялись импровизированными свалками, конюшнями, пристройками. Лучшее описание этому дал Диккенс в «Жизни и приключениях Николаса Никльби»:

В той части Лондона, где расположен Гольдн-сквер[4], находится заброшенная, поблекшая, полуразрушенна я улица с двумя неровными рядами высоких тощих домов, которые уже много лет как будто таращат друг на друга глаза. Кажется, даже трубы стали унылыми и меланхолическими, потому что за неимением лучшего занятия им остается только смотреть на трубы через дорогу… Судя по величине домов, их когда-то занимали люди более состоятельные, чем нынешние жильцы, а теперь в них сдают понедельно этажи или комнаты, и на каждой двери чуть ли не столько же табличек и ручек от звонков, сколько комнат внутри. По той же причине окна довольно разнообразны, так как украшены всевозможнейшими шторами и занавесками; а каждая дверь загорожена, и в нее едва можно войти из-за пестрой коллекции детей и портерных кружек всех размеров, начиная с грудного младенца и полупинтовой кружки и кончая рослой девицей и бидоном вместительностью в полгаллона.

К 1851 году район Берик-стрит в западной части Сохо был самым густонаселенным из всех 135 районов Большого Лондона – 106 704 чел/км^2; даже со всеми небоскребами плотность населения Манхэттена составляет «всего лишь» 25 846 чел/км^2. В приходе церкви Св. Луки в Сохо на одном квадратном километре размещалось более семи тысяч домов. В Кенсингтоне, например, их было около 500 на одном квадратном километре.

Но несмотря на все более тесные и антисанитарные условия – или, может быть, даже благодаря им, – район был настоящим очагом творчества. Список поэтов, музыкантов, скульпторов и философов, живших в Сохо в тот период, читается как учебник по британской культуре эпохи Просвещения. Эдмунд Бёрк, Фанни Бёрни, Перси Шелли, Уильям Хогарт – всем им в тот или иной период довелось пожить в Сохо. Леопольд Моцарт снимал квартиру на Фрит-стрит, когда в 1764 году прибыл в Лондон вместе со своим восьмилетним сыном-вундеркиндом Вольфгангом. Ференц Лист и Рихард Вагнер тоже останавливались в этом районе, когда в 1839–1840 годах посещали Лондон.

«Новым идеям нужны старые здания», – однажды написала Джейн Джейкобс, и это утверждение идеально подходит для Сохо времен зари Промышленной революции: целый класс провидцев, эксцентриков и радикалов поселился в полуразвалившихся зданиях, которые почти столетие назад бросили богачи. Сейчас подобный сюжет – художники и маргиналы захватывают обветшалый квартал и даже наслаждаются окружающим упадком – хорошо нам известен, но в те времена, когда Блейк, Хогарт и Шелли впервые поселились на людных улицах Сохо, такой метод заселения был в новинку. Царившая вокруг нищета, похоже, лишь придавала им сил, а не вызывала ужас. Вот описание одного типичного дома на Дин-стрит, написанное в начале 1850-х годов:

[В квартире] было две комнаты, одна, с видом на улицу, служит гостиной, другая – спальней. Во всем жилище нет ни одного хорошего, прочного предмета мебели. Все сломано, истрепано и порвано, повсюду слой пыли толщиною в палец, все в полнейшем беспорядке… Когда входишь в… квартиру, внутри все затянуто табачным и угольным дымом, так что поначалу приходится ходить на ощупь, словно в пещере, пока глаза не привыкнут к клубам дыма, и, словно в тумане, начинаешь различать очертания предметов. Все грязно, все покрыто пылью; присаживаться просто опасно.

На этом двухкомнатном чердаке жили семь человек: семейная пара, переехавшая из Пруссии, их четверо детей и служанка. (Судя по всему, служанка не любила вытирать пыль.) Тем не менее это тесное, истрепанное жилье нисколько не сказалось на производительности главы семьи – хотя, с другой стороны, становится понятнее, почему он так полюбил читальный зал Британского музея. Этому человеку было немного за тридцать, а звали его Карлом Марксом.

К тому времени как Маркс переехал в Сохо, квартал превратился в классический смешанный, экономически разнообразный район, который современные «новые урбанисты» прославляют как фундамент для любого успешного города: двух-четырехэтажные жилые здания с торговыми площадями почти по любому адресу, а кое-где – крупные магазины. (Впрочем, в отличие от типичной новой урбанистской среды, была в Сохо и своя промышленность: бойни, мануфактуры, варщики требухи.) Жители района были бедными, практически нищими, по меркам современных индустриальных стран; правда, по викторианским стандартам это была смесь работающей бедноты и предпринимательского среднего класса. (Ну а уж с точки зрения грязевых жаворонков они вообще все были богачами.) Но Сохо был своеобразной аномалией богатого Вест-Энда: островок бедняков и зловонной промышленности, окруженный роскошными особняками Мейфэра и Кенсингтона.

Этот неоднородный состав населения до сих пор заметен в расположении улиц вокруг Сохо. Западная граница района проходит по широкой Риджент-стрит с блестящими белыми фасадами магазинов. К западу от Риджент-стрит располагается изысканный анклав Мейфэр, и по сей день сохранивший прежнюю пышность. Но вот с маленьких улочек и переулков западной части Сохо шумная, находящаяся в постоянном движении Риджент-стрит практически не заметна – в основном потому, что дорог, напрямую выходящих на Риджент-стрит, почти нет. Если пройтись пешком по району, может показаться, словно там построили баррикаду, чтобы не дать вам добраться до знаменитой улицы, находящейся буквально в нескольких футах от вас. И, собственно, улица изначально и планировалась как баррикада. Когда Джон Нэш прокладывал Риджент-стрит, чтобы соединить Марилебон-парк с новым домом принца-регента Карлтон-Хаусом, он сделал ее своеобразным санитарным кордоном, отделявшим богачей из Мейфэра от растущего рабочего населения Сохо. Нэш в открытую заявлял, что его цель – создать «полное разделение между улицами, где живут Аристократы и Дворяне, и узкими Улицами и бедными домами, где живут механики и ремесленники… Моя цель – построить новую улицу, которая будет пересекать все восточные входы улиц, где живут высшие классы, и оставит к востоку все плохие улицы».

В XVI веке на территории современного Сохо по приказу Генриха III был разбит королевский парк, где придворные могли охотиться. Считается, что свое название район получил от окрика, которым егерь подбадривает охотников.

Эта «социальная топография» сыграла ключевую роль в событиях, развернувшихся в конце лета 1854 года, когда ужасная болезнь поразила Сохо, но соседние районы при этом остались совершенно невредимыми. Избирательность эпидемии, как казалось на первый взгляд, подтверждала все возможные высокомерные клише: от болезни страдали развращенные и нищие, а людей первого сорта, живших всего в паре кварталов в стороне, она пощадила. Конечно же, болезнь разорила «бедные дома» и «плохие улицы»; любой, кто бывал в этих нищих кварталах, понимал, что рано или поздно что-то такое случится. Нищета, разврат и плохое воспитание создают среду, где процветают болезни – об этом вам сказал бы любой человек достаточно высокого положения в обществе. Собственно, для этого и были построены баррикады.

Но вот на другой стороне Риджент-стрит, за «баррикадой», ремесленники и механики вполне справлялись с тяжелыми условиями Сохо. Район был настоящим двигателем местной торговли – почти в каждом доме располагалась какая-нибудь лавка. Перечисление, возможно, прозвучит причудливо для современного уха. Были там, конечно, бакалейщики и пекари, которые и сегодня не затерялись бы в городском центре; но рядом с ними трудились машинисты и производители искусственных зубов. Если бы вы в августе 1854 года пошли по Брод-стрит, к северу от Голден-сквер, то встретили бы последовательно: бакалейщика, шляпника, пекаря, производителя седельных лук, гравера, торговца скобяными товарами, парикмахера, производителя пистолетных капсюлей, торговца гардеробами, производителя распялок для обуви и паб «Ньюкасл-на-Тайне». Если говорить о профессиях, то портных там было намного больше, чем любых других представителей сферы услуг; их было примерно столько же, сколько башмачников, домашних слуг, каменщиков, магазинных продавцов и модисток, вместе взятых.

В викторианской Англии были популярны бутылочки и питательные смеси для кормления. Но видные доктора той эпохи, такие как Чарльз Вайн, советовали именно грудное вскармливание, указывая на большое количество микробов на резиновых сосках бутылочек и несовершенство смесей.

В конце 1840-х годов лондонский полисмен Томас Льюис с женой переехал по адресу Брод-стрит, 40, по соседству с пабом. То был одиннадцатикомнатный дом, в котором изначально жила одна семья и несколько слуг. Теперь же там размещались двадцать человек. Дом был довольно просторный для той части города, где в среднем в одной комнате жило пятеро. Томас и Сара Льюис жили в гостиной дома 40, сначала – с маленьким сыном, болезненным младенцем, умершим в десять месяцев. В марте 1854 года Сара Льюис родила девочку, которая с самого начала выглядела куда более жизнеспособной, чем покойный братик. Сара Льюис не могла кормить ребенка грудью из-за собственных проблем со здоровьем, но давала дочери молотый рис и молоко из бутылочки. На второй месяц жизни девочка перенесла болезнь, но почти все лето оставалась относительно здоровой.

С этим вторым ребенком Льюисов связано несколько тайн, развеянных ветрами истории. Например, мы не знаем, как ее звали. Не знаем, какая серия событий привела к тому, что в конце августа 1854 года она заболела холерой – ей и шести месяцев от роду не было. Вспышки болезни наблюдались в некоторых районах Лондона в течение последних двадцати месяцев – в прошлый раз холера проявила себя в революционные 1848–1849 годы. (Эпидемии и политические беспорядки часто циклически следуют друг за другом^5.) Но большинство вспышек холеры в 1854 году случались к югу от Темзы. Голден-сквер практически не страдал.

Но 28 августа все изменилось. Около шести утра, пока остальной город пытался выгадать последние несколько минут сна в тяжелую, жаркую летнюю ночь, у малышки Льюисов начались рвота и водянистый, зеленый, зловонный стул. Сара Льюис послала за местным врачом Уильямом Роджерсом, у которого была практика в нескольких кварталах от дома, на Бернерс-стрит. В ожидании врача Сара замочила испачканные пеленки в ведре с прохладной водой. Когда дочка на несколько минут заснула, Сара Льюис прошмыгнула к погребу дома 40 по Брод-стрит и выплеснула грязную воду в выгребную яму перед домом.

Вот так все началось.

Генри Уайтхед

Суббота, 2 сентября

Запавшие глаза, синюшные губы

В следующие два дня после того, как заболела дочь Льюисов, жизнь на Голден-сквер шла своим чередом. Неподалеку, на Сохо-сквер, приветливый священник Генри Уайтхед вышел из комнаты, которую снимал вместе с братом, и отправился на утреннюю прогулку до церкви Св. Луки, на Берик-стрит, где его назначили помощником викария. Уайтхеду было всего двадцать восемь лет; он родился в приморском городке Рамсгейте и учился в престижной государственной школе Чатэм-Хаус, директором которой работал его отец. Уайтхед стал одним из лучших учеников Чатэма, окончив школу с наивысшей отметкой за сочинение по английскому языку, после чего поступил в Линкольнский колледж в Оксфорде; там он быстро получил репутацию общительного, доброго человека, которая сопровождала его всю жизнь. Он стал большим приверженцем интеллектуальной жизни в таверне: очень любил сидеть в кругу друзей за ужином, смакуя трубку, рассказывать истории, или дискутировать о политике, или обсуждать философию морали до поздней ночи. На вопрос об университетской жизни Уайтхед обычно отвечал, что люди дали ему намного больше хорошего, чем книги.

До появления законов, ограничивающих употребление алкоголя, в Лондоне XIX века пиво пили все: мужчины, женщины и даже дети. Это было естественно, ведь люди запивали этим напитком любой прием пищи. На каждые пять домов приходилась одна таверна.

Окончив Оксфорд, Уайтхед решил посвятить жизнь англиканской церкви и через несколько лет был рукоположен в Лондоне. Религиозное призвание, впрочем, никак не уменьшило его любви к лондонским тавернам, и он стал завсегдатаем старых заведений на Флит-стрит – «Петуха», «Чеширского сыра», «Радуги». Уайтхед был либерален в своих политических взглядах, но, как часто отмечали друзья, консервативен в моральном плане. Кроме религиозной подготовки, он обладал острым, эмпирическим умом и хорошей памятью на детали. Больше того, он был необычно открыт для неортодоксальных идей и имел хороший иммунитет против банальностей общественного мнения. Он часто говорил друзьям: «Знаете, что? Если человек в меньшинстве, значит, он практически точно прав».

В 1851 году викарий церкви Св. Луки предложил Уайтхеду место помощника, сказав, что этот приход – для тех, кому «больше важно одобрение, а не аплодисменты». В церкви Св. Луки он работал своеобразным миссионером для жителей трущоб на Берик-стрит и быстро добился уважения в беспокойном квартале. Один из современников Уайтхеда описал хаотичные виды и звуки на улицах вокруг церкви Св. Луки в тот период:

Проходя по Риджент-стрит, невозможно понять, насколько же небольшое расстояние по улицам и переулкам отделяет «неведомое малое от неведующего большого». Но если кто-либо рискнет пройти в неизведанную землю трущоб в Сохо через Бик-стрит или Берик-стрит, он многим поразится и заинтересуется, если, конечно, изучает жизнь лондонской бедноты. Ваш кэб вдруг остановит уличный торговец с тележкой и спросит, не едете ли вы к церкви Св. Луки, что на Берик-стрит; если вы ответите, что да, именно туда и направляетесь, то вам ответят вежливо, но с характерной для Сохо прямотой, что доедете вы туда к концу следующей недели, и вскоре вам придется признать, что в этом пророчестве есть немалая доля истины. Узкая улочка сплошь уставлена лотками и тележками торговцев. Продавец мяса для кошек, продавец рыбы, мясник, торговец фруктами, игрушками, старые тряпичники – все они толкаются и наперебой предлагают товары. «Лучшее мясо! мясо! мясо! купите! купите! Вот! вот! вот! телятина! телятина! свежая телятина сегодня! чего изволите? Продано, продано! рыба задаром! вишня свежая!» Ваша цель – церковь Св. Луки на Берик-стрит; вскоре вы увидите тусклый ряд окон, наполовину готических, наполовину – вполне обычных. Напротив закрытых на засов ворот стоит человек, потрошащий угрей; потом вы слышите крик и сразу понимаете, что несчастная тварь, не желающая покориться судьбе, вырвалась из его рук и пытается улизнуть в толпу.

В конце августа жарко и влажно, так что запахов Сохо избежать просто невозможно – они доносятся из выгребных ям и сточных канав, с фабрик и из печей. Отчасти запах вызывается еще и повсеместным присутствием рогатого скота. Гость из современного мира, перенесшийся в викторианский Лондон, не удивится, увидев на улицах города многочисленных лошадей (и, соответственно, их навоз), но что его определенно поразит, так это огромное количество сельскохозяйственных животных в густонаселенных районах вроде Голден-сквер. По городу бродят целые стада; на главном скотоводческом рынке в Смитфилде за два дня регулярно продают по 30 000 овец. Мясники из бойни на окраине Сохо, на Маршалл-стрит, в среднем убивают по пять быков и семь овец в день, кровь и грязь с туш стекает в сточные канавы. За неимением нормальных амбаров жители переоборудуют обычные жилые здания в «коровьи дома», запихивая в одну-единственную комнату до 25–30 коров. В некоторых случаях коров поднимали на чердак с помощью лебедки и держали там в темноте до тех пор, пока у них не заканчивалось молоко.

Преуспевающий мусорщик в день мог насобирать полное ведро собачьего помета, которое затем продавал в кожевенную мастерскую. Полное ведро стоило от восьми пенни до шиллинга в зависимости от качества продукта. Нечистые на руку собиратели отколупывали строительный раствор со стен домов и смешивали его с экскрементами для большего веса или лучшей консистенции.

Даже домашние питомцы, впрочем, могли заполонить все имеющееся пространство. Житель верхнего этажа по адресу Сильвер-стрит, 38, держал в одной комнате двадцать семь собак, а чудовищное, должно быть, количество собачьих экскрементов выкладывал сушиться под палящим летним солнцем на крыше дома. Работница-поденщица, жившая на той же улице, держала в однокомнатной квартире семнадцать собак, кошек и кроликов.

Не менее тесно жили и люди. Уайтхеду нравилось рассказывать историю о том, как он пришел в один густонаселенный дом и спросил бедную женщину, как ей удается жить в таких условиях. «Ну, сэр, – ответила она, – нам было достаточно нормально, пока не заявился джентльмен посередине». Потом она показала на обведенный мелом круг в центре комнаты, обозначавший место, отведенное этому «джентльмену».

Прогулка Генри Уайтхеда тем утром наверняка была извилистой и долгой, и он, скорее всего, встретил много знакомых: остановился у кофейни, облюбованной машинистами, побывал дома у прихожан, пообщался немного с обитателями работного дома Св. Иакова; там поселили пятьсот лондонских бедняков, и в обмен они должны были целыми днями тяжело работать^6. Возможно, он даже заглянул на фабрику братьев Или, на которой трудились 150 работников, выпуская одно из самых важнейших военных изобретений столетия – капсюль, благодаря которому огнестрельное оружие могло работать в любую погоду. (Старые кремневые зарядные системы отсыревали даже при слабом дождике.) Несколько месяцев тому назад началась Крымская война, и бизнес братьев Или процветал.

Семьдесят работников пивоварни «Лев» на Брод-стрит занимались своими делами, попивая солодовый ликер, входивший в их оклады. Портной, живший над семьей Льюисов на Брод-стрит, 40, – он известен под именем мистер Г. – тоже работал как ни в чем не бывало, иногда ему помогала жена. По тротуарам ходили толпы лондонских уличных работников высшего разряда: лудильщики и изготовители, торговцы фруктами и уличные продавцы, предлагавшие буквально что угодно, от пышек и альманахов до табакерок и живых белок. Генри Уайтхед знал многих из них по имени, и его день, наверное, прошел бы как череда приятных, спокойных бесед на улице и в гостиных. Несомненно, главной темой для разговоров была жара: температура уже несколько дней подряд держалась выше 32 градусов, а с середины августа не выпало ни капли дождя. Скорее всего, упоминалась бы в разговорах и Крымская война, и назначение нового главы Комитета здравоохранения, которого звали Бенджамин Холл; он обещал продолжить кампанию по борьбе за санитарию, начатую его предшественником Эдвином Чедвиком, но при этом не выводить из себя столько людей. Горожане как раз дочитали резкую отповедь Диккенса в адрес промышленных «Кокстаунов» на севере страны, «Тяжелые времена», последняя глава которых вышла в журнале Household Words несколькими неделями ранее. И, конечно, нельзя было обойтись без подробностей личной жизни – раннего брака, потерянной работы, ожидания внука, – которые Уайтхед с готовностью обсуждал: он на самом деле хорошо знал своих прихожан. Но, как позже не без иронии вспоминал Уайтхед, ни в одном из разговоров, которые он вел в первые три дня той судьбоносной недели, не упоминалась холера.

Представьте вид на Брод-стрит тех времен с высоты птичьего полета, который показывают на ускоренной киносъемке. По большей части это будет обычная городская суматоха: «буйные и дерзкие, наглые и угрюмые, тщеславные, спесивые и злобные люди стремились… своим обычным шумным путем», как выразился Диккенс в конце «Крошки Доррит». Но и в этом турбулентном потоке начинают появляться определенные закономерности, словно водовороты в хаотично текущей речке. Улицы заполняются народом, на рассвете начинается эдакий викторианский эквивалент часа пик, который постепенно сходит на нет после заката; толпы людей заходят на дневные службы в церковь Св. Луки, вокруг самых популярных уличных торговцев собираются небольшие очереди. Перед домом 40 по Брод-стрит, буквально в нескольких метрах от страдающей малышки Льюисов, целый день собираются люди, каждый раз – разные, словно вихрь молекул, сливающихся в трубу.

Они приходят за водой.

Колонка на Брод-стрит уже давно пользовалась репутацией надежного источника чистой колодезной воды. Насос уходил на двадцать пять футов под поверхность улицы – проходил десять футов накопившегося мусора и обломков, из-за которых почти весь Лондон искусственно поднялся над уровнем моря, через слой гравия, простиравшийся до самого Гайд-парка, к песку и глине, насыщенным грунтовыми водами. Многие жители Сохо, жившие недалеко от других колонок – одна стояла на Руперт-стрит, другая – в Литтл-Мальборо, – предпочитали пройти несколько сотен метров, чтобы попить свежей воды с Брод-стрит. Она была холоднее, чем вода из других колонок, и на вкус казалась слегка газированной. Благодаря всему этому вода с Брод-стрит оказалась встроена в сложную паутину местных питьевых привычек. Кофейня вниз по улице заваривала на ней кофе; многие маленькие магазинчики в округе продавали лакомство, которое называли «шербетом»: смесь шипучего порошка и воды с Брод-стрит. Пабы на Голден-сквер разбавляли ею крепкие напитки.

Более 17 тысяч домов Лондона вообще не имели водопровода, полагаясь на загрязненные колодцы. В беднейших районах 70 тысяч домов снабжались водой из колонок – по одной на 20–30 зданий. Из них три раза в неделю по часу в день текла тонкой струйкой вода. Если житель пропускал очередь или вода кончалась, ему приходилось идти, надеясь на удачу, со своим ведром или кувшином к ближайшей колонке.

Даже переехав с Голден-сквер, люди не забывали о колодце на Брод-стрит. Сюзанна Или, муж которой построил капсюльную фабрику на Брод-стрит, овдовев, переехала в Хэмпстед. Но ее сыновья регулярно доставляли матери на телеге кувшин, полный воды с Брод-стрит. Кроме того, братья Или постоянно держали на фабрике два больших ведра с колодезной водой, чтобы работники могли попить во время трудового дня. Температура в те августовские дни достигала тридцати градусов в тени, ветра, который мог бы освежить воздух, тоже не было, так что прохладной колодезной воды тогда, должно быть, хотелось многим.

Мы знаем очень много о ежедневных питьевых привычках в районе Голден-сквер в те удушливые дни августа 1854 года. Братья Или отправили матери бутылку воды в понедельник, и позже она поделилась ею с племянницей, зашедшей в гости на неделе. Еще мы знаем, что молодой человек, навещавший отца-фармацевта, выпил стакан воды из колонки с пудингом в ресторане на Уордор-стрит. Нам известно, что армейский офицер ужинал у друга на Вардор-стрит и выпил стакан воды с Брод-стрит. Наконец, портной мистер Г. несколько раз посылал жену набрать кувшин воды из колонки, стоявшей прямо рядом с домом.

Кроме всего прочего, мы знаем и о тех счастливцах, которые по тем или иным причинам не пили из колонки на той неделе: рабочие пивоварни «Лев» вместе со своим солодовым ликером пили воду, которую им поставляла популярная компания «Нью-Ривер»; супружеская пара, которая обычно посылала к колонке десятилетнюю дочь, несколько дней сидела без свежей воды, потому что девочка простудилась и лежала в постели. Знаменитый орнитолог Джон Гульд, который очень любил воду из колонки, в субботу отказался выпить стаканчик, сказав, что вода отвратительно пахнет. Наконец, Томас Льюис, живший буквально в нескольких футах от колонки, никогда из нее не пил.

Есть что-то удивительное в том, что мелкие подробности совершенно обычной жизни в ту неделю вот уже полтора столетия являются достоянием истории. Когда сын фармацевта отправлял в рот ложку сладкого пудинга, он вряд ли представлял, что подробности его обеда будут интересовать хоть одного жителя викторианского Лондона, не говоря уж о людях из XXI века. Если большинство мировых исторических событий – великие военные сражения, политические революции – изначально осознаются всеми их участниками как исторические: они действуют, зная, что их решения попадут в летописи, а потом еще десятки или даже сотни лет будут обсуждаться. То эпидемии создают историю «снизу»: они могут изменить мир, но вот участники этих событий – практически всегда самые обычные люди, которые живут привычной для них жизнью и даже не задумываются, что о ней будет известно потомкам. Эпидемии вносят хаос в историю. И, конечно, люди, которых они затрагивают, если и понимают, что живут во времена исторического кризиса, то осознают это обычно слишком поздно, потому что в этот момент обычно уже находятся на смертном одре.

Тем не менее кое-что всегда скрывается от летописей, что-то куда более личное, чем истории о пудингах и солодовом ликере: мы не узнаем, каково это было – подхватить холеру в этом переполненном, страдающем городе, особенно в то время, когда о болезни еще ничего не знали. У нас есть на удивление подробные рассказы о передвижении десятков людей в эту злосчастную неделю в конце лета, есть графики и таблицы жизней и смертей. Но если мы захотим воссоздать эпидемию «изнутри» – описать физические и эмоциональные страдания, связанные с ней, – исторические записи нам не помогут. Придется воспользоваться своим воображением.

Где-то в среду портной мистер Г., живший по адресу Брод-стрит, 40, скорее всего, почувствовал странное беспокойство, сопровождавшееся расстройством желудка. Сами первоначальные симптомы совершенно неотличимы от легкого пищевого отравления. Но на эти физические ощущения накладывалось тяжелое дурное предчувствие. Представьте, что каждый раз, чувствуя небольшое расстройство желудка, вы осознаете, что в течение двух дней, вполне возможно, умрете. Не забывайте и о том, что рацион питания и санитарные условия того времени – отсутствие холодильников, загрязненная вода, излишнее употребление пива, крепких напитков и кофе – были идеальной средой и для других недугов пищеварительной системы, не только холеры. Представьте, что над вашей головой висит дамоклов меч, и любая боль в желудке или жидкий стул могут стать предвестником неизбежной гибели.

Горожанам, конечно, не впервой было жить в страхе, и Лондон не забывал ни о Великой чуме, ни о Великом пожаре. Но вот конкретно холера для лондонцев стала порождением Промышленной революции и глобализации поставок: до 1831 года на британской земле известных случаев холеры не было, хотя сама болезнь очень древняя.

В санскритских текстах, написанных около 500 года до н. э., описывается смертельная болезнь, которая убивает, вызывая обезвоживание. Гиппократ прописывал в качестве лекарства белые цветы чемерицы. Но почти две тысячи лет болезнь практически не выходила за пределы Индии и Юго-Восточной Азии. Жители Лондона впервые узнали о холере в 1781 году, когда началась эпидемия среди британских солдат, расквартированных в индийском Ганджаме; заболели более пятисот человек. Через два года в британских газетах появились сообщения об ужасной вспышке холеры, убившей более 20 000 паломников в Харидваре. В 1817 году холера, по выражению Times, «разлетелась… с невиданной злобою», поразив Турцию и Персию, Сингапур и Японию и добравшись даже до Америки; эпидемия стихла лишь в 1820 году. Саму Англию болезнь не затронула, и эксперты того времени, конечно же, выкатили целый парад расистских штампов о превосходстве британского образа жизни.

Но тогда холера лишь пристреливалась. В 1829 году болезнь начала распространяться по-настоящему: она пронеслась по Азии, России и даже Соединенным Штатам. Летом 1831 года вспышка холеры случилась на нескольких кораблях, пришвартованных на реке Медуэй, милях в тридцати от Лондона. Первый случай на самой британской земле был отмечен в октябре того же года в городке Сандерленд на северо-востоке Англии; первым англичанином, умершим от холеры на родине, стал Уильям Спроут. 8 февраля 1832 года от холеры скончался первый лондонец – Джон Джеймс. Эпидемия длилась до конца 1833 года, собрав «урожай» из более чем 20 000 жертв в Англии и Уэльсе. После первой вспышки болезнь периодически напоминала о себе каждые несколько лет, отправляя в могилу несколько сотен несчастных и затем снова прячась. Но долгосрочные тенденции настораживали. Эпидемия 1848–1849 годов убила более 50 000 англичан и валлийцев.

Вся эта история наверняка пронеслась перед глазами мистера Г., когда в четверг ему стало хуже. Скорее всего, ночью у него началась рвота, сопровождавшаяся мышечными спазмами и острой болью в животе. В какой-то момент его стала мучить сильнейшая жажда. Но главной частью этого отвратительного процесса было исторжение из кишечника огромного количества воды, как ни странно, не имевшей ни цвета, ни запаха; в ней плавали лишь маленькие белые частички. Клиницисты того времени называли ее «стулом в виде рисового отвара». Если из вас начинал выходить «рисовый отвар», то, скорее всего, жить вам оставалось от силы несколько часов.

Мистер Г. до ужаса хорошо осознавал, что его ждет, несмотря на все страдания. Одна из самых характерных черт холеры состоит в том, что больные остаются в полном сознании вплоть до самых последних стадий болезни, отлично осознавая и боль, причиненную болезнью, и скорое приближение смерти. В Times несколькими годами ранее описывали это ужасное состояние в длинной статье о болезни: «Механизм жизни вдруг замирает, из тела несколькими сильнейшими потоками исторгаются его соки, и оно превращается во влажную, мертвую… массу, но разум внутри остается нетронутым и ясным, блестит странным, живым светом в остекленевших глазах, – словно дух, в ужасе выглядывающий из трупа».

К пятнице, скорее всего, пульс мистера Г. был уже едва заметен, а на лице проявилась синюшная, морщинистая маска. Его состояние было примерно таким же, как у Уильяма Спроута в 1831 году: «Сильно сморщенное лицо, запавшие глаза, синюшные губы и кожа нижних конечностей; ногти… мертвенно-бледные».

Бо́льшая часть вышеприведенного описания – конечно, до определенной степени лишь догадки. Но одно мы знаем точно: в час дня в пятницу, пока в соседней комнате тихо страдала дочь Льюисов, сердце мистера Г. остановилось всего через двадцать четыре часа после появления первых симптомов холеры. Через несколько часов умерла еще целая дюжина жителей Сохо.

Холера – древнейшая болезнь, которая уносила миллионы жизней. Считается, что она возникла в бассейне рек Ганга и Брахмапутры в Индии. Сочетание жаркого климата с обилием осадков, высокой плотностью населения, интенсивным загрязнением водоемов фекалиями и использованием грязной воды для питья и бытовых нужд способствовало быстрому распространению болезни в этом регионе.

Медицинского отчета, конечно, не существует, но, оглядываясь назад с высоты полутора сотен лет научных исследований, мы можем в точности описать события на клеточном уровне, которые превратили мистера Г. из здорового, нормально функционирующего человека в сморщенный синюшный труп буквально за несколько дней. Холера вызывается бактериями – микроскопическими организмами, состоящими из одной-единственной клетки, которая содержит ДНК. У бактерий нет органелл и клеточных ядер, свойственных эукариотам – растениям и животным, – но тем не менее они обладают более сложным строением, чем вирусы; последние, по сути, представляют собой голые нити генетического кода, не способные к выживанию без организмов-носителей, которые можно заразить. С точки зрения количества бактерии – это без вариантов самые успешные организмы на планете. На одном квадратном сантиметре вашей кожи живет около 100 000 отдельных бактериальных клеток; в ведре почвы их миллиарды и миллиарды. Некоторые эксперты считают, что, несмотря на миниатюрные размеры (их длина составляет около миллионной доли метра), царство бактерий является самой многочисленной формой жизни с точки зрения биомассы.

Впрочем, количество – не самая впечатляющая черта бактерий; куда больше изумляет разнообразие их образа жизни. Все организмы, базирующиеся на сложных эукариотических клетках (растения, животные, грибы), живут за счет одной из двух основных метаболических стратегий: фотосинтеза или аэробного дыхания. Многоклеточная жизнь тоже отличается потрясающим разнообразием – от синего кита до черной вдовы и гигантской секвойи, – но в ее основе все равно лежат всего два фундаментальных способа выживания: дыхание воздухом и захват солнечного света. Бактерии, с другой стороны, могут жить в самых разнообразных условиях: одни питаются азотом прямо из воздуха, другие добывают энергию из серы, третьи процветают в кипящей воде над глубоководными вулканами, четвертые миллионами живут в человеческом кишечнике (как, например, Escherichia coli).

Именно благодаря бактериям в атмосфере Земли начал скапливаться кислород, за несколько миллиардов лет достигший концентрации, пригодной для дыхания.

За исключением нескольких необычных веществ (в том числе змеиного яда), бактерии могут перерабатывать практически любые органические молекулы, так что они одновременно являются и важнейшими поставщиками энергии для планеты, и главными переработчиками отходов^7. Как выразился Стивен Джей Гулд в книге «Полный дом», вы можете, конечно, писать об эпохе динозавров или эпохе людей и издавать о них замечательные книги, но на самом деле на нашей планете еще со времен первичного бульона длится одна сплошная эпоха бактерий. А все остальное – просто побочные эффекты.

Бактерия, вызывающая холеру, носит научное название Vibrio cholerae. Если посмотреть на нее через электронный микроскоп, то бактерия чем-то напомнит плавучий орешек арахиса: изогнутая палочка с тонким вращающимся хвостиком (жгутиком), который приводит микроорганизм в движение (механизм чем-то напоминает внешний лодочный мотор). Одиночный холерный вибрион для человека безвреден. В зависимости от уровня кислотности в вашем желудке для того, чтобы заболеть холерой, нужно, чтобы в ваш организм попало от 1 до 100 миллионов микроорганизмов. Поскольку нашему уму довольно трудно понять масштабы микрокосма бактериальной жизни, 100 миллионов на первый взгляд кажутся количеством, которое случайно проглотить невозможно. Но чтобы человеческий глаз мог хотя бы заметить присутствие бактерий в воде, их концентрация должна быть не менее 10 миллионов на миллилитр. (Один миллилитр – это примерно 0,4 процента, или четыре тысячные части стакана.) В совершенно прозрачном с виду стакане воды может легко содержаться до 200 миллионов V. cholerae^8.

Чтобы эти бактерии представляли для вас угрозу, вы должны употребить их внутрь: простой физический контакт болезни не вызывает. Холерному вибриону нужно проникнуть в ваш тонкий кишечник, и, если ему это удается, он запускает атаку сразу с двух направлений. Сначала белки, известные как токсин-корегулируемые пили (TCP), помогают бактериям невероятно быстро размножаться, и они создают плотные биопленки толщиной в сотни слоев, покрывая стенки кишечника. В процессе бурного роста популяции бактерии впрыскивают в стенки кишечника токсин. Холерный токсин в конечном итоге мешает кишечнику выполнять одну из главных его метаболических ролей – поддержку водного баланса в организме. Стенки тонкого кишечника выстланы двумя типами клеток: одни всасывают воду и передают ее остальному организму, другие выделяют воду, которая в конечном итоге выходит из организма вместе с экскрементами. В здоровом организме, получающем воду в нормальном объеме, тонкий кишечник всасывает больше воды, чем выделяет, но вторжение V. cholerae переворачивает ситуацию с ног на голову: холерный токсин заставляет клетки с огромной скоростью выделять воду: в самых тяжелых случаях люди теряли до тридцати процентов веса тела буквально за несколько часов. (Кто-то считает, что само название холера происходит от греческого слова, означающего «водосточная труба», – оно напоминает о потоках воды, извергающихся из нее после сильного дождя.) В выделяющейся жидкости содержатся фрагменты эпителия тонкой кишки (те самые белые частички, из-за которых стул напоминает рисовый отвар), а также огромное количество холерных вибрионов. При холере организм может выделить до двадцати литров жидкости, причем в каждом ее миллилитре будет содержаться до ста миллионов вибрионов.

Бактерии возникли на планете около 4 млрд лет назад и были первыми живыми существами, населившими Землю. Ученые насчитывают в мире более миллиона видов бактерий, хотя к настоящему моменту описаны и изучены только около 10 тысяч из них.

Иными словами, если случайно проглотить миллион Vibrio cholerae, через три-четыре дня в вашем организме их может появиться целый триллион. Бактерия, по сути, превращает человеческое тело в фабрику, увеличивающую ее численность в миллион раз.

А если «фабрика» через несколько дней умрет – ну и что с того? Обычно поблизости найдется кто-нибудь другой для колонизации.

Реальную причину смерти при холере определить довольно трудно; человеческое тело настолько сильно зависит от воды, что при потере такого количества жидкости за короткое время отказывают почти все основные системы организма. Смерть от обезвоживания в каком-то смысле можно назвать преступлением против самого происхождения жизни на Земле. Наши предки появились в океанах юной планеты; некоторые организмы, конечно, смогли адаптироваться к жизни на земле, но наши тела все равно сохранили генетическую память о водном происхождении. Оплодотворение у всех животных происходит с помощью той или иной формы воды; эмбрионы плавают в матке; в человеческой крови концентрация солей почти такая же, как в морской воде. «Те виды животных, которые полностью адаптировались к воде, провернули хитрый трюк: забрали свою прежнюю среду с собой, – пишет эволюционный биолог Линн Маргулис. – На самом деле ни одно животное так по-настоящему и не покинуло водного микрокосма… Неважно, насколько высоко и сухо на вершине горы, неважно, насколько далек от моря и современен ваш дом: наш пот и слезы мало отличаются по составу от морской воды».

Первое значительное последствие серьезного обезвоживания – уменьшение объема крови, циркулирующей в организме; кровь становится все гуще, лишаясь воды. Из-за этого сердце начинает биться быстрее, чтобы поддерживать артериальное давление и сохранять функциональность самых важных органов – почек и мозга. Органы второстепенной важности, например желчный пузырь и селезенка, начинают постепенно отключаться. Кровеносные сосуды в конечностях сокращаются, вызывая постоянное покалывание. Поскольку мозг на ранних этапах по-прежнему получает достаточно крови, больной холерой полностью осознает, что на его организм напали холерные вибрионы.

В конце концов сердцу уже не удается поддерживать нормальное давление, и начинается гипотония. Сердце лихорадочно колотится, почки пытаются сохранить как можно больше жидкости. Разум начинает затуманиваться; некоторые больные чувствуют головокружение или даже теряют сознание. Продолжается ужасный стул в виде «рисового отвара». К этому моменту, в первые двадцать четыре часа, больной уже, вполне возможно, теряет больше десяти процентов веса. Когда почки наконец отказывают, в кровеносной системе в миниатюрном масштабе воссоздается кризис уборки отходов, из-за которого холера процветала в столь многих больших городах: продукты жизнедеятельности накапливаются в крови, и возникает состояние, называемое уремией (мочекровием). Больной теряет сознание или даже впадает в кому; жизненно важные органы начинают отключаться, и через несколько часов жертва умирает.

Но повсюду вокруг него – в мокрых простынях, в ведрах «рисового отвара» возле постели, в выгребных ямах и канализации – уже возникла новая жизнь, триллионы бактерий, терпеливо ждущих нового носителя.

* * *

Мы иногда говорим о том, что организмы «желают» определенных условий, хотя на самом деле эти организмы не обладают самосознанием и не имеют чувств и желаний в человеческом понимании слова. «Желание» в данном случае – вопрос цели, а не средств: организм хочет жить в определенной среде, потому что она помогает ему размножаться эффективнее, чем в других средах; Artemia salina (мелкий рачок) желает жить в соленой воде, термит желает жить в гниющем дереве. Поместите организм в желаемую среду, и его численность возрастет; уберите его из желаемой среды, и численность уменьшится.

С этой точки зрения бактерия Vibrio cholerae больше всего на свете желает, чтобы люди жили в такой среде, чтобы им приходилось постоянно есть экскременты друг друга. V. cholerae не передается воздушно-капельным путем и даже через большинство телесных жидкостей. Главный метод передачи практически всегда одинаков: больной исторгает из себя бактерии во время тяжелого приступа диареи, самой характерной черты болезни, а здоровый человек каким-то образом проглатывает эти бактерии – обычно выпивает зараженную воду. Если холерный вибрион поместить в обстановку, где поедание экскрементов – обычное дело, он будет процветать, «угоняя» один кишечник за другим для производства новых бактерий.

На протяжении почти всей истории Homo sapiens из-за этой зависимости от поедания экскрементов холерным бактериям не удавалось эффективно размножаться. С самого зарождения цивилизации человеческая культура развивалась самыми разнообразными способами, но вот употребление в пищу человеческих экскрементов так и осталось практически универсальным табу. Так что, не имея идеальных условий, в которых один человек ест отходы жизнедеятельности другого, холера не высовывалась дальше солоноватых вод дельты Ганга, выживая в основном за счет планктона.

С практической точки зрения заразиться холерой при физическом контакте с больным все же можно, но вероятность весьма мала. Если вы, например, потрогали испачканное постельное белье, невидимый отряд V. cholerae может собраться у вас на кончиках пальцев, и, если вы потом не помоете руки, они попадут к вам в рот во время обеда и вскоре начнут смертоносное размножение в тонком кишечнике. С точки зрения холеры, впрочем, это довольно неэффективный способ размножения: лишь очень немногие люди прикасаются к чужим свежим экскрементам, особенно если они принадлежат тяжелобольному. И даже если нескольким удачливым бактериям в самом деле удастся прилепиться к кончику пальца, нет никакой гарантии, что они проживут достаточно долго, чтобы добраться до тонкого кишечника.

В течение тысяч лет холера в основном сдерживалась двумя этими факторами: во-первых, люди не склонны сознательно употреблять в пищу чужие экскременты, а во-вторых, даже в тех редких случаях, когда отходы жизнедеятельности все-таки попадают в организм, цикл затем вряд ли повторяется, так что бактериям не удается добраться до критической точки, после которой распространение среди популяции резко ускоряется, – в этом они уступают возбудителям таких заболеваний, как грипп или оспа.

Но затем, после долгой и упорной борьбы за выживание, V. cholerae наконец повезло. Люди начали собираться в городах, плотность населения возросла: пятьдесят человек ютились в четырехэтажном доме, больше ста тысяч – на одном квадратном километре. Улицы утопали в человеческих экскрементах. Города все теснее связывались между собой морскими путями великих империй и компаний того времени. Когда принц Альберт впервые объявил о Всемирной выставке, в его речи прозвучали в том числе такие утопические слова: «Мы живем во времена самого чудесного преобразования, которое быстро приближает великую эпоху, вершину всей истории: эпоху единства всего человечества»9. Человечество в самом деле становилось все более единым, но вот результаты зачастую были далеки от чудесных. Санитарные условия в Дели могли непосредственно влиять на санитарию в Лондоне и Париже. Объединялось не только человечество, но и его кишечная микрофлора.

В огромных новых мегаполисах, объединенных глобальными торговыми сетями, условия становились все более антисанитарными, и в питьевую воду попадали нечистоты. Проглатывание небольших частичек экскрементов из аномалии превратилось практически в неотъемлемую часть жизни. Отличная новость для холерного вибриона.

Загрязнение питьевой воды в густонаселенных городах повлияло не только на количество V. cholerae, проживающих в тонком кишечнике людей: повысилась еще и смертоносность бактерий. Это эволюционный принцип, который уже давно наблюдается в популяциях болезнетворных микробов. Бактерии и вирусы эволюционируют намного быстрее, чем люди, по нескольким причинам. Во-первых, жизненный цикл бактерий невероятно быстр: одна бактерия может дать миллион потомков буквально за несколько часов. Каждое новое поколение дает новую возможность для генетических инноваций – либо путем новых сочетаний существующих генов, либо с помощью случайных мутаций. Человеческий геном меняется на несколько порядков медленнее; нам сначала приходится пройти долгий пятнадцатилетний процесс созревания, прежде чем хотя бы задуматься о передаче генов новому поколению.

Количество бактерий в человеческом теле превышает общее число клеток тела в десять раз и составляет приблизительно 10 триллионов.

У бактерий в арсенале есть и еще одно оружие. Они не ограничиваются передачей генов только контролируемым, линейным образом, как многоклеточные организмы. У микробов, по сути, происходит всеобщий свальный грех. Случайная последовательность ДНК может перебраться в соседнюю бактериальную клетку и тут же начать вы-поднять какую-нибудь важнейшую новую функцию. Мы настолько привычны к вертикальной передаче ДНК от родителя к ребенку, что сама идея заимствования небольших кусочков генетического кода кажется смехотворной, но это мы просто смотрим с нашей эукариотической колокольни. В невидимом царстве вирусов и бактерий гены перемещаются куда более неразборчивым образом, создавая, конечно, множество катастрофических новых сочетаний, но при этом и куда быстрее распространяя новые эволюционные стратегии. Как писала Линн Маргулис, «[В]се бактерии мира, по сути, имеют доступ к единому генетическому пулу и, соответственно, адаптивным механизмам всего царства бактерий. Скорость рекомбинации превосходит таковую у мутаций: эукариотам для изменений планетарного масштаба может понадобиться миллион лет, а бактерии могут добиться того же за несколько лет».

Выходит, что бактерии вроде Vibrio cholerae изначально способны быстро развивать в себе новые характеристики, реагируя на изменения в окружающей среде – особенно на такие, в которых им становится легче размножаться. В нормальных условиях холерному вибриону приходится иметь дело со сложным анализом выгод и затрат: особенно смертоносный штамм может буквально за несколько часов создать миллиарды копий себя, но после успешного размножения человеческий организм, благодаря которому оно стало возможно, быстро умирает. Если эти миллиарды копий не смогут быстро перебраться в другой кишечник, весь процесс пойдет насмарку: гены повышенной смертоносности не дадут новых копий себя. В среде, где риск заражения низок, менее интенсивная атака на человека-носителя будет лучшей стратегией: размножаться не так быстро, чтобы человек успел прожить подольше и распространить больше бактериальных клеток в надежде, что хотя бы некоторые из них попадут в другой кишечник, и тогда процесс начнется сначала.

А вот в густонаселенных городах с загрязненной водой дилемма для холерного вибриона исчезает. У него больше нет причин не размножаться как можно более агрессивно – и, соответственно, как можно быстрее убивать носителя, – потому что вполне вероятно, что выделения нынешнего носителя быстро попадут в кишечник к новой жертве. Бактерия может вложить всю свою энергию в увеличение объема потомства, позабыв о сроке жизни.

Не стоит и говорить, конечно, что бактерии не обдумывают никаких стратегий сознательно. Она развивается сама по себе, когда меняются штаммы в популяции V. cholerae. В среде с малой вероятностью заражения смертоносные штаммы вымирают, и в популяции доминируют более мягкие. А вот в среде, способствующей заражению, смертоносные штаммы быстро вытесняют менее опасные. Ни одна отдельная бактерия ничего не знает об анализе выгод и затрат, но благодаря поразительной способности к адаптации они проводят этот анализ в группе; каждая жизнь и смерть служит своеобразным «голосом» на распределенном микробном собрании. Бактерии не обладают сознанием, но вместе с тем демонстрируют своеобразный групповой интеллект.

К тому же даже у человеческого сознания есть свои границы. Оно отлично осознает масштабы человеческого существования, но вот в других отношениях человек может быть столь же невежественен, сколь и бактерия. Когда жители Лондона и других больших городов впервые стали собираться в таком огромном количестве, когда начали строить сложные механизмы для хранения и удаления отходов жизнедеятельности и добывать питьевую воду из рек, они вполне осознавали свои действия, и за этими действиями стояла четкая стратегия. Но они ничего не знали о том, как эти решения повлияют на микробов: не только сделают их более многочисленными, но и преобразят их генетический код. Лондонец, наслаждавшийся новым унитазом или дорогой частной водопроводной линией от Саутуоркской водной компании, не только делал свою личную жизнь более удобной и роскошной. Своими действиями, сам того не желая, он перестраивал ДНК V. cholerae, превращая его в более эффективного убийцу.

* * *

Трагическая ирония холеры состоит в том, что у этой болезни есть поразительно логичный и не требующий сложных технологий способ лечения: вода. Больные холерой, которым дают воду и электролиты внутривенным и оральным путем, выживают во всех случаях – вплоть до того, что в многочисленных исследованиях добровольцам специально вводят возбудителей заболевания, чтобы изучить ее свойства: ученые знают, что регидратация превратит холеру всего лишь в очень неприятный и долгий приступ поноса. Вы, должно быть, подумали, что до водолечения додумались еще в те времена: в конце концов, из больных выходило огромное количество воды. Если вы хотите вылечить пациента, не логично ли будет начать с восстановления хотя бы части утраченной жидкости? И, в самом деле, британский врач Томас Латта обнаружил этот способ лечения еще в 1832 году, через несколько месяцев после первой эпидемии: он стал вводить больным соленую воду в вены. Подход Латты отличался от современных методов лечения только количественно: для полного восстановления необходимы целые литры воды.

К огромному сожалению, догадка Латты оказалась погребена под массой «лекарств от холеры», которые появились в последующие десятилетия. Несмотря на все технологические достижения Промышленной революции, медицину викторианской эпохи трудно было назвать триумфом научного метода. Читая газеты и медицинские журналы того времени, в первую очередь обращаешь внимание не только на разнообразие предлагаемых средств, но и на то, какие разные люди участвовали в дискуссиях: хирурги, медсестры, шарлатаны с патентованными средствами, эксперты по здравоохранению, диванные химики – и все они писали письма в Times и Globe (или даже выкупали там рекламные места) с новостями о надежном лекарстве, которое им удалось создать.

Врач Уильям Стивенс во время эпидемии холеры в 1832 году поил пациентов в тюрьме Лондона соленой жидкостью. Число скончавшихся от болезни составило 4 процента заболевших, что было неплохим результатом. Но его опыты были подвергнуты критике. В научных кругах Стивенса обозвали шарлатаном: «В отличие от свинины и сельди, – ерничал один из его противников, – засолка больных не слишком способствует продлению срока их жизни».

Эти бесконечные новости появились на странном историческом пересечении, которое мы по большей части уже переросли: в период, когда уже появились средства массовой информации, но еще не было специализированной медицинской науки.

Обычные люди передавали народные средства и домашние диагнозы из поколения в поколение, но до появления газет единственным средством этой передачи оставались устные инструкции. А вот разделение труда в медицине, которое мы сейчас воспринимаем как должное – ученые анализируют болезни и потенциальные лекарства, а врачи назначают их, опираясь на лучшие результаты исследований, – в викторианскую эпоху находилось в зачаточном состоянии. Медицинское сообщество, конечно, уже существовало – его главным печатным органом служил журнал The Lancet, – но его авторитет нельзя было назвать непререкаемым. Вам не требовалось университетское образование, чтобы поделиться со всем миром своим лекарством от ревматизма или рака щитовидной железы. По большей части это означало, что газеты того времени были полны обещаний (иногда – комичных и почти всегда – бесполезных) легкого излечения болезней, которые оказались куда более тяжелыми, чем считали шарлатаны. Но в то же время эта анархическая система давала настоящим визионерам дорогу в обход истеблишмента – особенно когда этот самый истеблишмент притворялся, что ничего не происходит.

У обилия шарлатанских средств был и еще один побочный эффект: благодаря ему возникла вся рекламная риторика – а также бизнес-модель журналов и газет, – которые продержались больше века. К концу XIX века производители патентованных средств были главными рекламодателями в газетах, и, как отмечает историк Том Стэндидж, они стали «одним из первых, кто понял всю важность торговых марок и рекламы, слоганов и логотипов… Поскольку сами лекарства обычно были очень дешевы в приготовлении, казалось вполне логичным потратить больше денег на маркетинг»10. Говорить, что сейчас мы живем в обществе, где образ ценится больше сути, где наши желания постоянно подогреваются иллюзорным топливом маркетинговых посланий, уже стало избитой истиной. Но, если говорить серьезно, это общество родилось благодаря причудливым объявлениям в колонках викторианских газет, обещавшим, что одна бутылочка на удивление недорогого эликсира излечит чуть ли не все болезни.

Не стоит удивляться, что индустрия патентованных средств с большой охотой стала предлагать лекарство от самой грозной болезни XIX века. Наивный читатель объявлений в лондонской Times за август 1854 года, скорее всего, предположил бы, что холеру вскоре изведут полностью, учитывая, сколько уже от нее изобрели лекарств.

ЛИХОРАДКА и ХОЛЕРА. – Воздух в комнате, где лежит больной, должен быть очищен с помощью АНТИМЕФИТИЧЕСКОЙ ЖИДКОСТИ САНДЕРСА. Это мощное дезинфицирующее средство мгновенно уничтожает плохие запахи и наполняет воздух свежим ароматом. – Дж. Т. Сандерс, парфюмер, Оксфорд-стрит, 316В, площадь Риджент; продается у всех аптекарей и парфюмеров. Стоимость 1 шиллинг.

Сейчас, конечно, реклама патентованных средств кажется нам смехотворной, но даже она провоцировала гневные письма, авторы которых жаловались, насколько это несправедливо – держать дорогие лекарства вне доступа низших классов:

Сэр! Я недавно прочитал несколько писем в вашем влиятельном журнале, посвященных весьма обсуждаемой ныне теме – огромной стоимости касторового масла, которым торгуют аптекари… Один житель нашего города, набравшись смелости, объявил посредством плакатов, развешанных на стенах, что готов продавать лучшее касторовое масло холодного отжима по 1 пенни за унцию, и я надеюсь, что его примеру последуют все.

В самом деле, сэр, если уж сам аптекарь достаточно честен, чтобы объявить всему миру, что может позволить себе продавать этот товар по 1 пенни за унцию вместо 3 пенсов и все равно при этом получать достаточный доход, как после этого можно сомневаться, что представители этого ремесла много лет пожинали огромные барыши, продавая касторовое масло беднякам по таким ценам.

В этих словах мы видим зарождение другого современного чувства: возмущения, которое сейчас направлено на глобальные фармацевтические компании, необоснованно завышающие цены. Но «Большая фарма», по крайней мере, в большинстве случаев продает лекарства, которые реально действуют. Трудно сказать, что было бы хуже: продавать касторовое масло с такой накруткой или же раздавать его бесплатно в качестве акта благотворительности. Завышенная цена, по крайней мере, не давала людям широко использовать это гадкое средство.

Ступенькой выше откровенного шарлатанства стояли письма в Times, часто написанные уважаемыми медиками; они предлагали свои лекарства (или оспаривали эффективность чужих), не преследуя настолько очевидных коммерческих целей. В конце лета 1854 года главный врач городской полиции Дж. Б. Чайлдс отправил в Times описание своего гарантированно действующего средства от самого характерного симптома холеры: диареи. Вот его письмо, датированное 18 августа:

Будете ли вы… так добры, что предоставите мне место в ваших колонках – не только для того, чтобы повторить написанное мною об эфире и лаудануме, но и объяснить, как, по моему мнению, эти лекарства работают, попав в желудок? Если требуются какие-либо еще утвердительные доказательства его эффективности, предлагаю любому, кто скептически относится к его достоинству, посетить любой полицейский участок в Лондоне, где хранятся запасы этих средств, и узнать, с каким огромным уважением к нему относятся служители закона… Вам требуется лекарство, которое действует немедленно, не требуя медленного (и в данных случаях ненадежного) процесса переваривания. Если свойства опиума ценны, и их признают таковыми все авторитетные источники, то чем скорее эти свойства будут использованы на благо общества, тем лучше…

В заключение, сэр, прошу заметить, что, сообщая об этих лекарствах вашим многочисленным читателям, я, будучи должностным лицом, всего лишь исполняю общественный долг.

Если говорить формально, то заключительные серьезные фразы типичны для этого жанра, и для современных читателей эта серьезность, особенно учитывая, какое именно лекарство здесь предлагается, выглядит весьма комично. Одно из высших полицейских должностных лиц пишет в ежедневную газету, по сути, предлагая читателям лечить расстройство желудка инъекциями героина, – а если читатели не поверят, то они должны прийти в ближайший полицейский участок, где сами полицейские расскажут им, как высоко ценят это «лекарство». Да, это вам не «война с наркотиками», хотя, если честно, определенный медицинский смысл рекомендация имеет: запор – один из побочных эффектов употребления опиоидов, проявляющихся практически всегда.

С 1840-х годов в Великобритании опиум считался лекарственным средством, и, по некоторым данным, 5 процентов населения регулярно употребляли его. Первый закон, ограничивающий прием наркотиков, был принят в 1868 году: было запрещено употребление опиума без назначения врача.

Лекарства от холеры были темой живых обсуждений в газетах того времени, поводом для бесконечных дебатов. Один доктор медицины во вторник писал о достоинствах своего режима лечения – льняного масла и горячих компрессов, – а в четверг другой врач приводил целый список пациентов, умерших именно после такого лечения.

Сэр! Ободренный положительными результатами от применения касторового масла при холере, о которых сообщил доктор Джонсон, я решил проверить эту практику на собственном опыте и с прискорбием сообщаю о полном провале…

Сэр! Позвольте мне воззвать к разуму ваших городских читателей, чтобы письмо одного из ваших корреспондентов не заставило их поверить, что дым хоть в малейшей степени является профилактическим средством от холеры или может каким-либо образом повлиять на течение эпидемической болезни…

Постоянные перепалки медицинских авторитетов в прессе в конце концов дошли до уровня самопародии. В неделю, когда началась эпидемия на Брод-стрит, в журнале Punch вышла весьма едкая редакторская колонка под названием «Кому решать, когда врачи спорят?»

Иной раз тошнота берет, когда видишь, в каком количестве письма от врачей заполонили колонки газет. Похоже, нужно будет в конце концов организовать процесс против прессы как нарушителей общественного порядка, если «отвратительные и оскорбительные материи» будут и дальше в таком количестве каждодневно циркулировать у нас под носом, когда мы садимся завтракать, нанося сильнейший вред здоровью, терпению и нервам читателей. Если бы врачи, которые пишут в газеты, нашли согласие в своих предписаниях по борьбе с холерой, широкая публика, возможно, поблагодарила бы их за потраченное время и силы, но когда «надежнейшее средство» одного человека превращается в «смертельный яд» для другого, а наилучшее сегодняшнее лекарство назавтра называют главным убийцей, мы с большой озадаченностью и тревогой следим за противоречивыми указаниями врачей, не зная, стоит ли им верить.

Среди обычных врачей по поводу лечения холеры было примерно столько же разных мнений, сколько среди торговцев патентованными средствами или авторов писем в газеты. Иногда холеру лечили пиявками, обосновывая это теорией влаг: если у пациента что-то не в порядке внутри, это нужно удалить, соответственно, если у больного холерой необычно густая кровь из-за обезвоживания, от этой крови его нужно избавить. Вопреки совету Дж. Б. Чайлдса, многие врачи прописывали слабительное для лечения болезни, которая и без того выводила жидкость из организма со смертельно опасной скоростью: широко применялись касторовое масло и ревень. Кроме того, медики рекомендовали для лечения бренди, несмотря на известный обезвоживающий эффект. Нельзя, конечно, сказать, что в данном случае «лекарство было хуже болезни», но многие предлагаемые средства лишь усугубляли физиологический кризис, вызывавшийся холерой. Немногие положительные изменения, если они и были, объяснялись в основном эффектом плацебо. И, конечно же, за всей этой пестрой смесью домашних средств, коммерческих эликсиров и псевдонаучных предписаний никто не дал совета, который по-настоящему мог помочь пациентам: больше пейте.

