Джильи Беньямино

Воспоминания

БЕНЬЯМИНО ДЖИЛЬИ

ВОСПОМИНАНИЯ

ИЗДАТЕЛЬСТВО „МУЗЫКА"

Ленинград 1964

Перевод с итальянского Ирины Константиновой

Редакция, примечания и послесловие С. Ю. Левика

ГЛАВА I

Родившись, я прежде всего громко заявил о себе криком. Голос — это было единственное, чем я располагал в то время, ни богатств, ни знакомств, ни других талантов у меня не было. И если бы не особое строение моих голосовых связок, то я, возможно, до сих пор стругал бы доски, шил штаны или чинил башмаки, как это делал мой отец, проживший всю жизнь в маленьком городке Реканати, где я и появился на свет 20 марта 1890 года. И конечно, я тоже был бы бедняком, как он. Но Бог дал мне голос, и эго решило мою судьбу. Я умел петь и больше ничего не умел делать. Мне нравилось только пение, и ничто другое не привлекало меня.

Моя жизнь на первый взгляд может показаться лёгкой. В каком-то смысле так оно и было, пожалуй, потому что я никогда не знал сомнений, колебаний, не стремился к чему-нибудь другому, и мне не приходилось начинать что-либо сызнова. Было только одно, что я умел делать, — это петь. И я пел. Но от маленькой тёмной церкви, где я мальчиком начал петь в хоре, до яркого света рампы «Метрополитен-опера» лежал долгий путь. Понадобились многие годы терпения, унижений, лишений и тяжелого труда, чтобы пройти этот путь. Теперь, оглядываясь на прошлое, я рад, что мои первые годы были отмечены трудностями и борьбой. Если бы карьера певца требовала от меня только усилий, необходимых для того, чтобы издавать звуки, то вряд ли я чувствовал бы сейчас, что достиг цели.

Голос свой я унаследовал, должно быть, от матери. Во всяком случае, она первая научила меня петь. Когда я был маленьким, она, убаюкивая меня, напевала старинные деревенские колыбельные. Постепенно, по мере того, как я рос и расставался с детством, колыбельные все чаще стали исполняться дуэтом. Каждый вечер перед сном матушка подолгу сидела, обняв меня, прижавшись щекой, и мы пели. Она хвалила меня, ободряла, говорила, что я пою уже лучше ее — я, конечно, отрицал это — и непременно добавляла, что тот, кто хочет хорошо петь, должен быть добрым и хорошим человеком с отзывчивым и любящим сердцем.

Помнится, в одной из песен говорилось о девушке, заточенной в монастырь, которая тосковала по своему далекому возлюбленному. В песне были такие слова:

Мать моя была графиней,

Рыцарем отец мой был...

Долгое время эта песня связывалась в моем детском воображении с родителями. Мне казалось, что это моя мать — графиня и мой отец — знатный рыцарь. Я так восторгался своей матушкой, она представлялась мне такой прекрасной, что это казалось мне вполне естественным. На деле же все было совсем не так. Начать хотя бы с того, что родители мои были бедными ремесленниками, а позже, когда мне исполнилось лет нить или несколько больше, они потеряли даже то немногое, что имели.

Отец мой, Доменико Джильи, Рыжий, как прозвали его за цвет волос, был сапожником, а мать, Эстер, — дочерью сельского учителя. Я был самым младшим в семье. Нас было шестеро детей — четверо братьев и двое сестер. Отец одинаково хорошо умел шить новую обувь и чинить старую. В конце прошлого века туфли фабричного производства были еще редкостью в глухой итальянской провинции, и все, кому нужна была обувь, покупали ее у сапожника, который работал в своей маленькой мастерской вместе с подмастерьем или учеником.

Обувь, которую шил мой отец, не была ни модной, ни изящной. Ее не покупали знатные семьи, жившие поблизости в своих мрачных старинных палаццо. Обувь у отца приобретали в основном крестьяне, мелкие торговцы, ремесленники, простой народ Реканати. Несмотря на это, отец справедливо гордился своим мастерством, гордился тем, что дает людям добротную, прочную в носке обувь. При этом он никогда не рассчитывал, что его клиенты смогут заказывать каждый год новую пару. В те времена люди считали, что одной пары должно хватить на всю жизнь. И в самом деле, обувь нередко даже передавалась по наследству от отца к сыну. Конечно, никто не надевал эти неизнашиваемые туфли каждый день. Обычно все ходили в деревянных башмаках, которые отец тоже умел делать.

Нетрудно догадаться, что отцовское ремесло было не из тех, что приносят большие доходы. Но жизнь и те времена была недорогой, да и жили мы очень скромно. К тому же, матушка моя была женщиной энергичной. Хотя на руках у нее было шестеро детей. она успевала еще, управившись по хозяйству, помогать отцу в работе. Она научилась шить заготовки для туфель и сапог, сначала вручную, а затем на швейной машине. Матушка любила придумывать для них цветочные узоры, прошитые белой нитью, они красиво выделялись на черной коже. Я думаю, что в этом как-то проявлялось затаенное стремление к художественному творчеству.

Вот в такой спокойной, трудолюбивой обстановке я и родился. Когда мне минуло лет пять, в жизни нашей семьи произошли какие-то неприятные перемены. И если порой ужин бывал скромнее обычного, я видел, что матушка чем-то озабочена, но тогда я, конечно, не понимал толком, в чем дело.

Позднее мне стало ясно, что отец оказался жертвой конкуренции машинного производства. Некоторые оптовики из соседних городов, которые раньше всегда давали ему выгодные заказы, обанкротились, и отец остался почти без работы. Каких-либо сбережений, которые выручили бы его в трудную минуту или помогли заняться другим ремеслом, у него не было. Кроме того, человек старинного склада, он чтил традиции и никак не мог уразуметь, зачем появились эти машины, которые ломали жизнь ему и другим ремесленникам и превращали простые кустарные туфли в предмет роскоши, доступный лишь богачам.

Теперь я припоминаю, что в этой новой обстановке я нашел себе некоторое развлечение. Вместо того, чтобы держаться за юбку матери, я тоже начал как-то помогать дому. Это было необходимо. Даже я, пятилетний малыш, вынужден был зарабатывать. Я стал выполнять разные поручения. Часто, например, отец посылал меня к столяру, мастро Парб[1], чтобы взять у него каблуки для тяжелых, подбитых гвоздями деревянных ботинок, которые отец продавал крестьянам. Мастро Парб скоро обнаружил, что я умею петь, и после матушки оказался моим первым слушателем. Он ставил меня на скамейку, которая была так высока, что я не решался спрыгнуть с нее. Я с ужасом смотрел на пол, умоляя его отпустить меня, потому что отцу срочно нужны каблуки, и он ждет меня. Но спасения для меня не было до тех пор, пока я не уступал мастро Парб и не пел. Он обычно просил меня спеть последнюю популярную мелодию, а я к тому времени знал их уже много. Именно там, в мастерской мастро Парб, среди стружек, опилок и столярных инструментов я услышал первые в моей жизни аплодисменты.

Мастро Парб, должно быть, рассказал обо мне кому-то из знакомых в округе, потому что вскоре самые разные и незнакомые люди стали просить меня спеть. Теперь в любое время дня, когда бы я ни отправлялся с поручениями отца, мне нужно было для этого все больше и больше времени. Бежал ли я вприпрыжку по склону кривой улочки или устало поднимался по крутому переулку, мне всегда попадалась на пути какая-нибудь старушка, сидевшая в тени с вязаньем в руках, готовая соблазнить меня сладостями. Если же я играл с ребятами на площади, у фонтана, то старики, проводившие там в разговорах целые дни, подзывали меня к себе и не отпускали, пока я не уступал их просьбам спеть. И как бы сильно мне ни досаждали порой подобные помехи в моих играх (независимо от сластей и мелких монеток, которыми они вознаграждались), досада моя исчезала, как только я ощущал то удивительное восторженное чувство, которое отчетливо вспоминаю и сейчас, перебирая в памяти былое.

Это удивительное ощущение я снова испытывал потом всякий раз, когда какая-нибудь ария, музыкальная фраза или даже отдельная хорошо сфилированная нота волновали публику, а вместе с ней и меня. Это было ощущение, что свершилось наконец самое сокровенное мое желание. И всегда это было не столько желанием заслужить аплодисменты, сколько потребностью быть понятым, принятым, потребностью единения со слушателем.

Нас, певцов, часто обвиняют в тщеславии. И в самом деле, множество разных смешных историй, которые происходят с нами на сцене, доказывают, что это так. Но гораздо чаще, однако, наше тщеславие — это лишь своеобразное выражение мучительной, не дающей покоя потребности снова и снова убедиться, увериться, что найден контакт со слушателем, что вокальное исполнение (поскольку во всем прочем певцы чаще всего слабы и беспомощны) тронуло сердца, преодолев все преграды, создаваемые импресарио и всякими другими людьми. Нет нужды добавлять, что осознал я все это не сразу, а позднее, в результате некоторых размышлений. Конечно, это связано и с той все возраставшей радостью, которую я испытывал всякий раз, когда еще мальчиком заставлял людей повторять: «Еще только одну песенку, Беньяминелло!».

Пение, однако, вовсе не было моей единственной радостью в жизни. Если бы в мои пять лет меня спросили, что мне больше всего нравится, я ответил бы, вероятно: «Играть в камешки!». Страсть к этой игре однажды очень встревожила нашу семью, и братья до сих пор припоминают мне это.

Было лето, стояла ужасная жара. День выдался удачный: я одержал немало триумфальных побед, разрушив и захватив множество «замков» на позициях противников. Когда игра окончилась, я, возбужденный и взволнованный своими богатыми трофеями, незаметно прошмыгнул в дом. Камешки, захваченные у неприятеля, были целым состоянием, и я решил нагладиться созерцанием своих сокровищ. Чтобы никто не мешал мне рассматривать и пересчитывать камешки, и забрался под большую кровать, которая стояла в комнате сестер.

Между тем настала пора ужинать, а мое место за столом все еще оставалось незанятым. И тут началась паника. Братьев немедленно отправили искать меня по городу, а сестры, Ада и Ида, принялись утешать матушку — ей, как всегда в таких случаях, представлялись самые ужасные несчастья. Братья вскоре вернулись ни с чем, и отец решил, что остается только заявить в полицию. И вдруг матушка, сообразив что- то, вскочила с места, схватила метлу и стала шарить ею по всем углам, пока не обнаружила меня, задремавшего у горки камней под кроватью сестер.

Время шло, и те немногие клиенты-оптовики, которые еще оставались у отца, либо тоже обанкротились, либо просто перестали давать ему работу. И если не считать отдельных заказов, которые делали иногда крестьянские девушки, желавшие иметь в своем приданом пару сапожек ручной работы, то все труды его сводились теперь к починке обуви своим немногим верным клиентам.

Скоро окончательно стало ясно, что одним сапожным ремеслом семью не прокормить. Решено было, что из трех моих братьев только Эджидио останется работать в сапожной мастерской; Абрам покинул ее, чтобы пойти учиться на священника и затем надеть рясу, а Катерво тем временем пошел в подмастерья к мебельщику. (Он стал впоследствии скульптором.)

Что касается отца, то он вынужден был, к своему великому огорчению, бросить ремесло, в котором был так искусен, и искать какое-либо новое занятие. Вскоре он получил патент бродячего торговца, раздобыл тележку и стал ходить по ярмаркам, продавая ленты, тесемки, шпильки, разные безделушки и вообще все, что попадется под руку. Я часто ходил вместе с ним, и мне это было интересно. Но отцу не по душе пришлась торговля разной мелочью. Матушка понимала это и сильно тревожилась за него. Когда же отцу представилась наконец возможность заняться надежным и достойным делом, она облегченно вздохнула.

Умер звонарь нашего собора. Отец попросил его место. Поскольку он был человеком честным и скромным, постоянным и усердным прихожанином и добрым семьянином, ему дали место звонаря. Это означало, что у него будет маленькое, но постоянное жалованье, бесплатное жилье в пристройке у собора и несколько крохотных участков земли, которые он сможет сдавать в аренду.

Мы сразу же перебрались в новое жилье, и поначалу родители мои не сомневались, что им удалось, как говорят в наших краях, ухватить святого Антонио за бороду. Жить на Соборной площади, взбираться на самый верх колокольни и созывать жителей Реканати к молитве — это было великолепно! Но неоспоримое достоинство это означало, между прочим, что отец не может больше бродить по городу со своей тележкой, даже если у него остается для этого время. Теперь если и хватало его жалованья звонаря на хлеб, то лишнюю тарелку супу и спагетти мы уже не могли себе позволить. Получалось так, что жизнь наша не стала лучше. Но мне, шестилетнему малышу, она открыла новые горизонты.

ГЛАВА II

С шести лет рос я под сенью собора. Он стал моим главным наставником и учителем, он же дал мне случай испытать свой голос. Мне, мальчику из бедной неграмотной семьи, сами камни собора давали многое — гораздо больше того, чему учили меня в начальной школе. Пять обязательных лет смиренной скуки должны были составить все мое официальное образование.

Вряд ли кто слышал что-нибудь о соборе в Реканати. Он упоминается только в самых подробных путеводителях, и туристы, которые всегда спешат отыскать дом, где родился поэт Джакомо Леопарди[2], бросают на него лишь беглый взгляд. В художественном отношении, я думаю, собор — не самое интересное, что есть в Реканати. По существу, он ничем не отличается от обыкновенной церкви. Небольшой, уютный, построенный еще в средние века, он много раз потом переделывался, перестраивался — лучшего и не надо, чтобы дать ребенку представление об истории. Многие годы собор был для меня как бы продолжением или даже частью моего дома. Церковные службы стали таким же моим обычным делом, как сон, еда, занятия в школе, тем более, что все это украшалось колокольным звоном. Отцу приходилось всякий раз взбираться для этого на колокольню. Среди пения, музыки, ладана и церемониала церковной службы я впервые узнал таинство поэтического творчества.

Там, в тихом сумраке собора, озаренном лишь слабым мерцанием свечей и лампады у алтаря, глазам моим открылся целый мир. Я вовсе не был развитым или слишком восприимчивым ребенком. Честно говоря, я был самым обыкновенным мальчиком. И все же в привычной близости скульптурных и живописных портретов святых, созданных мастерами давно прошедших дней, я не мог не впитать в себя прошлого, истории, во всяком случае прошлого Италии. Я никогда не изучал искусства, историю и вообще что-либо еще, кроме пения, исключая те исторические имена, что встречаются в операх, я знаю лишь несколько других и не помню ни одной даты. Но благодаря тому, что мое детство проходило под сенью собора, я рано стал чувствовать, что мне близки те художники, архитекторы и мастера, чей труд вдохновлялся любовью к красоте, любовью столь сильной, что, щедро одарив своими творениями Рим, Флоренцию и Венецию, она смогла создать замечательные произведения искусства и в таком захолустном уголке, как Реканати.

Я сроднился с этими художественными творениями. Ведь они жили буквально на пороге моего дома. И в то же время я питал к ним большое почтение. Настал момент, когда я начал вдруг сознавать, что я тоже, как и творцы этих картин и скульптур, итальянец, и это доставляло мне радость и гордость. Позднее, в каких бы далеких краях я ни находился — будь то Буэнос-Айрес, Сан-Франциско или Читта дель Капо, где бы мне ни аплодировали, я всегда понимал, что это выражение благодарности скорее Италии, чем мне лично: ведь без Италии я был бы ничем. И образ Италии всегда связывался у меня прежде всего с картинами моего детства — милые, простые, старинные дома в Реканати, знакомый сельский пейзаж окрестностей.

Иногда мы с матушкой ходили слушать службу в другие церкви. И я всегда тянул ее в церковь Санта- Мария деи Мерканти, потому что там я однажды увидел картину, на которую никак не мог насмотреться. Матушка объяснила мне, что на ней изображено благовещение. Мне картина нравилась из-за кошки. Кошка превращала для меня благовещение в реальное событие. Она стояла посредине обители «пресвятой девы», выгнув спину дугой, напуганная и удивленная появлением ангела, этого непрошенного гостя с лилией в руках. Локоны ангела развевались по ветру, казалось, он спустился сюда прямо с неба. На переднем плане слева была изображена юная дева Мария с книгой в руках. Прекрасная и скромная, она только что услышала слова ангела и теперь всем своим видом выражала покорное согласие. Я был уверен, что именно такой была настоящая дева Мария, что именно так все и происходило на самом деле. В глубине, слева, помещался умывальный столик — по-видимому, для девы Марии — и на нем кувшин, покрытый сложенным полотенцем: точно такой, как у нас дома, только размером, конечно, побольше. За балконом справа, в глубине, виднелись обвитая виноградом беседка, сосна с раскидистой верхушкой и стройный кипарис. «Святая земля» была, видимо, совсем такой, как Италия. Тут мой взгляд снова обращался к кошке. Мне очень нравилось, что у мадонны была кошка. И еще мне было очень интересно, позволит ли ангел и потом держать ее.

Много лет спустя, когда я уже пел в «Метрополитен-опера», я приехал как-то отдохнуть в Реканати и снова пришел в церковь Санта-Мария деи Мерканти, чтобы посмотреть на любимую в детстве картину. Кошка больше не интересовала меня. Но картина оставалась для меня по-прежнему прекрасной. Это было лучшее «Благовещение» из всех, которые я когда-либо видел. Я узнал тогда, что это работа Лоренцо Лотто — великого венецианского художника эпохи Возрождения. Когда я снова увидел столик для умывания и виноградные лозы беседки, я подумал о своих детишках, оставшихся в Нью-Норке, где им читали лекции по искусству и каждую субботу водили в музеи. Да, несомненно, они знают об этой картине гораздо больше того, что знал о ней я.

Выйдя из церкви, я решил вернуться домой пешком. Реканати расположен высоко на холме. Долина, раскинувшаяся вокруг небольшими волнистыми пригорками, тянется далеко в обе стороны — и к склонам светлых Апеннин, и к берегу Адриатического моря. Море всего в восьми километрах от города. Недавно на половине этого пути я построил себе дом. Я шел по кипарисовой аллее и смотрел на крестьян, которые пахали поля, медленно ступая за большими белыми быками, на девушку, которая мыла в ручье свои длинные черные волосы. Затем поля сменились небольшими оливковыми рощами, где виноградные лозы оплетали кривые ветви деревьев. Нужны столетия упорного труда, чтобы виноградник дал хорошее вино. И вердиккьо — светлое золотисто-зеленое вино, которое делают в деревнях нашей округи, действительно великолепно.

Прав был художник, написавший «Благовещение», когда изобразил «святую землю» похожей на Италию. Он, думалось мне, не обманулся в своем представлении: пейзаж, открывавшийся в ту минуту моему взору, был превосходной иллюстрацией к Ветхому завету.

И я снова порадовался, что вырос в Реканати, где все, что я знал о земле, и все, что мне было известно о небе, слилось в одно целое — в единую реальность. Дети мои росли в Нью-Йорке; мне стало вдруг почему-то очень тоскливо. Несмотря на все преимущества, сколько они все же теряли при этом! Так ли уж хорошо для них, что они там?

Я попытался рассказать о том, как много дал мне собор, но не сказал еще самого главного — он научил меня петь. Мне не было еще и семи лет, когда маэстро Квирино Лаццарини, органист собора, предложил моим родителям отдать меня в «Скола канторум»[3]. Это был детский хор, который он создал недавно при соборе по примеру церкви Базилика в соседнем городе Лорето. Я многим обязан маэстро Лаццарини. Это был замечательный человек, беззаветно влюбленный в музыку, бесконечно ласковый и терпеливый с детьми, даже с теми, которые не проявляли ни малейших признаков какого-либо таланта. Он очень гордился тем, что сумел организовать хор, который, действительно, очень скоро приобрел солидную репутацию, по крайней мере в наших краях.

Помнится, в то время григорианское пение не было обязательным. У нас был смешанный репертуар, в который входила духовная музыка Россини и Руно, и сочинения, написанные специально для нас маэстро Лаццарини, и произведения молодого дона Лоренцо Перози[4], к которому наш маэстро питал необычайное почтение.

Дон Перози был уже в то время руководителем хора Сикстинской капеллы в Риме (он оставался им бессменно до конца жизни) и выдающимся сочинителем той традиционной духовной музыки, которая в Италии получила свое начало от Палестрины. Для меня всегда было огромнейшим удовольствием исполнять его произведения, и я с гордостью вспоминаю сейчас, что он удостоил меня своей дружбы.

В «Скола канторум» нас было человек двадцать, а я был самым маленьким, и маэстро приходилось ставить меня на скамеечку, чтобы голова моя виднелась из-за решетки органных труб. Маэстро был очень ласков со мной и уделял мне много внимания, а я не находил в этом ничего особенного — ведь я был самым младшим в семье и привык, что со мною нянчились. Только когда он стал разучивать отдельно со мной сольные партии, я понял, как много он делал, чтобы научить меня пению.

Однако, развлекать мастро Парб и петь в хоре собора — это совсем разные вещи. Пение стало для меня самой большой радостью, необычайно прекрасной и волнующей. Я чувствовал, что в этом есть смысл и цель. В школе я был более или менее ослом, а в хоре, как казалось, — самым многообещающим учеником. Маэстро Лаццарини вводил меня в новый мир, и я понял, что не только в состоянии следовать за ним, но и страстно стремлюсь к этому сам. Когда я спел свою первую сольную партию во время большой папской мессы, то окончательно понял, что хочу стать певцом.

Но это, разумеется, было еще делом далекого будущего, тогда же я и не представлял себе, как это может произойти. Я был еще совсем юным и имел весьма смутное понятие о жизненных трудностях. Между тем

хор наш стали приглашать на концерты в разные места, главным образом в соседние города и селения нашей провинции Марке. Однажды нам представился совершенно великолепный случай проехать чуть не по всей Италии. Мы добирались до города Кортона, чтобы петь там па специальной церемонии в честь покровительницы города — св. Маргариты, иногда нам полагалось небольшое вознаграждение, и я очень гордился своими первыми профессиональными заработками, когда вручал их матушке.

Я довольно быстро понял, что в жизни певца есть свои трудности и свои преимущества. Однажды летом наш хор поехал в Анкону. Это недалеко от Реканати. Мы выехали на рассвете. Поезд был переполнен, и нам пришлось всю дорогу стоять в коридоре. А приехав, мы все утро, пока пели мессу, провели в душном, тесном соборе. Наш маэстро позаботился, чтобы потом нас хорошо накормили. В знак признательности нас щедро одарили несколькими бутылками вердиккьо. Днем мы были уже свободны и отправились «открывать» Анкону. Это был самый большой город, который я видел до тех пор. Мы с Катерво, полные изумления, исколесили его вдоль и поперек, и когда пришло время садиться в поезд, чтобы вернуться в Реканати, мы уже были совершенно без сил. Полусонные, шатаясь от усталости, мы пробрались по темному коридору вагона в свободное купе. Скамьи там были из какого-то невероятно твердого дерева, но все равно, едва растянувшись на них, мы моментально уснули как убитые.

Пока все шло хорошо. Но на станции Реканати поезда останавливаются лишь из величайшей снисходительности и стоят, разумеется, не больше минуты, так что, когда маэстро Лаццарини пересчитал на перроне свою сонную паству и обнаружил, что не хватает двух ребят, поезд, попыхивая парами, уже показывал хвост.

Мы с братом крепко спали. Нас разбудил доносившийся с перрона визгливый голос продавца горячего кофе. Это произошло спустя три часа на станции Сан Бенедетто дель Торонто. Мы, как сумасшедшие, почти на ходу выскочили из поезда. Было 6 часов утра. У нас нашлось лишь несколько медных монет. На них, конечно, нельзя было купить билеты до Реканати. Нам, естественно, оставалось только одно — отправиться домой пешком. И тогда, оторвав взгляд от соблазнительного горячего кофе (монетки решено было потратить в полдень), мы двинулись в путь.

Июньское солнце палило нещадно, а мы устало брели по пыльной дороге. Иногда какой-нибудь добрый крестьянин подсаживал нас к себе на тележку, запряженную ослом. Осел тащился почти так же медленно, как мы, зато какая это была благодать — отдохнуть немного, устроившись среди мешков с навозом, по соседству с серпами. В пути мы дважды заходили в остерию и чувствовали себя совсем взрослыми, когда заказывали по куску хлеба и стакану вина на каждого. К несчастью, эффект был неполным, потому что сначала нам непременно надо было справиться о цене и поупражняться немного в устном счете.

В 6 часов вечера мы добрались наконец до дома. Грязные, голодные, со сбитыми в кровь ногами, близкие к обмороку.

— Никогда больше, — плакал я, уткнувшись матушке в колени, — никогда больше я не уйду из дома, чтобы петь где-то!

Никогда!

ГЛАВА III

Я подрос, и люди не предлагали мне больше конфет, когда хотели, чтобы я спел им. Правда, я и сам уже давно перестал ждать, когда меня попросят об этом. Пение доставляло мне столько радости и стало такой необходимостью, что порой я просто с трудом сдерживал себя, чтобы не запеть. Боюсь, что это может показаться столь же банальным, как то, что пишут обычно о детстве певцов голливудские сценаристы, но судьбе угодно, чтобы это и в самом деле было именно так.

Я      пел дома, на улице, но больше всего я любил подниматься на колокольню: удивительно чистый воздух как бы колыхался там над равниною крыш, и я пел во весь голос. Отсюда и пошло мое прозвище, которое я получил в детстве, — «Соловей с колокольни». Оно так и осталось за мной в Реканати на всю жизнь.

Кроме маэстро Лаццарини, который терпеливо занимался со мной в хоре, никто особенно не обращал внимания на мой голос. Занятие в хоре к тому же считалось, побочным делом. Никто никогда у нас не думал, что пение может составить карьеру (хотя во мне такая упрямая надежда жила); пройдет немного времени, я окончу начальную школу, займусь какой-нибудь торговлей, и это будет все, что ждет меня в жизни. Что же касается моих родителей и друзей, то они считали, что пение — это моя забава, развлечение, даже причуда; оно оберегает меня от дурных увлечений и, главное, — это падежное «сфого». А это, разумеется, было самым важным, потому что итальянцу чрезвычайно необходимо иметь «сфого» — умение отвести душу, дать выход накопившимся чувствам или просто хорошую встряску нервам. «Беньямино отводит душу», — снисходительно говорили люди, когда слышали, как я, возвращаясь из школы, вывожу горловыми трелями «Таитум эрго».

В Италии вообще не принято растить ребят скромными и молчаливыми. Их не учат скрывать свои чувства и сдерживать душевные порывы. Напротив, еще раньше, чем принято обычно (и это делают даже те родители, которые никогда не читали книг по детской психологии), ребят побуждают свободно и откровенно выражать свои чувства, раскрывать душу, делиться всем — будь то плохое или хорошее. Потому что если это хорошее, то зачем подавлять его или прятать? А если плохое, то от него тогда легче избавиться. Ведь плохое может оказаться опасным ядом, и его надо удалять, как гной из нарыва. Во всяком случае, любая возможность так или иначе отвести душу всегда на пользу человеку. Это своего рода предохранительный клапан в нервной системе. Умение отводить душу, приобретаемое еще в детстве, становится у нас, итальянцев, нашей второй натурой. Мы можем взрываться от гнева, вспыхивать от радости, гореть от возбуждения, но как только мы начинаем кричать или петь, мы сразу же приходим в равновесие. Я понимаю, что тем, кто не знает Италии, это может показаться странным, но я убежден, что нам это помогает не терять голову и, во всяком случае, сохраняет хорошее настроение.

Пению суждено было составить мою карьеру, заполнить всю мою жизнь. Но родные нисколько не ошибались, когда считали, что это мое «сфого». По сути, так оно и было. Даже сейчас порой, если я злюсь почему-либо, стоит мне открыть рот и взять несколько нот, запеть ну хотя бы:

Та иль эта — я не разбираюсь,

Все они красотою, как звездочки, блещут...[5]

и я сам изумляюсь, как быстро проходит мой гнев, и я успокаиваюсь. Или когда порой бывает просто хорошее настроение, когда я выигрываю, например, в покер на семейном турнире, радость моя почти всегда выражается какой-нибудь фразой из «Сердца красавицы» или каким-нибудь другим мотивом, который приходит мне на ум.

Сейчас, когда я пишу эти строки, мне вспомнилось, как однажды, отправляясь на концерт, я застрял в лифте между этажами в одной английской гостинице и просидел там около часа. На лестнице под лифтом собрались устроители концерта, в ужасе ожидая, что вот сейчас-то, разразившись бурным негодованием, я и покажу им свой «латинский темперамент», что нервы мои не выдержат, и я буду плохо петь или вовсе откажусь от выступления. Каково же было их удивление, когда они услышали вдруг пение, которое доносилось из лифта, где я был пленен. Я знал: либо не выдержу и буду кричать от злости (а это всегда вредно сказывается на моем голосе), либо стану петь. И я запел. Я спел всю программу концерта. Это было все равно, что крутить пластинку в маленькой кабине музыкального магазина. Только пластинкой на этот раз был я. Я спел один за другим все номера и собирался даже спеть что-нибудь на бис, хотя никто не просил меня об этом, как вдруг лифт дернулся и пошел.

Я вышел из пего совершенно спокойный, втайне довольный собой, и заверил изумленных импресарио, что концерт пройдет хорошо — ведь я отвел душу.

Должен заметить, однако, что есть такое время дня, когда у меня не бывает ни малейшего желания петь, — Это рано утром. Мне всегда было просто физически трудно петь в это время. Вообще многие певцы, как и я, просыпаются по утрам с симптомами катара горла и хрипотой, которая проходит постепенно, лишь через несколько часов. Кроме того, я всегда любил поспать подольше. А петь ни свет, ни заря? ... Нет, в этом отношении я мало походил на жаворонка, и мои детские воспоминания становятся очень тяжелыми, когда я припоминаю, как мне приходилось иногда вставать па рассвете, особенно если это бывало холодной зимой.

В соборе для меня нашлось еще одно занятие. Я был теперь не только певчим в хоре, но и клириком. Один из священников, француз дон Романо Дюпаншель, предложил мне помогать ему во время службы. За это он давал мне два сольдо в день. Позднее я узнал, что клирикам вообще платят исключительно редко, и теперь полагаю, что эта была просто милостыня. Тогда же я, конечно, не понимал этого. Чтобы заработать, как мне казалось, два сольдо, нужно было вставать в половине седьмого утра и служить с доном Романо утреннюю мессу. Потом уже я отправлялся в школу. Бедной матушке приходилось тратить немало сил, чтобы разбудить меня. Она расталкивала меня кулаками, переворачивала с боку на бок, насильно усаживала в кровати, но я все равно снова падал на постель и засыпал как убитый. Дон Романо был добрейшей души человек. Он никогда не ругал меня, если я опаздывал и приходил с заспанными глазами, не сердился на странную путаницу в латинских фразах.

Мучения, которые я испытывал, вставая рано утром, несколько смягчались при мысли, что я тоже помогаю семье. Два сольдо в день даже в те времена были сущими пустяками. Но все же это лучше, чем ничего. Денег у нас всегда не хватало, хотя матушка тоже нашла себе работу в соборе: она подметала пол, начищала медные ручки дверей, вытирала пыль, словом убирала и получала за это одиннадцать сольдо в день. Матушка очень хотела откладывать мои два сольдо на покупку мне одежды, но получалось всякий раз так, что их приходилось тратить па что-либо гораздо более необходимое, например, на еду. И если бы не мой скромный заработок, то наш обед еще чаще состоял бы из куска хлеба с вареной луковицей или зеленым перцем. Густой мучной суп с фасолью, когда он бывал приготовлен на заработанные мною деньги, казался мне самым вкусным из всего, что я когда-либо пробовал в жизни.

Летними вечерами, отслужив с моей помощью «Бенедиционе» или «Веспри», дон Романо брал меня с собой на прогулку. Мы ходили с ним далеко за город, до самого холма «Инфинито»[6]. У дона Романо был сильный французский акцент, который сохранился, несмотря на то что он почти всю жизнь прожил в Италии, и который поначалу казался мне очень смешным. Дон Романо был первым иностранцем, с которым мне довелось встретиться в жизни. Мягким ласковым голосом он рассказывал мне, что этот холм был назван в честь знаменитого стихотворения Леопарди; что Леопарди был величайшим итальянским поэтом после Данте; что он родился и вырос в Реканати, и я, должно быть, знаю его, потому что на площади у нас стоит памятник ему.

Рассказ об одинокой и печальной жизни поэта-горбуна трогал меня до слез, но вообще-то я, должно быть, разочаровал дона Романо: знаменитое стихотворение «Инфинито» было слишком сложным и серьезным, чтобы я мог понять его тогда. Мне больше нравились его истории о древних обычаях кровной места и рассказы о битвах прошлого. Слушая их, я дивился, что наш город до сих пор еще не стерт с лица земли, что ему ничто не угрожает, что даже я родился тут — ведь столько веков подряд древние римляне, готы, лангобарды и другие народы только и делали, что сражались друг с другом из-за Реканати, захватывали его, предавали огню и затем снова возрождали из пепла.

— Должно быть, жители Реканати очень изменились с тех пор, — сказал я как-то дону Романо. — В те времена они были, наверное, очень жестокими?

Он улыбнулся.

— Тебе рассказывали когда-нибудь историю о папе Джованни XXII[7] и дьяволе? Это было в очень далекие времена. Тогда христиане не боялись оставить на долгие годы свои дома и смело отправлялись сражаться с турками, чтобы освободить «святую землю». А жители Реканати в то время вечно спорили и воевали со всеми своими соседями и в результате натворили столько бед, что папа решил: не иначе, как городом завладел дьявол...

Мне очень нравился дон Романо, но я никак не мог понять, когда он шутит, а когда говорит серьезно. Я очень терялся в таких случаях: ведь все это совсем не походило на то, что говорили нам в школе на уроках закона божьего. Наши итальянские священники к дьяволу относились очень серьезно.

— Но, падре, — возразил я, — может быть, дьявол не всегда преследует нас, чтобы искушать и толкать на дурные дела?

— Э, не думай ты об этом бедном старом дьяволе, Беньямино! У него слишком много дел в больших городах. Я сильно сомневаюсь, чтоб его хватило еще и на Реканати.

Все это происходило в те славные времена, когда жители Реканати самого папу римского могли вывести из себя, а сейчас — и дон Романо был искренне убежден в этом — дьявол, видимо, окончательно потерял всякий интерес к этому глухому уголку. Реканати и в самом деле был теперь на редкость тихим, патриархальным городом. Никто никогда не рассказывал его жителям о том, что происходит в большом мире, который лежит за Апеннинами. Рим и Милан были знакомы им не больше, чем Древняя Вавилония. По сравнению с ними даже Нью-Йорк и Филадельфия не казались такими чужими и далекими городами. Ведь там — это знал всякий — можно было, по крайней мере, найти Антонио, племянника булочника, и Джиджетто, двоюродного брата шорника. Иногда отец сообщал за обедом:

— Анна-Мария Тальдеитаи получила письмо.

И всем было ясно: заказное письмо от сына из Ньюарка в Нью-Джерси, и в него вложены доллары. Почти в каждой семье в Реканати (наша составляла исключение) был кто-нибудь, кто «пересек океан». Одни отправлялись туда в надежде избавиться от беспросветной нужды, других влекла мечта найти золото, а третьи уезжали просто так — из-за своей непоседливости. И почти всем им удавалось, правда одному богу известно, как обосноваться за океаном и посылать домой заказные письма. Некоторые из эмигрантов, неудачники, возвращались с пустыми руками, разочарованные. Они долго потом поражали бездельников своими россказнями о разных «боссо» (на итало-американском жаргоне это означает хозяин) и «джобба» (работа, служба). Этих людей так до конца жизни и звали потом «американцами».

Жизнь в Реканати шла по однажды заведенному, устоявшемуся порядку и во всем следовала суровым обычаям предков. Так что если кто и хотел как-то изменить свою жизнь, то сделать это он мог только в Америке. Площадь Леопарди в Реканати и Малберри-стрит в Нью-Йорке — вот два возможных полюса существования — не будь их, никто бы не знал, что делать.

В этом мире и жили мои родители. Поэтому, когда я сказал им наконец, что хочу стать певцом, они лишь снисходительно улыбнулись. Когда же я стал настаивать на своем, мне возразили весьма резонно: где я могу стать певцом, ведь не в Реканати? Тут можно петь только в соборе, а я там уже пою. И слава богу, конечно, что я даже зарабатываю этим кое-что. Но ведь всю жизнь так не проживешь. В Америке, может быть? Нет, туда едут, чтобы работать каменщиками и плотниками, а не для того, чтобы петь. Куда еще поехать? Неохотно допускали они, что можно думать и о каких-то других местах, например, о Риме. Может, соглашались они, Рим и подходит для этого. Допустим даже, что ты приедешь туда, но как ты станешь там певцом? На это никто не мог дать ответа.

— Кроме того, — рассуждал отец, — это ненадежное дело. Всем известно, что музыканты вечно умирают с голоду. Выучись лучше какому-нибудь хорошему ремеслу или займись торговлей, — говорил он, забывая о своем печальном опыте, — и никогда не раскаешься.

— И знаешь еще что, Беньямино? — поддерживала его матушка. — Мне не хотелось бы, чтобы ты пел на сцене. Мне кажется, это не совсем хорошо. Не станешь ведь ты петь за плату! — укоризненно добавила она однажды.

Возражений было много, не одно, так другое. Нелогичные, противоречивые, но не в них было дело. Жизненные трудности были гораздо серьезнее и убедительнее любых доводов. Несмотря на свою бедность, родители не могли себе представить меня певцом. А если иногда и допускали такую мысль, то вникнув, тотчас же с ужасом отвергали ее. Эго было неприемлемо для них, выходило за пределы привычного и находилось в том коварном и обманчивом мире за Апеннинами, где появились те самые обувные фабрики, которые свели на нет искусное ремесло отца.

Пока мне оставалось только слушаться родителей; что я мог еще делать? Мне было всего восемь лет, когда, заботясь о том, чтобы я выучился какому-нибудь ремеслу, отец отдал меня в ученики к мастро Паро. Два долгих лета — все каникулы — проработал я у него в мастерской, пытаясь приобрести кое-какие навыки плотницкого дела, но, кажется, так и не проявил в нем особых способностей. Когда мне исполнилось десять лет, родители решили, что, наверное, будет лучше, если я стану портным. И два других тягостных лета я провел среди ниток, иголок и наперстков, но и тут, видимо, толку от меня было мало. Потому что,

когда в двенадцать лет я окончил школу, о портняжной мастерской не было больше речи.

Аптекарю, синьору Вердеккья, в то время как раз понадобился мальчик в помощники. Следующие пять лет — последние годы, которые я провел в Реканати, — я проработал в аптеке. Это была, если разобраться, совсем неплохая работа. Но все время, пока я стоял за прилавком аптеки, голову мою сверлила одна мысль: «Как стать певцом? Как без денег стать певцом?..».

ГЛАВА IV

Все считали, что мой жизненный путь уже определен, и я навсегда останусь тем «помощником аптекаря, который так хорошо поет». По у меня где-то в глубине души все время жила надежда, что судьба моя может еще сложиться иначе. Однако мне и в голову не приходило, что я могу оставить вдруг свою хорошую, надежную работу, и уж тем более не думал, что кто-нибудь станет толкать меня на это. И вот, когда я уже потерял всякую надежду, что жизнь моя как-то изменится, мне встретился именно тот человек, который был нужен.

Это была одна из тех случайностей, от которых зависит порой вся жизнь. Человек этот понял, в чем была главная трудность (как не имея ни гроша, стать певцом), помог мне, вселил в меня надежду и даже нашел ответ, которого я так ждал. Не будь этого человека, я никогда не попал бы в Рим и никогда по-настоящему не учился бы пению. Ему больше, чем кому-либо другому, обязан я своей карьерой. И это была не какая-нибудь важная персона, влиятельное лицо или богач; он даже не отличался особенным умом. Это был не импресарио, не священник, не депутат парламента. Это был повар.

Дальше я расскажу, как мы познакомились, а пока — несколько слов о тех годах, которые я прожил до встречи с ним. Это было время, когда я еще очень робко, неуверенно шел к своей цели и порой даже, пятясь, словно рак, уходил от нее. Пять лет провел я в полудремоте пыльной провинциальной жизни. Я помню, что опускал занавески на окнах аптеки в знойные летние дни, лениво бил мух и наклеивал этикетки на пузырьки с лекарствами. Бессмысленная трата времени, годы, потерянные для моей карьеры? Так мне казалось тогда. Впоследствии, по мере того как приходил опыт, я стал понимать, что в жизни нет ничего бесполезного или ненужного. И эти тихие, спокойные годы — годы юношеских мечтаний — тоже были по- своему плодотворны.

Теперь, когда я ушел со сцены, я больше всего люблю сидеть у себя в саду в обществе эльзасской овчарки Дзарры и перебирать в памяти былое. Я усаживаюсь в плетеное кресло и кидаю Дзарре мяч — она очень любит ловить его и поднимает невероятный шум: носится за мячом по дорожкам, резвясь и разбрызгивая во все стороны гравий. Раньше у меня никогда не было времени поиграть с Дзаррой. Зато теперь — сколько угодно. Ведь меня не ждет в 2.30 журналист, чтобы взять интервью, в 17.57 мне не надо садиться в поезд, и ровно в 8 не поднимется занавес в театре, чтобы я вышел на сцену. У меня есть теперь время поразмышлять, помечтать. А разве мог я позволить себе это раньше?!

Память, как старая кинолента, разворачивает передо мной картины былого, порой смутные и туманные, порой ясные и отчетливые. Взметнувшаяся дирижерская палочка, готовая начать увертюру... Звон бокалов и дружеский тост, произносимый на незнакомом языке... Овация зрительного зала... Колеса поезда... Они мелькают и мелькают, увозя меня куда-то вдаль... Образы сменяются один другим, всплывают вновь, исчезают, снова появляются. Вот я стою где-то в бархатном камзоле, и пою какую-то арию — шестьдесят оперных партий спел я на сцене... Я пою в Риме — в антракте меня приглашают в королевскую ложу... А вот я играю Деда-Мороза на елке для сирот пожарных в Нью-Йорке... В Детройте я езжу по городу под охраной полиции, потому что «Черная рука» грозит убить меня... В Венеции я исчезаю в полночь с пышного благотворительного концерта и спешу в прекрасный театр «Ла Фениче», чтобы повторить там концерт для гондольеров, подмастерьев, судомоек и новобрачных, справляющих медовый месяц под звездами на площади св. Марка... В Ровиго, в 1914 году, за кулисами театра «Сочале» я большими глотками пью кофе, чтобы набраться храбрости, — это день моего дебюта... У Пьяве, в 1917 году, я пою перед солдатами... Какое фантастическое будущее ждало скромного мальчугана из Реканати! Сорок один год, пока длилась моя творческая жизнь на сцене, я радовался всему этому и жил этим. Но разве было у меня когда-нибудь хоть немного времени спокойно посидеть просто так, удобно расположившись в кресле, и поразмышлять или помечтать? Может быть только вначале, когда я учился пению. В памяти встает мансарда, где я жил в Риме, и лакейская ливрея, которую я сбрасывал, чтобы сбегать на урок пения...

Нет, у меня никогда не было ни одного часа покоя, ни одной минуты безделья. И только когда я вспоминаю аптеку синьора Вердеккья —микстура от кашля, магнезиевый порошок, мухи... — я понимаю, что годы, проведенные там, не были прожиты напрасно. Они дали мне время, необходимое для того, чтобы во мне укрепилось желание стать певцом и появилась вера в самого себя, чтобы я мог мечтать и начать претворять свои мечты в жизнь.

Свободное время! Какая это роскошь, когда сутки расписаны по минутам, когда живешь только для публики! У меня было свободное время раньше, когда я только еще думал о будущем, и оно снова есть у меня наконец теперь, когда я уже оглядываюсь на прожитое. Что же касается тех бурных лет, которые разделяют эти годы... Но, видимо, это правда, что за успех так или иначе приходится расплачиваться. И если при этом мне удалось, как я надеюсь, остаться до сих пор простым и здоровым человеком, если во мне еще можно узнать того юношу, каким я был, пока не уехал за Апеннины, то, думаю, это прежде всего потому, что у меня были эти пять лет — было время, прежде чем стать певцом, стать самим собой.