Утром в пятницу растущее чувство ужаса пока еще не покинуло пределов района Голден-сквер. Жара наконец-то спала, и остальной город наслаждался прохладной, ясной погодой. Никто не мог знать, что прямо рядом с ними умирают первые жертвы страшной эпидемии. Единственная статья о холере в тот день вышла в Morning Chronicle и была оптимистичной: она была посвящена снижению заболеваемости на фронте Крымской войны. «Наконец пережив опасности, грозившие нам в августе, мы надеемся увидеть, как на фронте болезнь присмиреет, и можно будет снова начать активные операции. Практически никто не сомневается, что холера уже причинила все зло, которое могла, и терзания, приносимые ею союзной армии, значительно смягчились, и по распространенности, и по тяжести; равно как и флот, который пострадал от болезни позже, тоже уже преодолел кризис».

Но в переполненных жилищах Голден-сквера от страха было никуда не деться. Эпидемия вышла на новый пик за несколько часов до полуночи в четверг. Сотни жильцов заболели в течение буквально нескольких часов, часто – целыми семьями, и оказались предоставлены сами себе в темных, удушливых комнатах.

Эти страшные сцены – семья, которая, сгрудившись в комнате, переживает нестерпимые мучения сообща, – пожалуй, пугают больше, чем любые другие образы, связанные с эпидемией на Брод-стрит. Конечно, и сейчас даже в самых развитых странах семьи погибают вместе, но подобные катастрофы обычно длятся несколько минут, а то и секунд – автомобильные аварии, крушения самолетов, стихийные бедствия. Но вот семья, умирающая вся вместе, медленно, мучительно, полностью осознавая при этом, что их ждет, – это, пожалуй, самая темная страница в книге мертвых. То, что в некоторых регионах мира такое случается до сих пор, просто возмутительно.

Буквально за один день веселые прогулки Генри Уайтхеда по приходу церкви Св. Луки превратились в посмертные бдения^11. Буквально через несколько минут после восхода солнца его позвали в дом, где четыре человека лежали при смерти, их кожа уже была морщинистой и синюшной. В каждом жилище, которое он посетил тем утром, его ждала одна и та же ужасающая сцена: весь квартал, казалось, был на краю гибели. Незадолго до полудня он встретился с чтецом Писания и еще одним викарием из церкви Св. Луки и узнал, что они оба столкнулись с той же смертью и мучениями.

Маршрут Уайтхеда привел его к четырем домам по Питер-стрит неподалеку от Гринс-корт, где болезнь свирепствовала во всю силу. Половина жильцов заболела в последние сутки. В одном из самых роскошных домов, стоявших в северо-западном углу Гринс-корт, позже умерли все двенадцать обитателей. Тем не менее холера в основном пощадила тесные, грязные домишки на самой площади Гринс-корт. (Лишь пятеро из двухсот жителей умерли.) Остановившись у одной из самых замызганных лачуг в районе, Уайтхед с изумлением увидел, что в ней не заболел вообще никто.

Контраст был поразительным – особенно учитывая, что четыре дома на Питер-стрит получили похвалу за чистоту от приходского начальства во время переписи населения 1849 года, а вот в соседних домах нашли только грязь и сажу. Уайтхед понял, что, вопреки преобладающему мнению, санитарные условия в домах никак не влияют на вероятность развития болезни.

Подобные наблюдения были характерны для молодого дьякона, причем сразу на нескольких уровнях. Во-первых, он сохранил самообладание и остроту ума во время большого хаоса и не утратил желания бороться с ортодоксией – или, по меньшей мере, подвергать ее всестороннему исследованию. А само это исследование стало возможным благодаря тому, что он лично знал и район, и его обитателей. Он заметил закономерности в течении болезни именно потому, что досконально знал всю окружающую среду: и дома, которые хвалили за идеальную санитарию, и дома, считавшиеся самыми грязными в квартале. Если бы он не владел этой информацией, то, вполне возможно, удовлетворился бы прежними избитыми фразами.

До открытия болезнетворных микроорганизмов большинство врачей полагали, что причинами заразных болезней могут быть миазмы – продукты гниения, содержащиеся в почве, воде (особенно болотной), отходах жизнедеятельности. Считалось, что, испаряясь из очагов своего образования, они проникают в воздух и через дыхание попадают в организм человека, вызывая болезнь.

В тот день по улицам Сохо ходили и другие медицинские детективы, разыскивая улики и выстраивая причинно-следственные связи. За несколько минут до рассвета утром в субботу Джон Роджерс, медик с Дин-стрит, шел с площади Уокерс-корт на Берик-стрит; ему не хватало времени, чтобы посетить всех пациентов, заболевших за последние сутки. Роджерсу уже доводилось видеть эпидемии холеры, но на Голден-сквер явно творилось что-то исключительное. Холера очень редко распространяется настолько быстро; она, безусловно, может убивать людей тысячами, но для этого ей обычно требуется несколько месяцев, а то и лет. Роджерс же слышал рассказы о том, как буквально в один день заболевали целые семьи. И этот штамм болезни действовал с устрашающей скоростью: совершенно здоровые люди умирали через двенадцать часов после появления первых симптомов.

Роджерс добрался до дома 6 по Берик-стрит, где жил уважаемый местный хирург по фамилии Гаррисон; Роджерс был с ним знаком. Проходя мимо дома, Роджерс почувствовал ужасающий запах и на несколько мгновений остановился как вкопанный, борясь с тошнотой. Позже он описывал этот запах как «самую отвратительную и тошнотворную вонь из всех, что мне когда-либо доводилось вдыхать в этом городе». Собравшись с силами, Роджерс огляделся и увидел, что запах доносится от дренажного колодца у дороги, в который при сильном дожде сливалась вода. Роджерс поспешно ушел, так и не узнав, что же за отвратительная разлагающаяся материя пряталась в дыре. Но на ходу он подумал, что вонь достаточно сильна, чтобы пропитать весь дом под номером шесть.

Через несколько часов он узнал, что хирург Гаррисон тем утром умер. Роджерс тут же выпалил диагноз: «Его убил этот дренажный колодец!», а затем устроил гневную тираду об ужасных санитарных условиях в городе, которые и вызвали катастрофу. Но это было только начало. К концу недели холерой заболели еще семеро жителей дома 6 по Берик-стрит. Выжил из них лишь один.

Дочь Льюисов, живших по адресу Брод-стрит, 40, ночью затихла от изнеможения. Утром родители послали за доктором Роджерсом, лечившим малышку в начале недели. Но еще до его прихода она умерла.

После полудня Уайтхед посетил семью из шести человек (назовем их коллективно Уотерстоунами, потому что их имена остались неизвестны), с которой давно дружил: два взрослых сына и две девочки-подростка, которые жили с родителями в трех соединенных между собой комнатах на первом этаже дома возле Голден-сквер. Младшая сестра, чье остроумие и веселость всегда радовали Уайтхеда, периодически теряла сознание после тяжелейшей ночи, проведенной в борьбе с болезнью. Вокруг нее сидели братья и сосед, который не испугался прийти и помочь им. Пока Уайтхед тихо говорил с мужчинами в маленькой центральной комнатке, девочка пришла в себя.

В какой-то момент она подняла голову и спросила, где мама и сестра. Братья тут же замолчали. Девочка тревожно взглянула на две закрытые двери по обе стороны комнаты. Она все поняла еще до того, как кто-либо сказал хоть слово: за обеими дверями прятались гробы. Отец рыдал, обхватив руками тело жены, в темной гостиной с запертыми ставнями.

Казалось, что почти половина района закрыла окна и двери – либо чтобы страдать в изоляции, либо в надежде не впустить в дом ужасный воздух, который принес болезнь. На улице, ясным летним днем, казавшимся в такой обстановке почти неуместным, в начале Берик-стрит подняли желтый флаг, предупреждавший о холере. Этот жест, впрочем, был излишним. Мертвых уже возили по улицам телегами.

Джон Сноу

Воскресенье, 3 сентября

Следователь

Воскресным утром над улицами Сохо висела странная тишина. Уличные торговцы не устраивали своей обычной суматохи; большинство жителей района либо сбежали, либо страдали за закрытыми дверями. За последние сутки умерли более семидесяти человек, а еще несколько сотен пребывали на краю гибели. К колонке перед домом 40 по Брод-стрит практически никто не подходил. На улице можно было увидеть разве что врачей и священников, отчаянно пытавшихся поспеть к каждому.

Слухи об эпидемии разнеслись по всему городу и даже дальше. Сын фармацевта, который несколько дней назад поел пудинга на Уордор-стрит, в воскресенье умер в своем доме в Виллесдене. Весь город затаил дыхание, принимая беженцев из пораженного района: захватит ли эпидемия, начавшаяся на Голден-сквер, весь город? Семьдесят умерших в одном приходе – нередкая цифра в эпоху эпидемий холеры. Но обычно болезни требовался не один месяц, чтобы набрать столько жертв. А вот штамм холеры с Брод-стрит – каким бы он ни был, откуда бы ни появился, – умудрился совершить этот ужасный «подвиг» всего за день.

Болезнь пока что не выходила за пределы примерно пяти кварталов, но остальной Сохо встревоженно наблюдал за ситуацией. Многие собрали вещи и уехали в гости к друзьям или родным, которые жили за городом; кто-то запер двери и закрыл ставнями окна. Подавляющее большинство жителей района избегали Голден-сквера как огня.

В Йорке Сноу работал за еду и хорошую характеристику у местного врача. Он упрекнул Джона, когда тот выбросил старые вытяжные пластыри: – Не, дорогой, так дело не пойдет. Ты меня разоришь. Мои пациенты возвращают бывшие в употреблении пластыри. Хороший пластырь – он и шестерым послужит. Ты больше так не делай.

Но один житель Сохо внимательно следил за делом с самого начала; он жил на Саквиль-стрит, в юго-западной части района. Ближе к вечеру он вышел из дома и отправился по пустынным улицам прямо в самый центр эпидемии. Добравшись до дома 40 по Брод-стрит, он остановился и несколько минут рассматривал колонку в сумеречном свете. Набрав бутылку воды из колодца, он внимательно взглянул на нее, повернулся и пошел обратно на Саквиль-стрит^12.

Джону Сноу шел сорок второй год, и, начиная еще с тридцати, он сумел добиться довольно значительных профессиональных достижений. В отличие от большинства участников медицинского сообщества или движения за санитарные реформы, Сноу родился в семье скромного достатка: он был старшим сыном рабочего из Йоркшира. Сноу был тихим, серьезным ребенком с интеллектуальными амбициями, несоразмерными происхождению; в четырнадцать лет он нанялся подмастерьем к хирургу в Ньюкасле-на-Тайне. В семнадцать он прочитал знаменитый манифест Джона Фрэнка Ньютона «Возвращение к природе: в защиту растительной диеты» (1811) и стал вегетарианцем, а вскоре после этого – еще и строгим трезвенником. На протяжении всей оставшейся жизни он по большей части избегал и мяса, и алкоголя^13.

Работая подмастерьем в Ньюкасле, Сноу в конце 1831 года впервые увидел, насколько мучительной бывает холера. Он лечил тех, кто выжил после особенно жестокой эпидемии в местной шахте «Киллингворт-Колльери». Молодой Сноу заметил, что санитарные условия в шахте просто ужасны: у рабочих не было даже отдельной уборной, и им приходилось и есть, и справлять естественные нужды в темных, удушающих пещерах. Идея, что причина эпидемии холеры кроется в жилищных условиях обедневших рабочих, а не в какой-либо врожденной уязвимости к болезни, прочно засела в голове Сноу, пока холера находила все новых жертв. То была лишь частично оформившаяся мысль, далекая от реальной теории, но тем не менее она хорошо ему запомнилась.

У молодого англичанина, интересовавшегося медициной в первой половине XIX века, было три основных карьерных пути. Он мог наняться подмастерьем к аптекарю и рано или поздно получить лицензию от Общества аптекарей, которая давала ему право готовить лекарства, прописанные врачом. После определенной подготовки ему разрешалось заняться собственной практикой: лечить пациентов ужасными средствами того времени и, скорее всего, делать на стороне небольшие хирургические или стоматологические операции. Более амбициозные поступали в медицинское училище, а затем присоединялись к Королевской коллегии хирургов Англии, становясь настоящими врачами общей практики и хирургами и выполняя множество самых разных задач – от лечения мелких простуд до вырезания кожных мозолей и ампутации конечностей. Ну а дальше следовала университетская степень доктора медицины, обладателей которой, собственно, и называли врачами, а не хирургами или аптекарями. Университетское образование открывало двери в частные госпитали, в которых можно было сдружиться с богатыми меценатами, финансировавшими их^14.

Джон Сноу скончался в возрасте 45 лет, дописывая трактат об анестезии. Вскрытие показало размягчение некоторых областей мозга и желудочное кровотечение. Обе почки сморщились, были усыпаны кистами, а правая вообще превратилась в сплошную кисту. Это были результаты хронического отравления хлороформом и другими анестетиками, которые он испытывал на себе.

Сноу довольно рано понял, что работа провинциальным аптекарем – не предел его мечтаний. В 1835 году он переехал обратно в Йорк и вступил в быстро росшее в ту пору движение за трезвость. Но в двадцать три года он решил пройти классический путь героя «романа воспитания» – жанра, доминировавшего в литературе XIX века: молодой провинциал, мечтающий о великих достижениях, отправляется в большой город, чтобы сделать себе имя. Путешествие Сноу в Лондон было типично для серьезного молодого врача: он отказался и от лошади, и от кареты и преодолел извилистый двухсотмильный путь пешком в одиночку.

В Лондоне Сноу поселился в Сохо и поступил в Хантеровское медицинское училище. За два года он сумел получить лицензии аптекаря и хирурга и открыл частную практику по адресу Фрит-стрит, 54, минутах в пяти ходьбы на восток от Голден-сквер. Чтобы работать врачом, в те времена требовалась предпринимательская жилка. Внутри лондонского медицинского среднего класса кипело серьезнейшее соперничество: в радиусе нескольких кварталов от места практики Сноу работало еще четыре хирурга, хотя врачи практиковали на другой стороне Сохо, недалеко от Голден-сквер. Несмотря на такое количество соперников поблизости, Сноу быстро добился успеха. С точки зрения темперамента он не был похож на общепринятый образ дружелюбного, словоохотливого врача-терапевта: с пациентами он общался мало и без эмоций. Но вот врачом он оказался великолепным: наблюдательным, сообразительным и с отличной памятью на пациентов. Сноу был настолько свободен от суеверий и догм, насколько в те времена было возможно, хотя, конечно, его эффективность все равно ограничивалась концептуальными тупиками и искажениями, характерными для медицины раннего викторианского периода. Если бы вы сказали врачу того времени, что болезни могут вызываться микроскопическими организмами, он бы, скорее всего, посмотрел на вас так, словно вы только что заявили о существовании эльфов. И, если судить по письмам главного хирурга Дж. Б. Чайлдса в Times, лауданум тогда прописывали практически от любого недуга. Викторианские медики, по сути, говорили: «Примите немного опиума, а потом загляните ко мне с утра».

Сноу не вел хоть сколько-нибудь традиционной общественной жизни; время, свободное от работы с пациентами, он тратил на побочные проекты. Эти проекты выросли из его хирургической практики, но вместе с тем давали понять, насколько далеко простираются его амбиции. Он стал писать в местные журналы, излагая свои мнения о проблемах медицины и здравоохранения того периода. Его первая научная статья, посвященная применению мышьяка для сохранения трупов, была опубликована в The Lancet в 1839 году^15. В последующие десять лет он выпустил почти пятьдесят статей, причем тематика их была поразительно разнообразной: отравление свинцом, реанимация мертворожденных детей, кровеносные сосуды, скарлатина, оспа. Он отправил в The Lancet столько писем с критикой небрежной научной работы, что редактор в конце концов мягко пожурил его на страницах журнала: «Мистеру Сноу стоит самому создать что-нибудь вместо того, чтобы ругать созданное другими»16.

Сноу определенно намеревался «сам создать что-нибудь», и дорога к этому, как он считал, лежала через высшее образование. В 1843 году он получил степень бакалавра медицины в Лондонском университете. Через год сдал сложный экзамен на докторскую степень, оказавшись среди лучших студентов, и официально смог называть себя доктор Джон Сноу. По любым стандартам его история уже была невероятно успешной: сын рабочего, который вел процветающую медицинскую практику и сделал отличную карьеру ученого-исследователя и лектора. По рекомендации одного из бывших профессоров его пригласили в Вестминстерское медицинское общество, в котором он быстро добился уважения за активную работу. Любой другой врач обосновался бы в этом комфортном мирке, стремясь всего лишь работать со все более состоятельными клиентами и улучшая тем самым свое общественное положение. Но Сноу не интересовали внешние атрибуты лондонского приличного общества: его прежде всего привлекали задачи, требовавшие решения, заполнение слепых пятен в общепринятой медицинской науке.

Сноу до конца жизни работал практикующим врачом, но по-настоящему его прославили дела, совершенные вне медицинского кабинета. Для своих расследований Сноу ставил самые высокие цели. Он сыграл определяющую роль в битве против самой безжалостной болезни-убийцы своей эпохи. Но прежде чем заняться холерой, Джон Сноу обратил свой взор на один из самых мучительных изъянов викторианской медицины: обезболивание – точнее, его отсутствие.

Если говорить об откровенной жестокости, то в викторианском обществе не было ничего мучительнее, чем операция, проводимая профессиональным хирургом. Никакой анестезии, кроме опиума или алкоголя – которые, учитывая побочные эффекты, можно было применять лишь в довольно умеренных количествах, – не существовало, так что хирургические процедуры по сути своей мало отличались от самых тяжких пыток. Хирурги гордились прежде всего скоростью работы, потому что затянувшаяся операция была невыносима и для врача, и для пациента. Процедуры, на которые в наше время уходят многие часы, выполнялись за три минуты, а то и меньше, чтобы свести мучения к минимуму. Один хирург хвастался, что может «ампутировать плечо быстрее, чем вы успеете снюхать щепотку табака».

В 1811 году британская писательница – и известная жительница Сохо – Фанни Бёрни сделала в Париже мастэктомию. Через год она описала пережитое в письме сестре. Выпив наливки (другого обезболивающего не полагалось), она устроилась в зловещего вида шкаф, собранный у нее дома командой из семи врачей. Импровизированная операционная была выстлана компрессами и бинтами и полна жутковатых хирургических инструментов. Она легла в самодельную постель, и врачи накрыли ей лицо легким платком. «Когда ужасная сталь погрузилась в грудь, разрезая вены, артерии, плоть и нервы, мне не понадобилось никакого совета вроде “кричи, не сдерживаясь”. Я непрерывно вопила все время, что шла операция, и даже как-то удивительно, что эти вопли до сих пор не стоят у меня в ушах! Настолько невыносимой была агония… А потом я почувствовала, как нож достал до грудины и поцарапал ее! Я не могла и слова вымолвить от мучений»17. Прежде чем потерять сознание от шока после процедуры, она успела увидеть своего врача – «бледного почти так же, как я, с лицом, забрызганным кровью, и выражением, в котором угадывались горе, опасение и даже ужас».

В октябре 1846 года в Массачусетской больнице общего профиля в Бостоне дантист по имени Уильям Мортон впервые публично продемонстрировал применение эфира в качестве средства для наркоза. Вести быстро пересекли Атлантический океан, и в середине декабря лондонский дантист Джеймс Робинсон стал использовать эфир на своих пациентах – обычно в присутствии аудитории из нескольких потрясенных коллег-медиков. 28 декабря он успешно удалил еще один зуб. В комнате сидел Джон Сноу, тихо и внимательно, как обычно, наблюдая за происходящим.

После Нового года «эфирная лихорадка» распространилась уже и за пределы медицинского сообщества, в массовую прессу. В журнале Punch печатали пародийные редакторские колонки, в которых рекомендовали успокаивать эфиром сварливых жен. Но «чудесное средство для анестезии» на практике оказалось ненадежным. В некоторых случаях эфир работал безупречно: пациент засыпал на все время операции, а затем через несколько минут просыпался, ничего не помня о процедуре и чувствуя куда меньшую боль. Другие же пациенты либо вообще не засыпали, либо внезапно приходили в себя посреди особенно сложной операции. Довольно многие пациенты вообще не просыпались после наркоза.

Сноу быстро предположил, что ненадежность эфира, скорее всего, связана с дозировкой, и поставил серию взаимосвязанных экспериментов, чтобы определить наилучший механизм применения чудесного газа. Из ранних исследований Сноу знал, что концентрация любого газа сильно меняется с температурой, но врачи, применявшие эфирный наркоз, не учитывали в своих процедурах температуру в комнате. Пациент, которому дают эфир в холодном помещении, получит гораздо меньшую дозу, чем тот, которому наркоз дали в комнате с натопленным камином. К середине января Сноу составил «Таблицу для вычисления крепости эфирных испарений». Повышение температуры на двадцать градусов Фаренгейта (около 7 градусов Цельсия) почти вдвое увеличивало дозу. В конце января таблицу Сноу опубликовала газета Medical Times.

Собирая данные для числового описания свойств эфира, Сноу начал работать с производителем хирургических инструментов Дэниэлом Фергюсоном: они хотели создать ингалятор, дающий максимальный контроль над дозировкой. Сноу пришла в голову идея использовать для подачи эфира испаритель Джулиуса Джеффри: по пути ко рту пациента газ проходил через металлическую спираль в центре устройства, взаимодействуя с максимально возможной площадью трубки. Эвапоратор помещали в бак с нагретой водой, которая передавала свое тепло металлическому устройству, повышая температуру эфира. Врачам нужно лишь контролировать температуру воды, а устройство сделает все остальное. Точно зная температуру эфира, врач мог легко определить нужную дозу с небольшой погрешностью. Впервые Сноу представил свое устройство Вестминстерскому обществу 23 января 1847 года.

Люди всегда искали способ уменьшить боль во время операции. В древнеегипетском манускрипте 1500 года до и. э. описываются обезболивающие свойства опийного мака. В Древней Индии лекари использовали для получения болеутоляющих препаратов вещества на основе индийской конопли. Китайский врач Хуа То, живший во II веке, предлагал пациентам выпить перед операцией вино с добавлением марихуаны.

Производительность работы Сноу в тот период просто потрясает – не забывайте, что буквально три месяца назад самой идеи эфирного наркоза просто не существовало. Сноу не только обнаружил одно из фундаментальных свойств газа буквально через две недели после того, как увидел его первое применение, но и создал современное медицинское устройство для его подачи. И ведь на этом его исследования только начались: в следующие месяцы он исследовал биологическую сторону эфирного наркоза; его интересовало буквально все, от первого попадания газа в легкие до циркуляции в кровеносной системе и психологических эффектов. Когда медицинское общество в 1847 году переключило внимание на конкурирующий препарат для анестезии – хлороформ, – Сноу занялся исследованием и его свойств. К концу 1848 года он опубликовал важную монографию о теории и практике анестезии: «О вдыхании испарений эфира при хирургических операциях».

Сноу удалось добиться мастерства в этой едва зародившейся отрасли практически исключительно благодаря экспериментам, проводимым у себя дома. Он устроил в своем доме на Фрит-стрит настоящий мини-зоопарк – держал птиц, лягушек, мышей, рыб, – и часами наблюдал, как животные реагируют на различные дозы эфира и хлороформа. В качестве источника экспериментальных данных он использовал и свою медицинскую практику, но не стеснялся ставить опыты и на себе. Есть что-то потрясающее – и довольно ироничное – в этом образе: трезвенник Сноу, возможно, один из самых ярчайших медицинских умов своего поколения, ставит эксперимент. Он сидит один в захламленной квартире, освещенной только свечами, а вокруг квакают лягушки. Несколько минут он возится с новым экспериментальным ингалятором, затем закрепляет респиратор на лице и пускает газ. Через несколько секунд его голова бьется о стол. Затем через несколько минут он приходит в себя, затуманенным взглядом смотрит на часы, тянется за пером и начинает записывать данные^17.

* * *

Благодаря мастерскому использованию эфира и хлороформа Сноу поднялся на совершенно новый уровень в медицинском мире Лондона. Он стал самым популярным анестезиологом в городе, работая ассистентом на сотнях операций ежегодно. В 1850-х годах все больше врачей стали рекомендовать хлороформ в качестве обезболивающего средства при тяжелых родах. Весной 1853 года, когда настало время рожать восьмого ребенка, королева Виктория решила попробовать хлороформ по рекомендации хорошо разбиравшегося в науках принца Альберта. Выбор анестезиолога был очевиден. Сноу описал этот эпизод в своих отчетах подробнее, чем обычно, впрочем, его тон нисколько не выдавал того, насколько же огромная профессиональная честь была ему оказана:

Вторник, 7 апреля. Дал хлороформ королеве в ее покоях.

С воскресенья ее беспокоили небольшие боли. Около девяти утра послали за доктором Лококом, когда начались более сильные боли, и он обнаружил, что канал шейки матки слегка расширен. После десяти часов я получил записку от сэра Джеймса Кларка, в которой меня просили прибыть во дворец. Я пребывал в комнате неподалеку от покоев королевы вместе с сэром Дж. Кларком, д-ром Фергюсоном и (большую часть времени) д-ром Лококом вплоть до двенадцати. Когда часы в покоях королевы показывали двадцать минут первого, я стал давать по чуть-чуть хлороформа при каждом приступе боли, выливая около 15 миним [0,9 мл] на сложенный платок. Первая стадия родов практически завершилась, когда был получен хлороформ. Ее Величество испытала большое облегчение от лекарства, во время сокращений матки боли были незначительными, а между схватками она чувствовала полный покой. Воздействие хлороформа ни на каком этапе не привело к потере сознания. Доктор Локок считал, что хлороформ увеличивает интервалы между схватками и немного замедляет роды. Младенец родился в тринадцать минут второго, по показаниям комнатных часов (которые спешили на три минуты); соответственно, хлороформ вдыхался в течение 53 минут. Плацента вышла через несколько минут, и королева выглядела здоровой и бодрой, весьма удовлетворенной воздействием хлороформа.

Исследования в области анестезии сделали Сноу, хирурга скромного происхождения, популярным в викторианском Лондоне. Но самым впечатляющим в его карьере является не то, как возросло его положение в обществе, а его интеллектуальные достижения, огромное разнообразие отраслей знания, которые он так легко использовал в своих исследованиях. Сноу был по-настоящему консилиентным мыслителем – в том смысле термина, в котором его изначально сформулировал кембриджский философ Уильям Вьюэлл в 1840-х годах (и недавно популяризировал биолог из Гарварда Э. О. Уилсон). «Консилиенс (совпадение) Выводов, – писал Вьюэлл, – происходит тогда, когда Вывод, сделанный на основе одного класса фактов, совпадает с Выводом, сделанным на основе другого, отличного класса. Таким образом, Консилиенс – это проверка верности Теории, в которой он наблюдается». Работы Сноу постоянно наводили мосты между разными дисциплинами, многие из которых в его эпоху находились в совершенно зачаточном состоянии, и он использовал данные одного направления исследований, чтобы предсказывать результаты других направлений. Изучая эфир и хлороформ, он перешел от молекулярных свойств самого газа к его взаимодействию с клетками легких и кровеносной системы, затем – к циркуляции его по организму и психологическим эффектам, которые вызываются биологическими изменениями. Он даже вышел за пределы природного мира, разработав технологию, которая помогла лучше понять анестезию. Сноу не интересовали отдельные, изолированные явления: его интересовали цепочки и сети, переход с одного направления на другое. Его разум с радостью перескакивал с молекул на клетки, с них – на мозг и машины, и именно эти консилиентные исследования помогли Сноу так сильно продвинуть зарождающуюся отрасль медицины за столь поразительно короткое время^18.

После применения анестезии в родах у королевы к помощи доктора Сноу стали обращаться все роженицы в английском высшем свете. И каждая желала знать, как прошли роды у Виктории. Ответ был всегда один: «Ее Величество – образцовый пациент».

Тем не менее его интеллектуальные стремления, связанные с эфиром и хлороформом, были жестко ограничены: исследования останавливались на уровне отдельного больного. Следующий шаг вперед – к большому, взаимосвязанному миру городов и обществ, групп, а не индивидов, – для исследований анестезии не требовался. Возможно, он и получил доступ к телу королевы, но вот политика оставалась вне поля зрения Сноу.

Но холера все изменила.

Мы точно не знаем, какая именно последовательность событий заставила Джона Сноу в конце 1840-х годов проявить интерес к холере. Будучи практикующим врачом и ученым, он, безусловно, вынужден был постоянно иметь дело с этой болезнью. Более того, она, можно сказать, была напрямую связана с его работой анестезиолога, потому что некоторые врачи, менее тщательно, чем Сноу, проверявшие эмпирические данные, продвигали (естественно, ошибочно) хлороформ в качестве потенциального лекарства от холеры. Несомненно, эпидемия 1848–1849 годов, самая тяжелая в Великобритании за полтора десятка лет, лишний раз напомнила, что загадку холеры нужно разгадать как можно скорее. Человеку вроде Сноу, одержимого и медицинской практикой, и научными исследованиями, холера, должно быть, казалась самой желанной добычей.

Теорий о механизме действия холеры было едва ли не столько же, сколько случаев болезни. Но к 1848 году диспуты в основном велись между двумя лагерями: «контагионистами» и «миазматистами». Холера – это либо некая действующая сила, передающаяся от человека к человеку, как грипп, либо же она прячется в «миазмах», создающихся в антисанитарных условиях. Контагиозная (заразная) теория привлекла немало последователей, когда болезнь впервые появилась на британских берегах в начале 1830-х годов. «Мы можем лишь предполагать существование некоего яда, который продвигается независимо от ветра, от почвы, от каких-либо состояний воздуха и от водной преграды, – писали в редакторской колонке The Lancet в 1831 году – Или, проще говоря, главным разносчиком этого яда служит человек». Но большинство врачей и ученых считали, что холера распространяется через отравленную атмосферу, а не личные контакты. Один обзор опубликованных утверждений американских врачей того периода показал, что менее пяти процентов из них считали, что холера заразна.

К концу 1840-х годов теория миазм обрела куда более высокопоставленных сторонников: Эдвина Чедвика, комиссара по санитарии, Уильяма Фарра, главного городского демографа, а также многих других государственных служащих и депутатов парламента. Фольклор и суеверия тоже были на стороне миазматистов: вонючий, ужасный городской воздух считался причиной большинства заболеваний. Общепринятого мнения по поводу метода распространения холеры не существовало, но теория миазмов имела намного больше последователей, чем любые другие гипотезы. Что особенно интересно, несмотря на то что после 1832 года, когда болезнь пришла на английскую землю, холере посвящались многочисленные дискуссии и в специализированной, и в массовой прессе, практически никто не предполагал, что она может передаваться через зараженную воду. Даже сторонники контагиозной теории, которые считали, что болезнь передается от человека к человеку, не видели никакой перспективы в водной гипотезе.

Детективное расследование Сноу по «делу о холере» началось, когда он заметил в опубликованных отчетах об эпидемии 1848 года характерную деталь. Азиатская холера отсутствовала в Великобритании несколько лет, но вот в континентальной Европе недавно наблюдалась вспышка болезни – в том числе и в Гамбурге. В сентябре того года немецкий пароход «Эльба», несколькими днями ранее вышедший из Гамбурга, остановился в Лондоне. Матрос по имени Джон Харнольд поселился в доходном доме в Хорслидауне. 22 сентября у него начались симптомы холеры, и он умер через несколько часов. Через несколько дней в той же комнате поселился некто по фамилии Бленкинсопп; 30 сентября он умер от той же болезни. Буквально через неделю холера начала распространяться по окрестностям, а затем эпидемия охватила и всю страну. За те два года, что болезнь свирепствовала в стране, умерло 50 000 человек^19.

Сноу сразу же понял, что эту последовательность событий будет довольно трудно объяснить противникам контагиозной теории. Совпадение было слишком очевидным, чтобы объяснять его с точки зрения теории миазмов. Два случая холеры в одной комнате за неделю, возможно, еще как-то совместимы с миазматической моделью – если верить, что в самой комнате содержится некое опасное вещество, которое отравляет обитателей. Но вот утверждать, что комната внезапно пропиталась ядовитыми испарениями именно в тот день, когда там поселился моряк, приехавший из города, пораженного болезнью, – это уже перебор. Сноу позже писал: «Кто может сомневаться, что случай с Джоном Харнольдом, моряком из Гамбурга, упомянутым выше, является настоящей причиной недуга Бленкинсоппа? Тот жил и спал в единственной комнате во всем Лондоне, в которой наблюдался первый за многие годы случай настоящей азиатской холеры. А если холера в некоторых случаях передается от человека к человеку, нельзя ли тогда утверждать, что она передается так же и в других, – иными словами, что похожие последствия вызваны похожими причинами?»

Но вместе с тем Сноу понимал и слабость аргументации контагионистов. И за Харнольдом, и за Бленкинсоппом ухаживал один и тот же врач, который провел с ними в комнате не один час на стадии «рисового отвара». Тем не менее сам врач не заболел. Холера явно не передается просто при близких контактах. Собственно, самой загадочной чертой болезни оставалось то, что она могла легко перемещаться между городскими кварталами, при этом перескакивая целые дома. Следующие случаи болезни в Хорслидауне наблюдались через несколько домов от места жительства (и смерти) Харнольда. Вы могли быть в одной комнате с пациентом, лежащим при смерти, и остаться невредимым. Но при этом, избежав всякого прямого контакта с больным, вы все равно могли заболеть холерой – просто потому, что живете в том же районе. Сноу понял, что для того, чтобы разгадать тайну холеры, нужно как-то примирить эти противоречащие друг другу факты.

Мы не знаем, когда именно Сноу наткнулся на разгадку: в первые месяцы после начала эпидемии 1848 года, или же она дремала где-то на задворках его разума еще с тех пор, как он, будучи юным помощником хирурга, ухаживал за умирающими шахтерами в «Киллингворте». Но нам известно, что в первые недели после вспышки в Хорслидауне, когда холера начала свое убийственное наступление на город и страну, Сноу развил бурную деятельность: консультировался с химиками, изучавшими похожий на рисовый отвар стул жертв холеры, отправлял по почте запросы в водопроводные и канализационные управления Хорсли-дауна, внимательно перечитывал отчеты о большой эпидемии 1834 года. К середине 1849 года он уже достаточно набрался уверенности, чтобы заявить о своей теории публично. Холера, утверждал Сноу, вызывается неким неизвестным веществом, которое жертвы проглатывают, либо непосредственно контактируя с отходами жизнедеятельности других больных, либо, что вероятнее, с питьевой водой, зараженной этими нечистотами. Да, холера заразна, но не в том же смысле, что оспа. Санитарные условия играют ключевую роль в борьбе с болезнью, но зловонный воздух никак не связан с ее передачей. Вы не вдыхаете холеру, а проглатываете ее.

Сноу основывал свою аргументацию водной теории на двух главных исследованиях, в которых проявил таланты, оказавшиеся ключевыми пять лет спустя, во время эпидемии на Брод-стрит. В конце июля 1849 года вспышка холеры убила двенадцать человек, живших в трущобе на Томас-стрит в Хорслидауне. Сноу тщательнейшим образом обследовал дом и нашел множество доказательств для своей зарождавшейся теории. Все двенадцать человек жили в «Суррей-билдинг», ряде небольших соединенных друг с другом коттеджей, и пили из одного и того же колодца, стоявшего во дворе. Вдоль домов шла сточная канава, соединявшаяся с открытой канализацией в дальней части двора. Через несколько больших трещин в сточной трубе вода попадала прямо в колодец, а во время летних гроз весь дворик заливало зловонной водой. Так что за первым заболевшим холерой вскоре последовали и все остальные жители «Суррей-билдинг».

Сноу пришла в голову простая идея: холера очень сильно отличается от прочих инфекций, она поражает только желудочно-кишечный тракт, значит, попадает в организм исключительно через рот, с едой и питьем. Установив источники холеры, можно избавить от нее Англию, а может быть, и весь мир.

Планировка домов на Томас-стрит дала Сноу еще и замечательную контрольную группу для исследования. «Суррей-билдинг» примыкал задней стеной к другому ряду домов, выходивших на площадь Траскоттс-корт. Эти дома были такими же бедными и грязными, как и «Суррей-билдинг», и жили в них такие же бедные рабочие с семьями.

По сути, они жили в одной и той же среде, за исключением одного важнейшего фактора: воду они получали из разных источников. В те же самые две недели, когда в «Суррей-билдинг» умерло целых двенадцать человек, лишь один обитатель домов на Траскоттс-корт подхватил холеру, несмотря на то что две группы жили буквально в нескольких ярдах друг от друга. Если в эпидемии виноваты миазмы, как так вышло, что в одном грязном и бедном доме умерло больше десяти жителей, а в другом – лишь один?

Эпидемия на Томас-стрит продемонстрировала детективные навыки Сноу «на земле», его внимательное отношение к закономерностям передачи болезни, санитарным условиям жизни и даже архитектуре. Но еще Сноу смотрел на эпидемию с высоты «птичьего полета» – городской статистики. За время своих исследований Сноу собрал целый архив информации о различных компаниях, поставлявших воду в город, и эта информация выявила поразительный факт: лондонцы, живущие к югу от Темзы, с намного большей вероятностью пили воду, прошедшую через центр Лондона. Горожане, которые жили к северу от реки, пили воду из разных источников: одни компании добывали воду из Темзы выше Хаммерсмита, далеко от городского ядра, другие – из канала Нью-Ривер в Хартфордшире, на севере, третьи – из реки Ли. А вот Водопроводная компания Южного Лондона добывала воду из той самой части реки, куда выходило большинство канализационных труб города. Если что-то и размножалось в кишечниках лондонцев, то с куда большей вероятностью оно могло попасть в питьевую воду Южного Лондона. Если теория Сноу о холере верна, то лондонцы, живущие к югу от Темзы, должны страдать от болезни намного чаще, чем те, кто живут к северу.

Затем Сноу изучил таблицы смертности от холеры, составленные Уильямом Фарром, главным архивариусом Лондона. Он нашел в них именно то, что предсказали карты поставок воды: из 7466 умерших в черте города во время эпидемии 1848–1849 годов 4001 человек жил к югу от Темзы. Это означало, что смертность составляла около восьми человек на каждую тысячу – втрое больше, чем в центральной части города. В растущих пригородах Западного и Северного Лондона смертность была около одного человека на тысячу. Для миазматистов, которые склонны были списывать высокую смертность на загрязненный воздух в рабочих кварталах к югу от реки, у Сноу тоже нашелся аргумент: он мог указать на Ист-Энд, пожалуй, самый нищий и перенаселенный район во всем городе; смертность в нем тем не менее была вдвое меньше, чем к югу от Темзы.

В каком масштабе ни смотри на данные – хоть одного городского дворика, хоть целых районов, – закономерность сохранялась одна и та же: холера распространялась вокруг общих источников воды. Если теория миазмов верна, почему болезнь выбирает себе жертв произвольно? Почему холера может убить всех жителей одного дома и вообще не тронуть соседний? Почему в одной трущобе смертность выше, чем в другой, где санитарные условия еще хуже?

Во второй половине 1849 года Сноу представил свою теорию холеры в двух формах: сначала самостоятельно издал 31-страничную монографию под названием On The Mode and Communication of Cholera («О действии и заражении холерой»), предназначавшуюся для чтения коллегами из медицинского общества, а затем выпустил статью в London Medical Gazette для чуть более широкой аудитории. Вскоре после этой статьи сельский врач Уильям Бадд опубликовал эссе, в котором пришел к похожим выводам о распространении холеры через воду; Бадд, впрочем, все же предполагал, что в некоторых случаях холера может распространяться и воздушно-капельным путем, а также ошибочно заявил, что ему удалось найти возбудителя холеры – грибок, растущий в зараженных водоемах. Позже Бадд обнаружил, что брюшной тиф тоже передается водным путем – собственно, именно этим он сейчас и известен. Но Сноу на месяц опередил Бадда с публикацией своей холерной теории, и в ней не было ложных следов, связанных с грибками и воздушно-капельной передачей.

Реакция на аргументы Сноу была положительной, но скептической. «Доктор Сноу заслуживает благодарности коллег за то, что взялся за разгадку тайны, связанной с механизмом передачи холеры», – писал рецензент из London Medical Gazette. Но примеры, приведенные Сноу, показались неубедительными: «[Они] вообще не дали никаких доказательств правильности его выводов». Он убедительно продемонстрировал, что районы Южного Лондона более уязвимы для холеры, чем остальной город, но из этого не обязательно следовало, что во всем виновата именно вода. Возможно, воздух в этих районах просто особенно ядовит, а в трущобах на севере этот яд отсутствует. Возможно, холера действительно заразна, и скопление случаев в Южном Лондоне – просто случайность: если бы первые больные жили в других местах, возможно, именно Ист-Энд пострадал бы сильнее всего, а Южный Лондон остался сравнительно невредим. Да, Сноу убедительно доказал корреляцию между поставщиками воды и холерой, но вот причины ему найти не удалось.

В Gazette, впрочем, предложили один сценарий, который смог бы убедить рецензентов:

Можно представить такой experimentum crucis[5]: отвезти воду в далекое место, где до этого холера не наблюдалась; эта вода должна вызвать болезнь у всех, кто пил ее, а все, кто избегал ее, останутся невредимыми.

Это предложение, сделанное словно походя, пять долгих лет крутилось в голове Сноу. Он становился все более востребован и известен как анестезиолог, но по-прежнему продолжал внимательно следить за всеми вспышками холеры в поисках сценария, который мог бы подтвердить его теорию. Он зондировал ситуацию, изучал информацию и ждал. Когда пошли слухи об ужасной эпидемии на Голден-сквер, всего кварталах в десяти от его новой больницы на Саквиль-стрит, он был готов. Такое большое число жертв за такой короткий срок говорило о том, что в данном районе есть зараженный источник воды, которым пользуются многие жители. Ему нужно было собрать образцы воды, пока эпидемия еще свирепствовала, и он отправился на другую сторону Сохо, прямо в чрево зверя.

Сноу ожидал, что зараженная вода будет мутной, и он легко сможет это заметить даже невооруженным глазом. Но, глянув на воду с Брод-стрит, он удивился: она была почти совершенно прозрачной. Он собрал образцы и с других колонок района: Уорик-стрит, Виго-стрит, Брандл-лейн, Литтл-Мальборо-стрит. Все они были грязнее, чем вода с Брод-стрит. Хуже всего оказался образец с Литтл-Мальборо-стрит. Когда он набирал воду, местные жители на улице сообщили ему, что вода из колонки очень плохая – настолько плохая, что многие проходят несколько кварталов до Брод-стрит, чтобы напиться.

Торопясь домой на Саквиль-стрит, Сноу проворачивал в голове новую информацию. Может быть, колонка с Брод-стрит все-таки не виновата – в ней не видно никаких частиц. Может быть, все дело в какой-нибудь другой колонке? Или действует какая-то совсем иная сила? Его ждала долгая ночь – анализ образцов, составление записей. Он знал, что эпидемия таких масштабов может окончательно подтвердить его аргументы. Нужно всего лишь найти нужные данные и представить их таким образом, чтобы убедить даже скептиков. Возможно, Сноу в тот день был единственным жителем Сохо, который смотрел на эпидемию с надеждой.

Обычно вода поступала в дома по трубам в подвал или на первый этаж – это называлось «низкое обслуживание». Заплатив на 50 процентов больше стандартной цены, клиент получал «высокое обслуживание» – вода поднималась на высоту около четырех метров, то есть в спальню на втором этаже – но также с перебоями. «Высокое обслуживание» требовало прокладки специальных труб, поэтому им пользовались редко.

Тогда Сноу об этом не знал, но, пока он возвращался домой тем воскресным вечером, в нескольких милях от Брод-стрит, в зеленом районе Хэмпстед, уже вовсю шел тот самый experimentum crucis, предложенный пятью годами ранее в London Medical Gazette. Сюзанна Или заболела еще в начале недели, выпив воды с Брод-стрит, присланной ее детьми из Сохо. В субботу она умерла; на следующий день умерла и племянница, вернувшаяся после визита к тете домой в Ислингтон. Пока Сноу рассматривал в микроскоп образцы воды из колонок, слуга Сюзанны Или, тоже выпивший стакан воды с Брод-стрит, отчаянно боролся за жизнь, сраженный болезнью.

В Хэмпстеде после этого еще несколько недель не было ни одного случая холеры.

Скорее всего, в тот вечер Генри Уайтхед и Джон Сноу видели друг друга на улицах Сохо. Молодой викарий пережил еще один утомительный день и обходил район даже после того, как солнце зашло. Для Уайтхеда день начался с чувства надежды: улицы выглядели уже не такими суматошными, и он даже понадеялся, что эпидемия пошла на убыль. Первые визиты даже подкрепили эту надежду: девочке из семьи Уотерстоунов стало лучше, а ее отец, за два дня потерявший совершенно здоровых жену и дочь, утешал себя мыслью, что, если единственная оставшаяся дочь выживет, ему все же стоит жить дальше. Уайтхед поделился своим воодушевлением с несколькими коллегами на улице, и те с ним согласились.

Но спокойствие оказалось обманчивым: на улицах было спокойнее потому, что люди страдали за закрытыми дверями. За день умерло еще пятьдесят человек, и новые случаи появлялись с тревожной частотой. Когда Уайтхед в конце дня вернулся к Уотерстоунам, то увидел, что девочке стало еще лучше, но вот отец в соседней комнате мучился от первого приступа холеры. Да, если дочь выживет, жить дальше стоит, но, судя по всему, решение все-таки будет зависеть не от него.

Наконец вернувшись домой под конец тяжелого дня, Уайтхед налил себе стакан бренди, разбавил его водой и задумался о жилище Уотерстоунов на первом этаже. До него дошел слух, пущенный вчера и в следующие недели разошедшийся по газетам: жители верхних этажей умирали чаще, чем те, кто жили на первом этаже. У этой гипотезы была своя социально-экономическая основа, которая переворачивала с ног на голову традиционное разделение труда на «верхние и нижние этажи»: в Сохо в то время на нижних этажах чаще всего жили владельцы зданий, а верхние этажи сдавали в аренду работающей бедноте. Сама идея была вариацией, пусть и куда более грубой и примитивной, на тему рассказа Сноу о двух зданиях в Хорслидауне: поселите две группы людей рядом, и если одна из них страдает намного больше, чем другая, значит, дело здесь в каких-то дополнительных параметрах. Для Сноу, конечно же, этим дополнительным параметром был источник питьевой воды. Но вот распространители слухов о верхних и нижних этажах считали, что все дело в классовой разнице. На нижних этажах жили люди лучшего сорта – и, соответственно, неудивительно, что им лучше удавалось справиться с болезнью.

Но, вспоминая прошедшие дни, Уайтхед начал сомневаться в том, что все так просто. Да, действительно казалось, что на верхних этажах люди умирают чаще, но, с другой стороны, на верхних этажах и живет больше народу. А Уотерстоуны служили живым доказательством того, что болезнь вполне может поражать и обитателей первого этажа. У Уайтхеда, конечно, перед глазами не было статистики, но, судя по личному опыту и тому, что он слышал от других, смертность на первых этажах в последние двое суток на самом деле была выше. Этот факт был вполне достоин расследования – если, конечно, болезнь уйдет за пределы Голден-сквер достаточно надолго, чтобы было что еще расследовать.

В пятнадцати кварталах от него, на Саквиль-стрит, Джон Сноу тоже обдумывал статистику. Он уже собирался попросить у Уильяма Фарра первые цифры по смертности. Может быть, распределение смертей укажет на загрязненный источник воды. Как и Уайтхед, Сноу понимал, что его работа среди страдальцев Голден-сквера только началась. Какие бы цифры ни дал ему Уильям Фарр, их все равно придется дополнять собственным расследованием. И чем дольше ждать, тем сложнее будет это расследование – хотя бы потому, что многие свидетели просто умрут.

Было у Сноу и Уайтхеда тем вечером и еще кое-что общее: оба они провели несколько последних часов в «обществе» воды, набранной в колонке на Брод-стрит. Сноу анализировал ее в домашней лаборатории, при тусклом свете свечей. А вот молодой викарий воспользовался водой по-другому, скорее для развлечения, чем для изучения: смешав воду с ложечкой бренди, он выпил ее.

Уильям Фарр

Понедельник, 4 сентября

«Точнее, Джо только что не умирает»

Под ярким летним солнцем, взошедшим над Лондоном в понедельник, кварталы вокруг Голден-сквер напоминали город-призрак. Большинство из тех, кто не заболел или не ухаживал за больными, сбежали. Многие лавки остались закрытыми. Ужасное, мрачное настроение царило на фабрике братьев Или: более двух десятков рабочих заболели холерой, и на это наложилась еще и новость о смерти Сюзанны Или. (Братья Или даже не подозревали, что их мать погибла именно из-за проявлений их любви.) Жена мистера Г. – портного, который умер одним из первых, – и сама прошлой ночью слегла.

В этом море смерти выделялись несколько странных островков. В пивоварне «Лев», что в сотне футов вниз по Брод-стрит от колонки, работа шла практически как ни в чем не бывало. Никто из восьмидесяти ее сотрудников не умер. Холера по-прежнему щадила жилища на Гринекорт, несмотря на грязные, переполненные помещения. Из пятисот нищих обитателей работного дома Св. Иакова на Поланд-стрит заболели лишь очень немногие, хотя в домах сравнительно зажиточных горожан по соседству за три дня умерла половина жителей.

Но каждый раз, когда преподобный Уайтхед видел повод для надежды, случалась очередная трагедия, подрывавшая его врожденный оптимизм. Вернувшись к Уотерстоунам в понедельник, он узнал, что жизнерадостная, умная девочка, которой он так восхищался – и здоровье которой, казалось, вчера заметно улучшилось, – ночью умерла после внезапного рецидива. Немногие оставшиеся в живых члены семьи пытались скрыть произошедшее от отца, который и сам отчаянно боролся с болезнью.

Уайтхед слышал разговоры прихожан, которые считали, что эпидемия началась из-за недавно построенной новой канализации. Жители района перешептывались, что во время раскопок строители нарушили покой трупов, похороненных во время Великой чумы 1665 года, и выпустили в воздух заразные миазмы. То было явление призраков, описанное псевдонаучным языком: умершие от эпидемии в старые времена вернулись через два столетия, чтобы убить поселенцев, посмевших построить дома на их могилах. По иронии судьбы, перепуганные жители Голден-сквер были даже наполовину правы: именно новая канализация оказалась отчасти виновата в этой разрушительной эпидемии. Но не потому, что строители побеспокоили двухсотлетнее кладбище. Канализация убивала людей, потому что портила воду, а не воздух.

К 1858 году в Лондоне функционировало 200 тысяч ватерклозетов, отходы которых попадали в Темзу. В 1861 году Томас Креппер начал продавать свои ватерклозеты под лозунгом: «Одно нажатие – и надежный спуск». Его «клозет с эластичным клапаном» стоил 5 фунтов 9 шиллингов 6 пенсов. Еще за 1 фунт 1 шиллинг и 6 пенсов можно было приобрести подвешивающийся сверху двухгаллонный бачок вместе с «устройством, предохраняющим от излишнего расхода воды, внутренними клапанами, заглушающими шум в трубах, и медной цепочкой с фарфоровой ручкой».

Между Сохо и большим городом курсировали и другие слухи и полуправды. Фольклор распространялся отчасти потому, что коммуникационная система в Лондоне в середине XIX века представляла собой странную смесь скорости и медлительности. Почтовая служба была знаменита своей эффективностью – по быстроте она напоминала скорее электронную почту, чем «улиточную» (snail mail), как часто пренебрежительно называют почту сегодня; письмо, отправленное в девять утра, неизменно добиралось до адресата в другом конце города уже к полудню. (В газетах того времени было полно гневных писем в редакцию с жалобами на то, что почтовое отправление шло целых шесть часов^20.)

Но, в отличие от поразительно быстрого общения между двумя людьми, средства массовой коммуникации были вовсе не такими надежными. Единственным источником ежедневной информации о происходящем в городе оставались газеты, но по какой-то причине об эпидемии на Брод-стрит в главных городских изданиях молчали почти четыре дня. Одно из самых первых сообщений появилось в еженедельнике Observer, хотя там масштабы бедствия были значительно преуменьшены: «Говорят, что ночь пятницы надолго запомнят обитатели Сильвер-стрит и Берик-стрит. Еще вечером в пятницу семь человек были совершенно здоровы, а в субботу утром все уже умерли. Всю ночь люди бегали туда-сюда в поисках медицинской помощи, словно кто-то отравил сразу целый квартал».

Газеты в основном молчали, но вести об «ужасной чуме» в Сохо распространялись по все более громкому сарафанному радио. Пошли слухи, что весь район вымер, что появился какой-то новый вид холеры, который убивает за несколько минут, что трупы лежат на улицах, и их даже не собирают. Некоторым жителям Голден-сквер, работавшим вне Сохо, пришлось уволиться, потому что работодатели потребовали немедленно покинуть их дома.

Информационные каналы были ненадежны, причем в обоих направлениях. В чреве зверя перепуганные жители Сохо тоже обменивались слухами: эпидемия поразила весь Большой Лондон с такой же свирепостью; сотни тысяч людей умирают; госпитали невообразимо переполнены.

Но не все местные жители поддались унизительному страху. Обходя район, Уайтхед вспоминал старую пословицу, которую неизменно вспоминали во времена эпидемий: «Пока чума убивает тысячи, страх убивает десятки тысяч». Но если трусость и делала кого-то уязвимее к мучительной болезни, Уайтхед этого не видел. «И смелые, и робкие произвольно умирали и также произвольно выживали», – позже писал он. На каждого перепуганного больного холерой приходился такой же перепуганный, но совершенно здоровый человек.

Причиной большого количества детских смертей были кишечные инфекции. Если у матери не было молока, то младенцев кормили некипяченым коровьим, бутылочки не дезинфицировали. А после отлучения от груди вводили прикорм: хлеб с сыром и луком и даже пиво – пищу, с которой детские желудки просто не справлялись.

Страх, возможно, и не был фактором, влиявшим на распространение заболевания, но он уже давно превратился в определяющую эмоцию городской жизни. Города часто строили в попытке отразить внешние угрозы – окружали их стенами, ставили стражу, – но когда они начинали расти в размерах, в них появлялись собственные, внутренние опасности: болезни, преступность, пожары, а также угроза морального упадка. Смерть присутствовала повсюду, особенно среди рабочего класса. Одно исследование смертности, проведенное в 1842 году, показало, что среднестатистический «джентльмен» умирал в сорок пять лет, а вот средний ремесленник – не дожив до тридцати. Рабочему классу приходилось и того хуже: в Бетнал-Грин средняя ожидаемая продолжительность жизни работающих бедняков составляла шестнадцать лет. Эти цифры настолько поразительно низки прежде всего потому, что особенно опасной жизнь была для маленьких детей. В том самом исследовании 1842 года обнаружилось, что 62 процента записей о смерти относятся к детям младше пяти лет. Тем не менее, несмотря на такую пугающую смертность, население росло с потрясающей быстротой. И кладбища, и улицы были полны детей. Отчасти именно из-за этой противоречивой реальности дети играют такую важную роль в викторианских романах, особенно у Диккенса. Сама идея того, что невинные дети вынуждены жить среди городских болезней и нищеты, вызывала у викторианцев сильнейшую эмоциональную реакцию – и, что интересно, во французских романах того периода подобные идеи практически полностью отсутствуют. Когда Диккенс в «Холодном доме» представляет нам мальчика-бродяжку Джо, он иносказательно говорит об ужасной детской смертности того периода: «Джо живет, – точнее, Джо только что не умирает, – в одном гиблом месте – трущобе, известной среди ему подобных под названием “Одинокий Том”. Это темная, полуразрушенная улица, которой избегают порядочные люди, улица, где убогие дома, уже совсем обветшалые, попали в лапы каких-то предприимчивых проходимцев и теперь сдаются ими под ночлежки». Формулировки отлично отражают мрачные реалии городской бедноты: жить в таком мире – значит жить с тенью смерти, всегда нависающей над головой. Жить – значит «еще не умереть».

Смотря на все это полтора века спустя, нам трудно сказать, насколько же тяжким грузом лежали мысли о смерти на плечах каждого отдельного жителя викторианской Англии. С точки зрения практической реальности угроза внезапной катастрофы – гибели всех родных буквально за несколько дней – была куда более очевидной, чем современные угрозы терроризма. На пике эпидемий холеры в XIX веке за несколько недель могла умереть тысяча лондонцев – а население города тогда составляло четверть от современного Нью-Йорка. Представьте, какой ужас и паника поднялись бы, если бы какое-нибудь биологическое оружие убило четыре тысячи здоровых ньюйоркцев за двадцать дней. Жить в эпидемию холеры в 1854 году значило жить в мире, где городские трагедии подобных масштабов случались неделю за неделей, год за годом. В мире, в котором смерть целой семьи в течение сорока восьми часов не казалась таким уж необычным делом, а дети страдали в одиночестве, в освещенной лишь тусклыми мышьяковыми свечами темноте рядом с трупами родителей.

Начинались эпидемии тоже весьма зловещим образом. Газеты описывали безжалостное продвижение болезни по портам и торговым городам континентальной Европы. Когда холера впервые появилась в Нью-Йорке летом 1832 года, она напала на город с севера: сначала прибыла из Монреаля на кораблях, отплывших из Франции, затем около месяца пряталась на торговых дорогах на севере штата Нью-Йорк, а затем поплыла вниз по Гудзону. Каждые несколько дней газеты сообщали, что холера еще на шаг ближе; когда в начале июля она все же добралась до города, чуть ли не половина жителей сбежала в сельскую местность; пробки были словно на Лонг-Айлендском шоссе в выходные перед четвертым июля. В New York Evening Post писали:

По дорогам во всех направлениях ехали переполненные дилижансы, кареты, приватные транспортные средства и всадники; все в панике бежали из города, как, должно быть, бежали обитатели Помпей или Реджо, когда на их дома обрушилась раскаленная лава или землетрясение разрушило стены.

Общий страх перед холерой лишь усиливался из-за миазматической теории ее распространения. Болезнь была невидима и в то же время присутствовала повсюду: просачивалась из дренажных колодцев, пряталась в желтоватом тумане вдоль Темзы. Смелость тех, кто оставался, чтобы бороться с болезнью – или исследовать ее происхождение, – в этом свете кажется еще более впечатляющей, потому что считалось, что даже дышать поблизости от больных смертельно опасно. Бесстрашие Джона Сноу, по крайней мере, объяснялось его твердой уверенностью в своей теории: если холера распространяется через воду, то по району Голден-сквер ходить можно сколько угодно, если не пить воду из колонок. У преподобного Уайтхеда не было никаких теорий, на которые он мог опереться, проводя час за часом рядом с больными, но тем не менее он ни разу не упоминает никаких своих страхов, рассказывая об эпидемии на Брод-стрит.

Очень трудно заглянуть за эту завесу отрешенности и узнать, как на самом деле чувствовал себя Уайтхед. Он боялся, но все равно продолжал обходить больных, потому что его вела вера и чувство долга перед прихожанами – а потом из гордости решил не упоминать своего страха в отчетах и воспоминаниях? Или же его религиозные убеждения помогли ему прогнать страх – точно так же, как научные убеждения помогли Сноу? Или он просто был уже привычен к постоянным смертям?

Определенная привычка, несомненно, присутствовала. Иначе трудно было бы представить, как лондонцам удалось пережить такие опасные времена и не быть парализованными ужасом. (Впрочем, с тревогой удавалось справиться не всем: достаточно посмотреть, насколько часто в викторианской литературе встречаются описания истерик. Корсеты, вполне возможно, были не единственными виновниками всех этих обмороков.) Рост случаев посттравматического стрессового расстройства среди жителей больших городов после теракта 11 сентября обычно связывают с внезапным ростом страха перед террористической угрозой, особенно в таких знаменитых городах, как Нью-Йорк, Лондон или Вашингтон. Но если смотреть в долгосрочной перспективе, то мы увидим, что телега стоит впереди лошади. Мы боимся сильнее потому, что за последние сто лет наши ожидания в плане безопасности значительно выросли. Несмотря даже на разгул преступности, Нью-Йорк семидесятых, в худший свой период, все равно оставался куда более безопасным местом, чем викторианский Лондон. Во время эпидемий конца 1840-х и начала 1850-х годов за несколько недель от холеры умирало около тысячи лондонцев – повторимся, население Лондона тогда было всего вчетверо меньше, чем сейчас в Нью-Йорке, – но этим смертям почти не посвящалось громких заголовков. Какими бы шокирующими нам эти цифры ни казались сейчас, в то время они, скорее всего, не вызывали такой же смертельной паники. Письменные источники XIX века – и литература, и частная переписка – полны мрачных эмоций: страданий, унижений, мытарств, ярости. Но вот ужас не занимает в этом ряду такого значительного места, как можно было бы ожидать, учитывая смертность того периода.

Куда более распространенным было другое чувство: что события не смогут и дальше развиваться с такой скоростью, что город движется к некой переломной точке, которая обратит вспять невероятный рост предыдущего столетия. То было глубоко диалектическое чувство: теза, порождавшая антитезу, успех, создающий все условия для разрушения, словно «призрак возмездия» из надгробной речи Диккенса из «Холодного дома», посвященной стряпчему, умершему от опиума.

Лондон, конечно, уже давно оскорблял чувства социальных критиков – прочитайте хотя бы вот это жизнерадостное описание, сделанное шотландским врачом Джорджем Чейном в конце XVIII века:

Бесконечное количество Огней, Сернистых и Битуминозных, огромный расход Сала и прогорклого Масла в Свечах и Лампах, на Земле и под Землей, облака Зловонного Дыхания и Пота, не говоря уж об испражнениях множества больных, как разумных, так и неразумных животных, переполненные Церкви, Церковные Дворы и Кладбища с гниющими Телами, Мойки, Скотобойни, Конюшни, Навозные кучи и т. д. и неизменная Стагнация, Ферментация и смесь Самых Разных Атомов, вполне достаточные, чтобы отравить и заразить Воздух в Двадцати Милях вокруг, чтобы со Временем он мог изменить, ослабить и уничтожить даже самое здоровое Тело.

Отчасти это отвращение можно объяснить тем, что классическое разделение между столицей (центром коммерции и услуг) и промышленными городами севера (центром промышленности и производства) в то время еще не настолько четко оформилось, как в XX веке. Под конец XVIII века в Лондоне было больше паровых двигателей, чем во всем Ланкашире, и он оставался главным производственным центром Англии вплоть до 1850 года. Фабрика братьев Или смотрелась бы очень странно на фоне магазинов и жилых домов современного Лондона, но вот для лондонцев 1854 года ее вид (и запах) был чем-то совершенно обыденным.

Рассказы об отвратительных условиях в Лондоне неизменно представляли город единым организмом, распростертым вдоль Темзы и пораженным раковыми опухолями. Сэр Ричард Филлипс скорее ставил диагноз, чем делал экономический прогноз, написав в 1813 году:

…домов станет больше, чем жителей, и некоторые районы будут населены попрошайками и преступниками или вовсе обезлюдеют. Эта болезнь будет распространяться подобно атрофии в человеческом теле, и разрушения будут следовать за разрушениями, пока весь город не станет отвратителен оставшимся жителям и в конце концов не превратится в руины: такова была причина падения всех перенаселенных городов.

Ниневия, Вавилон, Антиохия и Фивы стали грудой развалин. Рим, Дельфы и Александрия движутся к той же неизбежной судьбе; и Лондон рано или поздно, по тем же причинам, разделит участь всего, что сделано человеком.

Пожалуй, именно здесь мы видим самую большую разницу в мышлении между современными жителями городов и людьми викторианской эпохи. С практической точки зрения еще никто и никогда не пытался поселить почти три миллиона человек внутри тридцатимильной границы. Концепция большого столичного города тогда еще была новой и непроверенной. Многим вполне рассудительным гражданам викторианской Англии – а также бесчисленным заморским гостям – казалось, что через сто лет попытки создания огромных городов будут казаться лишь очередным преходящим капризом моды. Чудище само пожрет себя.

Сейчас большинство из нас не терзается сомнениями таких масштабов – по крайней мере, в отношении городов. Мы беспокоимся из-за других проблем: огромных трущоб мегаполисов третьего мира, террористических угроз, экологических последствий от масштабной индустриализации. Но мы однозначно уверены в том, что города с населением даже в десятки миллионов вполне жизнеспособны. Мы знаем, что это возможно. Мы лишь до сих пор не научились делать это идеально.

Итак, возвращаясь к настроениям лондонцев 1854 года, мы обязательно должны помнить об этой ключевой реальности: город полнился экзистенциальными сомнениями и подозрениями, что дело не только в том, что именно Лондон не идеален, но и сама идея строительства таких огромных городов, как Лондон, ошибочна, и вскоре эта ошибка будет исправлена.

Если Лондон в первой половине XIX века действительно был такой отвратительной выгребной ямой, почему тогда столько народу решило туда переехать? Несомненно, были среди них и те, кто наслаждался энергией и стимулами большого города, его архитектурой и парками, общением в кофейнях, интеллектуальными кружками. (В «Прелюдии» Вордсворта даже есть ода шопингу: «…и ослепительные товары, / Лавка за лавкой, с гербами, эмблемами и именами / И всеми почетными званиями сверху».) Но на каждого интеллектуала или аристократа, переезжавшего в город ради космополитической атмосферы, приходилась сотня грязевых жаворонков, уличных торговцев и ночных почвенников, эстетическая реакция которых на город была, несомненно, совсем другой.

Жестокие кровавые забавы с 1835 года попали под запрет. Теперь нельзя было развлечься, наблюдая травлю медведя или быка, или для удовольствия пошвырять палки в привязанного петуха. Однако в бедных кварталах Лондона сохранилось около 70 мест, где можно было полюбоваться на нелегальную травлю крыс собаками или собачьи бои.

Невероятный рост Лондона – а также параллельный взрывной рост Манчестера и Лидса – был загадкой, которую невозможно объяснить, просто суммируя решения, принятые большим количеством отдельных людей. Именно это озадачивало и приводило в ужас столь многих наблюдателей того времени: ощущение, что город словно начал жить своей жизнью. Он, конечно, все равно был порождением человеческого выбора, но то были новые, коллективные формы выбора, в которых коллективные решения противоречили потребностям и желаниям отдельных людей. Если бы вы каким-то образом сумели провести соцопрос в викторианской Англии и спросили англичан: «Как вы считаете, собирать два миллиона человек внутри тридцатимильной границы – хорошая идея?», ответом бы послужило дружное нет. Тем не менее в Лондоне эти два миллиона человек все равно собрались.

Этот парадокс породил интуитивное ощущение, что сам город лучше всего будет представить в виде существа, обладающего собственной волей, большей, чем просто сумма отдельных его частей: чудовища, больного организма – или, как с невероятной проницательностью выразился Вордсворт, «муравейника на равнине». (Строительство муравьиных колоний идет без всякого плана, но многие сложные процессы поразительно напоминают развитие человеческих городов^21.) Наблюдатели того времени отмечали явление, которое мы сейчас считаем само собой разумеющимся: «массовое» поведение часто поразительно отличается от желаний отдельных людей, составляющих эту массу. Если бы у вас даже было время все это записывать, вы не смогли бы рассказать историю города в виде бесконечной серии биографий его жителей. Вам бы пришлось думать о коллективном поведении, как о чем-то отдельном от индивидуальных решений. Чтобы изобразить город полностью, вам пришлось бы подняться на уровень выше, на высоту птичьего полета. Генри Мэйхью однажды поднялся над городом на воздушном шаре, чтобы разглядеть его весь с одной точки зрения, но, к своему разочарованию, обнаружил, что «чудовищный город… простирается не только до горизонта во все стороны, но и за его пределы».

Развитие производства открывало новые профессиональные возможности. Например, растущий спрос на машинисток позволил грамотным женщинам работать не только гувернантками.

Соответственно, представления о Лондоне как о чудовищной раковой опухоли были связаны не только с запахами или перенаселением; они сопровождались еще и странным ощущением, что сами люди не в силах контролировать процесс урбанизации. Викторианцы пытались ухватиться за фундаментальную реальность, которую были способны осмыслить лишь отчасти. Говоря о городах, обычно представляют их улицы, или рынки, или здания (или, если рассуждать с точки зрения XX века, силуэты на фоне неба). Но формируются они за счет потоков энергии. Охотники-собиратели или ранние земледельцы не смогли бы создать такой же большой и густонаселенный город, как Лондон 1850-х годов (не говоря уж о современном Сан-Паулу), даже если бы захотели. Чтобы поддерживать население в миллион человек – чтобы хотя бы прокормить их, не говоря уже о топливе для автомобилей и электричестве для метро и холодильников, – вам требуются огромные запасы энергии. Маленькие племена охотников-собирателей могли запасти достаточно энергии – если им везло, – чтобы поддержать жизнь маленького племени охотников-собирателей. Но когда первые земледельцы Плодородного полумесяца начали засевать поля злаками, запасы доступной энергии для поселений резко увеличились: в одном месте теперь могло жить до нескольких тысяч человек, а плотность населения была невиданной для приматов, не говоря уж о людях. Вскоре начались циклы положительной обратной связи: в полях работало больше людей, что позволяло запасать больше пищи, соответственно, в полях начинало работать еще больше людей, и так далее. Вскоре первые земледельческие общины добрались до главного и непременного условия существования цивилизации: в них появился большой класс людей, свободных от ежедневных проблем с поиском пищи. В городах внезапно появился класс потребителей, которых интересовали совсем другие вопросы: новая технология, новые способы торговли, политика, профессиональный спорт, слухи о знаменитостях.

Тот же самый процесс лежал в основе и взрывного роста населения Лондона после 1750 года. Три связанных друг с другом явления способствовали беспрецедентному росту притока энергии в столицу. Первое – «улучшения» аграрного капитализма: разрозненная, нерегулярная система феодальной Англии уступила место рационалистическому земледелию; второе – энергия угля и пара, породившая Промышленную революцию; третье – железные дороги, сделавшие энергию намного более мобильной. В течение тысячелетий большинство городов были жестко ограничены естественной экосистемой, лежавшей за пределами их стен: энергия, протекавшая по окружающим полям и лесам, устанавливала естественный «потолок» населения. Лондон 1854 года пробил все эти потолки, потому что землю вокруг него стали возделывать эффективнее, были обнаружены новые формы энергии, а благодаря кораблям и железным дорогам эту энергию стало возможным доставлять на большие расстояния. Когда лондонец в 1854 году пил чашечку чая с сахаром, он опирался на глобальную энергетическую сеть: человеческий труд на плантациях сахарного тростника в Вест-Индии и недавно появившихся чайных плантациях Ост-Индии; солнечную энергию в тропических регионах, благодаря которой эти растения дают богатый урожай; водную энергию торговых течений и паровую энергию железнодорожного локомотива; наконец, ископаемое топливо, на котором работали ткацкие станки в Ланкашире, производя ткани, продажа которых финансировала всю торговую систему^22.

Соответственно, большой город нельзя было представить только как продукт человеческого мышления. Он куда ближе к естественному, органическому процессу – больше похож не на здание, которое строят по четкому плану, а на сад, расцветающий с приходом весны: сочетание человеческого планирования и природных закономерностей развития, которые проявляются, когда увеличиваются запасы доступной энергии. Несколько десятилетий назад физик Артур Иберолл выдвинул гипотезу, что закономерности организации людей являются социальным эквивалентом закономерностей взаимодействия молекул при изменении энергетических состояний. Набор молекул воды преобразуется по четким закономерностям в зависимости от того, сколько энергии есть в системе: если энергии мало, он принимает кристаллическую форму льда, а получив большую дозу энергии, жидкость преобразуется в газ. Резкий переход из одного состояния в другое называется фазовым превращением, или бифуркацией. Иберолл заметил, что человеческое общество циклически переходит через сравнимые фазовые превращения, когда общество получает больше энергии: от «газообразного» состояния охотников-собирателей к более стабильной форме аграрного земледелия, а затем – к кристаллической плотности города, окруженного стенами. Когда избыточные запасы энергии резко выросли благодаря рабскому труду и транспортным сетям, построенным в Римской империи, население Рима составляло больше миллиона человек, а десятки городов, соединенных с этой торговой сетью, достигли населения в сотни тысяч. Но когда имперская система развалилась, запасы энергии тоже пошли на убыль, и европейские города испарились буквально за несколько веков. К 1000 году – незадолго до начала новой великой энергетической революции – в Риме жило всего 35 000 человек, в тридцать раз меньше, чем на вершине славы.

Впрочем, чтобы всего за один век «вырастить» трехмиллионное население в городе, где до этого не жило и миллиона, требовались не только значительные энергетические вложения. Нужна была еще и огромная популяционная база, готовая переехать из деревни в город. И так уж вышло, что огораживания, которые были самой заметной чертой британской сельской жизни в 1700-х и начале 1800-х годов, заметно увеличили мобильность населения, разрушив систему открытых полей, существовавшую еще со Средних веков. Сотни тысяч, если не миллионы, крестьян-арендаторов, которые жили в селах и деревнях и добывали пропитание с общинной земли, внезапно обнаружили, что дальше вести древний образ жизни невозможно из-за приватизации. Эти новые странствующие работники стали еще одним, не менее важным источником энергии для Промышленной революции, наполнив города и «кокстауны» Великобритании почти неисчерпаемым запасом дешевой рабочей силы. В каком-то смысле Промышленная революция, можно сказать, вообще не состоялась бы, если бы от земли не отделили сразу два источника энергии: уголь и простолюдинов^23.

Кокстаун – вымышленный индустриальный город из романа Диккенса «Тяжелые времена», в котором автор говорит о классовом неравенстве и других проблемах общества, затронутого промышленной революцией.

Возможно, была и еще одна причина того, что в новых городских пространствах промышленной эпохи смогло жить столько народу: чай. Рост населения в первой половине XVIII века отлично совпал с превращением чая, по сути, в национальный британский напиток. (В начале века в страну ввозили всего шесть тонн чая в год, а в конце – одиннадцать тысяч.) Напиток, считавшийся роскошью в начале века, к 1850-м годам стал неотъемлемой частью рациона даже бедных рабочих. Один механик в описании своего недельного бюджета для Penny Newsman сообщил, что тратит почти пятнадцать процентов заработка на чай и сахар. Возможно, он пил чай в первую очередь из-за вкуса и положительного влияния кофеина на когнитивные способности, но, учитывая тогдашние альтернативы, это был еще и едва ли не самый полезный для здоровья вариант. Заваренный чай имеет несколько важных антибактериальных свойств, которые помогают в борьбе с болезнями, передающимися через воду: дубильная кислота, выделяющаяся при заваривании, убивает те бактерии, которые пережили кипячение. Взрывной рост популярности чая в конце XVIII века, с точки зрения бактерий, представлял собой настоящий микробный холокост. Врачи в тот период отмечали значительный спад случаев дизентерии и детской смертности. (Антисептические вещества в чае передаются младенцам через грудное молоко.) В основном свободная от болезней, передающихся через воду, популяция любителей чая стала резко расти, давая больше рабочих рук растущим фабричным городам и огромному распростертому чудовищу – Лондону.

В викторианскую эпоху продукты часто фальсифицировали, чтобы увеличить их объем. Не брезговали добавлять алюминиевые квасцы, мел и гипс. К топленому жиру примешивали карбонат натрия и известь. Кофе могли разбавить обычной землей. Спитую чайную заварку высушивали, подкрашивали и продавали заново. Краски порой были ядовитыми из-за высокого содержания окиси свинца и мышьяка.

Не думайте, что все эти многочисленные тенденции – энергетические потоки растущих городов, новообретенная любовь к чаю, постепенно растущее понимание массового поведения – являются просто интересной исторической справкой. Битва микробов с людьми, шедшая на Брод-стрит в течение десяти дней 1854 года, сама по себе отчасти была следствием каждой из этих тенденций, хотя причинно-следственные связи находились на разных уровнях, как временных, так и пространственных. Вы, конечно, можете рассказать историю эпидемии на Брод-стрит так: несколько сотен человек выпили воду из колонки, заболели и умерли в течение нескольких недель, но это будет весьма ограниченная точка зрения, которая не поможет по-настоящему понять, что же произошло и, что еще важнее, почему это случилось. Как только вы добираетесь до вопроса «почему», масштабы истории одновременно расширяются и сжимаются: нужно рассматривать и longue duree[6] городского развития, и микроскопические жизненные циклы бактерий. И то и другое – тоже причины.

В подобном повествовании есть замечательная симметрия, потому что большой город и бактерия находятся на самых дальних противоположных концах спектра форм жизни на Земле. Если смотреть из космоса, то единственным постоянным признаком жизни на планете будут города, построенные людьми. А если взглянуть на планету ночью, то города – это вообще единственные места, где происходит хоть какая-то активность, что биологическая, что геологическая. (Вспомните эти пульсирующие скопления уличных фонарей, расставленные в соответствии с хаотичными, но узнаваемыми закономерностями реальных человеческих поселений, а не четкой имперской геометрией политических границ.) За исключением атмосферы, город – самый большой «отпечаток» жизни на планете. А микробы – самый маленький. Если взять еще меньший масштаб, чем размеры бактерий и вирусов, вы уже перейдете от биологии к химии: от организмов, имеющих закономерности развития и роста, жизни и смерти, к обычным молекулам. Судьбы самых больших и самых маленьких форм жизни очень тесно переплетены между собой – какое еще нужно доказательство взаимосвязи всей жизни на Земле? В городе вроде викторианского Лондона, который не подвергался военным угрозам и буквально лопался от новых форм капитала и энергии, микробы были главной силой, сдерживавшей неукротимый рост населения – именно потому, что Лондон дал Vibrio cholerae (не говоря уж о бесчисленных других видах бактерий) то же самое, что биржевым маклерам, владельцам кофеен и сточным охотникам: совершенно новый способ жить и процветать.

Итак, и рост городского суперорганизма на макроуровне, и микроскопические тонкости бактериальной жизни сыграли важнейшую роль в событиях сентября 1854 года. В некоторых случаях причинно-следственные цепочки очевидны. Если бы не плотность населения и глобализация, вызванная Промышленной революцией, холера не вызывала бы таких катастрофических эпидемий в Англии и, соответственно, не привлекла бы внимания Джона Сноу. Но другие причинно-следственные связи менее очевидны, пусть и столь же важны для нашей истории. Взгляд на город с высоты птичьего полета, ощущение городской вселенной как системы, как массового явления – этот прорыв в воображении не менее важен для конечного итога эпидемии на Брод-стрит, чем любой другой фактор.

Чтобы разгадать загадку холеры, нужно было увеличить масштаб и изучить более общие закономерности распространения болезни по городу. Когда на кону стоят вопросы здоровья, мы называем такой общий вид эпидемиологией, и этой дисциплине сейчас посвящены целые университетские факультеты. Но вот от викторианцев подобная точка зрения ускользала; закономерности общественного поведения не были для них интуитивно понятны. Лондонское эпидемиологическое общество было основано лишь по прошествии четырех лет после эпидемии, одним из его основателей был Сноу. Базовые методики популяционной статистики – измерение частоты некоего явления (болезни, преступности, нищеты) как процента от общей численности населения – попали в авангард научной и медицинской мысли лишь два десятилетия спустя. Эпидемиология как наука находилась еще в зачаточном состоянии, и многие ее основополагающие принципы еще не были разработаны.

В то же время научный метод довольно редко пересекался с разработкой и тестированием новых методов лечения и лекарств. Читая бесконечные потоки рекламы шарлатанских лекарств от холеры, публиковавшейся в ежедневных газетах, больше всего вы поразитесь не тому, что все доказательства, за очень редким исключением, основываются лишь на отдельных примерах. Невероятнее всего кажется то, что авторы вообще этого не стесняются. Они не говорят чего-то вроде «Конечно, все это основано на отдельных примерах, но выслушайте меня». В этих письмах нет смущения, нет понимания, что метод может быть неидеальным, – именно потому, что казалось вполне естественным, что с помощью локальных наблюдений за горсткой случаев холеры можно найти лекарство – если, конечно, вглядываться достаточно тщательно.

Но холеру нельзя изучать в изоляции. Это такое же следствие взрывного роста городов, как и газеты, и кофейни, в которых ее так бесполезно раскладывали на составные части. Чтобы понять чудовище, нужно было думать в масштабах города, с высоты птичьего полета. Смотреть на проблему с воздушного шара Генри Мэйхью. А еще вы должны были убедить и других посмотреть на нее с той же точки зрения.

* * *

Именно такую, более широкую точку зрения искал Джон Сноу в полдень понедельника. Он еще раз осмотрел образцы из колодцев Сохо при дневном свете и не нашел ничего подозрительного в воде с Брод-стрит. Давая хлороформ пациенту практиковавшего неподалеку дантиста, он по-прежнему размышлял об эпидемии, бушевавшей всего в нескольких кварталах отсюда. И чем дольше он думал, тем больше уверялся в том, что вода заражена. Но как это доказать? Одной воды будет недостаточно, потому что он даже не знал, чего ищет. У него были теории о способах передачи холеры и ее воздействии на организм. Но он даже не представлял себе, что является возбудителем холеры и как его искать.

По иронии судьбы, буквально за несколько дней до того, как Сноу безуспешно попытался найти характерные признаки холеры в воде, итальянский ученый из Флорентийского университета обнаружил маленький организм в форме запятой в слизистой оболочке кишечника больного холерой. Именно тогда был открыт Vibrio cholerae, и Филиппо Пачини в том же году опубликовал статью под названием «Микроскопические наблюдения и патологические выводы о холере». Но открытие оказалось преждевременным: микробная теория заболеваний еще не стала общепринятой в научном сообществе, а миазматисты считали холеру следствием некоего загрязнения атмосферы, а не живым существом. Статья Пачини была проигнорирована, и V. cholerae еще на тридцать лет вернулся обратно в невидимое царство микробов. Джон Сноу умер, так и не узнав, что возбудитель холеры, на поиски которого он потратил столько лет, был открыт еще при его жизни^24.

Филиппо Пачини – итальянский анатом, который открыл холерный вибрион в 1854 году, на тридцать лет раньше открытий Роберта Коха. Он издал несколько выдающихся работ по судебной медицине. В числе его работ доклады об оживлении утопленников и помощи при отравлении наркотическими ядами.

Сноу, конечно, не представлял, как выглядит холера под микроскопом, но это не помешало ему провести дополнительные анализы воды. После работы с дантистом он вернулся к колонке на Брод-стрит, чтобы собрать новые образцы. На этот раз он увидел в воде маленькие белые частички. В своей лаборатории он провел небольшой химический опыт и обнаружил необычно высокую концентрацию хлоридов. Воодушевленный Сноу отнес образец коллеге, доктору Артуру Гессолу, чьими навыками в работе с микроскопом давно восхищался. Гессол сообщил, что у частичек нет никакой «организованной структуры», и предположил, что это могут быть остатки разложившейся органической материи. Еще он разглядел множество живых существ овальной формы – Гессол называл их «анималькулями», – которые, судя по всему, питались этой органической субстанцией.

Итак, вода на Брод-стрит оказалась вовсе не такой чистой, как изначально считал Джон Сноу. Тем не менее анализ Гессола не содержал никаких прямых доказательств присутствия холеры. Если он и сможет раскрыть это дело, то разгадка найдется не под микроскопом, в мире частичек и анималькуль. Нужно смотреть на проблему с высоты птичьего полета, в масштабе целых городских районов. Он попытается разоблачить убийцу косвенным путем: рассмотрев закономерности жизни и смерти на улицах Голден-сквер.

Как оказалось, Сноу уже размышлял о холере с этой точки зрения в течение большей части прошлого года. После того как его первая публикация в конце 1840-х годов не смогла убедить медицинский истеблишмент в правильности водной теории, Сноу продолжил искать доказательства в ее поддержку. Он издалека следил за эпидемиями в Эксетере, Гулле и Йорке. Он читал «Еженедельные сообщения о рождениях и смертях» Уильяма Фарра с такой же жадностью, с какой остальные англичане поглощали новые главы «Холодного дома» и «Тяжелых времен». Каждая вспышка заболевания давала новое сочетание переменных, новую закономерность – и, соответственно, возможность поставить новый эксперимент, который будет проходить на улицах и кладбищах, а не в тесной квартире Сноу. У ученого развились странные симбиотические отношения с холерным вибрионом: ему нужно было, чтобы болезнь процветала, чтобы получить шанс на победу. Тихие годы, с 1850-го по 1853-й, когда холера в Англии почти не проявляла себя, были хороши для здоровья страны, но оказались совершенно непродуктивными для Сноу-следователя. И когда холера вернулась с новой силой в 1853 году, он с еще большим фанатизмом стал перечитывать еженедельник Фарра, ища улики в графиках и таблицах.

Фарра в определенном смысле можно было назвать самым близким союзником Сноу в медицинском истеблишменте. Во многих отношениях их жизни развивались параллельным курсом. Фарр был на пять лет старше Сноу; он родился в бедной рабочей семье в Шропшире, получил врачебную подготовку в 1830-х годах, но в следующее десятилетие произвел настоящую революцию в использовании статистики для здравоохранения. В 1838 году он поступил на работу в недавно созданное Главное архивное управление – через несколько месяцев после того, как его первая жена умерла от другого свирепого убийцы XIX века, туберкулеза. На Фарра возложили задачу отслеживать самые элементарные демографические тенденции: количество рождений, смертей и браков в Англии и Уэльсе. Со временем, впрочем, он усовершенствовал статистику, чтобы отслеживать и менее явные закономерности. «Билли о смертности» стали издавать еще во времена чумы в XVII веке – именно тогда писцы впервые начали записывать имена и приходы умерших. Но Фарр понял, что подобные отчеты будут намного ценнее для науки, если в них включить дополнительные переменные. Он устроил длительную кампанию, призывая врачей и хирургов по возможности сообщать точную причину смерти из списка двадцати семи смертельных болезней. К середине 1840-х годов в его докладах указывались не только причины смерти, но и приход, возраст и профессия умерших^25. Врачи, ученые и службы здравоохранения впервые в истории получили надежную обзорную точку, с которой можно было отслеживать распространение болезней в британском обществе. Без еженедельника Фарра Сноу безнадежно застрял бы на уровне улиц – россказней, слухов и непосредственных наблюдений. Он, конечно, все равно смог бы разработать теорию холеры, но убедить хоть кого-нибудь еще в ее правильности было бы почти невозможно.

Фарр был человеком науки и соглашался со Сноу в том, что статистика может пролить свет на многие медицинские загадки. Но в то же время он во многом соглашался и с лагерем миазматистов и использовал статистику из «Еженедельных сообщений», чтобы подкрепить их взгляды. Фарр считал, что главным предсказательным фактором загрязнения окружающей среды является высота: люди, живущие в зловонном тумане, висящем вдоль берегов, с большей вероятностью заболеют холерой, чем те, кто живет в более разреженном воздухе, скажем, Хэмпстеда. Так что после эпидемии 1849 года Фарр начал составлять таблицы заболеваемости холеры по высоте над уровнем реки, и цифры действительно показывали, что чем выше вы живете, тем в большей безопасности находитесь. Это оказалось классическим случаем корреляции, которую спутали с причинно-следственной связью: плотность населения более высоких районов была меньше, чем на людных улицах, идущих вдоль Темзы, а благодаря удалению от реки они с меньшей вероятностью пили ее загрязненную воду. Более высокие районы были безопаснее, но не из-за отсутствия в воздухе миазмов, а потому, что вода в них была чище.

Фарр не был противником теории Сноу. Он, похоже, и сам задумывался о том, что холера может зарождаться в мутных водах Темзы, а затем подниматься в задымленный воздух, подобно ядовитым испарениям. Он явно не один следил за публикациями и лекциями Сноу и иногда упоминал его теорию в редакторских колонках, изредка сопровождавших «Еженедельные сообщения». Но вот водная теория в чистом виде его не убеждала. А еще он подозревал, что Сноу будет весьма трудно ее доказать. «Чтобы измерить эффект от хороших или плохих запасов воды, – писал Фарр в ноябре 1853 года, – необходимо найти две группы людей, которые живут на одной и той же высоте, в одном и том же месте, одинаково хорошо питаются, занимаются одним и тем же делом, но различаются, допустим, тем, что одна группа пьет воду из Бэттерси, а другая – из Кью… Но подобного experimenta crucis в условиях Лондона провести невозможно»26.

Сноу, возможно, воспринял последнюю фразу как личное оскорбление: то же самое латинское выражение использовали против него и после первой публикации монографии о холере четыре года назад. Тем не менее, несмотря на весь свой скептицизм, водная теория Сноу достаточно заинтриговала Фарра, и он добавил в свои «Еженедельные сообщения» новую категорию. О жертвах холеры он теперь стал узнавать не только возраст, пол и высоту над уровнем реки; он отслеживал и еще одну переменную – где они получают питьевую воду.

* * *

Поиски чистой питьевой воды – процесс такой же старый, как и сама цивилизация. Как только появились большие человеческие поселения, распространяющиеся через воду заболевания вроде дизентерии превратились в серьезный фактор, сдерживающий рост популяции. На протяжении большей части истории человечества основным решением этой проблемы было не очищение источников воды, а употребление алкоголя. В отсутствие чистой воды спиртное было наиболее «чистой» жидкостью, доступной людям. Какой бы риск ни несло с собой постоянное питье пива (а позже – вина) в раннюю земледельческую эпоху, он более чем компенсировался антибактериальными свойствами спирта. Умереть от цирроза печени в сорок пять лет – лучше, чем умереть от дизентерии в двадцать пять. Многие историки-генетики даже считают, что урбанизация и открытие алкогольных напитков оказали серьезное селекционное давление на гены всех людей, отказавшихся от образа жизни охотников-собирателей. Этиловый спирт – это, в конце концов, смертельно опасный яд, вызывающий сильное привыкание. Чтобы употреблять его в больших количествах, ваш организм должен усиленно производить ферменты – алкогольдегидрогеназу, а это свойство регулируется набором генов на четвертой хромосоме человеческой ДНК. У многих древних земледельческих народов это свойство отсутствовало, они, что называется, «не умели пить» на генном уровне. Соответственно, многие представители этих народов умерли бездетными в раннем возрасте – либо из-за злоупотребления алкоголем, либо от болезней, передающихся через воду. Сменялись поколения, и в генетическом пуле первых земледельцев стали доминировать люди, способные регулярно пить пиво. Большая часть населения современного мира – потомки тех самых любителей пива, и мы в основном унаследовали их генетическую стойкость к алкоголю. (То же относится и к переносимости лактозы: когда-то это была редкая генетическая черта, но постепенно она стала доминирующей среди потомков скотоводов, одомашнивших крупный рогатый скот.) Потомки охотников-собирателей – например многие американские индейцы или австралийские аборигены – не проходили через это своеобразное генетическое «бутылочное горлышко», так что сегодня алкоголиков среди них больше, чем среди любых других популяций. Хронические проблемы с алкоголем среди индейцев списывали на что угодно – от слабой «индейской конституции» до унизительного обращения в американских резервациях. Но их слабость перед спиртным, скорее всего, объясняется другим фактором: их предки не жили в городах.

Заплатив всего две гинеи в год хозяину пивного дома, любой желающий мог приходить за выпивкой каждый день. Тогда бары в тавернах были очень маленькими и появилась традиция пить стоя, как в «забегаловках-барабанах», которые получили такое название потому, что здесь пили на ходу. Стойкой изначально был стол у входа, здесь хозяин наливал проходившим мимо, провожая затем к камину тех, кто решил войти и остаться.

По иронии судьбы, антибактериальные свойства пива – и всех ферментированных алкогольных напитков – проявляются благодаря другим микробам и древней метаболической стратегии ферментации. Ферментирующие организмы, например одноклеточные грибки-дрожжи, используемые при варке пива, выживают, перерабатывая сахара и углеводы в АТФ, энергетическую «валюту» всех живых существ. Но этот процесс не является безотходным. Разрушая эти молекулы, дрожжевые клетки выделяют два вида отходов: углекислый газ и этиловый спирт. От первого пиво шипит, второе вызывает опьянение. Итак, сражаясь с кризисом здравоохранения, вызванным отсутствием очистных сооружений в человеческих поселениях, первые земледельцы, сами того не желая, наткнулись на отличную стратегию: употреблять внутрь микроскопические отходы жизнедеятельности ферментирующих сахар организмов. Они пили, по сути, экскременты дрожжей, чтобы иметь возможность пить воду с собственными нечистотами и при этом массово не погибать. Они, конечно, об этом ничего не знали, но, по сути, одомашнили одну микробную форму жизни, чтобы справиться с угрозой, которую представляли другие микробы. Эта стратегия помогала человечеству тысячелетиями: мировые цивилизации открыли для себя сначала пиво, потом вино, потом крепкие напитки, – но затем появились чай и кофе, которые давали похожую защиту от болезней, при этом не обращаясь к помощи ферментирующих микробов.

Но к середине XIX века, по крайней мере в Англии, место в рационе горожан нашла для себя и вода. Еще в 1700-х годах по городу начали змеиться частные водопроводные трубы, снабжая дома богатейших лондонцев проточной водой (или, в некоторых случаях, наполняя цистерны около домов). Всю революционность этого события трудно переоценить. Надежное водоснабжение необходимо для множества удобств современного мира – посудомоечных и стиральных машин, туалетов и ванн. Само то, что вы можете просто открыть кран и налить себе стакан воды, казалось лондонцам, впервые увидевшим это, настоящим чудом.

В середине 1800-х годов множество мелких водопроводных фирм консолидировались в десяток крупных компаний, поделивших между собой территорию города. «Нью-Риверская водопроводная компания» снабжала водой город, «Водопроводная компания Челси» провела трубы в Вест-Энд. Местность к югу от Темзы контролировали две компании: «Саутуорк и Воксхолл» (или просто S&V) и «Ламбет». Водосборные трубы многих этих компаний (в том числе S&V и «Ламбет») заливались водами Темзы при приливе. Соответственно, вода, которой они снабжали клиентов, была загрязнена городскими нечистотами: содержимое растущей сети канализационных труб и сточных канав сливалось прямо во все более вонючую реку. Даже самые горячие сторонники миазматической теории понимали, что так жить нельзя, так что в начале 1850-х годов парламент издал указ, согласно которому все водопроводные компании Лондона обязывались перенести водосборные трубы выше линии прилива к августу 1855 года. S&V откладывали переход до самой последней минуты, по-прежнему набирая воду в Бэттерси, но вот «Ламбет» отвела свои трубы к куда более чистому источнику в Темз-Диттоне еще в 1852 году^27.

Сноу следил за водопроводными компаниями еще со времен своего первого расследования в 1849 году и уже знал о результатах переноса труб компании «Ламбет». Но настоящий прорыв ждал его в «Еженедельных сообщениях» от 26 ноября. Под списком смертей от холеры в Южном Лондоне Фарр написал невинную с виду фразу: «В трех случаях… одни и те же районы снабжались двумя компаниями».

Начиная с 1840-х годов в богатых домах появилась горячая вода, а с 1870-х она стала доступна и среднему классу. До этого люди в английских городах мылись раз в неделю и реже. За водой ходили к платному насосу, несли в ведре домой, нагревали и наливали в жестяную сидячую ванну. Воду не меняли, каждый член семьи просто доливал себе немного кипятка.

Эта небольшая заметка об инфраструктуре наверняка показалась Сноу великолепной возможностью. Популяция жила в одном месте, на одной и той же высоте, но получала воду из двух разных источников: один был загрязнен городскими нечистотами, другой – сравнительно чистым. Фарр своей сноской, сам того не желая, подарил Сноу его experimenta crucis.

Все, что требовалось Сноу, – еще более подробная информация: количество смертей в домах, получавших воду от S&V и от «Ламбет». Если теория Сноу верна, то смертность в домах с водой от S&V должна быть намного выше, несмотря на то что они стоят буквально бок о бок с домами с водой от «Ламбет». И высота, и качество воздуха одинаковы – различается только поставщик воды. Даже экономический статус и происхождение в данном случае не важны, потому что и у богатых, и у бедных был выбор всего из двух вариантов. Вот оно, повторение эксперимента с жилищами на Томас-стрит: одинаковая среда, разная вода. Но на этот раз масштаб был огромен: тысячи жизней, а не десятки. Сноу позже писал:

Эксперимент… был грандиозным. Не менее трехсот тысяч людей обоих полов, всех возрастов и профессий и всякого общественного положения, от дворян до нищих, разделили на две группы, не спрашивая и даже, в большинстве случаев, не уведомляя их; одна группа получала воду, загрязненную нечистотами Лондона, в том числе и все то, что попадало туда от больных холерой, у других же вода была свободна от этих примесей.

Но наделе experimentum crucis оказался куда сложнее, чем ожидал Сноу. В исходном докладе Фарра речь шла о целых районах, но Сноу разделил полученные данные на мелкие субрегионы в зависимости от поставщика воды. Двенадцать субрегионов получали воду от S&V, а три пили воду только от «Ламбет». И, в самом деле, различия в смертности от холеры были очевидны: в субрегионах с водой от S&V от холеры умирал каждый сотый, а вот из 14 632 человек, пивших воду от «Ламбет», не умер ни один. Объективного наблюдателя убедила бы уже эта цифра, но Сноу понимал, что его аудитории понадобится нечто большее – в основном потому, что районы, получавшие воду только от «Ламбет», были по большей части богатыми пригородами, а районы с водой от S&V – затянутыми смогом промзонами. Если миазматистам дать такие данные, дело тут же развалится.

Так что участь эксперимента полностью зависела от оставшихся шестнадцати субрегионов, которые получали воду и от S&V, и от «Ламбет». Если Сноу удастся найти таблицу смертности от холеры в этих районах в зависимости от поставщика воды, то, возможно, он получит убедительные доказательства своей теории и даже сможет наконец опровергнуть миазматическую модель. Но эти цифры получить оказалось очень трудно, потому что трубы в этих шестнадцати субрегионах настолько беспорядочно переплетались между собой, что определить, какая компания обслуживает тот или иной дом, по одному только адресу было невозможно. Если Сноу хочет разрешить эту загадку, ему придется работать по старинке, ногами: обойти все адреса, упомянутые в докладе Фарра, и опросить жителей, чтобы узнать, у кого они получают воду.

Стоит ненадолго остановиться и задуматься о рвении, с которым Сноу взялся за расследование. Вы видите человека, который достиг величайшей вершины медицинской практики в викторианские времена – ухаживал за королевой Англии, используя самостоятельно изобретенную процедуру, – и который тем не менее готов потратить все свободное от приема пациентов время, стучась в сотни дверей чуть ли в не самых опасных районах Лондона и выискивая среди них те дома, которые были поражены самой ужасной болезнью той эпохи. Но без этой настойчивости, без этого бесстрашия, без готовности забыть на время о профессиональном успехе и королевском покровительстве и просто выйти на улицу «великий эксперимент», как называл его Сноу, ни за что бы не случился. Теорию миазмов так никто бы и не опроверг.

Но даже непосредственный опрос жильцов в конце концов не дал желаемых результатов. Многие горожане вообще не представляли, откуда берется их вода. Счета либо оплачивал домовладелец, который жил где-то далеко, либо они вообще не обращали внимания на название компании, получив счет на оплату, а держать в доме старые бумаги привычки не имели. Наконец, сами трубы были настолько безнадежно перепутаны, что даже прямой осмотр не позволял определить, кому они принадлежат – «Ламбет» или S&V.

Так что Сноу пришлось продолжить расследование в еще более мелких масштабах, чтобы наконец-то добиться своей цели. Великий эксперимент, начавшийся со взгляда с высоты птичьего полета на сотни тысяч жизней, в конце концов свелся к молекулам, невидимым невооруженному глазу. Во время расследования Сноу заметил, что вода от S&V содержит примерно вчетверо больше соли, чем вода от «Ламбет». Простой анализ в домашней лаборатории помогал определить, какой компании принадлежит вода. С тех пор, встретив жильца, который не знал, воду какой компании пьет, Сноу просто брал небольшой образец воды, писал на пробирке адрес и анализировал ее содержимое, вернувшись домой.

Вот какой была профессиональная жизнь Джона Сноу, когда холера поразила Голден-сквер: он делил ее между хлороформом и обходами жителей, вел двойную жизнь прославленного анестезиолога и детектива в Южном Лондоне. В конце августа 1854 года все необходимые составляющие великого эксперимента наконец сложились, и первые результаты казались многообещающими. Все, что ему требовалось, – походить несколько недель по мостовым Кеннингтона, Брикстона и Ватерлоо, а потом потратить еще несколько недель на подсчет цифр. Когда холера нанесла первый удар в нескольких кварталах от его дома, искушение просто проигнорировать ее и продолжить великий эксперимент, наверное, было сильнейшим. Он работал с этой зацепкой уже целый год, с тех самых пор, как его внимание привлекла сноска Фарра. Еще одна вспышка болезни просто отвлекла бы его внимание. Но когда поползли слухи о том, насколько свирепа новая эпидемия, Сноу понял, что случай с Гольдн-сквер может дать ему не меньше данных, чем расследование в Южном Лондоне. Под конец понедельника – анализы воды не дали убедительных результатов, а эпидемия по-прежнему бушевала вокруг – он снова начал обходить дома, на этот раз – в собственном районе. Повсюду вокруг себя он видел катастрофу. В Observer позже сообщалось: «На Брод-стрит вечером в понедельник, когда приехали катафалки, чтобы увезти мертвых, гробов оказалось настолько много, что их ставили не только внутрь, но и на крыши экипажей. Такого в Лондоне никто не видел со времен чумы».

Эдвин Чедвик

Вторник, 5 сентября

«Любой запах это болезнь»

Первый серьезный повод для надежды появился в Сохо лишь утром во вторник. Впервые за четыре дня Генри Уайтхед позволил себе поверить, что ужасные времена наконец заканчиваются. Жена портного мистера Г. тем утром умерла, но практически на каждое новое известие о смерти приходилась новость о чудесном выздоровлении. Служанка, за которой он ухаживал в пятницу, поднялась со смертного одра, и ее лицо было уже не таким бледным. Двое подростков – мальчик и девочка – тоже пошли на поправку, к радости оставшихся родных. Все трое утверждали, что смогли выздороветь благодаря одной и той же вещи: они пили много воды из колонки на Брод-стрит после того, как заболели. Скорость и степень их выздоровления впечатлили Уайтхеда, и он не забывал о них еще несколько недель.

Ближе к полудню на Голден-сквер появилась небольшая делегация из официальных лиц Главного комитета здравоохранения, чтобы осмотреть сцену эпидемии. Самой заметной фигурой в процессии был ее лидер – новый президент комитета, сэр Бенджамин Холл, месяц назад сменивший на этом посту новатора Эдвина Чедвика, весьма противоречивую фигуру; журналист из Morning Chronicle сухо отмечал, что новый президент вступает в должность «с одним замечательным преимуществом – его предшественники умудрились вызвать к себе столько антипатии, что ему не стоило бояться сравнений с ними не в свою пользу».

Пока чиновники обходили Дюфурс-плейс и Брод-стрит, небольшие группки выживших местных жителей вышли на тротуар, чтобы поблагодарить членов комитета; они радовались в том числе и тому, что эпидемия в самом деле идет на убыль. Секретарь комитета отправил отчет о визите в крупные газеты; большинство из них послушно его перепечатали, в том числе и самодовольную фразу: «Попечители действуют на редкость энергично и достойны всяческой похвалы». Но вот в чем конкретно заключались их энергичные действия, понять было трудно. Эпидемия, возможно, и шла на убыль, но все равно убивала все новых жертв с чудовищной быстротой. За пять дней умерли более пятисот жителей Голден-сквер, еще семьдесят шесть заболели за день до визита. Даже в Times описывали деятельность комитета по борьбе с эпидемией в довольно осторожных выражениях, упомянув разве что планы по формированию специального следственного комитета. В конечном итоге Главный комитет здравоохранения все-таки сыграл свою роль в драме на Брод-стрит, но на тот момент его действия были скорее театральными.

Кое-что, впрочем, комитет все же предпринял сразу, и это было заметно каждому, кто в тот день проходил по району: улицы обработали хлорной известью, и ее запах стоял повсюду, перебивая обычную вонь городских нечистот. Это мероприятие было вдохновлено Эдвином Чедвиком, пусть он уже и не занимал пост президента комитета.

Известь использовали для борьбы со смертельным врагом Чедвика, санитарным проклятием, на возмущении против которого он сделал себе карьеру и с верой в которое ушел в могилу: миазмами.

Холеру пробовали лечить даже кровопусканием. Этот вид терапии практиковали еще врачи Древней Греции и Древнего Рима как средство очистки организма от вредоносных веществ. В XIX веке способ не утратил своей популярности, несмотря на убедительные доказательства его бесполезности всеми прогрессивными врачами.

Роль Эдвина Чедвика в формировании современных представлений о том, чем должно заниматься правительство, переоценить практически невозможно. В 1832 году его пригласили в комиссию по Закону о бедных, в 1842 году он опубликовал знаменитое исследование о санитарии среди рабочего класса, в конце 1840-х работал уполномоченным по делам канализации, а затем встал у руля Главного комитета здравоохранения; Чедвик помог сформировать, а то и лично выдвинул множество требований, которые мы сейчас принимаем как должное: что государство должно принимать непосредственное участие в защите здоровья и благополучия своих граждан, особенно беднейших слоев населения; что централизованная бюрократическая экспертная организация может решить проблемы общества, которые свободный рынок либо усугубляет, либо игнорирует; что проблемы здравоохранения часто требуют огромных государственных инвестиций в инфраструктуру или профилактику. К лучшему или к худшему, но карьеру Чедвика можно считать точкой зарождения самого понятия «большого государства», как мы понимаем его сегодня.

Множество фактов говорит о том, что кампании Чедвика в конечном итоге сделали много хорошего. Нужно быть упертым либертарианцем или анархистом, чтобы всерьез считать, что государство не должно строить канализации, финансировать Центры по контролю и профилактике заболеваний или следить за качеством водоснабжения. Но если долгосрочное наследие Чедвика было вполне позитивным, то вот краткосрочные достижения, по крайней мере по состоянию на 1854 год, казались не такими однозначными. Он, несомненно, сделал больше, чем любой другой современник, чтобы привлечь внимание к прискорбному положению бедных рабочих и мобилизовать определенные силы, чтобы исправить эти проблемы. Но некоторые из самых значительных программ, запущенных им, оказали катастрофический эффект. Тысячи смертей от холеры в 1850-е годы с полной уверенностью можно считать следствием решений, принятых Чедвиком в прошлом десятилетии. В этом состоит великая ирония жизни Чедвика: в процессе создания самой идеи социальной сетки безопасности он, сам того не желая, устроил скоропостижную смерть тысячам лондонцев[7].

Как такие благородные намерения могли привести к столь убийственным результатам? В случае с Чедвиком объяснение просто: он с недюжинным упрямством настаивал, что верить нужно в первую очередь носу. Лондонский воздух убивает горожан, утверждал он, и дорога к улучшению здоровья всего населения начинается с избавления от сильных запахов. Самое знаменитое – и комичное – выражение этих идей случилось в 1846 году, когда он выступал перед парламентским комитетом, расследовавшим проблемы с лондонской канализацией: «Любой запах, если он достаточно силен, – это немедленная острая болезнь; и, в конце концов, мы можем сказать, что запах подавляет организм и делает его уязвимым для других возбудителей болезни; любой запах – это болезнь».

За немногими исключениями, большинство проблем, с которыми приходилось бороться людям в викторианскую эпоху, вполне актуальны и сейчас, почти полтора века спустя. Это стандартные социологические вопросы, которые можно встретить в любом учебнике, посвященном этому периоду: как общество может пройти индустриализацию гуманным образом? Как государство может сдержать эксцессы свободного рынка? До какой степени можно позволять рабочему классу вести коллективные переговоры?

Со смывными туалетами человеческие отходы начали поступать в канализацию, а затем и в Темзу. Лето 1858 года оставило свой след в истории Лондона как «Великое зловоние». Тогда жара и отсутствие централизованной канализации привели к загрязнению Темзы и прилегающих территорий отходами, стоял невыносимый запах, люди покидали город.

Но параллельно этим серьезным темам шел и еще один спор, который не привлек такого же внимания в лекториях и биографиях. Да, викторианцы в самом деле раздумывали над вопросами утилитаризма и классового сознания. Но лучшие умы эпохи посвящали время и другому, не менее неотложному вопросу:

«Что нам делать со всем этим дерьмом?»

С тем, что у Лондона большие проблемы с экскрементами, были согласны абсолютно все. Во влиятельном исследовании Чедвика, опубликованном в 1842 году, тщательнейшим образом описывалось отвратительное состояние системы уборки нечистот в городе. Times и другие газеты постоянно писали недовольные письма на эту тему. В 1849 году социологи обошли около 15 000 домов и обнаружили, что почти в 3000 из них стоит зловоние из-за плохого дренажа, а еще в тысяче «уборные и ватерклозеты находятся в отвратительном состоянии». В подвале каждого двадцатого дома скапливались нечистоты.

Многие выдающиеся реформаторы видели в фекалиях экономическую выгоду. Использование человеческих экскрементов в качестве удобрения для полей вокруг города было древней практикой, но вот испражнения двух миллионов человек с этой целью еще никогда использовать не пробовали. Сторонники идеи настаивали, что почвы станут сверхплодородными. Один из экспертов предсказывал четырехкратное повышение урожайности. В 1843 году предлагали построить канализационную систему с железными трубами, которые будут доставлять отходы жизнедеятельности в Кент и Эссекс.

Самым горячим сторонником этой методики был Генри Мэйхью, который видел в переработке отходов способ избежать мальтузианского ограничения прироста населения: «Если то, что мы выделяем, растения потребляют, – если то, что мы выдыхаем, они вдыхают, – если наш мусор для них пища, – то из этого следует: чтобы увеличить население, нужно повысить качество навоза. Чем лучше навоз, тем лучше питаются растения и, соответственно, тем лучше они становятся сами. Если растения кормят нас, мы должны кормить их».

Как и обычно у Мэйхью, философские рассуждения о цикле жизни быстро уступают место лихорадочным подсчетам.

Согласно средним показателям с 1841 по 1846 год, мы каждый год платим два миллиона за гуано, костную муку и другие удобрения, которые ввозим из-за рубежа. В 1845 году мы задействовали не менее 683 кораблей, чтобы ввезти 220 000 тонн навоза с одного только острова Ичабо; тем не менее мы каждый день сбрасываем в Темзу 115 000 тонн вещества, имеющего еще более значительные удобряющие свойства. Если внести 200 тонн нечистот, которые мы считаем простыми отходами, на один акр луговой земли, как говорят, с нее можно получить семь урожаев в год, каждый из которых стоит от 6 до 7 фунтов стерлингов; соответственно, если считать, что производительность земли вырастает вдвое, мы получаем прибыль практически в 20 фунтов с акра в год, которую принесут нечистоты. Прибыльность составляет 10 фунтов стерлингов на каждые 100 тонн нечистот; и, поскольку общий объем сточных вод, сбрасываемых в Темзу в городе, составляет круглым счетом 40 000 000 тонн в год, из этого следует, что, если руководствоваться подобной оценкой, мы просто каждый год впустую выбрасываем 4 000 000 фунтов^28.

Подобные бухгалтерские выкладки еще долго оставались важным жанром политических дебатов. Один ученый, выступая перед парламентом в 1864 году, объявил, что стоимость сточных вод Лондона «равна всем налогам, собираемым в Англии, Ирландии и Шотландии». Викторианцы в буквальном смысле спускали деньги в унитаз – или, того хуже, оставляли их гнить в подвале.

Эдвин Чедвик тоже искренне верил в богатства, скрытые в лондонской канализации. В документе, который он помог подготовить в 1851 году, утверждалось, что удобрение окрестностей Лондона содержимым сточных вод города увеличит цены на землю вчетверо. Продвигал он и водную версию теории, заявив, что если свежими фекалиями удобрить водные пути Англии, в них появится более крупная рыба^29.

Но Чедвик и другие социальные реформаторы того периода в первую очередь стремились бороться с растущей волной экскрементов из соображений здравоохранения, а не экономики. Не все, конечно, разделяли радикальные взгляды Чедвика («Любой запах – это болезнь»), но большинство все же соглашалось, что нечистоты, в огромном количестве гниющие в подвалах и прямо на улицах города, в буквальном смысле отравляют воздух. Если даже недолгой прогулки хватало, чтобы прийти в ужас от гнилостного запаха отходов человеческой жизнедеятельности, с этим явно нужно было что-то делать.

Решение было прямолинейным – по крайней мере, в теории. Лондону требовалась общегородская система канализации, которая могла бы надежно удалять нечистоты из домов. Для этого, конечно, потребуются огромные инженерные усилия, но страна, которая буквально за несколько десятилетий построила обширную сеть железных дорог и стояла во главе Промышленной революции, вполне могла с этим справиться. Проблема заключалась в первую очередь в полномочиях, а не в исполнении. Городской инфраструктурой Лондона в ранний викторианский период управляла разношерстная многочисленная группа местных комиссий, которые были созданы в течение нескольких веков более чем двумя сотнями отдельных актов парламента. Мощение и освещение улиц, строительство сточных канав и канализации – всем этим заправляли местные уполномоченные практически без какой-либо координации с властями города. За один отрезок Стренда длиной в три четверти мили отвечали девять разных комиссий по мощению улиц. Для претворения в жизнь такого огромного проекта, как строительство общегородской канализационной системы, требовались не только инженерный гений и каторжный труд. Нужна была настоящая революция в городском управлении. Низовая, импровизированная переработка отходов мусорщиками должна была уступить место центральному планированию.

Эдвин Чедвик идеально подходил для такой роли. Бесцеремонного и волевого вплоть до грубости, Чедвика во многих отношениях можно назвать викторианским предшественником Роберта Мозеса[8] (ну, если бы Мозес потерял свою хватку над властными структурами Нью-Йорка примерно в середине карьеры и последние тридцать лет своей жизни только едко комментировал действия властей). Преданный утилитарист и друг Иеремии Бентама, Чедвик все тридцатые годы помогал создать – а потом отчасти и разгребать – общенациональный кавардак, который начался после принятия Законов о бедных в 1832–1834 годах. Но к 1840-м он стал просто одержим вопросами санитарии, и его активная деятельность в конечном итоге привела к принятию в 1848 году Закона о здравоохранении, в котором назначался Главный комитет здравоохранения из трех человек с Чедвиком во главе. Но самое заметное в краткосрочной перспективе воздействие на здоровье лондонцев оказал Закон об удалении источников вреда и профилактике заразных заболеваний, тоже принятый в 1848 году по настоянию Чедвика. «Источники вреда» в данном случае обозначали ровно одну вещь: человеческие нечистоты. Уже несколько лет от строителей новых зданий требовали делать отводы к существующей канализационной системе, но вот «билль о холере», как называли закон в разговорах, стал первым законодательным актом, который требовал делать отводы к канализации и от уже существующих зданий. Впервые в официальном законе упоминались люди, которые предпочитали заполнять свои старые погреба «огромными кучами дерьма», как выразился Сэмюэл Пипс в своем дневнике за 1660 год. В законе, конечно, настолько в открытую все не говорилось: была выбрана более деликатная, пусть и весьма многословная формулировка.

[Любое] Жилое Помещение или Здание в любом Городе, Районе, Приходе или Местечке, на которое распространяется Юрисдикция или Власть Городского Совета, Доверенных Лиц, Комиссаров, Попечителей, Офицеров Здравоохранения или любой другой Организации, которая получит подобное Уведомление, находящееся в настолько загрязненном и нездоровом Состоянии, чтобы представлять Источник Вреда и опасность для Здоровья любой Персоны, или любая Территория под подобной Юрисдикцией, где есть загрязненная или зловонная Канава, Ров, Сточная Яма, Уборная, Выгребная Яма или Мусорная Яма, или любые Канава, Ров, Сточная Яма, Уборная, Выгребная Яма или Мусорная Яма, которые представляют собою Источник Вреда или опасность для Здоровья любой Персоны, или содержание на любой подобной Территории Свиней, или любое Скопление Помета, Навоза, Отходов, Помоев или других Веществ или Предметов, которые представляют собою Источник Вреда или опасность для Здоровья любой Персоны, или…

Чтобы исполнить требования этих новых законов, вам требовалось куда-то убрать все эти «Помет, Навоз, Отходы и Помои». Иными словами – нужна была работающая канализация. В Лондоне на самом деле уже существовала древняя дренажная система, развившаяся вокруг примерно дюжины ручьев и небольших речек, которые и по сей день текут в трубах под городом. (Самая большая из них, река Флит, течет под Фаррингдон-роуд и впадает в Темзу под мостом Блэкфрайарс.) Парламентские билли о строительстве новых дренажных стоков принимались еще во времена Генриха VIII. С исторической точки зрения, впрочем, лондонская дренажная система исполняла только функции ливневой канализации. До 1815 года в нее запрещалось сливать нечистоты. Если ваша выгребная яма переполнялась, вы вызывали ночных почвенников. В некоторых подвалах, конечно, нестерпимо воняло, но зато благодаря этой системе вода в Темзе оставалась невероятно чистой, и между Гринвичем и мостом Патни шло оживленное рыболовство. Но после взрывного роста населения, когда все больше жителей стали сливать нечистоты в канализацию, качество воды в Темзе стало ухудшаться невероятно быстро. Хуже того: сама дренажная система тоже начала засоряться, приводя к периодическим взрывам метана.

Строительство новой системы канализации Лондона в 50-е годы XIX века было завершено в кратчайшие по тем временам сроки – шесть лет. Система соединяла 720 км основных канализационных стоков, ее длина – около 850 км. Она была способна переместить более 2 млн кубометров сточных вод в день, она действует в Лондоне и в наше время.