Однако стиль мой становится слишком возвышенным, и я совсем забыл того мальчика, который трудится в аптеке. Хотя мне было тогда всего двенадцать лет, я работал по одиннадцать часов в день. Правда, у меня часто бывало много свободного времени — в аптеке порой наступает затишье — и я всегда мог бы отлучиться ненадолго, спросив разрешения у синьора Вердеккья, но я был довольно скромным и робким мальчиком (не из тех нахальных и жадных итальянцев, что встречаются иногда) и не часто отпрашивался у хозяина.

Это была моя первая настоящая работа, как у взрослого, я очень гордился ею и больше всего боялся что-нибудь сделать не так. Работа была вообще-то довольно легкая, и я совсем неплохо справлялся с нею. И честно говоря, аптека мне очень нравилась, так что, если бы не пение, я, вероятно, проработал бы там всю жизнь и был бы очень доволен.

Если собор открыл мне глаза на минувшее, то аптека помогла узнать мир взрослых. В маленьких провинциальных городках Южной и Центральной Италии аптека — это не какая-нибудь лавчонка или магазинчик. Это прежде всего место, где можно узнать все новости: своего рода местная биржа сплетен и, по существу, своеобразный, довольно демократический клуб. Ведь сюда мог прийти кто угодно. В то же время обстановка здесь была приятная и культурная: разные латинские названия на ящичках стенных шкафов и большие цветочные вазы — не сравнить с какой-нибудь дешевой таверной! В Реканати был, конечно, и свой настоящий клуб — Дворянское собрание, святилище, доступное лишь избранным, но это уже другое дело.

В аптеке, слушая разговоры синьора Вердеккья с клиентами, я многое узнавал о личной жизни горожан и нередко такое, что мне не следовало знать совсем. А так как я не особенно был перегружен работой, то мог любопытствовать сколько угодно. Пожилые дамы засыпали меня немилосердными подробностями своих недугов и болезней своих родственников. Довольно скоро я стал хранителем множества любопытных сведений. В конце концов дошло до того, что люди стали казаться мне ходячими интригами и болезнями.

Тогда же я узнал поближе и круг интеллигентных людей. До сих пор я знал из них только маэстро Лаццарини, школьного учителя и священников из собора. Теперь же я сталкивался с подобными им каждый день. Это были два адвоката, врач, нотариус и муниципальный чиновник. Иногда заходили еще и другие лица. Но первые приходили в аптеку каждый день, и не как клиенты, а как друзья синьора Вердеккья, просто посидеть, поговорить. Мне казалось, что они чем-то похожи на заговорщиков, особенно, когда один за другим осторожно заглядывали в аптеку, окидывали все кругом быстрым взглядом и только затем потихоньку входили, и направлялись прямо во внутреннюю комнату, где синьор Вердеккья обычно готовил лекарства.

Конечно, тут и речи не могло быть ни о каких заговорах или тайных союзах. Это собирались люди, которым просто хотелось как-нибудь убить время. Синьор Вердеккья был очень образованным человеком, знал греческий и латинский языки и свободные часы проводил с томиком стихов. Он подписывался на разные журналы, которые в Реканати и не продавались даже, а приходили по почте из Рима и Милана. Это был добрый и славный человек, только у него была очень свирепая жена, и я подозреваю, что по вечерам он боялся возвращаться домой.

Когда в аптеку приходили его друзья, синьор Вердеккья предлагал им по рюмке анисового ликера или же они по очереди заказывали крепкий кофе, который я приносил им из ближайшей остерии. Они часами сидели перед пустыми рюмками или чашками, курили легкие сигареты и беседовали. Я в это время обслуживал клиентов и не прислушивался к их разговорам. Только иногда, когда они начинали громко спорить, я улавливал отдельные фразы. Во всяком случае, разговоры их были выше моего понимания. Но я уяснил себе, что быть культурным и образованным человеком — большое преимущество. А поскольку я сам им не был, то всегда удивлялся, о чем они могут говорить так долго и что можно обсуждать целыми вечерами. Тогда же узнал я и о существовании чего-то таинственного, что называется политикой и что с тех пор так и осталось для меня тайной навсегда.

В Америке меня часто спрашивали: «Что вы делали в аптеке? Какие лекарства вы готовили? Помните ли еще, как приготовить лимонад?» Всякий раз приходилось объяснять, что итальянская аптека, это совсем не то, что американская, что в ней не торгуют сэндвичами и мороженым. Хотя в аптеке синьора Вердеккья продавался шипучий лимонад...

На этой же улице, неподалеку от аптеки, находилась небольшая музыкальная школа, в которой был всего один учитель — маэстро Сильвано Баттелли. Он тоже заходил иногда по вечерам к синьору Вердеккья. Маэстро Баттелли знал обо мне, он слышал, как я пою в соборе. Однажды, когда маэстро сидел в аптеке, он спросил, не хочу ли я играть на саксофоне.

Я покраснел от смущения. Что такое саксофон? Я никогда не видел вблизи ни одного музыкального инструмента, кроме органа в соборе. Я часто бывал на концертах городского духового оркестра, но совершенно не мог отличить один инструмент от другого даже по названию. И, что еще хуже, я совсем не умел читать ноты. Так разве я смогу играть на саксофоне, как бы он ни выглядел?

— Не бойся, Беньямино, — сказал маэстро Баттелли. — Я научу тебя. У нас в оркестре не хватает саксофона. Хочешь помочь нам?

Вот так раз — хочу ли я помочь?! Я чувствовал, что меня переполняют и гордость, и благодарность.

Маэстро Баттелли сумел привить мне настоящую любовь к саксофону. Этот инструмент, казалось мне, был очень смешным и веселым и очаровательно контрастировал с органом, на котором я, можно сказать, был воспитан.

В оркестре я играл если и не очень хорошо, то во всяком случае, с увлечением. Наш репертуар почти целиком состоял из оперных арий и увертюр. Это было мое первое знакомство с оперной музыкой. Мы исполняли даже некоторые отрывки из опер, которые я в последствии знал наизусть, например, из «Африканки» Мейербера. В Италии, как известно, опера — элемент народной культуры. И я знал это. Однако до тех пор, пока я не стал играть в оркестре, я был знаком только с духовной музыкой и с популярными народными песнями. Все это явилось для меня началом нового пути.

Скоро у меня оказался и другой повод поближе познакомиться с оперой. Мой старший брат Абрам, который учился на священника, собрал группу ребят лет десяти и старше — к ним присоединился и я — и стал разучивать с ними маленькие музыкальные сценки и комедии. Он делал это с единственной целью — отвлечь нас от шалостей и баловства. Мы собирались

по воскресеньям в детском клубе нашего прихода, как только он открывался. Там была небольшая сцена, и мы устраивали иногда открытые представления. Посмотреть наши спектакли собиралось обычно человек сто, а то и больше. Приходили, как правило, наши родные, родственники и знакомые. Абрам делал нам бороды из метелок от кукурузных початков, а усы мы рисовали жженой пробкой. Первый раз мне было очень страшно выходить на сцену. Я был убежден, что выгляжу очень смешно и глупо. И вдруг, к моему величайшему изумлению, оказалось, что это очень волнующе.

Спектакли наши были санкционированы церковью в лице моего брата Абрама. И только это обстоятельство помогло, по-видимому, сломить оппозицию матушки против театра. Иначе я просто не представляю, как бы она допустила то, что произошло позже.

Мне было пятнадцать лет, но голос у меня еще не ломался. Однажды, закрыв, как обычно, аптеку в 10 часов вечера, я вернулся домой и застал родителей в крайнем возбуждении и волнении. Оказывается, к нам явились гости: какие-то три молодых господина — три студента. Они приехали из Мачераты, главного города нашей провинции, приехали ради меня. И чего же они хотели? Хотели, чтобы я переоделся девушкой и пел партию сопрано в какой-то оперетте!.. «Разумеется, — ответила матушка, — об этом не может быть и речи!». Она ни за что не хотела сказать им, где меня можно найти, и вообще запретила искать меня. Конечно, ей очень жаль, что им пришлось зря совершить такое далекое путешествие, но они сами виноваты, раз им могла прийти в голову столь постыдная мысль. Матушка предложила им отличного кофе и даже домашнего миндального печенья, которое хранилось у нее в жестяной банке на случай, если придут гости, и на праздники. После этого она очень вежливо, но решительно выпроводила их.

Я был просто убит. Я предпочел бы, чтобы матушка была не столь резкой и непреклонной. Она могла бы, по крайней мере, позволить мне самому поговорить с ними. Вообще, конечно, если подумать, это ужасно — переодеться девушкой и петь в какой- то оперетте! Но в то же время разве не лестно, когда тебя приглашают петь на сцене? И все же это невероятно! Откуда там, в Мачерате, узнали обо мне? Почему именно я так понадобился им? Неужели там нет своих сопрано? И почему прежде всего они вспомнили обо мне?

Постепенно я узнал и остальные подробности дела. Труппа студентов университета решила поставить оперетту. Им хотелось развлечься, и, кроме того, они надеялись заработать на этом немного денег. Поначалу похоже было, что к оперетте «Бегство Анджелики» они питают особое пристрастие. Они хотели ставить почему-то именно ее. Но в Мачерате, как выяснилось, не нашлось ни одной девушки из порядочной семьи, которая согласилась бы играть героиню, убегающую из дома, во всяком случае, не оказалось таких родителей, которые позволили бы дочери появиться на сцене в столь двусмысленной роли. И студенты готовы были уже отказаться от своей затеи, как вдруг один из них вспомнил, что несколько недель назад, когда он слушал мессу в соборе Сан-Флавиано в Реканати, какой-то мальчик очень неплохо пел там соло.

— Переоденьте его девушкой, кто бы он ни был, — предложил он, — и будет вам отличная Анджелика!

Тотчас яде в Реканати была отправлена депутация. В соборе студенты выяснили все, что нужно, и направились прямо к нам домой. Матушка выпроводила их, но студенты решили, видимо, добиться своего — во что бы то ни стало заполучить меня к себе. В следующее воскресенье те же три студента снова явились к нам и словно приросли к порогу. Они умоляли матушку, заклинали ее, объясняли ей, даже шутили с ней, словом, всячески настаивали на своем. Ведь это не задаром, я непременно получу вознаграждение! Матушка оставалась непреклонной (зарабатывать деньги на сцене — это уж совсем низко!), но думается мне, это последнее обстоятельство несколько повлияло на отца, потому что он пробурчал наконец что-то вроде: «Ладно уж, может, в этом и нет ничего плохого...». Что же касается меня, то я, конечно, был очень рад приглашению, и за мной дело не стало бы.

На этот раз студентам удалось все-таки вырвать у родителей обещание, что они подумают.

Студенты уехали, и тут началось... Матушка рассчитывала найти себе союзника в Абраме и была буквально ошарашена, когда он заявил, прочитав либретто, что в оперетте нет ничего предосудительного. Оперетта, по его авторитетному мнению, не подрывала основ веры и морали, и если Беньямино получит удовольствие, то почему бы и не позволить ему этого.

Маэстро Лаццарини, однако, пришел в ужас. Не из моральных соображений, а потому лишь, что оперетта, по его мнению, в чисто музыкальном плане стояла неизмеримо ниже духовной музыки и, конечно, унижала достоинство хориста. Этот аргумент несколько поколебал меня вначале, но ненадолго. Тогда маэстро попытался переубедить студентов. Он стал доказывать им, что у меня контральто, и я не могу петь партию сопрано. Но студенты отбросили прочь все возражения. (Любопытно заметить, что тенора в детстве всегда имеют контральто, а мальчики, у которых в детстве бывает сопрано, потом всегда поют баритоном.) Маэстро, видя, что сердце мое уже в Мачерате, смягчился под конец и, сделав несколько суровых замечаний относительно лепкой музыки вообще, отпустил меня.

Матушка, однако, надеясь на самое авторитетное мнение, против которого, по-видимому, никто не стал бы возражать, рассказала обо всем дону Романо, старому священнику-французу. Но он ответил ей улыбаясь:

— Беньямино —славный мальчик, и у него мало радостей в жизни. А решить надо вам — вы его мать. Но, я думаю, ничего страшного не случится, если он поедет в Мачерату.

Матушка моя умела быть очень упрямой, когда считала, что права. На этот раз она тоже долго упорствовала, хотя все остальные давно уже согласились отпустить меня. Разговоров и уговоров было еще очень много. Студенты уже теряли всякое терпение. Но наконец матушка все же уступила.

События следующих недель доставили мне много волнений. Пришлось несколько раз ездить в Мачерату, и я уже начинал чувствовать себя бродягой. Потом я случайно узнал, почему студентам так хотелось ставить именно «Бегство Анджелики», а не какую-нибудь другую оперетту. Впервые эта оперетта была исполнена несколько лет назад в Сиене. Автор ее, композитор Алессандро Билли, жил во Флоренции, но брат его был муниципальным секретарем в Мачерате. А у любого муниципального секретаря, как известно, всегда есть тысяча способов помочь или, наоборот, помешать студентам, которые собираются ставить оперетту, да еще надеются заполучить платную публику на свой спектакль. В данном случае муниципальный секретарь готов был всеми силами помочь делу, но при условии, что поставлена будет оперетта «Бегство Анджелики» — «гениальное» творение его брата. В таком случае мы могли бы получить, например, не какой-нибудь маленький зрительный зал, а городской театр, балконы и ложи которого украшены красным бархатом и позолотой. Театр этот вызывал у меня такое же почтение, как если бы была знаменитая «Ла Скала».

Какой тенор станет серьезно утверждать, что, дебютируя, он пел партию сопрано? Но я иногда позволяю себе пошутить, предлагая собеседникам угадать, что я впервые пел на сцене. И когда меня просят подсказать что-нибудь, навести на мысль, я описываю костюм, в котором выступал тогда: длинное белое платье с широкими рукавами в пышных воланах, черная бархатная шляпка с двумя большими белыми цветами и голубой зонтик от солнца. Затем я преспокойно усаживаюсь в кресло, чтобы позабавиться растерянностью моих слушателей.

Я и сам был немало удивлен в тот вечер, когда в костюмерной театра «Лауро Росси» увидел в зеркале напротив себя свою Анджелику. Щеки у меня были розовые, круглые и гладкие, и на лоб спадали темные шелковые кудри парика: девчонка, да и только! Это сильно смущало меня. Потом я почувствовал вдруг какую-то мальчишескую застенчивость, а затем и легкую панику. Там, за занавесом, сидели самые элегантные дамы города — во всяком случае, так мне казалось. Но, что еще хуже, там был мой отец. Как я смогу появиться перед ними? К тому же, я прекрасно понимал, что это не маленькая сцена детского клуба в Реканати. Я не слышал даже, как назвали мое имя. Кому-то пришлось силой вытолкнуть меня на сцену.

И тогда вдруг все сразу же стало на свое место. Все пошло как нельзя лучше, играя зонтиком, как научили меня на репетиции, я стал прохаживаться взад и вперед по сцене и петь свою арию: «Когда я гуляла здесь в прошлом году...». Эту арию маэстро Вилли вставил в оперетту, написав ее специально для моего голоса. Я считаю, что он дал мне удобный случай проявить себя. Так или иначе, похоже было, что публику я завоевал. Мне не верилось, что все эти аплодисменты и неистовые «бис» действительно адресованы мне. Это было невероятно! Я расчувствовался совсем, как та девчонка, которую играл, и готов был разреветься.

Однако я проглотил слезы — как-никак я все же мужчина! — и попытался обменяться взглядом с отцом, которого увидел в одном из первых рядов. Он сидел совершенно равнодушный среди всего этого шума, волнения, аплодисментов и даже не смотрел в мою сторону. Я страшно огорчился. Потом выяснилось, что он просто-напросто не узнал меня в этой шляпке, с этими оборками и кружевами, и все время с нетерпением ждал моего появления.

После успеха этой арии публика встречала овацией каждый мой выход. Мне, конечно, было неловко, что на мою долю выпало так много аплодисментов — гораздо больше, чем следовало: ведь другие, по-моему, тоже очень хорошо пели, особенно баритон Армандо Сантолини и тенор — студент Манлио Урбани (он играл моего жениха).

Урбани был славный юноша; он слегка хромал. Я помню, он тогда очень нравился мне. Много, очень много лет спустя, когда я гастролировал в Южной Америке, я пел однажды в Буэнос-Айресе на одном благотворительном концерте, организованному местной итальянской газетой «Италия дель пополо». После концерта был устроен банкет, и за столом я оказался рядом с редактором газеты, который был также и председателем организационного комитета. Мы говорили об обычных в таких случаях вещах: об Италии, о музыке, об итальянской колонии в Буэнос-Айресе и т. п. Потом он стал спрашивать меня, как началась моя карьера, где я учился, где начал петь. Шутки ради, я рассказал ему о своем дебюте в Мачерате, об оперетте, поставленной студентами, о том, как переодевался девушкой. Вдруг мой собеседник как-то странно посмотрел на меня, и я прервал свой рассказ, решив, что допустил, видимо, какую-то ужасную бестактность. Но он разразился безудержным смехом. Он смеялся так, что чуть не падал со стула и не в силах был выговорить ни слова. Видно было, что он чему-то страшно рад.

— Моя Анджелика! — закричал он наконец, бросаясь мне на шею. Это был Манлио Урбани, мой старый жених.

Премьера «Бегства Анджелики» была настоящим триумфом. И все говорили, что главным образом благодаря моему участию. Тотчас же были раскуплены билеты на все остальные спектакли, и нам пришлось даже дать несколько дополнительных представлений, чтобы удовлетворить все запросы. Но затем я вернулся в Реканати и все потекло по-прежнему: саксофон, оркестр, органные мотеты Палестрины, собор, усы, нарисованные жженой пробкой, воскресные концерты в клубе прихода... Все было по-прежнему, и все- таки не совсем так, как раньше. Однажды голос мой уже заполнил целый театр, захватил и взволновал публику. И я почувствовал, что мог бы снова взволновать ее. Безусловно, я мог бы снова сделать это.

Прошло еще два года. Мне исполнилось семнадцать лет. В то лето я часто бывал в одной таверне в предместье Реканати, где в обвитой виноградом беседке можно было поиграть в деревянные шары. Там-то я и познакомился с неким Джованни Дзерри, поваром португальской духовной семинарии в Риме. Студенты этой семинарии обычно проводили лето у моря в порту Реканати. Сыграв две-три партии в шары, мы с Дзерри садились пропустить по стаканчику вина, и он начинал говорить о музыке. Он был родом из Романьи, а там, как известно, даже повара обожают музыку. Он много лет работал у знаменитого тенора Алессандро Бончи[8] и нахватался там всяких, очень путаных, сведений о постановке голоса. Он знал также кучу анекдотов и сплетен о разных оперных певцах, и ему явно доставляло удовольствие щеголять своими познаниями, да еще перед таким любознательным и восторженным слушателем, каким был я. Но под всей этой напускной бравадой и хвастовством скрывалась настоящая любовь к оперной музыке.

Услышав однажды в соборе, как я пою, он предсказал мне великое будущее, но при условии, что я уеду в Рим. И всякий раз потом, когда мы встречались, он не уставал повторять мне: «Тебе надо ехать в Рим!». А ведь именно это я уже давно мечтал услышать от кого-нибудь. Нет денег? Это не препятствие, — уверял он. Он займется мною... Он позаботится обо мне... Он найдет мне работу... Я стану чревовещателем в каком-нибудь мюзик-холле... Он знает одного статиста из театра «Олимпиа»...

— Между прочим, ведь у тебя брат в Риме?

Действительно, Катерво так хорошо сдал экзамены в Академию изящных искусств, что получил стипендию и теперь изучал там скульптуру.

— Почему бы тебе не поехать к нему? А я вас обоих обеспечу едой на кухне семинарии. На деньги, что ты заработаешь, когда станешь чревовещателем, ты сможешь брать уроки пения. Я знаю всех самых лучших преподавателей! И в один прекрасный день, когда ты станешь знаменитым певцом, ты вспомнишь обо мне и пришлешь мне два билета в ложу. Какая это будет опера? «Трубадур»? А может, «Аида»? И вот он уже вовсю мечтает о моей будущей славе и богатстве.

Дзерри все лето твердил мне одно и то же, уговаривал меня, обещал, соблазнял.

— Либо ты решишься сейчас, либо это никогда не случится, — говорил он. И был совершенно прав. Маэстро Лаццарини и Абрам, который к этому времени уже стал священником, тоже считали, что мне надо ехать в Рим, и помогали убедить в этом матушку и отца. К сентябрю мне удалось наконец сломить их упорство. Катерво написал мне, что будет рад моему приезду, что мы сможем вместе жить в его мансарде, что он уже нашел мне место помощника аптекаря на виа Кавур. (Это было, пожалуй, несколько надежнее, чем перспектива стать чревовещателем.) И под конец все произошло очень быстро. Мне удалось скопить немного денег на билет, а Абрам дал мне еще шестьдесят лир. Немного денег в кармане и покровительство повара — вот все, что у меня было, когда я попрощался с аптекой синьора Вердеккья, с родителями, с Реканати и отправился в путь, туда — за Апеннины.

ГЛАВА V

Разумеется, друг мой повар, разгоряченный мечтами, несколько преувеличил все. Я понял это через месяц или два после приезда в Рим. Никаким преподавателям пения он не представил меня. И я стал несколько сомневаться, знает ли он вообще кого-нибудь из них.

Довольно часто я по-настоящему голодал. Но виноват в этом был только я сам. Я не мог объяснить Дзерри, что понял его слова почти буквально, когда он говорил, что будет кормить меня на кухне семинарии. Всякий раз, когда я приходил к нему туда, он встречал меня очень церемонно, с таинственным видом усаживал за стол, и глядя на него, можно было подумать, что он собирается угостить меня каким-то невероятным лакомством. Но он доставал стаканы, наливал в них фраскати и, как ни в чем не бывало, снова пускался в бесконечные разговоры об оперных певцах. Так могло продолжаться час или два — в зависимости от того, был ли он занят. И нечего было даже думать о том, чтобы перебить его каким-нибудь осторожным намеком на истинную причину моего визита. Перед уходом, правда, он давал мне попробовать что-нибудь вкусное. Но это обычно не успокаивало, а только еще больше разжигало мой аппетит. Может, все это было каким-то недоразумением; может, ему было прости неловко за меня, и он стеснялся предложить мне поесть, раз я сам не решался просить его об этом; а может быть, он просто забыл про то, что говорил в Реканати, когда обещал помогать мне. Так или иначе, но я решил, что рассчитывать на каждодневную помощь его совершенно бесполезно. Однако я был все- таки глубоко убежден — и не ошибался в этом — что в настоящей беде он всегда поможет мне. Так же верно и другое — его дружба, хоть и чудная немного, все же весьма достойна благодарности, потому что именно она заставила меня отправиться в Рим.

Ни голод, ни разочарование не меняли, однако, главного — я был наконец в Риме, и даже в самом центре его, потому что мансарда, где жил мой брат, находилась на Пасседжата ди Рипетта, тихой зеленой улице между Академией изящных искусств и Тибром. В нескольких минутах ходьбы оттуда была виа Корсо, главная улица Рима, где моим глазам провинциала представал весь изысканный римский свет. В конце дня элегантная, кичливая публика имела обыкновение прогуливаться по виа Корсо в колясках или верхом. От виа Корсо было совсем недалеко до пьяцца дель Пополо. Эта площадь известна своими пятью церквами, фонтаном и египетским обелиском. И наконец, сады Пинчо. Там я с пуританским ужасом подсматривал за солдатами, бесстыдно флиртовавшими с девицами, или отправлялся на спектакль кукольного театра и замирал там в упоительном восторге.

Когда бы я ни пел впоследствии «Богему», я всегда вспоминал при этом первые месяцы моей римской жизни и мансарду, где мы ютились с братом. Это тоже была богема, правда без Мими или Мюзетты. И все-таки нам жилось весело, хотя и приходилось порой очень туго. Катерво был у нас тем студентом, что изучает искусство, — осунувшееся лицо, широкополая шляпа и черный галстук-бабочка, иногда к нам приходили его друзья по академии. Мы не могли предложить им какого-нибудь угощения и поэтому развлекали как могли, чаще всего пением. А иногда забавлялись, подражая крикам уличных торговцев. Подражать мы умели классически. Мы упражнялись в этом от нечего делать по вечерам, когда сидели дома при свете свечи. У меня оказался настоящий талант чревовещателя. Спрятавшись за занавеску у окна, мы оглашали улицу призывными криками точильщиков и водопроводчиков или же настойчиво предлагали всем починить свои зонты. Соседи долго терялись в догадках, пока не обнаружили наши проделки.

Ужин у нас всегда был один и тот же — небольшой, стоивший несколько сольдо пакетик «пеццетти». Это римское блюдо, которое готовят из разной рыбной мелочи — мелкой кефали и мелкой соленой трески. Все это перемешивается с полентой — очень крутой кукурузной кашей — и поджаривается на масле. Я чертовски точно научился определять время, когда нужно было спуститься вниз, и свернуть за угол, в маленькую закусочную, чтобы поспеть туда как раз в тот

момент, когда там снимают со сковородки добрую порцию «пеццетти». Прижав пакетик к груди, чтобы не остудить по дороге, я бегом возвращался в мансарду. У нас не было ни тарелок, ни вилок, ни скатерти. Но Катерво всегда стелил на стол чистый лист бумаги. Молчаливо и быстро, словно банковские служащие, мы пересчитывали «пеццетти» по кусочкам и затем, честно разделив на две равные части, так же молчаливо и быстро съедали все.

Нам порядком надоело это неизменное меню, и мы не раз вспоминали густой мучной суп, которым кормила нас матушка. И все же «пеццетти» — это лучше, чем ничего. Вернувшись однажды вечером домой, я увидел, что у Катерво какой-то подозрительно торжественный вид. Он только что заплатил хозяину за жилье, пояснил он, и у него не осталось ни чентезимо. И если я не прибегну к помощи моего друга Джованни Дзерри, то нам предстоит остаться без ужина. Я напомнил Катерво, чем кончались раньше мои визиты к повару.

— А почему бы тебе сейчас прямо не сказать ему, в чем дело?

Пустой желудок давал себя знать. Набравшись храбрости, я пустился со всех ног в португальскую семинарию — она была недалеко. Примчавшись туда, я сразу же забарабанил в дверь кухни. Дверь приоткрылась немного, и я увидел красное, пышущее жаром лицо Дзерри.

— Нам нечего есть! — выпалил я ему с ходу.

— Тише! Падре экономо на кухне!.. Подожди, я принесу тебе сейчас что-нибудь. Только подожди тут, под лестницей, и не показывайся никому на глаза.

Минут через десять он появился на площадке лестницы, приложив палец к губам в знак молчания.

— Лови! — шепнул он, бросив мне какой-то сверток, и тотчас же исчез.

Я сделал неловкое движение и не успел поймать сверток на лету, грязноватая жидкая каша — вот все, что осталось от сочной золотистой яичницы. Следы выступили у меня на глазах. Шатаясь поплелся я домой. Как бы то ни было, я сумел преодолеть свою робость перед Джованни Дзерри и в дальнейшем не боялся прямо говорить ему, что нам нечего есть.

Работа в аптеке «Фаллерони» была нудной и скучной -— совсем не то, что в аптеке синьора Вердеккья с ее простой и дружеской обстановкой. Однако тут была и другая сторона медали. Чтобы добраться от Пасседжата ди Рипетта до виа Кавур, где находилась аптека, мне нужно было пройти по виа Корсо. Все чудеса света, казалось мне, были собраны и выставлены здесь в витринах магазинов, мимо которых я проходил каждый день. Я не завидовал этому богатству. Мне было только любопытно, кому предназначены все эти шелка, меха, эти хрупкие стулья, обитые старинными тканями, крохотные золотые часики, большие серебряные кубки дивной чеканки, все эти невероятные драгоценности. Чтобы получить ответ на этот вопрос, мне достаточно было перевести взгляд на проходившую мимо публику. Никогда в жизни не видел я такой поразительной красоты и изящества: все эти женщины, думал я, должны быть по крайней мере герцогинями.

С виа Корсо я выходил на площадь Венеции и оттуда попадал в лабиринт узких улочек и переулков, которые в дальнейшем уступили место большой магистрали, ведущей к Колизею. Здесь я оказывался совсем в другом мире, напоминающем по своей скромной простоте Реканати, но все-таки совершенно чужом мне из-за своего шумного многообразия. На каждом шагу тут попадались сапожники, портные, столяры; они работали прямо на улице, сидя на пороге своих домов. Там и тут останавливались торговки молоком, бродившие по улицам со своими козами, которых они доили прямо в посуду покупательниц. А рядом, на жаровнях, в больших, брызжущих маслом сковородах готовились ароматные рисовые фрикадельки и тут же продавались прохожим. Утром я обычно очень спешил, но вечером всегда мог задержаться, чтобы утолить жажду куском арбуза или погреть руки, купив на несколько сольдо печеных каштанов, — в зависимости от времени года. Так, слоняясь без Дела, я бродил по улицам, с радостью думая, что воздух, которым я дышу, — это воздух Рима, и свобода, которой я наслаждаюсь сейчас, — это свобода Рима.

Рим, Рим... Сердце испуганно замирало. Зачем я приехал сюда? Зачем так бессмысленно уходят дни, недели, месяцы? Почему я теряю время и ничего не делаю для того, чтобы стать певцом? Встревоженный, я в панике бросался к Катерво и умолял его немедленно предпринять что-нибудь.

В своем неведении мы делали множество глупых ошибок. Много времени потеряли мы, преодолевая всяческие трудности, и потому лишь, что не знали толком, как поступить. Уже много лет, с тех пор, собственно, как я впервые услышал от маэстро Лаццарини о доне Перози, я стал мечтать о хоре Сикстинской капеллы. И теперь, более чем когда-либо, я был убежден, что это единственная возможность выдвинуться, проникнуть в заколдованный круг. Разумеется, думал я, после того, как я столько лет пел в соборе, меня непременно возьмут в этот хор. Я написал Абраму, который уже стал священником в Реканати, чтобы он достал мне какую-нибудь рекомендацию к дону Перози. Но просьбе Абрама архиепископ Реканати написал письмо князю Античи Маттеи, офицеру почетной папской гвардии (он был родом из той старинной семьи, которой принадлежит в Реканати дворец, где родился поэт Леопарди). Князь принял меня в своих роскошных римских апартаментах. Я так растерялся, что у меня задрожали колени. Но смущение мое прошло, как только князь заговорил на нашем родном диалекте. Он дал мне рекомендательное письмо, но не к дону Перози лично, а к его помощнику, вице-директору хора Сикстинской капеллы маэстро Бецци.

Теперь, казалось мне, успех был обеспечен. Разве мог маэстро отказать кому-либо, если ему приносят рекомендацию от столь знатной особы, как князь Античи Маттеи? (Я не знал еще тогда, что рекомендательные письма в Италии — слишком мелкая монета. Ведь гораздо легче написать несколько красивых фраз, чем сказать неприятную и горькую правду.) Радостный и веселый, помчался я искать Катерво, и мы вместе отправились к маэстро Бецци. Маэстро жил на четвертом этаже, и волнение мое росло с каждой ступенькой, на которую мы поднимались.

Маэстро сам открыл дверь. Он как раз собирался уходить, объяснил он. Мы стояли на лестнице, трепеща от волнения, и ждали, пока он распечатает драгоценное письмо. Едва взглянув на него, маэстро тут же вернул письмо и сказал:

— Мне очень жаль, мой мальчик, но вы уже вышли из того возраста, когда можно петь в нашем хоре. Дон Перози ни за что не согласится взять в хор человека, которому уже минуло семнадцать лет. К тому-же голос у вас уже не детский, а прошедший мутацию. Боюсь, что я ничем не могу помочь вам.

Я стоял ошарашенный, не понимая, что он говорит. Катерво тем временем поблагодарил его, и маэстро закрыл дверь. Затем Катерво взял меня за руку, и мы медленно спустились вниз. Нам не о чем было говорить. Я проводил Катерво до академии, и в полном отчаянии машинально побрел к своей аптеке. Все складывалось совсем не так, как я предполагал. Наверное, мне не надо было уезжать из Реканати. Конечно, я был дураком, когда надеялся, что смогу добиться чего-то в этом громадном городе. До сих пор, кроме приятелей Катерво, которые, конечно, не в счет, никто ведь и не слышал, как я пою. И очень возможно, что кто-нибудь, послушав меня, посмеется и скажет:

— И вы хотите стать певцом? Неплохая шутка! Неужели вы не понимаете, что это Рим, а не провинция?!

Матушка тосковала без меня. Мне писал об этом Абрам. И если уж мне суждено провести всю жизнь в аптеке, то, конечно, прямой смысл вернуться в Реканати. Там у меня были, по крайней мере, друзья, своя постель со свежей простыней, горячий фасолевый суп вечером и — матушка.

На этот раз я не мог сдержать слезы и шагая по твердой мостовой виа Кавур, горько плакал. Лучи полуденного солнца, отраженные в окнах больших, похожих на казармы домов, слепили меня. Я почти не различал, куда иду, и шел, натыкаясь на прохожих. Они думали, должно быть, что я пьян. Но разве это имело какое-нибудь значение? Ведь никто из них не знал меня. Все они были чужими мне.

ГЛАВА VI

Вечером я вернулся домой все еще сильно расстроенный и нашел Катерво в прекрасном расположении духа. Подобное веселье в такой ситуации говорило о полном отсутствии всякого понимания и сочувствия. По его загадочным намекам и улыбкам я понял наконец, что у него есть какая-то новость, и ему хочется помучить меня. Но мне было совсем не до шуток.

- Ну и держи свою новость при себе! — заявил я.

— Хорошо, — ответил Катерво, — но тогда тебе придется сказать профессору ди Стефани, что ты не придешь на прослушивание.

— На какое прослушивание?!— завопил я.

— В воскресенье днем, у него дома, — спокойно ответил Катерво, явно довольный собой. — Он будет ждать нас. Я говорил ему о тебе в академии. Да ты знаешь его хорошо. Это Пьетро ди Стефани. Скульптурой он занимается только для развлечения. А вообще это один из лучших преподавателей пения. Я простить себе не могу, что не вспомнил о нем раньше! Должно быть, потому что он намного старше меня. И вообще у нас как-то не заходила речь о пении. Сегодня я понял, что должен что-нибудь сделать для тебя, иначе ты совсем упадешь духом. Он сказал, что ему не терпится послушать тебя. Ну как, ты доволен?..

В следующее воскресенье мы чинно звонили в квартиру профессора ди Стефани на виа Чичероне. (Между прочим, в Италии всякий человек, который что-нибудь преподает, называется профессором.) Ди Стефани принял нас как-то преувеличенно дружелюбно. К моему огорчению, сначала целый час пришлось смотреть его скульптуры, которые абсолютно не интересовали меня. Это время он ни словом не обмолвился о том, ради чего мы пришли. Я чувствовал себя просто несчастным. Казалось, что он и думать забыл о моем голосе. И вдруг ди Стефани положил свою пыльную тряпку на мраморную группу, представлявшую четырех из девяти муз (остальные пять, объяснил он, появятся, как только у него будет новая, более просторная квартира) и произнес невероятное:

— А теперь, мальчики, оставим одну музу и перейдем в объятия другой. — И затем добавил более определенно: — Пойдемте к роялю.

Сначала он велел мне спеть несколько гамм, затем попросил пропеть отдельные ноты на выбор и, наконец, предложил спеть все, что я захочу из моего репертуара. Я спросил у пего шутки ради, какие именно мессы он предпочел бы услышать... Так или иначе, он слушал меня часа два и не сделал за это время ни одного замечания, если не считать нескольких невнятных «браво!». А затем, не обращая на меня никакого внимания, он повернулся к Катерво и с волнением — похоже, очень искренним — сказал ему:

— Знаете, милый Катерво, такого я никак не ожидал услышать! У вашего брата лирический тенор поразительной красоты. Было бы преступлением не ,заняться этим голосом.

— Мы знаем это, — как пи в чем не бывало заявил Катерво. — Именно поэтому мы пришли к вам. Но горе в том, что мы очень бедны.

Профессору почему-то понадобилось слегка откашляться, прежде чем ответить. Затем он вдруг очень живо и деловито сказал (такая быстрая перемена его настроения несколько смущала меня):

— Да, конечно, я все понимаю. Ну, поскольку это ваш брат, я могу заняться с ним на особых условиях: двадцать лир в месяц вместо тридцати. Обычно я беру тридцать лир. Но я идеалист, вы понимаете... Мне нравится растить будущее. — Он сделал небольшую паузу, для того чтобы мы осознали все как следует, и добавил: — Кроме того, было бы немалой честью ставить такой голос.

Не зная, на что решиться, я предоставил Катерво вести переговоры. Я конечно, не мог придумать, откуда возьму двадцать лир в месяц, чтобы платить за уроки. Разве что из тех шестидесяти, которые были у меня на еду! Но я ведь и так чуть не умирал с голоду! А Катерво, между тем, уже договорился с профессором. Потом он объяснил мне:

— Я знаю, что мы не можем позволить себе это. Но тебе просто необходимо начать занятия. Ничего, что-нибудь придумаем!

Странное поведение профессора насторожило меня, и я довольно скептически отнесся к нему. Но Катерво заверил меня, что это один из самых авторитетных преподавателей пения и что он никогда бы не стал хвалить голос, если он ему действительно не нравится. Думаю, что ди Стефани и в самом деле был хорошим преподавателем, но у меня сохранилось лишь смутное воспоминание о том, чему я научился у него за те два месяца, пока он занимался со мной. Три раза в неделю я приходил к нему в девять вечера — ведь днем я был занят. Чтобы платить за уроки, я вынужден был лишить себя вечерней порции «пеццетти». Катерво тоже нелегко приходилось, и я отказался делить с ним его скромную долю. Четыре вечера в неделю, когда занятий не было, я прибегал к помощи моего друга повара, но зато в те дни, когда мы по вечерам занимались, я голодал.

Я подумал сейчас, что читателя может шокировать столь частое упоминание на этих первых страницах

о еде. Это может показаться не слишком романтичным для начинающего певца. Но рассказ о моей молодости не будет правдивым, если я не упомяну в нем о голоде. Мне страстно хотелось петь; но мне надо было и что- то есть: без этого ведь не обойтись.

После работы в аптеке я спешил прямо на квартиру к профессору. Желудок мой был пуст, а на пороге меня встречал одурманивающий аромат тушеного мяса или томатного соуса: у профессора в это время обычно кончали ужинать, иногда мне предлагали чашечку кофе. Профессор приветствовал меня увесистым шлепком по спине, отчего голова моя начинала кружиться еще до начала урока.

Я не считаю, что был героем, когда переживал это голодное время. И все же я понимал, что не добьюсь никаких успехов в занятиях, пока буду ходить голодный и истощенный. И вся эта затея с уроками казалась мне поэтому лишенной смысла и была, на мой взгляд, пустой тратой денег. В то же время я чувствовал, что не могу сдаться просто так, то есть не могу совсем бросить занятия пением. Поэтому я стал думать, как бы найти какой-нибудь выход из положения. Я начал усваивать поговорку: «На бога надейся, а сам не плошай».

Тогда-то и произошли в моей жизни два важных события, одно вскоре после другого. Понимая, что я дошел до предела, то есть обрек себя на медленную, хотя и благородную, голодную смерть, я навсегда распрощался с аптекой и нанялся лакеем в дом графини Спаноккья, которая оказалась родом из моей провинции Марке. А Катерво вскоре нашел мне другого преподавателя пения, который согласился заниматься со мною в долг.

Должно быть, именно в подобной ситуации биографы обычно восклицают: «С тех пор ему всегда удавалось кое-как сводить концы с концами». По правде говоря, мне никогда больше не приходилось испытывать такое сильное чувство подавленности, как в то время, когда я работал в аптеке и занимался у ди Стефани. Мне было уже восемнадцать лет. Теперь я сам зарабатывал себе на жизнь и непрерывно — до самого моего дебюта, который состоялся шесть лет спустя, — занимался пением.

Некоторым молодым певцам шесть лет занятий могут показаться слишком долгими, но я и сейчас считаю, что они совершенно необходимы. Я всегда был глубоко благодарен всем моим преподавателям, которые не только поставили мне голос, но и научили меня терпению. Сначала я думал, что двух-трех лет занятий будет достаточно, но как только я начал заниматься серьезно, по всем правилам, я понял — целой жизни не хватит, чтобы изучить все, что нужно. Теперь, когда я ушел со сцены, меня часто спрашивают, что я думаю о будущем бельканто. У меня есть только один ответ на этот вопрос: все зависит от желания хорошо поработать. Каждое поколение певцов дает свои голоса, отличные от других. Но если молодые певцы не готовы посвятить занятиям шесть-семь лет, бельканто придет в упадок.

Графиня Спаноккья жила на площади делле Тартаруге (площади Черепах). Она называлась так потому, что в центре ее был фонтан, который держали на своих спинах четыре маленькие черепахи. Черепахой графиня называла и меня, потому что я был очень неповоротлив в работе. Спал я в каком-то чулане под лестницей, но есть мне, зато разрешалось все, что угодно. В доме было еще пятеро слуг, кроме меня, и по возрасту я был самым младшим. Я чистил обувь, выполнял разные поручения, помогал мажордому накрывать на стол. Нельзя сказать, что это была изнурительная работа. О графине у меня сохранились благодарные воспоминания. Она никогда не сердилась и была из тех женщин, которые из всего умеют сделать забаву. Сколько раз она ловила меня на том, что кончики моих белых перчаток, в которых я обслуживал гостей, выпачканы в соусе или подливке: пока я нес какое-нибудь блюдо из кухни в столовую, у меня невольно текли слюнки, и я не мог удержаться, чтобы не попробовать его по дороге. Конечно, было очень стыдно, когда она уличала меня, но графиня только смеялась при этом.

Такая работа вполне устраивала меня, несмотря на мизерное жалование. Графиня очень интересовалась моим голосом и каждый день освобождала па два часа для занятий пением. Забот я теперь не знал никаких. У меня было жилье, меня кормили, даже одевали. Все, что мне надо было еще, это немного денег на мелкие расходы, а на это как раз хватало моего жалованья.

Катерво нашел мне преподавателя пения, который проникся такой верой в мой голос, что согласился ждать неопределенное время, пока я расплачусь с ним. Теперь я мог, по крайней мере, написать родителям, что устроился и делаю кое-какие успехи. Хотя Катерво, приличия ради, и сожалел о том, что кончилась наша богемная жизнь, я заметил, что теперь, когда отпали заботы обо мне, он стал больше заниматься.

Преподаватель мой оказался женщиной, и звали ее Аньезе Бонуччи. Муж ее был судебным чиновником, так что ей не приходилось рассчитывать в жизни только на свои доходы от уроков. И все же это было необычайно благородно с ее стороны — просто так тратить уйму времени на какого-то совершенно чужого и незнакомого человека. Целых два года почти ежедневно она занималась со мной. Она любила музыку, но несколько рассудочно. Её вера в меня помогла мне раз и навсегда поверить в себя, а это чрезвычайно важно для любого певца. Она сумела вселить в меня такую уверенность, что с тех пор я никогда больше не поддавался панике и не терял присутствия духа. И — что еще важнее — ее метод преподавания отлично подходил мне: у нее вообще не было никакого метода. Точнее это можно объяснить так: поняв однажды, что все голоса разные и что к каждому нужен особый подход, она никогда не пыталась навязывать мне какие-нибудь строгие правила или приучать к какой-нибудь дисциплине. Она преподала мне основные правила владения голосом и после этого решила, что больше меня ничему учить не надо. Направляя меня, она как бы вторила мне, порой казалось, что она сама следует за мной, а не я за ней. У меня было ощущение, что я больше повинуюсь каким-то своим инстинктам и своему голосу, чем какому бы то ни было учителю. Разумеется, я только позднее понял, что это и был самый превосходный метод преподавания.

ГЛАВА VII

Перебирая в памяти былое, я с трудом припоминаю сейчас какие-нибудь неприятные истории, когда приходилось бы сталкиваться с завистью или злобой. Ведь на долю певцов это выпадает особенно часто, и в общем это тоже своего рода расплата за успех. Но такие вещи лучше и не вспоминать, гораздо больше храню я благодарных воспоминаний, и особенно о тех, кто помогал мне в ту пору, когда я был беден и никому не известен. Должно быть, люди в основном добры, когда для этого есть подходящие условия. А может быть, просто мне очень везло. Разумеется, мне очень повезло, например, что я узнал полковника Дельфино.

Сейчас объясню. Целый год я спокойно работал у графини Спаноккья и благодаря занятиям с синьорой Бонуччи сделал большие успехи в пении. И вдруг меня призвали на военную службу. Я пришел в ужас — ведь это на целых два года! Вообще-то, если разобраться, это выпадает на долю каждого итальянца нормального телосложения, но я как-то не думал никогда, что меня это тоже ждет. И теперь это меня убивало, потому что я больше всего боялся прервать занятия пением. Я надеялся даже, что произойдет, может быть, какая-нибудь ошибка, и военное министерство не станет заниматься моей скромной особой. Однако вот он — жалкий клочок серой бумаги, в котором мне предлагают явиться в такой-то день в такую-то казарму. Оттуда меня непременно пошлют в Сицилию, или на границу с Францией, или еще куда-нибудь, где и думать не придется ни о каких занятиях пением. А ведь я и так уже потерял столько времени. В отчаянии я попросил графиню Спаноккья помочь мне как-нибудь. Графиня послала меня с запиской к полковнику Дельфино в штаб гарнизона на виа Паолина.

— Хорошо, — сказал      полковник, прочитав записку. — Спой-ка мне что-нибудь.

Я удивился, но приободрился. Петь — это гораздо проще, чем говорить. И я спел ему «Сердце красавицы», арию, которая хоть и стала совсем избитой, все же остается одной из лучших у Верди и дает тенору все возможности показать свой голос.

— Хорошо, — сказал полковник деловито, когда я окончил. — Я предлагаю вот что. Можешь отслужить свой срок в Риме, но при одном условии — обещаешь мне ложу бенуара на свой первый спектакль в театре «Костанци».

Театр «Костанци» был и до сих пор остается крупнейшим оперным театром Рима. В последствии он стал называться Королевским оперным. Некоторое время я стоял в полном замешательстве, не говоря ни слова. Затем полковник рассмеялся. Вместе с ним рассмеялся и я.

— Слушаюсь, господин полковник, — радостно ответил я и впервые в жизни попытался отдать честь.

Шесть лет спустя, когда мне было уже двадцать пять лет, я в первый раз пел в театре «Костанци» партию Фауста в «Мефистофеле» Бойто. Накануне спектакля я отправился в штаб гарнизона и вручил полковнику Дельфино ключ от ложи бенуара.

— Я всегда стараюсь платить свои долги, — сказал я ему.

Должен отметить, что полковник сдержал свое слово. Он не только предоставил мне завидную привилегию остаться в 82-м пехотном полку, расквартированном в Риме, но даже избавил меня от ежедневных военных упражнений, назначив телефонистом при штабе гарнизона. Все это очень устраивало меня по трем соображениям: это означало, что полковник в какой-то мере взял меня под свое покровительство, а также к моему величайшему облегчению, поскольку я никогда не был атлетом, что я могу уклониться от изнурительной муштры и маршировок, которые обычно выпадают на долю пехотинцев; и наконец, самое главное, это давало мне свободное время для занятий пением.

Вспоминая былое, я могу искренне сказать, что эти два года, пока я носил грубую серо-зеленую форму простого солдата-пехотинца, были самой счастливой порой моей юности. Если же говорить о материальной стороне дела, то солдатская жизнь была, конечно, довольно суровой, и все же мне не надо было думать о еде и жилье. И — что ещё важнее — в первый раз в жизни и, должно быть, в последний, я узнал, что такое настоящее товарищество. Не было у меня больше ощущения подавленности или бессмысленной траты времени.

Вся моя жизнь сконцентрировалась теперь на занятиях пением. Обязанности телефониста были необычайно легкими, и у меня оставалось достаточно много свободного времени, чтобы не забывать, что мне двадцать лет, и развлекаться.

Телефон оказался удивительной новинкой — игрушкой, которой я не мог наиграться. Каким-то образом девушки из центральной телефонной станции узнали, что я пою, и когда у них не было работы, они обычно просили меня спеть им что-нибудь по телефону. Я охотно отвечал на их просьбы: так или иначе это ведь тоже была возможность поупражняться лишний раз. Помнится, они особенно любили «Серенаду» Тозелли и «Вернись в Сорренто».

У одной из девушек — ее звали Ида — был очень красивый голос. Я почувствовал к пей особую симпатию, хотя ни разу не видел ее в лицо. Ида гораздо чаще других просила меня спеть, хотя и казалась скромнее своих подруг. Она, например, никогда не звонила мне без какого-либо предлога.

— Я была бы вам очень благодарна, — говорила она иногда, — если бы вы узнали кое-что о моем брате, он служит в армии...

— А почему бы вам самой не прийти сюда? — спросил я однажды. — Я не могу узнать все, что вам нужно. Но я могу проводить вас к офицеру, который все объяснит вам.

Она пришла в тот же день. Я был потрясен. В обычных условиях я никогда в жизни не осмелился бы и близко подойти к такой красавице. Ну, а тут — мы ведь были уже знакомы по телефону — я собрал все свое мужество и предложил ей погулять вместе, когда меня отпустят со службы, в 6 часов.

Она очень просто согласилась.

За эту осень и зиму мы очень подружились с Идой. Когда же снова настало лето, я заказал себе костюм с единственной целью — нанести торжественный визит родителям Иды и просить ее руки. Но в то самое воскресенье, когда я должен был явиться к родителям иды, я вместе с сотнями других новобранцев отправился па вокзал, чтобы попрощаться там со своей первой любовью и уехать на войну. Шел 1911 год. Италия готовилась захватить Ливию.

ГЛАВА VIII

Переполненный поезд покинул станцию, и платочек, которым Ида махала мне, скрылся вдали. Я сбросил ранец, уселся в углу коридора и вздохнул. Это был вздох грусти и в то же время облегчения. Я был расстроен, что прервались мои занятия пением, опечален расставанием с Идой и был просто в ужасе от того, что мне предстоит сражаться с арабами, с которыми у меня лично никогда не было никаких недоразумений. имелись и другие причины, по которым я не очень огорчался, что выбираюсь из Рима именно в этот момент. Ну, взять хотя бы проблему наших взаимоотношений с Идой. Я серьезно думал о женитьбе. Мне казалось, что это было бы великолепно, хотя все же меня не оставляли недобрые предчувствия.

Родители Иды неохотно соглашались на то, чтобы наша идиллия продолжалась и дальше. Они были небогаты, но полагали, что дочь их — такая красавица — могла бы составить партию получше. При таком положении мне трудно было, конечно, спорить с ними. А они, разумеется, не согласились бы, чтобы, обручившись, мы надолго отложили свадьбу — ведь у меня ничего не было за душой, кроме каких-то смутных надежд и мечтаний. Они, конечно, настояли бы, чтобы по окончании военной службы я оставил занятия пением либо для того, чтобы найти какую-нибудь постоянную работу, либо для того, чтобы сразу же начать выступать в качестве профессионального певца (а это было бы все равно, что кинуться головой в омут). Я не расположен был делать ни то, ни другое. Но я любил Иду и вовсе не намеревался терять ее. Если бы я остался в Риме, я бы, наверное, уступил уговорам ее родителей. Ну, а теперь я ехал через Понтийские болота и был на надежном расстоянии если не от пушек, то, во всяком случае, от брака. Я смотрел в окно на унылый пейзаж и находил, что он не так уж печален. Скоро я приеду в Неаполь, затем окажусь в Триполи, оттуда, конечно, можно и не вернуться... Зато, если вернусь (и тут я пускался в тщеславные мечты о престиже возвратившегося с войны, увешанного орденами солдата), родители Иды не смогут, конечно, отказать мне. Во всяком случае, сейчас мне ничего не надо решать, сказал я себе спокойно. Судьба взяла мою жизнь в свои руки.

Но затем мысли мои обратились к другому, и тут уже все было совсем не так приятно и обнадеживающе. В случае с Идой можно было еще на что-то надеяться. Но я натворил немало других глупостей, которыми, конечно, никак не мог гордиться. Тем временем поезд как раз вышел из туннеля, свернул куда-то, и предо мной предстал голубой залив Формиа. Впервые в жизни увидел я спелые апельсины на деревьях.

Должно быть, война умудряет людей, думал я. Я очень рассчитывал на это, поскольку чувствовал, что мудрости мне все-таки еще не хватает. Выло бы несправедливо свалить всю вину за то, что произошло, на моего старого друга, повара Джованни Дзерри. Вина целиком моя.

Все началось несколько месяцев назад, когда Дзерри вновь проявил интерес к моему голосу. Я зашел к нему как-то вечером, помня добрые старые времена, и спел ему что-то прямо на кухне. Дзерри был поражен моими успехами. Однако он тут же выразил глубокое беспокойство по поводу того, что голос мой находится в руках «всего-навсего женщины». Только лучшие и самые знаменитые преподаватели пения — мужчины, разумеется, — смогут должным образом обработать мой голос. Я должен был объяснить ему, что моими успехами я в немалой степени обязан блестящему преподаванию и чрезвычайному благородству синьоры Бонуччи, той самой, которая была «всего-навсего женщиной». Но, увы! Я позволил ему убедить меня своими доводами.

Вскоре после этого разговора Дзерри привел меня к своему хозяину, знаменитому тенору Алессандро Бончи, который как раз в это время был в Риме и должен был петь в «Любовном напитке» в театре «Костанци». Бончи жил в роскошном номере на последнем этаже гостиницы «Эксцельсиор». Когда мы пришли к нему, он встретил нас в великолепном шелковом халате. Я вспомнил своего отца — что бы он подумал сейчас? В ушах у меня еще звучали его слова: «Пение не приносит доходов, мальчик мой. Выбери себе какое-нибудь ремесло и не оставляй его».

Я спел знаменитому тенору несколько арий. Он похвалил меня, добавив, что если я хочу, он может представить меня профессору Мартино, должно быть, как он сказал, самому лучшему на свете преподавателю пения. Затем, обратившись к Дзерри и как бы продолжая ранее начатый разговор, он посоветовал:

— Вложите свои деньги в этот голос. Он принесет вам доход.

Что тут имелось в виду, мне стало ясно лишь несколько дней спустя, когда Дзерри пришел ко мне в штаб гарнизона.

— Все в порядке, — весело сообщил он. — Бончи поговорил о тебе с профессором Мартино. С будущего понедельника ты начинаешь заниматься у него.

— Зачем такая спешка? — удивился я. — И как быть с синьорой Бонуччи? Я еще ничего не сказал ей. Надо посоветоваться с нею. Ведь я занимался у нее два года и не заплатил еще ни чентеримо. Я не могу оставить ее так, ни с того, ни с сего. И к тому же, чем я буду платить профессору Мартино?!

— Не беспокойся, — как ни в чем не бывало ответил Дзерри. — Об этом позабочусь я. Платить надо много, не спорю. Но пока я займусь этим, а ты мне отдашь потом. Я тут приготовил небольшой контракт, надо подписать его. Вот, взгляни-ка. А что касается той женщины, то не будь глупцом. Ты должен думать о своей карьере. Мартино и так оказывает тебе великую милость, соглашаясь заниматься с тобой. Он разозлится, если ты теперь откажешься. Не упускай такого случая! Ведь это просто удача! Вся твоя судьба зависит теперь только от этого!

Я понимал, что поступаю плохо, но в тот момент мне казалось, что другого выхода нет. Я взглянул на контракт. Он выглядел страшно официально и очень важно. Дзерри обязывался платить профессору Мартино за мои уроки. Взамен я должен был отчислять ему 30 процентов моего гонорара в первые два года после дебюта и 40 — в следующие три года. Я почувствовал укор совести, вспомнив, что синьора Бонуччи вообще никогда и словом не обмолвилась ни о каких обязательствах. Но я послушно пошел с Дзерри к нотариусу и подписал контракт. Мой дебют! Это казалось мне делом очень далекого будущего.

Потом я пошел к синьоре Бонуччи и сказал ей, что мне посоветовали заниматься у профессора Мартино.

Много лет спустя я услышал английскую поговорку. «Даже в аду нет фурии страшнее осмеянной женщины». Я понимаю, что обычно эту поговорку припоминают совсем в других ситуациях, чем та, о которой говорю я, но и в этом случае поговорка подходила как нельзя лучше. Мгновенно исчезли мягкость и женственность синьоры Бонуччи. Она закричала от злости, осыпала меня градом оскорблений, обвинила в черной неблагодарности, хлопнула дверьми и велела немедленно покинуть ее дом и не попадаться ей больше на глаза.

Я был напуган, уничтожен и сгорал от стыда. Это было самое тяжелое испытание, какое только выпадало на мою долю в жизни. Но, разумеется, все это получилось чисто по-итальянски. Синьора Бонуччи отводила душу. Это было «сфого» женщины темпераментной, горячей. Занимаясь со мною бесплатно, она поступала совершенно необычайным образом. И само собой разумелось, что в один прекрасный день я заплачу ей за все. Но если бы я занимался только у нее, возможно, она никогда бы и не заговорила об этом. Она верила в мой голос и гордилась им. И это была, несомненно, гордость собственника. Я был «звездой» среди учеников, и поэтому было совершенно естественно, что она думала о будущем — не только о моей будущей славе, в которую слепо верила, но и о том, что придется на ее долю, или думала по крайней мере о своем собственном творческом удовлетворении, которое дадут ей занятия со мной. Она заложила основу моего вокального мастерства, а я бросал ее теперь, как бы говоря ей всем своим поведением, что она не устраивает меня больше как преподаватель и не может руководить мною на последнем, самом приятном и радостном этапе обучения. Я задел ее гордость. Она имела все основания сердиться на меня.

В гневе она затеяла судебное дело. Мне надлежало предстать перед судом. Судья спросил меня, правда ли, что синьора Бонуччи давала мне индивидуальные уроки почти каждый день в течение двух лет. Я ответил: «Да, абсолютно верно». Мне было жаль, что дело дошло до этого. Но мне оставалось только упрекать самого себя. Суд обязал меня оплатить уроки. Всего 2500 лир. Сумма вполне приемлемая, если ее выплачивать в течение двух лет, но это чудовищная цифра, если она сваливается ни с того, ни с сего, да еще на солдата, получающего 10 чентезимо в день.

— Господин судья, — покорно сказал я, — я буду откладывать все мое жалованье и возмещу все с процентами. Но боюсь, что придется ждать очень долго.

Синьора Бонуччи не настаивала на том, чтобы я платил. Было ясно, что она хотела только сделать негодующий жест. Больше она не давала о себе знать ни сама, ни через кого-либо.

Двенадцать лет спустя, когда я уже пел в «Метрополитен-опера», я решил написать своей старой учительнице. Мне было довольно трудно разыскать ее адрес. Она уехала вместе с мужем из Рима и жила теперь на острове Роди (в Додеканезском архипелаге), который тогда еще принадлежал Италии. Я просил у синьоры Бонуччи прощения, просил вспомнить старую дружбу. Она ответила мне очень теплым, сердечным письмом, и я был очень рад, что мы вновь стали друзьями. Но прошло еще несколько лет, прежде чем нам довелось встретиться снова. Летом 1939 года, когда я отдыхал у себя на даче в Реканати, я получил телеграмму из Рима: «Я здесь в отпуске. Сообщите, хотите ли видеть меня». Конечно, я немедленно телеграфировал ей, приглашая приехать в Реканати. Она приехала, но настояла на том, чтобы остановиться в гостинице, гордость ее все еще была задета — так мне казалось — и это мешало ей принять мое гостеприимство. Во всяком случае, мы вместе сходили с ней в церковь в Лорето и поблагодарили судьбу за нашу счастливую встречу. Позднее, когда мы расстались, я сумел все же принести повинную, заплатив наконец мой долг этой доброй женщине и добавив к первоначальной сумме другую, соразмерную той благодарности, которую я питал к ней.

По все это было делом далекого будущего. Новобранцу Беньямино Джильи, рядовому 82-го пехотного полка, который сидел на ранце в коридоре переполненного

поезда и краснел от стыда за свои прошлые прегрешения, все это было еще неведомо.

Профессор Мартино был, несомненно, превосходным преподавателем, но я занимался у него всего несколько месяцев, потому что вскоре пришло извещение, что я должен отправиться на военную службу в Ливию. Накануне моего отъезда Дзерри пришел ко мне и принес контракт, который мы оба подписали.

— Послушай, — сказал он, — Я знаю, ты поймешь меня... Не будет мне покоя, пока я не порву эту бумагу. Да и тебе ведь теперь не нужны уроки. Так что, аминь, — И тут же он порвал контракт.

Это была наша последняя встреча с Дзерри в Италии. Вскоре после этого он уехал с семьей за границу, и мне удалось только узнать, что он обосновался где-то в Калифорнии.

В ноябре 1920 года я дебютировал в Северной Америке в театре «Метрополитен». Я пел партию Фауста в «Мефистофеле» Бойто. На следующий день газеты уделили моему дебюту много внимания. Посыпались поздравительные телеграммы. Я просматривал их не без некоторого удовольствия, как вдруг остановился в изумлении. Одна телеграмма была из Сан- Франциско: «Если ты еще помнишь меня, отлично. Если нет, можешь катиться к дьяволу». И подпись: Джованни Дзерри. Я не совсем был уверен, что под дьяволом тут не подразумевался Мефистофель и что вообще речь не идет о случайной игре слов. Тем не менее я тотчас же ответил ему телеграммой, заверяя, что очень надеюсь вновь увидеть своего старого друга.

Осенью 1923 года я приехал наконец в Сан-Франциско. городские власти были столь невероятно взволнованы предстоящим сезоном итальянском оперы, что оказали мне чуть ли не королевские почести. Эскорт моторизованной полиции и вой сирен сопровождали меня от вокзала до гостиницы. И там в холле меня встретил Джованни Дзерри. Вот так и совершилось наконец то, о чем он мечтал когда-то в обвитой виноградом беседке маленькой таверны в Реканати, где мы играли с ним в деревянные шары. «Ты пришлешь мне два билета, договорились? интересно, что это будет, „Богема" или „Риголетто"?». Это оказались и «Богема» и «Риголетто». В самом деле, все время, пока длились гастроли, Дзерри все вечера проводил в театре, не пропустив ни одного спектакля. Я был по-настоящему счастлив, что все сложилось именно так, как он мечтал. В нашей дружбе было и плохое, и хорошее, но я никогда не забывал, что не будь его поддержки и напутствия я, наверное, так всю жизнь и простоял бы за прилавком аптеки в Реканати, заворачивая лекарства.

Как только мне удавалось освободиться от официальных церемоний и светских приемов, я удирал после спектакля к Дзерри и синьоре Чечилии (она, похоже было, переменила свое мнение обо мне и больше не считала меня бездельником). На столе появлялись отличные спагетти, и мы славно проводили время в маленьком ресторанчике, который «принес Дзерри успех» в Новом свете.

— Я мог бы помочь тебе как-нибудь? — спросил я однажды вечером Дзерри. — Ведь теперь очередь за мной.

— Нет, спасибо, — резко ответил он. Он по-прежнему держался со мной несколько высокомерно и, видимо, хотел продолжать в том же духе.

— Ты уверен в этом? — настаивал я.

— Ну, — наконец сказал он, колеблясь. — Вообще-то есть одна вещь, которую ты мог бы сделать для меня. Ты бы не возражал, если бы я назвал свой ресторан твоим именем — «Ресторан Беньямино Джильи»? Понимаешь, это очень помогло бы мне в делах...

ГЛАВА IX

Назначение в Ливию могло стать приятной переменой в моей жизни. Но дело в том, что до Ливии я так и не доехал. Я упустил, таким образом, единственную возможность стать героем и украсить свою грудь орденами. (Может быть, правда, возможность эта была не так уж и реальна...) Словом, я так и не увидел ни верблюдов, ни арабов, ни пустыни. Вместо этого мне пришлось служить мессы, петь мотеты и питаться жирными куриными ножками, которыми пичкали меня медицинские сестры.

Когда мы приехали в Неаполь, нас разместили в больших казармах. Со всей Италии продолжали прибывать сюда все новые и новые воинские части, и все они оставались в Неаполе в ожидании, пока их переправят через море в Триполи. Так прошла одна неделя, другая, третья. Дисциплина в казарме несколько поослабла, и чтобы как-то развеять скуку и просто так, ради упражнения, я стал петь. Я пел с утра и до вечера почти непрерывно. Однажды, стирая белье, я распевал во весь голос «Та иль эта, я не разбираюсь...». Меня услышал один сержант-неаполитанец из санчасти. По собственной инициативе, не сказав мне ни слова, он переговорил обо мне, как я узнал впоследствии, с одним из старших офицеров. В результате меня перевели из Неаполя в военный госпиталь в Казерте.

— Говори всюду, что у тебя что-нибудь болит, — советовал мне сержант.

— Но чего ради? — удивлялся я. Вся эта история казалась мне просто глупой, даже идиотской выходкой военного бюрократа.

— Я не могу тебе объяснить сейчас, но ты не беспокойся, — добавил сержант загадочно. — Все это делается для твоего блага.

Когда я прибыл в госпиталь, мне указали койку в одной из палат. Первые дни я пытался следовать совету сержанта и продолжал жаловаться на острые боли. К концу недели я заметил, однако, что доктор, некий майор Маттиоли, не очень-то всерьез принимает мои жалобы.

— Ну как, господин тенор? — весело спрашивал он меня. — Что у тебя сегодня болит?

— Я не могу пошевелить левой рукой, господин майор, — отвечал я жалобным голосом.

— Да, это, конечно, серьезно, — говорил майор, подмигивая мне, — но я все же думаю, что ты мог бы подняться с постели и пройтись немного, а? Может, ты попробуешь встать и подойти ко мне?

К концу второй недели я уже перестал считаться больным, и меня назначили, хоть и неофициально, ассистентом майора Маттиоли. Я ходил с ним в обходы по палатам, записывая его замечания у кроватей больных, и затем переписывал все это начисто, то есть вел своего рода истории болезни. А когда майор узнал еще, что я работал в аптеке, он вообще отдал мне ключи от своего шкафа и велел поддерживать в нем порядок.

Все это было очень приятно, но я по-прежнему не понимал, почему так происходит. А как же мое назначение в Ливию? Наконец я прямо спросил у майора:

— Не сочтите за дерзость, но, может быть, вы объясните мне, что я тут делаю?

Майор усмехнулся:

— Можешь благодарить свой бесценный голос. Кто-то решил, видимо, что он такой драгоценный, что тебя не следует посылать в Ливию. Пески пустыни могут, наверное, повредить твои голосовые связки, так я, полагаю.

— А как же мой полк?

— Полк? Он уже три дня как отправился в Ливию.

Я собирал все свое мужество, чтобы не струсить в самый трудный момент. А теперь оказывалось, что войны для меня не стало. Мне не много понадобилось времени, чтобы свыкнуться с этой мыслью. Моя новая жизнь была очень удобной, а приспособиться к удобствам обычно не составляет труда. У меня не было никаких забот и никакой ответственности ни за что. Все было — прелестная неопределенность. И я решил относиться ко всему с оптимизмом.

Меня очень приободряли в этом еще и медицинские сестры, которые правили госпиталем. Ни одна из них не могла понять, почему меня держат здесь так долго, и все считали поэтому, что у меня, должно быть, какая-то тайная болезнь. Но поскольку я все же был в состоянии служить мессу и петь в капелле, я скоро стал общим любимцем.

Сестры баловали меня, кормили, одаривали всякого рода лакомствами. Очень большое впечатление произвела на них моя доброта: с тех пор как стало ясно, что об уроках пения не может быть и речи, я решил сам давать уроки пения выздоравливающим больным. Я обнаружил тогда, что преподавание — очень полезное дело. Оно помогает уяснить многое самому себе.

С тех пор как я уехал из Рима, я стал постоянно писать Иде. Поначалу она отвечала мне сразу же и очень сердечно. Потом письма стали приходить реже. По те немногие, которые я еще получал, были по-прежнему искренними и сердечными. Наконец без всякого объяснения, она перестала писать совсем. Мы не виделись уже три месяца. Я слишком хорошо знал ее, чтобы поверить, что чувство ее могло угаснуть так быстро. Я догадывался, что с ней происходит что-то серьезное. И тут я почувствовал, что меня раздражает эта жизнь, состоящая из сплошных развлечений, и что мне не терпится снова вернуться в Рим.

— Сколько я еще должен сидеть тут? — сердито спросил я у майора Маттиоли.

— По-моему, не так уж плохо тебе живется тут?

— Не спорю. По теперь у меня есть причины, по которым я хотел бы уехать.

— Если я не буду держать тебя в госпитале, то кто-нибудь возьмет и пошлет тебя по ошибке в Ливию. А мне поручено сделать все, чтобы этого не случилось. Но я мог бы, пожалуй, послать тебя на некоторое время на поправку домой, в Реканати. Тебя устраивает это?

— Я очень благодарен вам, господин майор, — пробормотал я смущенно. — Но не мог бы я съездить в Рим?

— Очень жаль. Нет. Либо Реканати, либо никуда больше. Боюсь, что ничего другого я не могу сделать. Подумай.

В любом другом случае я бы ухватился за такую возможность повидать матушку. Но сейчас меня мучила мысль об Иде, и ничто другое в этот момент не имело для меня значения. Хоть на один день съездить в Рим! На один только день! Даже одного часа достаточно! Мне нужно было только увидеть ее, выяснить, что происходит, и успокоиться. Будь у меня немного денег, я мог бы отправиться в Реканати, заехав сначала в Рим. Но поездка эта продлилась бы значительно дольше и стоила бы гораздо больше того, что я мог собрать.

Утром следующего дня я получил письмо от матушки, и когда открыл конверт, из него что-то выпало. Это оказались пять лир. Пять лир — столько я получал за пятьдесят дней службы в армии, и, конечно, это было для меня целым состоянием. Но я прекрасно понимал, что пять лир — ничто для министерства железных дорог. Я подсчитал, и оказалось, что для поездки в Рим нужно, по крайней мере, пятнадцать лир. Пять лир были, конечно, ниспосланы мне судьбой, но судьбой, недостаточно предусмотрительной. Я долго смотрел на деньги, размышляя. Затем в отчаянии отправился в табачную лавку и истратил все пять лир на сигареты и табак.

В госпитале категорически запрещалось курить, но правило это не очень соблюдалось, хотя лежачим больным было крайне трудно доставать табак. Я знал, что сами они не могут купить его и поэтому всегда готовы переплатить немного за него. Я решил извлечь пользу из этой ситуации. Это было, конечно, не очень красиво, но нестерпимое желание увидеть Иду заставило меня отбросить всякую щепетильность.

Три ночи подряд, когда предполагалось, что все уже спят глубоким сном, я обходил палаты и предлагал свой товар. Трех ночей хватило, чтобы я продал все до последней сигареты, и пять лир превратились в пятнадцать — ровно столько мне и нужно было.

— Я передумал, господин майор, — сказал я майору Маттиоли на другой день. — Я бы все же не отказался съездить в Реканати.

По воинскому проездному билету я мог ехать только в скором поезде. Покинув Неаполь поздно вечером, я приехал рано утром в Рим. Еще задолго до восьми часов я прогуливался перед центральной телефонной станцией, ожидая, пока Ида придет на работу. В девять она все еще не появлялась. Наконец, не выдержав, я пошел на станцию и спросил о ней.

— Она уже несколько месяцев не работает здесь, — сказала мне одна из девушек. — Мы не знаем, что с ней случилось. В последнее время она была какой-то странной.

Встревоженный, я побежал к ней домой. Ее мать встретила меня ледяным взглядом.

— Иды нет, — сказала она. — Прошу вас, уйдите.

— Скажите, где я могу видеть ее? — взмолился я.

— Боюсь, что это невозможно.

— Но я должен видеть Иду! Понимаете, мне нужно видеть ее! Я специально приехал в Рим. Прошу вас, позвольте мне увидеть ее только раз!

— Ида в больнице. У нее сильное нервное истощение. И мы очень обеспокоены. Доктор категорически запретил всякие визиты. Малейшее волнение по любому поводу может причинить ей много вреда. А теперь уйдите, пожалуйста.

Слезы текли у меня по щекам. Я даже не пытался сдержать их. Мне хотелось хоть как-нибудь тронуть сердце этой женщины.

— Хорошо, — согласился я. — Но скажите мне хотя бы, где она лежит, чтобы я мог послать ей цветы.

Слезы подействовали. Очень неохотно она все же дала мне адрес. Это была маленькая частная клиника на виа Джаниколо.

Я положил букетик цветов на кровать и ждал, что Ида улыбнется, заплачет или откроет мне свои объятия. Но Ида отвернулась от меня.

— Ида, дорогая, это я.

— Зачем ты пришел? — спросила она наконец. Голос у нее был усталый и слабый, звучавший, словно далекое эхо.

— Ты перестала писать, и я понял, что должен приехать.

— Но разве ты не понимаешь, — устало промолвила она, — что это уже ничего не изменит? Все кончено. Я уступила.

— Что это значит?

— О, я боролась! Бесконечно боролась. Но они сказали, что я убью их. И мне пришлось уступить в конце концов.

— Но кто это «они»?

— Родители, разумеется. Не могут девушки спорить с родителями. Не по правилам это. И тогда я уступила. Потом я очень болела. Я часто теряла сознание. Теперь уже все прошло. Мне лучше. Но я обещала им. Прошу тебя, Беньямино, уйди.

— Что ты обещала, что?!

— Не видеть тебя больше, не писать тебе. Не выходить за тебя замуж.

— Но почему? Что я такого сделал?

— О, ничего. Ты беден. Они говорят, что ты кончишь тем, что будешь петь на улице... О, я-то прекрасно понимаю, что это не так. Но будь у тебя какое-нибудь настоящее ремесло, я могла бы еще спорить

с ними. Как бы то ни было, теперь все кончено. Мне очень жаль, Беньямино. Не усложняй дело. Прошу тебя, уйди и забудь меня.

— Но, Ида... — начал я. Она повернула голову и посмотрела мне в глаза. Я вздрогнул.

— Не настаивай, — медленно произнесла она. — Это не поможет. Я теперь другая. Я больше не люблю тебя.

Я стоял и долго смотрел на нее, не веря... Наконец, я выбежал из комнаты.

С тех пор я больше никогда не видел ее.

ГЛАВА X

Месяц, проведенный в Реканати, очень помог мне. После разрыва с Идой целебным бальзамом была для меня любовь матушки. Я снова почувствовал себя ребенком, которого окружили заботой и лаской. И вдруг, словно электрический разряд — известие: в конце месяца мне надлежит явиться в Рим и занять свое место у телефона в штабе гарнизона. Но как я буду жить в Риме без Иды? Как жить там, зная, что она совсем рядом, а я не могу даже видеть ее?!

Никогда еще не чувствовал я себя таким одиноким. Единственным моим утешением было милое и родное лицо полковника Дельфино. Прежних моих товарищей уже не было в казармах — все они давно сражались в Ливии; Катерво занимался скульптурой в Карраре; Джованни Дзерри исчез; синьора Бонуччи была невероятно сердита на меня; и у меня не было денег, чтобы продолжать занятия у профессора Мартино.

Когда у меня бывало свободное время, я часто прогуливался по виа Паолина — это рядом со штабом

гарнизона. И я не мог не приметить одну светловолосую девушку, которая проходила по этой улице каждый день всегда в одно и то же время, видимо, возвращаясь домой. Я заинтересовался ею.

Прошло несколько недель. Мы стали уже говорить друг другу: «Добрый вечер!». Однажды я проводил ее немного. Она назвала мне свое имя — Костанца Каррони. Отец ее был маклером по сельским делам: он ссужал деньги крестьянам в обмен на право купить их будущий урожай раньше других. По старой традиции он занимался своим ремеслом у фонтана на площади Пантеон. Что касается Костанци, то она работала в редакции газеты «Ла Трибуна» — надписывала там адреса подписчиков.

Я не забыл Иду, но все, что случилось, слишком задело мою гордость. С Костанцей я не чувствовал себя больше таким одиноким. Очень скоро после того, как мы познакомились, я предложил ей обручиться. Я объяснил, что пожениться мы сможем, однако, очень нескоро. И хотя я мог предложить ей только свою бедность и надежды на будущее, она согласилась.

Между тем время шло, а я все еще не занимался пением. Служба в армии должна была кончиться в ближайшие месяцы, и мне надо было искать какую-то работу. Казалось, жизнь так и хочет, чтобы я начинал все с начала.

Я записался в число кандидатов на вакантную должность в административном управлении муниципалитета. Тягостно было сознавать, что моей школьной подготовки совершенно недостаточно для этого. Но мне казалось, все же, что в армии я кое-чему научился, и, может быть, этого хватит. Явившись на экзамен, я посидел там с часок, совершенно подавленный, уставившись в листок с арифметической задачей. Она была, по-видимому, совсем нетрудной, но для меня это было все равно, что китайская грамота. Наконец на нетронутом листке бумаги, где должно быть изложено решение задачи, я изобразил музыкальную ноту и начертал слегка видоизмененную строчку из арии Каварадосси: «Как светлый сон, исчезла... служба!». Затем я вручил листок экзаменатору и удалился.

И снова мне пришлось обратиться за помощью к полковнику Дельфино. Он обещал не терять меня из виду и посоветовал ни о чем не беспокоиться.

— Кстати, а как дела с пением? Не забудь, что ты обещал мне ложу в опере!

Я объяснил ему, что пока у меня нет денег, чтобы брать уроки.

— Ну ладно... А впрочем, подожди-ка! Ведь тебе, наверное, могли бы помочь как-нибудь в академии Санта Чечилия. Почему бы тебе не сходить туда и не поговорить?

Академия Санта Чечилия — знаменитая и высокочтимая музыкальная школа в Риме. Мне даже в голову не приходило, что я могу иметь к ней какое-нибудь отношение. Однако я последовал совету полковника и отправился в академию. Узнав, что там скоро начнутся конкурсные приемные экзамены, я решил принять в них участие.

Нас было семнадцать человек конкурентов. На экзамене я пел арии из «Марты» Флотова и из «Луизы Миллер» Верди и закончил арией из «Мефистофеля» — «Вот я и у предела...». Я чувствовал себя довольно уверенно, как вдруг возникло одно обстоятельство, которого я никак не мог предвидеть: экзамен по фортепиано. Нечего было и думать, чтобы выйти из положения с помощью какой-нибудь авантюры. Поэтому я честно сказал экзаменаторам, что единственный инструмент, на котором я умею играть, — это саксофон.

Я был так подавлен, что предпочел бы не ждать результатов экзамена, но поскольку никто не уходил, я решил, что совсем скомпрометирую себя, если уйду. Пришлось долго ждать, пока экзаменаторы составляли приемный акт. Наконец появился директор академии профессор Станислао Фальки. Поднявшись на возвышение, он стал вызывать кандидатов одного за другим; сердце у меня оборвалось, когда я понял, что обо мне он будет говорить в последнюю очередь.

— Кандидат Беньямино Джильи, — торжественно начал профессор, — явился на экзамен, не имея элементарных сведений о фортепиано, не умея играть на нем. Мы все отлично знаем, что никто не может быть принят в академию без знакомства с фортепиано. — Он сделал паузу, бросил на меня суровый взгляд и продолжал: — Тем не менее на экзаменационную комиссию вокальные и артистические способности вышеназванного кандидата произвели столь сильное впечатление, что она решила сделать для него исключение. — Профессор снова прервал чтение — на этот раз, чтобы улыбнуться мне. — Я рад сообщить, — закончил он, — что Беньямино Джильи занял на конкурсе первое место, и ему присуждается стипендия шестьдесят лир в месяц.

Занятия в академии должны были начаться только осенью, а моя военная служба подходила уже к концу. Полковник Дельфино посоветовал мне провести лето в Реканати.

— Родители твои, конечно, не молодеют, — сказал он. — Побудь немного с ними. Они будут рады. Потом тебе надолго придется расстаться с ними. Пусть матушка покормит тебя вкусным супом, а ты надышись там как следует чистым воздухом. Не забывай, что тебе предстоит немало потрудиться, и это будет тяжелый труд.

Он обещал написать мне, как только услышит о какой-нибудь подходящей работе, имелась в виду работа на полдня, чтобы пополнить как-то мою скромную стипендию.

Это было золотое, беззаботное лето. Во время своего предыдущего приезда в Реканати я, можно сказать, носил траур по Иде — даже редко выходил из дома. Теперь же я с радостью возвращался к детству, воскрешая те славные дни, когда забирался с отцом на колокольню и помогал ему звонить в колокола или уходил гулять с доном Романо далеко за город до самого холма «Инфинито»; когда маэстро Лаццарини учил меня петь мотеты под аккомпанемент органа; когда я болтал с мастро Паро в его мастерской или играл на саксофоне в оркестре маэстро Баттелли, а синьор Вердеккья, хозяин аптеки, предлагал мне рюмочку своего анисового ликера. Столичному жителю, каким я стал теперь, прежняя провинциальная жизнь представлялась безмятежной, спокойной, полной мечтаний. Бесконечно жаль будет расставаться с этой жизнью, когда подойдет время. Мне нужно было некоторое усилие воли, чтобы вспомнить, что в Риме меня ждет театр «Костанци» и что я уже на половине пути к тому, чтобы стать певцом.

ГЛАВА XI

Мой брат Катерво снова жил теперь в Риме. Он женился и снимал квартиру на виа деи Понтефичи. Он предложил мне свое гостеприимство, но на этот раз уже не могло быть и речи о прежней «богеме». Мы становились благоразумными, респектабельными горожанами. Анджело Занелли предложил Катерво сделать несколько эскизов для «Алтаря Отчизны» — огромного монументального сооружения — памятника Виктору- Эммануилу II, который теперь является одним из самых характерных украшений Рима. Что касается моих дел, то полковник Дельфино сдержал свое обещание и нашел мне место техника-ассистента в фотографическом отделе министерства просвещения: работать там нужно было только полдня, а жалованья полагалось 60 лир в месяц. Вместе со стипендией это составляло 120 лир. Я никогда не был таким богачом.

По утрам я занимался в академии. Моим преподавателем был великий баритон Антонио Котоньи[9]. Он был одним из членов экзаменационной комиссии и еще тогда, на экзамене, выбрал меня себе в ученики. Я считаю величайшим счастьем, что мне довелось знать Котоньи. Это был великий артист и в то же время необычайно добрый и благородный человек. Он не только болел душой за музыкальные успехи своих студентов, но и беспокоился об их жизненных нуждах и не раз посылал им анонимные подарки — пару обуви, пальто и даже деньги, если считал, что это необходимо.

Котоньи совершенно был лишен какого бы то ни было тщеславия и зависти, свойственных многим певцам. Тридцать лет пел он в императорском театре в Москве в качестве «царского баритона» и был еще в зените своей славы, когда на московской сцене появился другой итальянец, баритон Баттистини[10].Котоньи решил тогда, что его господство в театре длилось достаточно долго, и принялся наставлять молодого певца как своего преемника. Даже не предупредив его ни о чем, он явился к Баттистини в 8 утра, и тот был немало удивлен.

— Молодой человек, — сказал ему Котоньи без всяких преамбул, — не тратьте время на подготовку своей партии в «Дон-Жуане». Здесь, в императорском театре, существуют некоторые традиции, связанные с исполнением этой партии. Позвольте я их объясню вам.

В тот вечер, когда состоялся дебют Баттистини в «Дон-Жуане», Котоньи вышел вместе с ним на сцену и на виду у всей публики обнял его и сказал русским театралам несколько прощальных слов. На следующий день он уехал в Рим и никогда больше уже не пел на сцене. Престиж его был так велик, что академия Санта Чечилия сразу же предложила ему кафедру. К тому времени, когда я поступил в академию, Котоньи преподавал там уже лет двадцать, если не больше.

Я никогда больше не встречал такого человека, как Котоньи. Меня волновала сама мысль о том, что я учусь в его классе и что я занимаюсь у того, кто был одним из величайших оперных певцов Европы. Больше того, каждый, кому приходилось встречаться с Котоньи, чувствовал, как облагораживает одно общение с этим человеком. И, разумеется, я был возмущен, когда Фальки, директор академии, сказал мне, что я теряю время, занимаясь в классе у Котоньи.

«Где, — спросил я оскорбленно, — где еще можно найти такого выдающегося, такого замечательного педагога, как он?» Но Фальки настаивал на своем. Ответственность за мой голос, сказал он, теперь уже несет он, Фальки. Котоньи больше восьмидесяти лет, сил у него уже немного. И если я хочу сделать успехи, то должен перейти в класс маэстро Энрико Розати.

Я упрямо возражал, пока мог, но Фальки был все же директором академии, и мне пришлось в конце концов последовать его совету. Я не знал, как объяснить свое поведение Котоньи и что сказать Розати. Я пришел к нему в класс очень неохотно. Розати сразу же понял это.

— Вас здесь никто не держит. Если не нравится, можете уходить, — отрезал он без тени досады в голосе.

Я все же остался. Маэстро Розати оказался идеальным педагогом. Он бывал порой строгим и требовательным и всегда умел заставить своих учеников очень много работать. (В этом смысле, несомненно, у него я получил больше, чем у Котоньи.) И так же, как когда-то синьора Бонуччи, он прекрасно понимал мой голос и руководил моими занятиями, словно не прилагая ни труда, ни усилий. Он был моим учителем и ментором все три года, пока я учился в академии; он

же подготовил меня к дебюту. Я счастлив, что наш общий труд завершился дружбой, которая длилась затем всю жизнь. Пользуясь случаем, я хочу запечатлеть на этих страницах чувство признательности и любви к моему учителю.

К этому времени уже стало ясно, какие упражнения подходят моему голосу. Но в моей манере петь были еще некоторые недостатки, и маэстро Розати решил освободить меня от них. Я привык, например, петь на полном дыхании, всей силой моих легких. Но в результате получалось, что некоторые высокие ноты я брал с трудом. Розати помог мне развить некоторые модуляции тона и научил ощущать пропорции. Он заставил меня отложить на время оперные партии и сосредоточил все мое внимание на нежных мелодиях XVII и XVIII веков; из них особенно запомнились мне «Фиалки» Моцарта. Через полгода упорной работы — мы занимались с ним не только в академии, но и частным образом у него дома — я смог наконец так спеть необычайно трудное «Ингемиско» из Реквиема Верди, что маэстро остался очень доволен.

Однажды весной, в конце семестра, маэстро Розати повез весь свой класс на традиционную загородную прогулку. Мы отправились во Фраскати — это на Альбинских холмах. Погуляв по чудесному парку виллы Альдобрандина, мы расположились за длинным столом в саду небольшой таверны, чтобы подкрепиться молодым барашком с зелеными бобами и сыром. Сыр оказался очень соленым, и без доброй порции ароматного фраскати с ним, конечно, было бы не справиться. Мы развеселились, но с нами были и девушки, и поэтому мы вели себя вполне благопристойно.

Разрядка все же наступила, но позже, когда мы уже возвращались в Рим, стиснутые в душном, медленно ползущем трамвае. Какие-то подвыпившие парни стали отпускать в адрес наших девушек нехорошие шутки. Сначала мы делали вид, будто не замечаем их. Нас было много, а они держались так нагло, что обстановка быстро накалилась. Возникла одна из тех ситуаций, которые — в Италии, во всяком случае, — обычно кончаются потасовкой.

— Бога ради, Беньямино, начни-ка петь что-нибудь! — шепнул мне маэстро Розати.

Первое, что мне пришло на ум, было «Ингемиско», и я, не задумываясь, запел. Спустя мгновение я понял, как неуместна эта мелодия в этих условиях, но было уже поздно. В отчаянном усилии сосредоточиться и петь как можно лучше я совершенно забыл о том, что происходит вокруг. Когда же я кончил, в переполненном трамвае царило гробовое молчание. Я осмотрелся. Задиры, пристававшие к нам, были ошеломлены. Никакие аплодисменты не доставили бы мне такого триумфа.

Празднество по случаю окончания занятий в академии Санта Чечилия обычно привлекало многих любителей музыки из римского света. Приняв раз или два участие в этих празднествах, я вскоре приобрел некоторую репутацию, видимо, очень неплохую, потому что меня стали постоянно приглашать петь на званых собраниях в высшем обществе. Вообще это было не принято в академии — студенты не имели права выступать как профессионалы. Но денежное вознаграждение было столь соблазнительным, что я решил нарушить эту традицию. За один вечер я мог заработать в три-четыре раза больше того, что получал за месяц работы в фотолаборатории, где проявлял пленку.