Работа Чедвика в качестве главы Комитета здравоохранения и члена новоиспеченной Городской комиссии по канализациям в сороковых и начале пятидесятых годов XIX века, как это ни прискорбно, лишь усугубила проблему. Было много споров, составлялись разнообразные планы расширения канализационной системы города, но на практике ничего не делалось много лет, пока во главе проекта не встал великолепный инженер Джозеф Базэлджет. А до тех пор основной задачей было избавление от выгребных ям. Базэлджет позже писал: «В течение примерно шести лет уничтожили тридцать тысяч выгребных ям, и все домашние и уличные нечистоты стали сбрасывать в реку». Несколько раз в году инженеры комиссии с энтузиазмом публиковали доклады о том, сколько нечистот удалось добыть из городских домов и выбросить в реку: 29 000 кубических ярдов весной 1848 года, целых 80 000 кубических ярдов той же зимой. Всего за тридцать пять лет Темза превратилась из рыболовного промысла, где в изобилии водился лосось, в одну из самых загрязненных рек в мире – и все во имя здравоохранения. Строитель Томас Каббитт иронично замечал: «Раньше у всех была своя выгребная яма, а теперь есть одна общая – Темза».

Именно в этом состоит главная ирония борьбы за здоровье населения в Великобритании конца 1840-х годов. Пока Джон Сноу излагал свою теорию холеры как болезни, распространяющейся через воду, которую нужно выпить, чтобы заболеть, Чедвик разрабатывал тщательно продуманную схему доставки холерных бактерий прямо в пищеварительные системы лондонцев. (Даже современный биотеррорист, наверное, не смог бы придумать настолько изобретательной и далеко идущей схемы.) И, конечно же, холера вернулась с прежней свирепостью в 1848–1849 годах; рост смертности практически идеально коррелировал с радостными данными Комиссии по канализациям о повышении объема нечистот, сбрасываемых в реку. К концу эпидемии в Лондоне умерло почти 15 000 человек. Первое, что сделала современная централизованная государственная система здравоохранения, – отравила население целого города. (Впрочем, у безрассудных действий Чедвика в какой-то мере был прецедент. Во время чумы 1665–1666 годов по городу разнеслись слухи, что болезнь разносят собаки и кошки. Лорд-мэр тут же отдал приказ без разбора уничтожить их всех, и домашних, и бродячих, и его подручные послушно все сделали. Естественно, потом обнаружилось, что чуму разносят крысы, поголовье которых выросло экспоненциально после того, как государство внезапно решило полностью уничтожить всех хищников, которые на них охотились.)

Бороться с неприятным запахом в Лондоне в середине XIX века приходилось всем: в парламенте, чтобы меньше чувствовать смрад, исходивший от Темзы, пропитывали шторы хлором и дезинфектантами. Находясь на улице, люди прикладывали к носу платки с розовой водой.

Зачем городские власти приложили столько усилий, чтобы уничтожить Темзу? Все члены этих разнообразных комиссий отлично понимали, что нечистоты, сливаемые в реку, катастрофически ухудшают качество воды. Не менее хорошо они знали, что заметная часть населения города пьет эту воду. Даже если бы гипотезы о холере как о болезни, передающейся через воду, не существовало, все равно казалось чистым безумием радоваться все растущему тоннажу человеческих экскрементов, сливаемых в воду. И это в самом деле было безумие – безумие, которое поражает вас, когда вы околдованы Теорией. Если любой запах – это болезнь, если кризис здравоохранения в Лондоне полностью объясняется загрязненным воздухом, то любые усилия по избавлению домов и улиц от миазматических испарений стоят того – даже если результатом будет превращение Темзы в речку-вонючку.

Чедвик, возможно, был самым влиятельным миазматистом своей эпохи, но компания у него была весьма внушительная. Другие великие борцы за социальную справедливость той эпохи тоже были совершенно уверены, что зловонный воздух прочно связан с болезнями. В 1849 году газета Morning Chronicle отправила Генри Мэйхью в самое сердце эпидемии холеры – район Бермондси к югу от Темзы. Статья, которую он опубликовал, заслуживает отдельного жанрового наименования – «обонятельный репортаж».

Войдя на территорию пораженного болезнью острова, вы сразу чувствуете, что воздух буквально пахнет кладбищем, и чувство тошноты и тяжести охватывает каждого, кто не привык вдыхать затхлую атмосферу.

Не только нос, но и желудок говорят, насколько много в воздухе сероводорода; и, едва пройдя по безумному, прогнившему мосту над вонючей канавой, вы понимаете – так же ясно, словно только что провели химический анализ, – по черному цвету когда-то белой свинцовой краски на дверных косяках и оконных рамах, что воздух густо пропитан этим смертоносным газом. Тяжелые пузыри, то и дело поднимающиеся из-под воды, показывают вам, откуда берется по крайней мере малая часть этого мефитического вещества, а открытые, бездверные уборные, висящие над водой с одного берега, и темные полоски нечистот на стенах в тех местах, где сточные трубы из домов опустошаются в канаву на другой стороне, объясняют, откуда загрязнение берется в самой канаве.

Научное сообщество тоже всячески поддерживало теорию миазмов. В сентябре 1849 года в Times вышла серия статей, в которой рассматривались существующие теории холеры. «Как холера появляется? как распространяется? каков ее modus operandi в человеческом теле? Эти вопросы сейчас на всех устах», – писал автор статьи, после чего довольно-таки пессимистически взглянул на перспективы поиска ответов на эти вопросы.

Эти проблемы являются и, скорее всего, навсегда останутся непостижимыми тайнами природы. Они принадлежат к классу вопросов, совершенно недоступных для человеческого интеллекта. Какие силы вызывают эти явления, мы не можем сказать. О жизненной силе мы знаем так же мало, как и о ядовитых силах, которые могут побеспокоить или уничтожить ее.

Несмотря на мрачный прогноз, в Times все равно рассмотрели превалирующие в то время гипотезы: «теллурическую теорию, предполагающую, что яд – это эманация земли»; «электрическую теорию», основанную на состоянии атмосферы; озоновую теорию, согласно которой эпидемии начинаются из-за недостатка озона в воздухе; теорию, обвинявшую во всем «сгнившие дрожжи, испарения из канализации, с кладбищ и т. п.». В газете упомянули и предположение, что болезнь распространяется посредством микроскопических анималькулей или грибков, но усомнились в его достоверности, заявив, что теория «не включает в себя все наблюдаемые явления».

Разнообразие взглядов просто потрясает – озон, испарения канализации, электричество, – но не менее поразительно и их сходство: все теории, кроме одной, предполагали, что холера каким-то образом передается через атмосферу. (Водная теория Сноу, к тому моменту уже опубликованная, не упоминается вообще.) Воздух считался ключом к загадке холеры, да и вообще большинства известных заболеваний. Нигде эта философия так ярко не выражена, как в произведениях самой обожаемой и влиятельной фигуры в викторианской медицине Флоренс Найтингейл. Посмотрим хотя бы на этот пассаж в начале ее революционной работы 1857 года, «Записок об уходе».

Первейший канон ухода, первое и последнее, на что обязана обращать внимание медсестра, первая самая необходимая пациенту вещь, без которой все остальное, что вы делаете ради него, бесполезно, звучит так: ПОДДЕРЖИВАЙТЕ ВОЗДУХ, КОТОРЫМ ОН ДЫШИТ, В ТАКОЙ ЖЕ ЧИСТОТЕ, КАК И ВОЗДУХ НА УЛИЦЕ, ЗАБОТЬТЕСЬ ЛИШЬ О ТОМ, ЧТОБЫ БОЛЬНОЙ НЕ ПРОСТУДИЛСЯ. Но на что обычно обращают меньше всего внимания? Даже если об этом хотя бы задумываются, господствуют обычно самые невероятные и неверные представления. Даже впуская воздух в комнату или палату пациента, очень немногие задумываются, откуда же берется этот воздух. Он может поступать из коридора, в который выходит воздух из других палат, из холла, который сам нуждается в проветривании, который всегда полон запахов газа, еды и различного гниения; из подземной кухни, посудомойни, прачечной, ватерклозета или – как я узнала на собственном печальном опыте – даже прямиком из канализации, полной нечистот; и всем этим содержимым проветривают – или, лучше сказать, отравляют – комнату или палату пациента.

Найтингейл, к сожалению, некорректно расставляет акценты: в обеспечении госпитальных палат свежим воздухом, очевидно, нет ничего плохого, но вот когда обеспечение больного воздухом объявляется первоочередной задачей для любого врача или медсестры, когда воздух считается «ядом», который сам по себе вызывает болезни, – это уже проблема. Найтингейл считала, что холера, оспа, корь и скарлатина имеют миазматическую природу, и рекомендовала всем школам, домам и госпиталям проводить специальный «воздушный анализ» для обнаружения органических материалов в воздухе, разработанный химиком Ангусом Смитом:

Если специальный воздушный анализ поможет и медсестрам, и пациентам, и начальнику, совершающему обход, узнать, какой была атмосфера ночью, скажите мне, есть ли лучший способ предотвращения рецидивов?

И – о, переполненные государственные школы, в которых начинается столько детских эпидемий, что бы рассказал о вас воздушный анализ! Нужно, чтобы родители могли говорить, и говорить с полным правом: «Я не отправлю ребенка в школу, где анализ показал ужасное качество воздуха!» А дортуары наших великолепных закрытых школ! Скарлатину больше не будут считать заразным заболеванием, а объявят ее истинную причину: воздушный анализ, который покажет «Зловоние».

Мы больше не будем слышать о «Таинственном Божьем промысле» и о «чуме и море», что находятся «в руках Божьих», потому что, как мы знаем, Он отдал все это в наши собственные руки. Простой воздушный анализ сразу и объяснит причину этих «таинственных болезней», и заставит нас взяться за их лечение.

Всем этим объяснениям и предписаниям в первую очередь не хватает одного – хоть какой-то меры скромности, понимания, что выдвигаемая теория может быть и неверной. Дело не только в том, что власти той эпохи были неправы насчет миазм: они еще и настаивали на своей правоте с недюжинным упорством и несгибаемостью. Исследователь, который искал бы прорехи в теории, нашел бы их повсюду – даже в произведениях самих миазматистов. «Канарейкой» для «угольной шахты» миазмов должны были стать сточные охотники, которые все время, что не спали, проводили на самом зловонном – а иногда и взрывоопасном – воздухе, что можно себе представить. Но, как ни странно, они чувствовали себя превосходно, и даже Мэйхью с определенной озадаченностью писал об этом в «Рабочих и бедняках Лондона»:

Можно было бы предположить, что сточные охотники (проводящие большую часть своего времени среди зловонных испарений от сточных вод, запах которых, выходя через решетки на улицах, вызывает сильнейший страх и отвращение) будут своею бледностью выдавать нездоровые условия, в которых им приходится трудиться. Но это далеко не так. Как ни странно, сточные охотники – это сильные, крепкие и здоровые люди, обычно с румяными лицами и знакомые с болезнями только по именам. Некоторым престарелым мужчинам, возглавляющим группы сточных охотников, от 60 до 80 лет, и они занимались этим ремеслом всю жизнь.

Как в тот период неоднократно отмечал в своих работах Сноу, было бесчисленное множество случаев, когда две группы людей жили в одной и той же среде, дышали одним и тем же воздухом и при этом демонстрировали диаметрально противоположную реакцию на якобы ядовитые испарения. Если лондонцев действительно убивают миазмы, получается, они выбирают жертв совершенно произвольно. И несмотря на то что Чедвик и его комиссии добились значительного прогресса в деле борьбы с выгребными ямами, в 1853 году в Лондоне вспыхнула новая разрушительная эпидемия холеры.

Все это заставляет задать очевидный вопрос: почему теория миазмов оказалась настолько убедительной? Почему столько блестящих умов цеплялись за нее, несмотря на все растущее число доказательств ее неверности? Подобные вопросы приводят нас к своеобразному зеркальному отражению интеллектуальной истории: летописи не прорывов и озарений, а ложных слухов и следов, истории неправоты. Когда умные люди изо всех сил держатся за совершенно неверную идею, несмотря на существенные доказательства ее неверности, работает довольно интересный процесс. В случае с миазмами это было сочетание нескольких различных сил, которые собрались вместе, чтобы поддержать теорию, которая, по-хорошему, должна была умереть еще десятилетия назад. Некоторые из этих сил были идеологической природы – вопросы социальных предрассудков и традиций. Другие же вращались вокруг концептуальных ограничений, провалов в воображении и анализе. Третьи связаны с работой нашего мозга. По отдельности они не смогли бы убедить систему здравоохранения целого города сливать нечистоты прямо в Темзу. Но вот вместе они создали идеальный шторм из ошибок.

Крымская война сделала Флоренс Найтингейл национальной героиней. Вернувшиеся с фронта солдаты рассказывали легенды о «леди со светильником», которая по ночам с лампой в руках обходила палаты с больными. В 1856 году она на свои деньги поставила на высокой горе в Крыму над Балаклавой большой крест из белого мрамора в память о солдатах, врачах и медсестрах, погибших во время военных действий.

На стороне миазмов, безусловно, стояла традиция. Само слово на греческом языке означает «загрязнение»; идея того, что болезни переносятся ядовитым воздухом, восходит еще к греческой медицине III в. до н. э. Гиппократ был настолько одержим вопросами качества воздуха, что его медицинские трактаты иногда читаются, словно пособия для начинающих метеорологов. Его сочинение «О воздухах, водах и местностях» начинается так: «Кто захочет изучить медицину правильно, должен действовать таким образом: во-первых, принять во внимание времена года, в чем каждое из них имеет силу, ибо они нисколько не похожи друг на друга, но заметно различаются своими переменами. Затем – ветры, теплые и холодные, в первую очередь – те, которые дуют во всех странах, а затем – те, которые встречаются лишь в одной местности». (Много веков спустя к той же философии обратился и Фарр: его «Еженедельные сообщения» неизменно начинались с краткой погодной сводки, и лишь после этого следовали списки умерших.) Практически все известные эпидемические болезни на том или ином этапе списывали на ядовитые миазмы. Само слово «малярия» происходит от итальянского mal aria, что значит «плохой воздух».

Теории о миазмах еще и замечательно сочетались с религиозными традициями. Генри Уайтхед, будучи священнослужителем, естественно, считал, что эпидемия на Голден-сквер – это Божий промысел, но он дополнял свое теологическое объяснение миазматическим: он считал, что «атмосфера по всему миру сейчас благоприятна для появления самой разрушительной чумы». Чтобы примирить ужасную реальность с идеей благого Творца, Уайтхед выдвинул гипотезу, которую позже назвали бы весьма изобретательным дарвинистским объяснением: с помощью разрушительных болезней Бог адаптирует человеческий организм к изменениям в мировой атмосфере, убивая сотни миллионов, но в процессе порождая поколения, которые могут процветать в новой среде.

Но одной только традицией доминирование миазматической теорией не объяснить. Викторианцы, которые цеплялись за нее, почти во всех остальных аспектах были настоящими революционерами, жившими в революционные времена: Чедвик изобрел новую модель здравоохранения, Фарр начал совершенно по-новому применять статистику, Найтингейл бросила вызов бесчисленным усвоенным идеям о роли женщин в профессиональной жизни, а также стала родоначальницей современного сестринского дела. Диккенс, Энгельс, Мэйхью – все эти мыслители не были склонны мириться с существующим положением дел. Более того, все они были готовы к бою, пусть и на разных полях. Так что их приверженность миазматической теории нельзя объяснить только ее старинным происхождением.

Теория миазмов дожила до XIX века благодаря не только интеллектуальным традициям, но и инстинктам. В трудах, посвященных миазмам, раз за разом описывается отвращение, вызываемое у авторов запахами города. Обоняние часто считается самым примитивным из всех чувств: оно вызывает сильнейшую страсть или отвращение и запускает memories involontaires[9]. (Исходное рассуждение Пруста о мадленке было запущено в основном ее вкусом, но тема запаха красной нитью проходит через весь цикл «В поисках утраченного времени», а запах – это, очевидно, важнейший компонент вкуса^30.) Современные технологии визуализации работы мозга выявили тесную физиологическую связь между обонятельной системой и эмоциональными центрами мозга. Собственно, место расположения многих из этих эмоциональных центров – лимбическую систему – когда-то называли обонятельным мозгом. Исследование 2003 года показало, что сильные запахи повышают активность миндалевидного тела и вентральных участков островковой коры. Миндалевидное тело – древняя с эволюционной точки зрения часть мозга; она намного старше, чем высшие отделы новой коры млекопитающих и «заведует» чистыми инстинктивными реакциями на угрозы и эмоциональные стимулы. Вентральная островковая кора, похоже, играет важную роль в биологических позывах, например голоде, жажде и тошноте, а также в некоторых фобиях. Оба участка можно считать своеобразной тревожной системой мозга; у людей они способны подавлять системы новой коры, от которых зависят языковые рассуждения. Томограммы, сделанные в 2003 году, показали, что резкие неприятные запахи вызывают непропорционально сильные реакции и миндалевидного тела, и вентральной островковой коры.

Если выражаться проще, то в человеческом мозге работает система тревоги, и из-за нее определенный класс сильнейших запахов вызывает непроизвольную реакцию отвращения, которая, по сути, мешает вам здраво рассуждать – и порождает сильнейшее желание избегать предметов, ассоциирующихся с этим запахом. Легко представить эволюционные условия, в которых развивалось это свойство организма. Главную роль в этой истории опять-таки играют микробы. Употребление в пищу мяса и овощей, которые уже начали гнить, несет с собой большой риск для здоровья, равно как и еда, зараженная фекалиями – а причиной являются микробы, которые отвечают за процесс разложения. Гниющая еда выделяет в воздух несколько органических веществ с названиями вроде «путресцин» и «кадаверин». Бактерии, перерабатывающие энергию, запасенную в экскрементах, выделяют сероводород. Отвращение к запаху любого из этих веществ – это, пожалуй, одно из немногих универсальных свойств всего человечества. Можете считать это своеобразной формой распознавания закономерностей: за миллионы лет эволюции естественный отбор «научился» подсказывать нам, что присутствие в воздухе сероводорода обычно ассоциируется с опасными для жизни микроорганизмами, которые не стоит проглатывать. И мозг развил в себе систему, которая запускает сигнал тревоги при обнаружении этих молекул. Сама тошнота – это механизм выживания: лучше уж исторгнуть из желудка все съеденное, чем рисковать и не обращать внимания на запах – вдруг он исходит от той самой антилопы, которую вы только что съели?

Обоняние – тонкий защитный механизм, который сообщает организму, например, об испорченной пище. Благодаря ему человек может ощущать определенный компонент тухлого мяса, этилмеркаптан, при концентрации всего 1/400 000 000-й части миллиграмма на литр воздуха.

Но сами по себе молекулы – сероводород, кадаверин – это всего лишь улики, указывающие на угрозу. Они не являлись угрозой. Если прижаться носом к гниющему банану или куску мяса, вас, возможно, вырвет, но, насколько отвратительным ни было бы пережитое, вы от этого ничем не заболеете. Вдыхание чистого метана или сероводорода, конечно, может вас убить, но в процессе бактериального разложения эти газы не выделяются в достаточном количестве, чтобы перенасытить окружающую среду. Проще говоря, метан, путресцин и кадаверин – это дым. А микробы – огонь.

Система тревоги, основанная на запахе, идеально подходит для условий жизни охотников-собирателей. Запах разложения и нечистот был сравнительной редкостью в мире, где люди жили маленькими кочевыми племенами; в африканских саваннах не было канализации и свалок – собственно, именно потому, что численность охотников-собирателей была мала, и они постоянно переходили с места на место. Можно было просто оставить свои нечистоты и уйти; к тому времени, как на это место придет другой человек, бактерии уже их полностью разложат. Тревожная система, связанная с отвращением, скорее всего, развилась потому, что угроза здоровью от употребления в пищу гниющего мяса или растений была значительной, а также потому, что запах, сигнализирующий о гниении, был необычным. Если бы такой запах стоял повсюду – например, если бы какой-нибудь распространенный в Африке цветок стал выделять при цветении сероводород, – то, возможно, человеческий мозг нашел бы какой-нибудь другой сигнал, предупреждающий его о присутствии гниющей пищи.

Проблема здесь состоит в том, что стратегии выживания, оптимизированные под образ жизни охотников-собирателей, работают совершенно иначе в современном городе с двумя миллионами жителей. Цивилизация во многом преобразила человеческую жизнь, создав фермы, колеса, книги, железные дороги. Но есть у цивилизованной жизни и еще одна характерная черта: она намного более пахуча. Большие скопления людей в маленьком пространстве без современных систем уборки отходов создают невыносимо отвратительные запахи. Когда Мэйхью описывает свое отвращение от запаха сероводорода на улицах Бермондси, вы видите в тексте сражение между тремя разными эпохами, которые пытаются как-то ужиться на одном месте: город промышленной эпохи с канализационной системой времен Елизаветы, и все это пытается осмыслить недалеко ушедший от плейстоцена мозг.

У миазматистов было множество научных данных, статистики и конкретных свидетельств, которые демонстрировали, что запахи Лондона не убивают людей. Но вот инстинкты – или, если точнее, миндалевидное тело – твердили им об обратном. Никакие подробные, тщательнейшие анализы водопроводных компаний и путей заражения во время эпидемии в Хорслидауне, проведенные Джоном Сноу, не могли конкурировать с единственным вдохом, сделанным в Бермондси. Миазматисты не в силах были совладать с системой тревоги, появившейся у людей тысячелетия назад. Они перепутали дым с огнем.

Теория миазмов долго оставалась доминирующей и по еще одной биологической причине. Нос воспринимает сверхмалые объемы намного лучше, чем глаза – сверхмалые размеры. Достаточно лишь нескольких молекул кадаверина, которые прикрепятся к обонятельным рецепторам ваших носовых ходов, чтобы вы почувствовали запах гнили. Но вот ваши глаза в молекулярном масштабе бесполезны. Во многих отношениях человеческое зрение несравненно лучше, чем у других наземных животных – оно досталось людям в наследство от ночных млекопитающих, которым приходилось искать пищу и охотиться в темноте. Но молекулы находятся на несколько порядков ниже границы человеческого зрения. Мы не можем видеть большинство клеток, которые состоят из этих молекул, и даже целых популяций клеток. Сто миллионов холерных вибрионов, плавающих в стакане воды, останутся невидимы для невооруженного глаза. Микроскопы к тому времени использовались более двух столетий, и, хотя некоторым отдельным ученым удавалось увидеть микробы в лаборатории, существование бактериального микрокосмоса в середине викторианской эпохи по-прежнему казалось чем-то близким к фантазии. А вот вонь от гниения была вполне реальна. Чувствовать запах – значит верить.

Теория миазмов опиралась и на другие источники силы. То был кризис не только зрения как такового, но и умения видеть. Чтобы доказать, что холера передается через воду, нужно рассмотреть человеческую жизнь в самых разных масштабах, от невероятно малых – невидимого царства микробов – до анатомии пищеварительного тракта, ежедневных посещений водных колонок или пользования услугами водопроводных компаний и великих циклов жизни и смерти, описанных в «Еженедельных сообщениях». Если посмотреть на холеру на любом одном из этих уровней, она тут же исчезает обратно под завесу тайны, которую легко можно увязать с миазматической теорией, особенно учитывая, какие прославленные и влиятельные люди ее поддерживали. В теории миазмов намного меньше сложностей. Для ее доказательства не требуется никаких сложных взаимосвязанных цепочек аргументации. Достаточно просто показать пальцем в воздух и спросить: вы чувствуете запах?

И, конечно, было немало случаев, когда статистические данные действительно указывали на правильность теории миазмов. В районах с загрязненной водой воздух обычно тоже был плохим; многие из них лежали в низинах, что Фарр не забывал аккуратно отмечать в «Еженедельных сообщениях». На каждого сточного охотника, спокойно доживавшего до шестидесяти – семидесяти лет, приходились несколько сотен ложноположительных примеров – людей, умерших в низинах Бермондси^31.

Свою роль сыграли и общественные предрассудки. С помощью теории миазмов (как и другого позорного «научного» явления того времени, френологии[10]) оправдывали самые разные необоснованные классовые и этнические предубеждения. Воздух, конечно, отравлен для всех одинаково, но вот кто именно заболевает и какой именно болезнью, определяется конституцией каждого конкретного человека, дышащего этим воздухом. Именно это утверждал Томас Сайденхем в своей теории внутренней конституции – эксцентричном гибриде прогноза погоды и средневековой гуморологии. Определенные атмосферные условия могли породить эпидемические заболевания, но природа этих заболеваний отчасти зависела от изначального состояния – «конституционной» уязвимости перед оспой, инфлюэнцей или холерой. Часто противопоставлялись возбуждающие и предрасполагающие причины. Возбуждающей причиной было состояние атмосферы, которое вызывало те или иные заболевания: одна погода более благоприятна для желтой лихорадки, другая – для холеры. А вот предрасполагающие причины находились внутри самих больных. Изъяны в конституции неизменно связывались с некими моральными или социальными изъянами: нищетой, алкоголизмом, жизнью в антисанитарных условиях. Один якобы эксперт вещал в 1850 году: «Вероятность вспышки или усугубления [эпидемии] при [спокойной] погоде, как я считаю, повышается в праздники, субботы, воскресенья и прочие дни, когда у низших классов появляется возможность для разложения и дебошей».

Идея о том, что проявление болезни зависит от внутренней конституции человека, была не просто полезной для подкрепления социальных предрассудков в отношении моральной распущенности низших классов. Она еще и прикрывала огромную дыру в самой теории. Если казалось, что яд, якобы циркулирующий в атмосфере, выбирает своих жертв совершенно произвольно – например, миазмы убивали двоих жителей дома, но оставляли других двоих целыми и невредимыми, хотя все они дышали одним воздухом, – миазматисты могли просто указать на разницу в конституции между жертвами и выжившими, чтобы объяснить несоответствие. Несмотря на то что ядовитые испарения распространяются по окружающей среде одинаково, внутренние конституции разных людей несут в себе разные уязвимости.

Гармоничной фигурой викторианской женщины считались «песочные часы»: округлые формы и тонкая талия. Чтобы соответствовать идеалу, дамы всех возрастов носили корсеты, стремясь довести обхват талии до 55 см. Известен случай, как в 1859 году молодая красавица умерла прямо в разгар бала, когда деформированные корсетом ребра вонзились ей в печень.

Как и немалая часть рассуждений, на которых основывалась теория миазмов, сама идея «внутренней конституции» не полностью неверна: иммунные системы у разных людей действительно отличаются друг от друга, и у некоторых иммунитет достаточно силен, чтобы справиться даже с эпидемическими заболеваниями – холерой, оспой или чумой. Миазматическая теория так долго оставалась на плаву в основном как раз благодаря полуправдам, корреляциям, перепутанным с причинами. Метан и сероводород – это действительно яды; они просто недостаточно сконцентрированы в городской атмосфере, чтобы нанести какой-либо реальный вред. Люди действительно с большей вероятностью умирали от холеры, если жили в низинах, но не по причинам, которые приводил Фарр. А болезни действительно распространялись среди бедных шире, чем среди богатых, но не из-за морального разложения.

Тем не менее миазмам было что предложить не только консерваторам, но и либералам. Чедвика, Найтингейл и Диккенса трудно обвинить в предвзятом отношении к рабочему классу. Для них миазмы были не признаком распущенности низших классов, а признаком ужасных условий, в которых низшим классам приходилось жить. Казалось вполне логичным, что если поселить такое огромное количество людей в таких отвратительных условиях, это навредит их здоровью, и, конечно же, миазматисты-либералы были правы в своей первоначальной посылке. Но они ошибались, называя главным виновником плохой воздух.

Итак, 29 августа, когда Morning Chronicle поприветствовала Бенджамина Холла на посту президента Комитета здравоохранения, редакторы, конечно, позволили себе несколько колкостей в адрес Эдвина Чедвика, но обеими руками выступили за теорию миазмов и призвали нового президента продолжить работу по претворению в жизнь Закона об удалении источников вреда и профилактике заразных заболеваний. Пожалуй, трудно будет найти более очевидный пример мрачной иронии: в тот самый день, когда началась эпидемия на Голден-сквер, одна из самых престижных лондонских газет призывала Комитет здравоохранения активизировать работы по отравлению запасов воды.

Миазмы – это классический пример того, что Фрейд (пусть и в другом контексте) называл «переопределением». Эта теория черпала свою убедительную силу не из какого-то отдельного факта, а из пересечения многих отдельных, но совместимых элементов, подобно изолированным ручейкам, которые, сливаясь, внезапно образуют реку. Вес традиций, эволюционная история отвращения, технологические ограничения микроскопии, социальные предрассудки – все эти факторы объединились, всячески мешая викторианцам понять, что миазмы – это ложный след, как бы они ни гордились своей поистине грэдграйндовской[11] рациональностью. Каждая научная парадигма в истории идей, ценная или нет, опиралась на похожее сочетание сил, и в этом смысле деконструкционисты и культурные релятивисты – над которыми в последнее время часто насмехаются – в определенной степени правы, хотя и склонны делать незаслуженно большой акцент на чисто идеологических силах. (Миазмы – в равной степени порождения и биологии, и политики.) Река интеллектуального прогресса – это не просто стабильный поток хороших идей, порождающих еще лучшие: ее русло следует топографии местности, созданной внешними факторами. Иногда топография создает на пути столько препятствий, что река на время останавливается. Именно так произошло с миазмами в середине XIX века.

Но большинство из этих «дамб» рано или поздно прорываются. Да, путь науки лежит среди режимов согласия и договоров, а в истории можно найти множество примеров давно свергнутых режимов. Но некоторые режимы лучше, чем другие, и в науке одни модели объяснений обычно ниспровергаются во имя других, более верных. Часто – именно потому, что успех приводит их к саморазрушению. Миазматическая теория стала настолько влиятельной, что вдохновила масштабное, финансируемое государством вмешательство в повседневную жизнь миллионов людей – очищение воздуха путем избавления от выгребных ям. Это вмешательство, пусть и очень плохо просчитанное, оказало парадоксальный эффект: закономерности эпидемий стали более заметны для глаз, способных их увидеть. А лучшее понимание закономерностей означает прогресс – по крайней мере, в долгосрочной перспективе.

Джон Сноу искал закономерности весь вторник. С утра он обходил дома, расспрашивал незнакомцев на улицах, пытаясь узнать у всех встречных как можно больше подробностей об эпидемии и ее жертвах. Улики, которые ему удалось обнаружить, оказались весьма привлекательными, но во многих домах ему так и не ответили, а мертвые никак не могли сообщить о том, что пили в последнее время. Личные свидетельства в районе, из которого люди бежали со всех ног, не слишком хорошо ему помогли. Так что после полудня он наведался в Главное архивное управление, где Фарр дал ему заглянуть в статистику за прошедшую неделю. Между четвергом и субботой в Сохо умерли восемьдесят три человека. Сноу попросил полный список, включая адреса, и вернулся на Брод-стрит, чтобы продолжить расследование. Стоя возле колонки, он перечитывал адреса из списка. Иногда он оглядывал пустынные улицы, представляя, как и куда шли жители района за водой.

Одного списка жертв будет недостаточно, чтобы доказать, что за эпидемией на Брод-стрит стоит вода из колонки. Сноу понадобятся еще и следы.

Синяя стадия спастической холеры

Среда, 6 сентября

Сбор доказательств

В сотне ярдов к западу от колонки на Брод-стрит, в темном переулке, носившем название Кросс-стрит, в одной из комнат дома номер 10 жил портной и его пятеро детей, двое из них – уже взрослые. Теплыми летними вечерами жара в тесном жилище бывала невыносимой, так что отец часто просыпался после полуночи и отправлял одного из мальчиков за прохладной колодезной водой. Они жили всего в двух кварталах от колонки на Литтл-Мальборо-стрит, но та вода пахла настолько отвратительно, что они предпочитали пройти лишний квартал до Брод-стрит.

Сам портной и его двенадцатилетний сын заболели в первые же часы эпидемии и к субботе умерли. Сноу нашел их адрес в списке смертей, полученном от Фарра. На Кроссстрит умерли и еще несколько человек. Это место привлекло внимание Сноу, когда он впервые вернулся к колонке, чтобы осмотреть окружающие улицы, вооружившись адресами умерших. Почти половина всех умерших жила неподалеку от Брод-стрит, а другая половина – в шаговой доступности от нее. Но вот смерти на Кросс-стрит были необычными: чтобы добраться до колонки на Брод-стрит оттуда, нужно пройти два небольших переулка, потом свернуть направо на Маршалл-стрит, потом снова налево и пройти целый квартал по Брод-стрит. А вот чтобы дойти до колонки Литтл-Мальборо, достаточно было просто пройти вниз по улице, потом – два квартала на север, и все. Уже повернув с Кросс-стрит, вы видели ее.

Сноу заметил и еще кое-что, просматривая записи Фарра: смерти на Кросс-стрит были намного менее равномерно распределены, чем те, что случились в непосредственной близости к колонке. На Брод-стрит кто-то умер практически в каждом доме, но вот на Кросс-стрит было лишь несколько изолированных случаев. Это-то Сноу и требовалось. Он с первого взгляда понял, что сможет легко доказать, что основная масса смертей сгруппирована вокруг колонки, но по опыту знал, что такие доказательства сами по себе не убедят миазматистов. Они легко смогут списать это на скопления отравленного воздуха, висящие над этой частью Сохо, на что-то, что выделяется из дренажных колодцев, выгребных ям или даже самой колонки. Сноу понимал, что доказательства придется строить на исключениях. Ему требовались аберрации, отклонения от нормы. Места, где люди выжили, хотя, по идее, должны были умереть, или умерли, хотя должны были выжить. Кросс-стрит была ближе к Литтл-Мальборо-стрит и, соответственно, согласно теории Сноу, не должна была так сильно пострадать от эпидемии. Так и вышло – за исключением четырех случаев, о которых сообщил Фарр. Могли ли эти случаи иметь какое-то отношение к Брод-стрит?

К сожалению, когда Сноу пришел к дому 10 по Кроссстрит, чтобы опросить выживших детей портного, было уже слишком поздно. Сосед рассказал ему, что вся семья – пятеро детей и их отец – умерли за четыре дня. Ночные походы за водой на Брод-стрит убили их всех.

Медики в викторианской Англии делились на три основные категории – доктора, хирурги и аптекари. Доктора считались джентльменами, а их жены могли быть представлены при королевском дворе. Получить врачебную лицензию было не так уж сложно: их выдавали не только университеты и медицинские общества, но даже архиепископ Кентерберийский по собственному усмотрению. А многие хирурги и аптекари приходили в профессию вовсе без лицензии.

В своем воображении Сноу уже рисовал карты. Ему представлялся вид сверху на район Голден-сквер с наложенной на него извилистой окружностью с центром возле колонки на Брод-стрит. Все люди внутри этой границы жили ближе всего к отравленному колодцу; все, кто жили снаружи, скорее всего, набирали воду где-то в другом месте. Изучив первичные данные Фарра, Сноу нашел десять смертельных случаев, лежащих вне границы. Двое из них – портной и его сын с Кросс-стрит. Через несколько часов Сноу узнал, что еще три смерти на Кросс-стрит – это дети, ходившие в школу на Брод-стрит; скорбящие родители рассказали ему, что дети часто пили из колонки на пути в школу и обратно. Родственники подтвердили, что еще три жертвы регулярно набирали воду из колонки на Брод-стрит, хотя жили ближе к другому источнику. Два оставшихся случая вне границы привязать к Брод-стрит не удалось, но Сноу знал, что две смерти от холеры за три дня – это среднестатистический показатель для лондонского района того времени. Умершие вполне могли заразиться холерой в совершенно другом месте.

Сноу знал, что не менее важна для его «дела о холере» и обратная ситуация: обитатели района, которые жили недалеко от колонки, но выжили, потому что по той или иной причине не пили воду из отравленного колодца. Он еще раз просмотрел список Фарра, на этот раз в поисках отсутствующих данных. По адресу Поланд-стрит, 50 умерло несколько человек. Сама по себе цифра была предсказуемой: Поланд-стрит лежала к северу от колонки, внутри воображаемой границы Сноу. Но, просмотрев список, Сноу понял, что цифра поразительно низкая, потому что Поланд-стрит, 50 – это адрес работного дома Св. Иакова, где жили 535 человек. В разгар эпидемии в домах, расположенных недалеко от Брод-стрит, умирали двое из каждых десяти жильцов. Соответственно, в доме, где жили пятьсот человек, должны были наблюдаться десятки смертей. Как Уайтхед уже узнал из своих ежедневных обходов, работный дом – несмотря на то что был населен нищими и морально неустойчивыми личностями – стал настоящим спасением от эпидемии. Опросив руководство, Сноу сразу понял, в чем дело: в работный дом вода поставлялась по частной трубе от водопроводной компании «Гранд-Джанкшн», которая, как уже знал Сноу из ранних исследований, отличалась хорошим качеством воды. Кроме того, на территории работного дома был еще и собственный колодец. У них не было причин ходить за водой на Брод-стрит, хотя колонка стояла буквально в пятидесяти ярдах от входа.

Сноу заметил и еще один адрес, отсутствующий в списке Фарра^32. Пивоварня «Лев» по адресу Брод-стрит, 50 была вторым крупнейшим производством в непосредственной близости от колонки. Тем не менее в списке Фарра по этому адресу не было отмечено ни одной смерти. Конечно, работники вполне могли умереть и дома, а не на работе, так что Сноу нанес визит владельцам «Льва» Эдварду и Джону Хаггинсам, и те с немалым удивлением сообщили, что болезнь обошла их заведение стороной. Двое рабочих заявили о легкой диарее, но тяжелых симптомов не было вообще ни у кого. Когда Сноу спросил, где они берут воду, Хаггинсы ответили ему, что, как и у работного дома, у пивоварни имеется частная водопроводная труба и собственный колодец. Но, объяснили они к радости врача-трезвенника, их рабочие вообще редко пьют воду. Ежедневный паек из солодового ликера вполне удовлетворяет их жажду.

Позже Сноу побывал на фабрике братьев Или, и там ситуация оказалась куда более печальной. Владельцы сообщили, что заболели десятки рабочих, многие из них умерли в собственных домах в первые несколько дней эпидемии. Когда Сноу заметил две большие цистерны с водой, которые братья Или держали на территории, чтобы их рабочие могли утолить жажду, ему даже не пришлось спрашивать, откуда эта вода.

До Сноу уже дошли слухи, что мать и кузина братьев Или тоже недавно умерли от холеры, хотя они жили очень далеко от Голден-сквер. Совпадение, должно быть, сразу бросилось Сноу в глаза; может быть, он даже вспомнил тот самый experimentum crucis, когда-то предложенный ему London Medical Gazette. Учитывая осторожность Сноу, он, несомненно, задал вопрос как можно более деликатно: не пила ли, случаем, Сюзанна Или воды из колонки на Брод-стрит? Этот момент, скорее всего, был для Сноу мучительным: как получить нужную информацию, при этом не дав братьям понять, что именно их забота стала причиной смерти матери? Бесстрастность Сноу, должно быть, помогла ему, когда братья рассказали о регулярных поставках воды из колонки в Хэмпстед; более эмоциональный следователь, скорее всего, довольно бурно отреагировал бы на эту ключевую улику. Но, какие бы эмоции он не выказал перед братьями Или, выходя с фабрики обратно на ярко освещенную Брод-стрит, он наверняка не без удовольствия думал, что дело складывается просто отлично. У миазматистов наконец-то появился равный соперник.

* * *

Вокруг подобных историй всегда возникают схожие мифы: гений-одиночка сбрасывает оковы общественного мнения благодаря могучему интеллекту. Но, чтобы описать битву Сноу с миазматической теорией и медицинским истеблишментом, недостаточно рассказать только о его великолепном уме или упорстве, хотя эти черты характера, безусловно, сыграли важнейшую роль. Если доминирование миазматической модели было обусловлено пересечением нескольких сил, значит, и способность Сноу понять ее несостоятельность тоже объяснялась несколькими факторами. Миазмы были интеллектуальным эквивалентом инфекционного заболевания, которое распространилось среди интеллигенции с невероятной быстротой. Откуда у Джона Сноу взялся иммунитет?

Люди в городах и деревнях доверяли знахарям и целителям больше, чем официальной медицине. Прирожденными целителями считались «посмертные дети» (родившиеся после смерти своего отца), седьмой сын седьмого сына – хотя поборники равноправия называли целительницей и седьмую дочь – и кузнец в седьмом поколении.

Часть ответа лежит в исследованиях эфира и хлороформа, которые проводил Сноу. Первая известность пришла к нему благодаря открытию, что пары эфира и хлороформа оказывают на удивление предсказуемое воздействие на людей. Если контролировать плотность газа, то разброс в реакции людей – не говоря уж о лягушках и птицах из лаборатории Сноу – на вдыхание газа будет очень малым. Если бы действие газа не было предсказуемым, Сноу бы ни за что не удалось сделать великолепную карьеру анестезиолога: риск и ненадежность процедуры перевесили бы любую пользу. Сам эфир был ядовитым испарением – или, если хотите, миазмом, – но при этом совершенно не обращал внимания на «внутреннюю конституцию» человека, который его вдыхал. Если бы эфир подчинялся законам, описываемым некоторыми миазматистами, то вызывал бы совершенно разную реакцию в зависимости от внутренней конституции пациента – скажем, одни бы становились сверхъестественно внимательными, другие начинали безудержно смеяться, а третьи – теряли сознание за несколько секунд. Но Сноу за прошедшие шесть лет видел воздействие газа на тысячи пациентов и отлично понимал, насколько механистическим является этот процесс. Собственно, вся его карьера была живым свидетельством предсказуемости физиологических эффектов от вдыхания испарений. Так что, когда сторонники теории миазмов ссылались на внутреннюю конституцию, объясняя, почему половина жителей одной комнаты умирала от ядовитых испарений, а другая половина оставалась целой и невредимой, Сноу, естественно, относился к подобным рассуждениям скептически^33.

Кроме того, опыт работы с хлороформом и эфиром помог Сноу интуитивно понять, какгазы распространяются в окружающей среде. Эфир может быть смертельно опасным, если поступает в концентрированной форме в легкие пациента. Но вот врач, дающий эфир и стоящий буквально в футе от пациента, не испытывает никаких эффектов, потому что плотность молекул эфира в воздухе становится тем меньше, чем дальше вы стоите от ингалятора. Этот принцип – известный как закон диффузии газов – уже был открыт и изучен шотландским химиком Томасом Грэмом. Сноу подошел с той же логикой и к миазмам: если в воздухе действительно витают некие ядовитые вещества из выгребных ям или котлов, в которых варятся кости, они, скорее всего, настолько сильно рассеиваются, что не представляют никакого риска для здоровья. (Сноу, естественно, был прав лишь наполовину: испарения действительно никак не были связаны с эпидемическими заболеваниями, но в долгосрочной перспективе оказались весьма вредны – многие промышленные испарения той эпохи были канцерогенными.) Через несколько лет после эпидемии на Брод-стрит Сноу заявил об этом в открытую в вызвавшем немало споров выступлении перед одним из комитетов по здравоохранению Бенджамина Холла, защищая «оскорбительные ремесла» (варщиков костей, мыловаров, изготовителей красок, скручивателей кетгута), которые обвиняли в отравлении лондонского воздуха. «Я пришел к выводу, – объяснял Сноу возмущенной комиссии, – [что оскорбительные ремесла] не вредны для общественного здоровья. Я считаю, что если бы они были вредны для общественного здоровья, особенно вредны они бы были для работников, занимающихся этими ремеслами, но, насколько мне удалось узнать, это не так; а из закона диффузии газов следует, что раз они не вредны даже для тех, кто находится непосредственно в месте их истечения, то совершенно невозможно, чтобы они причиняли вред тем, кто находится дальше». Можно назвать это «принципом сточного охотника»: если бы любой запах действительно нес с собой болезнь, то мусорщик, спускающийся в подземный туннель с нечистотами, умирал бы за несколько секунд.

А еще Сноу был врачом, которого учили наблюдать за физическими симптомами, и он понимал, что, зная, как болезнь воздействует на организм, можно получить важную информацию о ее происхождении. В случае с холерой самое заметное изменение в организме случалось в тонком кишечнике. Болезнь неизменно начиналась с ужасного исторжения жидкости и фекалий, а все остальные симптомы следовали за обезвоживанием. Сноу не мог точно сказать, что именно служило причиной катастрофической атаки холеры на человеческое тело, но из наблюдений он знал, что нападение неизменно начиналось с одного и того же места: кишечника. Дыхательная система, с другой стороны, оставалась практически нетронутой. Для Сноу этиология была очевидна: возбудитель холеры проглатывают, а не вдыхают^34.

Наблюдательный талант Сноу распространялся и за пределы человеческого тела. Печальная ирония его аргументации в пользу теории водного распространения холеры состоит в том, что все главные медицинские обоснования он собрал еще зимой 1848–1849 годов, но практически все оставались к ним глухи еще целое десятилетие. Поворотный момент наступил не благодаря его навыкам врача или ученого. Власти удалось убедить не с помощью лабораторных исследований или прямого наблюдения за холерным вибрионом. Сноу сделал это благодаря тщательнейшим наблюдениям за городской жизнью и ее повседневных закономерностей: любителей солодового ликера в пивоварне «Лев», ночных походов за холодной водой жаркими летними ночами, хитросплетениями водопроводных труб в Южном Лондоне. Сноу удалось добиться прорывов в анестезии благодаря разносторонним талантам врача, ученого и изобретателя. Но вот теория холеры в первую очередь опиралась на его навыки социолога.

Считалось, что заболевшей викторианской женщине достойнее умереть, чем позволить врачу-мужчине произвести над ней «постыдные» медицинские манипуляции. Врачебные кабинеты были оборудованы глухими ширмами с отверстием для одной руки, чтобы медик мог пощупать пульс или коснуться лба пациентки для определения температуры.

Не менее важной оказалась и социальная связь Сноу с больными, за которыми он наблюдал. Вовсе не случайность, что из десятков вспышек холеры, которые ему довелось анализировать за свою жизнь, наибольшую славу принесла ему та, которая случилась всего в шести кварталах от его дома. Как и Генри Уайтхед, Джон Сноу в деле об эпидемии на Брод-стрит воспользовался своими реальными знаниями местности. Когда Бенджамин Холл и его комитет здравоохранения с триумфом прошлись по улицам Сохо, они были простыми туристами; оглядев царившее вокруг отчаяние и смерть, они ретировались обратно в Вестминстер и Кенсингтон. Но вот Сноу был местным. Он знал, как живет район, и ему доверяли другие местные обитатели, на чью информацию об эпидемии Сноу очень рассчитывал в своем расследовании.

Место проживания, конечно, было не единственным, что объединяло Сноу с работающей беднотой Голден-сквер. Он, конечно, давным-давно достиг намного более высокого общественного положения, но его происхождение как сына сельского работника немало повлияло на восприятие мира – в основном это проявлялось в игнорировании некоторых устоявшихся идей. В своих трудах о болезни Сноу ни разу не упоминает моральных компонентов. Отсутствует там и идея, что бедняки более уязвимы к болезням из-за неких дефектов внутренней конституции. Еще со времен работы подмастерьем, когда Сноу наблюдал эпидемию в шахте «Киллингворт», он знал, что эпидемии чаще поражают низшие классы общества. Какими бы ни были причины – скорее всего, отчасти дело было в рациональных наблюдениях, отчасти – в общественной сознательности Сноу, – он стал искать этому явлению внешние, а не внутренние объяснения. Бедняки умирали в огромных количествах не потому, что страдали от морального разложения, а потому, что их отравляли.

Причины, по которым Сноу выступал против теории миазмов, тоже были методологическими. Сила его модели заключалась в том, что, наблюдая явление в одном масштабе, можно было предсказать, как будет вести себя система в более крупных или мелких масштабах. Отказ определенных систем органов мог предсказать поведение всего организма, а это, в свою очередь, помогало предсказать поведение целой общественной группы. Если симптомы холеры проявлялись в тонком кишечнике, значит, нужно было искать какие-то характерные черты в пищевых и питьевых привычках жертв болезни. Если холера передается через воду, значит, распространение инфекции должно коррелировать с распределением воды по районам Лондона. Теория Сноу напоминала лестницу: каждая ее ступенька была впечатляющей и сама по себе, но главным ее достоинством было то, что по ней можно было подняться снизу доверху, от мембраны тонкого кишечника до масштабов целого города.

В общем, иммунитет Сноу к миазматической теории был столь же «переопределен», сколь и сама теория. Отчасти он был обусловлен профессиональным интересом, отчасти – общественной сознательностью, отчасти – консилиентным способом познания мира. Джон Сноу обладал блестящим умом, в этом сомневаться не приходилось, но достаточно посмотреть хотя бы на Уильяма Фарра, чтобы понять, насколько легко даже самые блестящие умы можно сбить с пути ортодоксией и предрассудками. Подобно всем несчастным жертвам, умирающим на Брод-стрит, догадки Сноу лежали в точке пересечения целого набора социальных и исторических векторов. Каким бы талантливым ни был Джон Сноу, ему бы ни за что не удалось доказать свою теорию – а может быть, даже и сформулировать ее, – если бы он не жил в густонаселенном Лондоне, не имел в своем распоряжении тщательно собранных Фарром статистических данных и не рос в рабочей семье. Именно так обычно и случаются великие интеллектуальные прорывы. Очень редко бывает так, что одинокого гения в лаборатории вдруг осеняет. Но дело не только в тщательном изучении предшественников, «стоянии на плечах гигантов», как выразился Ньютон. Великие прорывы больше всего напоминают паводки: соединяется целый десяток небольших ручейков, и поднявшаяся вода выносит гения достаточно высоко, чтобы ему удалось заглянуть за пределы концептуальных препятствий эпохи.

Все эти силы вы могли увидеть в действии, посмотрев на распорядок дня Сноу в ту среду. Даже ведя самое важное в жизни расследование, он оставался практикующим врачом, занимаясь диффузией газов. Он дал хлороформ двум пациентам: одному удаляли геморрой, другому – зуб^35. Остаток дня он провел на улицах своего района, задавая вопросы и прислушиваясь. Но каждый из этих разговоров, даже самый тесный, был основан на безличных вычислениях из статистики Фарра. Сноу проводил связи между индивидуальной патологией и положением дел в районе, без труда смотря на ситуацию то как врач, то как социолог, то как статистик. В своем воображении он рисовал карты, ища закономерности и улики.

У Генри Уайтхеда не было собственной теории холеры, но он уже несколько дней занимался развенчанием чужих. Он знал, что в богатых районах вокруг Голден-сквер придумывают разнообразные насмешливые объяснения, сводящиеся к одному: бедняки Сохо, живущие не с той стороны Риджент-стрит, сами навлекли ее на себя. Их физические страдания либо являются воплощением морального кризиса, либо это некая божественная кара, либо же они поддались страху болезни, и из-за этого холера сильнее действует на них. Уайтхед злился из-за этих наветов уже не первый день, но особенно возмутился после того, как на полуденное собрание в ризнице не явился Джеймс Ричардсон, чтец Писания из церкви Св. Луки. Ричардсон был одним из ближайших друзей Уайтхеда; шумливый экс-гренадер обожал дебаты о метафизике, продолжавшиеся до поздней ночи. Уайтхед отправился к нему домой и обнаружил, что несколько часов назад у него случился первый приступ холеры. Ричардсон вспомнил разговор с перепуганным соседом, который спросил, какое противоядие лучше всего подойдет от холеры. «Я не знаю, что принимать, но точно знаю, что делать. Возможно, это не поможет мне избежать холеры или вылечить ее, но зато спасет меня от того, что еще хуже холеры, то есть от страха. Я обращусь к своему Богу, и даже если он решит сразить меня, я все равно буду верить в него».

Если заболел даже Джеймс Ричардсон, живое воплощение храбрости, решил Уайтхед, значит, гипотеза с «внутренней конституцией» определенно ложна. Новые случаи, казалось, пошли на спад, многие дома в районе опустели, и у Уайтхеда наконец появилось время, чтобы оценить ситуацию и задуматься над способами борьбы с популярными предрассудками. Он, конечно, не был ученым, но вот о пути распространения заболевания знал столько же, сколько и все остальные, и, возможно, если он запишет свои наблюдения, они принесут определенную пользу всему населению города. «Еженедельные сообщения» Фарра, опубликованные тем утром в Times, включали в себя весьма сдержанную строку: «На северной стороне Темзы случилась крупная вспышка болезни в районе Св. Иакова». Подобное краткое описание казалось почти оскорбительным. Истинную историю эпидемии на Голден-сквер не рассказал еще никто.

Джон Сноу разработал маску для наркоза в 1847 году и предложил использовать ее в больнице Сент-Джон. Сначала его изобретение использовалось только в стоматологии, но вскоре стало неотъемлемой частью каждой операции.

Ричардсон в разговоре упомянул одну вещь, над которой Уайтхед размышлял, возвращаясь в церковь Св. Луки. Чтец Писания в субботу выпил стакан воды из колонки на Брод-стрит, за пару дней до появления первых симптомов. Обычно Ричардсон из колонки не пил, и ему было интересно, нет ли какой-либо связи между этим стаканом и последовавшей болезнью. Но Уайтхед считал такую связь маловероятной. Он лично видел, как многие жители района выздоравливали от холеры после того, как пили воду с Брод-стрит. Он и сам выпил стакан несколько дней назад, но пока что не заболел. Может быть, Ричардсон просто выпил ее слишком мало?

Что происходило под землей, в мутных водах колодца на Брод-стрит? На самом деле мы не знаем. К среде, очевидно, холерному вибриону уже стало намного сложнее добраться до человеческого кишечника – в основном потому, что из колонки теперь пило намного меньше людей: одни умерли, другие сбежали из района. С этой точки зрения даже можно сказать, что поразительный репродуктивный успех V. cholerae на выходных – попробуйте представить, сколько триллионов бактерий, должно быть, появилось за столь короткое время, – стал главной причиной его гибели. Обосновавшись в популярном месте сбора воды в самом густонаселенном районе Лондона, бактерия смогла распространиться по окрестностям со скоростью лесного пожара, но ее распространение было таким внезапным и обширным, что основная «кормовая база» вскоре закончилась. Для колонизации уже практически не осталось тонких кишечников.

Возможно, что Vibrio cholerae просто не смог прожить в колодезной воде под Брод-стрит дольше нескольких дней. В колодец не попадала вода, так что в воде, скорее всего, не было планктона, и бактерии, которым не удалось оттуда сбежать, медленно умерли от голода на глубине двадцати футов под уровнем улицы. Могла сыграть определенную роль и чистота колодезной воды. Холерный вибрион предпочитает воду с большим содержанием соли или органических веществ. В дистиллированной воде бактерия умирает буквально за несколько часов. Но самый вероятный сценарий состоит в том, что и самой бактерии пришлось бороться за жизнь с другим организмом: вирусом-бактериофагом, который эксплуатирует V. cholerae для собственных репродуктивных нужд точно так же, как сам V. cholerae использует тонкий кишечник человека. Один фаг, введенный в бактериальную клетку, порождает около сотни новых вирусных частичек и в процессе убивает бактерию. Через несколько дней подобного размножения популяция холерного вибриона, вполне возможно, была полностью вытеснена фагами, безвредными для людей[12].

Впрочем, каким бы ни было объяснение, первые несколько дней начала эпидемии стали настоящей микробной лотереей: популяция V. cholerae собралась в маленьком водоеме, ожидая, пока ее поднимут наверх, на свет божий, где их ожидали неслыханные репродуктивные возможности. Те, кому удалось выбраться из колонки, дали триллионы потомков в тонких кишечниках жертв. Те же, кто остался в колодце, погибли.

Когда Уайтхед позже вспоминал события этой недели, он обнаружил даже еще больше случаев, когда выжившие пили воду с Брод-стрит в больших количествах. Он нашел мальчика, который переболел холерой и считал, что ему удалось выздороветь, потому что он выпил десять кварт (примерно 9,5 литра) воды; одна девушка выпила семнадцать кварт в попытке (к счастью, успешной) справиться с недугом. Но, восстанавливая хронологию эпидемии, он обнаружил и еще кое-что: практически все выжившие, которые пили много воды с Брод-стрит, употребляли ее после субботы. Куда сложнее оказалось найти тех, кто рассказал бы, что пил воду из колонки в начале недели: большинство из них умерли.

Так что вполне возможно, что к выходным V. cholerae уже практически не было в колонке на Брод-стрит: последние бактерии вымерли в темной, холодной воде, пока в двадцати футах выше еще бушевала эпидемия. Может быть, их уничтожил какой-нибудь другой микробный организм. А может быть, естественное течение грунтовых вод медленно очистило воды колодца, и колония холерных вибрионов исчезла в гравии, песке и глине под улицами Сохо.

К концу дня Сноу уже собрал убедительный набор доказательств против колонки. Из восьмидесяти трех умерших в списке Фарра семьдесят три жили в домах, находившихся ближе к колонке на Брод-стрит, чем к любому другому общественному источнику воды. Из этих семидесяти трех, как узнал Сноу, шестьдесят один человек регулярно пил воду с Брод-стрит. Лишь шестеро умерших определенно не пили воду с Брод-стрит. Оставшиеся шестеро были загадкой «из-за смерти или отъезда всех, кто был знаком с умершими», как позже писал Сноу. Десять случаев за пределами воображаемой границы, окружавшей колонку Брод-стрит, были не менее показательными: восемь из них были связаны с Брод-стрит. Сноу обнаружил и новые причинно-следственные цепочки, ведущие к воде из колонки: владелица кофейни, в которой торговали шербетом, разбавленным водой с Брод-стрит, сообщила Сноу, что с начала эпидемии умерли уже девять ее клиентов. Он противопоставил ситуации на пивоварне «Лев» и фабрике братьев Или, задокументировал и почти полное отсутствие болезни в работном доме на Поланд-стрит. Больше того: в Хэмпстеде за него провели даже искомый experimentum crucis.

На первый взгляд это казалось просто потрясающей следственной работой, учитывая, в каком возбужденном состоянии находился район. Буквально за сутки после получения первой статистики от Фарра Сноу удалось разузнать подробности о поведении более семидесяти человек от их родственников и соседей. Бесстрашие Сноу поражает даже сейчас: квартал обезлюдел после самой свирепой эпидемии за всю историю города, а Сноу час за часом обходил дома, пострадавшие больше всего – дома, которые, собственно, до сих пор страдали от болезни. Его друг и биограф Бенджамин Уорд Ричардсон позже вспоминал: «Никто, кроме тех, кто знал его близко, не может представить, как он трудился, какой ценой и насколько рискуя. Куда бы ни являлась холера, он тут же следовал за нею».

Вряд ли хоть кто-то еще в Лондоне в тот день представлял, насколько сильна эпидемия, лучше, чем Джон Сноу и Генри Уайтхед. Но, по иронии судьбы, именно из-за того, что они хорошо знали Брод-стрит, им трудно оказалось оценить истинные масштабы трагедии. В местном госпитале размещалось по крайней мере вдвое больше больных из Сохо, чем страдало за закрытыми дверями и ставнями собственных домов. За три дня, начиная с 1 сентября, в расположенный поблизости Миддлсекский госпиталь поступило более 120 пациентов с холерой, где Флоренс Найтингейл отметила, что подавляющее большинство среди них составляли проститутки. Больных складывали в больших открытых палатах и лечили солевым раствором и каломелью.

В викторианскую эпоху считалось, что низшие слои общества ведут аморальный образ жизни, и именно поэтому их настигает божья кара: они заболевают чаще, чем представители высшего света.