Я оставил эту работу и с тех пор вторую половину дня тоже посвящал занятиям. Вечером же, под псевдонимом Мино Роза (это была уловка, чтобы уклониться от запрещения), я пел в салонах маркиза Рудини, синьоры Гарони, князя Блуменштиля, русского посланника Крупенского и других представителей высшего света. Пел я даже у графини Спаноккья, той самой госпожи, у которой служил когда-то лакеем. Мы посмеялись вместе с ней, вспомнив, как я, бывало, обслуживал ее гостей в белых перчатках со следами соуса на них.

Иногда мне приходилось брать напрокат фрак, но в нем у меня был довольно смешной вид. В конце концов я вынужден был заказать фрак по своей мерке. Очевидно, когда есть деньги, все возможно. Теперь я зарабатывал до трех тысяч лир в месяц. Можно ли сравнить их с теми шестьюдесятью лирами, на которые я умудрялся жить в далекие времена «пеццетти»!

Летом 1914 года настал последний день моих занятий в академии Санта Чечилия. Выпускные экзамены я выдержал отлично и занял первое место среди теноров. На большой бал в академию съехалось множество гостей специально, чтобы послушать наш концерт. Среди них оказалось немало импресарио, которые готовы были наброситься на нас, словно волки на ягнят, как только те покинут загон. И Фальки, и Розати — оба советовали мне быть осторожным и внимательно прислушиваться ко всем предложениям. Я не сомневался, что они дают мне разумный совет, и последовал ему.

Затерявшись в шумном, заполненном великосветскими дамами зале, тихонько сидела в уголке старая деревенская женщина в белом платочке, завязанном узелком. Это была моя матушка. Она одна совершила далекое путешествие из Реканати в Рим. На концерте я спел арию «О, чудный край!» из «Африканки» Мейербера, из той самой оперы, что была когда-то в репертуаре духового оркестра, в котором я играл на саксофоне по воскресным дням на площади Леопарди.

Буря аплодисментов, разразившаяся, когда я кончил, не обманула мои надежды, но я был вознагражден и большим — я увидел, как восьмидесятилетний знаменитый Антонио Котоньи обнимает мою матушку, целует ей руки и поздравляет с успехом сына.

— А теперь, — сказал мне маэстро Розати глухим голосом, — теперь ты можешь смело взглянуть в лицо фортуне.

ГЛАВА XII

Долгое, упорное восхождение завершилось. Впервые в жизни я поднялся на вершину и мог оглянуться вокруг. Позади было шесть лет занятий, неизменное первенство в академии и двадцать четыре года жизни. Как сказал маэстро Розати, я мог теперь смело взглянуть в лицо фортуне, иными словами, готов был предстать на суд импресарио, критики и публики.

Перспектива эта была невероятной и потому очень тревожной. Но мне снова повезло. После окончания академии у меня оказалось такое множество предложений разных импресарио, что я мог с утра до вечера ломать голову, выбирая кому отдать предпочтение.

Маэстро Розати посоветовал мне принять участие в Международном конкурсе вокалистов, который должен был состояться в Парме в июле 1915 года. Конкурс должен был выявить и поощрить новые вокальные таланты. Участвовать в нем могли только те певцы, которые еще не приобрели известности. Организаторами конкурса были маэстро Клеофонте Кампанини, дирижер и профессор Пармской консерватории (ему принадлежала сама идея конкурса), и одна щедрая американка — госпожа Элизабет Маккормик из Чикаго (она финансировала конкурс). Победителей конкурса ждал контракт на сезон в Чикагском оперном театре. Маэстро Кампанини и синьора Маккормик собирались проводить этот конкурс каждый год и в основном для того, чтобы перед началом сезона молодые талантливые певцы имели возможность закрепить как- то свое положение и не попасть, как это часто случалось, в цепкие лапы не слишком щепетильных агентов и импресарио.

Первая мировая война нарушила все эти хорошие планы. В последующие годы конкурс больше не проводился, а победителям его так и не пришлось петь в Чикаго. В конце концов оказалось, что единственным человеком, получившим хоть какую-то пользу от этого конкурса, на который было истрачено столько денег и возлагалось столько надежд, был я.

В это знойное лето 1915 года нас собралось в Парме 105 человек: 32 тенора, 19 баритонов, 6 басов, 40 сопрано, 6 меццо-сопрано и 2 контральто. Италия была представлена очень хорошо, но конкурсу предшествовала большая реклама в печати, и много певцов приехало из Москвы, Нью-Йорка, Чикаго, Буэнос- Айреса. Наши дорожные расходы и все расходы во время пребывания в Парме в течение трех недель полностью оплачивались синьорой Маккормик.

Парма вселяла в меня уверенность. Я никогда еще не бывал на севере Италии, и все равно чувствовал себя в Парме, как дома, город этот, хоть и отличается более пышным придворным стилем, по существу — такая же провинция, как и Реканати. Я знал, что Парма связана с именем Верди и что жители города пользуются репутацией страстных любителей музыки. Насколько обоснована эта репутация я убедился на собственном опыте. Все жители Пармы, даже самый простой народ, следили за нашим конкурсом с живейшим интересом и волнением, словно это были музыкальные олимпийские игры, и принимали нас с большим гостеприимством и радушием.

Председателем жюри конкурса был профессор Итало Аццони, вице-директор Пармской консерватории. В жюри входили еще два профессора консерватории, дирижер, адвокат и мой старый знакомый, тенор Алессандро Бончи, тот самый, у которого служил когда-то мой друг Джованни Дзерри. Три недели подряд по девяти часов в день сидели члены жюри в концертном зале консерватории; каждый участник конкурса должен был спеть три оперных отрывка. А так как нас собралось сто пять человек, то времени на это требовалось очень много. Был июль, жара стояла тропическая, и все — члены жюри и участники конкурса — поглощали неимоверное количество холодного пива. Я никогда еще не пил столько пива, как тогда.

Мой черед подошел в начале третьей недели. Я спел арию из оперы «Зигурд» Рейера, последнюю сцену из «Травиаты» Верди и «О, чудный край!» из «Африканки» Мейербера. Многие из участников конкурса были очень талантливы, но большинство не отвечало даже самым минимальным требованиям из-за слишком слабой или плохой вокальной подготовки.

Результаты конкурса стали известны на другой же день. Я был объявлен «находкой» конкурса. В отчете экзаменационной комиссии в том месте, где речь шла обо мне, один из членов жюри большими печатными буквами записал: «НАКОНЕЦ-ТО МЫ НАШЛИ ТЕНОРА!». Последнее слово было трижды подчеркнуто красным карандашом.

Печать подняла такой шум вокруг нашего конкурса, что известие о «находке» все итальянские газеты напечатали большими буквами. Я был буквально завален грудой телеграмм от всяких агентов, импресарио и директоров театров со всех концов Италии. «Вот сейчас-то, — решил я про себя, — как раз и следует быть очень осторожным и ни в коем случае не надо терять голову». Вернувшись в Рим, я посоветовался с маэстро Розати. Он препоручил меня одному очень дельному и толковому агенту по фамилии Лусарди, и затем они вместе помогли мне решить необычайно важный для каждого начинающего певца вопрос — где дебютировать.

Ясно было, что долго почивать на пармских лаврах нельзя. Мне предстояло найти какой-то театр с хорошей репутацией, в репертуаре которого была бы в начале сезона опера с подходящей теноровой партией. Похоже было, что всем этим требованиям отвечал театр «Сочале» в Ровиго — мне предложили там партию Энцо ди Сантафиора в опере «Джоконда» Амилькаре Понкиелли.

Ровиго, как и Реканати, находится недалеко от Адриатического моря, только гораздо севернее. Это обстоятельство тоже весьма расположило меня. Оперный сезон должен был начаться здесь намного раньше, чем в других городах, потому что его приурочивали к открытию большой осенней ярмарки, на которую

обычно съезжалось много народу со всех концов Южной Италии. Это тоже меня устраивало; чем раньше состоится мой дебют, тем лучше. Кроме того, в театре «Сочале» меня ждал прекрасный дирижер Джузеппе Стурани. Он тоже входил в экзаменационную комиссию в Парме. Другие солисты, с которыми мне предстояло петь, — это сопрано Тина Поли-Рандаччо и баритон Сегура-Тайен. Но окончательно я решил выбрать для дебюта Ровиго, когда узнал случайно из разговора с маэстро Розати, что Антонио Котоньи, великий баритон былых времен, которым я так восхищался в Санта Чечилия, дебютировал в этом же самом театре. Я был убежден, что это хорошее предзнаменование.

ГЛАВА XIII

Август 1914 года. Слова эти звучат трагически — началась первая мировая война. Но певцы — эгоисты, и мои воспоминания о том страшном времени, когда содрогнулся весь мир, носят сугубо личный характер. Это были долгие дни, проводимые у фортепиано в затемненной комнате маэстро Розати. Окна были плотно закрыты ставнями, чтобы хоть как-нибудь сохранить прохладу и спастись от несносной жары, а мебель укрыта чехлами, потому что семья профессора уехала на дачу, оставив его заниматься моим дебютом. Иногда мы прерывали занятия, чтобы сварить кофе или открыть банку сардин. Затем маэстро снова садился за фортепиано, и наши занятия продолжались часами. Доносившиеся с улицы крики газетчиков сообщали каждый день о сражениях во Фландрии; я ждал, пока голоса утихнут, и снова повторял прерванное упражнение на пьяниссимо. Что еще оставалось делать? Ведь мне тоже предстояло сражение, которое надо было выиграть.

Когда природа наделила меня голосом, она оказалась достаточно предусмотрительной, чтобы дать в придачу еще и хорошую память. Я не представляю, как бы умудрялся петь целые оперы, не будь у меня такой памяти. Однажды в четыре дня пришлось выучить «Ласточек» Пуччини, в другой раз за неделю — «Жаворонка» Масканьи. На подготовку первой моей партии у меня было целых шесть недель. Почти не приходилось тратить усилий на заучивание партии, и я мог целиком сосредоточиться на технике и стиле исполнения. Маэстро Розати был, так сказать, «совершенствователем». Я полагаю, что мой дебют имел для него такое же большое значение, как и для меня. Он подготовил меня очень хорошо, и я чувствовал себя уверенно.

Партия Энцо казалась мне идеальной для начинающего певца. Она не представляет особых трудностей и в то же время дает большие возможности показать голос. И хотя музыка «Джоконды» не отличается особым своеобразием, это все же, несомненно, «опера для пения» — в ней шесть блестящих сольных партий: сопрано, меццо-сопрано, контральто, баритон, бас и главным образом тенор. Поставленная впервые в Милане в 1876 году, «Джоконда» относится к той старинной школе, которая стремилась дать в опере как можно больше арий, чтобы певцы имели возможность петь: Понкиелли не был революционером в оперной музыке.

Тем не менее «Джоконда» — это в каком-то смысле веха в истории итальянской оперы. Ритм ее более быстрый, чем было принято в те времена, оркестровка более четкая, и сценически опера более эффектна. Старые формы речитативов и арий звучат в ней с новой силой.

Либретто, наверное, не заслуживает особого внимания. Это любовная история времен Возрождения, переделанная Арриго Бойто, этим разносторонним гением, из забытой пьесы Виктора Гюго «Анджело — тиран Падуанский».[11] В ее сюжете есть все: несчастная любовь, попытка побега, симуляция отравления, обманутая добродетель, самоубийство; в ней есть государственные деятели, объявленные вне закона, нищие и шпионы, одинокие знатные дамы... Должно быть, это не шедевр искусства, но думаю, что это материал для отличного представления. События в либретто, возможно, слишком запутанные, невероятные, но они очень динамичны. И все происходит на пышном, богатом фоне, полном колорита эпохи. Есть в опере и прекрасная балетная музыка, в частности, знаменитый «Танец часов». Я вспоминаю самые различные случаи, когда мне приходилось петь в «Джоконде» после того далекого дебюта в Ровиго, и должен сказать, что и певцам, и публике она всегда доставляла удовольствие.

На подготовку мне дали две недели репетиций вместе с труппой. Я приехал в Ровиго в начале октября и снял комнату у двух старушек-сестер. Обе они были акушерками. Старушки так заботились обо мне, так внимательно и ласково ухаживали за мной, словно я был только что родившимся младенцем. В тот момент, когда мне предстояло такое серьезное испытание, их внимание и забота очень помогли мне.

Знаменитая ария «Небо и море» в середине II акта всегда была пробным камнем для тенора, и если она удавалась, то успех певца в «Джоконде» был обеспечен. Ария кончается словами: «Ах, приди! Ах, приди!». Последняя нота арии по оригиналу Понкиелли — соль. Но публика решила со временем, что это просто облегчение, которое придумали певцы, выразила свое недовольство по этому поводу, и скоро стало традицией пренебрегать оригиналом и брать вместо соль ноту си-бемоль.

Я легко и свободно брал си-бемоль на всех репетициях, чувствуя себя вполне уверенно. Но на генеральной репетиции я сделал шаг назад. Закрытый гласный звук получался как будто хорошо, но перед си-бемоль я неожиданно смутился. И тут я впервые почувствовал, что нервничаю.

— Не беспокойтесь из-за си-бемоль, — сказал маэстро Стурани. — Все остальное вы пели блестяще. Почему бы вам не остаться верным оригиналу и не брать здесь соль?

— Но публика хочет, чтобы здесь было си-бемоль!

— От вас она этого не ждет. Она знает, что вы дебютант.

Долгожданный день наступил наконец. Это было 15 октября 1914 года. Я прекрасно понимал, что для публики, заполнившей в тот вечер театр «Сочале», мое появление на сцене было совершенно случайным. Самое большое, что могло вызвать мое имя на афише, это легкое любопытство: «Новый тенор? Кто знает, как он поет?..».

Публика пришла послушать Тину Поли-Рандаччо в главной роли, Сегуру-Тайена в роли Барнабы и Иду Цицольфи в роли Лауры. И хотя маэстро Стурани уверял меня, что от начинающего дебютанта многого и не ждут, я знал, что не могу рассчитывать на снисхождение. Что бы ни было, в любом случае судить обо мне будут со всей строгостью. И я был рад этому.

Перед спектаклем я долго думал о матушке, потом поцеловал ее фотографию, помолился мадонне, выпил очень много крепкого кофе. Должно быть, все это помогло. Я пел действительно хорошо. Но когда дошел до арии «Небо и море» и начал петь ее, я почувствовал вдруг какой-то страх. Возьму ли последнюю ноту? Я еще не решил, брать или не брать си-бемоль. Продолжая петь, я стал смотреть в зрительный зал, пытаясь найти в нем моих старушек-акушерок. Им я рассказал о всех своих тревогах и опасениях. Может быть, если я встречусь с ними взглядом, их материнское участие поможет мне взять си-бемоль. Но тут же я отвел взгляд: при виде этого моря лиц у меня закружилась голова. Я набрал дыхание, чтобы взять си- бемоль и вдруг почувствовал, что горло сжимает какая-то спазма. Я не отважился на риск и взял соль.

Публика аплодировала мне достаточно энергично. Коллеги были более чем великодушны в своих поздравлениях. Акушерки обнимали меня, целовали и плакали от радости, да и сам я понимал, что, кроме этого неудавшегося си-бемоль, все обошлось хорошо. Печать на другое утро подтвердила мнение пармского жюри: я был «находкой» и «полностью созревшим, сложившимся артистом». Критики единодушно предсказывали мне хорошее будущее. Я вздохнул с облегчением и решил не думать больше об этом си-бемоль.

В гот же день я случайно услышал разговор одного оркестранта с хористом.

— Возможности Джильи довольно ограничены.

— Как видно.

— Вы заметили, он не смог взять си-бемоль.

Задетый за живое, я подошел и посмотрел им прямо в лицо.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил я. — Я брал это си-бемоль уже десятки раз в других операх. Я просто считаю, что здесь оно ни к чему. Вот и все!

Теперь, однако, я чувствовал себя совершенно уверенно. На следующем спектакле в тот же день я спел «Небо и море» без всякой нервозности, заранее решив, что возьму в конце соль. Но на этот раз публика осталась недовольна и наградила меня лишь обычными вежливыми аплодисментами. Ясно было, что она во что бы то ни стало хочет услышать си-бемоль. Но я решил стоять на своем. Кроме того, критики не упрекали меня за это соль. Публику нужно отучать от ее капризов, решил я, и нужно научить ее уважать оригинал.

Так я сказал самому себе. Но на деле где-то в глубине души прекрасно понимал, что все это одни рассуждения и только уловка для того, чтобы спрятать свой страх перед ужасным ощущением, когда горло сжимает страшная спазма.

На третьем спектакле я был по-прежнему враждебно настроен по отношению к публике. Я снова решил взять соль, независимо от того, нравится ей это или нет. Но когда я уже подошел к концу арии, то неожиданно почувствовал прилив смелости, а может быть, это был вызов, прорвавшийся из глубины души. «Сейчас я вам покажу!» — решил я про себя, не слишком рассуждая при этом, и всем своим голосом, всем своим существом взял это злополучное си-бемоль.

В ответ разразилась невероятная овация — первая овация за время моей еще совсем недолгой жизни на сцене. (До этого она уже выпала однажды на мою долю, когда я пел партию сопрано в Мачерате.) Публика вскочила с мест, восторженно аплодировала, бросала вверх программки, требовала бис. Дирижеру пришлось положить на пюпитр свою палочку. Спектакль был прерван. Но я не стал петь на бис: не хотел испытывать судьбу. Я сам не ожидал от себя такого, и это даже удручало меня, несмотря на облегчение, которое все же пришло. Как мне удалось взять это си-бемоль? Я никак не мог понять...

В эту ночь я не мог уснуть и все думал: неужели вся остальная моя жизнь сложится так же? Если так, то это даже страшно. Почему я должен выделяться среди других? Почему именно мне дано обладать силой, которая заставляет публику в восторге вскакивать с мест, требовать бис, в то время, как мои старушки-хозяйки, эти добрые и милые создания, не смогли в жизни даже найти себе мужей? Это верно, я немало потрудился. Но есть ведь и другие певцы, которые, несмотря ни на какие старания, так никогда и не добиваются успеха...

ГЛАВА XIV

В Ровиго я получил один очень важный урок: певец целиком зависит от публики. Публика платит, чтобы слушать его, она даст ему средства для существования. И в пределах своих творческих возможностей он должен честно отдавать ей в обмен все, что она требует от него. Певец может что-то предлагать публике, но не должен навязывать ей свои желания. Он должен нравиться, завоевывать симпатию публики. Иначе ему лучше сразу же покинуть сцену. Публика - это его судья, его жюри, его трибунал.

Критики тоже имеют большое значение. Но все же, с точки зрения певца, — второстепенное. Певцы легко могли бы обойтись и без критиков. Иногда мне и в самом деле совершенно серьезно казалось, что я прекрасно мог бы обойтись и без них. А вот без публики певец немыслим. Здесь одно дополняет другое.

Даже самые известные и знаменитые певцы никогда не бывают настолько гордыми, чтобы не прислушиваться к критике, если, конечно, это правильная, толковая и полезная критика. Но большинство критических статей в газетах — это всего лишь сравнение одного спектакля с другим, сравнение с тем, как тот или иной певец пел рту арию пять, десять или пятнадцать лет назад. Такая критика ничего не дает мне. Единственное, что всегда было важно для меня, — это знать, как я пел в каждом конкретном случае, не показалось ли слушателям мое исполнение неискренним, тронул ли я их сердца, доставил ли им глубокие переживания? Ни один критик ни разу не мог обидеть меня или встревожить до тех пор, пока публика оставалась довольна мною. Никакие самые фантастические похвалы журналистов не могли утешить меня, если в зале мало аплодировали или я сознавал в глубине души, что не заслуживаю аплодисментов.

Я не жалуюсь на своих критиков. За всю мою карьеру они всегда были более чем великодушны в своих оценках моего пения. Правда (особенно в Англии и Америке), они всегда готовы были упрекнуть меня в том, что я, по их мнению, «пою для галерки». Если разобраться по существу, они не ошибались. Пение тем и отличается от всех прочих музыкальных форм искусства, что творчество композитора вдохновляется самой жизнью и что выражение свое оно находит не с помощью какого-нибудь медного или деревянного инструмента, а с помощью такого в высшей степени субъективного инструмента, как человеческий голос. Я уже говорил раньше о том, что певцу необходимо ощущать свое единение со слушателем. Иначе все его действия сводились бы к чисто технической проблеме извлечения звука из своего горла, и он не отдавал бы тогда пению все самые лучшие чувства, не вкладывал бы в звучание нот все свое сердце.

Порой в пылу волнения я допускал, должно быть, ошибку, слишком бурно выражая свое стремление ощутить это общение со слушателями. Но критики должны понять, что певец не может жить без аплодисментов.

В Ровиго я пел в «Джоконде» еще одиннадцать раз. Взобравшись на колокольню, я уже не хотел слезать с нее: взяв однажды си-бемоль, я не хотел отступать, и все одиннадцать раз брал эту ноту.

В конце октября у меня оказалось десять свободных дней до начала спектаклей в Ферраре, и я мог отдохнуть. Но я не остался в Ровиго, а поспешил на это время в Рим.

— Я не могу больше так! — сказал я маэстро Розати. — Это си-бемоль мучает меня, словно тяжелый кошмар. Иногда оно удается мне, иногда чувствую, что не могу взять его. В Ровиго я завоевал публику только на третьем спектакле. А в Ферраре все придется начинать с начала.

— В Ферраре все будет великолепно! — ответил маэстро, — Мы позанимаемся с тобой как следует. И все будет в порядке.

Так мы и сделали.

— Отлично, — сказал маэстро через неделю, — Как теперь си-бемоль?

— Теперь я, кажется, верю, что могу взять его благодаря вам.

Он улыбнулся.

— Конечно, я не сомневаюсь, что теперь ты будешь петь совершенно уверенно и будешь брать не только си-бемоль, но и чистое си и даже дальше...

— Что вы хотите сказать?..

— Неделю назад, когда мы начинали заниматься, я велел настроить рояль на тон выше, на целый тон! — объяснил он и подмигнул. — Так что всякий раз, когда ты думал, что берешь си-бемоль, ты превосходно брал до. С чем тебя и поздравляю!

В Ферраре меня представили однажды вечером великому дирижеру, маэстро Туллио Серафину.

— Я слышал, как вы поете. У меня есть предложение к вам. Сезон в театре «Карло Феличе» в Генуе открывается 26 декабря оперой «Манон» Массне. Хотите петь де Грие?

«Карло Феличе» — один из шести крупнейших оперных театров Италии.

В то время во всех театрах страны было примерно триста теноров. И все же именно мне, дебютировавшему всего месяц назад, предлагали открыть сезон в этом театре. Предлагал сам дирижер, да еще такой, как Серафин!

«Вот, — подумал я про себя, — как меня уже ценят!» Маэстро Серафину я сказал только:

— Благодарю, маэстро, что вы подумали обо мне. Я попробую.

В Генуе я почувствовал, что расстался с провинцией. Жизнь тут шла в таком стремительном темпе, которого я никогда не знал раньше. И я нисколько не удивился, когда узнал, что именно в этом городе родился Христофор Колумб. Люди говорили здесь на каком-то странном наречии, которое я понимал с трудом. Генуэзцы — это прежде всего моряки и торговцы, для которых самое главное на свете — деньги, и самые далекие точки на географической карте не означают ничего другого, кроме рынков, до которых нужно добраться или которые еще предстоит захватить.

Все это составляло сильный контраст спокойной, размеренной жизни на юге Италии. В течение многих веков, в те времена, когда Римом и Реканати правили папы, Генуя уже обладала самоуправлением и была независимой морской республикой. Нетрудно было почувствовать здесь некоторую разницу. Даже не зная хорошо истории, я понял, путешествуя по Италии, что вокруг меня сама история начинала оживать.

В «Манон», так же, как в «Джоконде», моей партнершей была известная сопрано; на этот раз — Розина Сторкьо. В отличие от Тины Поли-Рандаччо она была задета тем, что ей предстоит петь с каким-то начинающим тенором, и немедленно пожаловалась на это Серафину.

— Подождите немного, синьора, и судите потом, — ответил ей маэстро.

— О, но я уже сейчас вижу, что это такое! — настаивала Сторкьо. — Очередной ваш протеже! Неужели я, по-вашему, недостойна лучшего партнера?!

На репетициях она не упускала случая дать мне понять, что я выскочка и лезу не на свое место. Мне было довольно трудно в таких условиях изображать страдания несчастного влюбленного, но я решил, что во время спектакля не позволю ей мешать мне. «Терпение, — говорил я себе. — Без трудностей ничего не бывает: в Ровиго — си-бемоль, здесь — враждебность примадонны».

Я прочитал душещипательный роман аббата Прево, который лежит в основе либретто, перечитал его раз- другой. И наконец в моем представлении возник мой собственный образ Манон. Я решил, что на спектакле буду думать только о нем.

Мне удалось это. Когда я начал петь «Песнь мечты» в I акте, синьора Сторкьо вполне могла быть и за тысячу миль от меня. Я думал только о той бессердечной распутнице Манон Леско, образ которой носил в своем воображении.

Богатые генуэзские жители были страстными поклонниками оперного искусства. Я никогда еще не пел в таком большом театре, и потому был совершенно потрясен, когда обнаружил, что аплодисменты могут походить на ураган. В Риме я часто бывал, разумеется, на галерке в театре «Костанци», аплодируя Лаццаро, Бончи или Баттистини. Непонятно, почему, но аплодисменты звучат совсем по-другому, когда сам стоишь на сцене и слышишь их из зрительного зала. Неужели все эти аплодисменты мне? Это даже немного пугало. «Бис! Бис!» — кричала публика, топая ногами. Растерянно, не зная, что делать, посмотрел я на Серафина, который стоял за дирижерским пультом. Он кивнул мне, как бы говоря: «да». Я вновь обратился к своей воображаемой Манон и начал петь.

Если во время спектакля Розина Сторкьо была за тысячу миль от меня, то потом, как только занавес опустился, она тотчас же оказалась рядом.

— Должна заметить, что вы не теряли времени даром, и хорошо подкупили свою клаку! -— бросила она мне в лицо.

— Чем бы я стал платить ей, дорогая синьора? Медяками? — спросил я ее.

Я как бы намекал на то обстоятельство, что хоть и получал вдвое больше по сравнению с тем, что мне платили в Ровиго, здесь это было все равно лишь сто лир за вечер: Этих денег, разумеется, было недостаточно, чтобы нанять клаку, даже если бы мне и пришло в голову сделать это.

В те дни, когда я еще пел в Генуе, я получил приглашение в Сицилию на конец февраля 1915 года. Мне написал маэстро Гаэтано Баваньоли из Палермо, предлагая петь в «Тоске» в театре «Массимо». Похоже было, что меня начинают ценить все больше и больше: в Палермо мне предложили втрое больше, чем в Генуе. В тот момент самым важным для меня было — гораздо важнее денег — закрепить свою репутацию, и так как петь в театре «Массимо» под руководством маэстро Баваньоли было большой честью, я не колеблясь принял его предложение.

«Тоска» — моя первая встреча с музыкой Пуччини. Впоследствии меня стали считать основным исполнителем его произведений. И это верно. Мне всегда казалось, что его оперы больше всего подходят для моего голоса. Партия Марио Каварадосси, однако, довольно

топорная и безвкусная, но, к счастью, это искупается прекрасной арией из III акта — «Сияли звезды...».

Именно то обстоятельство, что партии Каварадосси не хватало характерности, несколько настораживало меня. Я решил придумать что-нибудь оригинальное. И полагаю, что в какой-то мере мне это удалось.

Я никогда не мог понять, почему тенора обычно поют большую часть III акта «Тоски» радостно и с надеждой. Очень внимательно изучив партию, я решил порвать с этой традицией и толковать роль так — я в этом не сомневался, — как понимал ее Пуччини.

Тоска приносит Марио пропуск и говорит ему, что он свободен и может покинуть тюрьму. Но — и тут я все трактовал иначе — Марио не верит ей. Он не может заставить себя поверить, что счастье близко. Он понимает, что Флорию жестоко обманули, но пытается развеселить ее, вселить надежду, однако все это время — от начала до конца сцепы — ясно, что это последние мгновения, которые они проводят вместе, что скоро он умрет. Ему так и не удается ни разу улыбнуться.

Мне такое толкование казалось совершенно логичным, во всяком случае допустимым. И я решил предложить его на суд публики в Палермо.

ГЛАВА XV

В поезде, пока я ехал из Генуи в Палермо, я почувствовал некоторую тревогу. Я впервые совершал такое далекое путешествие. Сицилия, к тому же, всегда представлялась мне каким-то логовом бандитов. «Неужели, — думал я, — бандитов может интересовать мое прочтение „Тоски"»?

На первый взгляд Палермо сразу же произвел на меня хорошее впечатление. Толпа нищих на вокзале и ни одного настоящего бандита. И потом, в следующие дни, я так и не приметил никаких бандитов, но увидел многое другое, что было непонятно и ново. Я увидел, например, какое-то странное розовое здание, которое почему-то ассоциировалось у меня с видами Марокко, висевшими в гостиной графини Спаноккья. И я очень удивился, когда узнал, что это церковь.

— Церковь? По-моему, это больше походит на мечеть.

Тогда мне объяснили, что поначалу это и в самом деле была мечеть — веков десять назад, когда в Сицилии господствовали арабы.

Однажды в разговоре с маэстро Баваньоли я выразил удивление, что вижу здесь множество светловолосых, голубоглазых великанов. Что это за народ? Должно быть, какие-нибудь туристы из северных стран? Но каким образом они так хорошо говорят на сицилийском наречии? Маэстро долго смеялся над моим невежеством.

— Они и в самом деле приехали с севера. Правда, не как туристы, и не сейчас, а веков семь или восемь назад. Тогда их называли норманнами. Но я думаю, что теперь потомки их — неплохие сицилийцы.

Я вспомнил тогда, как с изумлением слушал в детстве рассказы старого священника француза дона Романо об истории Реканати. Победы и поражения в разных битвах — все это чрезвычайно впечатляло меня, волновало воображение. Но теперь я начинал думать, что о настоящей истории там вообще и речи не было. «История, — думал я, — это все, что происходило в Парме, Генуе, Риме. Реканати, укрывшись за Апеннинами, спокойно жил среди холмов: там не знали

нашествия арабов, туда не приезжали норманны. Там бывали порой лишь небольшие раздоры между соседями». Я понимал, что путешествия учат меня ощущать пропорции окружающего мира.

В Палермо произошел со мной один случай, который никак не могу забыть. Рассказав мне про норманнов, маэстро Баваньоли повел меня смотреть большой собор, который они построили когда-то на одном из холмов в окрестностях Палермо, в Монреале. Пылающее золото мозаики, расписные витые колонны, каждая из которых высечена по оригинальному рисунку — я никогда больше не видел ничего подобного — были красоты сказочной, неповторимой! Я хотел подольше побыть там, чтобы рассмотреть все как следует, но маэстро напомнил, что нужно спешить на репетицию. Когда мы вышли на залитую весенним солнцем улицу, внимание мое привлекла группа оборванных ребятишек, которые сгрудились над чем-то у сточной канавы. Движимый любопытством, я подошел ближе. Мне хотелось посмотреть, как играют сицилийские ребята — так же, как у нас, в Реканати, или иначе, играют они, возможно, так же, но не это поразило меня. Ребятишки сгрудились над грязным куском вывалянного в пыли и облепленного мухами сырого мяса. Один из них рвал кусок на части; раздавал ребятам, и они тотчас же съедали это грязное мясо. Я посмотрел на них внимательнее и ужаснулся еще больше: у многих малышей была какая-то страшная болезнь глаз. Мухи сидели на их слепившихся и гноившихся веках, и ребятишки даже не пытались отогнать их.

Я думал, что знал в детстве и бедность, и голод. Но ни я, ни кто-либо другой из моих сверстников

в Реканати не ведал ничего подобного. Ужасная картина преследовала меня несколько дней. «Разве не было величайшим легкомыслием, граничащим с преступлением, — спрашивал я себя, — петь в раззолоченном театре для увешанной драгоценностями публики, когда рядом, в двух шагах от него, царят нищета и опустошение? Что значат страдания Тоски и Каварадосси в III акте по сравнению со страданиями этих детей?» Все это было ново для меня. До сих пор я не знал никого, кто был бы беднее меня. Но что я мог сделать? Я чувствовал себя разбитым и беспомощным. Все, что я умел делать, — это петь.

Мне удалось преодолеть технические трудности «Тоски». Мои коллеги — сопрано Бьянка Ленци и баритон Джакомо Римини — были бесконечно внимательны ко мне. Трудность на этот раз заключалась во мне самом. Меня мучили воспоминания о тех бедных и голодных детях, которых я видел у сточной канавы. На репетициях я был невнимателен, делал все механически и не в силах был сосредоточиться на своей задаче, которая теперь, после того, что я видел, казалась лишенной всякого смысла.

Однажды что-то побудило меня зайти в церковь. Я стоял в томном притворе и пытался разобраться в своих мыслях, но ум мой не в силах был сделать это. Я понимал, конечно, что по-прежнему буду петь, потому хотя бы, что больше ничего не умею делать; но я понимал также, что теперь, когда пение показалось мне ненужным делом, я не смогу больше петь хорошо.

Сбоку в стене открылась какая-то дверь, и я различил в сумраке фигуру старого монаха-францисканца.

Он скрылся за занавеской исповедальни. Тогда я стал у решетки исповедальни и произнес:

— Падре, мне нужна ваша помощь.

Я рассказал ему все, очень сбивчиво и непоследовательно, но он слушал терпеливо. Когда я кончил, он сказал с легким упреком:

— Почему ты так неблагодарен, сын мой? Господь дал тебе великий дар. И ты обижаешь творца, пренебрегая этим даром. Вспомни, с какой любовью говорит он о полевых лилиях[12], на долю которых не выпадает тяжелых трудов и которые не жалуются на это. Господь дал тебе голос, чтобы ты утешал людей. И ты должен любить свой голос. Господу угодно, чтобы ты пел. Не противься, сын мой, воле Господней.

— Вы думаете, падре, что петь — это мой долг? — Камень свалился у меня с сердца.

— Конечно. Твой долг. И не бойся больше ничего, сын мой. Иди с миром.

И мир снизошел на меня.

Мне говорили потом, что когда на премьере «Тоски» занавес опустился в последний раз, в театре «Массимо» не было ни одного человека, который не вытирал бы глаз. Мое лицо тоже было мокрым от слез. Во время спектакля я ни разу даже не слышал аплодисментов. Я как бы вознесся куда-то за пределы реального. Я пел о страданиях Каварадосси и думал о детях, которых видел в Монреале. Никогда впоследствии не испытывал я столь страстного желания передать свои чувства слушателям. Не было при этом ни тщеславного ликования, ни опьянения успехом. Я чувствовал лишь, что меня переполняют радость и покой.

ГЛАВА XVI

Хотя о жизни певцов существуют самые разные представления — от возвышенного до банального и смешного — в общем-то она ничем не отличается от жизни других людей. На премьере «Тоски» в Палермо я испытал нечто вроде религиозного экстаза. А через несколько дней спустил все свои деньги — все до последнего чентезимо, — проиграв их в покер с моими коллегами.

Они очень ловко заманивали меня играть. Я экономил деньги, думая жениться, и вовсе не собирался пускать на ветер свои сбережения. Но приятели не давали мне покоя.

— Думаешь, ты певец? Какое там! — смеялись они надо мной. — Разве не знаешь, что все певцы играют в покер? Это же традиция! Не мешало бы и тебе освоить ее. Давай, научим тебя играть по всем правилам!

И я так хорошо научился играть по всем правилам, что с легкостью азартного игрока немедленно проиграл две тысячи лир. Утром я стал размышлять. Положение мое было не из тех, когда можно становиться завзятым или даже случайным игроком в покер, хотя, по мнению моих коллег, именно это мне и суждено было, раз я бездомный холостяк. Из этого следует, заключил я, что необходимо немедленно обрести семейный очаг. И я уже представлял, как буду отвечать приятелям, когда те станут приглашать меня играть в покер:

— Очень жаль, ребята, но мне нужно идти домой. Жена ждет... Сами понимаете...

Я решил, как можно скорее жениться. Матушка, наверное, придет в ужас. Ведь, по ее мнению, даже самый последний бедняк не должен жениться, пока у него нет кровати, стола, нескольких стульев и какого-нибудь подобия крыши над головой. Однако другого выхода не было; я надеялся потом как-нибудь объяснить ей все, не упоминая, конечно, о своих успехах в карточной игре.

Я пошел на почту и послал Костанце телеграмму: «Приготовь приданое и объявление о свадьбе. Поженимся, как только я приеду в Рим».

На следующее утро я получил от Костанцы ответ: «Приданое готово, — гласила телеграмма, — оно на мне».

Мы обвенчались с Костанцей в Риме 9 мая 1915 года. Я занял у моего импресарио две тысячи лир, и мы устроили небольшое семейное торжество в скромной гостинице в Баттерия Номентана — предместье Рима. Наш медовый месяц мы провели сначала в Кастель Гандольфо у зеркальных вод небольшого спокойного озера и в Альбинских холмах, а затем я отвез Костанцу в Реканати, чтобы представить родителям.

С тех пор как я отдыхал последний раз, прошло уже столько времени, что я почти забыл, как это бывает, когда нечего делать. Я развлекался, играя в деревянные шары, преспокойно болтал о том, о сем в аптеке, поглядывал на жаровню, пока матушка учила Костанцу готовить лапшу — наше традиционное праздничное блюдо, — и едва втянулся в размеренный, спокойный ритм провинциальной жизни, как вдруг пришло известие, что Италия вступила в войну. Это было 24 мая. Моей семейной жизни было всего две недели.

С тех пор я жил в постоянном ожидании, что меня отправят на фронт. Но я так и не получил этого серого листка — повестки. Прошел месяц. Напряженное ожидание становилось невыносимым. Я написал полковнику Дельфино, что готов явиться в его распоряжение для благотворительных концертов в пользу армии. Он ответил телеграммой: «Великолепно. Организую первый концерт е Риме в будущий понедельник». Я попрощался с Костанцей и затем, охваченный патриотическим порывом, все лето колесил по Италии. В конце августа, видя, что в армию меня так и не призывают, я принял предложение маэстро Серафина петь в Болонье в театре «Корсо», где в октябре должна была состояться премьера «Мефистофеля».

Вспоминая все сорок с лишним лет своей сценической жизни, я могу со всей искренностью сказать, что, сколько бы я ни пел одну и ту же оперу или одну и ту же концертную программу, я никогда не впадал в привычную профессиональную манеру. Каждый спектакль был для меня новым испытанием, новым творческим поиском. Я как бы бросал вызов самому себе, ставя перед собой все новые и новые задачи, непрестанно экспериментируя. И все это с одной целью — пробуя свои силы, покорять сердца людей, завоевывать публику. В длинном, непрерывном ряду таких испытаний выделяются некоторые, особенно знаменательные спектакли. Такими были мои дебюты в Ровиго, в «Ла Скала» с Тосканини и в «Метрополитен-опера», когда у всех на устах еще было имя Карузо. Приглашение Серафина петь в «Мефистофеле» в болонском театре тоже относится к числу самых серьезных моих испытаний.

Считается, что Болонья имеет основание гордиться некоторым правом собственности на эту сложную, умную и смелую оперу, потому что именно там она увидела свет. Арриго Бойто был известен в свое время как поэт и либреттист. «Мефистофель» — первая его попытка декларировать свои идеи в музыкальной форме. Когда опера была поставлена в первый раз в Милане в 1868 году (дирижировал сам Бойто), это был полный провал. Спектакль длился с половины восьмого вечера до половины третьего ночи. К тому же исполнение было отвратительное. Часть публики, не выдержав, ушла недовольная, другая часть осталась в театре, бурно выражая протест. Бойто невозмутимо простоял за дирижерским пультом до самого конца, а на следующий день получил от оскорбленных паладинов традиционной оперы несколько вызовов на дуэль.

Но скандал постепенно утих, и казалось, что о «Мефистофеле» совсем забыли, как вдруг, в 1875 году опера снова появилась на сцене в болонском театре. Опера была пересмотрена, переделана, сокращена до обычных размеров, и на афише значились первоклассные исполнители. Болонская публика восторженно встретила оперу и стала считать ее своим открытием. С тех пор «Мефистофель» Бойто всегда оставался в репертуаре болонского театра как обязательная традиционная опера.

Теперь мне предстояло встретиться с этой требовательной и подготовленной публикой. Но я был не меньше озабочен и трудностями самой оперы. Бойто был мыслителем и поэтом. В «Мефистофеле» он попытался передать философскую концепцию Гёте музыкальными средствами. «Фауст» Гуно — более цельное единство музыки и мысли, и опера эта успешно выдержала испытание временем. «Мефистофель» Бойто — несомненно, более интеллектуальное произведение и по духу гораздо ближе творению Гёте. Но в «Мефистофеле» труднее петь. Естественно, что более трудная партия доставляет и больше удовлетворения, когда с нею удается справиться. Чем глубже я изучал партию Фауста, тем сильнее увлекал и вдохновлял меня драматизм её содержания.

Я работал страстно и старался тремя различными голосами передать три периода жизни Фауста — юность, зрелость и старость — не только изменяя внешность, но и пытаясь менять окраску голоса. Позднее, в «Ла Скала», такое толкование партии вызвало похвалу Тосканини, и я до сих пор храню ее в памяти как величайшую драгоценность. А в то время такая трактовка помогла мне выдержать испытание в Болонье. В целом, я убежден, это был очень умный спектакль. Заглавную партию пел великий бас Анджело Мазини-Пьералли, дирижировал Серафин. И когда я услышал, что требовательная болонская публика просит меня спеть на бис две главные арии — «С полей, лугов...» и «Вот я и у предела...», я понял, что испытание прошло успешно — сражение выиграно.

Следующее приглашение я получил от самого великого Масканьи. Я был еще в Болонье, когда он написал мне, что будет зимой дирижировать в неаполитанском театре «Сан-Карло» и спрашивал, не соглашусь ли я выступить в «Мефистофеле» и «Сельской чести».

Само предложение петь в «Сан-Карло» — уже величайшая честь, тем более, когда это предложение делает сам Масканьи! Конечно, я согласился. Сезон в театре открывался в декабре «Сельской честью». А был уже октябрь. Как только я смог покинуть Болонью, я поспешил в Рим, чтобы подготовить партию с маэстро Розати.

Тем временем стали вырисовываться некоторые семейные проблемы, которым тоже надо было уделять внимание. Все это время Костанца жила у матушки в Реканати. Она ждала ребенка и теперь непременно хотела, чтобы последние месяцы мы были вместе. В начале декабря мы уехали с ней в Неаполь и сняли там на зиму меблированную комнату в пансионе «Бон Сежур»[13]. И так получилось, что в одном сезоне меня ожидало сразу три испытания: «Сан-Карло», Масканьи и отцовство. Честно говоря, я был даже напуган такой перспективой.

ГЛАВА XVII

Однажды, когда я стоял на остановке трамвая, возвращаясь с репетиции в «Сан-Карло», я случайно услышал обрывок разговора двух неаполитанцев.

— Говорят, он неплохо поет, этот новый тенор, Джильи...

— Мало ли, что неплохо! Все равно он и в подметки не годится нашему дону Энрико!..

Я не сразу понял, о чем шла речь. Но потом сообразил, что меня сравнивают с великим Карузо, который был неаполитанцем и, хотя уже много лет жил в Америке, по-прежнему оставался кумиром своих соотечественников. Так родилось сравнение, которое и много лет спустя, в Нью-Йорке, мучило и преследовало меня. Но в тот момент оно лишь позабавило меня и немного польстило самолюбию. Как-никак, мое имя называют рядом с именем знаменитого «золотого горла».

— Значит, мне так и не сравняться никогда с Карузо? — подумал я. — Может, и нет. Согласен. Но пения я все равно не оставлю!

Как я утке сказал, я испытывал некоторую тревогу при мысли, что предстоит встреча с великим Масканьи. Целый год успешных выступлений прибавил мне уверенности в себе, но в остальном я не очень изменился. Я всегда был несколько простоват, не умел вести светские разговоры, терялся при встрече со знаменитостями. Но одной из поразительных черт великого Масканьи как раз и было его умение и желание сразу же рассеять всякую застенчивость и неловкость, которую он замечал в других. Первая же встреча с ним положила начало нашей дружбе, которая длилась затем тридцать лет и оборвалась лишь с его смертью.

«Сельская честь» — самая известная его опера, но не самая моя любимая. Много лет спустя, в Риме, в 1947 году я пел в другой его опере, и она, по-моему, гораздо больше подходит моему голосу. Это — «Друг Фриц». Тем не менее наши отношения с Масканьи в творческих вопросах всегда отличались глубоким взаимопониманием. Его оперы всегда интересовали меня, даже если с точки зрения тенора были неблагодарными или трудными. Так что в конце концов в моем репертуаре оказалось шесть его опер — «Сельская честь», «Жаворонок», «Маленький Марат», «Ирис», «Сильвано» и «Друг Фриц». Хотя в чисто музыкальном плане мне не очень нравилась драматическая напряженность «Сельской чести», я сделал все возможное со своей стороны, чтобы исполнить ее хорошо. Честно говоря, на первых репетициях в «Сан- Карло» Масканьи даже смеялся над моими чрезмерными стараниями. Помню, например, что я как только мог раздувал легкие и пел верхние ноты в «Сицилиане» со всей силой, на какую только был способен мой голос.

И когда доходил до «О Лола, белизной поспоришь со снегом, своею красою дивной сияя...», у меня уже не хватало дыхания.

— Это выше человеческих сил — дотянуть до конца при таком разбеге, какой взяли вы, — сказал маэстро, — поберегите свой голос. Научитесь оставлять немного про запас.

С помощью Масканьи я научился это делать. В тот вечер, когда состоялось открытие сезона в «Сан- Карло», в декабре 1915 года, мое исполнение партии Туриду побудило одного неаполитанского критика заметить, что «всем непременно нужно поскорее послушать Джильи, пока еще есть возможность, потому что он у нас долго не продержится, — Америка заберет его к себе».

Америка? Мне и в голову не приходило это.

В январе 1916 года в репертуаре «Сап-Карло» появился еще и «Мефистофель». Масканьи как дирижер предложил довольно медленный темп, так что спектакль кончался обычно далеко за полночь. 31 января спектакль тоже не был исключением: в благодарность за аплодисменты я спел на бис арию «Вот я и у предела...», затем сорвал с себя косматый парик и седую бороду восьмидесятилетнего старца и вскочил в такси. Была уже половина третьего ночи. Я очень устал, но одного взгляда Костанцы было достаточно, чтобы я понял — спать не придется. Я выскочил на улицу и бросился искать акушерку.

Публика, которая аплодировала несколько часов назад старому Фаусту, наверное, посмеялась бы, увидев меня теперь в роли помощника акушерки. Но эта роль нужна была мне лишь для того, чтобы избавиться от мук ожидания в соседней комнате. Моя девочка родилась в восемь утра (в этот же день мне предстояло петь концерт). Мы назвали ее Эстер — по имени моей матушки. Но очень скоро она превратилась в Эстерину, правда, для такого крохотного создания имя это было слишком длинным, и мы стали звать ее просто Рина. С тех пор она навсегда так и осталась Риной.

Из-за какого-то кризиса или по каким-то другим причинам сезон в «Сан-Карло» неожиданно окончился. Тогда я уговорил Костанцу поехать с Риной в Реканати, а сам отправился на несколько недель в Модену, чтобы петь там в «Мефистофеле». Вернувшись через две недели в Неаполь, я узнал, что сезон продолжается, но уже в театре «Беллини», и мне предстоит петь Фердинанда в «Фаворитке» Доницетти. Жизнь моя становилась лихорадочной, и я понял, что должен раз и навсегда привыкнуть к этому.

К слову сказать, торопливость была как бы в природе «Фаворитки». Доницетти понадобилась всего неделя во время недолгого пребывания в Париже, чтобы написать первые три акта оперы. Что касается четвертого, то рассказывают, будто он написал его часа за три, когда надо было убить время в ожидании одной своенравной парижанки. «Фаворитка», конечно, не лучшее произведение этого чрезвычайно плодовитого композитора. Но ведь опера может войти в историю музыки, даже если это и не шедевр.

Я считаю, что «Фаворитка» так же, как «Вильгельм Телль» Россини, знаменует поворот в истории оперы. Вместе они образуют как бы связующее звено между двумя направлениями в оперной музыке, которые сложились к тому времени: между старым, когда опера понималась главным образом как повод для демонстрации вокальной виртуозности, и новым понятием, когда опера благодаря Верди и Вагнеру стала самостоятельной формой музыкальной драмы, где музыка полностью связана с интеллектуальным, эмоциональным и духовным содержанием произведения. Такой взгляд на оперу, конечно, открывает огромные возможности музыкальной драматургии (именно это некоторые современные композиторы, как я с изумлением наблюдаю, готовы совершенно отбросить сейчас), но это неизбежно приводит, как это ни печально, к постепенному упадку бельканто.

Но вернемся к «Фаворитке». Когда Доницетти приехал в Париж, на горизонте всходила звезда Россини[14], и у всех на устах был его «Вильгельм Телль». Тем не менее представление «Фаворитки» 2 декабря 1840 года в «Опере» вызвало сенсацию и имело небывалый успех. Доницетти прекрасно знал, как угодить капризам моды: в опере чувствуется французское влияние — в танцах и в некоторых отрывках. Однако я считаю, что восторг парижан был вызван не столько этими, очень умело и тактично вкрапленными дивертисментами, сколько заложенными в этой опере революционными тенденциями нового направления. В «Фаворитке» нет вокальной акробатики, осталась только чистая плавная мелодия — то лирическая, то драматическая — в зависимости от содержания.

И поскольку я считал, что музыка Доницетти исключительно подходит моему голосу, я с радостью взялся готовить «Фаворитку». Но спектакли в театре «Беллини» принесли всем только разочарование. Труппа была подобрана наспех, бестолково, репетировалось все в спешке, урывками. Я с облегчением вздохнул, когда неаполитанский сезон окончился, и я смог вернуться в Рим, чтобы заняться с моим дорогим и усердным маэстро Розати.

Вскоре мне снова пришлось петь в «Фаворитке». На этот раз в Падуе, в конце апреля, с другими исполнителями и другим дирижером: дирижировал Пьетро Фабброни, пели — сопрано Луиза Гарибальди и баритон Джузеппе Бельантони. Это были великолепные певцы. Надо сказать, что и здесь мне тоже везло всегда: очень часто (в том числе и на дебюте) мне случалось петь с великими певцами. У них я многому смог научиться.

Сезон в Падуе длился до конца мая и прошел очень успешно, особенно если сравнить его с неаполитанским. Затем я распрощался с оперой до осени — тогда еще не были придуманы сезоны на открытом воздухе. Я съездил недели на три в Реканати, чтобы посмотреть, как подрастает маленькая Рина, а потом снова предложил свои услуги полковнику Дельфино.

На этот раз он пригласил меня поехать на фронт и петь там для солдат. Я с радостью согласился. В то трагическое лето 1916 года я немало поколесил по стране в военном грузовике. Я ездил главным образом в районе Пьяве и забирался даже на самый верх плоскогорья Асиаго. Я нередко давал три, а иногда и четыре концерта в день. И чувствовал, что этого еще мало. Никогда впоследствии у меня не было столь замечательных, столь благодарных и восторженных слушателей, как тогда. Но больше всего меня поразило, что эти солдаты, стоявшие лицом к лицу со смертью, были необычайно жизнерадостны. Порой у меня слезы наворачивались на глаза, когда я пел им, а они не отпускали меня до тех пор, пока я не заражался их весельем.

ГЛАВА XVIII

Седьмую оперу я прибавил к своему репертуару 5 октября 1916 года в веронском театре «Ристори». Это была «Лючия ди Ламмермур» Доницетти, взятая в долг у Вальтера Скотта мелодраматическая история шотландской девушки, вышедшей замуж за нелюбимого человека, которого она убивает ночью, а потом сходит с ума. Партию Лючии пела Джузеппина Финци Магрини, лорда Энрико — Мариано Стабиле, а мне, тенору, естественно, досталась романтическая партия Эдгара Равензвуда. В «Лючии» самое выигрышное место для тенора — прекраснейшая ария последнего акта: «Ты на небо отлетая, ангел чистый и прекрасный...». Интересно, что мысль написать эту арию пришла Доницетти внезапно, в то время, когда он играл с друзьями в карты. Осененный вдохновением, он вскочил из-за стола, вышел в соседнюю комнату, набросал там пришедшую на ум мелодию арии и затем снова вернулся к столу докончить партию.

На премьере я старался не забыть, что нужно оставить дыхание для арии «Ты на небо отлетая, ангел чистый и прекрасный...». Я репетировал ее десятки раз, но ария эта очень сложная и изнурительная для певца, и перед спектаклем я, как всегда, снова и снова спрашивал себя, как примет ее публика. Никакая вера в себя, в свои возможности, никакие порции крепкого кофе не спасли меня от неизбежного томительного ожидания, которое всегда отличает премьеру. Разумеется, я рассчитывал на успех, но никак не был готов к тому, что меня будут вызывать двадцать с лишним раз и еще меньше к тому, что напишут на другой день в газетах критики. Один из них сравнивал премьеру с самым первым представлением «Лючии» — 26 сентября 1835 года, когда восторженные зрители встретили французского тенора Дюпре[15] «ураганом аплодисментов и криками, походившими на вопли умалишенных, и когда восторг публики не поддавался никакому описанию».

Петь в операх Доницетти гораздо труднее, чем в операх Пуччини. И успех в опере Доницетти гораздо серьезнее успеха, который нетрудно заслужить при исполнении произведений Пуччини. Любой певец с самым посредственным голосом и отнюдь не безупречной техникой легко может ввести в заблуждение своих слушателей и даже заработать в придачу аплодисменты, если споет в какой-нибудь опере Пуччини. Но этот же певец крепко призадумается, прежде чем возьмется за какую-нибудь оперу Доницетти, потому что его произведения безжалостно обнажают все слабости каждого исполнителя.

Совершенно неверно мнение, будто оперные партии Доницетти очень своеобразны, «герметичны» и требуют какого-то особого стиля — так же, как это необходимо для исполнения вокальных произведений Моцарта или Генделя. Это просто чисто лирические партии, где все подчинено одной только мелодии — в ариях, каватинах, кабалеттах, медленных легато. Чтобы петь их, нужно хорошо владеть дыханием и звуком, уметь легко подавать его. Все эти элементарные и основные навыки преследуют и обычные вокальные упражнения. Но дело в том, что многие современные певцы раньше времени начинают выступать в качестве профессионалов — еще тогда, когда они очень далеки от полного и свободного владения этим основным «реквизитом».

Во многих случаях это объясняется, очевидно, обстоятельствами, которые связаны с денежными затруднениями. Но, думаю, мой пример достаточно убедительно говорит за то, что это препятствие преодолимо. А может быть, многие преподаватели не внушают своим ученикам, что им нужно долго и упорно заниматься. Они исходят, видимо, из предвзятого мнения, что нет нужды учить их петь партии из опер Доницетти и Беллини, раз они могут свободно обойти эти рискованные вокальные барьеры и иметь успех при исполнении множества других произведений, которые требуют гораздо меньше труда.

Однако, как бы то ни было, неизбежно напрашивается печальный вывод: бельканто приходит в упадок. И хотя, разумеется, я не имел возможности сравнивать, я глубоко убежден, что в наши дни осталось совсем немного от того великолепного бельканто, которое существовало век назад. Меня приводит к такому выводу внутренняя ясность опер и Беллини. Хотя, как я отметил в предыдущей главе, «Фаворитка» и знаменует переходный период, Доницетти, сочиняя ее, имел в виду таких своих певцов- современников, как Дюпре, Рубини, Лаблаш, Персиани, Гризи и Паста[16]. Чтобы хорошо петь в операх Доницетти, необходимо обладать вокальным мастерством, хотя бы в какой-то мере сравнимым с их искусством. Думаю, что должен посоветовать всем молодым певцам: будьте настойчивы и упорны в ваших занятиях, имейте мужество и терпение отложить ваш дебют до тех пор, пока действительно не будете готовы к нему, и не давайте, прошу вас, зачахнуть и погибнуть традициям бельканто[17].

С октября по декабрь 1916 года я пел в разных городах Италии: в «Лючии» — в Вероне, в «Мефистофеле» — в театре «Доницетти» в Бергамо, в театре «Сочале» в Брешии, в «Джоконде» в театре «Кьярелла» в Турине. И наконец, наступил день, которого я так ждал и так боялся: 26 декабря 1916 года я впервые предстал на суд римской публики в театре «Костанци». На открытие сезона давали «Мефистофеля». Дирижировал маэстро Эдоардо Витале.

Полковник Дельфино получил обещанную ложу; в зале был маэстро Розати со своей семьей; графиня Спаноккья призналась, что ей ужасно интересно присутствовать на дебюте того, кто был когда-то ее лакеем; в партере сидели Катерво с супругой и рядом с ними Костанца. Все трое выглядели очень озабоченно: они впервые в жизни были в вечерних туалетах.

Вообще-то римская публика уже знала меня немного по тому времени, когда я, будучи студентом академии Санта Чечилия, пел на частных приемах под псевдонимом Мино Роза, и по благотворительным концертам в пользу армии, которые я давал в Риме год назад. Римские критики, однако, еще не имели случая нацелить на меня свои перья. Их суждений я ждал с некоторым беспокойством. Когда-то в неблагодарную минуту я подумал, что критики Ровиго, Феррары, Генуи, Палермо, Болоньи, Неаполя и других городов были просто провинциальными писаками, чей благосклонный вердикт нельзя считать решающим и окончательным. Что скажут обо мне в Риме? Как всегда, разумеется, важнее всего для меня оставалось мнение публики. Но в этот раз тревожила и оценка критиков.

Мы с Костанцей жили у Катерво. После спектакля мы устроили небольшой ужин и, вспоминая прошедшие годы, засиделись почти до утра. Потом, когда все разошлись спать, я потихоньку вышел из дома. Спать я не мог. На душе было как-то неспокойно, тоскливо. Я бесцельно побрел по пустым холодным улицам. На площади Навона теснились палатки и лотки рождественской ярмарки, земля вокруг была усеяна обрывками бумаги, в которую заворачивают игрушки. Величественно высились в сиянии лунного света громады церквей. Я был недалеко от Пасседжата ди Рипетта, той самой улочки, где в былые времена мы снимали с Катерво мансарду и по вечерам при свете свечи ели наши «пеццетти». Я свернул на набережную и вскоре оказался у нашего дома. Я стоял и смотрел на окно, у которого мы проказничали, оглашая улицу разными криками. Потом, сам того не замечая, отправился по знакомому пути — прошел по виа Корсо, постоял перед академией Санта Чечилия, вышел на лестницу площади Испании и затем оказался у церкви Тринита деи Монти, где мы так долго стояли с Идой во время нашей первой, упоительной прогулки. Затем я дошел до штаба гарнизона, где провел два года, пока носил грубую серо-зеленую форму солдата и где встретил Костанцу. Когда выходил из дома, я совсем не собирался совершать это сентиментальное паломничество, но теперь, когда побывал в этих дорогих мне местах, я почувствовал себя лучше. Не так уж часто мне выпадал случай поразмышлять о самом себе. Тем временем наступило утро. Я пошел на вокзал и уселся там на скамейке в ожидании утренних газет.

Римские критики, как я и предполагал, оказались строже своих провинциальных коллег. В общем они писали обо мне довольно благосклонно. Все сокрушались, что у меня был плохой грим. «Мессаджеро» заметила, что я не сумел скрыть волнения. «Трибуна» писала, что я лучше пел в I акте, чем в последнем. «Корьере д’Италия» — что я еще не сложившийся артист, но задатки у меня хорошие. Все остальное была одна похвала, хотя и в умеренных выражениях, но все-таки похвала. Я понял, что могу быть доволен. Почувствовав внезапно невероятное облегчение и в то же время ужасную усталость, я сунул газеты в карман, взял такси и вернулся домой.

— Где тебя носило? — удивилась Костанца.

— Я гулял... Мне не спалось... Надо было увидеть эти газеты. А теперь я посплю как следует...

В Риме я оставался еще два месяца — пел в театре «Костанци». В начале марта 1917 года меня ожидало новое приключение: первая поездка за границу — в Испанию. Маэстро Туллио Серафина пригласили провести итальянский сезон в Мадриде и Барселоне. Он собрал для этого небольшую труппу, в которую входили тенор Аурелиано Пертиле, баритон Сегура-Тайен, бас Анджело Мазини-Пьералли и я. Женские партии должны были петь испанские певицы. Помню, в частности, сопрано Кармен Бонаплату.

Вообще путешествия — не бог весть какая радость для певца. Во время этих первых заграничных гастролей, которыми начались мои бесчисленные поездки по городам четырех континентов, я раз и навсегда уяснил себе, что в каждом городе за границей есть только три места, с которыми волей-неволей приходится познакомиться, — это вокзал, гостиница, в которой останавливаешься, и театр. Ведь все, абсолютно все время расписано по минутам. И даже если я не был занят вечером в спектакле, то готовил свою партию, полоскал горло, подписывал автографы, ездил на торжественную встречу с соотечественниками или давал интервью представителям прессы. Очень редко у меня находилось время (и еще реже бывало душевное спокойствие, которое тоже необходимо для этого), чтобы я мог узнать и осмотреть город, познакомиться со страной. Так бывало почти всегда — многочисленные поездки ничего не давали мне. И хотя поезда и пароходы почти так же неизменно входили в распорядок моего дня, как утренний завтрак, полагаю, что вообще-то я совсем не создан для путешествий. Я с удовольствием предпочел бы оставаться в Италии и жить спокойно в родном Реканати. И всю жизнь, всегда, когда бы мне ни удавалось вырвать время для недолгого отдыха, я отправлялся в Реканати — это было единственное место, куда меня всегда влекло и где я мог по-настоящему отдохнуть.

Между тем об Испании я узнал все же немало интересного и сделал, в частности, необычайное открытие — испанцы такие восторженные и фанатичные поклонники оперы, что итальянцы не идут ни в какое сравнение с ними. Я никогда не видел корриды, но думаю, что пылкое волнение оперной публики — я бы сказал, нечто вроде коллективной истерики — можно сравнить, должно быть, только с волнением толпы, окружающей арену.

Мне запомнились некоторые подробности пребывания в Мадриде. Публика обычно адресовала там свои восторги не в мой адрес. Она выражала свою признательность двум другим тенорам — Гайяру и Мазини[18]. У каждого были свои поклонники, и каждая группировка считала своего любимца единственным достойным исполнителем партии Фауста в «Мефистофеле», на которую я, начинающий юнец, вообще не имел права претендовать.

Испанская критика разделяла мнение публики, хотя и в более сдержанных выражениях; в лучшем случае, она относилась ко мне снисходительно.

«Обладает хорошей техникой, поет действительно хорошо, — писала «Эль Либераль». — Если усердно поработает, может надеяться на карьеру и на успех». «Голос слабый, но приятный, — писала «Эспанья нуова». — Он мог бы выбрать что-либо более подходящее для своего голоса и не появляться перед испанской публикой в такой знаменитой опере, как «Мефистофель». Его исполнение в III акте не сравнимо с исполнением Гайяра, в то время как в начальной сцене он, безусловно, хуже Мазини».

Более милостиво отнеслись ко мне в Барселоне, где я пел в «Джоконде» и «Мефистофеле». У меня там не было, как выяснилось, сильных соперников в партии Энцо, так что публика могла аплодировать сколько угодно, и критикам ничто не мешало петь дифирамбы. Когда пришло время возвращаться в Италию, то выяснилось, что у меня тоже есть своя небольшая партия поклонников. Однажды они устроили демонстрацию в мою честь, пока стояли в очереди за билетами на галерку. В ход пошли кулаки, пришлось вмешаться полиции. Так что мои спектакли в Испании в конце концов тоже оказались успешными.

ГЛАВА XIX

Все, что я делал до конца 1917 года, после возвращения из Испании, было так или иначе связано с Пьетро Масканьи. Я пополнил свой репертуар операми «Ирис» и «Жаворонок», с которыми ездил в длительное турне по всей Италии. Затем я пел в Неаполе на юбилейном спектакле по случаю двадцатипятилетия «Сельской чести».

«Ирис», в которой мне довелось петь во время непродолжительного (до конца апреля) сезона в театре «Кьярелла» в Турине, написана в несколько надуманной и изощренной манере. Первый раз она была поставлена в театре «Костанци» в Риме осенью 1899 года. И хотя действие оперы происходит в Испании, по стилю и настроению она, разумеется, чисто итальянская. Псевдофилософская тема оперы со всей своей причудливой символикой нисколько не отвечала вулканическому темпераменту Масканьи. В опере есть какая-то претензия на «философствование», хотя Масканьи никогда не мог написать ни одной рассудочной оперы. Он писал всегда очень легко, свободно, как пишут письма, — без поправок. В «Ирисе» есть великолепный «Гимн солнцу», который открывает и завершает оперу, и вообще очень много ярких, красочных мест. В целом же, мне кажется, публике эта опера должна казаться несколько несообразной и нестройной. В то же время она дает большие возможности главным исполнителям. Я лично не мог жаловаться на свою партию, хотя должен заметить, что роль Осаки (это знатный японец-сластолюбец, олицетворение порока) так и не стала никогда моей любимой.

Опера «Жаворонок» была новой работой Масканьи. Он написал ее за год до этого сезона и замышлял, по его словам, как послание любви и мира потрясенному войной человечеству. Тональности оперы свежие, ясные и идиллические, и вся она — созвездие прекраснейших мелодий. Мне думается, что опера не заслуживает забвения, как это, кажется, случилось с ней.

Первое представление «Жаворонка» состоялось 2 мая 1917 года в театре «Костанци» в Риме. Заглавную партию пела Розина Сторкьо. Дирижировал сам Масканьи. Несмотря на теплый прием, который встретила опера, Масканьи не был доволен спектаклем. Хор мальчиков — деликатная, но трудная сцена — был недостаточно хорошо отрепетирован. Выявились и другие недостатки. И Масканьи обрадовался, когда представилась возможность снова поставить «Жаворонка», да еще в его родном городе Ливорно. На этот раз пели: сопрано Бьянка Беллинчони-Станьо, баритон Джузеппе Ното, бас Леоне Паче. Партию художника Фламмена поручили мне. Это был действительно великолепный спектакль. Ливорнская публика, и так уже предрасположенная к Масканьи — она гордилась своим земляком, — встретила его восторженно. В августе 1917 года мы дали девять представлений «Жаворонка» и несколько спектаклей «Манон». Осенью поехали с «Манон» во Флоренцию и другие города Центральной и Южной Италии и закончили турне в Риме 26 декабря открытием сезона в театре «Костанци».

Должен сказать, что у меня сохранились самые приятные воспоминания об этом августе, проведенном в Ливорно, хотя такое замечание может сойти и за величайшую бестактность: вправе ли я был так наслаждаться жизнью и радоваться чему-то в тот момент, когда так печально складывались события на фронте и страшная эпидемия гриппа («испанки») свирепствовала в Европе, в частности, и в Италии? Но у меня в то время было удивительно беззаботное настроение, какое бывает только во время каникул. Может быть, это объясняется восторженным приемом, который оказывала нам не только публика, но и все ливорнские жители; может быть, потому, что до этого я долгое время очень много и непрерывно работал, а может, просто прорвалась наружу и искала выхода свойственная молодости жизнерадостность.

Как бы там ни было, мне вдруг безумно захотелось перестать быть певцом, даже знаменитым, захотелось почувствовать себя кем-то другим. Я не мог больше целыми днями сдерживать свою энергию и беречь силы для того, чтобы растратить их вечером за три-четыре часа во время спектакля. Мне надоело полоскать горло, соблюдать диету и спать положенное после обеда время. Мне нужно было развлечься. И тогда вместе с баритоном Ното и некоторыми другими певцами из нашей труппы мы завели дружбу с рыбаками. Они брали нас с собой, когда выходили в море на баркасах ловить полипов и омбрин (это маленькая рыба с белым мясом; мне кажется, она водится только в Средиземном море).

Полипов мы ловили днем, а омбрин ночью. Техника в обоих случаях была совершенно разная. За полипами мы выходили в открытое море, в места, где было метров восемь-десять глубины. С помощью ведра со стеклянным донцем мы рассматривали сквозь прозрачную воду дно моря. Рыбаки умели сразу же распознать те рифы и камни, за которыми обычно прячутся полипы. Зятем мы привязывали к удилищу маленького краба и отпускали его на дно. Жадный полип вылезал из своего убежища и хватал краба щупальцами. Оставалось только вытащить его наверх с помощью удилища.

За омбринами мы отправлялись обычно ночью. Уходили довольно далеко от берега и затем с каждого баркаса нашей маленькой флотилии опускали на темную воду пять-шесть небольших — вроде детских — корабликов-поплавков. От поплавков в воду уходили веревочки, на концах которых крепилась приманка. Мы держали веревочки, идущие от поплавков, в руках, и всякий раз, когда какая-нибудь из них дергалась, было ясно, что рыба клюнула. Мы спокойно сидели в своих лодках и ждали, пока на всех или почти всех веревочках оказывалась добыча. Море и небо вокруг нас были черными, как бархат, и мы с изумлением смотрели на сотни фосфоресцирующих рыбок, которые выскакивали из воды и метались по поверхности.

Возвратившись на берег, мы устраивали нечто вроде пантагрюэлевских пиршеств, где главным украшением стола были жареные в масле полипы и вареные, приправленные лимоном, лавровым листом, перцем и укропом омбрины. Нужно ли пояснять, что все это обильно дополнялось множеством белого сухого вина, которое делают на соседнем острове Эльба. Рыбаки обычно учили нас своим песням и взамен просили исполнить наши арии. Я отвечал им арией «Прикрывши голову белым крылом...», но никак не сумел научить их петь ее. Мы подолгу засиживались за импровизированной трапезой, весело распевали хором и расходились лишь тогда, когда наступал час спешить на спектакль в театр «Политеама». Ясно, что такой образ жизни был вне всяких правил осторожности и благоразумия, но мне он доставлял много радости, тем более, что никаких забот у меня больше не было. Успех, который имел «Жаворонок», говорил о том, что веселье это пению не вредит. Должен заметить, что однажды после очередного небольшого пикника, когда рыба была особенно вкусна, я вынужден был прибегнуть к бутылке коньяку, чтобы как-нибудь дотянуть до конца «Манон». Но должен добавить так же, что подобного рода «подвиги» больше никогда не повторялись...

Я не могу сказать, что был когда-либо равнодушен к деньгам. Возможно оттого, что, родившись бедняком, я всегда придавал деньгам большое значение. Перебирая в памяти историю своей жизни, я не могу припомнить случая, когда бы что-либо купленное доставило мне такую же светлую радость, как те ливорнские дни и ночи, которые я проводил с рыбаками в открытом море под солнцем или звездами.

В репертуаре у меня было теперь девять опер, но мне не терпелось пополнить его. И хотя я с удовольствием принял приглашение синьоры Эммы Карелли (экспрессивной особы, руководившей в то время театром «Костанци») петь в Риме с января по апрель 1918 года, я был огорчен, что нашел в программе только свои любимые, но, увы, знакомые оперы: «Жаворонок», «Тоска», «Джоконда», «Мефистофель». Целых четыре месяца, и ни одной новой оперы! Это же просто пустая трата времени!

ГЛАВА XX

На деле, однако, сезон 1918 года в «Костанци» оказался более интересным, чем я предполагал. Благодаря изменениям, которые были сделаны в моей программе в последнюю минуту, я смог добавить к моему репертуару еще две оперы: «Ласточек» Джакомо Пуччини и «Адриенну Лекуврер» Франческо Чилеа.[19].

«Ласточки» — одна из лучших небольших опер Пуччини; это нечто среднее между «Манон Леско», «Богемой», «Травиатой» и какой-нибудь венской опереттой. У этой оперы интересная история. В 1914 году Пуччини был в Вене, когда один музыкальный издатель уговорил его попробовать себя в новом жанре — в жанре музыкальной комедии. Либретто написал Франц Легар, но Пуччини не одобрил его. Планы еще обсуждались, как вдруг между Италией и Австрией в мае 1915 года началась война. Все переговоры с венским издателем, который превратился теперь в официального противника, прекратились сами собой. Но одно итальянское издательство решило поддержать это начинание и поручило Джузеппе Адами написать новое либретто. Действие оперы должно было теперь происходить не в Вене; но ритмы венского вальса прочно застряли в голове Пуччини и в конце концов вылились в партитуру.

Действие «Ласточек» происходит в Париже — в одном из бал-булье[20], и на французской Ривьере во времена Второй империи. Это романтическая и патетическая история одного придворного, история одной любви, ошибки, отречения. В опере множество разных событий и драматических ситуаций. Музыка — нежная, шутливая, легкая или, точнее говоря, — она звучит обманчиво легко, но петь ее очень трудно.

Первое представление «Ласточек», когда пели Титта Скипа[21]  и Джильда далла Рицца, состоялось в Монте-Карло 27 марта 1917 года. Позднее, в том же году, когда оперу готовились поставить в Болонье, зашла речь о том, чтобы партию Руджеро дать мне, и я даже пять или шесть раз прошел партию с маэстро Розати. Но сам Пуччини решил все иначе. И по причине, не совсем лестной для меня: мой вид, говорил он, никуда не годится, я слишком круглый, чтобы достаточно хорошо сыграть романтического влюбленного. Его новая опера ставилась в Италии впервые, и он хотел, чтобы она произвела хорошее впечатление. Так что вместо меня пел Аурелиано Пертиле.

С тех пор я почти год не слышал больше ничего о «Ласточках». В феврале 1918 года я пришел однажды в театр «Костанци» послушать американского тенора Хаккета, который должен был петь в «Богеме». Хаккет только что вернулся из турне по Южной Америке, во время которого много раз пел в «Ласточках». Случилось так, что в зале был и Пуччини. Голос Хаккета ему понравился, и он спросил синьору Карелли, которая руководила театром, нельзя ли дать в текущем сезоне несколько внеочередных представлений «Ласточек», разумеется, с Хаккетом в главной роли. Синьора Карелли ответила ему очень уклончиво и сразу же направилась ко мне.

— Если уж мы будем ставить «Ласточек», — сказала она мне, — то я хочу, чтобы пели вы, а не Хаккет. Я уверена, что у вас это выйдет лучше. Но как убедить в этом Пуччини? Кроме того, не представляю, как это вам удастся — ведь я могу поставить премьеру только на будущей неделе. Другого времени нет. В спектакле заняты далла Рицца и другие солисты. Но я же не могу требовать, чтобы вы выучили новую оперу за неделю.

— Но, — ответил я, — давайте попробую.

Я знал, что память у меня блестящая, но все-таки даже не предполагал до сих пор, насколько на нее можно положиться. Когда мы с маэстро Розати прошли всю партию у фортепиано, выяснилось, что я уже знаю ее. Тех пяти или шести раз, когда я знакомился с ней раньше, хватило, чтобы она как бы отпечаталась в моей памяти. На следующее утро во время репетиции Пуччини ожидал сюрприз. Он думал увидеть Хаккета, но его удивление перешло в невероятное изумление, как только он обнаружил, что я уже знаю партию.

— Браво! Браво! —воскликнул он, когда я кончил. — Это великолепный Руджеро!

— С моей-то комплекцией, маэстро? — не без иронии спросил я.

— Публика забудет о вашей комплекции, как только услышит голос. Пуччини спустился в зал, чтобы продолжать репетицию с хором и оркестром. Хаккет приехал, когда я был уже на сцене. Удивленный и глубоко оскорбленный тем, что мне дали партию Руджеро — «его» партию, он тут же повернулся и, не говоря ни слова, вышел из зала. На другой день он уехал в Милан, и его долго потом не могли уговорить вернуться в Рим. Мне очень жаль, что так получилось, но, когда делаешь карьеру, нельзя отказываться от удобного случая.

Вопреки надеждам Пуччини, «Ласточки» не имели в Риме такого шумного успеха, какой выпал на их долю много лет спустя в Нью-Йорке, когда я пел в этой опере вместе с Лукрецией Бори. Римской публике больше правилась «Адриенна Лекуврер» Чилеа, в которой первый раз

я пел в апреле 1918 года вместе с Кармен Тоски, Видой Ферлуга и Джузеппе Данизе.

Я питал глубокую привязанность к Чилеа еще с нашей первой встречи в Палермо, где он руководил консерваторией. Это был человек строгой морали и художественной цельности, немного старомодный, и, возможно, даже лишенный какого-либо особого вдохновения. Больше всего меня привлекало в нем простодушие.

О музыке его не приходится много говорить. Мягкая, идиллическая, созерцательная, она порой напоминает Верди, порой Понкиелли, иногда и Бойто, а в целом перекликается с музыкой Альфредо Каталани. Музыка Чилеа лирична и отличается характерным мелодическим изяществом. И все это было мне особенно близко.

Певцу приходится судить о музыке в какой-то мере по личному ощущению, то есть довольно субъективно. И не всегда музыка, которая ему особенно нравится, бывает самая лучшая. Просто певец обычно предпочитает ту музыку, которая дает ему больше возможности выявить голос.

«Адриенна Лекуврер» — самое лучшее, что есть у Чилеа, — была написана в 1902 году. И хотя это была пора, когда оперную сцену завоевали «Сельская честь», «Паяцы», «Богема», «Андре Шенье», в ней больше всего чувствуется влияние Массне. В основе либретто — сюжет Эжена Сю. Я всегда надеялся, что мне выпадет случай петь в этой опере, еще с тех пор, когда услышал в Палермо, как Чилеа сказал однажды после концерта, в котором я пел знаменитый «Плач Федерико» из другой его оперы — «Арлезианы», — что голос мой идеально подходит для партии князя Маурицио ди Сассониа.

Замечание Чилеа оказалось совершенно правильным. Благородство и искренность плавной мелодии настолько вдохновили меня, что я отдавал этой партии всю душу. Много раз умолкал оркестр, ожидая, пока утихнут аплодисменты после арии «Милый образ», после арии «Усталая душа» из I акта и после дуэта с Адриенной. Но когда наступал момент самого полного единения со слушателями, то он был настолько сильным и напряженным, что аплодисменты оказались бы тут святотатством, и тогда наступала необычайная тишина. Это происходило в последнем акте. После смерти Адриенны я со всей страстностью и волнением, на какие только был способен, пел одно лишь слово: «Умерла!». Мне всегда казалось, что слушателей, застывших в леденящем молчании, при этом охватывает трепет.

Оперой «Адриенна Лекуврер» закончился мой второй сезон в театре «Костанци», отмеченный шумным успехом. Почти сразу же после этого я отправился в турне. Я пел в «Жаворонке» в Неаполе, Генуе, Турине, Бергамо и, наконец, приехал в Милан. Шел май 1918 года.

До сих пор я никогда не бывал в Милане. Турин и Генуя уже подготовили меня в какой-то мере к первой встрече с этим большим промышленным городом. Но Генуя и Турин, хотя и отличались от той Италии, которую я знал в детстве, были все же типично итальянскими городами. Милан же показался мне каким-то чужим, странным и суматошным городом. Он производил пугающее впечатление. Такой представлялась мне Америка. Удивляло даже, что люди здесь говорят по-итальянски.

Но все это было неважно, несущественно, главное для меня, как и для любого певца в Милане, это прежде всего «Ла Скала». Я пел во всех городах Италии, пел уже четыре года, у меня была уже определенная репутация, мне всюду рукоплескали, но я ни разу еще не пел в «Ла Скала». И теперь «Жаворонка» должны были давать в театре «Лирико». Сколько раз я останавливался на площади Ла Скала и смотрел на эту внешне ничем не примечательную неприступную крепость! Трамваи, резко, со скрежетом тормозя, останавливались перед зданием театра и затем рывком, со страшным шумом, двигались дальше. Я зажимал уши, спасаясь от этого грохота, и пытался представить, как зазвучит мой голос, когда я буду брать самую высокую ноту, перекрывая оркестр, расположенный под сценой. Все мои скромные успехи, казалось, улетучились, ушли в прошлое. Что значу я, если «Ла Скала» не принимает меня?! Я понимал, что пока не завоюю этот театр, ничего не достигну.

ГЛАВА XXI

Я уехал из Милана, так и не побывав в «Ла Скала». И все же мое пребывание в этом городе было не совсем безуспешным. Во-первых, я получил почетный титул кавалера итальянской короны. Это не бог весть что, но такие вещи любит Костанца. Во-вторых, я начал больше зарабатывать. Все три года, с того времени, как я пел в Палермо, моя рыночная стоимость была неизменной — триста лир за спектакль. Теперь же, в Милане, она сразу поднялась до семисот. Кроме того, я подписал два контракта на будущий год — один с Раулем Гюнцбургом[22] на сезон в театре «Казино» в Монте-Карло, другой с «Бонетти-Компани» на сезон в театре «Колон» в Буэнос-Айресе. И последнее — меня стали записывать на грампластинки.

В. Ф. Тайсберг, представитель фирм «Воче дель падроне» и «Виктор Граммофон Компани», приехал в Милан год назад, чтобы установить контакт с артистами и организовать производство пластинок. При трудностях военного времени раздобыть необходимое для этого оборудование было довольно сложно. И все же Вайсберг сумел как-то наладить дело. Ему приходилось даже, как он сам рассказывал, рыться для этого на складе отходов в Порта Маджента.

Во главе итальянского отделения фирмы «Воче дель падроне» стоял маэстро Карло Сабаино. Масканьи представил меня ему однажды вечером после спектакля в театре «Лирико», и тот попросил меня зайти к нему в контору на следующий день. Там-то я и услышал впервые в жизни грамзапись. Это была ария «Как мила...» из «Дона Паскуале». Пел Энрико Карузо, которого я не слышал еще ни разу в жизни. Я слушал — помню это отлично — со смирением и почтением.

— Теперь я хотел бы пригласить вас в студию, — сказал маэстро Сабаино. — Я хотел бы попробовать записать ваш голос. Чтобы вы хотели спеть? Не беспокойтесь, это только пробная запись.

Разволновавшись, я выбрал арию Фламмена «Ах, вновь найти ее...» из «Жаворонка». На другой день маэстро дал мне послушать запись. Это было совершенно необычайно — сидеть молча в кресле и слушать свой собственный голос. Но еще больше поразило меня другое — я сразу же заметил удивительное сходство моего голоса с тем, который слышал накануне, когда проигрывали пластинку с записью Карузо. Я растерялся. Что хотел сказать маэстро Сабаино, делая такое сопоставление?

Я поговорил с Байсбергом, и мы условились записать сразу десять номеров — самые известные арии из моего репертуара: «Небо и море» из «Джоконды», оперы, в которой я дебютировал, с тем самым си-бемоль, что доставило мне столько забот; арии «С полей, лугов» и «Вот я у предела. . .» из «Мефистофеля»; «Тайное согласие» и «Сияли звезды» из «Тоски»; «Прощание с матерью» из «Сельской чести» и уже названная ария из «Жаворонка». Не надо обладать особой прозорливостью, чтобы понять, какие огромные возможности открывает это замечательное дело. И все же я был тогда очень далек от мысли, что в один прекрасный день в лондонском отделении фирмы «Воче дель падроне» только моими пластинками будет заниматься целый штат служащих.

Как и в предыдущие годы, почти все лето 1918 года я посвятил благотворительным концертам в пользу Красного Креста и много пел для солдат на фронте. Исход войны складывался теперь благоприятно для Италии. Победа была не за горами. Но для меня лично время это было омрачено смертью Арриго Бойто. Это произошло 10 июня. Я никогда лично не был знаком с Бойто, но настолько вошел в его «Мефистофеля», настолько проникся им, что теперь мне казалось, будто я потерял отца. А когда я узнал, что Тосканини[23] думает почтить память ушедшего друга специальной постановкой «Мефистофеля» в «Ла Скала», мне стало страшно при одной только мысли, что на роль Фауста он может выбрать кого-нибудь другого, а не меня. Причины тут были, конечно, разные. Я хотел петь с Тосканини, и еще я хотел — отчаянно хотел петь в «Ла Скала». Но больше всего хотелось, чтобы мне позволили принять участие в спектакле, посвященном памяти Бойто. Несколько недель провел я в мучительном ожидании. Я потерял всякий интерес ко всем другим работам, отказался от нескольких контрактов и уехал в Реканати, где не находил себе места, не зная, что делать. И наконец пришла телеграмма, подписанная Тосканини. Я едва успел уложить чемоданы, попрощался с семьей и вскочил в дневной поезд.

Тосканини, разумеется, был в то время уже легендарной фигурой, и меня очень волновала предстоящая встреча с ним: ведь я буду работать с этим гением, славившимся своей неприступностью, строгостью и страстностью. Я говорю это не ради парадокса: именно потому, что он был таким прихотливым и требовательным, мне было легко работать с ним. Мне всегда доставляло гораздо больше удовлетворения работать с этим неприступным человеком, чем с кем-либо из других дирижеров, которых я знал до сих пор. Каждому спектаклю он отдавался целиком и хотел, чтобы все остальные поступали так же. На репетициях он бывал неутомим. Его ум умел охватить все, даже едва постижимые тонкости музыкального произведения. Не было такой проблемы, которой он не мог бы решить, и не было такой самой мелкой детали, которой он мог бы пренебречь. Он обладал способностью наполнить волшебным вдохновением самую невыразительную партитуру и сделать ясным и светлым самый сложный музыкальный текст. Он упрямо и беспощадно боролся с ленью и неумением. Но всегда сразу же выражал свою симпатию и сочувствие, когда видел, что человек хотя бы просто старается от души. Он поощрял таланты, где бы ни находил их. Он был скрупулезно корректен. На спектаклях предельно внимательно следил за тем, чтобы певцы получили свою долю аплодисментов и признательности публики.

Впоследствии наши пути разошлись. Его политические симпатии были мне чужды. Я никогда не мог понять, как он допускал, чтобы его жизнью распоряжались другие. Но я никогда не переставал уважать Тосканини и восхищаться его достоинствами музыканта. Мне всегда приятно вспоминать, что он сохранил один памятный подарок, который я имел случай преподнести ему. Мы жили тогда оба в гостинице «Савой» в Лондоне. Однажды утром Тосканини постучался ко мне в номер и попросил на время щетку для волос — его щетка где-то затерялась. Я охотно выручил его, а потом решил сделать ему подарок. Я вышел из гостиницы и отправился на «Бон-стрит». Там я купил для него самую красивую щетку, какую только мог найти.

Полвека прошло с того первого, неудачного представления «Мефистофеля» в «Ла Скала». Теперь на этой же сцене под руководством Тосканини мы пытались принести повинную автору посмертно. Воспоминание о спектакле, которым открылся Сезон в «Ла Скала» 26 декабря 1918 года, останется совершенно незабываемым. Заглавную партию пел Надзарено де Анджелис, партию Маргариты — Линда Канетти, 3ибеля — контральто Елена Раковская (жена Туллио Серафина). Мы вкладывали в спектакль всю душу. Тосканини, стоявший за дирижерским пультом, освещенный прожектором, был как бы озарен божественным сиянием.

Это был бесконечно волнующий спектакль. Все, кто принимал в нем участие — певцы, музыканты, публика, — чтили память Бойто — патриота, соратника Гарибальди, поэта и композитора. Прошло полтора месяца со дня перемирия, со дня нашей победы, о которой так мечтал Бойто и которую ему не пришлось праздновать. Театр блистал бриллиантами, блестели и слезы на глазах слушателей.

Для меня лично этот праздник имел важные и неожиданные последствия. Тосканини привлек к спектаклю внимание всего мира, а это в свою очередь — внимание Джулио Гатти-Казацца, руководителя «Метрополитен-опера» в Нью-Норке, ко мне. Но узнал я об этом только полтора года спустя.