В воздухе стоял тяжелый запах хлора и серной кислоты, которыми работники больницы обрабатывали комнаты в попытках очистить воздух. Все это, впрочем, помогало мало: две трети пациентов умерли.

Когда больных стало слишком много и они уже перестали помещаться в Миддлсекском госпитале, новоприбывших стали отправлять в госпиталь Университетского колледжа. В первые три дня туда поступило двадцать пять пациентов с холерой. Вестминстерский госпиталь принял восемьдесят пациентов в первые несколько дней эпидемии. Немалый приток пациентов отмечался и в других учреждениях: к среде более пятидесяти больных холерой поступили в госпитали Гая, Св. Фомы и Чаринг-Кросс.

Больше всего пациентов с холерой принял госпиталь Св. Варфоломея – почти две сотни за первые дни эпидемии. Врачи с переменным успехом экспериментировали с несколькими разными методами лечения: касторовым маслом, стручковым перцем, даже холодной водой. Внутривенная инъекция физраствора, соленость которого примерно соответствовала сыворотке крови, на время помогла двум больным, но через несколько часов они умерли – судя по всему, из-за того, что, как и пациенты Томаса Латты в 1832 году, получили инъекции лишь однократно.

В общем, катастрофа на улицах вокруг Голден-сквер была на самом деле лишь частью истории. Сидя в среду за вычислениями, Сноу и Уайтхед оперировали двузначными числами. Вскоре им предстояло узнать, что эти цифры поразительно оптимистичны.

Вполне возможно, что подробные расспросы, которыми занимался Сноу, даже сами по себе сократили распространение болезни. Со слов самого Сноу мы знаем, что за неделю он пообщался с сотнями жителей района, и в большинстве разговоров звучали вопросы о колонке на Брод-стрит. Вот чего мы не знаем, так это того, упоминал ли Сноу в разговорах свою теорию об источнике холеры. Может быть, это были одновременно и опросы, и предупреждения? Сноу, в конце концов, был врачом, а бедные, перепуганные обитатели Сохо – его пациентами. Если он считал, что колонка распространяет смертельную болезнь, то вряд ли стал бы держать такую информацию при себе. Могло ли сотни отдельных предупреждений от уважаемого врача быть достаточно, чтобы в районе перестали пить воду с Брод-стрит? Самый резкий спад смертности произошел во вторник и среду – через два дня после того, как Сноу начал обходить окрестности. Возможно, меньше людей стало умирать потому, что до какой-то части населения дошел слух, что во всем виновата колонка.

Но если эпидемия и шла на спад, то по любым нормальным стандартам она все равно развивалась с устрашающей скоростью. Из своих расследований Сноу знал, что в среду умерло по крайней мере двенадцать человек – в десять раз больше, чем «нормальный» показатель для района. Учитывая массовое бегство жителей, вполне возможно, что подушная смертность по-прежнему оставалась на прежнем уровне. Он знал, что его статистические подсчеты станут убедительным аргументом в пользу водной теории, особенно если сопроводить их последними результатами исследования водопроводных систем Южного Лондона. Нужно будет пересмотреть монографию о холере и отправить новые статьи в The Lancet и London Medical Gazette. Но в краткосрочной перспективе у него было куда более неотложное дело. В его районе по-прежнему умирали люди, и он точно знал, в чем причина эпидемии.

«Диспансер смерти»

Пятница, 8 сентября

Рычаг колонки

Вечером в четверг попечительский совет прихода Св. Иакова устроил экстренное собрание, чтобы обсудить, что делать с продолжающейся в районе эпидемией. Примерно на половине заседания они получили записку, что к ним хочет обратиться некий джентльмен. То был Джон Сноу, вооруженный данными по катастрофе, длившейся уже неделю. Он встал перед ними и своим странным хриплым голосом рассказал, что знает причину эпидемии и может убедительно доказать, что подавляющее большинство случаев заболевания можно отследить вплоть до источника. Сноу вряд ли углублялся в подробности своих попыток опровергнуть теорию миазмов – лучше было сразу изложить закономерности жизни и смерти и оставить философствования на потом. Он рассказал об ужасной выживаемости среди тех, кто жил недалеко от колонки, и о том, что тех, кто не пил воду, беда обошла стороной. Он рассказал попечительскому совету о смертях, произошедших далеко от Голден-сквера и связанных с этим районом только тем, что умершие пили воду с Брод-стрит. Возможно, он рассказал им о пивоварне и работном доме на Поланд-стрит. Одна смерть за другой оказывались связаны с водой из колодца на Брод-стрит. Но тем не менее колонкой по-прежнему активно пользовались.

Члены попечительского совета отнеслись к докладу скептически. Они, как и все другие местные жители, отлично знали, какой отличной репутацией обладает вода на Брод-стрит – особенно в сравнении с другими близлежащими колонками. А еще они не менее отлично знали, какие отвратительные запахи стоят по всему району – эти запахи ведь наверняка больше виноваты в эпидемии, чем замечательная вода с Брод-стрит? Тем не менее аргументы Сноу были достаточно убедительны – да и вариантов у них особых не было. Если Сноу неправ, то району придется несколько недель пострадать от жажды. Если он прав, кто знает, сколько жизней им удастся спасти? После непродолжительных консультаций попечительский совет решил закрыть колодец на Брод-стрит^36.

Бар «Джон Сноу» находится на Бродвик-стрит напротив водяного насоса, от которого Джон Сноу оторвал рукоятку. Теперь она хранится внутри заведения. Бар – одно из старейших заведений в Сохо.

На следующее утро, в пятницу, 8 сентября, ровно через неделю после того, как эпидемия начала свое ужасное шествие по Сохо, с колонки сняли рычаг. Какая бы угроза ни таилась на дне колодца, на какое-то время она там и останется.

Смерти в Сохо продолжались еще неделю, а общие итоги эпидемии сумели подсчитать лишь через несколько месяцев. Снятый рычаг в основном проигнорировали в газетах. В пятницу в Globe вышла оптимистичная – и полностью следующая миазматической теории – статья о текущем состоянии района: «Благодаря улучшению погоды болезнь, свирепствовавшая с такой суровостью в этом районе, пошла на спад, и можно надеяться, что жители уже пережили самое худшее. Вчера смертей было очень мало, а сегодня утром о новых случаях не сообщалось». На следующий день, однако, новости были уже не такими воодушевляющими.

С сожалением вынуждены сообщить, что уже после выхода вчерашней статьи в The Globe были отмечены несколько тяжелых и смертельных случаев холеры, а еще о семи или восьми сообщили с утра в субботу, несмотря на то, что против распространения болезни были предприняты всяческие предосторожности. Район Голден-сквер представлял собой… весьма меланхоличное и душераздирающее зрелище. Нет практически ни одной улицы, где не проезжал бы катафалк или экипаж с плакальщиками, а жители района, потрясенные постигшей их бедою, толпой вышли на улицы, чтобы отдать последние печальные почести своим соседям и друзьям. Многие ремесленники покинули свои лавки и бежали из района, оставив на запертых ставнях записки, что на несколько дней дела прекращаются. Господа Хаггинсы, пивовары, с похвальной предусмотрительностью объявили, что бедные… могут получить горячую воду в любом количестве для уборки жилища или иных целей в любое время дня или ночи; этим проявлением гуманности и доброты воспользовались весьма многие.

На следующей неделе умерли еще десятки людей, но худшее в самом деле было позади. Когда цифры были подсчитаны полностью, суровость эпидемии шокировала даже тех, кто видел все своими глазами. Почти семьсот человек, живших в 250 ярдах от колонки на Брод-стрит, умерли в течение двух недель. Население Брод-стрит в буквальном смысле подверглось децимации: умерли 90 из 896 ее жителей. Из сорока пяти домов, отходивших во всех направлениях от перекрестка между Брод-стрит и Кембридж-стрит, лишь в четырех не погиб ни один обитатель. «Подобная смертность за такое короткое время практически беспрецедентна для страны», – писали в Observer. Прошлые эпидемии, конечно, убивали и больше людей в городе, но ни в одной из них не погибало столько людей на такой маленькой площади и с такой невероятной скоростью.

Снятие рычага с колонки стало исторической поворотной точкой, и не только потому, что положило конец самой разрушительной эпидемии в истории Лондона. В истории есть пороговые моменты эпических масштабов, когда мир преображается буквально за минуты: убийства правителей, извержения вулканов, ратификация конституции. Но есть и другие, менее масштабные поворотные точки, которые тем не менее столь же важны. Целая сотня разрозненных исторических тенденций сходится в единственном скромном действии – какой-то неизвестный откручивает рычаг с колонки на узкой улочке большого города, – и в следующие годы и десятилетия за этим простым действием следуют волны сотен и тысяч перемен. Мир меняется не мгновенно, требуется много лет, чтобы эта перемена стала заметной. Но медленное, эволюционное появление последствий не делает перемену менее значительной.

Доктора считали: чем меньше пациент знает о своем диагнозе, тем лучше. У людей складывалось впечатление, что им что-то недоговаривают, и это приводило к страхам. Ходили слухи, что врачи нарочно морят больных, чтобы потом потрошить их в моргах.

Так получилось и с колодцем на Брод-стрит: само решение снять рычаг с колонки оказалось важнее, чем краткосрочные последствия этого решения. Да, эпидемия на Брод-стрит сама собой сошла на убыль в следующие несколько дней: последние жертвы умерли, а некоторым удачливым больным даже удалось выздороветь. Да, район постепенно вернулся к нормальной жизни в следующие недели и месяцы. То были реальные достижения, случившиеся благодаря тому, что с колонки сняли рычаг, – хотя, вполне возможно, в колодезной воде не было V. cholerae уже даже тогда, когда Сноу пришел с докладом к попечительскому совету^37. Но снятие рычага колонки – это не только решение, которое спасло отдельно взятый район. Оно стало поворотной точкой в борьбе между жителями городов и Vibrio cholerae, потому что государственное учреждение впервые вмешалось в течение эпидемии холеры, опираясь на научно обоснованную теорию заболевания. Решение снять рычаг основывалось не на метеорологических прогнозах, не на социальных предрассудках и не на пережитках средневековой гуморологии, а на методичном обзоре реальных социальных закономерностей эпидемии, подтвердивших прогнозы, сделанные с помощью гипотезы о том, как болезнь воздействует на человеческое тело. Оно было основано на информации, собранной собственными городскими организациями. Растущей власти холерного вибриона над городом впервые противопоставили здравый смысл, а не суеверия.

Но чтобы научиться прислушиваться к здравому смыслу, нужно время – особенно широкой публике с Брод-стрит, которая не слышала от властей ничего, кроме суеверий, с тех самых пор, как холера появилась в Лондоне. Когда попечительский совет в пятницу утром снял рычаг с колонки, случайные прохожие отреагировали на это презрительным улюлюканьем. И их удивление нетрудно было понять. Для многих выживших вода с Брод-стрит была основным лекарством. А теперь власти собираются закрыть источник? Они что, хотят истребить вообще весь район?

К рассуждениям Сноу оставались глухи не только местные жители Сохо. В тот самый день, когда местный попечительский совет снял рычаг с колонки, президент национального Комитета здравоохранения Бенджамин Холл приказал специально созванному комитету из трех человек провести расследование эпидемии на Брод-стрит. Инспекторам приказали опросить жильцов и дать отчет по длинному списку условий окружающей среды. Этот приказ стоит процитировать полностью, потому что он идеально показывает, насколько одержим миазмами был Комитет здравоохранения.

Структурные особенности Улиц с точки зрения Вентиляции. Источники вреда, скотобойни, ремесла, связанные с сильными запахами, и т. д.

Запахи на улицах и их источники, дренажные колодцы, канавы и т. д.; засорены ли дренажные колодцы, выше ли смертность в домах, расположенных близко к дренажным колодцам.

Запахи в домах и их источники, ухудшаются ли эти запахи по ночам или с утра, еще до открытия домов и лавок.

Есть ли в доме уборная, ватерклозет или выгребная яма, и если есть – где они находятся; есть ли жалобы на запахи от них; в хорошем ли они состоянии; хорошо ли ватерклозеты снабжаются водой; действует ли в доме дренаж… В этом районе в основном были установлены сточные трубы. Узнайте, сколько домов соединены с новой канализацией; проходит ли сточная труба под домом, прежде чем дойти до канализации; структуру стоков в домах, трубы это или кирпичные желоба, в каком они состоянии; подвержены ли они засорению, есть ли от них сильный запах.

Осмотрите подвалы вплоть до глубины пола под землей; скапливались ли домашние нечистоты в подвалах или соседних погребах перед эпидемией. Примите во внимание влияние этих условий на общее состояние вентиляции в доме, особенно по ночам…

Осмотрите дома на предмет их общей чистоты и средств вентиляции. Осмотрите также задние дворы и узнайте, каким было их состояние до эпидемии. Обратите внимание, не были ли они грязны или засорены.

Узнайте, на верхних или нижних этажах наблюдалась болезнь. По возможности подсчитайте пропорцию заболеваемости на верхних и нижних этажах.

Оцените, насколько возможно, состояние жителей с точки зрения перенаселенности, личной гигиены, привычек, диеты и т. д.

Подсчитайте количество случаев в каждом доме и количество смертей в каждом доме.

Узнайте о том, где жители берут воду – источник, качество, количество, откуда они ее получают – из труб или дождевых бочек, проверьте состояние бочек.

Отметьте общее состояние улиц и дворов, узнайте, как обстояли дела с уборкой до начала эпидемии.

Узнайте, имело ли какие-либо последствия строительство канализации на территории старых захоронений на Литтл-Мальборо-стрит, проникало ли с них что-нибудь в канализацию и попадали ли источники вреда в водопроводную систему района, а также нет ли в канализации скоплений каких-либо вредных веществ.

Инструкции Холла для холерного следственного комитета – это великолепный пример того, как доминирующая интеллектуальная парадигма может затруднить поиск правды, даже если люди, работающие над делом, умны, внимательны и методичны в своей работе. Список Холла можно считать своеобразным черновиком для будущего документа. Просто проглядев инструкции, вы сразу поймете, какой документ получится на их основе: длинная и невероятно подробная перепись запахов в Сохо осенью 1854 года. В половине категорий прямо упоминается запах и вентиляция, а в тех нескольких указаниях, которые могли быть важны для доказательства водной теории распространения холеры – например, проверить состояние выгребных ям, – главное внимание Холл все равно уделяет запахам.

В конечном итоге Холл дал своему комитету почти пятьдесят конкретных инструкций. Лишь две из них – связанные с качеством воды и ее источником – были необходимы для того, чтобы доказать или опровергнуть водную теорию Сноу. Но, конечно, сами по себе эти две переменные практически бессмысленны. Сам Сноу не нашел ничего необычного в воде в понедельник с утра, на самом пике эпидемии. Анализ качества воды с помощью технологии, доступной в те времена, все равно никак не смог бы пролить свет на тайну: в ней бы ничего не увидели. Пачини в тот же год увидел в микроскоп бактерию, но его открытие на три десятилетия осталось одиночным случаем. Самым надежным способом «увидеть» холеру был косвенный: наложить питьевые привычки района на карту болезней и смертей, которую Фарр составлял в «Еженедельных сообщениях». Если вы не сопоставляли два этих набора данных между собой, то теория водного распространения холеры тут же теряла и силу, и ясность. Но Холл не просил своих следователей узнавать, какую воду пьют жители района, не говоря уж о том, чтобы сопоставлять их привычки с распределением смертей.

Стоит понимать, что Холл знал базовые эпидемиологические принципы, на которых основывалась работа Сноу, – что причину болезни можно определить, наблюдая за статистически необычными закономерностями во время эпидемии. Холл попросил своих следователей узнать, не группируются ли смерти вокруг дренажных колодцев или старого чумного кладбища. Но вот водной теории такого же внимания уделено не было. Несмотря на то что у Сноу были публикации на эту тему, несмотря на многочисленные разговоры Сноу с Уильямом Фарром о холере и источниках воды, президент Комитета здравоохранения не счел необходимым узнать, нет ли необычной концентрации смертей вокруг источников питьевой воды в районе. Инструкции Холла изначально работали против теории Сноу.

Но следователи Холла были не единственными, кто изучал эпидемию на Брод-стрит. В последующие недели и месяцы еще одна группа обходила район, пытаясь восстановить хронологию событий и найти улики. А возглавил ее человек, который, пожалуй, знал этот район лучше, чем любой другой житель Сохо: Генри Уайтхед.

* * *

Снятие рычага с колонки на Брод-стрит показалось Уайтхеду несусветной глупостью. Когда он в ту пятницу впервые узнал о теории зараженного колодца, он отмахнулся от нее, встав на сторону улюлюкающей толпы на Брод-стрит. Ее будет легко опровергнуть, думал он. И Уайтхед обладал уникальной возможностью для такого опровержения. Двухдневное расследование Сноу не могло сравниться с теми бесчисленными часами, что Уайтхед провел у постелей больных и умирающих с тех пор, как в прошлую пятницу началась эпидемия. Молодой викарий уже выдвинул аргументы против других превалирующих теорий и теперь намеревался пополнить список еще и водной гипотезой. Доктору Сноу, может быть, и удалось одурачить попечительский совет своей демографической ловкостью рук, но эти люди не знали района так же хорошо, как Уайтхед; они не видели девушку, которая выпила семнадцать кварт воды из этой колонки и выжила. Уайтхед понимал, что ему потребуются дополнительные данные, но был совершенно уверен, что рано или поздно колонка будет оправдана и восстановлена.

Путеводитель 1849 года предупреждал приезжающих в Лондон, чтобы они «не пили плохую воду, доставляемую в домашние хранилища из Темзы. Хорошую питьевую воду можно найти в каждом квартале, послав кого-нибудь к роднику или колонке». Однако и в воде из колонок могла скрываться опасность.

«Всякий рубеж – это не только конец, но и начало», – несколькими годами позже писала Джордж Элиот в романе «Мидлмарч». Так произошло и с историей о снятии рычага с колонки. С ней закончилась атака «обитателей» колодца с Брод-стрит на жителей Голден-сквер, с нее началась новая эпоха в здравоохранении. Но вот детективная история на этом не закончилась. Оставшиеся в живых жители не пришли к доктору Сноу, чтобы поздравить его с успешной разгадкой тайны Брод-стрит; Бенджамин Холл не избавился от своей одержимости теорией миазмов; даже попечительский совет остался не слишком впечатлен теорией Сноу, пусть и последовал его советам. А Генри Уайтхед оказался настолько недоволен обвинениями, предъявленными колонке, что поклялся опровергнуть их. Так что в настоящем сюжете об эпидемии на Брод-стрит под конец внезапно появился диалектический поворот: убедив некомпетентный в целом попечительский совет последовать его совету, Сноу нажил себе врага, который знал об эпидемии в районе больше, чем он сам. Победив одного противника, Сноу создал еще более трудное препятствие для своей «водной» теории. Список людей, которых еще предстояло убедить в ее правильности, и без того был немалым: Бенджамин Холл и его следователи, верные сторонники теории миазм; Уильям Фарр; редакторы The Lancet. Но в краткосрочной перспективе главным его соперником стал преподобный Генри Уайтхед.

Уайтхед занимался неформальным сбором доказательств с самого начала. В ту пятницу, еще не зная, что с колонки на Брод-стрит сняли рычаг, он поднялся на кафедру церкви Св. Луки, чтобы прочитать утреннюю проповедь. Стоя перед изможденными прихожанами в полупустой церкви, он заметил, как много на скамьях собралось бедных пожилых женщин. Он отметил их «поразительную стойкость перед болезнью». Но уже произнося эти слова, он задумался: как такое может быть? Что это за болезнь такая, что щадит старых и нищих?

В последующие месяцы Уайтхед и Сноу исследовали Брод-стрит раздельными, но параллельными курсами. Сноу использовал данные своих расследований, чтобы дополнить монографию о холере, впервые изданную в 1849 году, а также написал несколько статей об эпидемии для медицинских журналов. Раздел монографии, посвященный Брод-стрит, начался со следующих драматичных слов.

Самая ужасная вспышка холеры из всех, что когда-либо случались в этом королевстве, скорее всего, произошла на Брод-стрит, что в Голден-сквер, и на соседних улицах несколько недель назад. На расстоянии двухсот пятидесяти ярдов от места, где Кембридж-стрит соединяется с Брод-стрит, за десять дней от холеры умерло более пятисот человек. Смертность в этой ограниченной области, пожалуй, можно считать самой высокой за всю историю страны, даже включая времена чумы; к тому же эта эпидемия была более неожиданной, поскольку многие больные умирали буквально за несколько часов. Смертность, бесспорно, была бы даже выше, если бы жители не бежали из района. Первыми ушли жильцы меблированных квартир, за ними последовали и другие квартиросъемщики, оставив мебель, чтобы послать за ней после того, как найдут себе новое жилище. Многие дома были закрыты из-за смерти владельцев, а во многих случаях ремесленники, оставшиеся в районе, отослали прочь свои семьи, так что всего за шесть дней после начала эпидемии самые пострадавшие улицы лишились более чем трех четвертей своих обитателей.

Той осенью Уайтхед быстро написал и опубликовал 17-страничную монографию под названием The Cholera in Berwick Street. To был первый подробный отчет об эпидемии, написанный для широкой публики. По большей части изыскания Уайтхеда в первые недели были посвящены установлению масштабов и длительности эпидемии. Монография началась с краткого перечисления.

Дюфурс-плейс. Домов: 9; население: 170; смертей: 9; домов, где никто не умер: 4. Слухи, к сожалению, сильно преувеличили смертность в этой местности. Кембридж-стрит. Домов: 14; население: 179; смертей: 16; смертей на западной стороне: 10; на восточной стороне: 6, из них 3 в одном доме. В пяти домах никто не умер.

Уайтхед описал замеченное им еще на пике эпидемии странное отсутствие корреляции между санитарными условиями и смертностью в домах. В образцовом доме на Питер-стрит – в том самом, который власти хвалили за чистоту несколько лет назад – умерло двенадцать человек, больше, чем в любом другом жилище во всем квартале. Он рассказал о катастрофе, постигшей семьи района: «Было не меньше 21 случая, когда муж и жена умерли друг за другом в течение нескольких дней. В одном случае, кроме родителей, умерли еще и 4 ребенка. В другом – родители и 3 из 4 детей. В третьем – вдова и 3 детей». Всего в пятнадцати ярдах от крыльца церкви Св. Луки стояли четыре дома, в которых суммарно умерло тридцать три человека.

Читая монографию Уайтхеда, вы увидите, что молодой викарий пытался осмыслить эпидемию и с теологической точки зрения. Визит болезни – это в каком-то смысле проявление божественной воли, и в данном случае божество, похоже, решило подвергнуть приход Св. Луки самому тяжелому наказанию из всех, что можно представить. Должно быть, реальность казалась священнику весьма мучительной: в Лондоне столько приходов, холера терзает страну уже много лет, а Бог решил подвергнуть именно маленькую общину Уайтхеда самой убийственной эпидемической атаке за всю историю города. В монографии Уайтхед сначала сознается в неспособности объяснить подобные события с точки зрения божественной воли, но затем все же выдвигает полуготовую теорию, которая следует на удивление диалектической логике.

Пути Господни одинаковы, а вот пути человеческие не одинаковы; и еще один факт, который менее труден для учета, обращает на себя наше внимание, например неравное распределение грязи и отбросов, жизнь в невероятной тесноте, невыносимое страдание плохо построенных улиц и плохо проветриваемых домов, безразличие к основополагающим принципам канализации и дренажа; все это усугубляет болезни в отдельных местностях, но не привлекает особенного внимания и не вызывает тревоги, пока там и тут не взрываются мины, показывающие потрясенному населению плохо управляемого города всю опасность положения, при котором любая улица или приход, причем даже не самые бедные и грязные, вдруг за день или даже за час превращаются в склеп.

Пока там и тут не взрываются мины. Эпидемия, при всей своей жестокости, пролила свет на нищету и отчаяние жизни в городе, ярко выделив повседневные страдания сиянием невероятного отчаяния. Уайтхед был наполовину прав: именно то, что вспышка заболевания оказалась настолько ужасающе заметной, заставило наконец начать поиски лекарства. Но процессом управляло вовсе не божественное провидение, а плотность населения. Запихните тысячу человек в пределы трех городских кварталов, и вы создадите среду, в которой эпидемическая болезнь сможет процветать; но, процветая, болезнь выставляет напоказ все характерные особенности своей природы, показывая, как можно ее победить. Колонка на Брод-стрит была своеобразной городской антенной, посылающей сигнал в окружающие районы – сигнал с хорошо заметной закономерностью, которая помогла людям «увидеть» холерный вибрион, не прибегая к помощи микроскопов. Но без этой тысячи тел, сгрудившейся вокруг колонки, сигнал бы пропал, словно звуковая волна, рассеивающаяся в космическом вакууме.

В середине XIX века около 50 процентов детей умирали, не дожив до 15 лет. Особенно высокий уровень смертности приходился на бедные районы, где малыши оказывались предоставлены сами себе, питаясь отбросами, а иногда в их рацион входили даже крысы и кошки.

В недели, последовавшие за эпидемией, Уайтхед заметил достаточно закономерностей, чтобы опровергнуть в своей монографии ряд популярных теорий. Его рассказ о катастрофе на Питер-стрит раскрыл ошибочность санитарной гипотезы, и он рассказал о многих смелых прихожанах, подхвативших холеру, чтобы опровергнуть банальности о том, что «страх убивает». Он составил таблицу смертности на верхних и нижних этажах, чтобы продемонстрировать, что холера с одинаковой свирепостью убивает и зажиточных, и бедных. Но, несмотря на презрительное отношение к снятию рычага колонки, он не упомянул в монографии колодец на Брод-стрит. Возможно, Уайтхед просто считал, что не смог собрать достаточно доказательств против аргументов Сноу, и поэтому не стал включать в текст водную теорию. Но, возможно, его собственное расследование заставило его передумать.

Так или иначе, монография была только началом. Уайтхед в следующие несколько месяцев зашел в своей охоте за подробностями эпидемии на Брод-стрит намного дальше, чем когда-либо представлял – даже дальше, чем сам Джон Сноу. В конце ноября управление прихода Св. Иакова сформировало комиссию по расследованию эпидемии на Брод-стрит, изначально намереваясь опубликовать доклад на основе анкет, распространяемых по району, и подкрепить его данными, собранными Комитетом здравоохранения. Но когда священники обратились к Бенджамину Холлу, президент комитета отказался поделиться данными – «в основном по той причине, что расследования подобного рода представляют большую ценность, когда являются независимыми». Этот отказ стал неожиданной удачей. Анкетирование дало довольно мало информации, Комитет здравоохранения вообще не стал сотрудничать, так что священники из приходского управления поняли, что им придется формировать собственную команду для расследования. Преподобного Уайтхеда, который недавно опубликовал монографию и хорошо знал округу, пригласили войти в состав этой комиссии. А еще в нее позвали того самого местного врача, которого так волновало состояние колонки на Брод-стрит. Сноу и Уайтхед, возможно, и не были согласны по поводу причин эпидемии, но теперь они работали в одной команде.

Уайтхед начал свою атаку на теорию зараженной колонки с важного упущения, сделанного Сноу во время первого исследования района. Сноу практически полностью сосредоточился на жителях Сохо, которые умерли во время эпидемии, отметив, что подавляющее большинство из них пили воду с Брод-стрит, прежде чем заболеть. Но Сноу не исследовал вредных привычек жителей района, которые выжили в эпидемии. Если окажется, что эта группа тоже в большинстве своем пила воду из колонки на Брод-стрит, то теория Сноу просто рассыплется. Связь между водой из колонки и холерой не будет иметь никакого смысла, если большинство жителей района – и живые, и мертвые – пили эту воду. Большинство погибших наверняка незадолго до начала эпидемии ходили по Брод-стрит, но это же не означает, что прогулка по улице Брод-стрит вызывает холеру.

Уайтхед отлично знал эти места, и это дало ему огромное преимущество: он смог найти сотни жителей района, которые сбежали оттуда после начала эпидемии. Сноу наверняка интуитивно понимал, что важно будет узнать и то, какую воду пили выжившие, но в первые недели сентября он никак не мог добраться до подавляющего большинства из них. Так что Сноу пришлось выдвигать обвинение в адрес колонки, основываясь на данных о погибших, а также нескольких неожиданных случаях выживания (в работном доме и пивоварне). Уайтхед, с другой стороны, завел в районе уже столько знакомств, что смог найти многих беглецов с Голден-сквера. В своем расследовании, продлившемся несколько месяцев после приглашения в комиссию, он объехал немалую часть Большого Лондона; узнав, что некоторые бывшие жители покинули город, он отправил им запросы по почте. В конце концов он сумел найти информацию о 497 жителях Брод-стрит, более чем половине людей, живших там до начала эпидемии.

Вплотную занявшись расследованием (иной раз ему приходилось по пять раз возвращаться в одну и ту же квартиру, находя все новые зацепки), Уайтхед постепенно начал понимать, что негативное отношение к теории зараженного колодца постепенно проходит. Снова и снова в воспоминаниях переживших холеру всплывали полузабытые связи с насосом на Брод-стрит. Молодая вдова, муж которой умер первого сентября, сначала сказала Уайтхеду, что они не пили из колонки на Брод-стрит. Но через несколько дней она вспомнила, что в ночь с тридцатого на тридцать первое муж попросил ее принести немного воды из колонки, чтобы выпить за ужином. Она сама не выпила ни глотка. Другая женщина, чьи муж и дочь переболели холерой (и выжили), решительно отрицала, что кому-либо в доме нравилась вода с Брод-стрит. Но когда она пересказала свой любопытный разговор с преподобным Уайтхедом остальным членам семьи, ее дочь вспомнила, что на самом деле пила из колонки на Брод-стрит незадолго до эпидемии.

Этот последний случай стал типичным для историй, которые находил Уайтхед: недостающим звеном в цепочке, связывавшей семью с колонкой на Брод-стрит, оказывались дети. Анализируя питьевые привычки жителей района, Уайтхед отметил, что самых юных членов семьи часто просили приносить домой воду. Визит к колонке на Брод-стрит был распространенной обязанностью для детей старше шести-семи лет, и, поскольку все хорошо знали об этом колодце, многие дети в районе пили из него без ведома родителей. Слушая их рассказы, Уайтхед вспоминал многочисленных вдов, собравшихся в церкви Св. Луки в день, когда с колонки сняли рычаг. У него наконец-то появилось возможное объяснение их иммунитета. Дело не в том, что эти женщины обладают моральным превосходством над умершими, имеют более крепкую конституцию или ведут более гигиеничный образ жизни. Их объединяло одно: они были старыми, немощными и жили одни, и, соответственно, некому было принести им воды.

Когда Уайтхед внес в таблицу первые цифры, «вина» колонки показалась совершенно очевидна. Среди тех, кто пил воду из колонки, заболеваемость оказалась примерно такой же, как и у Сноу в его первом опросе: на каждых двоих, кто пил из колонки на Брод-стрит и уцелел, приходилось трое заболевших. Пропорция казалась еще более поразительной, если сравнить ее с заболеваемостью среди тех, кто не пил из колодца: в этой группе холера поразила лишь каждого десятого. Уайтхед, конечно, по-прежнему был против водной теории, но столкнулся с упрямым фактом: вероятность заражения у тех, кто пил из колонки, выросла всемеро^38.

Тем не менее Уайтхеда все равно беспокоили три возражения против теории загрязненной колонки. Сноу жил в Сохо, но на Брод-стрит появлялся не то чтобы очень регулярно, и Уайтхед считал, что его теория не сочетается с прекрасной репутацией колодца на Брод-стрит, уже давно снабжавшего жителей квартала необычно чистой водой. Если какой-нибудь местный источник воды и таит в себе заразу, то это наверняка будет зловонная колонка на Литтл-Мальборо-стрит.

Опять же, никуда не делись и выжившие. Если смотреть чисто на статистику, она вполне убедительно свидетельствовала против колонки, но Уайтхеду очень трудно было забыть то, что он видел собственными глазами: его прихожане пили воду с Брод-стрит галлонами, лежа буквально на смертном одре, и после этого выздоравливали. Уайтхед, собственно, и сам был среди выживших: он пил из колонки на самом пике эпидемии. Если колодец действительно отравлен, почему болезнь пощадила его?

В ходе расследования у Уайтхеда появилось еще и третье возражение. В ноябре комиссия по мощению улиц осмотрела колонку на Брод-стрит в поисках каких-либо связей с канализационными трубами, из которых в колодец могли попасть нечистоты. Их вердикт был однозначным: специалисты обнаружили, что колодец «свободен от каких-либо трещин или иных соединений с дренажными или сточными трубами, из которых в воду могли попасть подобные материалы». Кроме того, они провели химический и микроскопический анализ самой воды и не нашли ничего необычного.

Суеверия окружали простых людей. Они верили, что, если хлебнуть воды из пруда, можно проглотить головастика или змею, которые поселятся в желудке и начнут расти. У зараженного человека разовьется неутолимый голод, ведь всю еду съест паразит. Чтобы выманить его, нужно было подержать миску с молоком у рта или подышать вонючими парами.

Исследования Джона Сноу оказались ключом, который помог Уайтхеду избавиться от первого возражения, но тайну оставшихся двух в результате раскрыл сам Уайтхед. В зимние месяцы Сноу переписывал свою книгу о холере, добавив в нее и данные исследования поставщиков воды в Южном Лондоне, и отчет об эпидемии на Брод-стрит. Где-то в начале 1855 года он дал Уайтхеду копию монографии. Прочитав о событиях прошлого сентября в изложении Сноу, викарий с удивлением обнаружил, что Сноу назвал причиной эпидемии не «общую нечистоту воды». Согласно теории Сноу, изначально дело было в «особом загрязнении… выделениями пациентов, больных холерой», которые попали в колодец через канализацию или выгребную яму. Так что общее качество воды не было важно для теории Сноу. Если что-то и вызвало холеру, оно попало в колодец извне.

Поблагодарив Сноу за книгу, Уайтхед предложил одно «априорное возражение» к теории загрязнения: если эпидемия началась с одного конкретного случая холеры, то после быстрого распространения болезни по району вода разве не должна была становиться все более и более смертоносной, когда в нее попадали все новые выделения «рисового отвара»? Если теория Сноу верна, продолжал Уайтхед, то заболеваемость должна была расти постепенно, а не внезапно подскочить, после чего медленно идти на спад. Оставался неразгаданным и вопрос с путем заражения. Комиссия по мощению улиц не нашла никакой связи между колодцем на Брод-стрит и местными канализационными трубами. Предположение, что колодец был загрязнен посредством выгребной ямы, казалось Уайтхеду еще более смехотворным. Насколько было известно викарию, все выгребные ямы уничтожили еще после принятия Закона об удалении источников вреда.

Но монография Сноу и растущий массив данных подталкивали Уайтхеда все ближе и ближе к согласию с водной теорией. Если Сноу прав, то, выражаясь языком современных эпидемиологов, должен был существовать «нулевой пациент», первая жертва холеры, выделения которого каким-то образом попали в колодец на Брод-стрит. Если предполагать, что инкубационный период составляет несколько дней – этого достаточно, чтобы V. cholerae попал сначала в колодец, а потом в тонкий кишечник первой волны заболевших, – то этот нулевой пациент должен был заболеть примерно 28 августа. Уайтхед внимательно изучил «Еженедельные сообщения» за несколько недель до эпидемии и нашел в районе лишь два случая холеры: один человек умер 12 августа, другой – 30. Дальнейшее исследование показало, что оба этих случая произошли слишком далеко от колодца на Брод-стрит, чтобы иметь хоть какое-то отношение к его воде.

Несколько недель Уайтхеду казалось, что он попал в патовую ситуацию. Все улики, которые ему удалось собрать, указывали на существование нулевого пациента, которое должно было раз и навсегда подтвердить ту самую теорию, в правильности которой он так долго сомневался. Он был уже почти полностью уверен, что колодец был загрязнен и что именно знаменитая своей чистотой вода из колонки на Брод-стрит вызвала катастрофу в его приходе. Но кто именно заразил колодец?

Почти все время, свободное от служения в храме Св. Луки и опроса рассеявшихся по городу бывших жителей Брод-стрит, Уайтхед проводил в картотеке Главного архивного управления. Общая статистика «Еженедельных сообщений» уже давно была для Уайтхеда бесполезна: ему требовались более конкретные данные. Во время одного из визитов, в поиске каких-то других подробностей, он нашел следующую запись: «Брод-стрит, 40, 2 сентября, девочка, возраст 5 месяцев: истощение после приступа диареи за четыре дня до смерти».

Уайтхед уже знал печальную историю малышки Льюис. Ее смерть давно значилась в хронологии эпидемии. Но его внимание привлекла последняя фраза: «…после приступа диареи за четыре дня до смерти». Уайтхеду даже в голову не приходило, что младенец мог прожить больше одного-двух дней, заразившись болезнью, которая убила множество взрослых за несколько часов. Но если малышка Льюис мучилась четыре дня, это означало, что ее болезнь началась как минимум за день до эпидемии. По адресу – Брод-стрит, дом 40 – он сразу определил, что малышка Льюис жила едва ли не ближе всех к колонке.

Уайтхед тут же бросил все дела и вернулся на Брод-стрит; миссис Льюис оказалась дома и была готова ответить на новые вопросы викария. Она сообщила, что приступ у дочери случился даже на день раньше, чем отмечено в статистике Фарра: 28 августа, за пять дней до смерти. На вопрос Уайтхеда, как она избавилась от испачканных пеленок дочери, она ответила, что вымочила их в ведрах с водой, а затем бросила в корыто на заднем дворе. Но несколько пеленок она выкинула в выгребную яму, находившуюся в подвале в передней части дома.

И тут в голове преподобного Уайтхеда четко вырисовалась вся цепочка событий. Малышка Льюис оказалась идеальным нулевым пациентом: приступ холеры, случившийся за три дня до начала эпидемии, и выделения, которые находились буквально в нескольких футах от колодца на Брод-стрит. Все было в точности так, как предсказал Джон Сноу. Уайтхед тут же созвал собрание приходского следственного комитета, и все тут же проголосовали за еще одно обследование колодца на Брод-стрит.

Для руководства вторыми раскопками колодца на Брод-стрит наняли местного геодезиста по фамилии Йорк. Но на этот раз осмотру должна была подвергнуться и выгребная яма в подвале дома 40 по Брод-стрит. В доме 40 была сточная труба, соединенная с канализацией, но в ее конструкции было множество недостатков. Выгребная яма перед домом должна была служить ловушкой для нечистот, но на практике скорее представляла собой плотину, которая не давала воде нормально поступать в канализацию. Уайтхед позже говорил, что Йорк обнаружил там «мерзость, не тронутую водой, которую я даже не решусь описывать». Стенки выгребной ямы были выложены кирпичами, настолько прогнившими, что их «можно было вытащить, не прилагая ни малейших усилий». В двух футах и восьми дюймах от внешней стороны кирпичной кладки располагался колодец на Брод-стрит. Во время раскопок уровень воды в колодце был на восемь футов ниже выгребной ямы. В отчете Йорка говорилось, что между выгребной ямой и колодцем он нашел «болотистую почву», пропитанную человеческими нечистотами.

«Нулевой пациент» – понятие в современной эпидемиологии, означающее человека, с которого началась эпидемия.

Первые раскопки ничего из этого не обнаружили, потому что, руководствуясь указаниями Бенджамина Холла, инспекторы исследовали колодец только изнутри и в основном проверяли качество воды. Миазматистов из Комитета здравоохранения не интересовали ни методы заражения, ни потоки. Они, в отличие от Джона Сноу, не видели в эпидемии передаточной сети. Они искали лишь свидетельства общей нечистоты района, а не нулевого пациента. Если эпидемия началась из-за колодца, значит, причина должна была найтись внутри самого колодца. Комитету здравоохранения даже в голову не приходило, что колодец, при всей своей прочности и надежности, мог «подхватить» болезнь из другого источника. Так что его представители просто заглянули внутрь и попробовали воду. Они даже не попытались посмотреть за пределы колодца и поискать какие-либо связи.

Но раскопки Йорка открыли ужасную правду. В колодец на Брод-стрит протекало содержимое выгребной ямы. Если что-то жило в кишечниках обитателей дома 40 по Брод-стрит, то оно имело прямой доступ к кишечникам еще примерно тысячи других людей. Для холерного вибриона этого было вполне достаточно.

Пока приходской комитет заканчивал свой отчет, Уайтхед случайно наткнулся на факт, опровергнувший и последнее его возражение против теории Сноу. Если колодец на Брод-стрит был заражен нечистотами из соседних домов, почему же вода не становилась все смертоноснее, когда заболевало все больше жителей района? Почему эпидемия не развивалась экспоненциально, а каждый новый случай не загрязнял воду все сильнее? Половину ответа дали раскопки Йорка: источником загрязнения был только дом 40 по Брод-стрит. Жертвы холеры из других мест района не сливали нечистоты в колодец на Брод-стрит, так что их болезнь никак не сказалась на качестве воды. Но в сороковом доме умерло пять человек, включая первых жертв: мистера Г., портного и его жену. Почему же их выделения не попали в колодезную воду на пике эпидемии, еще сильнее раздув ее пламя?

Оказалось, что все дело в архитектуре. Только у семьи Льюис был быстрый доступ к выгребной яме перед домом. Остальные жители, занимавшие верхние этажи, выплескивали нечистоты прямо из окон, на убогий дворик позади дома. На этом дворике, несомненно, жила огромная колония V. cholerae из кишечников умерших. Но никто даже не пытался пить зловонную воду, скопившуюся там на земле, так что инфекционная цепочка на этом прервалась. Популяция холерных вибрионов в Сохо росла с немыслимой скоростью, но связь между бактериями и колодцем на Брод-стрит прервалась после смерти малышки Льюис, потому что миссис Льюис больше нечего было выбрасывать в выгребную яму перед домом.

Когда Уайтхед в первые месяцы 1855 года поделился своим открытием с Джоном Сноу, между ними завязалась тихая, но близкая дружба. Много лет спустя Уайтхед вспоминал «спокойный, пророческий» тон, которым Сноу описывал будущее их совместного расследования. «Мы с вами, возможно, не доживем до этого дня, – объяснял Сноу молодому викарию, – и мое имя, может быть, уже забудется, когда он настанет, но придет время, когда большие эпидемии холеры уйдут в прошлое, и именно знания о том, как передается болезнь, заставит их исчезнуть».

Найдя нулевого пациента, приходской следственный комитет был готов опубликовать свой отчет, который всесторонне оправдал исходную гипотезу Сноу. Начали они с тщательнейшего опровержения других популярных объяснений, циркулировавших в первые месяцы после эпидемии: состояние погоды, воздух в канализации, зараза, прятавшаяся на чумном кладбище. Болезнь не поражала непропорционально много представителей какой-либо профессии и не делала различий в экономическом классе: страдали и нижние, и верхние этажи. Дома с отличной санитарной обстановкой страдали точно так же, как грязные и неопрятные.

Лишь одно объяснение выстояло перед расследованием комитета.

Комитет единогласно придерживается мнения, что поразительная смертность в «холерной зоне»… каким-то образом связана с употреблением загрязненной воды из колодца на Брод-стрит.

Приняв теорию водного распространения, приходской комитет сделал довольно резкий выпад в адрес миазматической гипотезы. Фразы написаны формальным викторианским языком, вполне подходящим для серьезного отчета о смертоносной катастрофе. Но, тем не менее, слова были весьма боевые.

И положительные, и отрицательные улики, похоже, однозначно и недвусмысленно указывают в одном направлении: что вода имела преобладающее значение в развитии эпидемии… Если кто-либо будет настаивать, объясняя влияние атмосферы, что холера может передаваться некоторым больным путем частичного распределения нечистого воздуха, то есть возражение: никакое рассмотрение улиц, карты высот, канализационных решеток, домашних сточных труб или направления ветра не сможет объяснить, почему атмосфера нечиста лишь в отдельных местах, а вот индивидуальное употребление воды было отслежено, и его последствия описываются вполне рационально.

Отчет приходского следственного комитета об эпидемии на Брод-стрит с формальной точки зрения стал второй институциональной победой для водной теории Сноу, но ощущался он тогда, словно первая. Сноу уговорил попечительский совет прихода снять рычаг с колонки, хотя его аргументация их не слишком убедила. Но вот следственный комитет, похоже, искренне проникся его «делом против колонки». Теория Сноу даже выстояла перед целенаправленными попытками ее опровергнуть: преподобный Уайтхед сделал все, чтобы найти возражения, но доказательства Сноу оказались для него настолько убедительными, что он в результате нашел улики, которые стали для дела решающими. Прокурор оказался главным свидетелем защиты.

Уж после этого-то туман миазмов наконец-то рассеялся, и наука наконец-то победила суеверия, правильно? Нет, наука редко наносит такие решающие удары, и дело о Брод-стрит не стало исключением. Через несколько недель после доклада приходского следственного комитета команда Бенджамина Холла опубликовала свой отчет об эпидемии холеры в приходе Св. Иакова. Ее вердикт по поводу теории Сноу был однозначным – и однозначно пренебрежительным.

В объяснение поразительной свирепости этой эпидемии внутри очень четко очерченных границ доктор Сноу предположил, что истинной причиной происходившего стало использование одной водной колонки, расположенной на Брод-стрит в центре района, которая (как ему представлялось) была заражена «рисовым отваром», выделениями больных холерой.

После тщательного расследования мы не видим причин разделить это убеждение. Мы не видим четких доказательств, что вода действительно была загрязнена подобным образом; не доказано и то, что обитатели района, пившие из этого колодца, пострадали в пропорциональном отношении больше, чем другие жители района, получавшие воду из других источников.

Мы не видим причин разделить это убеждение. Конечно же, Комитет здравоохранения не видел никакой причины. Их поле зрения было ограничено теорией миазмов еще несколько месяцев назад, когда Бенджамин Холл определил стоящие перед следователями задачи. Огульно отвергнув теорию Сноу, они, как мы понимаем сейчас, совершили большую глупость, но эти люди не были неразумными. Это были не лоббисты, представлявшие интересы групп влияния викторианских времен. Их ослепила не политика и не личные амбиции.

Они были ослеплены идеей.

Что подобная местная нечистота больше всего преобладала в пораженных районах, очевидно из результатов посещений домов. Внешняя атмосфера была неприятна из-за выделений находящейся в плохом состоянии канализации; почти все дома тоже были поражены подобным образом, отчасти – из того же источника, отчасти – из-за сильнейших дефектов дренажа и антисанитарной обстановки, отчасти – из-за нерегулируемого забоя скота и работы других оскорбительных ремесел; жилища были переполнены, возможно, сильнее, чем где бы то ни было еще в Лондоне, а общая архитектура этого места такова, что оно практически не вентилируется.

У бедняка был вариант переночевать в ночлежке возле пристани за 2 пенса. За 1 пенс можно было получить тряпье и место на кухонном полу. Для тех, кто боялся ночевать в таких условиях, открывали свои двери семьи, которым не хватало денег платить аренду за жилье. Часто в маленькую комнату набивалось больше 10 постояльцев.

Если основываться на принципе, который мы уже упоминали и который, как мы считаем, дает нам главную и общепринятую теорию нашествия холеры, совершенно очевидно, что этот район, несмотря на свою высоту над уровнем реки, подвержен всем предрасполагающим условиям, которые (при наличии возбудителя) делают его уязвимым для тяжелой эпидемии; и мы считаем, что любой человек, знакомый с законами заболевания, смог бы предсказать сильнейшую уязвимость района перед тем, что его в результате поразило.

А теперь изложим логику холерного следственного комитета простым русским языком: «Холера процветает в плохо проветриваемых, перенаселенных районах с антисанитарными условиями и сильными запахами. Мы обследовали окрестности Брод-стрит и обнаружили, что это плохо проветриваемый, перенаселенный район с антисанитарными условиями и сильными запахами. Что вам еще нужно?»

Если бы на карте не стояли человеческие жизни, то доклад холерного следственного комитета читался бы практически комично: там в мучительных подробностях описывался избыточный, поистине грэдграйндовских масштабов анализ совершенно бессмысленных данных. Первые сто страниц больше похожи на метеорологический альманах с десятками таблиц, в которых описываются все атмосферные параметры, известные тогдашней науке. Вот список заголовков:

Атмосферное давление

Температура воздуха

Температура воды в Темзе

Влажность воздуха

Направление ветра

Сила ветра

Скорость потоков воздуха

Наэлектризованность

Озон

Дождь

Облака

Сравнение метеорологических условий Лондона, Вустера, Ливерпуля, Дунайно и Арброта Ветер

Озон [снова]

Распространение холеры в городских округах в 1853 году

Атмосферные явления в 1853 году

Атмосферные явления в связи с холерой в городских округах в 1854 году

Из этого списка становится сразу понятно, почему комитет не нашел причин верить теории доктора Сноу. Строго говоря, они вообще не проверяли его теорию. Возможно, если бы они потратили чуть больше времени, исследуя употребление воды на Брод-стрит, и чуть меньше – собирая данные о метеорологических условиях в Дунайно, то аргументы Сноу показались бы им более убедительными.

Комитет сделал лишь одну уступку теории Сноу: они вкратце упомянули случай с Сюзанной Или. Не сделать вывода, что именно вода с Брод-стрит стала причиной заражения, было просто невозможно. Но experimentum crucis, похоже, показался миазматистам из комитета недостаточно ключевым:

Вода, несомненно, была заражена органическим веществом; и мы уже утверждали, что если во время эпидемического вторжения в воздухе содержится некая субстанция, которая превращает гнилостные нечистоты в конкретный яд, то вода из этого района, в той пропорции, в которой содержит подобные нечистоты, будет, скорее всего, уязвима для подобного же превращения.

Это коварнейшие закольцованные рассуждения. Комитет начинает с утверждения, что холера передается через атмосферу. Обнаружив доказательства, противоречащие изначальному утверждению – очевидный случай заражения холерой через воду, – эти доказательства представляют как подтверждение исходной гипотезы: атмосфера, судя по всему, настолько ядовита, что даже начала заражать воду. Психологи называют подобные искаженные рассуждения «предвзятостью подтверждения»: человек интерпретирует любую новую информацию так, чтобы она согласовалась с его предубеждениями о мире. У комитета Бенджамина Холла предвзятость в отношении миазматической теории оказалась настолько сильной, что члены комитета оказались в буквальном смысле слепы к закономерностям, которые ясно видели Сноу и Уайтхед, – причем слепы сразу на двух фундаментальных уровнях. Холл был изначально предвзят и выстроил расследование таким образом, что у комитета не было даже возможности найти по-настоящему важные в этом случае данные. А когда несколько закономерностей все же просочились в доклад, комитет оказался настолько крепко увязшим в трясине общепринятой модели, что превратил experimentum crucis водной теории в еще одно свидетельство всемогущества миазмов.

В общем, теория миазмов не развалилась сразу после эпидемии на Брод-стрит, хотя ее дни уже были сочтены. Позже параллельные расследования Сноу и Уайтхеда стали считать поворотной точкой в борьбе с холерой. Но понадобилась еще одна эпидемия, случившаяся десять с лишним лет спустя, чтобы их гипотеза наконец стала общепринятой.

Холерные вибрионы устойчивы к низким температурам, до 4 месяцев могут жить во льду. Прекрасно сохраняются в организме устриц, креветок, ракообразных и рыб. В земле живут около 3 месяцев, а на продуктах 2–3 дня.

Неизвестно, знала ли Сара Льюис о том, что последние дни жизни ее дочери положили начало самой убийственной вспышке холеры в истории Лондона. Если да, то бремя наверняка стало для нее невыносимым, потому что эпидемия, которой она, сама того не желая, положила начало, в конце концов убила и ее мужа. Томас Льюис заболел в пятницу, 8 сентября, буквально через несколько часов после того, как с колонки на Брод-стрит сняли рычаг. Он сражался с болезнью намного дольше, чем большинство жертв, – одиннадцать дней. Молодой полисмен умер лишь 19 сентября, оставив бездетную вдову в одиночестве в разгромленном районе. Эпидемия началась в доме 40 по Брод-стрит, там же она и закончилась.

Болезнь Томаса Льюиса заставляет нас представить пугающую альтернативную историю. Эпидемия на Брод-стрит закончилась отчасти потому, что единственный действующий путь между колодцем и кишечниками жителей города лежал через выгребную яму в доме 40 по Брод-стрит. Когда малышка Льюис умерла, этот путь оказался перекрыт. Но когда заболел ее муж, Сара Льюис снова стала сливать ведра с грязной водой в выгребную яму. Если бы Сноу не убедил попечительский совет снять рычаг с колонки именно в тот день, болезнь, вполне возможно, обрушилась бы на квартал с новой силой после того, как в колодце образовалась бы новая колония У. cholerae. Так что вмешательство Сноу не просто помогло покончить с одной эпидемией – оно еще и предотвратило вторую.

Скан карты 1854 года

Заключение

Призрачная карта

Через несколько дней после снятия рычага с колонки инженер Эдмунд Купер начал расследование эпидемии на Брод-стрит от имени Городской комиссии по канализациям. По району носились тревожные слухи, что раскопки при строительстве канализации побеспокоили старое чумное кладбище, и трупы, пусть уже и разложившиеся, по-прежнему заразны. О старых чумных полях писали даже в газетах. (В Daily News за 7 сентября опубликовали письмо, в котором строителей канализации обвиняли в том, что они раскопали «огромное количество человеческих костей».) Чтобы отвести подобные возмутительные обвинения, комиссия отправила Купера на расследование. Купер быстро пришел к выводу, что тела жертв чумы, свирепствовавшей двести лет назад, не угрожают району – даже в том случае, если их действительно раскопали во время строительства канализации. Из «Еженедельных сообщений» – и проведенного Купером расследования – было совершенно ясно, что строительство канализации не сыграло никакой роли, учитывая географическое распределение смертей. Но Куперу нужно было представить эти данные в понятной форме, в которой не будут путаться ни простые жители района, ни его начальство. Так что он составил карту эпидемии. Он модифицировал уже существовавший план района, на котором изображались новые канализационные трубы, добавив к нему визуальные обозначения домов, где люди умирали от холеры, а также место старой чумной ямы. Каждый дом, где кто-то умер, Купер обозначил черной полосой, а рядом с ней изобразил тонкие полоски, обозначавшие, сколько именно жителей умерло. В северо-западном углу карты Купер нарисовал круг с центром на Литтл-Мальборо-стрит, подписав его: «Предполагаемое местоположение чумной ямы». Достаточно было взглянуть на карту, чтобы сразу понять, что причина эпидемии лежит где-то в другом месте: большинство смертей случилось в нескольких кварталах к юго-востоку от старинного погребения. Лишь несколько человек умерли в пределах круга Купера, а в домах непосредственно к югу и востоку вообще никто не погиб. Если бы из чумной ямы действительно поднимались какие-то ядовитые испарения, то, безусловно, больше всего жертв было бы именно в домах, стоящих прямо над ней.

Исходную зарисовку Купера скопировали и расширили, составив другую карту для расследования Комитета здравоохранения и включив в нее данные, собранные в рамках более обширного опроса населения, проведенного той осенью. Карта опять-таки показала, что чумная яма ни в чем не виновата, хотя комитет все-таки указал канализационные трубы как потенциальный источник миазматического отравления района. Обе карты были отличными образцами нового искусства точечной картографии: они изображали распространение эпидемии с помощью точек (или полосок) на местности. Они были попыткой рассказать историю об эпидемии на Брод-стрит с высоты птичьего полета, распознать закономерности болезни, распространившейся по району. Обе карты были невероятно подробными: старые и новые сточные трубы обозначались характерными отметками, каждому дренажному колодцу соответствовала пиктограмма, равно как и всем вентиляционным отверстиям, боковым выходам; кроме того, все дома в приходе были пронумерованы. Нашлось на карте место и водным колонкам. Но, пусть карта Купера и была весьма точна, на ней оказалось слишком много подробностей, чтобы их можно было осмыслить. Связь между колонкой на Брод-стрит и смертями в окружающих домах потерялась под огромным массивом данных, собранных Купером. На карте, способной объяснить истинную причину эпидемии на Брод-стрит, должно было быть меньше, а не больше данных.

Джон Сноу начал работу над своей первой картой эпидемии на Брод-стрит где-то в начале осени 1854 года. В первоначальном виде карта, представленная публично на собрании Эпидемиологического общества в декабре, напоминала карту Купера, но с двумя модификациями: во-первых, каждая смерть изображалась толстой черной полосой, так что дома, в которых умерло достаточно много жителей, сильнее выделялись на карте. Во-вторых, карта была намного менее подробной: на ней был лишь обычный план улиц и пиктограммы, обозначавшие тринадцать водных колонок, обслуживавших район Сохо. С визуальной точки зрения карта выглядела поразительно. На ней изображалась довольно большая часть Лондона – от Ганновер-сквер на западе до Сохо-сквер на востоке и площади Пикадилли на юге, – и вокруг одиннадцати из тринадцати водных колонок вообще не было случаев холеры. Рядом с колонкой на Литтл-Мальборо-стрит было несколько черных полосок, но они, конечно, не шли ни в какое сравнение с концентрацией смерти вокруг колонки на Брод-стрит, где черные полоски напоминали бурный поток, затопивший улицу. Другие карты эпидемии, где не была отмечена колонка на Брод-стрит, придавали ей аморфную форму – она напоминала облако, повисшее над западом Сохо. Но вот если выделить на карте водные колонки, карта сразу приобретает совершенно понятный вид. Холера не нависала над районом в рассеянной форме. Она исходила из одной-единственной точки.

Карта Джона Сноу считается первым примером применения географических методов к анализу эпидемий и предвестницей будущих геоинформационных технологий, которые активно используются учеными сегодня.

По сути, Сноу дал куда более ясный взгляд на смерть и ужас, вызванные эпидемией. Его первую карту вполне заслуженно хвалили за убедительность, и ее многочисленные варианты перепечатывали во множестве книг о картографии, информационном дизайне и здравоохранении. В эпохальном учебнике по эпидемиологии 1911 года, Sedgwick’s Principles of Sanitary Science and Public Health, автор посвятил больше десяти страниц эпидемии на Брод-стрит и привел пересмотренную версию карты. Благодаря этому постоянному вниманию карта стала определяющим символом для всей эпидемии на Брод-стрит. Но ее значимость понимается не совсем правильно. Еще до нее делались точечные картограммы других эпидемий холеры; более того, еще до того, как Сноу начал работу над своей картой, по крайней мере одна картограмма эпидемии на Брод-стрит (составленная Купером) уже существовала. Карта Сноу стала революционной во многом потому, что в ней современный информационный дизайн сочетался с научно обоснованной теорией распространения холеры. Дело не в мастерстве картографа, а в научных данных, лежащих в основе этой карты.