ГЛАВА XXII

Мой отец по-прежнему был звонарем собора в Реканати. Все эти годы родители следили за моей карьерой с волнением, изумлением и гордостью. Мои успехи убедили, наконец, отца, что пение может дать больше доходов, чем «какое-нибудь хорошее и честное ремесло», вроде ремесла сапожника например, и помогли матушке преодолеть сомнения относительно

того, насколько безнравственно петь за деньги. Это, разумеется, очень верно, что привыкнуть к успеху нетрудно. Но родителям, по мере того как они свыкались с мыслью, что пение тоже может обеспечить спокойную и богатую жизнь, мои успехи помогли расширить их представление о жизни, рассеять разные страхи и познакомиться с большим миром, лежавшим по ту сторону Апеннин.

Вот теперь-то как раз и нужно, решил я, чтобы они увидели своими глазами, как я живу в этом большом мире. В феврале 1919 года я пригласил их в Неаполь на мой дебют в «Федоре» в театре «Сан-Карло». Я испытывал гордость за них, когда, встретив их на вокзале, увидел, как они, несмотря на свой деревенский вид, держатся скромно, но с достоинством. Отец был в своем темно-синем костюме и в подбитых гвоздями сапогах, изготовленных еще лет тридцать назад. Его рубашка из толстой фланели, сшитая матушкой, была застегнута до самого ворота. Конечно, он был без галстука. Матушка и молоденькая сестренка моя были одеты в платья с традиционными плотно прилегающими корсажами и длинными широкими юбками, которые топорщились от бесчисленных нижних юбок. На голове у них были белые платочки, завязанные узелком.

В тот вечер, когда они приехали в Неаполь, я должен был петь в концерте в театре «Политеама». Это был один из концертов, которые организовывала писательница Матильда Серао. Она усадила моих роди- гелей в лучшую ложу бенуара. Когда я пришел к ним в антракте, то увидел, что среди шелка и парчи элегантной неаполитанской публики их необычный вид привлекает внимание. Публика недоумевала, кто это и почему они здесь. А потом произошло то, что глубоко

взволновало меня и что никогда не смогу забыть. Поскольку я сидел рядом с ними, публика поняла, кто это. И тогда вдруг весь зрительный зал поднялся и, обратившись в нашу сторону, устроил моим родителям долгую, восторженную овацию.

Опера «Федора» Умберто Джордано[24] впервые была поставлена в театре «Лирико» в Милане в 1898 году, спустя несколько месяцев после премьеры оперы «Андре Шенье» этого же композитора в театре «Ла Скала». Партию Лориса Иванова пел тогда смуглый молодой неаполитанец. На следующее утро его имя было уже у всех на устах: Энрико Карузо.

«Федора» — это драма, рассказывающая о любовных и политических интригах в царской России. Мелодичная и глубоко эмоциональная, как и вся музыка Джордано, опера, казалось, была написана для меня, интересная и сложная партия Лориса давала возможность не только петь, но и играть. И я сумел совершенно перевоплотиться в моего героя. Один из критиков заметил, что после дуэта II акта и большой драматической сцены III акта я плакал так, будто все несчастья Лориса происходят на самом деле со мной лично.

Самый выгодный момент для тенора в этой опере — ария «Любовь тебе не велит...». В первый же вечер я невольно нарушил одно из правил театра «Сан- Карло». Здесь было строго запрещено бисировать. Но публика не давала продолжать спектакль до тех пор, пока я не согласился спеть эту арию во второй раз. Аплодисменты были такими бурными, что я обеспокоился за своих родителей, понимая, что их это должно потрясти и даже испугать.

Когда я пою на бис, я люблю иногда варьировать трактовку арии. Так и тогда — первый раз я спел арию «Любовь тебе не велит» очень изящно и нежно, a mezzza voce. Второй раз мне захотелось спеть ее пламенно и страстно, во всю силу голоса. Мне доставляло особое удовольствие делать это в театре «Сан- Карло»: он отличается прекрасной акустикой. Мое пение на бис так понравилось публике, что после спектакля меня вызывали двадцать раз.

— Помнишь, когда ты слушал меня в последний раз, —ты не узнал меня? — напомнил я отцу. — На мне было шелковое платье, шляпка и зонтик в руках. Помнишь еще студентов из Мачераты? А Анджелику?

— Конечно, — ответил отец, — отлично помню. Я боялся, что не выйдет из тебя толку с этой твоей страстью к театру. — И затем, подмигнув, добавил: — Ну, я думаю, тебе приятно будет услышать, что я признаю свою ошибку.

Из Неаполя я вернулся в Рим, чтобы подготовить две оперы, в которых должен был петь в конце мая в Монте-Карло: «Богему» и «Травиату». Обе оперы стали впоследствии самыми любимыми из всего моего репертуара, поэтому не стану сейчас задерживаться на неприятном воспоминании о сезоне в Монте-Карло. Синьор Рауль Рюнцбург настоял, чтобы в знак уважения к принцу Монако, который сообщил о своем намерении присутствовать на премьере «Травиаты», я включил в знаменитую сцену с тостом еще арию «Небо и море» из «Джоконды», эта нелепая профанация

Верди сама по себе была достаточно неприятна. Но больше я никогда не позволял себе повторить что-либо подобное, испортило сезон и другое обстоятельство: публика начинала расходиться из театра в середине III акта, так что всякий раз мы заканчивали спектакль почти в пустом зале: все уходили играть в рулетку.

Вместе со мной в «Богеме» пела замечательная певица Лукреция Бори, которая вернулась на сцену после пятилетнего перерыва. Партию Жоржа Жермона в «Травиате» пел баритон Маттиа Баттистини. В том унизительном положении, в каком оказались мы, настроение у нас было подавленное, и мы с трудом заставляли себя петь. Есть одно важное обстоятельство, которое сближает оперу с драматическим спектаклем: необходимо, чтобы публика помогала актерам играть, верила в то, что происходит на сцене, участвовала в этих событиях, переживала вместе с исполнителями, то есть вместе с актерами создавала спектакль. И если публика или большая часть ее остается равнодушной, то спектакля не будет, исполнители перестают в таком случае быть героями, героинями и действующими лицами и превращаются просто в группу людей, которые пытаются изобразить на сцене какие-то события. Без участия и помощи зрителей актеры не могут хорошо играть свою роль, как бы они ни старались. Получать деньги за свою игру, как я уже говорил, это еще далеко не все.

В мае 1919 года я отправился в первую заокеанскую поездку. Я должен был петь (пять месяцев) в театре «Колон» в Буэнос-Айресе. В крупных городах Северной и Южной Америки все больше и больше возрастал интерес к оперной музыке. Но в те времена американские певцы не могли, разумеется, своими силами удовлетворить все запросы публики. И это открывало большие возможности европейским импресарио, которые спешили переправиться за океан со своими труппами. Порой в эти труппы включался целый хор, и число участников доходило до пятисот. А так как итальянские труппы никогда не получали субсидий или какой-нибудь другой официальной поддержки, финансовый риск был при этом весьма значительным. Впрочем, в случае успеха солидными бывали и доходы импресарио. Соревнование бывало ожесточенным, все готовы были буквально съесть друг друга, и приемы соперничавших импресарио, старавшихся любыми средствами во всем дискредитировать друг друга и опередить, отвечали только одному закону — закону джунглей.

Я узнал все это на собственном опыте, лично расплачиваясь за все. Маэстро Серафин был официальным художественным консультантом «Бонетти компани», и именно по его совету я подписал контракт с театром «Колон». Однако маэстро и не подумал посвятить меня во все тонкости дела, а я и не подозревал, что нуждаюсь в этом. Побывав в Испании, я решил, что я уже «старичок» в заграничных поездках.

Долгий переезд через океан был очень приятным времяпрепровождением. Вместе с нами на пароходе ехала другая итальянская труппа, которая тоже направлялась в Буэнос-Айрес, только в другой театр — театр «Колизео».

За время пути мы подружились с актерами этой труппы и весело проводили время. Но едва мы приехали в Буэнос-Айрес, как я стал понимать, что мое турне по Испании было просто приятной семейной прогулкой по сравнению с этой поездкой. Допустим даже, что это действительно была страна Эльдорадо — мы зарабатывали очень много, намного больше того, что нам платили в Европе. Но разве это могло объяснить мне, почему артисты из другой труппы, встречая меня на улице, отворачиваются и проходят мимо?

ГЛАВА ХХIII

В Буэнос-Айресе я узнал, как живут в мире капитала. Я быстро освоился там. иначе просто невозможно было. И все же, пока осваивался, получил немало тяжелых ударов.

Первое, с чего началось, это спор с импресарио Бонетти, в котором маэстро Серафин стал на его сторону, ополчившись вместе с ним против меня. Дело в том, что они решили открыть сезон в театре «Колон» тремя одноактными операми Пуччини: триптихом «Плащ», «Сестра Анджелика» и «Джанни Скикки». Это означало, что мой дебют в Буэнос-Айресе пройдет не так, как мне хотелось бы, потому что я вынужден был бы петь малоподходящие для моего голоса партии. Я слишком хорошо понимал, как важно для артиста первое впечатление от его выступления. Кроме того, было и другое обстоятельство: последние годы в театре «Колон» пели самые знаменитые тенора — Бончи, Скипа, Крими, ди Джованни, Пертиле, не говоря уже о Карузо. Публика, думал я, неизбежно станет делать сравнения, и я не хотел, чтобы они были не в мою пользу. Поэтому я отказался петь в «Джанни Скикки», а, точнее говоря, напомнил Бонетти и Серафину об одном пункте в моем контракте, где говорилось, что дебютировать в Буэнос-Айресе я должен в «Тоске» или «Джоконде». Это показалось им недостаточно убедительным. Но условие это было написано черным по белому, и я считал себя вправе требовать от них его соблюдения.

163

Они отомстили мне, как говорится, сполна: не давали петь целых две недели, известие об этом бойкоте, разумеется, вскоре распространилось и доставило немало радости Вальтеру Мокки, импресарио другой труппы, которая давала спектакли в театре «Колизео». Это был отличный повод для Мокки, чтобы высмеять своих соперников. Вдобавок ко всему стали распространяться разные неприятные слухи о моей внешности. Заметки, появившиеся в местной печати не без ведома Мокки, намекали на истинную причину бойкота: Бонетти якобы довольно поздно спохватился, что я слишком толстый и некрасивый, чтобы выступать на сцене театра «Колон». Другие заметки, тоже инспирированные Мокки, намекали на то, что голос у меня посредственный, репутация — сплошной блеф и что я просто боюсь встречи со зрителями и критикой.

Наконец Бонетти снял свое вето и позволил мне выступать. Должен признаться, что на этот раз я долго просидел перед зеркалом, изучая свою внешность со всех точек зрения. Была ли правда, спрашивал я себя, в намеках Мокки? Действительно ли у меня такая смешная фигура и такой смешной вид на сцене? Его подтрунивания задели меня. Клаудиа Муцио, молодая сопрано, которая пела со мной, была необычайно красива. Я чувствовал беспокойство и тревогу, но защищаться мне было нечем. Я мог только вспомнить то, что сказал однажды Пуччини: «Публика забудет о вашей комплекции, как только услышит голос». Мне

оставалось одно — появиться на сцене и начать петь: это было моим единственным оружием.

На следующее утро критики единодушно заявили, что мой дебют был открытием и невероятным успехом, достойным Карузо. И никто из них ни слова не сказал о моей внешности. Вопрос решен, подумал было я. Теперь могу хотя бы какое-то время ни о чем не беспокоиться.

Я решил навестить моего брата Эджидио, который эмигрировал из Италии несколько лет назад и жил теперь в Буэнос-Айресе. Он единственный в нашей семье остался верен отцовскому ремеслу: он был сапожником.

— Нужно отпраздновать, — сказал я ему, — я выиграл сражение!

— С кем? — удивился он.

Я рассмеялся:

— Не знаю точно. Но все равно — я победил!

— Отлично! Я соберу нескольких наших ребят из Реканати — ты же знаешь, тут есть несколько человек, в Буэнос-Айресе, и мы выпьем по стаканчику-другому в «Кантина Фиренце». Это лавка итальянских вин. Подумай только, там есть даже вердиккьо!

Впоследствии, за долгие годы странствий по разным городам и странам, было еще много прекрасных вечеров, которые я проводил со своими соотечественниками-эмигрантами. В подобных случаях я очень часто стыдился за себя и за свои печали. Что значили мои горести по сравнению с трудностями, которые выпадали на их долю, когда они приезжали в чужую страну, где не было ни друзей, ни знакомых? Они тосковали по родине, у них не было специальности, и достаточно

хорошо они узнавали здесь только одно — нужду. Тяжелый, упорный труд, порой унижения — всего этого здесь было в избытке. И все же они всегда умели сохранить хорошее настроение. Их дети могли получить образование и какие-то права, но для них самих жизнь оставалась непрерывным самопожертвованием. Я был горд и счастлив видеться с ними. Я понимал, что они олицетворяют лучшие черты итальянского народа: выдержанность, терпение, трудолюбие, мягкость души и доброту сердца.

Однажды в июне я был в своей уборной в театре «Колон», как вдруг за несколько минут до выхода на сцену (я пел Энцо в «Джоконде») мне доставили срочное известие из Италии: Костанца родила сына! Партию Энцо я пел на дебюте в Ровиго, имя Энцо было связано у меня с самыми светлыми воспоминаниями, и я телеграфировал Костанце, чтобы она назвала сына именем моего героя. Рина и Энцо — моя маленькая семья была теперь в полном составе.

С труппой Вальтера Мокки мы все время были на ножах. Но публика и критика Буэнос-Айреса несмотря на это по-прежнему встречала меня благосклонно. После «Тоски» и «Джоконды», «Богемы» и «Мефистофеля» я спел в конце сезона, в сентябре 1919 года, новую партию — партию Дженнаро в «Лукреции Борджиа» Доницетти.

«Лукреция Борджиа» — одна из самых незначительных опер Доницетти. Написана она в 1833 году и представляет собой типичное посредственное произведение, характерное для периода расцвета бельканто. Либретто оперы написано кое-как, оркестровка банальная, и ясно, что Доницетти больше всего рассчитывал на певцов, которые вдохнут жизнь в его произведение. В опере есть, однако, великолепная ария для тенора — «О безвестном рыбаке...».

Один непредвиденный случай во время премьеры «Лукреции Борджиа» внес комическую ноту и разрядил несколько мрачную атмосферу длинной цепи отравлений и других преступлений, которые составляют сюжет оперы. В IV акте Дженнаро умирает от яда, преподнесенного герцогиней, но напряжение усиливается еще больше, когда она вдруг признает в нем своего сына. Она обнимает его голову и начинает безутешно рыдать: «Сын! Сын мой!». Эстер Маццолени, сопрано, которая пела партию Лукреции, схватила мою голову так страстно, что сорвала с меня парик. Она растерялась и с париком в руках начала медленно отступать к кулисам, продолжая в то же время упорно петь «Сын! Сын мой!». Публика умирала от смеха.

Сезон в театре «Колон» кончился в этом году торжественным представлением «Тоски». На спектакле присутствовали президент Аргентинской республики, члены правительства, дипломатический корпус и сливки светского общества Буэнос-Айреса. Когда я спел арию «Сияли звезды...», публика ответила невероятной овацией и стала настаивать, чтобы я спел ее вторично. В театре «Колон» были свои суровые законы относительно бисов, и я старался не нарушать их. Но волнение в зале нисколько не утихало, и тогда, чтобы не задерживать спектакль, я решил уступить просьбам публики. Я полагал, естественно, что импресарио потом поздравит меня или, по крайней мере, скажет, что доволен успехом. Однако вышло наоборот: к моему величайшему изумлению, он был вне себя от гнева. Так же, как много лет назад Розина Сторкьо, Бонетти обвинил меня в том, что я подкупил клаку. Слушать это было до того обидно, что я в свою очередь вышел из себя, и моему брату Эджидио стоило немалого труда удержать меня, чтобы я не разбил стул о голову моего импресарио.

После этого случая невозможно стало продолжать какие-либо дела с Бонетти. Но у меня был подписан с ним контракт и на следующий год на сезон в театре «Колон», и я оказался в неприятном положении. На другой день я сидел в дурном настроении в своей спальне в номере гостиницы, как вдруг ко мне постучали. Это был не кто иной, как импресарио Вальтер Мокки — конкурент Бонетти. Он примчался ко мне на всех парах, едва прослышав о нашей ссоре с Бонетти. Мокки предложил мне немедленно расторгнуть контракт с Бонетти, чтобы петь в будущем году в его труппе. При всем том, что было раньше — разговоры Мокки по поводу моей внешности, которые немало злили меня, — предложение это казалось довольно странным. Но, как говорится, кто старое помянет, тому глаз вон, и я решил, что дело есть дело. Я предоставил Бонетти и Мокки самим разобраться во всем и подписал контракт с Мокки на сезон 1920 года в театре «Колизео».

Мой брат Эджидио проводил меня на пароход.

— Ну, а теперь, когда ты уже возвращаешься в Италию, что ты скажешь о Новом свете?

— Мне нравится, — ответил я. — Не могу сказать нет, но тут надо иметь крепкую шкуру.

ГЛАВА XXIV

Настал наконец момент, когда я уже вполне поверил в свой успех. Хотя, если говорить со всей искренностью, я никогда не переставал удивляться этому. Успех приносил необычайно приятное ощущение. Но я начинал также понимать, что тут есть и оборотная сторона медали, безусловно, менее неприятная, чем бедность, но все же достаточно скверная. Когда человек по отчетам билетной кассы становится заметной фигурой, он все более оказывается в зависимости от разных людей, видеть которых у него нет никакого желания, — это импресарио, агенты рекламы, разные приживалы. От них нет спасения, хотя они и нужны. Но все это порождает своеобразное «одиночество в толпе» и ненормальный ритм жизни, который совершенно не отвечает моему характеру.

Как читатель уже мог понять, я во всем, за исключением голоса, самый обыкновенный человек. Я никогда не жаждал власти, я не философ и по характеру ничем не отличаюсь от других людей. Я самый обыкновенный итальянец, заурядный и нестроптивый. И желания у меня самые обыкновенные. Я чувствовал, что начинаю уставать от постоянных переездов с места на место, от того, что не могу побыть со своей семьей хотя бы несколько дней подряд и не имею собственного дома.

После возвращения из Южной Америки в октябре 1919 года я две недели провел в Реканати. Дочка моя доставляла мне огромную радость. Была самая чудесная пора года — золотое время сбора винограда. Внешне я как будто был спокоен, но на самом деле очень нервничал. Я устал от того, что семья моя ютилась в маленьком и простом доме вместе с моими родителями, устал бродяжничать. Я решил, однако, ничего пока не менять, оставить все по-прежнему, а когда кончится вторая серия гастролей в Южной Америке, обосноваться где-нибудь навсегда и завести свой дом. И, конечно, мне хотелось жить в Риме. Но еще мне очень хотелось купить родителям новый дом.

Все эти планы требовали, однако, денег, и поэтому в начале ноября я опять двинулся в путь: мне предстояло петь в Триесте. На рождество я все же снова смог вернуться в Рим, но это было моей последней передышкой. В январе 1920 года я пел в Мюнхене, а в феврале очень неохотно согласился вернуться в Монте- Карло. Публика здесь не изменилась; она по-прежнему покидала зал в середине спектакля и шла играть в рулетку.

После выступлений в Монте-Карло я с марта по май ездил по другим городам — пел в Турине, Неаполе и Флоренции. В Милане мы очень подружились с композитором Умберто Джордано. Я пел тогда в его «Федоре» в театре «Даль Верме». Его свекор был владельцем гостиницы «Спатц», в которой я случайно остановился, так что мы виделись с композитором довольно часто. Немало времени проводили мы, проигрывая партитуру «Федоры». Это было чрезвычайно важно для меня, так как композитор детально объяснял свой замысел, свои намерения. И я сделал все возможное, чтобы передать их. Но независимо от этого, его общество очень нравилось мне. Джордано был очень шумным, веселым человеком, от души, как ребенок, смеялся шуткам и анекдотам.

С годами наша дружба все крепла. Другая его опера — «Андре Шенье» — стала впоследствии одной из самых любимых опер в моем репертуаре, а у меня их было шестьдесят. Опера эта больше всего подходила моему голосу. Когда много времени спустя я построил дом в Реканати, Джордано часто приезжал ко мне туда летом, и мы отдыхали с ним, катаясь на парусной лодке или играя в деревянные шары.

У меня сохранилось забавное и славное воспоминание о его милом аппетите. Однажды он заметил за обедом, что я соблюдаю специальную диету, чтобы похудеть.

— Пожалуй, я последую вашему примеру, Беньямино, — сказал он. — Мне бы тоже не мешало сбавить несколько килограммов. — Это был, разумеется, лишь тонкий намек, потому что потом он добавил: — Вы едите, по-моему, что-то очень вкусное. Можно мне попробовать?

Я ел спагетти, которые от обычных отличались тем, что в них было меньше крахмала. Джордано с аппетитом съел целую тарелку таких спагетти, потом заинтересовался тем, что едят все остальные за столом, и обнаружил, что это был рис с грибным соусом. Он внимательно посмотрел на кушанье и выразительно потянул носом.

— Послушайте, Беньямино, — решился он, наконец, — спагетти ваши были отличные. Но это, сдается мне, еще лучше. Вы не будете возражать, если я немного попробую и этого?

Немного — это две полных тарелки. После этого он уже спокойно отдал дань и всему остальному, что было на столе. С тех пор так и повелось — все время, пока он гостил у нас, он начинал обедать вместе со мной — съедал тарелку диетических спагетти — и лишь потом принимался за обед. Нужно ли объяснять, что при такой «диете» он не добился больших результатов.

15 июня 1920 года я начал свое второе южноамериканское турне. На этот раз с Вальтером Мокки. Первый спектакль — опера «Джоконда» — состоялся в городском театре в Рио-де-Жанейро. Партию Джоконды пела бразилианка Дзола Амаро. В Рио я пробыл около месяца. Я пел там в «Тоске», «Богеме», «Ирисе» (с Джильдой далла Рицца) и в двух новых партиях — в «Лорнгрине» Вагнера 28 июня, и в «Лорелее» Альфредо Каталани 6 июля.

Это был, пожалуй, единственный раз в моей жизни, когда я пел в опере Вагнера. Я сделал это по настоянию Мокки и не особенно верил, что сумею достаточно точно передать эту музыку. Я чувствовал, что для этой оперы нужен другой голос. Так или иначе, я приложил все силы, чтобы создать собственное толкование партии, свое прочтение. Я постарался, меняя окраску голоса, подчеркнуть разницу между Лорнгрином — мистическим рыцарем святого Грааля, сыном Парсифаля, и Лорнгрином — человеком, возлюбленным Эльзы. В начале и конце оперы и старался придать своему голосу, я бы сказал, «божественное» звучание. И, напротив, в середине оперы, когда Лоэнгрин — земное существо, я пел драматически взволнованно, подчеркивая, что он захвачен и увлечен земной борьбой.

«Лорелея» имеет много общего с «Лорнгрином» в том смысле, что она построена тоже на немецкой легенде и что, сочиняя эту оперу, Каталани стремился, как и Вагнер, к драматизации ее сюжета, к гораздо более глубокому выражению смысла, к большей жизненности. Но музыка Каталани не имеет никаких следов вагнеровского влияния. Партитура ее — вариант предыдущей его оперы «Эльда», написанной в 1880 году. Либретто «Лорелеи», как и знаменитая поэма Гейне, основано на старинной легенде о неземном существе — фантастической девушке, которая сидела на высоком утесе, вознесшемся над спокойными водами Рейна. Она расчесывала свои золотые волосы и пела удивительную песню, которая манила путешественников и обрекала их на гибель.

«Лорелея» была поставлена впервые в королевском оперном театре в Турине 16 февраля 1890 года. Три года спустя Каталани умер от туберкулеза на руках у Тосканини. Каталани преподавал в Миланской консерватории композицию, сменив Понкиелли. Умер он тридцати девяти лет. Тосканини очень уважал его. Своих детей, Вальтера и Валли, он назвал именами героев опер Каталани. Я полностью разделяю восхищение Тосканини этим композитором. Он был настоящим музыкантом, который умел смотреть далеко в будущее. Если бы он жил дольше, то мог бы стать новатором в музыке; его влияние сказалось на многих композиторах, даже на Верди и Пуччини[25]. Жизнь его была печальной, а не только краткой. Оперы его ставились редко, на его долю выпало в жизни много разочарований. Наша «Лорелея» была великолепно встречена в Рио-де-Жанейро (заглавную партию пела Офелия Ниете, а партию Вальтера — я). И я больше гордился успехом самого спектакля, который явился последней данью уважения Каталани, чем своим успехом.

Прежде чем уехать из Бразилии, мы провели сезон в городском театре Сан-Паоло, где 18 августа я впервые пел в опере «Франческа да Римини» Риккардо Зандонаи. Сюжет оперы заимствован из песни бессмертного Дантова «Ада» о печальной любви Паоло и Франчески. И все же опера недостаточно жизненна и в целом довольно скучна. Заглавную партию на спектакле в Сан-Паоло пела Джильда далла Рицца, а партию обманутого супруга Джанчотто Малатесты — Сегура-Тайен.

Когда мы вернулись в Буэнос-Айрес, меня снова втянули в междоусобную войну между Бонетти и Мокки. Но на этот раз, я оказался в лагере победителей. Две труппы снова были в тех же театрах, что и год назад, но я, разумеется, пел не в театре «Колон», а в театре «Колизео», у Мокки. Это изменение внесло большую путаницу в планы зрителей. Многие из них, полагая, что я снова буду петь у Бонетти, приобрели абонементы на сезон в театре «Колон». Когда же стало известно, что я буду петь в «Колизео», они поспешили вернуть билеты, чтобы купить другие — на мои спектакли. Но оказалось, что в «Колизео» все билеты уже распроданы. Поднялся невероятный шум, посыпалось множество протестов. В результате спешно договорились о нескольких дополнительных спектаклях... Для Бонетти это был полный крах. Когда я вернулся в Буэнос-Айрес на следующий год (и снова с Мокки), мы уже пели в театре «Колон».

Надо сказать, что еще в «Колизео» я пел впервые в «Мадам Баттерфляй» Пуччини — 26 сентября 1920 года. Партия Пинкертона по сравнению с другими теноровыми партиями очень незначительна, и теноры не очень любят эту оперу. Настолько, что трудно найти обычно кого-либо из первоклассных певцов, кто согласился бы петь в «Мадам Баттерфляй». На это обстоятельство обратили внимание и критики в Буэнос-Айресе, когда хвалили мое исполнение. У нас, теноров, есть по этому поводу особая шутка: в опере нам больше всего нравится II акт. Почему? Потому что во II акте лейтенант Пинкертон, покинув жену, заодно совсем оставляет сцепу.

Сезон в театре «Колизео» подходил к концу. За несколько месяцев я добавил к своему репертуару четыре новые оперы. Теперь я думал сначала немного отдохнуть на пароходе по пути в Неаполь, затем провести несколько дней в Реканати и после этого отправиться в Рим, чтобы заняться устройством своего дома. Но еще в Буэнос-Айресе я получил письмо из Нью-Норка, которое заставило меня изменить планы. Писал мне Джулио Гатти-Казацца, генеральный директор «Метрополитен-опера», крупнейшего оперного театра в мире, бывшего «царством Карузо». Гатти-Казацца предлагал мне контракт на два с половиной месяца. Если меня это устраивает, писал он, я могу сразу же приехать в Нью-Йорк и о подробностях договориться на месте.

Я сел в Буэнос-Айресе на пароход и отправился в Нью-Йорк. Когда корабль входил в Гудзонов залив, я стоял на палубе и смотрел на необычный вид, который представлял собой Манхрттэн со своими небоскребами. Это, действительно, был Новый свет. Наконец- то, думал я, увижу тот самый Новый свет, о котором мечтали у нас на площади Леопарди. Да, конечно, это было бы великолепно — петь в «Метрополитен»! И пожить немного в Нью-Норке — тоже было, несомненно, очень интересно. И все же я не очень был расположен ко всем этим новым испытаниям: как никогда раньше, мучило меня желание поскорее устроить свой дом в Риме. Однако в Нью-Йорке дела сложились так, что город этот стал моим домом на целых тринадцать лет.

ГЛАВА XXV

До приезда в Америку я почти ничего не знал о «Метрополитен-опера». Слышал только о необыкновенной славе театра и знал, что с ним связаны имена двух итальянцев — Джулио Гатти-Казацца и Энрико Карузо. Великий неаполитанский певец был самым популярным тенором в «Метрополитен» с 1903 года, а энергичный феррарский инженер Гатти-Казацца — генеральным директором театра с 1908 года. Вместе они сделали из «Метрополитен» настоящее святилище оперы, и долгое время этот театр не имел равного в мире.

«Метрополитен» обязан своим существованием просвещенному покровительству нескольких богатых семейств Нью-Йорка. Раньше, при других руководителях, театр всегда был убыточным. Но когда в театр пришел Гатти-Казацца, он стал давать доход. При этом даже не были повышены цены на билеты. Исключительно деловой, скрупулезно честный администратор, Гатти-Казацца был глубоким знатоком и самоотверженным служителем оперы. Он повысил художественный уровень труппы и воспитал вкус слушателей. Он давал публике то, чего она хотела, но только до известной степени, а затем заставлял ее делать некоторые усилия и осмысливать новые явления. Он умел превратить какую-нибудь незначительную, забытую оперу XVIII века или сложную современную оперу в кассовый спектакль. Он был строг, всегда умел держать людей на расстоянии, не терпел возражений и вообще считал, видимо, что он всемогущ. Но его непримиримость ко всему, что не было поистине совершенным, заставляла всех глубоко уважать его.

Во время нашей первой беседы этот необыкновенный человек был любезен со мной, но холоден. Он сделал несколько сдержанных комплиментов по поводу моей репутации. Особенное впечатление, заметил он, произвели на него рецензии касающиеся моего исполнения партии Фауста в «Мефистофеле» в «Ла Скала». «Метрополитен» тоже должен был почтить память Бойто. И он предложил мне дебютировать в Нью-Йорке в партии Фауста. Я предпочел бы начать с чего-либо менее трудного и более подходящего для моего голоса. Но я прекрасно понимал, что предложение Гатти-Казацца — по существу — приказ, по поводу которого я, новичок, вряд ли могу спорить. Поэтому я только ответил: «Спасибо» и послушно отправился на репетицию.

Санта Чечилия, Ровиго, «Сан-Карло», «Костанци», «Ла Скала», «Колон» — все это были для меня испытания. Всякий раз я говорил себе: если будет успех, значит, я действительно чего-то стою. И все же теперь, готовясь к встрече с публикой в театре «Метрополитен», я чувствовал себя совсем неопытным певцом, испытания которого только еще начинаются. Таким, впрочем, я и был для той публики, которая сделала из Гатти-Казацца своего кумира, гораздо хуже, однако, другое, думал я: поскольку в «Мефистофеле» основная партия — партия баса, то очень может быть, что меня в опере вообще не заметят. К тому, же многим опера может показаться незнакомой и непонятной. Ведь тринадцать лет прошло с тех пор, как она ставилась в «Метрополитен» последний раз. Тогда заглавную партию пел Шаляпин. Это был его дебют в Соединенных Штатах. Спустя несколько недель он уехал из Америки, заявив, что ноги его больше не будет на грязной мостовой Бродвея. Рецензенты, размышлял я, будут больше заниматься болтовней по поводу этого известного эпизода и сравнивать нового исполнителя Мефистофеля с великим русским привередником. Очень возможно, что нового Фауста даже и не заметят.

Вечером 26 ноября 1920 года начались для меня муки этого великого испытания. Партию Мефистофеля должен был петь испанский бас Хозе Мардонес. Но в последний момент он заболел, и его заменил русский — Адам Дидур[26]. Партию Маргариты пела Франчес Альда (жена Гатти-Казацца). Дирижировал Роберто Моранцони.

Я стоял за кулисами и чашку за чашкой глотал крепкий кофе. Пока Дидур пел пролог на небесах, я думал о матушке. Затем началась другая сцена — на площади у рынка. После хора и пасхальной процессии я вышел на сцену вместе с Анджело Дада — исполнителем партии моего спутника Вагнера. Пусть простят мне, если я приведу здесь то, что писал обо мне потом один из нью-йоркских критиков: «Уверенно, невозмутимо спел Джильи первую фразу о зимних снегах, которые тают от мягкого весеннего солнца. Это нетрудный пассаж. Ария эта в основном в среднем регистре, и певцу нет нужды добираться до самых верхов. Спустя шестнадцать тактов Фауста прерывает толпа, которая возвращается на площадь, где начинаются танцы. Но и этого уже было достаточно: Нью-Йорк понял, что родилась новая звезда».

После спектакля меня вызывали тридцать четыре раза. Тридцать четыре раза я выходил на сцену. На следующее утро Гатти-Казацца продлил мой контракт на три месяца. Карузо прислал мне великодушное поздравление. Потом кто-то принес внушительную кипу невероятно толстых газет. Один из заголовков «Диспэтча» гласил: «Тенор со странным именем встал рядом с Карузо». Нью-йоркские газеты, несмотря на довольно сдержанный и солидный тон, были тем не менее гораздо более восторженными, чем я ожидал.

Мне особенно понравилось то, что написала «Нью-Йорк Геральд Трибюн»: «Лояльный итальянец, преисполненный глубокой преданности традициям Бойто, Джильи показал себя как подлинный служитель искусства, а не как человек, добивающийся только личной славы». «Нью-Йорк Таймс» упрекала меня за «упорное стремление петь, обращаясь к публике, а не к Маргарите», но признавала, что голос у меня «действительно прекрасный, что он весьма редко форсируется, всегда свежий, богатый красками». «Уорлд» писала осторожно, не беря на себя лишнего: «Джильи, возможно, никогда не будет хватать звезд с неба, но в театр он пришел не зря», «Ивнинг Мейл» отмечала «случайное тремоло кое-где и несколько затрудненное дыхание». «Сан» писала, что «Джильи очень похож на Карузо в молодости».

Макс Смит поместил в «Нью-Йорк Америка» описание моей манеры петь, которое больше всего удовлетворило меня, потому что, если отбросить всякую скромность, оно, на мой взгляд, было самым точным: «Голос Джильи — лирический тенор, особенно теплый и мягкий в среднем регистре, — отличается красотой тембра, замечательно гибкий, изысканный, когда он поет a mezza voce, полный и звучный, когда он поет

во всю силу. И сам по себе голос Джильи — один из самых прекрасных теноров, какие только слышал Нью-Йорк после Карузо. Драматическая напряженность, эмоциональная жизненность и выразительность, свойственные пению Джильи, являются для него самыми характерными и отличительными чертами».

Великое испытание окончилось. Нью-Йорк признал меня. Мне предстояло петь — пусть даже недолго — в «Метрополитен». Я должен был много работать. Труппа театра насчитывала около ста человек и давала 230 спектаклей в сезон.

3 декабря я пел в «Богеме» с Франчес Альда, Дидуром и великим баритоном Антонио Скотти, уже совсем старым в то время. Скотти все еще был великолепным актером, но как только он начинал петь, становилось ясно, что голос его уже сдал, и даже почитатели его таланта — а их было немало — чувствовали неловкость за его упрямое нежелание оставить сцену.

10 декабря я пел в «Тоске» с Эмми Дестин в заглавной роли и Скотти в роли Скарпиа. 17 декабря я пел в «Лючии ди Ламмермур» с Джузеппе де Лука, Хозе Мардонесом и американской сопрано Мейбл Гаррисон. Все эти спектакли вызывали похвалу в мой адрес, но не всегда безоговорочную. После «Лючии ди Ламмермур», например, «Геральд Трибюн» писала: «Беньямино Джильи был хорошим Эдгардом. Это, должно быть, все что можно сказать о любом современном певце, выступающем в роли сына Равензвуда. Когда-то был действительно великолепный Эдгард — Итало Кампанини. Но кого теперь интересует история?!».

23 декабря 1920 года я должен был петь почти без всякой подготовки в «Богеме». Поначалу на этот вечер был назначен «Любовный напиток» с Энрико Карузо. Но в последнюю минуту спектакль отменили, потому что певец был болен и не мог выступать. Карузо вообще очень плохо чувствовал себя; еще с сентября не проходили у него боли после того, как во время репетиции на него упал тяжелый задник. 11 ноября давали «Любовный напиток» в Музыкальной академии в Бруклине, и Карузо чуть не задохнулся во время спектакля — так сильно у него пошла горлом кровь. Его увезли в карете, скорой помощи. Карузо героически боролся за свое здоровье, он очень хотел поправиться и продолжать петь, но спустя несколько дней ему снова стало плохо. Поначалу болезнь его не казалась такой тяжелой, но потом она как-то быстро захватила его. Имя Карузо тотчас же появилось в газетах всего мира. Молчаливая толпа собиралась на улице у гостиницы, а старые его коллеги по «Метрополитен» тайком вытирали слезы.

Я пел в «Метрополитен» уже ровно месяц. На другой день после рождества меня пригласил к себе Гатти-Казацца.

— В новогодний вечер Карузо должен петь в «Пророке», но спектакль придется отменить. Я хотел бы, чтобы вы пели в «Любви трех королей». Это верно, что партия у вас готова? Хорошо, осталось еще четыре дня, чтобы продать билеты.

— Да, чтобы продать билеты, — согласился я.

— Публика будет разочарована, — продолжал он, — Замена Карузо должна быть для нее неожиданностью. Спектакль с его участием — это всегда особое событие. Нелегко будет утешить публику: она надеется услышать Карузо.

ГЛАВА XXVI

Карузо! Это имя начинало уже раздражать меня. При всем моем почтении к нему я не мог не хотеть, чтобы критики оставили наконец свои слащавые, хотя и лестные сравнения. Я не хотел жить в тени Карузо. Я не стремился стать его соперником или последователем. Я хотел быть только самим собой, хотел, чтобы меня принимали таким, каков я есть.

И когда в ту новогоднюю ночь 1921 года я предстал перед публикой «Метрополитен», зная заранее, что она ждет своего любимца и будет разочарована, у меня вовсе не было тщеславного намерения занять в их сердцах место Карузо. Мне представлялось более чем справедливым то, что публика оставалась верна ему, что она огорчалась из-за его болезни.

«Хочу, чтобы меня слушали как Джильи, — думал я. — Хочу, чтобы публика узнала меня просто как меня, а не как какого-то выскочку, пытающегося занять место Карузо».

Именно потому, мне кажется, я пел в тот раз спокойнее, чем обычно, как можно чаще переходил на mezza voce и не старался специально вызвать аплодисменты. Иначе было бы просто некорректно. По воле случая, опера «Любовь трех королей» вполне отвечала моему душевному настроению — в ней нет ни популярных арий, ни дуэтов, нет никаких подходящих мест, где можно порисоваться голосом.

Для Италии это была новая опера, но нью-йоркской публике она была уже знакома, потому что после премьеры в Америке в 1914 году ставилась там еще много раз. Композитор Итало Монтемецци был человеком необычайного ума, глубоко чувствовавшим красоту и драматическую выразительность музыки.

Поэтическая трагедия Сэма Бенелли, составляющая основу сюжета оперы, не только прекрасно ложится на музыку, но и отличается немалыми чисто литературными достоинствами. Действие оперы происходит в Италии во времена нашествия варваров. Это трагическая любовная история, которая заканчивается смертью героев. Фьора, героиня оперы (ее пела Флоренс Истон), — олицетворение Италии. Фьору против ее воли должны выдать замуж за готского завоевателя. Старый и слепой король варваров Арчибальд (его пел Хозе Мардонес) похищает Фьору и хочет отдать ее в жены своему сыну Авиту (его пел я). Но заподозрив ее в неверности, сам же душит ее и затем смачивает ей губы ядом, чтобы узнать, кто был ее возлюбленным, который тоже умрет, когда придет поцеловать ее в последний раз.

И все же, признавая все достоинства этой оперы, я должен сознаться, что почувствовал себя увереннее, когда 11 января 1921 года спел в другой, новой для меня опере — в «Риголетто» — вместе с Мейбл Гаррисон, Джузеппе Данизе и Леоном Ротиером. Спектакль этот шел в Музыкальной академии в Бруклине.

Дело в том, что одна половина труппы «Метрополитен» обычно давала еще каждый вторник в течение всего сезона спектакли в Бруклине, а другая половина — в Филадельфии. Как и очень многие итальянцы, я давно уже знал наизусть эту знаменитую оперу Верди. Если подумать о том, какой необычайный успех она имела всегда, то забавно теперь вспомнить, что после первого ее представления в театре «Ла Фениче» в Венеции 11 марта 1851 года парижская «Газет мюзикаль» вынесла опере такой приговор: «Il n`y a pas de mèlodie»[27].

С тех пор, как я приехал в Нью-Йорк, я все время был так занят, что мне некогда было грустить по родине. Но 27 января, вернувшись после I акта «Мефистофеля» в свою уборную, я вдруг почувствовал себя необычайно одиноким, почувствовал тоску по Италии и угрызения совести. Среди коробочек с гримом я увидел телеграмму. Она была из Реканати от Абрама: «Сегодня скончался папа», — прочел я.

Слезы душили меня. «Только не сейчас! Не сейчас! — хотелось закричать мне. — Ты не можешь умереть сейчас, папа!»

У отца была очень тяжелая жизнь, и я столько сделал уже для нашего будущего, чтобы обеспечить ему спокойную, хорошую старость. Я не был неблагодарным сыном... Мне нестерпимо хотелось сесть на первый же пароход, вернуться в Италию и броситься в объятия матушки. Я страдал при мысли, что не могу пойти в наш собор в Реканати, где теперь горели свечи у гроба моего отца. Я отдал бы все, что у меня было, чтобы только стоять сейчас рядом с органом маэстро Лаццарини и петь «Ингемиско» из Реквиема Верди. Что я тут делаю, в этом чужом городе? Зачем я тут?..

Но вернуться, конечно, было невозможно: я уже выбрал в жизни свою дорогу, был связан контрактом и должен соблюдать его условия. Сегодня мне снова надо выходить на сцену и петь еще в трех актах. С болью в сердце вспомнил я другое представление «Мефистофеля», которое состоялось почти ровно пять лет назад — тогда родилась моя дочурка Рина. Из всех опер, в которых я пел, именно эта опера, говорящая о превратностях человеческой судьбы, так связывалась с рождением и смертью моих близких, так вошла в мою собственную жизнь. Любой лавочник или служащий

по общепринятым законам освобождается на день или два от работы, если кого-то не стало в его семье. Но для актеров, музыкантов, певцов существует другой закон: спектакль должен продолжаться. Мне потребовалось, немалое усилие воли, чтобы заставить себя спустя несколько минут после того, как я узнал о смерти отца, снова выйти на сцену. Я никогда не подумал бы раньше, что у меня хватит на это сил. Может показаться странным, но пение немного утешило меня. В IV акте Фауст становится стариком с седыми волосами и длинной посеребренной бородой. И тут-то я просто не мог не перевоплотиться в своего героя. Но когда я пел арию «Вот я и у предела, с жизнью покончен счет...», я почувствовал, что меня охватывает необычайное ощущение покоя и кротости. Мне казалось, будто дух отца вошел в меня и заговорил во мне моим голосом.

Карузо продолжал бороться со смертью. Очень тяжело было нам, когда он, сознавая, что ему остается уже недолго жить, пригласил к себе — это было 26 февраля — всех своих коллег по театру, чтобы сказать прощальное слово. Мы стояли у его кровати, тщетно пытаясь казаться бодрыми, веселыми, но многие из его старых друзей — Лукреция Бори, Роза Понселле, Скотти, де Лука, Дидур, Ротиер, Паскуале Амато — не в силах были сдержать слезы. Я знал его, конечно, совсем мало. Но и раньше после каждой из наших немногих встреч, и теперь, когда я видел, как он превозмогает страдания, я чувствовал себя обогащенным благородным пылом его необычайно богатой личности. В нем все было необыкновенно — не только голос.

Гатти-Казацца рассчитывал, что Карузо будет петь в конце сезона вместе с Джузеппе де Лука и Розой Понселле в опере Джордано «Андре Шенье». Но так как становилось ясно, что Карузо не сможет петь, а репертуар театра, будучи однажды объявленным, уже никогда не менялся, Гатти-Казацца предложил мне подготовить партию, которую должен был петь Карузо.

Я давно уже ждал случая спеть в «Андре Шенье», еще с тех пор, как подружился с Джордано в гостинице «Спатц» в Милане, хотя не думал, конечно, что партия французского революционера Шенье станет одной из моих любимых.