Сноу модифицировал исходную карту для публикации в двух местах: отчета приходского следственного комитета и второго издания собственной монографии для холеры. Подкрепленная новыми данными об эпидемии, собранной Уайтхедом и другими помощниками, вторая версия карты представляла собой самый большой вклад Сноу в отрасль картографии болезней. (По иронии судьбы, она не упоминается в обширном рассказе Эдварда Тафта о картографической работе Сноу в Visual Explanations; эта книга практически мгновенно превратила работы Сноу в канон информационного дизайна.) После презентации в Эпидемиологическом обществе Сноу понял, что исходная карта все еще уязвима для миазматической интерпретации. Вдруг концентрация смертей вокруг колонки на Брод-стрит просто доказывает, что из колодца выделяются ядовитые испарения? Он должен был графически представить пешеходную активность вокруг колонки, которую так тщательно реконструировал. Нужно было показать жизни, не только смерти; он должен был показать, как именно жители ходят по району.

Чтобы решить эту проблему, Сноу обратился к изобретенному много веков назад математическому инструменту, который позже получит название «диаграммы Вороного». (Сноу вряд ли знал хоть что-то об истории этой методики, хотя, безусловно, стал первым, кто применил ее в эпидемиологии.) Диаграмма Вороного обычно представляет собой двумерное поле, состоящее из точек, окруженных «ячейками». Ячейки – это области вокруг точек, которые располагаются ближе к данной точке, чем к любой другой точке диаграммы. Представьте себе футбольное поле, на обеих линиях ворот которого поставлена точка. Диаграмма Вороного для этого поля будет разделена на две ячейки, границей которых будет служить центральная линия поля. Если вы стоите на правой половине поля, то вы находитесь ближе к правой линии ворот, чем к левой. Большинство диаграмм Вороного, конечно, состоят из множества точек, раскиданных по плоскости случайным способом, и больше всего походят на неравномерные пчелиные соты, окружающие эти точки.

На второй карте Сноу составил диаграмму Вороного, на которой центрами ячеек служили тринадцать водных колонок. Он построил ячейку, включавшую в себя все дома, которые были ближе к колонке на Брод-стрит, чем к любому другому местному источнику воды. Но эти расстояния вычислялись на основе пешеходного потока, а не абстрактных расстояний евклидовой геометрии. Ячейка была искажена из-за беспорядочного расположения домов в Сохо. Некоторые адреса были ближе к Брод-стрит на карте, но вот если бы вам пришлось идти от этих домов пешком, кружа по кривым проулкам и закоулкам Сохо, то на самом деле быстрее было бы дойти до другой колонки. Как проницательно заметил историк Том Кох, это карта, организованная не только в пространстве, но и во времени: вместо того чтобы измерять точное расстояние между двумя точками, она показывала время, необходимое, чтобы дойти от одной точки до другой.

Так что вторая версия карты – которая попала и в монографию Сноу, и в доклад приходского управления, – включала в себя странноватую извилистую линию, окружавшую центр эпидемии; она имела прямоугольную форму с пятью или шестью выступающими частями, похожими на небольшие полуостровки. Эта линия показывала, где в районе живут люди, которым ближе всего было идти за водой именно к колонке на Брод-стрит. Наложенная на черные полосы, обозначавшие смерть, аморфная фигура внезапно приобрела предельную ясность: каждый «полуостров» в точности соответствовал скоплению смертей. А за пределами ячейки черные полосы быстро исчезали. Визуальным доказательством водной теории Сноу стало именно поразительное совпадение двух фигур: собственно области поражения болезни и наибольшей близости к колонке на Брод-стрит. Если бы холера распространялась в виде миазматических испарений из колонки, распределение смертей в районе было бы совсем другим – может быть, не идеальным кругом, поскольку одни дома были бы уязвимее, чем другие, но уж точно не соответствовала бы настолько точно контурам уличной (то есть пешей) близости к колонке на Брод-стрит. В конце концов, на миазмы уж точно никак не могли повлиять ни запутанная планировка кварталов, ни уж тем более расположение других колонок в районе.

Итак, призраков эпидемии на Брод-стрит в последний раз собрали на групповой портрет, возродив их в виде черных полосок на улицах пострадавшего района. Умерев, они образовали четкую фигуру, которая указывала на фундаментальную истину, хотя, чтобы эта фигура стала видимой, понадобилась умелая рука. Тем не менее, несмотря на всю элегантность дизайна, карта не оказала никакого мгновенного влияния, о котором рассказывают в фольклоре. Не эта карта разгадала тайну эпидемии. Не эта карта привела к снятию рычага с колонки, покончившему с эпидемией. Более того, карте даже не удалось убедить Комитет здравоохранения в верности водной теории. Тем не менее, несмотря на все оговорки, карта Сноу заслуживает своего знакового статуса. Она важна по двум основным причинам: благодаря своей оригинальности и влиятельности.

Оригинальность карты была не в решении составить картограмму эпидемии и даже не в том, что смерти обозначались полосками на соответствующих домах. Если что-то и можно формально назвать инновацией, то это будет неровная линия, которой были обведены пострадавшие в эпидемии дома на второй карте, – ячейка диаграммы Вороного. Но истинным новаторством здесь были данные, на основе которых создана диаграмма, и расследование, с помощью которого эти данные удалось собрать. Карта Брод-стрит, нарисованная Сноу, была видом с высоты птичьего полета, но составлена она была на основе реальных знаний на уровне улиц. Данные, изображенные в графической форме, были прямым отражением обычной жизни обычных людей, населявших район. Любой инженер мог составить точечную картограмму по данным «Еженедельных сообщений» Уильяма Фарра. Но карта Сноу имела более глубокие, практически личные корни: два жителя Сохо разговаривали с соседями, вместе обходили улицы, делились информацией о ежедневных обходах и искали сбежавших из района «эмигрантов». Демографические карты районов, конечно, наносились на карты и раньше, но этим обычно занимались переписчики населения или Комитет здравоохранения. Карта Сноу, которую оживили знания Уайтхеда об окрестностях, – это совершенно другое дело: район сам рассказывал о себе, превращая закономерности своей жизни в глубокую истину и нанося ее на карту. Эта карта – безусловно, великолепная работа в области информационного дизайна и эпидемиологии. Но еще это эмблема сообщества – тесно переплетенных жизней городского района, – эмблема, которая, что парадоксально, смогла появиться только благодаря жестокой атаке на это сообщество.

Диаграмма, позже названная именем Георгия Феодосьевича Вороного, применялась еще в 1644 году Декартом. В природе окрас жирафа фактически имеет вид диаграммы Вороного. Ее также можно увидеть в рисунке листьев деревьев.

Что же касается влиятельности, то, конечно, очень мило было бы представить, как Джон Сноу под гром восхищенных аплодисментов демонстрирует свою карту Эпидемиологическому обществу, а на следующей неделе в The Lancet выходят похвальные статьи. Но все случилось не так. Убедительность карты очевидна для нас – мы уже давно живем вне миазматической парадигмы. Но когда карта начала циркулировать в изданиях в конце 1854 и начале 1855 года, ее влияние было незначительным. Даже сам Сноу считал, что исследование водопроводных компаний Южного Лондона станет главной частью его аргументации, а карта Брод-стрит будет просто дополнительной уликой, любопытным документом.

В конце концов научный консенсус все же встал на сторону Сноу, и вот уже после этого карта Брод-стрит получила куда более весомый статус. В большинстве описаний эпидемии в той или иной форме приводилась карта – собственно, настолько часто, что в учебниках начали появляться копии копий, ошибочно называемые «репродукциями с оригинала»39. (На большинстве из них не было самого важного компонента – диаграммы Вороного.) Когда водная теория распространения холеры стала общепризнанной, карту регулярно стали приводить для краткого объяснения научного обоснования теории. Легче было показать на темные полоски, зловеще расходящиеся в разные стороны от колонки, чем объяснять идею микроорганизмов, невидимых человеческому глазу. Карта, возможно, и не оказала такого влияния, как хотелось бы Сноу, на тех, кто увидел ее первыми, но что-то в ней нашло культурный отклик. Подобно самой холере, она обладала неким качеством, которое заставляло людей снова и снова воспроизводить ее, а это воспроизведение, в свою очередь, помогло широко распространить водную теорию. В долгосрочной перспективе карту можно назвать триумфом маркетинга не в меньшей степени, чем победой эмпирической науки. Она помогла хорошей идее найти широкую аудиторию.

* * *

Карта Сноу, возможно, все же оказала и важное краткосрочное влияние, хотя это уже ближе к предположению, чем к твердо установленному факту. Мы знаем, что интерес Генри Уайтхеда к водной теории резко вырос после того, как Сноу дал ему копию переизданной монографии о холере в конце зимы 1855 года. В этой монографии приводилась вторая версия карты Сноу. Вполне возможно, именно увидев смерти вокруг колонки на Брод-стрит, викарий все же передумал. Он провел больше времени, чем кто-либо другой, изучая мельчайшие подробности этих жизней и смертей: сначала ухаживая за больными как священник, затем расследуя эпидемию как детектив-любитель. Вполне возможно, когда он впервые увидел данные с высоты птичьего полета, это стало для него откровением.

Убедить помощника викария в правильности водной теории – вроде бы не бог весть какое достижение. Но расследование Уайтхеда в 1855 году в конечном итоге стало не менее важным для разгадки тайны Брод-стрит, чем работа Сноу. «Обращение» после прочтения монографии Сноу заставило его пуститься на поиски нулевого пациента, и в конце концов он нашел малышку Льюис. А это, в свою очередь, привело к раскопкам колодца, которыми занимался Йорк и которые подтвердили, что колонка соединена с выгребной ямой по адресу Брод-стрит, дом 40.

Это, конечно, всего лишь предположение, но тем не менее вполне разумным будет предполагать, что если бы не вклад преподобного Уайтхеда, то приходской следственный комитет ни за что бы не назвал причиной эпидемии колонку на Брод-стрит. Без нулевого пациента и неоспоримой связи с колодезной водой, без поддержки одного из самых уважаемых жителей района приходскому комитету было бы куда легче увильнуть, сказать, что эпидемия началась из-за общей плохой санитарной обстановки в районе – на улицах и в домах, в воде и воздухе. Приходскому управлению было бы очень легко спрятаться за миазматической дымкой доклада Комитета здравоохранения. Но общий набор улик оказался слишком обширным для того, чтобы прятаться за банальностями. Добавив к исходным данным Сноу более подробное расследование Уайтхеда, узнав о существовании нулевого пациента и сгнившей кирпичной кладки, уже нельзя было не прийти к выводу, что колонка – причина эпидемии.

Вердикт приходского следственного комитета означал, что официальный государственный орган впервые согласился с водной теорией. Победа была маленькой, ибо приходское управление не имело никакого влияния на вопросы здравоохранения вне Сохо, но Джон Сноу и его будущие союзники наконец получили то, чего Сноу так долго добивался: официальное одобрение. В последующие годы и десятилетия, когда историю об эпидемии на Брод-стрит раз за разом пересказывали, отчет следственного комитета набирал все больший вес. Медленно, но верно он полностью вытеснил из общественной памяти доклад Комитета здравоохранения. На двенадцати страницах, посвященных Брод-стрит в Sedgwick’s Principles of Sanitary Science and Public Health, приводится несколько обширных цитат из доклада приходского управления, а вот вердикт Комитета здравоохранения вообще не упоминается. В подавляющем большинстве рассказов об эпидемии на Брод-стрит упускают из виду тот характерный факт, что для высших чинов здравоохранения того времени расследование Сноу вообще не имело никакого значения.

Перематывать историю назад и представлять себе альтернативные сценарии – это довольно причудливое занятие, но даже оно может быть поучительным. Если бы приходское управление не поддержало водную теорию, то эпидемия на Брод-стрит, скорее всего, вошла бы в историю как еще один пример смертоносности миазмов: перенаселенный, антисанитарный район, пропитанный отвратительными запахами и получивший за это по заслугам. Вмешательство Сноу, скорее всего, считалось бы работой выдающегося диссидента, чужака с недоказанной теорией, которому не удалось убедить никого, кроме паникующего попечительского совета, который в отчаянии решился снять рычаг с колонки. Наука, несомненно, в конце концов открыла бы водную теорию, но, вполне возможно, без ясности и воспроизводимости истории о Брод-стрит и сопровождавшей ее карты на это ушло бы еще не одно десятилетие. Сколько еще тысяч человек умерли бы за это время?

Это довольно сложная, но вместе с тем вполне правдоподобная цепочка причинно-следственных связей. Карта помогает склонить Уайтхеда на сторону водной теории, после чего он обнаруживает нулевого пациента, это заставляет местные власти провести вторые раскопки, в результате которых они тоже соглашаются с исходной теорией Сноу. А поддержка приходского управления спасает Брод-стрит от миазматистов. Эпидемия становится самым мощным и убедительным доказательством водной теории Сноу, в результате чего ее быстрее принимают те самые учреждения здравоохранения, которые так громогласно открещивались от нее во время эпидемии. Карта, возможно, не смогла весной 1855 года убедить Бенджамина Холла в том, что загрязненная вода опасна. Но это не значит, что вода не изменила мир в долгосрочной перспективе.

Если взглянуть на последовательность событий таким образом, то один факт совершенно очевиден: Джон Сноу, конечно, сыграл ведущую роль в том, что на колонку на Брод-стрит вообще обратили внимание как на возможную причину эпидемии, но именно Уайтхед нашел ключевые доказательства, которые подтвердили роль колонки. В кратких пересказах истории о Брод-стрит неизменно рассказывают об ученом-провидце, который в одиночку боролся с доминировавшей парадигмой и открыл тайную причину ужасной эпидемии. (Уайтхеда тоже нередко упоминают, но обычно в качестве послушного подмастерья, который помогал Сноу с опросами жителей.) Но история Брод-стрит – это не только триумф внесистемной науки, но и, что еще важнее, победа своеобразного «увлеченного любительства». Сноу и самого можно в определенном смысле назвать любителем. Он не имел никакого отношения к холере как специалист; его интерес к болезни скорее можно считать хобби, а не призванием. Но Уайтхед был истинным любителем: у него не было ни медицинского образования, ни подготовки в отрасли здравоохранения. Единственное, чем он мог вооружиться, разгадывая тайну самой убийственной в истории Лондона эпидемии холеры, были его открытый, любопытный ум и близкое знакомство с жителями. Религиозные ценности сблизили его с работающей беднотой Сохо, но в то же время и не помешали ему следить за достижениями науки. Если о второй карте Сноу можно сказать, что она дала возможность сообществу самостоятельно представить себя, то Уайтхед стал двигателем этого представления. Уайтхед не был ни экспертом, ни официальным лицом, ни представителем власти. Он был местным жителем, и в этом состояло его главное достоинство.

Остается загадкой, как Уильяму Сноу, бедному рабочему, удалось отправить сына на обучение в частную престижную школу. Есть предположение, что деньги на обучение Джона удалось достать благодаря родству его матери с Чарльзом Эмпсоном, который много путешествовал, пользовался уважением в высшем обществе и имел средства, позволяющие помочь Джону в начале его медицинской карьеры.

А еще неожиданная дружба Сноу и Уайтхеда, завязавшаяся в зимние месяцы 1855 года, стала своеобразным противоядием от ужасов Брод-стрит, от страшной картины целых семей, умирающих вместе в однокомнатных квартирах. Их сблизила жуткая эпидемия болезни в районе, где они жили, и, по иронии судьбы, скептическое отношение Уайтхеда к теории Сноу. Мы знаем очень мало о личном общении этих двоих, не считая того, что они обменивались важными данными, а Сноу подарил Уайтхеду монографию и рассказал ему о будущем холеры. Но из последующих воспоминаний Уайтхеда ясно, что дружба между ними была очень тесной – между тихим, немногословным анестезиологом и невероятно общительным викарием, – и эта дружба была выкована на городском поле битвы, где они видели немыслимые ужасы, и во время совместных поисков тайной причины массовой гибели.

Это не просто сентиментальность. Триумф городской жизни XX столетия во вполне реальном смысле является победой одного образа над другим: мрачный ритуал смертоносных эпидемий сменился компанейским общением на улицах не знакомых друг другу людей самого разного происхождения. Когда Джон Сноу впервые подошел к колонке на Брод-стрит в начале сентября 1854 года, еще было не ясно, какой же из этих образов победит. Лондон, казалось, уничтожает себя. Вы могли запросто уехать из города на выходные и обнаружить, вернувшись, что десятую часть ваших соседей везут по улице в катафалках. Такова была жизнь больших городов.

Сноу и Уайтхед сыграли небольшую, но определяющую роль в борьбе с этой тенденцией. Они раскрыли местную тайну, и это в конечном итоге привело к появлению целого ряда глобальных решений – решений, которые превратили городскую жизнь в устойчивый процесс и увели ее с дороги к коллективной смерти, на которую она вот-вот угрожала свернуть. И именно благодаря тому, что они жили в городе, они и смогли раскрыть тайну: двух незнакомцев разного происхождения свели вместе обстоятельства и географическая близость, и они поделились между собой ценной информацией и экспертными знаниями в публичном пространстве большого города. Холера на Брод-стрит стала несомненным триумфом эпидемиологии, научного метода и информационного дизайна. Но еще это был триумф урбанизма.

Джон Сноу, к сожалению, не дожил до полной победы. В первые несколько лет после эпидемии сторонники водной теории становились все многочисленнее и заметнее. В монографии Сноу содержались и описание эпидемии на Брод-стрит, и исследование поставщиков воды Южного Лондона, и это сочетание стало привлекать сторонников намного быстрее, чем исходная монография шесть лет назад. Джон Сазерленд, выдающийся инспектор Комитета здравоохранения, сделал несколько публичных заявлений, в которых по крайней мере отчасти поддерживал водную теорию. В «Еженедельных сообщениях» Уильяма Фарра о водной теории тоже начали говорить в положительных тонах. В нескольких публикациях приводили аргументы в пользу водной теории, не называя Сноу ее автором – кое-кто даже писал, что это Уильям Бадд открыл водную природу холеры. Возможно, понимая, что потомки будут его помнить в первую очередь за исследование холеры, Сноу реагировал на эти статьи, отправляя вежливые, но твердые письма в медицинские журналы, в которых напоминал коллегам о своем первенстве в данном вопросе^40.

Тем не менее теория миазмов все еще оставалась популярной, и самого Сноу нередко подвергали насмешкам в научном истеблишменте. В 1855 году он выступил в парламенте в защиту «оскорбительных ремесел» перед комитетом, следившим за соблюдением закона об удалении источников вреда. Сноу привел красноречивые аргументы, утверждая, что инфекционные болезни распространяются не через отвратительные запахи, возникающие при работе варщиков костей, скручивателей кетгута и кожевников промышленного Лондона. Он опять-таки прибег к продуманному статистическому анализу, сказав, что если бы миазмы каким-то образом порождали эпидемии, то работники этих отраслей болели бы намного чаще, чем широкая публика. И, соответственно, если у них не наблюдается непропорционально большой заболеваемости – несмотря на то что они постоянно погружены в эти испарения, – это означает, что причина болезни в чем-то другом.

Бенджамин Холл, убежденный миазматист, выразил открытое недоверие к словам Сноу. Эдвин Чедвик вскоре обличил рассуждения Сноу, назвав их нелогичными. Но самой серьезной атакой стала неподписанная редакторская колонка в The Lancet, где Сноу разгромили со всей возможной яростью и презрением.

Почему же тогда доктор Сноу так уверен в своей правоте? Есть ли у него какие-либо факты, которые он может представить в доказательство? Нет!.. Но доктор Сноу утверждает, что обнаружил закон распространения холеры: через питье воды с нечистотами.

Его теория, конечно же, вытесняет все другие теории. Другие теории приписывают распространение холеры плохому дренажу и загрязненной атмосфере. Следовательно, говорит доктор Сноу, газы, возникающие при гниении животных и растений, невиновны! Если эта логика не укладывается в здравый смысл, она вполне укладывается в теорию; а мы все знаем, что теория часто намного деспотичнее здравого смысла.

На самом же деле источник, из которого доктор Сноу добывает все санитарные истины, – канализация.

Его specus, или жилище, – сточная труба. Слишком увлекшись своим хобби, он упал в дренажный колодец и так и не смог из него выбраться.

Уверенность миазматистов не могла длиться вечно. В июне 1858 года сильнейшая летняя жара вызвала вонь невероятных масштабов вдоль берегов загрязненной Темзы. В прессе ее быстро окрестили «Великим зловонием»: «Тот, кто хоть раз вдохнет это зловоние, уже никогда его не забудет, – отмечали в City Press, – и может считать себя счастливцем, если выживет и сможет рассказать о нем». Запах был настолько невыносимым, что парламент вынужден был прекратить работу. Times сообщала 18 июня:

Как жаль… что термометр вчера упал на десять градусов. Парламент был практически вынужден издать закон, посвященный лондонскому зловонию. Сильнейшая жара выгнала наших законодателей из тех частей здания, что выходят на реку. Несколько депутатов, которые хотели расследовать дело во всех подробностях, рискнули пойти в библиотеку, но тут же спаслись оттуда бегством, приложив к носам платки.

Но когда в эти первые недели июня Уильям Фарр издал очередные «Ежедневные сообщения», произошла забавная штука. Смертность от эпидемических заболеваний осталась на прежнем уровне. Самое страшное облако миазматического воздуха за всю историю Лондона даже на йоту не повысило смертность от болезней. Если любой запах – это болезнь, как смело заявлял Эдвин Чедвик больше десяти лет назад, то Великое зловоние породило бы эпидемию не меньших масштабов, чем в 1848 или 1854 годах. Но ничего необычного не произошло.

В 1856 году Джон Сноу приехал в Париж вместе со своим дядей Чарльзом Эмпсоном, лично знавшим императора Наполеона III. Там Джон со своей работой о холере участвовал в конкурсе на соискание премии в 1200 фунтов, предлагаемых за открытие средств против этой болезни. Хотя решение жюри было опубликовано и Сноу получил премию, по непонятным причинам его имя не было указано в списке победителей.

Легко представить, как Джон Сноу порадовался загадочным данным из «Ежедневных сообщений», может быть, даже написал небольшой обзор в The Lancet или London Medical Gazette. Но ему не представилось такой возможности. 10 июня, во время работы над монографией по хлороформу, у него случился инсульт, и через шесть дней, как раз когда Великое зловоние на берегах Темзы достигло своего апогея, он умер. Сноу было сорок пять лет. Многие друзья задавались вопросом, не поспособствовало ли скоропостижной смерти обильное вдыхание экспериментальных анестетиков в домашней лаборатории.

Через десять дней в The Lancet опубликовали весьма краткий некролог.

Д-Р ДЖОН СНОУ. Известный врач умер в полдень 16 числа сего месяца в своем доме на Саквиль-стрит от апоплексического удара. Его исследования хлороформа и других веществ для анестезии высоко ценились коллегами.

Сноу, может быть, и надеялся, что исследования холеры станут главной частью его наследия, но в первом некрологе, опубликованном после его смерти, болезнь даже не упомянули.

После нескольких лет бюрократических проволочек Великое зловоние наконец заставило власти по-настоящему решать важнейшую проблему, которую еще десять лет назад обозначил Джон Сноу: загрязнение Темзы сточными водами, которые сбрасывались прямо в реку. Планы обсуждались не один год, но после общественного возмущения из-за Великого зловония пришлось приступить к решительным действиям. Под руководством инженера-новатора Джозефа Базэлджета город запустил один из самых амбициозных инженерных проектов XIX века: строительство системы канализационных труб, которые уносили сточные воды на восток, прочь от центра Лондона. Строительство новой канализации стало не менее эпичным и долговечным трудом, чем возведение Бруклинского моста или Эйфелевой башни. Грандиозный проект прячется под землей, вдали от поля зрения, так что его вспоминают не так часто, как другие легендарные достижения эпохи. Но канализация Базэлджета тем не менее стала поворотной точкой: она показала, что город может отреагировать на тяжелый общегородской кризис в экологии и здравоохранении, претворив в жизнь огромный проект общественных работ, который по-настоящему разрешит эти проблемы. Если расследование Сноу и Уайтхеда на Брод-стрит показало, что городской коллективный интеллект может понять причины больших проблем со здравоохранением, то канализация Базэлджета стала доказательством того, что эти проблемы разрешимы.

К северу от Темзы было построено три главных канализационных трубы на разной высоте, которые шли к востоку параллельно реке. К югу от реки – еще две трубы. Вся дождевая вода и сточные воды города теперь уходили в эти «перехватывающие» трубы, и их содержимое текло – или, в некоторых случаях, перекачивалось – еще несколько миль к востоку от города. На севере они выходили в Темзу в районе Баркинга, на юге – возле Кросснесса. Канализационные трубы сбрасывали свое содержимое в Темзу только во время прилива, а затем, когда начинался отлив, нечистоты уплывали в океан.

Британская империя находилась на пике могущества. Темзу традиционно считали «рекой богатства». По ней из растущей империи в Лондон приходили несметные сокровища. Но во время Великого зловония в сатирических журналах можно было встретить фигуру Темзы-отца – грязного старика с больным и изуродованным потомством. Из реки богатства она превращалась в реку смерти.

То было дьявольски мощное предприятие, учитывая, что в городе уже была сложнейшая инфраструктура из трубопроводов, железнодорожных станций и зданий – не говоря уж о почти трехмиллионном населении, – вокруг которой пришлось работать Базэлджету. «То была, бесспорно, весьма хлопотная работа, – писал он позже с типично английской сдержанностью. – Мы иногда целыми неделями чертили планы, а затем натыкались на какую-нибудь железную дорогу или канал, которые все портили, и приходилось начинать сначала». Тем не менее самая технологически продвинутая и сложная канализационная система в мире к 1865 году уже работала. Цифры проекта просто поражают воображение. Всего за шесть лет Базэлджет и его команда построили восемьдесят две мили канализационных труб, на что ушло более 300 миллионов кирпичей и почти миллион кубических ярдов цемента. Строительство главных перехватывающих труб обошлось всего в 4 миллиона фунтов, по нынешним деньгам – примерно 250 миллионов долларов. (Конечно, рабочая сила во времена Базэлджета обходилась гораздо дешевле.) Канализация и по сей день остается краеугольным камнем лондонской системы ликвидации отходов. Туристы, возможно, восхищаются Биг-Беном или Тауэром, но самое впечатляющее чудо инженерного искусства прячется у них под ногами.

Лучше всего оценить весь масштаб достижений Базэлджета вы сможете, прогулявшись по набережным Виктории или Челси на северном берегу реки или по набережной Альберта на южном берегу. Эти широкие, красивые эспланады были построены, чтобы скрыть под ними огромные перехватывающие коллекторы низкого заложения, которые идут параллельно Темзе. Под ногами счастливых прохожих, наслаждающихся видами и свежим воздухом, под колесами машин, спешащих куда-то на северном берегу, лежит важнейшая скрытая граница, последняя линия обороны, которая не дает городским нечистотам добраться до источника питьевой воды.

Эту низкую северную канализационную трубу построили одной из последних, и по большей части именно из-за задержки с ее строительством случилась последняя большая эпидемия холеры в Лондоне. В конце июня 1866 года муж и жена, жившие в Бромли-бай-Боу на востоке Лондона, заболели холерой и через несколько дней умерли. Буквально через неделю в Ист-Энде началась ужасная эпидемия холеры – худшая со времен 1853–1854 годов. К концу августа умерло более четырех тысяч человек. На этот раз первым, кто занялся детективной работой, стал Уильям Фарр. Озадаченный внезапной вспышкой холеры в городе после целого десятилетия молчания, Фарр вспомнил своего старого спарринг-партнера Джона Сноу и его обзоры водопроводных компаний Южного Лондона, за данными для которых он регулярно ходил в Главное архивное управление. Фарр решил сопоставить статистику смертности и данные о поставщиках воды, и закономерность оказалась совершенно очевидной. Подавляющее большинство погибших были клиентами Водопроводной компании Восточного Лондона. На этот раз Фарр уже не тратил времени на миазматические возражения. Он не знал, как запасы воды были загрязнены, но в них явно содержалось что-то смертельно опасное. Тянуть время – значит обречь на смерть новые тысячи людей. Фарр тут же приказал развесить по району объявления, в которых жителей предупреждали не пить «никакой воды, если она не была предварительно вскипячена».

Тем не менее ситуация оставалась загадочной. Канализация Базэлджета должна была остановить смертельно опасное взаимодействие между лондонскими нечистотами и питьевой водой. А Водопроводная компания Восточного Лондона настаивала, что все их резервуары подвергаются тщательной фильтрации. Если некое загрязняющее вещество и попало в воду из городской канализации, то оно должно было остаться в фильтрах в Восточном Лондоне, а не попасть в водопроводы горожан. Фарр написал письмо Базэлджету, и тот сразу ответил, извиняясь, что дренажная система в этой части города еще не подключена. «К сожалению, именно в этом районе основные дренажные работы еще не закончены», – объяснил он. Низкие канализационные трубы уже были построены, но подрядчики Базэлджета еще не построили насосную станцию, которая должна поднимать нечистоты на нужную высоту, чтобы дальше они текли к Баркингу уже под действием собственной тяжести. Так что перехватывающая труба в том районе еще не действовала.

Тогда внимание переключилось на Водопроводную компанию Восточного Лондона. Поначалу представители компании клялись, что вся их вода проходит через самые современные фильтры, стоящие в крытых резервуарах. Но затем появились сообщения, что некоторые клиенты находили в водопроводной воде маленьких угрей, что свидетельствовало о том, что фильтры явно работают не в полную силу. На расследование отправили эпидемиолога Джона Неттена Рэдклиффа, и тот приступил к изучению фильтрационной системы, которой пользовалась компания Восточного Лондона. Всего несколько месяцев тому назад Рэдклифф прочитал воспоминания об эпидемии на Брод-стрит, написанные викарием, сыгравшим определенную роль в ее исследовании. К Джону Сноу, к сожалению, обратиться было невозможно, так что Рэдклифф решил, что опыт этого викария окажется полезным для борьбы с новой эпидемией. Вот так эпидемиолога-любителя Генри Уайтхеда привлекли к расследованию последнего дела об отравленной воде.

Рэдклифф и Уайтхед вместе с другими следователями быстро обнаружили халатности в работе компании Восточного Лондона, из-за которых вода из протекавшей неподалеку реки Ли загрязняла грунтовые воды вокруг резервуара компании возле Олд-Форда. В конце концов были обнаружены и нулевые пациенты из Бромли-бай-Боу: вода из унитаза погибшей семейной пары сливалась прямо в реку Ли меньше чем в миле от резервуара в Олд-Форде. В конце концов связь с запасами воды компании Восточного Лондона оказалась даже еще более статистически выраженной, чем связь с колонкой на Брод-стрит в 1854 году. Девяносто три процента всех погибших получали воду Водопроводной компании Восточного Лондона[13].

На этот раз вердикт был вынесен почти единогласно, и провидческие исследования Сноу наконец-то получили полное подтверждение. Сам Фарр произнес весьма эмоциональную речь в парламенте после того, как эпидемия сошла на нет. Он начал ее весьма сатирическим тоном, насмехаясь над коммерческими интересами, которые поддерживали миазматическую теорию, несмотря на множество доказательств ее неверности:

Поскольку воздух в Лондоне, в отличие от воды, не поставляется горожанам компаниями, именно воздуху приходилось хуже всего в выступлениях перед Парламентскими комитетами и Королевскими комиссиями.

За воздух не высказывались ученые свидетели, за него не заступались образованные советники, так что атмосферу можно было спокойно обвинять в разнесении и незаконном настроении всевозможных заболеваний, а вот Мать Темзу, заслуженно почитаемую вот уже столько веков, и водных богов Лондона громко объявляли незапятнанными и невинными.

Конечно же, один человек все же заступался за атмосферу в качестве «образованного советника», и его свидетельство десять лет назад подвергли всеобщему осмеянию. Но Фарр признал определяющую роль, сыгранную Джоном Сноу:

Теория доктора Сноу повернула течение вод в другую сторону и отвлекла внимание от атмосферной доктрины… Теория восточного ветра, несущего на своих крыльях холеру, которая поразила лондонский Ист-Энд, не подтверждается опытом предыдущих эпидемий… Безразличный человек вдыхал бы воздух без малейших опасений, но лишь ученый свидетель рискнул бы выпить стакан воды из реки Ли возле Олд-Форда после фильтрации.

Фарр настолько уверовал в доктрину Сноу, что в буквальном смысле переписал историю, заявив, что первоначальный успех идей Сноу был куда более весомым, чем на самом деле. В предисловии к докладу об эпидемии 1866 года Фарр, ссылаясь на дело о Брод-стрит, сообщает следующие поразительные факты о расследовании Комитета здравоохранения.

Финальный доклад научного комитета стал убедительным доказательством того, что вода является средой передачи смертельных форм заболевания… Предположение доктора Сноу, что активные возбудители холеры передавались через воду, было подтверждено. В специальном докладе… отмечалась определенная роль колонки на Брод-стрит в ужасной эпидемии в районе Св. Иакова. Но более полное и убедительное расследование было проведено комитетом, включавшим в себя доктора Сноу и преподобного Генри Уайтхеда.

Либо Фарр умышленно искажал факты, либо же – как и у многих других после него – воспоминания о расследовании приходского управления полностью вытеснили у него из памяти доклад Комитета здравоохранения. Вспомните точную формулировку, с которой комитет «подтвердил» теорию Сноу: «После тщательного расследования мы не видим причин разделить это убеждение. Мы не видим четких доказательств, что вода действительно была загрязнена подобным образом». Кому нужна критика с такими подтверждениями?

Так или иначе, водная гипотеза наконец прочно вошла в научную парадигму. Уайтхед был очень доволен тем, что ему снова удалось помочь идеям старого друга найти большую аудиторию. Даже в The Lancet в конце концов смирились, выпустив через несколько недель после эпидемии 1866 года редакторскую колонку.

Исследования доктора Сноу – едва ли не самые плодотворные в современной медицине. Он отследил историю холеры. Именно ему мы обязаны основным рассуждением, благодаря которому было доказано пагубное влияние отравленной питьевой воды. Нет большей услуги, которую можно было бы оказать человечеству: она позволила нам встретиться с болезнью на том единственном поле боя, где ей можно было нанести окончательное поражение, – в ее источниках и каналах передачи… Доктор Сноу сделал для общества много хорошего, и та польза, что он нам принес, еще долго не будет забыта.

Судя по всему, доктор Сноу все-таки сумел выбраться из «дренажного колодца».

В последние десятилетия XIX века широкое распространение получила микробная теория заболеваний, и миазматистов вытеснило новое поколение охотников за микробами, составлявших карту невидимого мира бактерий и вирусов. Вскоре после открытия туберкулезной бациллы немецкий ученый Роберт Кох во время опытов в Египте в 1883 году выделил Vibrio cholerae. Кох, сам о том не зная, повторил открытие Пачини тридцатилетней давности, но работу итальянца научный истеблишмент того времени проигнорировал, так что именно Кох получил признание как первооткрыватель микроба, принесшего людям столько горя в прошедшем столетии. Впрочем, историческая справедливость для итальянского ученого все же восторжествовала. В 1965 году Vibrio cholerae официально переименовали в Vibrio cholerae Pacini 1854.

Джозеф Уильям Базэлджет – создатель центральной канализационной системы Лондона – был посвящен в рыцари и избран президентом Общества гражданских инженеров Великобритании. Новая канализационная система прекратила загрязнение Темзы. В реке снова появилась рыба, воздух стал чище. Сегодня Темза считается одной из самых чистых рек Европы.

Но даже этих достижений оказалось недостаточно, чтобы убедить горстку верных приверженцев – например Эдвина Чедвика, который до самой смерти в 1890 году продолжал верить в болезнетворные свойства миазмов. Но большинство учреждений здравоохранения все же переориентировались на новые научные данные. Обеспечение санитарии источников питьевой воды и строительство систем устранения отходов стали центральными инфраструктурными проектами всех промышленных городов планеты. Сети электропередачи, появившиеся на рубеже веков, обычно привлекают к себе больше внимания, но именно строительство невидимой сети канализационных и водопроводных труб сделало современные города безопасными для бесконечных потребительских радостей, ставших возможными благодаря электричеству. Проект Базэлджета стал моделью, которую затем перенял весь мир. К 1868 году наконец была достроена насосная станция в Эбби-Миллс, и северная часть грандиозной канализационной системы Базэлджета наконец заработала на полную мощность. К середине 1870-х годов ввели в действие всю систему целиком. Нечистоты продолжали сливать в восточную часть Темзы до 1887 года, после чего трубы довели до открытого моря.

Строительство канализационной системы вызвало множество перемен: рыба вернулась в Темзу, зловоние ушло, питьевая вода стала намного более чистой. Но одна перемена особенно выделялась среди прочих. За все время, прошедшее с тех пор, как Генри Уайтхед помог обнаружить загрязнение резервуара вблизи Олд-Форда, в Лондоне не случилось ни одной эпидемии холеры. Борьба мегаполиса с микробом завершилась победой города.

Холера по-прежнему терроризировала города Запада даже в первые десятилетия XX века, но, имея перед глазами инженерный проект Лондона, местные власти после тяжелой эпидемии обычно брались за модернизацию гражданской инфраструктуры. Одна такая эпидемия случилась в Чикаго в 1885 году, когда после сильнейшего шторма нечистоты, скопившиеся в реке Чикаго, вынесло так далеко в озеро Мичиган, что они попали в систему сбора питьевой воды для города. Десять процентов всего населения города умерло во время последовавшей за этим эпидемии холеры и брюшного тифа, и после этого городские власти устроили масштабнейший проект по повороту реки Чикаго в обратную сторону, чтобы она точно никак не угрожала водосборной системе. В Гамбурге построили современную канализационную систему, похожую на лондонскую, в 1870-х годах, но в конструкции обнаружился изъян, и в 1892 году холера вернулась и убила почти десять тысяч человек (население города было в семь раз меньше, чем в Лондоне). Поскольку все крупные эпидемии холеры в предыдущие шестьдесят лет неизменно перебирались через Ла-Манш именно из Гамбурга, лондонцы немало встревожились, когда по телеграфу пришли новости об эпидемии в Германии. Но их беспокойство оказалось напрасным: защита, возведенная Базэлджетом, оказалась прочной, и холера так и не добралась до британских берегов.

К 1930-м годам холера в крупных индустриальных городах превратилась скорее в аномалию. Великого убийцу мегаполисов XIX века удалось усмирить с помощью науки, медицины и инженерного дела. Но вот в развивающихся странах болезнь по-прежнему представляет серьезную угрозу. Штамм V. cholerae, известный как «Эль-Тор», убил тысячи людей в Индии и Бангладеш в 1960-х и 1970-х годах.

Эпидемия в Южной Америке в начале 1990-х поразила более миллиона человек, из которых не менее десяти тысяч умерли. Летом 2003 года поврежденный во время Иракской войны водопровод вызвал эпидемию холеры в Басре.

В этих тенденциях заметна пугающая симметричность. Во многих отношениях трудности развивающихся стран очень напоминают те, с которыми приходилось иметь дело Лондону в 1854 году. Мегаполисы развивающего мира борются с теми же проблемами нераспланированного и, возможно, неустойчивого роста, что и Лондон 150 лет назад. К 2015 году пятью крупнейшими городами мира будут Токио, Бомбей, Дакка, Сан-Паулу и Дели^41 – их население превысит 20 миллионов человек. В немалой степени рост их населения обусловлен так называемым сквоттингом, или развитием трущоб: целые города растут на самоза-хваченных территориях, где их рост не поддерживается ни традиционной инфраструктурой, ни органами гражданского планирования. Мусорщики викторианского Лондона возродились в развивающихся странах, и их число поистине потрясает. Сейчас на Земле живет целый миллиард сквоттеров[14], и, по некоторым оценкам, это число в следующие двадцать лет удвоится. Вполне вероятно, что к 2030 году четверть всего населения Земли будут сквотте-рами. Все персонажи викторианской подпольно-подземной экономики – грязевые жаворонки, медники, тряпичницы, – может быть, и исчезли по большей части из городов развитых стран, но вот на всей остальной планете их число переживает взрывной рост.

Вакцину от холеры в 1892 году разработал Владимир Аронович Хавкин, лучший ученик Ильи Мечникова. Стараниями Хавкина удалось остановить пятую пандемию холеры, которая прокатилась по Азии, а потом и Европе с 1881 по 1896 год. В Индии его с благодарностью называли Махатма – «великая душа».

В трущобах нет инфраструктуры и удобств, характерных для развитых городов, но тем не менее они являются пространством динамичных экономических инноваций и творчества. Некоторые из старейших трущобных городов – район Росинья в Рио-де-Жанейро, Сквоттер-Колони в Бомбее – уже превратились в полностью функционирующие городские округа, в которых есть большинство современных удобств: импровизированные деревянные хижины уступили место бетону и стали, электричеству, проточной воде, даже кабельному телевидению. Главная дорога трущобного квартала Султанбейли в Стамбуле уставлена шестиэтажными зданиями – банками, ресторанами, магазинами, – где идет самая обычная городская суета. И всего этого удалось добиться без прав собственности, без регулирования городских планировщиков, без созданной властями гражданской инфраструктуры, на земле, которую формально можно назвать незаконно занятой. Сквоттерские районы ни в коем случае не являются сточными канавами нищеты и преступности. Именно благодаря им развивающиеся страны выбираются из нищеты. Лучше всего это сформулировал писатель Роберт Нойвирт в своем завораживающем рассказе о сквоттерской культуре Shadow Cities: «С помощью импровизированных материалов они строят будущее в обществе, которое всегда считало их лишенными всякого будущего. Этим весьма конкретным способом они заявляют о своем существовании».

Но эту надежду нужно подкреплять осторожностью. Сквоттеры по-прежнему сталкиваются со множеством препятствий. Пожалуй, самое трудное из них – то, с которым Лондон столкнулся полтора столетия назад: отсутствие чистой воды. Более 1,1 млрд человек не имеют доступа к безопасной питьевой воде, а почти у трех миллиардов – чуть ли не половины жителей планеты – отсутствует даже простейшая санитарная инфраструктура: туалеты, канализация. Каждый год 2 миллиона детей умирают от болезней – в том числе и холеры, – напрямую вызванных антисанитарией. Так что мегаполисам XXI века придется снова выучить те же уроки, с которыми кое-как, но справился Лондон в XIX веке. Им придется иметь дело с 20 миллионами жителей, а не 2 миллионами, но, с другой стороны, в их распоряжении находятся научные и технологические достижения, о которых Фарр, Чедвик и Базэлджет даже помыслить не могли.

Многие из изобретательских решений, которые предлагаются сейчас, возвращают нас к образам переработки отходов, так поражавшим многих в викторианскую эпоху. Изобретатель Дин Кеймен создал два связанных друг с другом прибора размером примерно с посудомоечную машину, которые могут обеспечить электричеством и чистой водой деревни или трущобные города, где нет ни того, ни другого. Электрогенератор работает на легкодоступном топливе – коровьем навозе, – хотя, по словам Кеймена, он может работать «на всем, что горит». Вырабатываемой мощности хватает на семьдесят энергосберегающих ламп. А на горячем воздухе, выделяемом генератором, работает водоочиститель, который Кеймен окрестил «Слингшотом» («Пращой»). Устройство принимает любую воду, включая помои и нечистоты, и очищает ее с помощью испарения. К прототипу Кеймена прикладывается «руководство пользователя» с одной-единственной инструкцией: просто добавьте воды. Подобно искателям чистоты, которые когда-то обходили Лондон, собирая собачьи экскременты для кожевников, завтрашние сквоттеры смогут решить проблемы с санитарией в своих поселениях, используя те самые вещества – экскременты людей и животных, – с которых и начинаются все проблемы.

Впрочем, к грядущим кризисам мегаполисов нельзя относиться чересчур оптимистично. Новые технологии, может быть, и позволят сквоттерским поселениям решить определенные проблемы со здравоохранением, но государство тоже должно будет сыграть свою роль. Промышленному Лондону понадобилось сто лет, чтобы превратиться в город с чистой водой и надежными очистными сооружениями. Многочисленного класса мусорщиков, различных представителей которого в подробностях описывал Мэйхью, больше не существует в Лондоне, но даже богатейшим городам развитых стран по-прежнему приходится иметь дело с бездомностью и нищетой, особенно в Соединенных Штатах Америки. Впрочем, современные большие города, в отличие от Лондона в XIX веке, уже не выглядят так, словно вот-вот готовы уничтожить сами себя. Так что вполне возможно, мегаполисам из развивающихся стран тоже понадобится целый век, чтобы добиться подобного равновесия, и в этот период, несомненно, нас ждут крупномасштабные человеческие катастрофы, в том числе эпидемии холеры, которые убьют гораздо больше людей, чем во времена Джона Сноу. Но вот долгосрочные перспективы для городской жизни, даже в этих новых огромных, широких «организмах», весьма оптимистичны. Скорее всего, мегаполисы достигнут «зрелости» быстрее, чем Лондон – именно благодаря тем отраслям науки и промышленности, которые во времена эпидемии на Брод-стрит еще находились в зачаточном состоянии: эпидемиологии, гражданскому инфраструктурному строительству, устранению и переработке отходов. И, конечно же, весь этот экспертный опыт значительно усилился благодаря объединяющим силами интернета: информация, накопленная учреждениями, соединяется с местными познаниями любителей в таких масштабах, которые Сноу и Уайтхед не могли себе вообразить.

Еще никогда не было так легко нанести информацию о местности на карту, сделав закономерности здоровья и болезней (а также других, менее опасных явлений) видимыми и для экспертов, и для простых людей. Потомки карты Брод-стрит, составленной Сноу, сейчас встречаются в сети повсюду. Вместо Сноу и Уайтхеда, обходивших дома, и Уильяма Фарра, заносящего в таблицу доклады врачей, у нас теперь есть обширные сети учреждений здравоохранения и государственных служб, которые пополняют централизованные базы данных, после чего на их основе автоматически составляются карты и загружаются в интернет. Служба Geo Sentinel отслеживает случаи инфекционных болезней среди путешественников; Служба по контролю и профилактике заболеваний США публикует еженедельные доклады об эпидемиях гриппа в стране, а также огромный набор графиков и карт различных штаммов гриппа, обживших кровеносную систему американцев. Популярная почтовая рассылка ProMED предлагает ежедневные новости обо всех известных эпидемиях, вспыхивающих по всему миру – пожалуй, это самый пугающий из всех источников новостей, известных человечеству. Технология значительно продвинулась, но основополагающая философия осталась прежней: есть что-то глубоко впечатляющее в том, чтобы увидеть закономерности жизни и смерти, изложенные в картографической форме. Вид с высоты птичьего полета остается таким же важным, каким был и в 1854 году. Когда придет следующая великая эпидемия, карты окажут нам не меньшую помощь, чем вакцины, в борьбе с болезнью. Но опять-таки масштабы наблюдений тоже заметно вырастут: от одного района до целой планеты.

Влияние карт Брод-стрит распространяется далеко за пределы эпидемиологии. Интернет сейчас полнится самыми разными любительскими картограммами благодаря сервисам вроде Google Earth или Yahoo! Maps. Сноу накладывал на планы улиц местоположение водных колонок и домов, где умирали от холеры, а современные картографы изображают совсем другие данные: хорошие государственные школы, китайские рестораны, детские площадки, гей-бары, дома, выставленные на продажу. Знания о местности, которые так часто оставались только в памяти местных жителей, теперь можно нанести на карту и поделиться ими со всем миром. Как и в 1854 году, самую интересную работу проводят любители, потому что именно они обладают самыми многогранными знаниями о своих окрестностях. Любой может составить карту с обозначениями уличных перекрестков и гостиниц: такие карты делают уже не первое столетие. А вот карты, которые создаются сейчас, – уже совершенно другое дело: это карты местных знаний, созданные самими местными жителями. Уличная мудрость. На таких картах изображаются неосязаемые вещи: в какие кварталы лучше не ходить в темное время суток, каким детским площадкам уже давно необходим ремонт, в каких местных ресторанах можно поставить детскую коляску, где самые завышенные цены на недвижимость.

Даже обычные веб-страницы сейчас можно исследовать с географической точки зрения. Yahoo! и Google разработали особые «геотеги»: к любому сообщению в блоге или рекламному сайту можно присоединить географические координаты, которые автоматически интерпретируются поисковыми машинами. Кто-то может написать на форуме жалобу на местный парк и поставить геотег с его точным местоположением; кто-то еще пишет маленький отзыв о новом ресторане, кто-то третий дает объявление о сдаче квартиры в поднаем на лето. Раньше все эти отдельные единицы информации имели координаты в информационном пространстве Сети – они ассоциировались с уникальным URL, «единым указателем ресурса». Теперь же у них появилось местоположение и в реальном мире. В недалеком будущем эти геотеги будут использоваться для исследования незнакомых городов точно так же, как сейчас мы пользуемся поисковыми системами, чтобы находить информацию в интернете. Вместо того чтобы искать страницы, ассоциирующиеся с ключевым словом или фразой, мы найдем страницы, ассоциирующиеся с улицей, на которой мы сейчас стоим. Мы сможем мгновенно получить вид на район с высоты птичьего полета, на составление которого вручную у Сноу и Уайтхеда ушли месяцы расследований.

Вакцина от холеры используется во время эпидемий и превентивно по сей день, в 85 процентах случаев ее эффективное защитное действие длится в течение первых шести месяцев, а в 50–60 процентах – в течение первого года после вакцинации. Защитное действие снижается почти на 50 процентов по истечении двух лет.

Эти технологии процветают в городских центрах, потому что они становятся тем ценнее, чем выше плотность населения среды. В тихом пригороде вряд ли будет много веб-страниц, ассоциирующихся с ним. А вот перекресток в большом городе может дать нам сотню интересных ссылок: личные истории, отзывы на крутой новый бар за углом, потенциальная партнерша для свидания, живущая в трех кварталах, великолепный, но мало кому известный книжный магазин – и, может быть, даже предупреждение о загрязненной водной колонке. Цифровые карты – это инструменты для образования новых пеших связей, и, скорее всего, именно поэтому они будут менее полезны для населенных пунктов без уличной культуры. Чем больше город, тем больше вероятность найти какую-нибудь интересную ссылку, потому что «запасы» общественных групп, питейных заведений и местных знаний тоже растут.

Джейн Джейкобс много лет назад отмечала, что один из парадоксальных эффектов городской жизни состоит в том, что огромные города создают среды, в которых могут процветать небольшие, нишевые явления. Магазин, в котором продаются одни пуговицы, вряд ли найдет достаточно покупателей в городке на 50 000 жителей, но вот в Нью-Йорке есть целый квартал с магазинами, где продаются только пуговицы. По этой же причине в больших городах процветают и субкультуры: если у вас странные вкусы, то с куда большей вероятностью вы найдете единомышленников в 9-миллионном городе, чем в деревне. Джейн Джейкобс писала:

Маленькие города и пригороды… естественным образом становятся пристанищами для огромных супермаркетов, которые вытесняют остальные продуктовые магазины, для стандартных кинотеатров, в которых не покажут ничего из ряда вон выходящего.

В них просто живет слишком мало народу, чтобы разнообразие стало жизнеспособным, хотя, безусловно, там могут жить люди (пусть и немногочисленные), которые могли бы заинтересоваться чем-то нестандартным. А вот в больших городах супермаркеты и сетевые кинотеатры соседствуют с деликатесными ресторанами, венскими пекарнями, иностранными продуктовыми магазинами, артхаусными фильмами и так далее, и все это сосуществует – стандартное вместе со странным, малое – с большим. В самых оживленных и популярных районах больших городов малое значительно превосходит в численности большое^42.

Ирония, конечно, состоит в том, что компьютерные сети должны были вроде как сделать города менее, а не более привлекательными. Сила телекоммуникаций и мгновенного соединения должна была сделать идею густонаселенных городских центров такой же безнадежно устаревшей, как и окруженные стенами города-крепости Средневековья. Зачем людям тесниться в суровых, перенаселенных кварталах, когда можно с таким же успехом работать удаленно из деревенского домика? Но, оказывается, многим нравится плотность городской среды именно потому, что там есть разнообразие – венские пекарни и артхаусные кинотеатры. Технология облегчает нам поиск подобных нишевых интересов, и благодаря ей городская теснота будет становиться лишь еще привлекательнее. Любительские карты являются своеобразным противоядием против огромных размеров и пугающей сложности большого города. Они помогают любому почувствовать себя местным – именно потому, что основаны на коллективной мудрости настоящих местных жителей.

Городские власти тоже исследуют новые картографические технологии. Несколько лет назад Нью-Йорк открыл новаторскую службу 311 – возможно, самое радикальное улучшение в деле городского управления информацией со времен «Еженедельных сообщений» Уильяма Фарра. Созданная по образу и подобию линий связи с технической поддержкой, которые мэр Нью-Йорка Майкл Блумберг встроил в компьютерные терминалы, сделавшие его богачом, а также некоторых менее масштабных программ, работавших, например, в Балтиморе, служба 311 включает в себя три отдельных услуги. Во-первых, это более спокойная и мягкая версия 911; иными словами, именно в 311 житель Нью-Йорка позвонит, увидев, что возле детской площадки спит бездомный, а не по номеру, по которому надо обращаться, когда в вашу квартиру лезут посторонние. (В первый год работы службы 311 впервые за всю историю города количество звонков по номеру 911 уменьшилось, а не увеличилось.) Во-вторых, служба 311 – это еще и городская справочная, которая предоставляет информацию обо всех других городских службах. Горожане могут позвонить туда, чтобы узнать, не отменили ли концерт в Центральном парке из-за дождя, разрешена ли сегодня парковка на противоположной стороне или где найти ближайшую метадоновую клинику.

Но радикальная идея, которая лежит в основе службы 311, состоит в том, что связь с операторами по-настоящему двусторонняя. Власти узнают о городе не меньше, чем жители, звонящие по номеру 311. Эту службу можно считать огромным распределенным дополнением к информационным системам города, которое использует миллионы обычных «глаз на улице», чтобы обнаружить зарождающиеся проблемы или сообщить о неудовлетворенных потребностях. (Сам Блумберг знаменит тем, что часто звонит и сообщает о выбоинах на дороге.) Во время веерных отключений электричества в 2003 году многие нью-йоркские диабетики беспокоились из-за срока годности инсулина при комнатной температуре (инсулин обычно держат в холодильнике). Службы чрезвычайных ситуаций не ожидали подобных трудностей, но буквально через несколько часов Блумберг уже поднял эту тему на одной из многочисленных пресс-конференций, которые тем вечером транслировались по радио. (Оказалось, что при комнатной температуре инсулин сохраняет стабильность несколько недель.) Проблема с инсулином добралась до самых верхов властной структуры города благодаря звонкам на номер 311. Диабетики, звонившие в справочную службу во время веерных отключений, получили ответ на свой вопрос, но город тоже получил кое-что ценное взамен: благодаря этим звонкам власти узнали о потенциальной проблеме со здравоохранением, о которой даже не задумывались, пока не погас свет.

Во время эпидемии 1854 года чиновникам-регистраторам южных районов Лондона было отдано распоряжение отмечать источник водоснабжения дома, в котором люди заболевали холерой. Было получено более 300 000 записей, которые предстояло обработать. Эпидемиология повлияла на зарождение новой науки – статистики.

Служба 311 уже сейчас оказывает немалое влияние на приоритеты городского правительства. В первый год ее работы чаще всего поступали жалобы на шум: строительные площадки, ночные вечеринки, веселье в барах и клубах, переходящее на улицы. Администрация Блумберга после этого запустила инициативу, нацеленную на борьбу с городским шумом. Подобно тому, как система COMPSTAT совершила революцию в борьбе с преступностью, позволив полиции составить новые, более точные карты проблемных районов, служба 311 автоматически сохраняет местоположение звонка с каждой жалобой в огромной базе данных кол-центра Siebel Systems, которой пользуются городские власти. Картографические программы показывают, на каких улицах возникают хронические проблемы с выбоинами и в каких районах чаще всего рисуют граффити.

Если власти лучше информированы о проблемах своих избирателей, а избиратели – о решениях, которые принимаются для борьбы с этими проблемами, мы можем получить рецепт здравоохранения куда более ценный, чем привлекательные, но поверхностные кампании борьбы за «качество жизни». Когда говорят о том, что сетевые технологии произвели революцию в политике, обычно имеются в виду национальные кампании: сбор средств через интернет, политические блоги. Но, возможно, самое важное влияние они оказали на быт простых людей: помогая поддерживать безопасность, чистоту и тишину в районах, соединяя горожан с огромным количеством программ, организуемых властями, создавая ощущение, что жители города могут улучшить здоровье всего общества, просто набрав на телефоне три простых цифры.

Все эти потрясающие новые инструменты – прямые потомки расследования на Брод-стрит и составленных по его результатам карт. Великое достоинство густонаселенных городов состоит в том, что на маленьком пространстве собирается множество самых разнообразных умов, и любителей, и профессионалов. Главная задача здесь – суметь добыть всю эту информацию и распространить ее среди жителей района или города. Информация, которую собирали Сноу и Уайтхед, вращалась вокруг ужаса и бессмысленности смертоносной эпидемии, но сейчас их подходом пользуются для борьбы с самыми разными проблемами, применяя для этого современнейшие информационные технологии. Некоторые из этих проблем – тоже вопросы жизни и смерти («Что, если мой инсулин испортится?»), но по большей части это просто мелочи повседневной жизни. Впрочем, если сложить достаточно много таких мелочей, можно по-настоящему преобразить среду, в которой вы живете; а еще вы почувствуете, что в самом деле участвуете в общественной жизни, что ваши знания о районе на «уличном уровне» могут что-то изменить даже в большем масштабе. Когда Сноу и Уайтхед нанесли свои знания о районе Сохо на карту, они изобрели тем самым новый способ мышления о городском пространстве, возможности которого мы исследуем до сих пор. Их работа, конечно, имела серьезнейшие последствия для медицины, но вместе с тем она еще и стала моделью для управления и обмена информацией, которая применима далеко за пределами эпидемиологии.

Модель включает в себя два ключевых принципа, одинаково важных для выработки и распространения информации в больших городах. Во-первых, важность любителей и неофициальных «местных экспертов». Несмотря на всю медицинскую подготовку Сноу, эпидемию на Брод-стрит в конце концов все равно могли списать на миазмы, если бы не Генри Уайтхед, который не имел никакого медицинского образования, зато хорошо знал район. Общий облик города, безусловно, определяется главными планировщиками и городскими властями; Чедвик и Фарр оказали огромное влияние на викторианский Лондон – в большинстве своем положительное, несмотря на ошибочное мнение насчет миазмов. Но на низовом уровне энергию, жизненные силы и инновации в городах порождают «Генри Уайтхеды» – соединители, предприниматели и популярные персонажи, которые помогают городскому «мотору» работать. Красота технологий, подобных службе 311, состоит в том, что они усиливают голоса этих местных экспертов, облегчая им задачу быть услышанными властями.

Второй принцип – это горизонтальное, междисциплинарное движение идей. Общественные пространства и кофейни классических городских центров не разделяются на строгие зоны экспертных знаний и интересов, подобно университетам или корпорациям^43. Это места, где встречаются представители разных профессий, где разные люди обмениваются историями, идеями и навыками. Сноу, можно сказать, был «сам себе кофейней»: в первую очередь он смог развеять туман миазмов благодаря своему многодисциплинарному подходу: он был практикующим врачом, картографом, изобретателем, химиком, демографом и медицинским детективом. Но даже обладая такой разнообразной подготовкой, он все равно вынужден был полагаться на совершенно иной набор навыков – скорее социальных, чем интеллектуальных, – который имелся у Генри Уайтхеда.

Когда Сноу сказал своему другу, что они, возможно, не доживут до того времени, когда водную теорию признает научное сообщество, он оказался прав лишь наполовину. Сам Сноу умер еще до того, как его идеи преобразили мир, но Уайтхед прожил еще четыре десятилетия и успел увидеть, как Лондон выстоял после эпидемии в Гамбурге в 1892 году. Уайтхед служил в церкви Св. Луки, до 1857 года, а следующие семнадцать лет был викарием в различных приходах по всему городу, посвятив немало времени работе с беспризорными детьми. В 1874 году он уехал из города, чтобы служить в церквях на севере Англии. Незадолго до его отъезда коллега по расследованию эпидемии 1866 года в Ист-Энде Джон Неттен Рэдклифф писал о роли Уайтхеда в деле о Брод-стрит.

Во время эпидемии холеры на Брод-стрит мистер Уайтхед не только добросовестно исполнял обязанности приходского священника, но и благодаря последующему расследованию, уникальному в своем роде и продлившемуся более четырех месяцев… заложил первый прочный фундамент под доктриной, что холера может распространяться через питьевую воду… Эта доктрина, ныне общепризнанная в медицине, первоначально продвигалась покойным д-ром Сноу, но мистеру Уайтхеду, несомненно, принадлежит честь первым показать с достаточной степенью убедительности, что она может быть верна.

Генри Уайтхед умер в 1896 году в возрасте семидесяти лет. До самой смерти в его кабинете висел портрет его старого друга Джона Сноу – чтобы напомнить, по словам Уайтхеда, «что в любой профессии наилучшая работа делается не посредством суетливых эмпирических требований «сделать что-то», а с помощью терпеливого изучения незыблемых законов».

Узнал бы Генри Уайтхед свой район, доведись ему прогуляться по улицам Сохо сегодня? Визуальных напоминаний об эпидемии на Брод-стрит уже давно не осталось. Собственно, в этом и состоит своеобразная природа эпидемических заболеваний: они убивают множество горожан, при этом практически не оставляя следов на инфраструктуре города. Другие великие катастрофы – пожары, землетрясения, ураганы, бомбардировки – практически всегда не только убивают людей, но и разрушают множество построек. Собственно, именно так они в первую очередь и убивают: разрушая жилища. А вот болезни более коварны. Микробам наплевать на здания, потому что здания не помогают им размножаться. Так что здания могут стоять себе и стоять. А вот тела начинают падать.

Здания, впрочем, тоже изменились. Почти все постройки, стоявшие на Брод-стрит в конце лета 1854 года, исчезли, уступив место новым; отчасти над этим потрудилось воздушные войска фашистов, отчасти – строительные компании, занимавшиеся творческим разрушением, характерным для растущего рынка городской недвижимости. (Собственно, изменилось даже название улицы. Брод-стрит в 1936 году переименовали в Бродвик.) Колонки, конечно же, давно уже нет, хотя в нескольких кварталах от ее исходного положения установили копию с маленькой табличкой. К востоку от бывшей колонки находится элегантное стеклянное офисное здание, спроектированное Ричардом Роджерсом; наружные трубы на нем раскрашены в ярко-оранжевый цвет, а в холле располагается вечно заполненный до отказа суши-ресторан. На месте церкви Св. Луки, снесенной в 1936 году, стоит построенный в шестидесятых «Кемп-хаус», на четырнадцати этажах которого размещаются офисы, магазины и жилые квартиры. Вход в работный дом со стороны Поланд-стрит теперь ведет на подземную парковку, хотя само здание работного дома стоит до сих пор и видно с Дюфурс-плейс, выделяясь среди послевоенных унылых построек на Бродвик-стрит, словно величавая викторианская окаменелость.

Сейчас Сохо – развлекательный район Лондона с кафе, клубами, магазинами, есть в нем даже лондонский вариант района красных фонарей. По своему стилю и колориту этот район – полная противоположность респектабельному и деловому Сити.

Но Уайтхеду все равно многое показалось бы знакомым на улицах Сохо, хотя здания там уже совсем другие, да и жить в районе стало намного дороже. Кофейни в Сохо в основном принадлежат национальным и международным сетям, но вот остальной район по-прежнему бурлит кипучей энергией местных предпринимателей. Производители минеральных зубов уступили место съемочным павильонам, хипстерским музыкальным магазинам с виниловыми пластинками в витринах, конторам по веб-дизайну, дорогим рекламным агентствам и бистро в духе «Клевой Британии», а также работницам сексуальной индустрии, напоминающим о неприглядных семидесятых. Район процветает, повсюду царят страсти и провокации, характерные для густонаселенного города. Улицы кажутся живыми – именно потому, что их оживляют пересекающиеся пути огромного количества человеческих жизней. А то, что на этих перекрестках преобладающими чувствами являются безопасность, энергичность и поиск новых возможностей, а не нависающий страх смерти, – наследие битвы, развернувшейся на этих улицах 150 лет назад. Возможно, самая важная его часть.

На самой же Брод-стрит за полтора столетия, отделяющих нас от тех ужасных дней в сентябре 1854 года, неизменным осталось лишь одно предприятие. Вы по-прежнему можете выпить пинту пива в пабе на углу Кембридж-стрит, всего в пятнадцати шагах от места, где когда-то стояла колонка, едва не убившая весь район. Изменилось только имя: теперь паб называется «Джон Сноу».

Холерный вибрион под микроскопом

Эпилог

Возвращение на БРОД-стрит

Жительница деревни перевозит детей в город. Горожанка рожает ребенка. Умирает старый крестьянин. Возможно, какое-то из этих событий произошло прямо сейчас, и благодаря ему покачнулись глобальные весы. Мы вошли в новую эпоху, в которой население планеты больше, чем на 50 процентов, состоит из городских жителей[15]. Некоторые эксперты считают, что в конечном итоге в городах будет жить 80 процентов населения Земли, после чего мы достигнем стабильной точки. Когда Джон Сноу и Генри Уайтхед ходили по узким лондонским улочкам в 1854 году, в городах жило чуть меньше 10 процентов населения планеты, а в начале XIX века – и вовсе лишь 3 процента. Прошло чуть меньше двух столетий, и горожане уже превратились в абсолютное большинство. Ни одно другое явление, произошедшее в этот же период – включая мировые войны, распространение демократического метода управления, электрификацию и интернет, – не было настолько широкомасштабным и не изменило настолько человеческую жизнь. Учебники истории обычно посвящены национально-освободительным сюжетам: свержению королей, избранию президентов, решающим битвам. Но учебник новейшей истории Homo sapiens как вида должен начаться и закончиться одной и той же фразой: «Мы стали жителями городов».

Если бы вы на машине времени отправились в Лондон в сентябре 1854 года и рассказали кому-нибудь из лондонцев демографическое будущее, которое ожидает их потомков, несомненно, многие пришли бы в ужас, представив себе «планету-город», как любит выражаться Стюарт Брэнд[16]. Лондон XIX века напоминал раздувшегося от раковых опухолей монстра, который вот-вот должен был упасть под собственным весом. Два миллиона человек в тесных городских границах казались коллективным безумием. А в будущем кто-то повторил то же самое, но с двадцатью миллионами?

Пока что эти страхи оказались необоснованными. Современная урбанизация дает больше решений, чем проблем. Города по-прежнему остаются мощнейшими двигателями богатства, инноваций и творчества, но за 150 лет, прошедших с тех пор, как Сноу и Уайтхед провожали взглядами ряды катафалков в Сохо, города превратились еще и в двигатели здоровья. Две трети женщин, живущих в сельской местности, получают помощь во время беременности и родов, но в городах эта цифра превышает девяносто процентов. Почти восемьдесят процентов всех родов в городах проходят в госпиталях или других медицинских учреждениях, а в сельской местности – всего тридцать пять процентов[17]. Именно поэтому в городах заметно меньше младенческая смертность. Подавляющее большинство самых лучших госпиталей мира находится в больших городах. По словам координатора Глобального доклада ООН по населенным пунктам, «городские поселения предлагают более высокую ожидаемую продолжительность жизни и более низкий уровень абсолютной нищеты и могут предоставлять жизненно важные услуги дешевле и в больших масштабах, чем в сельской местности». В большинстве стран жизнь в городе сейчас продлевает ожидаемую продолжительность жизни, а не укорачивает ее. Благодаря государственному вмешательству в семидесятых и восьмидесятых годах качество воздуха во многих городах сейчас такое же хорошее, каким было на заре индустриальной эпохи.

Города еще и обеспечивают более здоровую экологию. Это, пожалуй, самое неожиданное новое кредо «зеленой» политики, которая в прошлом обычно ассоциировала себя с явно антиурбанистическим лозунгом «назад к природе». В плотной городской застройке вообще может не остаться никаких следов природы – в Париже и на Манхэттене, например, есть оживленные и вполне здоровые районы, в которых вообще не растет ни одного дерева, – но при этом города оказывают природе важнейшую услугу: уменьшают «экологический отпечаток» человечества. Сравните, например, канализационную систему города средних размеров вроде Портленда, штат Орегон, и систему регулирования отходов, необходимую для обслуживания такого же количества людей, но рассеянных по сельской местности. Для 500 000 обитателей Портленда требуются две установки по очистке сточных вод, соединенные двумя тысячами миль труб. Сельскому населению понадобится более 100 000 септиков и семь тысяч миль труб. Сельская система устранения отходов будет в несколько раз дороже, чем городская. Как выражается эколог Тоби Хеменуэй, «Практически любая система коммунальных услуг – электричество, топливо, продовольствие – подчиняются одному и тому же жестокому математическому эффекту масштаба. Рассеянное население требует больше ресурсов для того, чтобы обслуживать его и соединять между собой, чем сконцентрированное на небольшой территории». С точки зрения экосистем, если вы хотите, чтобы 10 миллионов человек делили одну среду с другими животными и растениями, лучше всего будет поселить все эти 10 миллионов на площади ста квадратных миль, чем распределять их по пространству в десять или сто раз больше. Если мы хотим выжить на планете с населением более 7 миллиардов и при этом не разрушить сложный баланс природных экосистем, то лучшим способом будет поселить как можно больше людей в городах, а оставшуюся территорию отдать обратно матери природе^44.

В XIX веке большинство жителей Великобритании едва доживали до 30–40 лет. В странах Восточной Европы люди жили на пару лет меньше, в России умирали уже в 31 год, а в Корее и Индии – не доживали до 23. Сегодня продолжительность жизни человека, рожденного 20 лет назад, в среднем составляет 84 года. Это стало возможным благодаря медицине, питанию, хорошим условиям жизни и развитию социального общества, где люди востребованы после 70 лет и получают удовольствие от активной жизни.

Но самая значительная услуга экологии, которую оказывают города, – это просто-напросто популяционный контроль. У жителей сельской местности рождается больше детей – по многим причинам. С экономической точки зрения в аграрной среде выгоднее иметь больше детей: больше помощников в поле и дома, а пространство не так жестко ограничено, как в городе. Сельская жизнь – особенно в странах третьего мира – не дает такого же легкого доступа к средствам контрацепции и центрам планирования семьи. Города, с другой стороны, уходят в совершенно другую сторону: больше экономических возможностей для женщин, дорогая недвижимость, доступная контрацепция. Эти факторы оказались настолько мощными, что сумели остановить один из доминирующих в последние несколько столетий истории Земли демографических трендов: взрывной рост популяции, с которым связывались бесчисленные сценарии гибели человечества – от Мальтуса до влиятельного манифеста Пола Эрлиха «Популяционная бомба», вышедшего в начале 1970-х. В странах, где уже давно возникли современные крупные города, рождаемость упала ниже «воспроизводственного» уровня (2,1 ребенка на женщину). Италия, Россия, Испания, Япония – во всех этих странах рождаемость составляет примерно 1,5 ребенка на женщину, так что в ближайшие десятилетия их население начнет падать. Та же самая тенденция наблюдается и в странах третьего мира: еще в 1970-х годах рождаемость составляла около шести детей на одну женщину, сейчас же – всего 2,9. Процесс урбанизации продолжается по всему миру, и, по современным оценкам, население Земли к 2050 году достигнет пика в 8 миллиардов. А после этого нам уже придется скорее беспокоиться об обвальном падении населения.

Вот мир, который помогли создать в том числе Сноу с Уайтхедом: планета городов. Мы больше не сомневаемся, что крупные городские центры с населением в десятки миллионов жизнеспособны, как сомневались жители викторианского Лондона, видя свой распростертый, похожий на раковую опухоль мегаполис. Более того, именно резкий рост городских центров может быть необходим для того, чтобы обеспечить человечеству устойчивое будущее. Во многом такой резкий поворот связан с изменившимися взаимоотношениями микробов и городов, а изменились они в том числе благодаря эпидемии на Брод-стрит. «Города когда-то были самыми беспомощными и измученными жертвами недугов, но превратились в великих победителей болезней», – писала Джейн Джейкобс в своей классической книге Death and Life of the Great American City.

Весь аппарат хирургии, гигиены, микробиологии, химии, телекоммуникаций, мероприятий по здравоохранению, учебных и исследовательских госпиталей, скорой помощи и так далее, на который опираются жители не только в городах, но и вне их в своей бесконечной войне с преждевременной смертью, – это порождение больших городов, и без больших городов он был бы невозможен. Избытки богатства, производительность труда, плотность проживания талантливых людей, благодаря которым обществу удается добиться подобных достижений, – сами по себе следствие нашей самоорганизации в городах, особенно больших и густонаселенных городах.

Пожалуй, проще всего будет объяснить, почему эпидемия на Брод-стрит стала настолько важной поворотной точкой, переформулировав фразу Джейкобс таким образом: во время эпидемии на Брод-стрит впервые в истории рассудительный человек, изучив состояние городской жизни, пришел к выводу, что города когда-нибудь смогут одержать победу над болезнями. До этого момента битва казалась заведомо проигрышной.

В конечном итоге преобразования, которым поспособствовали события на Брод-стрит, связаны с плотностью населения; жители города смогли воспользоваться всеми ее достоинствами, при этом сведя к минимуму опасности. Поселять по пятьдесят тысяч человек на одном квадратном километре, строить города, где миллион человек пьет одну и ту же воду, безуспешно пытаться избавиться от человеческих и животных нечистот – весь этот образ жизни казался непостижимо вредным и для личного здоровья, и для экологии. Но страны, которые первыми перешли на жизнь в крупных городах – пусть эти преобразования и вышли весьма бурными, – сейчас входят в число самых богатых на планете, а ожидаемая продолжительность жизни в них чуть ли не вдвое выше, чем в странах, где большинство населения по-прежнему живет в сельской местности. Через сто пятьдесят лет после Брод-стрит мы видим, что плотность населения – в первую очередь положительная сила: она создает богатство, уменьшает численность населения, делает экологию более устойчивой. Сейчас жизнь в густонаселенных городах стала главной стратегией выживания человечества как вида.

Но прогнозы, которые предвещают нам «планету-город», где восемьдесят процентов населения живут в городах, не обязательно должны сбыться. Вполне возможно, что эти эпические преобразования пойдут на убыль в ближайшие десятилетия или столетия. Появление экологически устойчивых крупных городов не было исторически неизбежным событием: это результат конкретных достижений в технологии, государственном управлении, экономике и науке, многие из которых сыграли свою роль и в расширенной истории Брод-стрит. Вполне возможно, что появятся новые силы – или вернутся старые враги, – которые поставят под угрозу будущее планеты-города. Но кто они?

Эти антигородские силы, скорее всего, не смогут заставить людей вернуться обратно в сельскую местность. Причудливая мечта футуристов о «телекомьютинге»[18], появившаяся десять лет назад, когда интернет только-только вошел в массовую культуру, вряд ли сбудется.

Есть вполне очевидная причина, по которой самые богатые люди мира – у них выбор потенциального дома, как вы понимаете, практически неограниченный – предпочитают жить в самых густонаселенных районах планеты. Они выбирают города, собственно, по той же причине, что и сквоттеры из Сан-Паулу: потому что именно в городах течет самая активная жизнь. Города – это центры возможностей, толерантности, создания богатства, новых знакомств, здравоохранения, популяционного контроля и творчества. Несомненно, интернет и его потомки в следующие десятилетия смогут донести некоторые из этих ценностей и до сельской местности. Но, конечно, интернет при этом все равно будет повышать и качество городской жизни. Тротуарные фланеры в городах получат от интернета не меньше, а то и больше пользы, чем владельцы ранчо.

«Работа – это не то, где ты находишься, а то, что ты делаешь», – утверждают телекомьютеры, это отражает принцип управления по результатам. Нет особенной разницы, где, когда и как сотрудники выполняют свои обязанности, если они исполняют их качественно и в срок.

Две большие угрозы, нависшие над новым столетием, – глобальное потепление и исчерпание запасов ископаемого топлива – вполне могут оказать разрушительное воздействие на существующие города в ближайшие десятилетия. Но даже они вряд ли изменят главные закономерности урбанизации в долгосрочной перспективе, если, конечно, не считать, что экологический кризис завершится глобальным катаклизмом, после которого мы откатимся назад к земледелию или даже охоте и собирательству. Большинство крупных городов мира стоят совсем близко к морю, и, если полярные льды действительно будут таять с такой же скоростью, как сейчас, то многим нашим потомкам-горожанам к середине XXI века придется искать себе новый дом. Но нет никаких причин считать, что они переедут в сельскую местность или небольшой пригород. Скорее всего, они просто отступят на более высокую землю, и вокруг них вырастут новые плотные городские территории. Самые богатые города мира последуют примеру Венеции и просто попытаются найти инженерные решения для возникшей проблемы. Бедные города возьмут пример с Нового Орлеана – по крайней мере, на данный момент, – и их жители просто переедут в другие, соседние города. Урбанизация так или иначе не обратится вспять.

Собственно, даже если закончится нефть, это еще не значит, что вместе с ней закончатся и города. Причина, по которой города в последнее время одобряются «зелеными» движениями, – не в том, что они в буквальном смысле зеленые из-за листвы. (Качество воздуха заметно улучшилось, да и парки финансируют сейчас хорошо, как никогда, но по большей части города все равно остаются бетонными джунглями.) Сейчас мы смотрим на города как на экологически ответственные поселения, потому что их энергетический отпечаток намного меньше, чем у любых других форм человеческих поселений. В каком-то смысле экологи сейчас начинают осознавать то же, что капиталисты поняли несколько веков назад: эффективность городской жизни перевешивает все ее недостатки. Горожане тратят меньше денег на нагревание и охлаждение домов, у них меньше детей, они экономичнее перерабатывают отходы и, что важнее всего, они потребляют меньше энергии для ежедневных передвижений, потому что плотность населения и общественный транспорт сокращают время поездки. «По самым важным показателям Нью-Йорк – это самый зеленый город в Соединенных Штатах и один из самых зеленых во всем мире, – писал Дэвид Оуэн из The New Yorker. – Самый разрушительный вред, который люди нанесли окружающей среде, вызван бездумным сжиганием ископаемого топлива, а по этой категории ньюйоркцы – чуть ли не доисторические дикари. Средний житель Манхэттена потребляет бензин со скоростью, которая в масштабах страны в последний раз наблюдалась в середине 1920-х годов, когда самой популярной машиной в США был «Форд-Т». Восемьдесят два процента жителей Манхэттена добираются до работы на общественном транспорте, велосипеде или пешком. Это в десять раз больше, чем в Америке в целом, и в восемь раз больше, чем у жителей округа Лос-Анджелес. Лишь в одиннадцати штатах население больше, чем в городе Нью-Йорк, но если бы ему выделили статус отдельного штата, то по подушному потреблению энергии он занял бы пятьдесят первое место»45. Иными словами, серьезный кризис невозобновляемых источников энергии, скорее всего, лишь ускорит, а не замедлит урбанизацию.

Я, конечно, не хочу преуменьшить долгосрочные проблемы, которые вызовут глобальное потепление и зависимость от ископаемого топлива. И то и другое может привести к катастрофическим последствиям, если с этим ничего не делать, и чем быстрее мы найдем решения, тем лучше. Но в обоих случаях одним из главных решений, скорее всего, станет переселение еще большего количества людей в города. Даже если на планете станет теплее, она все равно останется планетой-городом – к лучшему или к худшему.

Но это само по себе не значит, что урбанизация будет неотвратимо продолжаться. Это просто означает, что потенциальные угрозы придут с другого направления. Скорее всего, если какая-то сила и остановит массовую миграцию в города, то она будет использовать плотность населения нам во вред – точно так же, как Vibrio cholerae двести лет назад.

В первые дни после теракта 11 сентября многие комментаторы отмечали, что в технологических методах террористов есть определенная мрачная ирония. Они использовали, по сути, инструменты каменного века – ножи, – чтобы получить контроль над современными американскими машинами – четырьмя самолетами «Боинг» 7-й серии, – а затем применили эти машины как оружие против самих создателей. Но, хотя самолеты, безусловно, сыграли важнейшую роль в теракте, больше всего жизней было потеряно из-за другой продвинутой технологии: террористы воспользовались достижениями строительной инженерии, благодаря которой стало возможным строительства 110-этажного здания на 25 000 человек. (Вспомните: в прямом столкновении с пятиэтажным Пентагоном в здании погибло «всего» семьдесят девять человек.) Тепло реактивного топлива и столкновение на скорости 650 км/ч были смертельным оружием, но без ужасающей потенциальной энергии, высвобожденной при обрушении здания, жертв было бы меньше на порядок.

Террористы 11 сентября в конечном итоге обратили себе на пользу достижения в технологии плотности населения, которые стали нам доступны после появления небоскребов в конце XIX века Плотность населения Сохо в 1854 году составляла около 100 000 человек на квадратный километр, или 400 человек на акр, – это был самый густонаселенный район Лондона. Башни-близнецы занимали всего один акр (4050 м^2) земли, но в рабочий день в них собиралось до 50 000 человек. Такая плотность населения хороша во многих отношениях, но вместе с тем это, по сути, приглашение к массовому убийству – причем, хуже того, для этого убийства даже не понадобится армия. Нужно лишь достаточно боеприпасов, чтобы разрушить два здания – и вот вам, пожалуйста, за один день погибнет столько людей, сколько Америка потеряла за всю Вьетнамскую войну.

Случаи терроризма были еще во времена Древнего Рима. Одна из первых группировок – секта сикариев («кинжальщиков»), действовавшая в Иудее в I веке н. э., ее члены практиковали убийства представителей еврейской знати, выступавших за мир с римлянами и обвинявшихся ими в отступничестве от религии и национальных интересов.

Плотность населения – это важнейший фактор, о котором часто забывают в дискуссиях об асимметричных военных действиях. Дело не только в том, что технология дает все более мелким организациями доступ ко все более смертоносному оружию – хотя, конечно, наполовину дело именно в этом, – но и в том, что закономерности расселения людей в последние двести лет сделали это оружие намного опаснее, чем оно было бы, если бы кто-то сумел отправиться с ним на машине времени в 1800 год. Если бы вы во времена Джона Сноу летели на угнанном самолете, то вам бы долго пришлось искать достаточно густонаселенный городской квартал, чтобы убить хотя бы сто человек, врезавшись в землю. Сегодня же наша планета покрыта тысячами городов, представляющими собой куда более заманчивые цели. Если бы террористическая асимметричная война была бы единственной угрозой, нависшей над человечеством, то нам как биологическому виду было бы куда выгоднее покинуть города и жить разреженно, в деревнях и поселках. Но у нас такого варианта нет^46. Так что нам придется либо привыкать к некоему предсказуемому присутствию террористических угроз – примерно так же, как жители викторианского Лондона привыкали к ужасным эпидемиям, поражавшим город каждые несколько лет, – либо же последовать примеру Джона Сноу и найти надежный способ избавиться от угрозы.

Некоторые угрозы, впрочем, нельзя просто терпеть. Одна из самых страшных опасностей, грозящих городу XXI века, порождена временами холодной войны: ядерное оружие. Апокалиптические сценарии достаточно хорошо нам знакомы: если сбросить туда, где когда-то стояла колонка на Брод-стрит, мегатонную водородную бомбу – она, конечно, будет слишком большой, чтобы поместиться в «ядерный чемоданчик», но намного меньше современных 25-мегатонных боеголовок, – взрыв испепелит всю территорию от западного края Гайд-парка до моста Ватерлоо. Если это произойдет в рабочий день, то катастрофа полностью уничтожит британское правительство – и от парламента, и от дома 10 по Даунинг-стрит (резиденции премьер-министра) останется лишь радиоактивная пыль. Большинство достопримечательностей Лондона – Букингемский дворец, Биг-Бен, Вестминстерское аббатство – просто перестанут существовать. В следующей зоне, простирающейся до Челси и Кенсингтона и восточного края старого Сити, погибнет 98 процентов всего живого. Продвинемся еще на несколько миль дальше – на север к Кэмдену, на запад к Ноттинг-Хиллу или на восток к Ист-Энду, – и там погибнет половина населения, а большинство зданий будет повреждено до неузнаваемости. Все, кто увидят взрыв своими глазами, ослепнут на всю жизнь; большинство выживших будут страдать от ужасной лучевой болезни, из-за которой позавидуют мертвым. Отойдем еще дальше от эпицентра, и даже там из-за радиоактивных осадков будут наблюдаться повышенная заболеваемость раком и генетические дефекты.

А дальше начнется сопутствующий ущерб. Все правительство целиком придется заменить; урон, нанесенный финансовым центрам города, будет катастрофическим для всей мировой экономики. Само место взрыва на много десятилетий станет непригодным для жизни. Каждый житель большого города – Нью-Йорка или Парижа, Москвы, Токио или Гонконга – ощутит, что его среда обитания преобразилась; преобладающей мыслью будет не «нас много, и мы в безопасности», а страх перед массовым терроризмом. Крупнейшие города мира превратятся в гигантские мишени: миллионы потенциальных жертв, удобно сгруппированные в легко разрушаемых высотных зданиях. Одна подобная атака, возможно, не остановит миграцию людей в города – в конце концов, бомбардировки Хиросимы и Нагасаки не помешали Токио стать крупнейшим городом мира. Но вот несколько таких взрывов, вполне возможно, могут качнуть весы в другую сторону. Превратите городские центры в реальные цели для ядерного оружия, и начнется «ядерная зима» совсем другого толка: массовое бегство из городов, подобного которому не бывало за всю историю.

Иными словами, это очень плохая новость. И эта плохая новость, скорее всего, явится в роли актера третьего плана на мировой исторической сцене: кто-нибудь приедет на заминированном джипе в Сохо и активирует детонатор. В мире есть около 20 000 ядерных боеголовок, способных нанести такой ущерб. Точнее, 20 000 известных нам боеголовок. На планете, где живет более 6 миллиардов человек, наверняка есть тысячи и тысячи потерянных душ, с радостью готовых взорвать ядерное оружие в густонаселенном городе. Сколько времени нам ждать, прежде чем эти два множества пересекутся?

Водителя заминированной машины не будет сдерживать логика ядерной разрядки между великими державами. Взаимное гарантированное уничтожение его тоже не пугает. Собственно, оно даже будет казаться ему неплохим вариантом. Теория игр всегда испытывала затруднения, когда ей приходилось иметь дело с игроками, не руководствующимися в своих действиях рациональным эгоизмом, и теория ядерного сдерживания здесь не исключение. А когда бомба взорвется, второй линии обороны уже не будет – нет ни вакцин, ни карантинов, которые могли бы предотвратить самый худший сценарий. Кто-то, конечно, будет все равно рисовать карты, но это будут карты разрушений, радиоактивных осадков и массовых захоронений. Они не помогут нам понять угрозу так же, как карта Сноу помогла понять механизм действия холеры. Они всего лишь расскажут нам о масштабах трагедии.

Жизнь в мегаполисе меняет человека не только внешне, но и внутренне: люди становятся менее эмоциональны и чувствительны – эта система психологической защиты возникает, чтобы выжить в среде, где часто случаются несчастные случаи, пожары и аварии.

Опасности, связанные с плотностью населения, кажутся все более взрывными – или, если хотите, заразительными, – когда мы начинаем думать о новых угрозах XXI века: химическом и биологическом оружии, неудержимых вирусах или бактериях, которые станут терроризировать планету только из-за желания бесконтрольно размножаться. Когда люди по-прежнему сомневаются в долгосрочной жизнеспособности густонаселенных городов, довольно часто апокалиптические сценарии включают подобное самокопирующееся оружие. Тесно связанные сети из людей и микробов – отличный пример того, насколько мощной силой является экспоненциальный рост. Заразите десять человек вирусом Эболы в Монтане, и, возможно, погибнут еще человек сто – в зависимости от того, когда именно первых жертв отвезут в больницу, и вокруг них будет много других людей. Но вот заразите Эболой десять человек в центре Манхэттена, и убьете целый миллион, или даже больше. Традиционные бомбы, конечно, становятся смертоноснее с ростом населения, на которое их можно сбрасывать, но этот показатель растет линейно. А вот убийственность эпидемий растет уже экспоненциально.

В сентябре 2004 года власти Таиланда запустили программу вакцинации работников птицеводческой промышленности прививками от обычного гриппа, которые каждый год делают жителям западных стран в начале сезона гриппа. Мировые эксперты по здравоохранению к тому времени уже не один месяц призывали начать такую программу. Это само по себе уже весьма показательно. Обычные прививки от гриппа эффективны только против штаммов типа А и типа В, от которых вы неделю страдаете от температуры и головной боли, но которые практически никогда не смертельны – разве что для младенцев и глубоких стариков. Риск глобальной пандемии, вызванной такими вирусами, ничтожен, и именно поэтому органы здравоохранения на Западе обычно не слишком-то интересовались, сделали ли птицеводы на другом краю мира прививки от гриппа. Вирус, который по-настоящему беспокоил официальных лиц – H5N1, известный также как «птичий грипп», – вообще никак не взаимодействует с обычными прививками от гриппа. Так почему же столько международных организаций здравоохранения призывали начать вакцинацию в Азии? Если их беспокоил птичий грипп, зачем прописывать вакцину, которая против него не действует?

Ответ на этот вопрос поможет нам понять, насколько же далеко вперед мы ушли со времен эпидемии на Брод-стрит в понимании и путей распространения болезней, и генетического кода, управляющего бактериями и вирусами. Но еще он покажет нам связь времен: те же самые проблемы, с которыми Сноу и Уайтхед столкнулись на улицах Лондона, снова вернулись, но на этот раз в масштабах всего мира, а не города. Конкретные угрозы сейчас, конечно, другие и в некоторых отношениях еще опаснее прежних, а инструменты, имеющиеся в нашем распоряжении, намного более продвинутые, чем статистическое дарование Сноу и детективная работа «на земле». Но борьба с этими угрозами требует такого же уровня мышления и активности, какой проявили – и так великолепно – Сноу и Уайтхед, расследуя эпидемию на Брод-стрит.

Птичьему гриппу в последние десять лет было посвящено немало эмоциональных речей и трезвой аналитики, но среди всего этого выделяется один совершенно потрясающий факт: насколько нам известно, вируса, который вызвал международную панику, еще не существует. Да, безусловно, H5N1 – это беспощадный, смертоносный вирус, у людей смертность от него составляет 75 процентов. Но в своем нынешнем виде он не способен стать причиной пандемии, потому что не имеет возможности передаваться напрямую от человека к человеку. Он может мгновенно распространиться среди популяции кур или уток, а от птиц, в свою очередь, уже заразится человек. Но на этом инфекционная цепочка заканчивается: пока подавляющее большинство людей на планете не находится в постоянном контакте с живыми птицами, глобальной эпидемии H5N1 ждать не стоит.

Так почему же тогда органы здравоохранения в Лондоне, Вашингтоне и Риме беспокоятся о птицеводах из Таиланда? Собственно, почему их вообще беспокоит птичий грипп? Потому что микробная жизнь обладает невероятной способностью к мутациям и инновациям. Достаточно, чтобы единственный штамм H5N1 мутировал в форму, которая может передаваться от человека к человеку, и начнется пандемия, которая вполне может сравниться с эпидемией испанки 1918 года, которая убила 100 миллионов человек по всему миру.

Эта новая способность может оказаться вызвана какой-нибудь случайной мутацией в ДНК H5N1. Для вируса H5N1 это будет чем-то вроде победы в генетической лотерее с шансом один на триллион, но, учитывая, что в мире живут бесчисленные триллионы особей H5N1, такую ситуацию представить вполне возможно. Но есть и более вероятный сценарий: что H5N1 получит нужный генетический код непосредственно от другого организма посредством процесса, известного как трансгенный перенос. Вспомните: передача ДНК между одноклеточными бактериями и вирусами – это намного более беспорядочный процесс, чем контролируемая, вертикальная передача, характерная для многоклеточных форм жизни. Вирус может легко обменяться генами с другими вирусами. Представьте, как брюнетка просыпается утром с копной рыжих волос, потому что целый год подряд сидела рядом на работе с рыжей коллегой. Однажды гены, отвечающие за рыжие волосы, просто перепрыгнули на соседнее рабочее место и экспрессировались в новом теле. Ситуация может показаться смехотворной, потому что мы знаем, что у эукариот ДНК так не работает, но вот в микрокосме бактериальной и вирусной жизни это обычное явление.

Большинство «простых» вирусов гриппа уже содержат генетическую информацию, необходимую, чтобы передаваться от человека к человеку. Поскольку H5N1 – близкий родственник вируса гриппа, он вполне может обменяться с ним несколькими строчками нужного генетического кода и с радостью насладиться новой возможностью – передаваться непосредственно между людьми. Это, конечно, куда проще, чем случайно наткнуться на правильную генетическую последовательность при случайных мутациях.

Именно поэтому весь мир вдруг так заинтересовался, делают ли таиландским работникам птицеферм прививки от гриппа: всем очень хочется, чтобы H5N1 держался как можно дальше от обычных вирусов гриппа. Если два вируса повстречаются друг с другом в человеческом организме, может появиться куда более опасный штамм H5N1. Он может быть настолько же заразным, насколько и испанка, которая пронеслась по миру в 1918 году, но при этом в несколько раз более смертоносным. А еще он будет обитать на планете, которая намного теснее взаимосвязана и плотнее населена, чем в 1918 году.

Чтобы оценить, насколько смертоносным может быть трансгенный сдвиг, достаточно взглянуть на ту же эпидемию на Брод-стрит. В 1996 году двое ученых из Гарварда, Джон Мекаланос и Мэттью Уолдор, сделали потрясающее открытие: они узнали, откуда берется инстинкт убийцы у Vibrio cholerae. Атака бактерии на человеческий организм происходит благодаря двум компонентам: токсин-корегулируемые пили (TCP) помогают ей с головокружительной скоростью размножаться в тонком кишечнике, а холерный токсин вызывает у носителя болезни сильнейшее обезвоживание. Мекаланос и Уолдор обнаружили, что ген холерного токсина на самом деле поступает из внешнего источника: от вируса-бактериофага СТХ. Без генов от этого вируса V. cholerae в буквальном смысле не знает, как быть патогеном. Он учится убивать, заимствуя генетическую информацию у совершенно другого биологического вида. Обмен между фагом и бактерией – это классический пример коэволюционного развития: два организма сотрудничают на генетическом уровне, преследуя свои репродуктивные интересы. Бактериофаг СТХ размножается внутри холерного вибриона, а взамен предлагает бактерии «подарок», значительно повышая вероятность того, что она найдет нового носителя, чтобы заразить. Как невероятно это ни прозвучит, V. cholerae – не прирожденный убийца. Ему требуется фаг СТХ, чтобы перейти на темную сторону.

Так что у нас есть все причины опасаться генетического общения между H5N1 и обычным вирусом гриппа. Но вместе с тем мы можем радоваться тому, насколько далеко продвинулись в деле прогнозирования подобных межгеномных обменов. Когда Джон Сноу в середине XIX века доказывал водную теорию холеры, ему пришлось использовать инструменты науки и статистики, чтобы как-то обойти фундаментальные ограничения пространственного восприятия: существо, которое он искал, было в буквальном смысле слишком маленьким, чтобы увидеть его. Так что ему пришлось искать его косвенным образом – в закономерностях жизни и смерти, которые наблюдались на улицах и в домах оживленного города. Сейчас нам уже удалось преодолеть это ограничение: мы можем в любой момент посмотреть на царство бактерий, даже еще увеличить масштаб и посмотреть на молекулярные цепочки ДНК и атомные связи, держащие их вместе. Так что сейчас мы уже дошли до другого фундаментального ограничения восприятия не пространственного, а временного. Мы используем те же методологические инструменты, что и Сноу, только теперь для того, чтобы следить за вирусом, который не видим потому, что он еще не существует. Вакцинации от гриппа в Таиланде – это превентивный удар по вероятному будущему. Никто не знает, когда H5N1 научится передаче от человека к человеку, и теоретически вполне возможно, что этого вообще не случится[19]. Но иметь планы на случай его появления – вполне логично, потому что если подобный штамм появится и начнет распространяться по планете, нельзя будет просто снять метафорический рычаг с колонки, чтобы остановить его.

Отцом вакцинации считается английский врач Эдвард Дженнер. Он в XVIII веке заметил, что доярки, перенесшие коровью оспу, в дальнейшем не болели оспой натуральной. Это стало толчком для изобретения противооспенной вакцины.

Именно поэтому мы делаем прививки птицеводам в Таиланде, а новости о странных миграциях птиц в Турции пугают жителей Лос-Анджелеса. Вот почему распознавание закономерностей, знания о местности и составление эпидемиологических карт, благодаря которым удалось раскрыть тайну Брод-стрит, еще никогда не были так необходимы. Вот почему постоянная поддержка учреждений здравоохранения остается одной из самых главных задач и государства, и международных организаций. Если H5N1 все же удастся обменяться именно нужной частью ДНК с вирусом гриппа типа А, мы, вполне возможно, увидим неудержимую эпидемию, которая с огромной скоростью пронесется по крупнейшим городам мира – благодаря и огромной плотности населения, и реактивным самолетам, связавшим между собой все регионы планеты. За несколько месяцев могут умереть миллионы. Некоторые эксперты считают, что пандемия тех же масштабов, что в 1918 году, практически неизбежна. Достаточно ли будет ста миллионов смертей – причем в подавляющем большинстве жителей больших городов, – чтобы остановить урбанизацию планеты? Вряд ли, если только новые пандемии не будут начинаться в каждый сезон гриппа, словно ураганы. Но вспомните о тяжелой психической травме, нанесенной терактом 11 сентября всем жителям Нью-Йорка: они всерьез размышляли, стоит ли и дальше оставаться в городе. Конечно же, практически все решили остаться, и население города по-прежнему продолжает расти, в основном – за счет иммигрантов из развивающихся стран.

Но представьте, что в сентябре 2001 года умерло не 2500 человек в разрушенном небоскребе, а 500 000 от страшной эпидемии гриппа. Одних этих смертей хватило бы, чтобы установить печальный рекорд спада населения за всю историю города, но, несомненно, еще больше народа сбежало бы из города в относительно безопасную сельскую местность. Мы с женой, безусловно, хотим вырастить детей в городе, но если вдруг за несколько месяцев по какой-то причине умрут 500 000 ньюйоркцев, я определенно буду искать своей семье другой дом. Мы, конечно, уедем из города с большим сожалением и надеждой, что когда все через несколько лет уляжется, мы вернемся. Но тем не менее мы уедем.

Получается, вполне возможна ситуация, когда живой организм – порожденный эволюцией или генной инженерией – поставит под угрозу наше великое превращение в планету-город. Но есть повод и для надежды. У нас еще есть окно длиной в несколько десятилетий, когда микробы на основе ДНК еще смогут вызвать неудержимую эпидемию, которая убьет немалую часть человечества. Но на определенном этапе – может быть, через десять лет, а может быть, и через пятьдесят – эта угроза отступит, как и многие другие, более специфические биологические угрозы в прошлом: полиомиелит, оспа, ветрянка.

Если этот сценарий сбудется, то угроза пандемии будет в конце концов побеждена картой другого рода – не картой жизни и смерти на городских улицах или вспышек птичьего гриппа, а картой нуклеотидов, свернутых двойной спиралью. Наши возможности для анализа генетического состава любого живого существа достигли поразительного прогресса за последние десять лет, но во многих отношениях мы до сих пор находимся в самом начале геномной революции. Мы уже очень многого достигли в понимании, как именно гены строят организмы, но вот применение этого понимания на практике – особенно в области медицины, – пока лишь только начинает приносить плоды. Через пару десятилетий, возможно, у нас появятся инструменты, которые позволят проанализировать генетический состав новооткрытой бактерии и с помощью компьютерного моделирования буквально за несколько дней разработать эффективную вакцину или противовирусное средство. После этого главной проблемой останется производство и доставка лекарства. Мы будем знать, как вылечить любой вирус, который на нас нападет, и вопрос будет стоять так: сможем ли мы произвести достаточно лекарств, чтобы остановить его распространение? Это, возможно, потребует городской инфраструктуры нового типа, эквивалента канализаций Базэлджета для XXI века: фармацевтических фабрик, расположенных в каждом большом городе и готовых в любой момент выпустить миллионы вакцин, если начнется эпидемия. Для этого понадобится создать учреждения здравоохранения в развивающихся странах – учреждения, которых там просто еще нет, – а также уделить еще большее внимание здравоохранению в индустриальных странах, особенно США. Но у нас будут в распоряжении инструменты, с помощью которых мы сможем справиться с новыми угрозами, – если, конечно, мы будем достаточно умны, чтобы ими воспользоваться.

В XX веке с вирусами боролись в основном с той же скоростью, с какой эволюционировали сами микробы. То была классическая дарвиновская гонка вооружений. Мы берем образец самого распространенного прошлогоднего вируса гриппа и используем его в качестве основы для вакцины, которую мы затем распространяем по иммунным системам жителей города и страны; вирусы, в свою очередь, придумывают новые способы обойти эти вакцины, а мы изобретаем новые вакцины, которые, как мы надеемся, помогут справиться с новыми болезнями. Но геномная революция поможет нашим защитным механизмам работать намного быстрее, чем эволюционные процессы. Мы теперь уже не обязаны делать вакцины только на основе прошлогодних штаммов вирусов. Мы можем делать прогнозы, предполагать, какие варианты появятся в будущем, и во все большей степени бороться с конкретной угрозой, которую представляет нынешний самый активный вирус. Наше понимание «строительных материалов» жизни растет практически с экспоненциальной скоростью – отчасти благодаря такому же экспоненциальному росту вычислительной мощности, который известен как закон Мура. Но вот сами строительные материалы не становятся сложнее. Вирус гриппа типа А содержит всего восемь генов. Благодаря трансгенным сдвигам микробной жизни эти восемь генов могут соединяться потрясающим множеством вариантов, но даже это множество все же является конечным, и году в 2025-м грипп уже не сможет устоять перед новыми технологиями. Сейчас мы ведем гонку вооружений с микробами, потому что, по сути, работаем в тех же масштабах, что и они сами. Вирусы – одновременно наши враги и производители оружия. Но сейчас, когда началась эпоха быстрого молекулярного анализа и прототипов, меняется вся парадигма. Мы уже сейчас быстрее начинаем понимать микробные болезни, чем микробы успевают усложнять свое строение. Рано или поздно они перестанут выдерживать конкуренцию.

Но, вполне возможно, гонка вооружений станет не просто фигурой речи. Вирус гриппа сам по себе, может быть, и не сможет стать достаточно сложным, чтобы бросить вызов технологии и геномной науке, но что, если геномную технологию используют для того, чтобы превратить вирус в оружие? Генная инженерия, может быть, в конце концов победит эволюцию, но ведь если сами вирусы станут продуктами генной инженерии – это уже совсем другое дело? Не станут ли угрозы асимметричных боевых действий – все более продвинутая технология в руках все более малочисленных групп – еще более зловещими, когда появится реальная перспектива биологической войны? Если смертники-шахиды с самодельной взрывчаткой могут, по сути, держать в заложниках американскую армию, представьте, что получится, если к ним в руки попадет вирус-оружие.

Разница все же есть: от биологического оружия можно сделать вакцину, а вот от взрывчатки – нет. Любой возбудитель заболевания на основе ДНК можно будет эффективно нейтрализовать после его появления с помощью множества разнообразных механизмов: раннего обнаружения и составления генетических карт, карантина, ускоренной вакцинации, противовирусных лекарств. Но вот взорванную бомбу уже нейтрализовать нельзя никак. Так что бомбисты-самоубийцы, скорее всего, будут неотъем-лемои частью человеческой цивилизации до тех пор, пока существуют политические или религиозные идеологии, которые заставляют людей взрывать себя в общественных местах, а вот у оружия на основе ДНК такого будущего нет. На любого террориста, который попытается создать биологическое оружие, придется тысяча ученых, работающих над лекарством. Конечно, вполне вероятно, что в какой-то момент некий микроб, произведенный в подпольной лаборатории, все же вырвется на свободу, и теоретически возможно, что он даже вызовет пандемию, которая убьет тысячи или миллионы – особенно если подобная атака произойдет в следующее десятилетие, до того, как наши защитные инструменты достигнут совершенства. Но есть все причины предполагать, что даже в этом случае мы сумеем победить, потому что защитные инструменты будут основаны на глубоком понимании генетики, а ресурсы, вложенные в их разработку, значительно превысят те, что были вложены в производство оружия – конечно, если национальные государства всего мира по-прежнему будут соблюдать запрет на производство биологического оружия. Биологический терроризм, вполне возможно, ждет нас в будущем, и он даже может стать одной из самых отвратительных страниц в военной истории человечества. Но в долгосрочной перспективе даже он не должен помешать превращению Земли в планету-город, если мы продолжим научные исследования в области защитных вакцин и других методов лечения и будем бдительно следить за любыми попытками нарушить запрет на государственные проекты биологического оружия.

И здесь очень большое значение имеет наследие, которое оставил нам Сноу своей картой. Особая опасность биологической атаки состоит в том, что мы можем узнать, что она состоялась, лишь через несколько недель после того, как возбудитель болезни попал в окружающую среду. Самый большой риск умышленно спланированной городской эпидемии – не в том, что у нас не окажется вакцины, а в том, что мы не распознаем вспышку заболевания до того, как уже будет слишком поздно останавливать его распространение с помощью вакцинации. Для борьбы с новой реальностью понадобится новая версия карты Джона Сноу для XXI века: изображение видимых закономерностей в ежедневном потоке жизней и смертей, из которых состоит обмен веществ города, перепады судьбы больных и здоровых. У нас будут в распоряжении великолепные инструменты для защиты от биологической атаки, но, чтобы защищаться, нам для начала нужно заметить эту атаку. Прежде чем мы сможем мобилизовать все современные технологические средства, которые бы изумили Сноу – геномные секвенсеры^47, фабрики для массового производства противовирусных лекарств, – нам нужно будет воспользоваться технологией, которую Сноу узнал бы сразу. Мы составим карту. Только эта карта будет проиллюстрирована не вручную с помощью данных, полученных при личном опросе жильцов. Составить ее помогут сложная сеть сенсоров, которые выискивают потенциальные угрозы в городском воздухе, врачи из больниц, сообщающие о необычных симптомах у пациентов, водопроводные компании, которые обнаружат загрязнение воды. Почти через два столетия после того, как Уильяму Фарру впервые пришла в голову идея составлять еженедельную статистику смертности населения Великобритании, методика, которую он изобрел, вышла на такой уровень точности и масштабности, что он бы наверняка поразился. В викторианскую эпоху микробные формы жизни, плавающие в чашке Петри, были едва-едва заметны. Сейчас же достаточно, чтобы мимо сенсора в Лас-Вегасе пролетела подозрительная молекула, и через несколько часов специалисты из Центра по контролю и профилактике заболеваний в Атланте уже начнут расследование.

Если говорить о ядерном оружии, то здесь причин для оптимизма меньше. Методика, которая нейтрализует угрозу со стороны вирусов гриппа, может появиться в результате самых разных активных линий исследования: самого вируса, иммунной или даже дыхательной системы человечества. Каждый год тысячи ученых получают миллиарды долларов финансирования, чтобы бороться со смертельными эпидемическими заболеваниями. Но никто не работает над способами нейтрализации ядерных взрывов – скорее всего, по той вполне логичной причине, что нейтрализовать ядерный взрыв невозможно. Мы достигли неплохого прогресса в деле обнаружения – все ядерные боеголовки излучают радиоактивный сигнал, который можно найти на сенсорах, – но обнаружение трудно назвать безопасным вариантом^48. (Если бы мы умели только находить новые вирусы и ничего больше, долгосрочная перспектива человечества в борьбе с эпидемическими болезнями выглядела бы довольно мрачной.) Сейчас исследуются довольно многообещающие лекарства, которые блокируют последствия лучевой болезни; они смогут спасти миллионы жизней, если бомба действительно упадет на большой город, но миллионы все равно погибнут во время взрыва.

Если смотреть на ситуацию только с точки зрения опасности, то и эпидемические болезни, и ядерные взрывы с виду покажутся серьезными угрозами в ближайшие десятилетия. Благодаря большой населенности городов и реактивным самолетам, совершающим рейсы по всему миру, какому-нибудь новому вирусу будет куда легче распространиться по земному шару, а благодаря технологическому прогрессу (и распаду СССР) сейчас стало легче, чем когда-либо, и приобрести радиоактивные материалы, и изготовить саму бомбу. (Когда я пишу эти строки, мир с опаской наблюдает за Ираном, объявившим о возобновлении ядерной программы.) Но если посмотреть на другую сторону вопроса – нашу способность нейтрализовать угрозу, – то история уже совсем другая. Возможности для полного обезвреживания вируса растут экспоненциально, а вот хоть как-то компенсировать урон, нанесенный взрывом ядерной бомбы, мы не можем, и, скорее всего, это никогда не будет возможно.

На определенном уровне ядерная проблема вполне может оказаться принципиально нерешаемой, и главным вопросом останется то, смогут ли страны-изгои или террористические ячейки получить доступ к ядерному оружию. Может быть, ядерные взрывы в городах станут чем-нибудь вроде вековых бурь: раз в столетие кто-нибудь сбросит на город бомбу, миллионы людей умрут, планета вздрогнет от ужаса, но постепенно вернется к прежней жизни. Если так и будет, то, какой бы ужасной ни была подобная катастрофа, сомнений в долгосрочной жизнеспособности городов все равно не возникнет. Но если асимметричная война станет напряженнее, и бомбисты-самоубийцы начнут каждые десять лет взрывать «ядерные чемоданчики», трудно сказать, чем все это закончится^49.

Итак, наше превращение в планету-город ни в коем случае нельзя назвать необратимым. Те самые силы, которые породили городскую революцию – масштабность и взаимосвязанность густонаселенных городов, – можно обратить и против нас. Неконтролируемые вирусы или оружие могут снова превратить города в места массовой гибели и ужаса. Но если мы хотим сохранить модель устойчивой городской жизни, к созданию которой 150 лет назад приложили руку Сноу и Уайтхед, мы просто обязаны сделать по крайней мере две вещи. Во-первых, принять – как основополагающую философию, которая определяет публичную политику, – научные знания, особенно в отраслях, порожденных великой революцией Дарвина, которая началась всего через несколько лет после смерти Сноу: генетике, теории эволюции, экологии. Наша безопасность зависит от того, сможем ли мы предсказать эволюционный путь, по которому пойдут вирусы и бактерии в ближайшие десятилетия, – точно так же, как во времена Сноу она зависела от рационального применения научного метода в области здравоохранения. Суеверия, как тогда, так и сейчас, – не просто угроза правде. Это угроза национальной безопасности.

Во-вторых, с еще большей ответственностью относиться к системам здравоохранения, которые появились вскоре после эпидемии на Брод-стрит, причем и в развитых, и в развивающихся странах: запасам чистой воды, безопасным системам устранения и переработки отходов, программам вакцинации, раннего обнаружения болезней и эпидемиологических карт. Холера показала, что мир XIX века более взаимосвязан, чем когда-либо ранее; что местные проблемы со здравоохранением могут быстро распространиться по всему земному шару. В эпоху мегаполисов и реактивных самолетов эта взаимосвязь выражена еще сильнее – что одновременно и хорошо, и плохо.

Опыт прошлого требует от современных мировых лидеров неукоснительного соблюдения международных медико-санитарных правил, увеличения инвестиций в исследования и разработку вакцин, которые позволят защитить население от пандемии.

Во многих отношениях историю последних нескольких лет трудно назвать оптимистичной, если говорить о двух этих поставленных целях. «Теория» разумного замысла по-прежнему борется с моделью Дарвина и в судах, и в общественном мнении; Соединенные Штаты тратят больше времени и денег на разработку нового ядерного оружия, чем на уничтожение старого; подушные затраты на здравоохранение уменьшаются; наконец, когда я пишу эти строки, Ангола страдает от самой тяжелой за десять лет эпидемии холеры^50.

Но если вам кажется, что наши перспективы мрачны, достаточно будет вспомнить Сноу и Уайтхеда, которые много лет назад ходили по улицам Лондона. Холера тогда тоже казалась непобедимой, а суеверия правили бал. Но в конце концов – по крайней мере, настолько близко к концу, насколько возможно, – здравый смысл все же восторжествовал. С колонки сняли рычаг, потом нарисовали карту, миазматическая теория оказалась опровергнута, в городе построили канализацию, и вода снова стала чистой. Именно в этом состоит главное утешение, которое эпидемия холеры на Брод-стрит может дать нам сейчас, когда мы боремся с новыми уникальными трудностями. Какими бы серьезными ни были угрозы, стоящие перед нами сейчас, они разрешимы, если мы поймем фундаментальные проблемы, которые лежат в их основе, если прислушаемся к науке, а не к суеверию, если не будем затыкать рты несогласным, которые, возможно, хотят объяснить нам правильный ответ. Глобальные трудности, стоящие перед нами, – это вовсе не обязательно апокалиптический кризис капитализма или гнев богини Геи, которую наконец вывело из себя человеческое высокомерие. Нам уже приходилось сталкиваться с не менее ужасными кризисами. Единственный вопрос состоит в том, сможем ли мы преодолеть этот кризис без потерь в десятки миллионов людей. Так что давайте займемся делом.

Скан карты распространения холеры в 1854 году в районе Брод-стрит, нарисованная Джоном Сноу

Примечание автора

Эта книга – историческое повествование о событиях в Лондоне в начале сентября 1854 года, основанная на множестве сохранившихся свидетельских показаний и данных тщательного расследования, проведенного властями вскоре после окончания эпидемии. Любая прямая речь, приведенная в тексте, – цитата из этих свидетельств, а в тех случаях, где имена или последовательности событий неясны, я делал примечания в тексте или сносках. Единственная творческая вольность, которую я себе позволил, – в некоторых местах приписал мысли некоторым персонажам повествования. Во всех этих случаях по историческим данным ясно, что эта мысль в самом деле приходила им в какой-то момент во время или после эпидемии; я лишь предполагал, основываясь на доступной информации, когда именно эта мысль пришла им в голову.

Благодарности

Примерно в середине работы над «Призрачной картой» я понял, что к написанию этой книги готовился почти двадцать лет, с тех самых пор, как решил посвятить дипломную работу теме «Как различные культуры реагируют на эпидемии». В аспирантуре несколько лет спустя я изучал в основном городские романы в викторианской литературе, особенное влияние уделяя тому, какие трудности стояли перед воображением любого писателя, который пытался воссоздать тот подавляющий опыт, каким была жизнь в Лондоне того периода. Профессорам и друзьям, которые тогда давали мне советы, – Роберту Скоулзу, Нилу Лазарусу, Франко Моретти, Стивену Маркусу и покойному Эдварду Сэду, – спасибо, что направили меня к Брод-стрит с такой проницательностью и терпением.

Я в большом долгу перед многими людьми, которые прочитали рукопись и неизмеримо улучшили ее своими мыслями и поправками: Карлом Циммером, Полом Миллером, Говардом Броуди, Найджелом Пэнетом, Питером Винтен-Йохансеном и Томом Кохом. Несколько ученых оказались достаточно добры, чтобы прокомментировать отдельные разделы рукописи или ответить на мои вопросы по поводу материала: Шервин Нуланд, Стивен Линкер, Ральф Фрерихс, Джон Мекаланос, Салли Пател и Стюард Брэнд. Мой ассистент по исследованиям, Айвен Асквиз, снова оказал мне бесценную помощь, как и Расселл Дэвис, который в последнюю минуту добавил кое-какую информацию с улиц (и из библиотек) Лондона. Если в книге и остались ошибки, то они мои и только мои.

Я благодарен многим библиотекам, ресурсами которых я пользовался при сборе информации: Гарварда, МТИ, Нью-Йоркского университета, а также Нью-Йоркской публичной библиотеке. В особом долгу я перед двумя лондонскими учреждениями: Велкомовской библиотекой истории и изучения медицины и, конечно же, несравненной Британской библиотекой – даже далеким читальным залам в Колиндейле, где хранятся подшивки газет. Мои редакторы из Wired и Discover – Стив Петранек, Дейв Гроган, Крис Андерсон, Тед Гринвальд, Крис Бейкер, Марк Робинсон и Роб Левайн – помогли мне исследовать в последние несколько лет ряд тем, о которых я говорил в заключительных главах. Кроме того, я благодарен моим друзьям, которые сделали визит в Лондон таким приятным и вдохновили меня написать о нем книгу: Хью Уоррендеру, Ричарду Роджерсу, Рути Роджерс, Ру Роджерсу, Брайану Ино, Хелен Конфорд и Стефану Макграту.

Переходя к Riverhead, я благодарен за поддержку рекламному отделу – Ким Марсар, Мэттью Вензону и Джулии Флейшакер, – которые помогли мне пережить безумство в прессе вокруг Everything Bad, пока я писал эту книгу. Спасибо Лариссе Дули за то, что она следила сразу за миллионом тем. И спасибо моему бесстрашному редактору Шону Макдональду, который, пожалуй, установил рекорд – он стал первым редактором, который выдержал две моих книги. Что же касается моего агента Лидии Уиллс, то в прошлый раз я настолько восторгался ею в разделе благодарностей, что она задрала нос, так что на этот раз вообще ничего о ней не скажу.

Но, как и всегда, все благодарности начинаются и заканчиваются на моей жене Алексе – моем главном читателе – и троих наших сыновьях: Клэе, Роуэне и самом младшем, который родился всего за пять дней до того, как я написал эти строки, Дине.

Бруклин

Июль 2006 г.

Приложение

Рекомендации для дальнейшего чтения

Есть два великолепных ресурса, которые помогут вам узнать очень много о жизни и работе Джона Сноу. Первый – подробнейший интернет-архив, посвященный всему, что связано со Сноу; его поддерживает Ральф Фрерихс, профессор эпидемиологии из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. На сайте, расположенном по адресу www.ph.ucla.edu/epi/snow.html, можно найти все – от репродукций различных карт той эпохи с аннотациями до мультимедийной экскурсии по Брод-стрит времен эпидемии и полного оцифрованного собрания сочинений Сноу. Второй – книга Cholera, Chloroform, and the Science of Medicine, написанная междисциплинарной командой ученых (основной автор – Питер Винтен-Йохансен) из Университета штата Мичиган. Эта книга – одновременно биография самого Сноу и интересный, проницательный разбор интеллектуальной среды, в которой он вращался в течение своей жизни. Оба этих ресурса были незаменимы при написании этой книги, и я настоятельно рекомендую их любому, кто хочет подробнее узнать о жизни и работе Джона Сноу.