У меня никогда не было времени или, если говорить откровенно, особой склонности заниматься историей, и французская революция для меня — это одно лишь название. Теперь же, чтобы понять, как следует образ Шенье, и суметь перевоплотиться в своего героя, я с энтузиазмом, несомненно несколько наивным, набросился на книги. В основе оперы лежит исторический факт. Французский поэт Андре Шенье, несмотря на свою приверженность к революции, был гильотинирован за три дня до конца террора. С этим фактом либреттист Луиджи Иллика увязал вымышленную историю молодой аристократки Маддалены, в которую тайно влюблен Джеральд, слуга ее матери, ставший затем вождем революции. Но Маддалена любит поэта Шенье. Его арестовывают. Маддалена, сначала тщетно пытавшаяся спасти его, добровольно занимает место одной осужденной на смерть заключенной, чтобы умереть вместе с любимым. Взявшись за руки, они вместе, под занавес, идут на гильотину.

Хотя сюжет оперы довольно надуманный, Джордано сделал все что мог, чтобы правдиво передать атмосферу того времени. Для этого он даже включил в партитуру «Са ира», «Карманьолу» и «Марсельезу»[28]. Драматически взволнованная, эмоциональная музыка очень увлекает, так же, как и тема, повествующая о благородстве любящих сердец. С самого начала, в большой «Импровизации» в I акте («Однажды глядел с восторгом на небеса я...»), я чувствовал необычайный прилив вдохновения. А у Клаудии Муцио, которая пела со мной на премьере 7 марта 1921 года, слезы текли по щекам, когда она вышла после спектакля на сцену, чтобы поблагодарить зрителей за аплодисменты.

Первое же представление оперы было встречено так восторженно, будто «Андре Шенье» — открытие. А ведь прошло двадцать пять лет с тех пор, как опера впервые была поставлена в «Ла Скала» в Милане — 29 марта 1896 года. И даже в Нью-Норке ее уже ставили трижды: в «Метрополитен» в 1891 году, в «Манхэттэн-опера-хауз», и, наконец, осенью 1916 года ее поставила «Нациоиаль-компани» в Бостонском театре «Лексингтон». Ни разу, кажется, опера не вызывала особого интереса. Мне говорили, что в Нью-Йорке оперу отчасти возродил я.

Действительно, я буквально перевоплотился в своего героя — Андре Шенье. Для меня это был уже не выдуманный персонаж — я всем сердцем чувствовал этот образ. В сцене суда в III акте всякий раз, когда я повторял слова Шенье: «Я Родину воспел свою!», я думал об Италии. Как и Шенье, я тоже своим пением выражал любовь к своей родине.

ГЛАВА XXVII

Всемогущий Гатти-Казацца подверг меня испытанию, и я не разочаровал его. Так я, во всяком случае, заключил из того, что в конце моего первого сезона в «Метрополитен» он предложил мне возобновить контракт сразу на целый год. Финансовые преимущества и профессиональный престиж были теми двумя очевидными и решающими причинами, по которым я согласился на его предложение. Но были и другие причины. Театр «Метрополитен» нравился мне все больше и больше. Нью-Йорк поражал меня, но не привлекал; я жил только театром и чувствовал себя почти как в Италии. В «Метрополитен» работали люди четырнадцати национальностей, но моих соотечественников в нем было так много, что итальянский язык стал почти официальным языком театра.

В художественном отношении «Метрополитен» был театром самого высокого класса. Он давал певцам очень большие возможности и требовал от них взамен высокохудожественного исполнения. Наконец, мне нравилась необычная перспектива работать целый год в одной и той же труппе, с одним и тем же дирижером. Ни один театр в Европе не мог предложить ничего подобного. Пусть я увижу тут меньше восторженных иностранцев на своих спектаклях, зато смогу научиться лучше петь. Реже мне придется укладывать чемоданы и спешить на вокзал, но зато я смогу наконец насладиться покоем домашнего очага.

Вот почему я и решил остаться в Нью-Йорке. Но я не видел свою семью уже больше года, почти не знал своих детей. Однако к тому, чтобы прочно обосноваться в Нью-Йорке, надо было еще подготовиться. И каковы бы ни были трудности, это несомненно лучше, чем совсем не иметь дома. Во всяком случае, что бы меня ни ожидало в будущем, мне нужно было жить вместе со своей семьей. Поэтому я написал Костанце, чтобы она наняла слуг, собрала чемоданы и приехала в Нью-Йорк.

Приехать она должна была не сразу, а только, осенью, потому что еще перед отъездом из Южной Америки, не предполагая, что я останусь так долго в «Метрополитен», я подписал с Вальтером Мокки контракт на турне в течение лета 1921 года по Южной Америке. После стольких месяцев непрерывной работы и нервного напряжения мне безумно хотелось побывать на могиле отца. Теперь, однако, было уже слишком поздно — я не мог отказаться от контракта. В начале июня я уехал в Рио-де-Жанейро. Многие месяцы напряженной работы давали себя знать. Все время, пока мы плыли на пароходе, я чувствовал себя очень плохо. В Рио-де-Жанейро меня срочно отправили в больницу из-за острого приступа урекемии. Это обстоятельство вызвало множество толков. Соперничавшая с нами другая итальянская труппа стала распространять упорные слухи, будто у меня навсегда пропал голос, будто я оглох, карьера моя окончена и т. п.

Я поправился как раз вовремя, чтобы положить конец всем этим разговорам. Я пел в Рио-де-Жанейро, Сан-Паоло и в Буэнос-Айресе всего в двадцати пяти спектаклях: в «Джоконде», «Лорнгрине», «Мефистофеле», «Тоске» и в новой опере Масканьи «Маленький Марат», которая до этого ставилась всего раз в театре «Костанци» в Риме. В Южной Америке «крещение» оперы состоялось в Буэнос-Айресе в театре «Сервантес» 20 сентября 1921 года. Так же, как «Андре Шенье», эта опера рассказывает об одном эпизоде французской революции. Серой оперы — санкюлот. Музыка, скорее драматическая, чем лирическая, меньше подходит моему голосу, чем музыка «Андре Шенье». Тем не менее наш спектакль имел в Буэнос-Айресе большой успех (Мариеллу пела Джильда далла Рицца, заглавную партию — я, дирижировал Джино Маринуцци). Масканьи прислал мне взволнованную поздравительную телеграмму, выражая надежду, что я провезу его «маленького санкюлота» по всему свету. Однако обстоятельства сложились так, что в «Маленьком Марате» мне больше никогда не пришлось петь.

В необычайном волнении вернулся я в Нью-Йорк. Это было 31 октября 1921 года. Волновали меня не только приятная перспектива встретиться наконец с семьей после долгой разлуки, но и новая забота — научить Костанцу, которая никогда еще не бывала за границей и никогда в жизни не имела горничной, вести большое хозяйство и устраивать приемы в нашей новой квартире неподалеку от «Карнеги-холл» (57 стрит, 140). Денежный вопрос тоже больше не тревожил меня — особенно с тех пор, как я передал ведение всех дел своему секретарю (которым обзавелся недавно) — Ренато Росси, моему старому приятелю еще по учебе в Риме.

Больше всего меня беспокоило и пугало совсем другое — заголовок, появившийся в одной из нью-йоркских газет: «Кто займет место Карузо?». Бедный Карузо скончался 2 августа в Сорренто. Споры, которые тотчас же разгорелись в газетах, думалось мне, были непочтительными и излишними. Это верно, как я уже говорил, что «Метрополитен» был царством Карузо. Но так было благодаря его величию, его личным достоинствам, а не в силу какого-то официального распоряжения. Нелепо было говорить о нем в таком тоне, будто он основал какую-то династию, и теперь надлежало избрать, венчать на царство и помазать священным елеем Карузо II. Шумиха, поднявшаяся вокруг всего этого, вынудила Гатти-Казацца поступиться своим презрением к прессе и дать интервью газетчикам. Я полностью согласен с тем, что он заявил тогда: «Есть только два фактора, которые могут решить, кто займет место певца, — это мнение публики и время. Современный театр перестал быть театром «звезд» и давно уже стал театром труппы, коллектива. Мы стремимся только к одному — к безупречному художественному исполнению».

Эти мудрые слова не смогли, однако, смягчить неистовства и ярости жесточайшего сражения, которое продолжалось между приверженцами кандидатов на место Карузо. Поклонники и друзья теноров, которые могли бы претендовать на корону, объединились в отдельные соперничавшие группировки. Сами же виновники споров, теноры, надо отдать им справедливость, не были повинны в том, что поднялся весь этот шум. Очень неловко было встречаться со своими коллегами — Мартинелли, Шамбле, Крими, Пертиле — в коридорах театра после того, как утром все наши достоинства и недостатки были подробнейшим образом расписаны и взвешены в газетах. II делалось это столь бесцеремонно и развязно, будто нам предстояло по крайней мере встретиться на ринге в «Медисон-сквер-гарден». Имя мое упоминалось в этой газетной полемике так часто (гораздо чаще, чем имена других певцов), что я почувствовал необходимость публично снять с себя ответственность за это. И я написал письмо в «Нью- Йорк Таймс», хотя никогда раньше не делал ничего подобного. Я писал: «Думаю, что говорить обо всем этом сейчас и называть кого-либо преемником Карузо — святотатство. Это значит осквернять память того, кого чтит вся Италия и весь мир. Ведь в наши дни стремление каждого артиста должно быть направлено к тому, чтобы удержать и сохранить художественное наследие, оставленное великим певцом, и каждый должен стараться сделать это не ради пустого тщеславия и желания приобрести известность. Упорным трудом мы должны добиться, чтобы торжествовало все чистое и прекрасное. За это боролся Карузо, и мы во славу нашего искусства должны достойно следовать его примеру».

А репортерам, которые не оставляли меня в покое, я неизменно повторял одно и то же:

-— Я не хочу быть вторым Карузо. Я хочу быть только Джильи!

Специалисты по прогнозам в этой странной кампании сделали некоторые выводы из того факта, что Гатти-Казацца предложил мне открыть сезон в «Метрополитен». До сих пор это всегда было привилегией Карузо. Как только он стал петь в «Метрополитен» с 1903 года, он неизменно открывал сезон. Думаю, однако, что предсказатели эти заблуждались, потому что мне предстояло петь в «Травиате», а это опера, где главная партия — партия сопрано, а не тенора, и не было никаких оснований полагать, что таким образом на мою голову будет возложена корона Карузо. Я понял просто, что Гатти-Казацца мудро и предусмотрительно уклонился от необходимости немедленно сделать какой-то выбор. Как показало будущее, честь открывать оперный сезон в театре

выпала мне. Но случилось это лишь через несколько лет.

Зрительный зал «Метрополитен» довольно неудачный, точнее говоря, он не отличается какими-либо архитектурными достоинствами. Но в вечер открытия сезона — это было незадолго до «депрессии Гувера» — он представлял собой необыкновенно блистательное зрелище. В тридцати пяти пурпурных золоченых ложах знаменитой «подковы» — балкона, который снимали на весь сезон крупнейшие миллионеры — Вандербилты, Морганы, Витнеи, Рокфеллеры, — демонстрировались, словно на параде, самые роскошные драгоценности и туалеты, да и все остальное, что можно было видеть в театре, представляло собой потрясающее скопление богатств.

Когда вечером 14 ноября 1921 года занавес поднялся и началась «Травиата», я понял, что отвлекая внимание публики от партии тенора к партии сопрано, Гатти-Казацца поступал исключительно правильно и тактично. Ведь, кроме всего прочего, это был первый после смерти Карузо спектакль в «Метрополитен». Несмотря на множество сверкавших повсюду бриллиантов и украшений, заметно было, что публика в трауре. Певицу Гатти-Казацца тоже выбрал не случайно. Он рассчитывал, что имя ее вызовет интерес и ожидание: это была Амелита Галли-Курчи. Раньше она пела в Чикаго, а теперь впервые выступала в «Метрополитен».

Мне очень хотелось, чтобы сопрано удалось блеснуть и петь лучше меня. Еще больше, чем тогда, когда я заменил однажды Карузо в рождественском спектакле, я чувствовал неловкость, и мне не хотелось выпячивать себя. К несчастью, Галли-Курчи пела плохо. Какова бы ни была причина — не подходила ли партия Виолетты ее голосу, недостаточно ли хорошо она подготовила партию, нездоровилось ли ей или просто она слишком нервничала, остается фактом, что спектакль она провела невыразительно, бесстрастно. Публика из вежливости скрыла свое разочарование жидкими аплодисментами. Так что, несмотря на стратегические ухищрения Гатти-Казацца, вечер этот стал вечером моего успеха — так бывает, когда лавры достаются победителю лишь потому, что не явился противник.

ГЛАВА XXVIII

Под тем предлогом (очень слабым, правда, потому что у меня был теперь целый штат слуг), будто сам хочу сделать некоторые покупки, я исчезал время от времени из дому и отправлялся бродить по мрачным улицам Ист-Сайда.

На Малберри-стрит — главной улице «Маленькой Италии» — не было сияющих рекламой и блещущих чистотой магазинов самообслуживания, где американцы запасаются провизией сразу на целую неделю. Магазинчики, в которые я заходил, обычно ютились в какой-нибудь тесной конуре. Но это были итальянские магазины, где все говорили по-итальянски и все пахло Италией. Я покупал там кьянти, копченую пармскую ветчину, пармиджанский сыр, душистую зелень — базилик, майоран, розмарин, — оливковое масло, только что смолотый кофе и даже соломку к чаю — что касается еды, то тут я, простите, националист.

Но все это, я уже сказал, было только предлогом, чтобы побывать в этом районе, поговорить с людьми — с упрямыми и мужественными нью-йоркскими итальянцами, которых нужда заставила расстаться с голубым небом Италии и бороться за существование здесь, в этом мрачном, чужом городе. Как им, должно быть, тяжело, думал я, этим неграмотным калабрийским крестьянам, когда без денег, без друзей, не зная ни слова по-английски, они оказываются в этих мрачных местах! Как им, наверное, трудно, когда, надеясь найти утешение в молитве, они приходят в суровые ирландские католические церкви и обнаруживают, что даже религия стала здесь чужой, насмешливой, недоступной. Как они могут жить тут? — нередко спрашивал я себя. В каких глубинах отчаяния находят они силы для этого?

У меня редко находилось время, чтобы принять участие в заседаниях Общества итало-американской дружбы. Кроме того, итальянцы, которых я мог видеть там, давно уже не были ни бедными, ни скромными людьми, так что они мало интересовали меня. Мысль моя постоянно обращалась к тем эмигрантам, не имевшим никаких средств, которые узнавали Новый свет по неприкрытому уродству Ист-Сайда. Каждый год, пока я жил в Нью-Йорке, я часто выступал с концертами в пользу итальянской больницы и других благотворительных учреждений. Я делал что мог; но прекрасно понимаю, что этого было очень мало.

Спустя четыре дня после того, как Галли-Курчи так неудачно выступила в «Травиате», мы снова пели с ней вместе в «Лючии ди Ламмермур». На этот раз она выступила великолепно, прямо-таки блестяще. Ее голос особенно подходил для исполнения произведений Доницетти. Партия Лючии, во всяком случае, удавалась ей лучше других. 26 ноября я пел в «Мефистофеле» с Хозе Мардонесом, а вскоре после этого с группой артистов «Метрополитен» принял участие в концерте, посвященном памяти Карузо. Концерту предшествовала торжественная часть, во время которой Фьорелло ла Гуардия[29] преподнес театру от имени вдовы и дочери Карузо бюст великого певца. Сбор от концерта — почти двенадцать тысяч долларов — был послан в основанный Карузо дом отдыха для престарелых музыкантов имени Джузеппе Верди в Милане. Мне вспомнилось чествование Бойто в «Ла Скала». Почти все присутствовавшие — и публика, и артисты — были в слезах. И так же, как тогда, в зале ни разу не раздались аплодисменты. И это было очень тактично.

Из солистов в концерте принимали участие Франчес Альда, Амелита Галли-Курчи, Джеральдина Фаррар, Джованни Мартинелли, Джузеппе де Лука, Хозе Мардонес и я. Были исполнены Прелюдия из «Парсифаля», «Реквием» и «Кирие» из Реквиема Верди. Помню еще, что де Лука пел «Позволь мне плакать» Генделя, Франчес Альда — «Панис Ангеликус» Цезаря Франка, Галли-Курчи — «Аве Мария» Гуно, а я исполнил одно из самых любимых произведений Карузо — «Агнус Деи» Бизе. Затем прозвучал Траурный марш Шопена, хор исполнил «Пнфьямматус» из «Стабат Матер» Россини; закончился концерт исполнением «Диесире» из Реквиема Верди. Все это было необычайно волнующе, оставило неизгладимое впечатление и явилось ярчайшим примером того, как сильно может захватить музыка, как страстно она может выражать те человеческие чувства, которые слишком глубоко скрыты в наших душах, чтобы их можно было объяснить словами.

В декабре 1921 года я пел в «Богеме» с Франчес Альдой и в «Сельской чести» с Розой Понселле (она была уроженкой Нью-Йорка, но родители ее итальянцы, и настоящая фамилия ее — Понцилло). 21 декабря я пел в «Тоске». Тогда впервые моей партнершей была венская сопрано Мария Йеритца, великая артистка, но неугомонная и неспокойная натура. Йеритца и Титта Руффо[30] — две находки Гатти-Казацца — составили новое пополнение театра в этом сезоне.

5 января 1922 года я спел первую новую партию в этом сезоне — партию Миллио в опере «Король города Из» франко-испанского композитора Лало. Гатти-Казацца ввел в театре «Метрополитен» непреложное правило — каждая опера должна исполняться на своем родном языке. В этот раз мне срочно пришлось заняться французским языком. Нужно ли говорить, что критики не упустили случая пройтись по этому поводу и отпустили в мой адрес далеко не лестные замечания о моем произношении.

В основе либретто оперы «Король города Из» — печальная бретонская легенда об одном затонувшем городе. Музыка оперы довольно приятная, настолько даже, что после первого представления в 1888 году опера долго оставалась в репертуаре и была очень популярна. Но по существу она не поднимается выше обыкновенной посредственности. Нью-Йоркская публика слушала ее сейчас впервые, но вообще в Америке она уже ставилась еще в 1890 году в знаменитом нью-орлеанском оперном театре, который потом сгорел. Лало, хоть он и известен как приверженец Вагнера

во Франции, был, в сущности, композитором лирического склада, и вагнеровский стиль, более или менее протяжного письма, который он выбрал для этой онеры, в общем выходит за рамки его возможностей.

Настоящая оперная музыка должна быть очень характерной, своеобразной, отличаться богатством и разнообразием тем и мелодий, наконец, должна отвечать законам сцены. Всего этого Лало явно недоставало. У него бы лучше получилось, если бы он последовал условной схеме итальянской опера-сериа, которая требует от композитора только умения связать воедино несколько привлекательных мелодий. Подлинные музыкальные достоинства этой оперы проявляются лишь в увертюре и в серенаде III акта — оба эти отрывка хорошо известны, потому что часто исполняются в концертах. Для увертюры Лало удачно нашел темы, которые сумел затем хорошо развить симфонически. Если же говорить о сюжете оперы, то действие в нем развивается само собой, как придется.

Состав исполнителей в нью-йоркской постановке этой оперы был самым великолепным, какой только мог дать «Метрополитен»: партию Розен пела Франчес Альда, Маргарет — Роза Понселле, принца Карнака — Джузеппе Данизе, короля — Леон Ротиер и Сан-Корентина — Паоло Апаниан. Не артисты были виноваты в том, что опера, несмотря на успех в Париже, нисколько не тронула нью-йоркскую публику. Только два раза равнодушие ее сменилось восторгом — после увертюры, которой великолепно продирижировал Альберт Вольф,[31] и после того, как я исполнил арию «Напрасно, любимая моя...». Мне очень повезло, что единственная большая ария во всей опере — ария тенора. И хотя я был рад этому, мне все же было немного неловко за бурные аплодисменты, которые выпали на мою долю, в то время как моим коллегам лишь изредка похлопывали из вежливости.

Опера «Андре Шенье» имела в предыдущем сезоне такой большой успех, что Гатти-Казацца решил повторить ее в этом сезоне с теми же исполнителями главных партий: с Клаудией Муцио и мною. И в самом деле впоследствии эта опера много лет неизменно входила в репертуар театра. Затем я снова пел в «Богеме», на этот раз с Лукрецией Бори. С ней же пел я впервые в «Метрополитен» в «Мадам Баттерфляй» и в «Манон» Массне.

«Манон» давала мне великолепную возможность показать себя. Партия де Грие всегда была одной из самых любимых моих партий — еще с тех пор, когда я впервые пел ее в Генуе, где моей партнершей была капризная Розина Сторкьо. Теперь, разумеется, мне предстояло петь на французском языке. И, к моему большому удивлению, труды мои были полностью вознаграждены одним очень приятным открытием — оказывается, петь на языке оригинала гораздо легче, потому что слова лучше ложатся на музыку;,

Необычайное уважение к оригиналу — подобного я никогда не встречал в Италии — сказывалось и в другой характерной особенности: в соответствии со стилем «опера-буфф» сохранялся разговорный диалог оперы в самом точном его звучании.

В большинстве же оперных театров, кроме Франции, разговорный диалог в «Манон» обычно заменяют речитативами, переделывая таким образом оперу и произвольно переводя ее в стиль «Гранд-опера», если придерживаться французской терминологии.

О «Манон» в «Метрополитен» у меня остались очень хорошие воспоминания. Когда опера ставилась в театре впервые — 1 января 1895 года, — партию де Грие пел великий французский тенор Жан де Решке.[32] Год спустя он снова пел в этой опере вместе с великой Мельбой.[33] И наконец, после нескольких посредственных постановок, в 1909 году состоялся великолепный спектакль с участием Карузо и Джеральдины Фаррар. Так что сравнение тут, видимо, было неизбежно, хотя это как раз тот вид критики, к которому я никогда не мог до конца привыкнуть. «У Джильи неподходящий вид для де Грие. Недосягаемое совершенство исполнения партии де Грие в «Метрополитен» навсегда останется за Решке...» Ну, а тот факт, что критики эти в то время, когда пел Решке, могли слушать еще только колыбельные песенки в своих кроватках, по-видимому, не имел для них никакого значения, — писали они об этом так, будто действительно слушали его сами. И все же критики признавали, что я «изумительно» пел «Арию мечты». Это было уже немало. И хотя я рассердился за то, что меня так безапелляционно осудили и навсегда лишили лестного эпитета «недосягаемое совершенство», отдав его Решке, меня все же утешил тот очевидный и волнующий факт, что давно уже отзвучавший голос может все-таки жить и сохраняться в памяти людей.

В феврале 1922 года я пел в опере Каталани «Лорелея», которая тогда впервые ставилась в «Метрополитен». Эта постановка отвечала планам Гатти- Казацца воссоздать некоторые небольшие оперы из репертуара XIX века и была намного лучше, чем постановка в Буэнос-Айресе. Партию Лорелеи пела Клаудиа Муцио, Рудольфа — Хозе Мардонес, Анны — Мария Сунделиус и барона Германа — Джузеппе Данизе. Опера имела столь же шумный успех, сколь сильным был провал «Короля города Из». Я еще раз порадовался, что творение Каталани живет.

В начале марта 1922 года я пел в «Тоске» с американской певицей Джеральдиной Фаррар. Это был ее прощальный спектакль — она уходила со сцены. В конце спектакля ее буквально засыпали цветами, и они, по крайней мере, помогли ей скрыть слезы. Последнее прощание с публикой мучительно для актера, это всегда очень трудный момент и как бы предвестие смерти.

Всех нас ждет этот час, и лучше, если он наступает слишком рано, чем слишком поздно. Лучше, чтобы публика сожалела о вашем уходе, чувствовала бы, что ее лишают чего-то дорогого и говорила: «Он еще так прекрасно поет!». Это лучше, чем если она будет пожимать плечами и говорить: «Наконец-то старик решил расстаться со сценой».

18 марта 1922 года я пел новую и в то же время не совсем новую для меня партию — партию де Грие в «Манон Леско» Пуччини. Элегическая «Манон» Массне гораздо лучше, на мой взгляд, передает настроение романа аббата Прево. Но вариант Пуччини, хоть это и не лучшее его произведение, имеет много отличительных преимуществ. Это непревзойденное музыкальное выражение страсти и горячности, свойственных молодости. И я думаю, что эту оперу хорошо можно петь только в молодые годы.

«Манон Леско» Пуччини написана на девять лет раньше «Манон» Массне и впервые поставлена в Турине в 1893 году. Опера эта имела большое значение для Пуччини. Тогда еще не были написаны «Богема», «Тоска», «Мадам Баттерфляй». Предыдущая его опера «Эдгард» провалилась, и Пуччини решил сделать последнюю попытку: если «Манон Леско» тоже не будет иметь успеха, больше никогда не писать опер. «Манон Леско» имела успех, правда, не блестящий, но все же достаточно большой, чтобы приободрить Пуччини и придать ему мужества продолжать писать музыку. В опере много очень выразительных мест. А III акт с его финалом — сценой у Гаврской тюрьмы — содержит самые драматические страницы современной итальянской оперы.

«Манон Леско» неизменно входила в репертуар «Метрополитен» с самой первой ее постановки в этом театре, когда в ней пели Карузо и красавица Лина Кавальери. Это было в январе 1907 года. Пуччини присутствовал на этом спектакле инкогнито. Но в антракте кто-то узнал его, и публика приветствовала композитора таким ураганом аплодисментов, что он вынужден был удалиться, чтобы не задерживать спектакль.

На этот раз критики были более снисходительны ко мне, когда делали свои сравнения. Они писали, что те, кто помнят Карузо в роли де Грие и кто опечален его смертью, теперь утешились, услышав, как спел эту партию я.

Сезон в «Метрополитен» закончился обычными весенними гастролями труппы в Балтиморе, Атланте и Кливленде. Вернувшись в Нью-Йорк, я слег из-за острого приступа ревматизма. В этом сезоне я спел сорок четыре спектакля, выступил в тринадцати разных операх, не считая концертов. Не могу даже припомнить теперь, когда я отдыхал в последний раз. Между тем Гатти-Казацца предложил новый контракт — на три года. И я поблагодарил самого себя за то, что не взял никакой работы на лето. С огромным облегчением сел я с семьей на пароход «Конте россо» и отправился в Неаполь. Уже два года я не был в Италии.

ГЛАВА XXIX

Лето 1922 года ничем не было примечательно. Но именно этого я и хотел. Сначала я три недели лечился и отдыхал в Аньяно — курортном местечке поблизости от Неаполя. Там я познакомился с маэстро Эрнесто де Куртисом, автором «Вернись в Сорренто» и многих других неаполитанских песен, которые уже были в моем концертном репертуаре. Наше знакомство вскоре перешло в глубокую дружбу.

Отдых в Аньяно вернул меня к жизни. II я приехал наконец в Реканати. Грусть и нежность охватили меня при встрече с матушкой. Мы сразу же пошли с ней помолиться на могиле отца. Летом я дал благотворительный концерт на открытом воздухе — на площади Леопарди. Во всем остальном моя жизнь в Реканати протекала по-прежнему. Я заметил, что некоторые люди держались со мной застенчиво или отчужденно, думая, должно быть, что я заважничал теперь, когда стал богатым и переехал в Нью-Йорк. Но мне нетрудно было разуверить их в этом. Я был счастлив, что снова был вместе с ними, что они относятся ко мне как к равному, играют со мной в деревянные шары в остерии или в бильярд в кафе. Самое главное, пожалуй, в этом отдыхе было то, что я успел на время совсем забыть о том большом мире, что лежал за Апеннинами.

Все лето я возил с собой один очень тяжелый предмет: большой мраморный бюст Данте, который итальянская колония в Нью-Норке просила меня передать от нее Габриелю д’Аннунцио. Прежде чем покинуть Италию, в сентябре, я отправился в путешествие на север страны — надо было добраться до озера Гарда и выполнить свою миссию. Фантастическая вилла д’Аннунцио в Гардоне—«Витториале» — слишком хорошо известна, чтобы описывать ее снова. К тому же, я не успел рассмотреть ее как следует, потому что пробыл там всего десять минут. Незадолго до этого д’Аннунцио упал из окна. У него был шок, он лежал больной и не мог принять меня. Он передал только свою фотографию с надписью — приветствием и благодарностью «мелодичному посланцу». Некоторое время спустя я немало удивился, когда прочитал в одной итальянской газете подробное и красочное описание нашей встречи. Мы, оказывается, прогуливались с ним под сентябрьским солнцем по саду, разговаривая о музыке, поэзии, Италии, о городе Фиуме и о наших планах на будущее!

Новый контракт с «Метрополитен» на три года позволял мне теперь уверенно смотреть в будущее и открывал такие перспективы, каких у меня никогда не было раньше. Я понял теперь, что могу сделать то, о чем мечтал уже очень давно: я убедил своего старого учителя и друга маэстро Энрико Розати навсегда переехать со мной в Нью-Йорк и быть моим преподавателем и аккомпаниатором. Я позаботился также о втором секретаре. Им стал Амедео Гросси, который до конца своей жизни был моим «гребным винтом», моей главной опорой во всех делах. После смерти Гросси его сменила вдова — синьора Барбара, которая продолжала дело с такой же неизменной преданностью и старанием.

Обеспечив себе поддержку этих двух замечательных помощников, я счел необходимым завести еще одну должность в своей быстро растущей команде: должность физкультурного тренера. Приступы ревматизма, которые сваливали меня в Буэнос-Айресе и Нью-Йорке, показали, что я долго не вынесу огромного напряжения от работы и общественных обязанностей, если не буду посвящать каждый день определенное время интенсивным занятиям физкультурой. Поэтому я препоручил себя массажисту и преподавателю легкой атлетики синьору Х.-Д. Рейли. Каждый день, пока я жил в Америке, и даже во время гастролей, он подвергал меня своим изощренным пыткам.

Пытки эти не только держали меня всегда в форме, но преследовали и две другие цели: укрепить и расширить мою грудную клетку так, чтобы она отвечала требованиям моего голоса, и хоть как-нибудь сдержать «экспансию» моей талии. Это несомненно биологический факт, что теноры в силу особенностей своих желез обычно бывают расположены к чрезмерной полноте, тогда как басы, наоборот, бывают худые и высокие — тоже в зависимости от особенностей желез. Только баритоны, по-видимому, оказываются в счастливом положении — у них нормальные железы.[34] А так как партия тенора в любой опере — почти всегда партия трагического или романтического героя, то полнота его бывает обычно очень некстати. Почти всем тенорам приходится упорно воевать со своей полнотой. И я не был исключением.

Строгие нью-йоркские критики мало сочувствовали мне по поводу этой неприятной особенности. «Бруклин Игл», например, презрительно заметила однажды после спектакля «Андре Шенье», что я походил на «откормленного поэта». В «Метрополитен» мне предстояло петь партию Ромео. И если я хотел избежать неминуемо убийственных комментариев по поводу моей внешности, следовало подумать об этом заблаговременно. И я решил взять синьора Рейли с собой на время концертных гастролей в Чикаго и другие города Мид-Веста.

Жить нам приходилось в гостиницах, и это очень стесняло планы синьора Рейли. Он вынужден был ограничиваться спокойным и привычным ежедневным массажем. И только когда, вернувшись в Нью-Йорк, я стал ходить каждый день к нему в спортзал, я понял, каковы были его истинные замыслы и его искусство. Работа с мешком, бокс с тенью и с тренером, машина для гребли, механический конь, пилка и колка дров, бег на четвереньках — все это каждый день составляло мой нормальный спортивный рацион. Однако все это ничто по сравнению с тем, чем кончались ежедневные занятия: я ложился ничком в неглубокую металлическую люльку и застегивал очень тесный спасательный пояс. Синьор Рейли нажимал какую-то кнопку, взвизгивал мотор, и люльку начинало неистово трясти.

Чтобы «воздать кесарю кесарево», то есть, чтобы быть справедливым до конца, я должен признать, что эти «сильнодействующие» методы синьора Рейли дали свои результаты. К началу сезона в «Метрополитен» в ноябре 1922 года я весил на десять килограммов меньше. Мое первое выступление в новом сезоне состоялось в Музыкальной академии в Бруклине. Я пел с Лукрецией Бори в «Травиате», а 18 ноября принял участие в торжественном спектакле в честь Клемансо, который находился в то время в Соединенных Штатах с официальным визитом. Давали «Мефистофеля».

Но сенсацией дня в тот раз был не Клемансо, а Шаляпин. Нарушив свою старую клятву не приезжать никогда в Ныо-Йорк, великий русский певец все-таки вернулся и выступил в партии Мефистофеля, той самой, в которой он дебютировал в «Метрополитен» пятнадцать лет назад — 20 ноября 1907 года. Те, кто слушал его тогда и теперь, утверждали, что Шаляпин очень углубил и расширил свое толкование партии. Я же слушал его впервые и подумал, что ничего более совершенного достичь, вероятно, уже нельзя.

Начать хотя бы с внешности. Это был самый настоящий дьявол: внушительная, статная фигура, полуобнаженная грудь, страшное, коварное лицо, выразительная мимика, быстрые жесты, словом, дьявол во плоти. Его манера играть Мефистофеля во многом отличалась от традиционного исполнения этой роли и казалась мне несомненно более верной и в художественном отношении более яркой. В Прологе на небесах, например, вместо того, чтобы появляться из облаков, он вырастал откуда-то снизу. Угрожающий, чудовищно огромный, он волочил ноги, словно страшный паук. Длинные черные волосы были собраны в огромный вихор надо лбом, что придавало его лицу вид японской дьявольской маски. В конце оперы вместо того, чтобы стремительно ринуться в пропасть, он бессильно тянулся своими страшными лапами к тронутым пламенем, спускавшимся с неба лепесткам роз и затем медленно сникал и замирал распростертый на земле — Фауст победил!

Пение Шаляпина было столь же великолепно, как и его произношение и речитатив. Его прекрасный, отлично поставленный голос был необычайно красив, особенно когда звучал во всю силу. К тому же он поражал своей мощью и широтой диапазона. Шаляпин великолепно подавал его. Вокализация его была поразительным примером того, как нужно контролировать дыхание, менять интонации и строить музыкальные фразы. Овация, которой наградил его зал после спектакля, убедительно говорила о том, что Нью-Йорк простил певцу его странности.

Я в этот раз оставался несколько в тени. И хотя много раз, когда нас вызывали на сцену, Шаляпин любезно уступал мне почетное место, ему трудно было отказаться от лишнего выхода. Но я так искренне восхищался им, что, конечно, не был на него в претензии.

ГЛАВА XXX

Шаляпин был великим Мефистофелем и великим Борисом Годуновым не только потому, что прекрасно пел — это само собой разумеется — но и потому так-же, что прекрасно играл. Карузо был великим Канио, Рудольфом, Элоазаром, Иоанном Лейденским[35] по той же причине. Однако и при этих условиях — когда певец прекрасно поет и играет — события в опере представляются обычно настолько невероятными и неправдоподобными, что в ней невозможно играть естественно. В этом сложном положении оказывается всякий певец. Это та трудность, которую каждый певец должен уметь решать сам. Как может Ромео, выпив яд, правдиво умереть на сцене, если он после этого еще должен долго и увлеченно петь?

Тут можно только пойти на компромисс. Самое главное в опере — музыка. И ради нее нужно играть, несмотря на все нелепости. Хорошее либретто тут может только помочь. Все остальное должно быть домыслом — домыслом актера и зрителя. Публика должна быть захвачена настолько, чтобы она могла поверить во все условности.

Для меня проблема эта стояла еще острее, чем для Карузо и Шаляпина, потому что хотя я и понимал, как Это важно, мне не хватало таланта, который был у них и помогал им решать эту проблему. Я не родился актером.

Еще в самом начале карьеры, когда я делал только первые шаги, я пытался немного играть и всегда совершал ошибку. Критики ругали меня за то, что я неуклюж. И я действительно неуклюже держался на сцене. Моя манера играть не переменилась, должно быть, с тех пор, когда я рисовал себе усы жженой пробкой во время воскресных спектаклей, которые устраивал мой брат Абрам. Но проблема эта не перестала для меня существовать и всегда мучила меня. Со временем мне пришлось все же найти свое решение этого вопроса.

Какую бы партию мне ни давали петь, я всегда воспринимал своего героя или, во всяком случае, старался воспринимать его как конкретный, реальный образ, слепо и безоговорочно веря в него, как бы невероятен и неправдоподобен был его характер. Я старался перевоплотиться в героя, обрести на то время, пока пою партию, характер своего персонажа. Если же это не удавалось, я пытался хотя бы стать его двойником и близким другом. Я представлял себе, как мой герой поступил бы в тех или иных ситуациях, старался жить его чувствами, иногда я даже замечал, что разговариваю со своим героем, спорю с ним. Чувство — вот секрет моего метода играть на сцене, если вообще это можно назвать методом. Однако секрет этот помогал не всегда. В «Джанни Скикки», например, мне никогда не удавалось использовать его, и в «Ирисе» тоже. Некоторые партии требовали напряжения всех сил. Другие же, такие, как Андре Шенье или де Грие из пуччиниевской оперы, не требовали совершенно никаких усилий. И это были чаще всего те партии, которые в общем я пел лучше других.

Репетиции мало что давали мне в смысле игры. Обычно я только запоминал свое место на сцене и как я должен двигаться, чтобы не натыкаться на других актеров. Чтобы петь, мне прежде всего нужны были свет рампы и внимание публики. Только с ними рождался подъем, и я мог целиком перевоплотиться в своего героя. Конечно, я мог заранее поработать над ролью, чтобы выбрать ту или иную ее трактовку. Так я всегда и делал. В одной из предыдущих глав я рассказал, как готовился к первому выступлению в «Тоске». Но я никогда не мог предугадать, какие это даст результаты, а они, впрочем, всегда бывали самые разные. Даже спустя несколько минут, повторяя какую-нибудь арию на бис, я всегда трактовал ее иначе, и не нарочно, а потому только, что первый прилив вдохновения уже прошел и мои чувства были уже совсем другими. Это, конечно, нельзя назвать актерской игрой в буквальном смысле слова, но, как бы то ни было, это отвечало моим целям и намерениям. Я мог поэтому плакать на сцене настоящими слезами, искренне страдать и переживать подлинные страсти.

Когда Гатти-Казацца предложил мне петь Ромео в опере Гуно «Ромео и Джульетта», я гораздо больше занимался подготовительной работой, чем самой партитурой и репетициями. Прежде всего я пошел на спектакль в драматический театр, чтобы посмотреть, как там ставят произведение Шекспира, которое лежит в основе оперы. Однако, хотя постановка мне и понравилась, требования оперного спектакля столь отличны, что драматический спектакль ничем не помог мне. Я читал разные книги по истории того времени, к которому относятся события, происходящие в опере, изучал костюмы той эпохи в картинных галереях, подолгу рассматривал фотографии Вероны. Но прежде всего я старался понять душу Ромео. Только когда мне это удалось, я попросил маэстро Розати сесть к роялю и заняться самой партией.

Вся эта подготовительная работа, однако, не помогла (по крайней мере, с точки зрения критиков). Все испортила одна нелепая случайность, которая произошла на премьере, 24 ноября 1922 года. В IV акте я стоял на ступеньках, ведущих к гробу Джульетты, и вдруг потерял равновесие и кубарем покатился вниз. Это никак, разумеется, не отвечало романтической обстановке сцены. «Мы не увидели в Джильи, — дружно писали на другой день газеты, — трагического влюбленного». Я вздохнул с притворным облегчением. Когда же критики завели разговор о моем пении, то они стали любезнее. «Партия Ромео оказалась исключительно подходящей для Джильи, потому что она отвечает всем особенностям его голоса», — заявила «Нью-Йорк Сан». Однако тень Жана Решке все еще преследовала меня, вызывая у «старых поклонников оперы незабываемые, неизгладимые воспоминания».

В музыке «Ромео и Джульетты» нет каких-либо действительно замечательных мест. Полагают, что Гуно собрал в ней все неиспользованные наброски к «Фаусту». Но музыка приятная, мелодичная. В опере есть четыре любовных дуэта. И, кроме того, зачем же пренебрегать даже остатками «Фауста»? В нашей постановке Джульетту пела Лукреция Бори, Меркуцио — де Лука, Капудетти — Дидур и монаха Лоренцо — Леон Ротиер, прекрасно дирижировал оркестром Луис Нассельманс; к тому же, это был торжественный спектакль. Были сделаны новые великолепные декорации и костюмы. Романские покои сверкали золотой мозаикой, а во 2-й картине — в сцене в саду — сверху свисали длинные ветви ивы, тень от которой падала на освещенную лунным светом садовую стену. Критики писали о некоторых недостатках, но публика была в восторге, и это было для меня самое главное.

День национального американского праздника запомнился мне необычным концертом. Вместе с маэстро Розати — он аккомпанировал мне — я выступал с концертом в капелле тюрьмы «Синг-Синг». Там собралось тысяча сто заключенных. Программа концерта была та же, что и несколько дней назад, когда я пел в салоне одного миллионера на Парк-Авеню. В программу входили: ария «Мне явилась...» из «Марты». «Сияли звезды» из «Тоски», «Мне играть» из «Паяцев» и «Сердце красавицы» из «Риголетто». Заключенные слушали очень внимательно, восхищенно и остались очень довольны. Но самые бурные аплодисменты раздались после того, как я спел неаполитанские песни «Любовь была», «Вернись в Сорренто», «Ты одна», «О тебе». Заключенные попросили прислать им пластинки с этими песнями. Затем меня повели осмотреть тюрьму. Я видел заключенных за работой — одни что-то вырезали из дерева, другие нанизывали стеклянные бусинки для дамских сумочек. С ужасом смотрел я и не мог отвести взгляда, когда мне показали новое изобретение — электрический стул...

В Нью-Йорке у меня появился один очень хороший друг — комиссар полиции Энрайт. Мы так хорошо понимали друг друга, несмотря на трудности в языке, что он казался мне моим американским родственником. Энрайт всегда провожал меня на пристань, когда я уезжал в Италию, и встречал, когда я возвращался в Нью-Йорк. Я всегда был рад помочь ему, выступая на благотворительных концертах в пользу полиции или на приемах, которые устраивал муниципалитет в честь каких-нибудь знатных гостей. И, должно быть в знак признательности за эти услуги, он присвоил мне 30 ноября 1922 года звание почетного капитана нью-йоркской полиции. Это звание давало право иметь на ветровом стекле автомобиля отличительный знак «ДП» (департамент полиции) и располагать иногда эскортом мотоциклистов. Среди всех титулов и званий, которые мне присваивались когда-либо за всю жизнь, ни один не доставлял мне столько удовольствия, как этот. Помимо того, что это оказалось удобно, это было и очень забавно. Мне очень нравилось, например, когда полицейские регулировщики уличного движения на перекрестках Нью-Йорка громко приветствовали меня: «Хэлло, мистер Джигли!». Мне нравилось, что они широким жестом пропускали мою машину вперед, в то время как длинные очереди автомобилей послушно ждали их разрешения!..

Шаляпина не было в Нью-Йорке почти всю зиму: он гастролировал в западных штатах. Когда же он вернулся в Нью-Йорк, мы снова пели с ним в «Мефистофеле» — 13 марта 1923 года. Желающих попасть на спектакль было так много, что по Бродвею и 17-й авеню выстроилась нескончаемая очередь. Но большинство стоявших в ней осталось разочарованным — театр не мог вместить всех желающих.

Между тем я готовил новую партию — партию португальского путешественника Васко да Гама из оперы Мейербера «Африканка». По каким-то так и не выясненным причинам в этот раз было нарушено строгое правило «Метрополитен», и оперу пели не на французском, а на итальянском языке. Я очень смеялся, когда узнал потом из одной газеты, что я, оказывается, специально ездил в Португалию, чтобы освоиться с обстановкой и ощутить дух времени. Даже если бы у меня и было время съездить туда, то вряд ли опера могла помочь мне передать этот дух.