Читателям, которых интересует сама карта и наследие Сноу как информационного дизайнера, лучше всего подойдет каноническая книга Эдварда Тафта, хотя в первом пересказе истории – в книге The Visual Display of Quantitative Information (1983) – он допустил несколько фактических ошибок, что признал в следующей работе Visual Explanations; там он более подробно рассказал об эпидемии на Брод-стрит (а также привел репродукцию карты самого Сноу, а не копию с копии, как в первой книге). Великолепная книга Тома Коха Cartographies of Disease рассказывает о месте Сноу в специфической традиции эпидемиологической картографии.

Викторианский Лондон описывался во множестве книг, но «Рабочие и бедняки Лондона» Генри Мэйхью по-прежнему остается самой захватывающей и подробной книгой об огромном низшем классе города; с ней могут сравниться разве что главы о Лондоне из «Положения рабочего класса в Англии» Энгельса. Если говорить о более современных книгах, то внимания достойны Victorian London Лизы Пикар, London: A Social History Роя Портера и London: A Biography Питера Экройда. На тему городов будущего я рекомендую эссе Стюарта Брэнда City Planet и книгу Ричарда Роджерса Cities for a Small Planet. Лучшим рассказом о психологическом и культурном влиянии урбанизации по-прежнему остается шедевр Рэймонда Уильямса The Country and the City. Книга Стивена Холлидея The Great Stink рассказывает потрясающую историю о битве Джозефа Базэлджета за канализационную систему Лондона. Современный взгляд на регулирование отходов хорошо изложен в книге Уильяма Ратже и Каллена Мерфи Rubbish: The Archaeology of Garbage. Читатели, которых интересует социальная история напитков – в том числе чая, кофе и крепкого алкоголя, – наверняка захотят прочесть A History of the World in Six Glasses Тома Стэндиджа.

На бактериальном уровне самой значительной работой в отрасли остается Microcosmos Линн Маргулис и Дориона Сагана, на многое открывающая глаза. Несмотря на то что о холере там напрямую не говорится, Parasite Rex Карла Циммера все равно остается интересным исследованием наших микроскопических попутчиков. Довольно пугающий взгляд на недостатки современной системы здравоохранения вы сможете найти в книге Лори Гарретт Betrayal of Trust.

Сама история эпидемии на Брод-стрит была изложена во множестве книг, обычно – с немалыми искажениями. Многие авторы предполагают, что Сноу нарисовал карту во время эпидемии или что разработал водную теорию холеры, основываясь на расследовании на Брод-стрит. Генри Уайтхеда зачастую вообще игнорируют. Так что лучшими источниками, которые помогут вам понять, что происходило в эпидемию и после нее, по-прежнему остаются сами Джон Сноу и Генри Уайтхед. Их опубликованные воспоминания о тогдашних событиях доступны на сайте Калифорнийского университета, а также в специальном архиве Джона Сноу в Университете штата Мичиган.

Об авторе

Стивен Джонсон – автор бестселлеров Everything Bad Is Good for You: How Today’s Popular Culture Is Actually Making Us Smarter; Mind Wide Open: Your Brain and the Neuroscience of Everyday Life; Emergence: The Connected Lives of Ants, Brains, Cities, and Software; and Interface Culture: How New Technology Transforms the Way We Create and Communicate. Он пишет для изданий Wired, Discover и New York Times Magazine, а также является заслуженным преподающим писателем журналистского факультета Нью-Йоркского университета. Он живет в Бруклине с женой и тремя детьми. В интернете его можно найти по адресу www. stevenberlinj ohnson. com.

Иллюстрации

Стр. 30. Генри Уайтхед.

Источник: Courtesy General Research Division, The New York Public Library, Astor, Lenox, and Tilden Foundations.

Стр. 64. Джон Сноу.

Источник: Courtesy Ralph R. Frerichs, UCLA Department of Epidemiology, School of Public Health, www.ph.ucla.edu/epi/ snow.html.

Стр. 120. Эдвин Чедвик.

Источник: Courtesy National Museum of Photography, Film, & Television/Science & Society Picture Library.

Стр. 150. СИНЯЯ СТАДИЯ СПАСТИЧЕСКОЙ ХОЛЕРЫ.

Источник: Courtesy National Library of Medicine and Light, Inc.

Стр. 202. Скан карты 1854 года.

Источник: Courtesy Ralph R. Frerichs, UCLA Department of Epidemiology, School of Public Health, www.ph.ucla.edu/ epi/snow.html.

Стр. 249. Холерный вибрион под микроскопом.

Источник: © Lester V. Bergman/Corbis.

Концевые сноски

1 «Собранная «чистота» используется скорняками и кожевниками – в частности, теми, которые занимаются производством сафьяна и лайки из кожи старых и молодых коз, шкуры которых в большом количестве ввозятся из-за границы, а также поддельных сафьяна и лайки из овечьих шкур, которыми пользуются башмачники, переплетчики и перчаточники, менее притязательные к качеству. Собачий и голубиный помет также используется кожевниками для дубления более тонкой кожи, например телячьей; для этих целей их кладут в ямы, смешивая с известью и корой. При производстве сафьяна и лайки «чистота» вручную втирается в обрабатываемую кожу. Это делается, чтобы «очистить» кожу, как мне рассказал один умный кожевник, отсюда и произошел термин «чистота». Помет имеет вяжущие, а также сильно щелочные, или, как выразился мой информатор, «чистящие» свойства. Когда «чистоту» втирают в плоть и волокна шкуры («плоть» – первоначально внутренняя часть кутикулы, а «волокна» – внешняя часть) и очищенную кожу вывешивают сушиться, помет удаляет всякую влагу, которая, если бы осталась, сделала бы кожу непрочной или неровной». Mayhew, р. 143.

2 Mayhew, р. 159. «Вывоз мусора в Лондоне – нелегкая работа, заключающаяся в уборке 1750 миль улиц и дорог, сбора мусора из 300 000 урн, опустошения (согласно данным Комитета по здравоохранению) такого же числа выгребных ям и прочистки почти 3 000 000 дымоходов». Mayhew, р. 162.

3 «На самом деле бактерии и их эволюция настолько важны, что самые фундаментальные различия в формах жизни на Земле лежат не между растениями и животными, как обычно считается, а между прокариотами – организмами, состоящими из безъядерных клеток, то есть бактерий, – и эукариотами, всеми остальными живыми существами. В первые два миллиарда лет жизни на Земле прокариоты постоянно преобразовывали поверхность и атмосферу Земли. Они создали все необходимые для жизни миниатюризированные химические системы – человечество и близко не смогло подойти к таким достижениям. Эта древняя высшая биотехнология положила начало ферментированию, фотосинтезу, кислородному дыханию и удалению азота из воздуха. Кроме того, она вызвала всемирный кризис голода, загрязнения и вымирания задолго до появления более крупных живых существ». Margulis, р. 28.

4 В журнале «Панч» (Punch, № 27, 2 сентября 1854 г., стр. 102) вонь мегаполиса даже описали в стихах:

На каждой улице – зияющий люк канализации,

На каждом дворе – грязная сточная канава,

Река воняет, а ее берега —

Дом для всяческих ужасных ароматов:

Варщики костей, газовщики и кишочники

Отравляют землю и загрязняют воздух.

Но кто решается их тронуть, кто может помешать?

Что такое Здоровье в сравнении с Богатством человека?

5 Радикальный демократ Джеймс Кей-Шаттлуорт описал холеру как возможность исследовать «обиталища бедности… тупиковые улочки, тесные дворы, перенаселенные, нищие жилища, где пауперизм и болезни группируются вокруг источника социального недовольства и политических беспорядков в центре наших крупных городов, и увидеть с тревогою в рассаднике болезней недуги, развивающиеся втайне в самом сердце общества». Цитата в Vinten-Johansen et al., p. 170.

6 Работные дома в том или ином виде существовали не одно столетие, но после принятия в 1834 году Закона о бедных их число значительно выросло – равно как и тяжесть «наказания», которое в них получали тогдашние нищие. «По новому закону угроза помещения в работный дом служила… средством запугивания для трудоспособных бедняков. То был принцип, который воплощался в возрожденной «проверке работным домом» – помощь предоставлялась только тем беднякам, которых довели до достаточного отчаяния, чтобы те согласились даже на отвратительные условия работного дома. Если в работный дом поступал трудоспособный мужчина, вместе с ним туда попадала и вся его семья. Жизнь в работном доме была… настолько ужасной, насколько это возможно. Мужчин, женщин, детей, трудоспособных и инвалидов держали раздельно и кормили самой простой и однообразной пищей – баландой или хлебом с сыром. Все заключенные носили грубую рабочую одежду и спали в общих спальнях. Помывка проходила раз в неделю под наблюдением. Трудоспособных отправляли на самую тяжелую работу – например тесать камни или разбирать на волокна старые канаты… Старики и инвалиды целыми днями сидели в гостиных или лазаретах, и их практически никто не навещал. Родителей… ограничивали в общении с детьми – давали им примерно час в неделю днем в воскресенье». См. http://www.workhouses.org.uk/.

7 «Луи Пастер, который доказал микробное происхождение таких убийственных заболеваний, как ящур, чума и серая гниль, с самого начала задал тон для взаимоотношений. В контексте столкновения между интеллектом и бактериями медицина служила полем битвы: бактерии считались «семенами болезней», которые нужно уничтожить. Лишь сейчас мы начали осознавать, что бактерии – нормальная и важная часть среды человеческого тела, а здравоохранение заключается в первую очередь не в уничтожении микроорганизмов, а в восстановлении правильных микробных популяций». Margulis, р. 95.

8 Большая часть информации о размере, видимости и скорости размножения холерного вибриона позаимствована из интервью Джона Мекаланоса из Гарвардского университета. Центры по контролю и профилактике заболеваний США дают отличное описание холеры на своем сайте: http://www.cdc.gov/ncidod/dbmd/diseaseinfo/cholera_g.htm.

9 Цитата в Picard, р. 215. Всемирная выставка, конечно, более знаменита, чем эпидемия на Брод-стрит, но в определенном странном смысле символическая значимость этих событий вполне сравнима, пусть они и имеют противоположный знак: Всемирная выставка ознаменовала собой появление по-настоящему глобальной культуры со всем ее подразумеваемым динамизмом и разнообразием, а эпидемия на Брод-стрит – появление культуры мегаполисов, со всеми ее возможностями и опасностями. XX век в конечном итоге стал историей все более крупных городов, все теснее связывавшихся между собой; и Всемирная выставка, и эпидемия на Брод-стрит в определенном смысле помогли претворить эту историю в реальность.

10 Standage, р. 234. «Эликсир Жизни, продаваемый доктором Киддом, например, якобы исцелял все известные недуги… Хромые отбрасывали костыли и начинали ходить после двух-трех порций лекарства… Ревматизм, невралгия, болезни желудка, сердца, печени, почек, крови и кожи исчезают, словно по волшебству». Газеты, печатавшие подобную рекламу, не задавали никаких вопросов. Они лишь радовались доходам от рекламы, благодаря которым печатная пресса пережила бурный рост… Производители Масла Св. Иакова, которое, как обещали, лечило “больные мышцы”, в 1881 году потратили на рекламу пятьсот тысяч долларов, а некоторые рекламодатели к 1895 году уже имели бюджеты больше миллиона долларов».

11 Пережитые Уайтхедом события и мысли, приводящиеся здесь, почти полностью позаимствованы из четырех пересекающихся между собой рассказов об эпидемии, написанных самим Уайтхедом: The Cholera in Berwick Street, памфлета, опубликованного вскоре после окончания вспышки холеры; официального доклада для холерного следственного комитета, изданного в следующем году; статьи с воспоминаниями об эпидемии, вышедшей в Macmillan's Magazine в 1865 году; и, наконец, расшифровки невероятно долгой речи, произнесенной на прощальном ужине незадолго до отъезда из Лондона в 1873 году – она опубликована в биографии Уайтхеда 1898 года, написанной Г. Д. Ронсли.

12 Подробности расследования эпидемии на Брод-стрит, проведенного Джоном Сноу, в основном позаимствованы из его собственного рассказа об эпидемии и ее последствиях, опубликованного в рамках доклада для холерного следственного комитета в 1855 года, а также из переиздания его монографии On the Mode and Communication of Cholera.

13 Факты из жизни Сноу до расследования эпидемии холеры позаимствованы из четырех основных источников: панегирика Ричардсона «Life of John Snow», опубликованного вскоре после смерти Сноу; биографии Дэвида Шепарда John Snow: Anaesthetist to a Queen and Epidemiologist to a Nation; великолепной книги Cholera, Chloroform, and the Science of Medicine; и, наконец, бесценного «Интернет-архива Джона Сноу», собранного Ральфом Фрерихсом на сайте факультета здравоохранения Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе.

14 «Имея консультационную практику и койки для своих пациентов в одном из лондонских учебных госпиталей, человек нужного склада ума и происхождения мог добиться определенной славы, леча представителей высшего общества. Перед соблазном коек в приватных госпиталях или домах престарелых, где можно лечить богатых пациентов за хорошие деньги, не устояли весьма многие врачи. Для них университетское образование – возможно, даже звание магистра искусств, особенно из Оксфорда или Кембриджа, в дополнение к степени доктора медицины, – было важно не столько из академических, сколько из социальных соображений: если вы хотели практиковать в фешенебельных районах, в вас должны были видеть не только хорошего врача, но и джентльмена. Знание латинского и греческого языка для подобной работы было не менее обязательным, чем собственно познания в медицине». Shephard, р. 21.

15 «Исследования мышьяковых свечей показывают, что Сноу был не только медиком, но и ученым, пристально следившим за новейшими научными подходами. В этом исследовании он применил тот же метод, что позже помог ему с анестезией и холерой. Уже на ранней стадии карьеры он показал, что умеет ставить серии экспериментов, в которых отслеживается вещество, циркулирующее в анатомическом кабинете медицинского училища, в комнатах, где горят мышьяковые свечи, и в телах всех, кто входит в эти помещения. То есть, проще говоря, он уже тогда занимался химическим анализом, ставил опыты на животных и задавал вопросы о том, что позже назвал методами передачи, – о путях, с помощью которых тот или иной яд проникает сначала в общество, а потом и в человеческое тело». Vinten-Johansen et al., р. 73.

16 «Заявление [редактора Lancet] Уокли могло показаться щелчком по носу: Сноу вел себя, как выскочка, который пытается сделать себе имя, находя ошибки у старших коллег. Еще его можно прочитать как реакцию раздраженного редактора, который решил, что Сноу критикует его за то, что он публикует статьи с ошибками, или как мягкое, пусть и довольно неуклюжее предупреждение от старшего коллеги, что на таком раннем этапе карьеры Сноу лучше вести себя посдержаннее. Впрочем, каковы бы ни были намерения Уокли, замечание вышло совершенно несправедливым по отношению к Сноу. В первом же письме в редакцию он подробно описал эксперименты с мышьяком; кроме того, в Lancet публиковали отчеты о собраниях Вестминстерского общества, на которых Сноу читал собственные статьи об исследовательской работе. Сноу, похоже, обиделся и нашел себе более дружелюбного издателя [London Medical Gazette]». Vinten-Johansen et al., p. 89.

17 Первый биограф Сноу, Ричардсон, писал, что Сноу исследовал следующие вещества: «угольную кислоту, окись углерода, циан, синильную кислоту, жидкость голландских химиков [хлористый этилен], аммиак, азот, амиловый эфир, пыль дождевика, аллил, этилцианид, амилхлорид, углеводород, получаемый от амилена». Он также отмечал: «Если вещество по результатам исследований казалось достаточно многообещающим, он пробовал его на людях – первым, конечно, всегда на себе». Richardson, р. xxviii.

18 Винтен-Йохансен и соавторы говорят об этом с типичным красноречием: «Сноу мыслил системами и сетями. Он редко имел дело с линейными цепочками причины и следствия: его больше привлекали переплетающиеся сети причин и следствий. Он считал человеческий организм и весь мир, в котором живут люди, сложной системой взаимодействующих переменных, и любая из них при временной изоляции для тщательного изучения может дать полезную информацию для клинической или научной проблемы – но только если смотреть на нее в правильном контексте, а после изоляции для изучения вернуть обратно в систему и снова рассмотреть уже в естественной среде». Vinten-Johansen et al., p. 95.

19 Практически все подробности эпидемий холеры – и расследований Сноу, – случившихся до бедствия на Брод-стрит, позаимствованы из собственных отчетов Сноу, опубликованных в различных изданиях On the Mode and Communication of Cholera.

20 В Центральном Лондоне доставка почты иной раз занимала всего час. Каждое домохозяйство могло ожидать двенадцати регулярных доставок за один рабочий день. Picard, р. 68.

21 Подробнее о параллелях между организацией и интеллектом муравейников, работающих по принципу «снизу вверх», и коллективным развитием городов читайте в моей книге Emergence (2001). Полная цитата Вордсворта в подстрочном переводе звучит так: «Восстань, о чудовищный муравейник на равнине / Слишком занятого мира! Плыви передо мной, / О бесконечный поток людей и движущихся вещей! / Твоя повседневная внешность, поражающая / Сильнейшим изумлением или восторгом / Незнакомцев всех возрастов; быстрый танец / Цветов, света и форм…»

22 Очень подробный – и доставляющий немалое удовольствие – обзор социально-исторических последствий употребления чая (а также других напитков) вы найдете в Standage, A History of the World in Six Glasses.

23 «Если фабрики с паровыми машинами, производившие товары для мировых рынков, стали первым фактором, увеличившим плотность населения городов, то новые системы железнодорожного транспорта, появившиеся после 1830 года, значительно ускорили процесс. Энергия была сконцентрирована в месторождениях угля. Там, где уголь можно было добывать или куда доставить с помощью дешевого транспорта, промышленность могла регулярно и безостановочно работать круглый год, без сезонных остановок. В деловой системе, основанной на договорах, заключающихся на определенное время, и своевременной оплате, такая регулярность была очень важна. Таким образом, уголь и железо притягивали к себе множество подчиненных и сопутствующих отраслей промышленность и сначала посредством каналов, а затем, после 1830 года, с помощью новых железных дорог. Прямая связь с месторождениями угля была главным условием для роста городов: вплоть до наших дней главным товаром, перевозимым по железной дороге, был уголь, необходимый для выработки топлива и энергии». Mumford, р. 457.

24 Подробнейший обзор открытия холерного вибриона, в том числе биографическая сводка о Пачини, доступен в «Интернет-архиве Джона Сноу» Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе по адресу http://www.ph.ucla.edu/EPI/snow/firstdiscoveredcholera.html.

25 «Он обратился к председателям Королевских коллегий врачей и хирургов, а также Общества аптекарей и призвал их написать своим членам по всему королевству, попросив «давать в любом случае, который находится в круге наших полномочий, настоящее наименование смертельной болезни», чтобы эту болезнь записывали в местных реестрах, на основе которых Фарр собирал свою статистику. В то же время Фарр составил «статистическую нозологию», в которой были даны определения 27 смертельных болезней; ими должны были пользоваться местные архивариусы, записывая причины смерти. Так, например, дизентерия («излив крови») была отделена от диареи («жидкий стул, понос, боли в кишечнике»). Фарр также составил список «синонимов» и «провинциальных терминов», под которыми болезни могли быть известны в той или иной местности. От имени Главного архивного управления рассылались письма, в которых описывались навыки, необходимые для местных архивариусов, а также инструкции для корабельных капитанов, описывавшие их обязанности». Halliday 2000, р. 223.

26 Цитата в Vinten-Johansen et al., р. 160. Авторы оставили следующий поучительный комментарий к самой фразе: «Использование Фарром того же бэконовского термина, которым сам Сноу воспользовался в своей первой публикации, указывает на важность гипотезно-дедуктивного метода для некоторых медиков того поколения. В лаборатории ученый может провести «ключевой эксперимент», в котором два образца помещают в одинаковые условия, за исключением одного изучаемого фактора. Результаты опыта могут в точности сказать экспериментатору, верна ли теория, только вот Лондон не был лабораторией».

27 Во многих отношениях «великий эксперимент» Сноу с городскими поставщиками воды является более впечатляющим – и, возможно, даже более убедительным – примером медицинского расследования, чем случай на Брод-стрит. Подробнее об этом читайте Vinten-Johansen et al., рр. 254–282.

28 Мэйхью мог рассуждать на эти темы и весьма философски, языком, поразительно опередившим свое время: «В Природе все движется по кругу – постоянно меняется, но все равно рано или поздно возвращается к началу. Наши тела постоянно разлагаются и снова восстанавливаются – собственно, сам процесс дыхания является разложением. Животные питаются растениями, а нечистоты животных – пища для растений. Угольная кислота, которая исходит из наших легких, является ядом, если ее вдохнуть, но для растений это не только важная часть воздуха, но и пища. С той же чудесной экономичностью, что характерна для всего Божьего творения, было предначертано, что все, что не подходит для поддержания жизни в высших организмах, лучше всего адаптировано, чтобы придавать жизненных сил низшим. То, что мы выбрасываем как отходы, они употребляют как питание. Растения – не только мусорщики Природы, но и ее очистители. Они удаляют нечистоты из земли и дезинфицируют атмосферу, чтобы она стала пригодна для дыхания высших существ. Без растительных творений животные просто не могли бы существовать. Растения не только изначально подготовили землю для жизни людей и животных: и по сей день они продолжают делать ее обитаемой для нас. Именно поэтому их природа полностью противоположна нашей. Процессы, которые дарят нам жизнь, уничтожают их. Процессы, с помощью которых мы дышим, вызывают у них гниение. То, что выбрасывают наши легкие, усваивается их легкими – то, что выбрасывают наши тела, поедают их корни… Соответственно, в любом хорошо управляемом Государстве одним из самых важных соображений должно стать создание быстрых и эффективных способов переноса человеческих нечистот в те места, где они могут нести плодородие, а не разрушение. От этого зависит и здоровье, и богатство страны. Если вырастить два колоса пшеницы на том месте, где раньше рос только один, – это польза для всего мира, то, конечно же, убрать то, что одновременно и позволит нам сделать вышеупомянутое, и очистить воздух, которым мы дышим, и воду, которую пьем, – это наверняка еще большая польза. Собственно, мы подарим обществу не только двойной объем питания, но и двойное здоровье, чтобы лучше насладиться им. Только сейчас мы начинаем это понимать. Вплоть до настоящего времени мы думали только об избавлении от нечистот – идея их использования даже не приходила нам в голову. Лишь после того, как наука рассказала нам о зависимости одних творений Божьих от других, мы начали понимать, что то, что казалось нам хуже, чем бесполезным, на самом деле – капитал Природы, богатство, отложенное на нужды будущего производства». Mayhew, р. 160.

29 Еще один визионер по имени Уильям Хоуп считал, что новые «канализационные фермы» могут привлечь посетителей, став своеобразными курортами: «Лондонские красавицы могут выехать из города, чтобы восстановить утраченные силы под конец сезона, и… возможно, даже послушать лекцию о сельском хозяйстве, которую будет читать сам фермер, одновременно попивая его сливки и наслаждаясь приятным ветром». Halliday 1999, р. 133.

30 В романе Марселя Пруста «По направлению к Свану» запах печенья вызывает у главного героя длинный и очень подробный поток воспоминаний. – Прим. пер.

31 Том Кох дает очень точный и красноречивый обзор некоторых статистических и картографических исследований, проводившихся для доказательства теории миазмов в тот период, в том числе и работы о высотах, написанной Фарром. В большинстве случаев, по наблюдениям Коха, исследования были весьма тщательными и внутренне непротиворечивыми, пусть и поддерживали неверную в конечном итоге гипотезу. «Хотя миазматический вывод был неверен, обратная пропорциональность, которую использовали для доказательства, была корректна. То, что и Экланд, и Фарр упустили из виду истинный смысл корреляции, нельзя поставить в упрек ни самим ученым, ни картам, которые они составляли. Тогда шли дебаты о различных теориях болезни, различном восприятии города и различных предположениях, какие именно данные необходимы для эпидемиологического исследования. Нельзя упрекать ученого в том, что он был ограничен научными методами и знаниями своего времени». Koch, р. 126.

32 Датировка этих расследований на самом деле неоднозначна. Сноу исследовал эпидемию на Брод-стрит в два этапа: сначала опрашивал жителей, пока болезнь еще свирепствовала, а затем провел более длительное исследование, длившееся несколько недель после окончания эпидемии и частично основанное на данных, предоставленных другими хирургами и врачами района. Возможно, Сноу узнал о пивоварне и работном доме во время второго расследования, хотя, учитывая, сколько народу работало в обоих учреждениях и как близко они располагались к колонке, Сноу, скорее всего, побывал в них еще во время эпидемии. В опубликованном отчете Сноу сухо отмечал: «На Брод-стрит неподалеку от колонки стоит пивоварня, и, узнав, что никто из ее работников не умер от холеры, я навестил мистера Хаггинса, ее владельца». Эта фраза находится в нескольких абзацах после рассказа о том, как он запросил «Еженедельные сообщения» в Главном архивном управлении после 2 сентября.

33 «Возможно, его исследования природы и механизмов анестезии с помощью вдыхания газов придали ему уверенности, что одни только газообразные испарения, как крупного, так и местного масштаба, не могут вызывать конкретных эпидемических заболеваний, как утверждала теория миазмов. Более того, исследование мышьяковых свечей показало ему, что когда в организм с воздухом попадает некий яд, в нем проявляются конкретные эффекты от этого яда, а не простые лихорадки, которые обычно списывались на миазматические отравления. В противоположность старшему поколению медиков, которые отмахивались от закона диффузии газов как от диванной теории, врачебная подготовка Сноу и его ежедневный опыт использования анестезии убедили его, что внимательное отношение к химическим и физическим свойствам газов может приносить практическую пользу. Именно это позволило ему использовать опасные в ином случае лекарственные вещества безопасно и ровно в той дозировке, которая необходима для конкретного пациента и хирургической операции». Vinten-Johansen et al., p. 202.

34 «Соображения о патологии холеры помогают нам понять способ передачи этой болезни. Если бы она вызывалась лихорадкой или любым другим общим конституционным недомоганием, то мы бы ничего не могли узнать о том, как смертельный яд попадает в организм – например, через пищеварительный тракт, легкие или каким-либо иным образом, – и нам пришлось бы определять это косвенным образом, не связанным с патологией болезни. Но судя по всему тому, что мне удалось узнать о холере, как из собственных наблюдений, так и из чужих описаний, я могу сделать однозначный вывод, что холера всегда начинается с поражения пищеварительного тракта. Болезнь часто протекает с таким слабым ощущением общего недомогания, что пациент даже не считает, что ему грозит опасность, и не обращается к врачу до тех пор, пока болезнь не зайдет уже слишком далеко. В немногих случаях наблюдаются головокружение, обморочность и чувство тревоги, прежде чем начинаются выделения из желудка или кишечника; но нет сомнений, что эти симптомы зависят от экссудации слизистой оболочки, которая вскоре начинает выходить в больших объемах». Snow 1855а, рр. 6–9.

35 В записях Сноу есть полное описание его профессиональной деятельности на той неделе: «Суббота, 2 сентября. Дал хлороформ у мистера Даффинса маленькой девочке трех лет из района Блэкхит, пока мистер Д. выполнял ампутацию большого пальца на ноге вместе с плюсневой костью. Понедельник, 4 сентября. Дал хлороформ у мистера Картрайта молодой леди, пока тот удалял два [?] зуба. Среда, 6 сентября. Дал хлороформ мистеру Дженнеру, торговцу льняной одеждой с Эджвер-роуд, пока мистер Салмон делал операцию с перевязкой, удаляя геморрой. Пациент был очень бледен из-за предыдущей кровопотери, и у него был скачущий пульс, характерный для кровотечения. Никакой обморочности или депрессии от хлороформа. Дал хлороформ на Ганновер-сквер, 16, пока мистер А. Роджерс удалял 2 зуба. Четверг, 7 сентября. Дал хлороформ джентльмену на Кинг-стрит в Ковент-Гардене, пациенту мистера Эдвардса, пока мистер Партридж оперировал геморрой. Никаких болезненных ощущений и т. д. Пятница, 8 сентября. Дал хлороформ на Уигмор-стрит, 46, пока мистер Салмон оперировал анальную фистулу. Никаких болезненных ощущений». Snow and Ellis, рр. 342–343.

36 Сам Сноу описывает диалог весьма немногословно: «У меня был разговор с попечительским советом прихода Св. Иакова вечером в четверг, 7 сентября, в котором я изложил вышеописанные обстоятельства. Вследствие этого на следующий день с колонки был снят рычаг». Последнюю фразу обессмертили члены Общества Джона Сноу, которые сейчас носят ее на значках. Snow 1855а.

37 Ричардсон, пожалуй, сделал больше всех для создания легенды, что именно снятие рычага с колонки покончило с эпидемией. «Рычаг был снят с колонки, – торжествующе объявил он, – и чума прекратилась». Общепринятая версия истории о Брод-стрит тоже следует этому привлекательному сюжету. Джон Сноу находит виновника и тут же побеждает его, покончив с царством террора. Когда я собирал данные о книге, примерно в половине сокращенных рассказов об эпидемии приводился именно такой вариант истории.

Сноу продемонстрировал связь между насосом и холерой, не сняв рычаг, а с помощью статистического анализа данных, накопленных посредством опроса местных жителей. И, конечно же, колонка не была единственным источником воды в районе – всего лишь самым популярным. Собственно говоря, наличие других источников воды было ключевой уликой для дела Сноу. Но самое большое (и распространенное) искажение фактов – это, конечно, то, что отключение колонки тут же покончило с эпидемией. Снятие рычага, скорее всего, никак не повлияло на ее течение. Новых случаев становилось все меньше даже до того, как Сноу предложил снять с колонки рычаг, и, вполне возможно, когда власти все-таки решили что-то сделать, вода уже была не опасна.

Общая статистика эпидемии на Брод-стрит показывает, что снятие рычага колонки, скорее всего, сыграло лишь незначительную роль в ее развитии. Самый заметный спад в смертности наблюдался между 4 и 5 сентября, а второй по значительности – между 10-м и 12-м числом. На графике заболеваемости (не смертности) заметен очень резкий скачок в начале недели, затем он постепенно выравнивается. Количество новых случаев достигло статистической нормы для района только к 12-му числу. Если предположить, что инкубационный период между проглатыванием V. cholerae и первыми симптомами составляет один-два дня, то можно сказать, что закрытие колонки на Брод-стрит затушило последние отголоски эпидемии, словно пожарная команда, которая приехала, чтобы залить тлеющие угли от сгоревшего дотла здания. Вмешательство Сноу, может быть, и остановило чуму, но она и без того уже была на последнем издыхании. Однако, как мы увидим в конце этой главы, если бы Сноу не уговорил власти закрыть колонку, то вполне могла бы начаться новая эпидемия после того, как заболел Джон Льюис.

38 Уайтхед описывал свою реакцию на теорию Сноу в мемуарах 1865 года: «Впервые услышав о ней, я сказал другу-медику, что тщательное исследование поможет ее опровергнуть, считая, что одним из доказательств ее неверности станет то, что несколько человек выздоровели, если и не благодаря, то, по меньшей мере, вопреки обильному употреблению воды с Брод-стрит. Еще я добавил, что настолько хорошо знаком с жителями Брод-стрит и практически ежедневно провожу с ними столько времени, что у меня не будет никаких трудностей с наведением необходимых справок. Вскоре я начал свое расследование, которое в конечном итоге стало весьма сложным; но уже на раннем этапе, однажды встретившись с тем же другом, в ответ на вопрос, многого ли мне удалось добиться в деле восстановления доброго имени колонки, я вынужден был признаться, что уже не так уверен в своей правоте, как во время нашего прошлого разговора». Whitehead 1865, р. 116.

39 Первая репродукция появилась в учебнике Седжвика по здравоохранению в 1911 году. Подробное исследование запутанной истории карты Брод-стрит см. в Koch, рр. 129–153.

40 «Сэр, я лишь сегодня прочитал важное и интересное обращение сэра Дж. К. Шаттлуорта, баронета, в The Lancet от 2 числа сего месяца. Я обнаружил, что он комплиментарно высказывается о моих выводах касательно распространения холеры, дополненных докторами Тейршем и Петтенкофером, но он ошибочно приписывает эти исправленные взгляды доктору У. Бадду… Через несколько недель после выхода моего первого эссе о холере в 1849 году доктор У. Бадд опубликовал памфлет, посвященный этой теме, в котором разделял мои взгляды и полностью признавал мой приоритет». Lancet, February 16, 1856, р. 184.

41 Прогноз автора, данный в 2006 году, сбылся частично. По состоянию на 2019 год в первую пятерку входят городские агломерации Токио – Иокогамы (38,5 млн чел.), Джакарты (34,4 млн чел.), Дели (28,1 млн. чел.), Манилы (25,6 млн чел.) и Сеула (24,3 млн чел.). Бомбей занимает шестое место (23,6 млн чел.), Сан-Паулу – девятое (20,9 млн чел.), Дакка – тринадцатое (18,6 млн чел.). – Прим. пер.

42 Jacobs 1969, рр. 146–147. Нынешнее громкое словцо, которым описывают подобные тенденции, – экономика «длинного хвоста»; вместо того чтобы концентрироваться исключительно на больших массовых хитах, онлайн-компании могут работать с «длинным хвостом» из более причудливых заказов. Согласно старой модели экономики, всегда лучше продать миллион копий одного альбома. Но в цифровую эпоху не меньшую прибыль может принести продажа сотни копий тысячи разных альбомов. Системы городских информационных карт предлагают интригующее следствие к теореме «длинного хвоста». Технология помогает нам удовлетворять все более эклектичные потребности, но если эти потребности требуют физического присутствия, то, по логике «длинного хвоста», городская среда будет для них более благоприятной, чем менее плотно населенная местность. Если вы скачиваете последний альбом малоизвестной скандинавской группы, играющей в жанре ду-воп, география для вас неважна: файлы попадут на ваш компьютер с одинаковой легкостью вне зависимости от того, живете вы в глуши Вайоминга или в центре Манхэттена. Но вот если вы хотите встретиться с другими фанатами скандинавского ду-вопа, то в Манхэттене или Лондоне вам, скорее всего, повезет больше. «Длинный хвост», может быть, и уведет нас от доминирования массовых хитов и поп-суперзвезд в сторону более нестандартных вкусов и исполнителей. Но, с другой стороны, он может сделать наши города еще больше.

43 «Кофейня была для лондонца домом, и если кто-то хотел навести справки о джентльмене, то спрашивал, не живет ли он на Флит-стрит или Чансери-лейн, а ходит ли он в «Грека» или в «Радугу». Некоторые люди посещали сразу несколько кофеен, и выбор зависел от их интересов. Купец, например, мог ходить в финансовую кофейню и заведение, специализирующееся на торговле в Балтийском море, Вест-Индии или Ост-Индии. Обширные интересы английского ученого Роберта Гука заставляли его посещать более шестидесяти лондонских кофеен в 1670-х годах, о чем говорится в его дневнике. Слухи, новости и сплетни разносились между кофейнями их посетителями, а иногда из одной кофейни в другую даже специально посылали гонцов, чтобы сообщить о важных событиях – например, о начале войны или смерти главы государства». Standage, р. 155.

44 Сейчас много говорится о невероятных размерах экологического следа современного города – площади суши, необходимой для экологически устойчивого удовлетворения энергетических потребностей населения города. Экологический след Лондона, например, величиной практически со всю Великобританию. О размере экологического следа часто говорят экологи, выступающие против городов, но даже у них главный аргумент – индустриализация, а не урбанизация. Каким бы огромным ни был экологический след Лондона сейчас, он был бы во много раз больше, если бы население города имело плотность как в сельской местности и было раскидано по намного большей территории. Если мы не собираемся полностью отказываться от постиндустриального образа жизни, то города с экологической точки зрения более предпочтительны, чем другие, менее плотные способы организации населения. В документе ООН Global Environment Outlook это сформулировано так: «Сравнительная несоразмерность экологического следа городов в определенной степени допустима, потому что в некоторых случаях среднее подушное влияние городов на экологию меньше, чем если бы такое же количество людей жило в сельской местности. Города концентрируют население таким образом, что это снижает нагрузку на землю, обеспечивает экономический эффект масштаба и близость к инфраструктуре и услугам… Соответственно, городские территории могут развиваться устойчиво, потому что обеспечивают поддержку большого населения, при этом ограничивая их воздействие на окружающую среду».

45 Owen, р. 47. Оуэн описывает, какое воздействие на экологию оказал переезд его семьи с Манхэттена в деревню на севере Коннектикута: «Но наш переезд оказался экологической катастрофой. Потребление электричества выросло с примерно четырех тысяч киловатт-час в год, как в Нью-Йорке, почти до тридцати тысяч киловатт-час в 2003 году, – и это еще в нашем доме даже кондиционера не было. Незадолго до переезда мы купили автомобиль, вскоре после переезда – второй, а через десять лет – третий. (Если вы живете за городом, и у вас нет второй машины, то вы никак не сможете забрать первую машину у механика после того, как он ее починит; третью машину я купил в приступе кризиса среднего возраста, но вскоре она превратилась в насущную необходимость.) Мы с женой оба работаем из дома, но за год умудряемся на двоих проехать тридцать тысяч миль – в основном по самым обыденным делам. Практически все, что мы делаем вне дома, требует поездки на машине. Чтобы взять фильм напрокат и потом его вернуть, например, мы тратим почти два галлона бензина, потому что ближайший пункт проката Blockbuster расположен в десяти милях от нас, а для каждой операции необходима поездка туда и обратно. Когда мы жили в Нью-Йорке, тепло, покидавшее нашу квартиру, помогало отапливать соседей сверху; сейчас же немалая часть калорий, вырабатываемых нашей новенькой, невероятно эффективной нефтяной печкой, просачивается через нашу двухсотлетнюю крышу и рассеивается в ослепительном зимнем ночном небе».

46 Одно из «нестандартных» решений этой проблемы – вернуться к средневековому способу распределения плотности, который до сих пор можно увидеть в городках на севере Италии, стоящих на склонах холмов: сеть из плотных узлов ограниченного размера, разделенных большими участками, на которых располагаются виноградники и фермы. Это не децентрализованный подход, как при росте современных пригородов; средневековые города не были такими же плотными и экономически разнообразными, как большинство современных городских центров, но у них был четкий потолок роста, чаще всего – в виде крепостных стен, окружавших город. Города после 11 сентября тоже можно организовывать по похожим принципам: узлы традиционной плотной застройки, в которых живут от 50 до 100 тысяч человек, разделенные участками с малой плотностью населения: парками, заповедниками, спортивными комплексами, даже теми же виноградниками (если позволяет климат). Подобная модель станет противоположностью взглядам Олмстеда на городскую зелень: вместо того чтобы находить место для парка в центре огромного города, нужно выделять место для природы по краям городского центра – если угодно, разбивать «Периферийный парк» вместо Центрального. В Средние века стены защищали население города. В новых гипотетических городах безопасность будет обеспечивать как раз открытое пространство, разделяющее районы. Представьте себе город с двумя миллионами жителей, состоящий из двадцати узлов-районов. В худшем случае террорист с рюкзаком, полным пробирок с вирусом оспы, сможет причинить серьезный вред одному узлу; может быть, умрут десятки тысяч людей, но не миллионы. Оставшиеся же узлы практически не пострадают – примерно как сеть Arpanet, о системах избыточного резервирования которой ходили легенды. Атака, подобная теракту с башнями-близ-нецами, все равно нанесет немалый урон, но не будет никакого централизованного символического узла, на который можно было бы напасть. Жизнь в подобном городском комплексе нисколько не будет походить на пригородную: творческая сила, которую обеспечивают уличная культура и плотность населения, никуда не денется и, возможно, даже станет еще сильнее.

47 Секвенирование – это общее название методов, которые позволяют установить последовательность нуклеотидов в молекуле ДНК. В настоящее время нет ни одного метода секвенирования, который бы работал для молекулы ДНК целиком; все они устроены так: сначала готовится большое число небольших участков ДНК (клонируется молекула ДНК многократно и «разрезается» в случайных местах), а потом читается каждый участок по отдельности.

48 Я описывал некоторые новейшие достижения в обнаружении радиации – и размышлял о том, как их можно использовать для защиты крупных городских центров от ядерного терроризма, – в эссе Stopping Loose Nukes, которое опубликовали в Wired в ноябре 2002 года.

49 Главное, что мы можем сделать, чтобы предотвратить такое мрачное будущее, – радикально уменьшить, а может быть, и полностью уничтожить запасы ядерного оружия во всем мире. В активном арсенале одних только США около 10 000 боеголовок. Это просто безумие в эпоху асимметричной войны, где доктрина взаимного гарантированного уничтожения бессмысленна. (Во времена холодной войны это тоже было безумием, но по другой причине.) Если все ядерные державы договорятся сократить свои арсеналы максимум до десяти боеголовок на страну – уменьшив тем самым общее количество единиц ядерного вооружения с 20 000 до менее чем сотни, – то мы сможем на порядок снизить вероятность того, что оружие попадет не в те руки. Мы по-прежнему сохраним возможность убить 100 миллионов человек и нанести немыслимый ущерб экологии даже с помощью десяти ядерных ракет, но, по крайней мере, мы добьемся значительного прогресса в борьбе с растущей угрозой распространения ядерного оружия. Это, конечно, будет эпический по масштабам проект, но история показывает, что мы вполне способны претворять в жизнь такие мегапроекты, если хорошенько возьмемся за дело. Мы, в конце концов, уничтожили вирус оспы в природе. Если уж мы можем избавить мир от микроскопического вируса, то уничтожить оружие размером с грузовую фуру у нас тоже как-нибудь получится. В рамках «войны с терроризмом» мы слышим множество призывов реалистично относиться к угрозам, стоящим перед нами, и бороться с ними без жалости и глупого идеализма. Именно поэтому мы сейчас устраиваем «необязательные» войны и прослушиваем чужие телефоны без ордера – потому что мы теперь реалисты, по крайней мере, нам так объясняют. Но, как бы каждый из нас ни относился к войнам и прослушке, мы должны четко понимать, что держать в арсенале 10 000 ядерных боеголовок – это полная противоположность реализма. Более того, это идеализм самого мечтательского толка: утверждать, что нам лучше будет тратить миллиарды долларов на техническую поддержку устройств, которые, если взорвутся одновременно, уничтожат все живое на Земле. Человечество как вид спит с пистолетом под подушкой. Может быть, мы, конечно, и чувствуем себя в большей безопасности, зная, что в случае чего сможем тут же схватиться за оружие, но однажды этот пистолет может выстрелить.

50 «По данным организации “Врачи без границ”, Ангола страдает от самой тяжелой за десять лет эпидемии холеры: 554 умерших и 12 052 заболевших всего за два месяца. Болезнь распространилась необычно быстро даже для Африки, где эпидемии холеры – частое явление, и их довольно трудно контролировать, по словам Стефана Гётгебюэра, координатора организации. “Врачи без границ” построили восемь клиник в Анголе для лечения холеры и планируют открыть еще несколько». “Angola Is Hit by Outbreak of Cholera,” New York Times, April 20, 2006.

Библиография

Ackroyd, Peter. London: The Biography. Anchor, New York: 2000.

Barry, John M. The Great Influenza: The Epic Story of the Deadliest Plague in History. New York: Penguin, 2005.

Benjamin, Walter. Illuminations. New York: Schocken, 1986.

Bingham, P., N. O. Verlander, and M. J. Cheal. “John Snow, William Farr and the 1849 Outbreak of Cholera That Affected London: A Reworking of the Data Highlights the Importance of the Water Supply.” Public Health 118 (2004): 387–394.

Brand, Stewart. “City Planet.” http://www.strategy-business. com/press/16635507/06109.

Brody, H., et al. “John Snow Revisited: Getting a Handle on the Broad Street Pump.” Pharos Alpha Omega Alpha Honor Med. Soc. 62 (1999): 2–8.

Buechner, Jay S., Herbert Constantine, and Annie Gjelsvik. “John Snow and the Broad Street Pump: 150 Years of Epidemiology.” Medicine & Health Rhode Island 87 (2004): 314–315.

Cadbury, Deborah. Dreams of Iron and Steel: Seven Wonders of the Nineteenth Century, from the Building of the London Sewers to the Panama Canal. New York: Fourth Estate, 2004.

Chadwick, Edwin. Report on the Sanitary Condition of the Labouring Population of Great Britain: A Supplementary Report on the Results of a Special Inquiry into the Practice of Interment in Towns. London, 1843.

The Challenge of Slums: Global Report on Human Settlements, 2003. Sterling, VA: Earthscan, 2003.

Cholera Inquiry Committee. Report on the Cholera Outbreak in the Parish of St. James, Westminster, during the Autumn of 1854. London, 1855.

Committee for Scientific Inquiries. Report of the Committee for Scientific Inquiries in Relation to the Cholera-Epidemic of 1854. London: HMSO, 1855.

Cooper, Edmund. “Report on an Enquiry and Examination into the State of the Drainage of the Houses Situate in That Part of the Parish of St. James, Westminster…” September 22,1854.

Creaton, Heather. Victorian Diaries: The Daily Lives of Victorian Men and Women. London: Mitchell Beazley, 2001.

De Landa, Manuel. A Thousand Years of Nonlinear History. New York: Zone, 1997.

Dickens, Charles. Bleak House. London: Penguin, 1996.

–. Our Mutual Friend. New York: Penguin, 1997.

Engels, Friedrich. The Condition of the Working Class in England. Palo Alto, CA: Stanford University Press, 1968.

Eyler, J. M., “The Changing Assessments of John Snow’s and William Farr’s Cholera Studies,” Sozial- und Praventivmedizin 46 (2001), pp. 225–232.

Farr, William. “Report on the Cholera Epidemic of 1866 in England.” In U.K. Parliament, Sessional Papers, 1867–1868, vol. 37.

Faruque, S. M., M. J. Albert, and J. J. Mekalanos. “Epidemiology, Genetics, and Ecology of Toxigenic Vibrio cholerae.” Microbiology and Molecular Biology Reviews 62 (1998): 1301–1314.

Faruque, Shah M., et al. “Self-Limiting Nature of Seasonal Cholera Epidemics: Role of Host-Mediated Amplification of Phage.” Proceedings of the National Academy of Science U.S.A. 102 (2005): 6119–6124.

Finer, S. E. The Life and Times of Sir Edwin Chadwick. New York: Barnes & Noble, 1970.

Garrett, Laurie. The Coming Plague: Newly Emerging Diseases in a World out of Balance. New York: Farrar, Straus & Giroux, 1994.

–. Betrayal of Trust: The Collapse of Global Health. New

York: Oxford University Press, 2001.

Gould, Stephen Jay. Full House: The Spread of Excellence from Plato to Darwin. New York: Harmony, 1996.

Halliday, Stephen. The Great Stink of London: Sir Joseph Bazalgette and the Cleansing of the Victorian Metropolis. Phoenix Mill, England: Sutton, 1999.

–. “William Farr: Campaigning Statistician.” Journal of

Medical Biography 8 (2000): 220–227.

Hase, С. C., and J. J. Mekalanos. “TcpP Protein Is a Positive Regulator of Virulence Gene Expression in Vibrio cholerae.” Proceedings of the National Academy of Science U.S.A. 95 (1998): 730–734.

Hippocrates. Hippocrates on Airs, Waters, and Places. Translated by Emile Littre and Janus Cornarius and Johannes Antonides van der Linden and Francis Adams. London, 1881.

Hohenberg, Paul M., and Lynn Hollen Lees. The Making of Urban Europe, 1000–1994. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1995.

Iberall, Arthur S. “A Physics for Studies of Civilization.” Self-Organizing Systems: The Emergence of Order, ed. F. Eugene Yates. New York and London: Plenum Press, 1987.

Jacobs, Jane. The Economy of Cities. New York: Random House, 1969.

–. The Death and Life of Great American Cities. New York:

Vintage, 1992.

–. The Nature of Economies. New York: Modern Library,

2000.

Kelly, John. The Great Mortality: An Intimate History of the Black Death, the Most Devastating Plague of All Time. New York: HarperCollins, 2005.

Koch, Tom. Cartographies of Disease: Maps, Mapping, and Medicine. Redlands, CA: ESRI Press, 2005.

Kostof, Spiro. The City Shaped: Urban Patterns and Meanings Through History. Boston: Little, Brown, 1991.

Lilienfeld, A. M., and D. E. Lilienfeld. “John Snow, the Broad Street Pump and Modern Epidemiology.” International Journal of Epidemiology, 1984.

Lilienfeld, D. E. “John Snow: The First Hired Gun?” American Journal of Epidemiology 152 (2000): 4–9.

McLeod, K. S. “Our Sense of Snow: The Myth of John Snow in Medical Geography.” Social Science in Medicine 50 (2000): 923–935.

McNeill, William Hardy. Plagues and Peoples. New York: Anchor Press, 1976.

Marcus, Steven. Engels, Manchester; and the Working Class. New York: Norton, 1985.

Margulis, Lynn, with Dorion Sagan. Microcosmos: Four Billion Years of Evolution from Our Microbial Ancestors. Berkeley: University of California Press, 1997.

Mayhew, Henry. London Labour and the London Poor. New York: Penguin, 1985.

Mekalanos, J. J., E. J. Rubin, and M. K. Waldor. “Cholera: Molecular Basis for Emergence and Pathogenesis.” FEMS Immunol. Med. Microbiol. 18 (1997): 241–248.

Mumford, Lewis. The City in History: Its Origins, Its Transformations and Its Prospects. New York and London: Harcourt Brace Jovanovich, 1961.

Neuwirth, Robert. Shadow Cities: A Billion Squatters, a New Urban World. New York: Routledge, 2005.

Nightingale, Florence. Notes on Nursing: What It Is, and What It Is Not. Philadelphia: Lippincott, 1992.

Owen, David. “Green Manhattan.” The New Yorker, October 18, 2004.

Paneth, Nigel. “Assessing the Contributions of John Snow to Epidemiology: 150 Years After Removal of the Broad Street Pump Handle.”Epidemiology 15 (2004): 514–516.

Picard, Liza. Victorian London: The Life of a City, 1840–1870. New York: St. Martin’s, 2006.

Porter, Roy. London: A Social History. Cambridge: Harvard University Press, 1995.

Rathje, William L., and Cullen Murphy. Rubbish! The Archaeology of Garbage. Tucson: University of Arizona Press, 2001.

Rawnsley, Hardwicke D. Henry Whitehead. 1825–1896: A Memorial Sketch. Glasgow, 1898.

Richardson, Benjamin W. “The Life of John Snow.” In John Snow, On Chloroform and Other Anaesthetics, ed. B. W. Richardson. London, 1858.

Ridley, Matt. Genome: The Autobiography of a Species in 23 Chapters. New York: HarperCollins, 1999.

Rogers, Richard. Cities for a Small Planet. Boulder, CO: Westview, 1998.

Rosenberg, Charles E. The Cholera Years: The United States in 1832, 1849, and 1866. Chicago: University of Chicago Press, 1987.

–. Explaining Epidemics and Other Studies in the History of

Medicine. New York: Cambridge University Press, 1992.

Royet, Jean-Р., et al. “fMRI of Emotional Responses to Odors: Influence of Hedonic Valence and Judgment, Handedness, and Gender.” Neuroimage 20 (2003): 713–728.

Schonfeld, Erick. “Segway Creator Unveils His Next Act.” Business 2.0, February 16, 2006.

Sedgwick, W. T. Principles of Sanitary Science and the Public Health with Special Reference to the Causation and Prevention of Infectious Diseases. New York, 1902.

Shephard, David A. E. John Snow: Anaesthetist to a Queen and Epidemiologist to a Nation: A Biography. Cornwall, Prince Edward Island: York Point, 1995.

Smith, George Davey. “Commentary: Behind the Broad Street Pump: Aetiology, Epidemiology and Prevention of Cholera in Mid-19th Century Britain.” International Journal of Epidemiology 31 (2002): 920–932.

Snow, John. “The Principles on Which the Treatment of Cholera Should Be Based.” Medical Times and Gazette 8 (1854a): 180–182.

–. “Communication of Cholera by Thames Water.” Medical

Times and Gazette 9 (1854b): 247–248.

–. “The Cholera Near Golden-square, and at Deptford.”

Medical Times and Gazette 9 (1854c): 321–322.

–. “On the Communication of Cholera by Impure Thames

Water.” Medical Times and Gazette 9 (1854d): 365–366.

–. On the Mode of Communication of Cholera. 2nd ed.

London: Churchill; 1855a.

–. “Further Remarks on the Mode of Communication

of Cholera; Including Some Comments on the Recent Reports on

Cholera by the General Board of Health.” Medical Times and Gazette 11 (1855b): 31–35, 84–88.

–. “On the Supposed Influence of Offensive Trades on

Mortality.” Lancet 2 (1856): 95–97.

–. “On Continuous Molecular Changes, More Particularly

in Their Relation to Epidemic Diseases.” London: Churchill, 1853. In Snow on Cholera, ed. Wade Hampton Frost. New York: Hafner, 1965.

Snow, John, and Richard H. Ellis. The Case Books of Dr. John Snow. London: Wellcome Institute for the History of Medicine, 1994.

Snow, John, Wade Hampton Frost, and Benjamin Ward Richardson. Snow on Cholera: Being a Reprint of Two Papers. New York: The Commonwealth Fund, 1965.

Specter, Michael. “Nature’s Bioterrorist.” The New Yorker, February 28, 2005: 50–62.

Standage, Tom. A History of the World in Six Glasses. New York: Holtzbrinck, 2005.

Stanwell-Smith, R. “The Making of an Epidemiologist.” Communicable Disease and Public Health, 2002: 269–270.

Sullivan, John. “Surgery Before Anesthesia.” ASA Newsletter 60.

Summers, Judith. Soho: A History of London’s Most Colourful Neighbourhood. London: Bloomsbury, 1989.

Tufte, Edward R. The Visual Display of Quantitative Information. Cheshire, CT: Graphics Press, 1983.

–. Envisioning Information. Cheshire, CT: Graphics Press, 1990.

–. Visual Explanations: Images and Quantities, Evidence and

Narrative. Cheshire, CT: Graphics Press, 1997.

United Kingdom General Board of Health. “Report of the Committee for Scientific Inquiries in Relation to the Cholera-Epidemic of 1854.” London: HMSO, 1855.

Vandenbroucke, J. P. “Snow and the Broad Street Pump: A Rediscovery.” Lancet, November 11, 2000, pp. 64–68.

Vandenbroucke, J. P., H. M. Eelkman Rooda, and H. Beukers. “Who Made John Snow a Hero?” American Journal of Epidemiology 133, no. 10 (1991): 967–973.

Vinten-Johansen, Peter, et al. Cholera, Chloroform, and the Science of Medicine: A Life of John Snow. New York: Oxford University Press, 2003.

White, G. L. “Epidemiologic Adventure: The Broad Street Pump.” South. Med. J. 92 (1999): 961–962.

Whitehead, Henry. The Cholera in Berwick Street, 2nd ed. London: Hope & Co., 1854.

–. “The Broad Street Pump: An Episode in the Cholera

Epidemic of 1854.” Macmillan’s Magazine, 1865: 113–122.

–. “The Influence of Impure Water on the Spread of

Cholera.” Macmillan’s Magazine, 1866: 182–190.

Williams, Raymond. The Country and the City. New York: Oxford University Press, 1973.

Zimmer, Carl. Parasite Rex: Inside the Bizarre World of Nature’s Most Dangerous Creatures. New York: Free Press, 2000.

Zinsser, Hans. Rats, Lice, and History. New York: Black Dog & Leventhal, 1996 (orig. pub. 1934).

Примечания

1

Имеется в виду английский центнер, составлявший 1/20 английской тонны, или около 51 кг. – Прим. пер.

2

Pepenador – нищий, живущий на свалке (исп.). – Прим. пер.

3

Кэмбрийская эра началась 541,0 ± 1,0 млн лет назад, закончилась 485,4 ± 1,9 млн лет назад. Продолжался, таким образом, примерно 56 млн лет. – Прим. ред.

4

Этот вариант в переводе А. Кривцовой, Е. Ланна. – Прим. ред.

5

Ключевой эксперимент (лат.). – Прим. пер.

6

Долгосрочная перспектива (фр.). – Прим. пер.

7

подробнее о жизни Чедвика см. книгу Finer.

8

Роберт Мозес (1888–1981) – американский градостроитель, занимавшийся планировкой Нью-Йорка и его пригородов в середине XX века – Прим. пер.

9

Непроизвольную память (фр.). – Прим. пер.

10

Френология – лженаука, утверждающая о взаимосвязи между психикой человека и формой его черепа. – Прим. пер.

11

Томас Грэдграйнд – персонаж «Тяжелых времен» Чарльза Диккенса, «человек трезвого ума, очевидных фактов и точных расчетов». – Прим. пер.

12

За эту гипотезу я благодарен Джону Мекаланосу из Гарвардского университета. (Яргш. авт.)

13

Рассказ об эпидемии в Восточном Лондоне позаимствован в основном из книги Halliday 1999, рр. 137–143. (Прим, пер.)

14

Сквоттер – человек, который самовольно захватил пустующее жилое помещение или территорию. – Прим. пер.

15

Книга была написана в 2006 году. С тех пор это уже произошло, и, по данным ООН за 2018 год, в городах живет 55,3 процента населения Земли. – Прим. пер.

16

Американский писатель, эколог, футурист, автор первого выпуска "Каталога всей Земли", культовом сборнике об окружающей среде и технологиях.

17

Статистика из State of World Popul ьation 1996. См. http://www. unfpa.org/swp/1996.

18

Термин составлен из двух слов – telecommunications («телекоммуникации») и commuting («поездка на работу из пригорода»). – Прим. пер.

19

В 2010-х годах ученые искусственно разработали штаммы H5N1, передававшиеся между млекопитающими. – Прим. пер.

Content

Стивен Джонсон
Карта призраков. Как самая страшная эпидемия холеры в викторианском Лондоне изменила науку, города и современный мир

Вместо предисловия

Понедельник, 28 августа Ночные почвенники

Суббота, 2 сентября Запавшие глаза, синюшные губы

Воскресенье, 3 сентября Следователь

Понедельник, 4 сентября «Точнее, Джо только что не умирает»

Вторник, 5 сентября «Любой запах это болезнь»

Среда, 6 сентября Сбор доказательств

Пятница, 8 сентября Рычаг колонки

Заключение Призрачная карта

Эпилог Возвращение на БРОД-стрит

Примечание автора

Благодарности

Приложение

Рекомендации для дальнейшего чтения

Об авторе

Иллюстрации

Концевые сноски

Библиография

Примечания