Опера писалась специально для того, чтобы торжественно отметить четырехсотлетие со дня рождения Васко да Гама, и Мейербер, получив в 1838 году от Эжена Скриба либретто, потратил на ее создание двадцать пять лет. Несмотря на это, опера представляет собой такой невероятный набор нелепостей, что в ней трудно найти что-либо общее с подлинными историческими событиями. Берег Малабар, где на самом деле высадился Васко да Гама, в опере переименован в остров Мадагаскар. Жители острова почему-то называются браминами. Африканская рабыня Селика, которая потом оказывается царицей Мадагаскара, ведет себя так, как если бы она росла и воспитывалась в лучшем женском колледже Сен-Жерменского предместья. Что касается самого Васко да Тама, то тут речь идет о весьма странной личности — о человеке, причудливо непостоянном в любви, который никак не может выбрать между белой и черной женщинами и мечется между ними, словно корабль от волны к волне в бурном море.

Мне очень трудно было, хоть я и очень старался, проникнуться симпатией к этому персонажу. И казалось очень странным, что партия Селики могла привлекать внимание многих выдающихся трагических актрис, начиная с Марии Сасс, которая пела на премьере этой оперы в Париже (в театре «Гранд-Опера», 26 апреля 1865 г.). Музыка оперы давно уже была знакома мне, с тех пор, как мы исполняли отрывки из этой оперы в юношеском оркестре в Реканати: напыщенная, претенциозная, начисто лишенная какого-либо стилистического единства. В ней много музыкальных тем, может быть, больше, чем в иной опере Верди, но написаны они только для эффекта, для того, чтобы поражать публику, и не обусловлены какой-либо внутренней необходимостью или внутренним смыслом.

И тем не менее я должен отметить, что партия Васко да Гама стала для публики одной из самых популярных в моем репертуаре. Вероятнее всего благодаря прекрасной арии «О чудный край», которая спрятана в клавире, словно драгоценность в мешке с тряпьем. Васко да Гама поет эту арию, когда, высадившись наконец на землю после долгого и опасного путешествия, видит поразительное экзотическое зрелище — храмы и танцовщиц Мадагаскара. Не так уж трудно понять его чувства в этот момент, и на премьере «Африканки» в «Метрополитен» 21 марта 1923 года я так сумел передать их, что привел в восторг даже критиков. Они снова, разумеется, вспомнили Жана Решке и Карузо — моих предшественников в этой партии в «Метрополитен», — но на этот раз в мою пользу. Заглавную партию пела Роза Понселле. Критики сожалели о ее плохой игре. Я же очень сочувствовал ей, потому что, как уже сказал, партия Селики представлялась мне столь же незначительной, как и партия Васко да Гама. Очень смешно было, что критики хвалили мою игру: «Наконец-то Беньямино Джильи...» А «Нью-Йорк Глоб» заявила даже: «Настоящий успех в этой опере — это Васко да Гама... Всем успехом спектакль обязан ему». Я так старался в свое время играть Ромео, и меня едва похвалили за это. Теперь же, когда я играл кое-как, я оказывается, добился успеха...

Сезон в «Метрополитен» в этот раз закончился для меня одним очень смешным эпизодом. Мой последний спектакль в театре должен был состояться днем 21 апреля. В этот же день в 17.05 я должен был вместе с другими артистами труппы уехать в Атланту и открыть там осенний сезон. Чтобы успеть на поезд, пришлось немного раньше начать спектакль, но длился он дольше положенного времени из-за того, что зрители не переставали аплодировать мне после арии «О чудный край». Бисировать строго запрещалось в «Метрополитен». И все же мне пришлось в конце концов уступить: не было другой возможности успокоить публику, голосом я «гвоздил» высокие ноты одну за другой, описывая тропические красоты Мадагаскара, а воображение рисовало мне часы на Пенсильванском вокзале, которые показывают 17.05. Если я опоздаю на поезд, то приеду в Атланту слишком поздно, чтобы успеть на спектакль, которым открывался сезон. Я должен был петь там в «Ромео и Джульете». В 16.52 я бросился к служебному выходу. Мне оставалось всего тринадцать минут. И это был как раз один из тех случаев, когда полицейский знак на моей машине оказался исключительно кстати. Регулировщики уличного движения вместо того, чтобы штрафовать за чрезмерное превышение скорости, встречали меня широкими улыбками. Я приехал на Пенсильванский вокзал в гриме, с бородой и в парике, в жилете и панталонах португальского путешественника, и у меня еще оставалось полминуты в запасе.

ГЛАВА XXXI

Распорядок моей жизни более или менее наладился и в основном следовал привычной схеме. Сезон в театре «Метрополитен» длился с начала ноября по конец апреля и ненадолго прерывался иногда концертными поездками в другие города Америки. Затем всегда следовали небольшие «сезоны» с труппой «Метрополитен» в Атланте, Кливленде, иногда в Балтиморе и Вашингтоне. Пока я жил в Нью-Йорке, я давал концерты в «Карнеги-холл», участвовал в музыкальных спектаклях в «Уолдорф Астория», которые устраивал синьор Бегби, или пел на частных приемах. Кроме того, меня записывали на грампластинках для фирмы «Виктор» в Камдене (штат Коннектикут). Короче говоря, без дела я не сидел.

Летом я мог выбирать между отдыхом и работой или даже сочетать и то, и другое. Если я думал работать, то это влекло за собой гастрольные поездки по всей стране, доходные, но утомительные. Когда же я сочетал отдых и работу, то получалось так: месяц или полтора пел в операх или концертах в разных городах Европы и месяц отдыхал в Реканати.

Летом 1923 года я почти все время отдыхал — сначала в Аньяно, где познакомился с Тетраццини, а затем в Реканати. Впервые после моего дебюта в «Метрополитен» я несколько раз соглашался петь для публики — как всегда с благотворительной целью. Это была «Тоска» в театре «Персиани» в Реканати, «Андре Шенье» с ирландской сопрано Маргарет Шеридан в роли Маддалены — в Римини, и концерт вместе с Джузеппе де Лука в театре «Аугустео» в Риме.

На сентябрь — октябрь 1923 года вместе с некоторыми другими артистами труппы «Метрополитен» меня пригласили принять участие в первых оперных спектаклях, которые должны были ставиться местными силами в Сан-Франциско. Задумал их один энергичный итальянец, живший там, маэстро Гаэтано Мерола. С усердием миссионера старался он привить своим согражданам любовь к оперной музыке. Но до берега Тихого океана в то время обычно добирались лишь некоторые провинциальные театры. И маэстро Мерола нашел другой выход из положения. Он пригласил известных певцов петь сольные партии в спектаклях, а сам позаботился о том, чтобы подготовить хор, который целиком состоял из любителей, пожелавших участвовать в спектаклях безвозмездно. Любителям понадобилось лишь немногим более семи месяцев упорной работы, чтобы подготовить восемь опер. И они хорошо подготовили их. В городе не было оперного театра, и спектакли проходили в зале муниципалитета. Начинание это не имело никакой поддержки, никаких субсидий, никакой финансовой помощи. Только кассовый сбор. Ничего не пришлось тратить на костюмы — у солистов были свои, а хористы выходили на сцену в повседневных платьях. Это смелое и безусловно единственное в своем роде начинание имело большой и заслуженный успех. Маэстро Мерола смог затем повторять спектакли и в последующие годы.

Приехав в Сан-Франциско, я немало удивился, узнав, что почетное звание капитана нью-йоркской полиции имеет силу и здесь, на берегу Тихого океана. На вокзале меня встретили самые высокие полицейские чины Сан-Франциско и эскорт мотоциклов с оглушительным воем сирен сопровождал меня до гостиницы.

Моими коллегами в Сан-Франциско были Джованни Мартинелли, Джузеппе де Лука, Адам Дидур и сопрано Квенна Марио. Я открыл сезон оперой «Андре Шенье» и закончил его оперой «Риголетто». Кроме того, я пел еще в «Мефистофеле» и в «Ромео и Джульетте». Очень волновала меня невероятная восторженность, с которой приветствовала нас публика.

Я уже рассказывал в предыдущих главах, как встретил в Сап-Франциско моего старого друга, бывшего повара Джованни Дзерри, который держал там небольшой итальянский ресторанчик. Свершилось наконец то, что он предсказывал мне, когда мы сидели с ним в беседке остерии в Реканати и он заклинал меня верить в будущее и уехать в Рим.

Эти юношеские годы вспомнились мне в связи с одним приятным знакомством, которое произошло уже когда я уезжал из Сан-Франциско. Мы переправлялись через бухту на другую сторону залива, чтобы сесть в чикагский поезд. Вместе с нами ехала девочка лет шестнадцати, которая пела итальянские песни. Девочка эта родилась в Сан-Франциско, но родители ее были итальянцы. Тетраццини[36] услышала ее впервые, когда девочке было четырнадцать лет. Она похвалила ее тогда и посоветовала учиться. Теперь я тоже пожелал ей больших успехов и спросил ее имя. Я помню его до сих пор. Это была Лина Пальюги. (Lina Pagliughi 1907-1980)

Из Сан-Франциско я проехал через весь континент в Монреаль и выступил там с концертом. Затем вернулся в Нью-Йорк и стал готовить новую партию — партию Лионеля в опере Флотова «Марта». Премьера должна была состояться в «Метрополитен» 14 декабря 1923 года. Вместе со мной в опере должны были петь Франчес Альда и Джузеппе де Лука.

«Марта» — наивная, старомодная, несколько ироническая, но мелодичная опера. Время от времени она почему-то сходит со сцены, но затем снова появляется и изумляет всех своим очарованием. Спустя тридцать лет после первого представления в Вене в 1847 году оперу уже совсем забыли, когда Аделина Патти, спев заглавную партию, вновь открыла ее публике. Это было примерно в 1880 году. Затем опера снова была забыта, и вторично ее возродили Карузо и Гатти- Казацца. Карузо совершенно по-новому толковал партию Лионеля; в его репертуаре она оставалась двенадцать лет, вплоть до 1920 года. Собираясь теперь петь эту партию, я как бы принимал наследие Карузо.

Написал «Марту» немецкий композитор, либретто оперы — французское, события в ней происходят в Англии времен королевы Анны (подзаголовок оперы — «Ричмондская ярмарка»), а поется она по традиции на итальянском языке. В опере очень много всяких глупостей, но тем не менее она все же нравится. Марта — в действительности леди Рарриет, придворная дама королевы Анны, — забавы ради переодевается служанкой и нанимается на службу к Лионелю, земледельцу из Суррея, которого она встречает на Ричмондской ярмарке. Лионель влюбляется в нее, но препятствий для их любви очень много. Трагедия, казалось, неминуема, но неожиданно и очень кстати выясняется, что Лионель — наследник графа Дерби, и все кончается очень благополучно.

Характерная деталь этой оперы — парафраз на мелодию Томаса Мура «Ты одна, девственная роза». Лирическому тенору, как это верно понял Карузо, большое удовольствие доставляет исполнение партии Лионеля. В моем репертуаре она оставалась с тех пор почти всегда. А большая ария тенора «Мне явилась» еще раньше входила в мой концертный репертуар. Когда я пел ее на премьере в «Метрополитен», маэстро Дженнаро Папи, который дирижировал оперой, был вынужден нарушить правила и отступить перед ураганом аплодисментов, настойчиво требовавших бис. Критики благоприятно отозвались о спектакле. «Никто, кроме Карузо,— писал один из них,— не пел эту арию с таким успехом».

В тот сезон была повторена опера «Андре Шенье», в которой я пел с Розой Понселле и Титта Руффо. Партию Флевиля пел новый исполнитель — американ- ский баритон Лоуренс Тибетт. 9 января 1924 года состоялось торжественное представление оперы «Любовь трех королей». На спектакле присутствовал автор оперы композитор Нтало Монтемецци. В опере выступали Лукреция Бори, Дидур и я. После спектакля состоялась торжественная церемония, во время которой композитору преподнесли лавровый венок из чеканного серебра.

Позднее — но все еще в январе — я пел с Элизабет Ретберг, Дидуром и Анджело Рада в новой итальянской опере «Компаньяччи» Примо Риччителли. Она ставилась в Нью-Йорке впервые. Опера эта получила первую премию, установленную в 1921 году итальяпским министерством просвещения. Впервые она была поставлена 10 апреля 1923 года в театре «Костанци» в Риме и имела большой успех. И хотя опера эта новая, нельзя сказать, что музыка ее была современной. Риччителли — ученик Масканьи, и опера его отличается мелодичностью, разнообразием музыкальных тем, часто перекликающихся с музыкой Масканьи и Пуччини. Мне такая музыка не могла не нравиться. К тому же я всегда считал, что настоящие современные оперы почти невозможно петь.

«Компаньяччи» шла в «Метрополитен» в один вечер с другой небольшой современной оперой — «Хабанерой», после невероятных кровопролитий которой публика приняла ее, конечно, с удовольствием. Действие оперы происходит во Флоренции во времена Савонароды. Казалось бы, обстановка там должна быть мрачной и тяжелой. Но сюжет оперы, напротив, очень комический; вокруг известного «испытания огнем» разыгрываются всякие смешные сценки, дело не обхо- дится, конечно, без любовных интриг, и все кончается очень счастливо.

В партии Вальдо не было ничего, кроме единственной сольной лирической арии и дуэта, который я пел с Элизабет Ретберг. Но критики, должно быть, потому что на этот раз нельзя было кольнуть меня каким-либо сравнением с Жаном Решке,— восторгались безмерно, «интереснее всего то, — писали они,— что в Джильи неожиданно раскрылся талант комика!»

В начале марта 1924 года я совершил небольшое концертное турне по городам Центральной и Восточной Америки: Буффало, Итак, Кливленд и т. д. Вернувшись в конце месяца в Нью-Йорк, я спел наконец теноровую партию в одноактной опере Пуччини «Джанни Скикки» — ту самую, которая послужила причиной невероятного переполоха, когда я отказался петь ее для первого выхода в Буэнос-Айресе. Дело не в том, что в Нью-Йорке мое отношение к этой партии изменилось, просто я решил, что лучше спеть ее, чем противиться желаниям Гатти-Казацца.

ГЛАВА XXXII

В Европе, если не считать Испанию и Италию, меня знали до сих пор лишь по имени, а голос мой звучал там только с граммофонных дисков. Макс фон Шиллингс [37], генеральный директор Берлинской оперы, послушав меня в начале 1924 года в «Метрополитен», уговорил приехать летом в Берлин. Я знал, что берлинская публика очень любит оперу и известна своим строгим и критическим музыкальным вкусом, поэтому был рад встрече с ней и расценивал это как очередное новое испытание.

Билеты на все спектакли во время моих шестнадцатидневных гастролей в «Штаатсопер» на Унтер ден Линден были раскуплены еще задолго до моего приезда, и понадобилось вмешательство полиции, чтобы публика не разнесла кассу. Начались мои гастроли в Берлине с оперы «Богема», в которой партию Мими исполняла русская певица Зинаида Юрьевская. Меня заранее предупредили, что в германии существует строгое правило — никогда не прерывать музыку и аплодировать только в конце акта. Поэтому я был буквально ошеломлен взрывом аплодисментов после пер вой же арии — «Холодная ручонка». Мне говорили потом, что это совершенно беспрецедентный случай в истории берлинской оперы.

«Тоску», в которой я пел с Маддаленой Сальватини, публика встретила несколько иначе. Первые два акта все сидели довольно спокойно. Не было никаких аплодисментов и после первой сцены. Но в III акте, особенно после арии «Сияли звезды», зал неистово потребовал бис. А потом, когда занавес опустился в последний раз, зал аплодировал еще минут двадцать. Это была «настоящая буря по мощи и продолжительности, — писала «Фоссише Цайтунг», — которая превзошла даже то, что выпало когда-то на долю Баттистини». В «Риголетто» мне пришлось дважды бисировать арию «Сердце красавицы». И каждый раз я пел ее по-новому, иначе говоря, в тот вечер я исполнил ее в трех вариантах. Критики заявили, что это была смелость, равной которой еще никогда не было в истории берлинской оперы.

Из-за моего концерта в Филармонии произошла невероятная путаница. Кто-то сфабриковал множество фальшивых билетов, и в зал прорвалась целая толпа лишних зрителей, запрудивших все проходы. Публика, у которой были настоящие билеты, не могла занять свои места и шумно выражала свое возмущение. Наконец подоспела полиция, и мне пришлось ждать минут пятнадцать, пока в зале водворяли порядок. Все это совершенно не походило на мое представление о сдержанной и холодной берлинской публике.

Телеграммы с приглашениями посыпались на меня изо всех городов центральной Европы — из Лейпцига, Праги, Будапешта, Монако, — но я всем отвечал отказом. Я сделал только одно исключение — для Копенгагена, где выступил с концертом. Мне не терпелось вернуться в Реканати. Меня ожидало там другое, более приятное занятие, о котором я мечтал уже давно. Я собирался наконец заняться строительством своего дома. Моя квартира на 57-й стрит вполне устраивала меня, но я прекрасно понимал, что настоящий дом, мой домашний очаг — в Реканати. Поэтому я выбрал подходящее место и решил устроить себе там приют и место уединения. Примерно на половине пути от Реканати к морю высится небольшой холм, который у нас в округе называют Кастеллетто. Вот там-то я и решил построить свой дом. С холма открывается великолепный вид на Адриатическое море и на раскинувшуюся вдали долину. Все лето мы с Катерво — он жил в Реканати — занимались планами строительства. Он же взял на себя заботу о строительстве во время моего отсутствия.

2 сентября 1924 года я снова был в Сан-Франциско. Там в «Аудиторио чивико» открывался второй оперный сезон, которым руководил маэстро Мерола. Из Сан-Франциско вся труппа, презрев страшные циклоны, которые бушевали над Калифорнией, отправилась на юг, чтобы дать несколько спектаклей в Лос- Лнжелосе.

Тем временем я получил телеграмму от Пуччини из Виареджо. Он просил меня спеть партию Калафа в его новой опере «Турандот», премьера которой намечалась в «Ла Скала» на апрель будущего года. Польщенный таким вниманием великого композитора, я, конечно, согласился. Но спустя два месяца после этого Пуччини скончался, и все планы расстроились. В конце концов на премьере «Турандот» партию князя Калафа пел Джакомо Лаури Вольпи, и честно говоря, я был ему весьма благодарен за то, что он снял с меня эту обязанность, потому что партия Калафа совершенно не подходила моему голосу.

Вернувшись к зиме в Нью-Йорк после концертов в Денвере и Детройте, я пел в «Марте» на открытии сезона в Музыкальной академии в Бруклине и в «Джоконде» на первом дневном спектакле в этом сезоне в «Метрополитен». Как и тогда, когда я в первый раз выступил перед нью-йоркской публикой в партии Энцо, во мне снова всколыхнулись далекие и забытые воспоминания — дебют в Реканати, милые старушки-акушерки, у которых я снимал комнату, и ужасное си-бемоль в конце арии «Небо и море». На этот раз вся трудность была не в си-бемоль. Всем снова вспоминался Карузо, известно было, как великолепно исполнял он арию «Небо и море». И в 1915 году, когда «Джоконда» ставилась в «Метрополитен» последний раз, партию Энцо пел он. Наш спектакль, я считаю, тоже был очень удачным, хотя в последний момент и заболела Роза Понселле, и ее пришлось заменить Флоренс Истон. Кроме нас, в спектакле принимали участие Джузеппе Данизе и Хозе Мардонес. Дирижировал Туллио Серафин — он впервые выступал в «Метрополитен». Критики благосклонно отозвались обо мне, но превосходство Карузо в этой партии, добавляли они, не подлежит никакому сомнению.

7 декабря 1924 года в «Метрополитен» состоялся большой концерт, посвященный памяти Пуччини. В зале собралось четыре тысячи человек, причем многие стояли, а тысяч пять желающих попасть на концерт ушли ни с чем. Дирижировали попеременно Туллио Серафин, Дженнаро Папи и Джузеппе Бамбошек. Были исполнены арии почти из всех опер Пуччини. В спектакле приняли участие едва ли не все ведущие актеры труппы. Мы с Марией Йеритца спели дуэт из I акта «Тоски» и арии из «Манон Леско». Часть сбора от концерта — сто тридцать семь тысяч лир Гатти-Казацца послал в Италию. Из них сто тысяч предназначались дому отдыха для престарелых артистов имени Верди в Милане, двадцать пять тысяч — муниципалитету города Лукка, где родился Пуччини, и двенадцать тысяч — на возведение ему памятника.

2 января 1925 года я впервые пел в «Фальстафе» Верди. Нужно ли говорить, что мне много пришлось работать над своей партией? Ведь опера написана в основном для баритона, и теноровая партия Фентона мало заметна. Партия Фальстафа всегда была одной из коронных партий Антонио Скотти. И в самом деле, и Верди, и Бойто считали, что никто, за исключением Мореля,[38] который пел на первом представлении оперы в «Ла Скала», не превзошел его. Скотти (о нем я упоминал в предыдущей главе) был уже стар и его немилосердно ругали за нежелание покинуть сцену. Однако в этот раз друзья его остались очень довольны, а критикам нечего было возразить — даже самым пылким своим противникам Скотти неопровержимо доказал, что может еще петь Фальстафа намного лучше любого молодого соперника.

Триумфальный вечер Скотти был несколько омрачеи одним неприятным эпизодом. Американский баритон Лоуренс Тибетт пел небольшую партию Форда, которая, на мой взгляд, вполне подходила ему, потому что не имела ничего общего с бельканто. Все, что требовалось от него, — это петь во весь голос. В конце сцены, когда Скотти и Лоуренс вместе вышли на вызов публики, Скотти встретили вполне заслуженной овацией. Он великодушно настоял на том, чтобы Тибетт вместе с ним выходил и на другие вызовы. Однако, к величайшему удивлению, в публике вдруг раздались требования, чтобы Тибетт вышел на сцену один. Сам Скотти ничего не имел против, но Гатти-Казацца нашел это нелепым, не позволил Тибетту выходить одному и потребовал, чтобы Скотти один выходил на сцену до тех пор, пока не утихнут аплодисменты.

Не совсем было ясно: дело ли это хорошо сработавшейся клаки Тибетта, или же сами зрители действительно загорелись вдруг патриотическим желанием устроить небольшой «кошачий концерт» заокеанскому певцу? Как бы то ни было, думаю, что в любом случае, упорствуя на своем, Татти-Казацца допустил ошибку. Публика моментально поняла, что Тибетту не позволяют выходить на вызовы одному, и это взбудоражило ее еще больше, и она в конце концов не очень достойно выразила свое возмущение директором «Метрополитен». Чтобы затянувшийся спектакль мог продолжаться, надо было как-то положить конец всему этому. И Гатти-Казацца очень неохотно и только раз разрешил все-таки Тибетту выйти на вызов публики одному.

Ясно, что этот неприятный эпизод стал отличной пищей для журналистов. На другой день отчеты о спектакле во всех газетах были совершенно забиты кричащими заголовками о новом «открытии», новом великом баритоне, молодом американце Лоуренсе Тибетте. Паблисити — мощное оружие. И Гатти-Казацца в невероятном гневе — мне даже не описать его — вынужден был перевести Тибетта из баритона-дублера с понедельной оплатой в ведущего исполнителя с астрономическим гонораром.

Нужно добавить, что Гатти-Казацца не ошибся в своей оценке Тибетта — об этом говорит карьера певца. Он не смог долго продержаться на положении «звезды» и через несколько лет снова стал исполнителем второстепенных партий.

ГЛАВА XXXIII

24 ноября 1924 года я был у себя в уборной в «Метрополитен» в антракте между I и III актами «Мефистофеля», в котором пел с Шаляпиным, когда мне принесли письмо, напечатанное на пишущей машинке по-итальянски. Был указан и адрес отправителя: «Нью-Норк, императорский дворец. Невидимая империя. Кавалеры ордена ку-клукс-клан, ноябрь 1924 года».

В письме требовалось, чтобы я в течение двадцати четырех часов послал в Лос-Анжелос по указанному адресу пятьсот долларов. Деньги, пояснялось в письме, нужны для того, чтобы освободить нескольких членов клана, которые находились в тюрьме. Меня предупреждали также, чтобы я не обращался в полицию. Письмо заканчивалось обещанием, что если я вышлю деньги, то в будущем меня никогда больше не будут беспокоить.

Сначала я попросту испугался. Мне уже представилось, что украли моих детей и прячут их в ожидании, пока я не заплачу выкуп. Когда же спустя несколько минут я снова вышел на сцену, мне показалось, что правдивый облик дьявола — Шаляпина стал еще страшнее, чем обычно. После спектакля я сразу же позвонил моему другу, комиссару полиции Энрайту. И с тех пор в течение двух месяцев вся моя семья и я сам непрестанно днем и ночью охранялись полицией. По правде говоря, Энрайт и его коллеги сомневались, что все это дело рук ку-клукс-клановцев. Они больше были склонны думать, что это действует «Черная рука» — банда итальянских гангстеров в Америке, которые еще двенадцать лет назад точно так же угрожали Карузо. Следствие показало, что указанного в письме адреса в Лос-Анжелосе в действительности нет. А так как время шло, и ничего со мной не случалось, то я решил, что это, должно быть, была чья-то шутка. Неужели есть люди, думал я, которые так сильно ненавидят меня, что способны унизиться до подобных вещей? По-видимому, есть.

14 января 1925 года я пел впервые в «Метрополитен» партию Лориса Иванова в опере Джордано «Федора». Партию должен был петь Джованни Мартинелли, но он заболел, и мне за несколько дней до спектакля предложили заменить его. Со мной пела венская сопрано Мария Йеритца. Было известно, что партия Федоры — одна из коронных в ее репертуаре.

Между мной и этой синьорой с самого начала наших совместных выступлений в «Метрополитен» всегда существовала какая-то скрытая борьба характеров. В ее присутствии нервы у меня всегда бывали взвинчены. Вообще у меня никогда не было никаких столкновений с коллегами, я не замечал неприязни ко мне. Но знаменитый «характер» синьоры Йеритцы был для меня истинным наказанием. И как только он хоть немного давал себя знать, я чувствовал, что во мне все закипает, и я могу выйти из себя так же, как она.

На премьере «Федоры» во время сцены обручения в конце II акта синьора Йеритца так энергично бросилась в мои объятия, что я чуть не упал от ее стремительного толчка и устоял на ногах только потому, что изо всех сил уперся спиной в кулису. На следующем спектакле синьора Йеритца так извивалась в моих объятиях, изображая страстную влюбленную, что я шатался и с трудом держался на ногах. А публика хохотала над тем, что должно было глубоко волновать ее. В другой раз, в том же II акте, я являлся, как это следовало по либретто, к героине с официальным визитом. Случайно я уронил свой цилиндр на пол. Точно рассчитанным ударом синьора Йеритца незамедлительно отправила его ножкой на другой конец сцены.

Наконец, настал вечер 26 января. Спектакль уже подходил к концу, шла сцена моего последнего диалога с Федорой. Я узнавал, что она шпионка, и должен был преисполниться презрения к ней. Однако того, что произошло на самом деле, я так никогда и не понял до конца. Возможно, что мое долго сдерживаемое возмущение тем, как она все время старается поставить меня в неловкое положение, нашло неожиданно выход. Может быть, я плохо рассчитал свои силы и слишком сильно оттолкнул ее от себя, а может быть, она просто сама поскользнулась... Единственное, что я понял тогда хорошо, — это то, что синьора Йеритца кубарем покатилась по сцене и чудом удержалась на краю рампы, чуть не свалившись в оркестр. Я увидел, что она ушиблась, и, конечно, поспешил к ней на помощь, но она сердито оттолкнула меня. Сцену она все-таки довела до конца, а потом с плачем бросилась за кулисы.

Синьора Йеритца вывихнула большой палец на правой руке, когда ухватилась за светильник у рампы, и ноги у нее были покрыты ссадинами.

— Это он нарочно! — кричала она, указывая на меня. Мне было неприятно, что так получилось. Я долго извинялся, уверяя, что все произошло случайно, но тщетно: — Это он нарочно сделал! Он хотел убить меня! Убийца! Убийца! — кричала синьора Йеритца, синьора Йеритца заявила, что никогда больше не будет петь с «этим типом». Но Гатти-Казацца спокойно произнес свое излюбленное словечко «глупости» и напомнил ей, что контракт обязывает ее петь со мной через две недели в «Тоске». Не знаю, какие он приводил еще доводы, но в конце концов сумел добиться от нее согласия

Нет нужды добавлять, что в тот вечер, когда должен был состояться спектакль, я предпринял все возможные меры предосторожности, чтобы ничем и никак не обидеть свою чувствительную партнершу. 11 до самого конца все прошло хорошо. Во всяком случае, без серьезных неприятностей.

Когда спектакль окончился и занавес опустился, я остался на сцене, ожидая, пока он снова поднимется после первых аплодисментов. Синьора Йеритца была в это время за кулисами. Я сделал ей знак, чтобы она подошла ко мне, и мы могли бы вместе поблагодарить публику. Но синьора Йеритца отрицательно покачала головой. Занавес поднялся, и я поклонился один. Не придавая никакого значения тому, что я один ответил на первые аплодисменты зрителей, я ушел за кулисы и отправился к себе в уборную. Теперь, думал я, она может выйти на все остальные вызовы. Ведь в первом и втором антрактах синьора Йеритца выходила на вызовы одна. И поэтому теперь, в III акте, в котором главная ария — это ария тенора «Сияли звезды», я решил, что, отказавшись выйти на вызовы вместе со мной, она просто хотела сказать, что теперь моя очередь кланяться одному.

Увы, я ошибся! Оказывается, она не захотела выйти вместе со мной совсем по другой причине — она была убеждена, что я не должен был выходить на вызовы до тех пор, пока не откланяется на все вызовы она. Когда же я ушел со сцены, раздались крики: «Йеритца! Йеритца!». Но она, заявив сквозь слезы, что ее оскорбили, отказалась выйти из-за кулис. Дважды поднимался и опускался занавес, а она так и не вышла. Большинство зрителей стало расходиться, но в разных местах зала остались кое-где небольшие группки — ее клака, как выяснилось потом, которая слаженно и в такт настойчиво вызывала: «Йеритца! Йеритцу на сцену!».

Прошло минут пятнадцать, и ни она, ни зрители не хотели уступить. Наконец Джузеппе Бамбошек — он дирижировал в тот вечер — ласково взял ее за руку и вывел на сцену перед занавесом. Приверженцы Йеритцы выходили из себя, бешено аплодируя ей. Она жестом остановила их, давая понять, что хочет говорить. И сказала она буквально следующее: «Gigli not nice to me!» («Джильи груб со мной!»). Затем разразилась рыданиями и упала на руки маэстро Бамбошеку.

За кулисами рыдания ее превратились в истерику. Бамбошек, видя, что ситуация слишком осложнилась, позвонил Татти-Казацца, который был уже дома и засыпал в постели. Тот немедленно приехал в театр на такси, и только через несколько часов ему удалось успокоить оскорбленную героиню и вызвать на ее лице улыбку. А барон Леопольд фон Пеппер только стоял и смотрел на все, не зная, что делать.

— Ну хорошо, — примирительно сказал Гатти-Казацца, когда увидел на следующей день заголовки газет. — Я не буду больше просить их петь вместе.

И я думаю, действительно хорошо, что он этого больше никогда не делал.

ГЛАВА XXXIV

Рассказанный случай может, по-видимому, дать некоторое представление о той стороне жизни певцов, которая обычно скрыта от публики и представляется ей совсем иной. Прежде всего — это постоянное нервное напряжение, а затем и все, что из этого следует, — Зависть, ревность, ссоры из-за уборных, из-за знаков отличия, за право стоять па середине сцены. И все это подспудно скрывается за кристаллически чистыми нотами и любовными дуэтами. Многие из нас держат себя в руках, однако, когда человек все же теряет самообладание, реакция бывает особенно бурной именно потому, что до этого, он слишком долго сдерживал свой гнев или возмущение. И за каждым знаменитым певцом в «Метрополитен» известны красочные истории подобного рода. Рассказывают, например, что Карузо однажды во время представления «Кармен» при всем честном народе дал хорошего тумака Джеральдине Фаррар, и она тотчас же ответила ему такой же хорошей пощечиной, правда, потом она села и расплакалась. И когда такое случается, мы можем объяснить это только тем, что жизнь наша — постоянное нервное напряжение, и мы надеемся, что публика будет снисходительна к нам.

В предыдущей главе я говорил о клаке синьоры Йеритцы. В данном случае клака вышла за рамки своих обязанностей и только повредила певице. Но должен признаться, что сам я тоже счел необходимым завести в «Метрополитен» свою клаку — по той простой причине, что она была у всех других певцов. Для певцов с утвердившейся репутацией, которым нечего опасаться, клака нужна только как предосторожность, для того, чтобы полагающуюся им естественную и законную долю аплодисментов не заглушили бы клаки других артистов. Здраво рассуждая, нельзя не признать, что клаки обычно действуют поочередно, в зависимости от того, кто поет в данный момент на сцене. Клакеры обычно вербуются из знатоков и любителей музыки, и их аплодисменты нельзя считать унизительными. А вообще хорошая клака может даже помочь молодому певцу укрепить свою репутацию или вынудить соперника, голос которого начинает слабеть, уйти со сцены.

15 января 1925 года я пел в Вашингтоне в Белом доме на приеме, устроенном президентом и синьорой Кулидж по случаю его переизбрания. На меня произвела огромное впечатление величественная простота самого здания.

23 февраля я впервые пел Реквием Верди. Я, можно сказать, вырос на церковной музыке и всегда любил ее. Когда же я пел «Ингемиско» на сцене «Метрополитен», мне казалось, будто снова стою у органа в старом соборе в Реканати. Верди написал Реквием в расцвете творческих сил — тогда же, когда писал «Аиду». Он сочинил Реквием в память великого писателя Алессандро Манцони, которого считал своим «святым». Духовенство критиковало Реквием за то, что он не отвечал предписаниям ортодоксальной литургической музыки. Конечно, трудно было ожидать от Верди (ведь он не был по натуре сочинителем духовной музыки), чтобы он втиснул свой гений в прокрустово ложе церковных ритуалов. Могу все же сказать, что, несмотря на это, всегда ощущал в Реквиеме глубоко религиозный дух, почтительный, вдохновенный, а некоторые его страницы считаю просто совершенством.

В апреле я уехал в Европу. Мне предстояли два месяца гастролей в Германии и Скандинавии: в Берлине, Гамбурге и Ганновере я должен был петь в операх, а в Бреславле, Копенгагене и Стокгольме — в концертах. И снова я был поражен восторженностью тех, кого знал раньше как «холодных северян». Я привык уже к успеху, и восторг слушателей не изумлял меня. Но впервые я вынужден был уступить и петь после того, как меня непрестанно вызывали в течение получаса — это было в Гамбурге. Впервые меня несли на руках до гостиницы — в Берлине. Все это было ново для меня.

13 июля я уехал в Буэнос-Айрес. Там группа солистов «Метрополитен» — Клаудиа Муцио, Франчес Альда, де Лука, Дидур и дирижер Серафин — принимала участие в осеннем итальянском сезоне в театре «Колон». 20 августа я пел с Клаудией Муцио на торжественном представлении «Лорелеи», которое давалось в честь принца Гальского. Принц выразил желание лично поблагодарить некоторых исполнителей. Меня представили ему в первом антракте вместе с Клаудией Муцио и Серафином. Он очень любезно беседовал с нами несколько минут. Когда я стал прощаться с ним, он подарил мне золотой портсигар, сказав при этом, что я непременно должен приехать на гастроли в Лондон.

Во время гастролей в театре «Колон» я спел новую партию — партию Джанетто в опере «Вечер шуток». Это хорошая динамичная трагедия, написанная Умберто Джордано по одноименной пьесе Сэма Бенелли. До этого опера ставилась всего дважды: один раз в Риме и другой раз в Розарио — в Аргентине. Премьера оперы в театре «Колон» состоялась 31 августа. Для меня всегда было большим удовольствием петь в операх моего друга Джордано, но в «Вечере шуток» не было ничего такого, что могло бы победить мое пристрастие к другой его опере — «Андре Шенье». Партия Джанетто была слишком драматической для моего голоса.

У меня были свои причины для того, чтобы петь всегда, по возможности, только лирические партии. И не только потому, что эти партии я пел лучше других, хотя это само по себе уже достаточно веское основание. Дело в том еще, что лирические партии давали меньше нагрузки на мои голосовые связки — или, точнее выражаясь, они давали такую нагрузку, с которой голосу в силу самой его природы было легче всего справиться.

Только потому, что я всегда очень внимательно и осторожно выбирал свой репертуар (например, я никогда не соглашался петь в «Отелло»), я смог петь на сцене сорок один год — это беспрецедентный случай в истории вокала. Мне было уже около пятидесяти лет, когда один тенор, намного моложе меня, попросил объяснить ему, как это получилось, что мой голос сохранился таким свежим, а его уже теряет гибкость.

— Думаю,— ответил я,— потому только, что я всегда очень осторожно обращался со своими вокальными ресурсами. Может быть, оттого, что родом я из крестьянской семьи... А вы, напротив, всегда транжирили свой вокальный капитал.

После продолжительных гастролей в Бразилии — в Рио-де-Жанейро и Сан-Паоло — я вернулся в начале октября в Нью-Йорк и сразу же отправился в другое турне — по Мид-Весту. В некоторых городах в этот раз я пел впервые — в Толедо, например, и в Мильвоке. С особенным удовольствием пел я в городе Риме (штат Нью-Йорк).

2 ноября я открыл в «Метрополитен» сезон 1925/26 года. Давали «Джоконду». Вместе со мной пела Роза Понселле. Первый раз мне предоставляли почетное право открыть оперный сезон в этом театре. Правда, четыре года назад я пел на открытии сезона в «Травиате», но ведь это опера для сопрано, а «Джоконда» — для тенора. Это самое лучшее, что можно было выбрать для открытия сезона, если не считать еще «Аиду».

На этот раз мне удалось сделать все, чтобы критики в своих похвалах моему исполнению арии «Небо и море» не вспоминали Карузо. В целом спектакль был блестящим примером той слаженности в работе, благодаря которой «Метрополитен» стал одним из лучших театров мира. Понселле была идеальной Джокондой, а Серафин, дирижируя оркестром, великолепно выявил всю красоту и блеск партитуры. Не обошлось и без происшествий. За два часа до начала спектакля выяснилось вдруг, что заболела Джоан Гордон. Но ее без труда заменили певицей Маргарет Магзенауэр.

Но даже если бы Маргарет тоже не смогла петь, найти замену было бы нетрудно. Потому что не менее пятидесяти артистов труппы всегда были готовы — как обусловлено в их контрактах — дублировать без предварительного предупреждения в любой из двенадцати партий «Джоконды». Точно такая же система существовала, разумеется, и в отношении других опер, имевшихся в репертуаре «Метрополитен».

Гатти-Кадацца питал особое пристрастие к годовщинам и юбилеям. 29 ноября я вместе с другими известными исполнителями «Метрополитен» принял участие в торжественном концерте в связи со столетием итальянской оперы в Нью-Йорке. Прошло ровно сто лет с тех пор, как труппа Мануэля Гарсиа поставила в Нью-Йорке в старом «Парк-театре» «Севильского цирюльника».

Я всегда упорно отказывался от всех приглашений петь по радио. Это меня всегда пугало. Петь, не видя своих слушателей, казалось мне несчастьем. Не видеть их, да еще не быть даже уверенным, что голос мой дойдет до них неискаженным — это слишком рискованно, на мой взгляд. Что касается грамзаписи, то тут совсем другое дело. Я мог прослушать пластинку, прежде чем дать согласие выпустить ее в свет. Если мне что-нибудь не нравится, я всегда могу сделать перезапись. Но на радио я должен петь сразу в эфир, и голос мой мог бы стать игрушкой каких-то невидимых сил, прежде чем достигнет моих слушателей.

В конце концов меня убедили все же, что все мои страхи и сомнения необоснованны. 27 ноября 1925 года я впервые пел у микрофона радио. Это был концерт во время рождественских праздников из серии «Atwater Kent». В него входили отрывки из опер «Лючия ди Ламмермур» и «Риголетто». Поразительно, конечно, было думать, что меня слушают сразу тысячи и тысячи людей. Как бы то ни было, мне понадобилось немало времени, чтобы подготовиться психологически и окончательно свыкнуться с мыслью о том, чтобы петь по радио. Видимо, надо было подготовиться к этому еще и технически, как свидетельствует следующий эпизод.

Это случилось несколько месяцев спустя.

Я пел в студии «Национал Бродкастинг Корпорейшен». После концерта я спускался в лифте, как вдруг мальчик-лифтер спросил меня:

— Это вы сейчас пели?

Секретарь мой перевел мне вопрос, и я ответил: «Да».

— Не обидитесь, если я дам вам один совет?

Я кивнул в знак согласия.

— Я слушал вас, — сказал мальчик, — и заметил, что голос звучит слишком сильно. В следующий раз не становитесь так близко к микрофону, ясно?

Я поблагодарил его лучшей из моих улыбок.

— Так будет лучше, — добавил мальчик. — Я тут уже многим начинающим вправил мозги!

ГЛАВА

ГЛАВА XXXV

Сцена, рампа, публика — эта триада составляла теперь всю мою жизнь. Я жил этим, жил для этого и рядом с этим. На все прочее оставалось очень мало времени. И действительно, почти ничем другим я не занимался. Мне так и не удалось никогда узнать как следует Америку и американцев. Просто не было времени особенно задумываться над этим.

Если я хотел добиться успеха, я должен был сосредоточить все внимание только на одном. В моей квартире на 57-й стрит я жил в совершенно итальянской обстановке, с итальянскими слугами, итальянской кухней. Когда я не был занят в спектакле или на. репетициях, не готовил новую партию, не отдыхал и не страдал па занятиях у синьора Рейли, я находил отдых в самом обычном времяпрепровождении: ходил в кино, играл в покер, водил детей в «Кони исланд» стрелять в глиняных уток или занимался своей коллекцией марок. С радостями коллекционирования меня познакомил один старый итальянец, хорист театра «Метрополитен». Я получал огромное удовольствие, рассматривая свои альбомы, хотя они, к сожалению, не вызывали симпатии моей жены, которая считала, что все это выброшенные деньги.

Итальянцев с годами становилось в «Метрополи-тен» все больше и больше. Недавнее пополнение составляли Тоти Даль Монте и Титта Руффо, а в следующем сезоне должны были появиться Эцио Пинца и Джакомо Лаури Вольпи. Я пел с Титта Руффо на премьере «Вечера шуток» 2 января 1926 года. Опера эта гораздо больше подходила ему, чем мне. Он обладал великолепным драматическим баритоном, и сам был, к тому же, прекрасным актером. Его Нери (это поразительное исследование по психиатрии) казался по-настоящему сумасшедшим. Я убежден, что именно благодаря ему эта опера имела в Нью-Йорке большой успех.

11 января я пел в соборе «Сан-Патрицио» во время папской мессы Реквием по недавно скончавшейся королеве Италии Маргарите. 27 января была двадцать пятая годовщина со дня смерти Верди. Мы отметили эту дату специальной церемонией в «Метрополитен», во время которой исполнили и его Реквием.

1 февраля я покинул Нью-Йорк и отправился с гастролями вдоль побережья Тихого океана в города Сиеттл, Портланд, Сан-Франциско, Лос-Анжелос, Пассадена. На обратном пути я должен был дать концерт в Детройте, но когда приехал туда 23 февраля, на вокзале меня встретил большой отряд полиции и проводил до гостиницы. Оказывается, полиция получила такую записку: «Если Джильи не хочет узнать, как пахнет в морге, пусть и не думает петь в Детройте. Мы перережем горло этой „канарейке"». Вместо подписи стояло: «Некоторые искренние друзья Италии».

Очень трудно было угадать, что скрывалось за этой фразой. Никто не обратил внимание на подпись. Детройтская полиция, как и нью-йоркская когда-то, думала, что это скорее всего дело «Черной руки». Но почему? Кое-кто думал, что это связано с общеизвестной завистью кого-либо из соперников по сцене. По другой версии — по правде говоря, не очень убедительной — это могло быть делом некоторых приверженцев синьоры Йеритцы, которых в Детройте, как это знали все, было особенно много. Мне не хотелось отступать перед этой угрозой. Но это все же сильно сказалось на моих нервах, и я решил, что в таком состоянии вряд ли буду хорошо выглядеть на сцене. Очень неохотно — потому что я всегда с большим удовольствием выступал перед детройтской публикой — я решил отменить свой концерт. И так же, как утром -— под усиленной охраной полиции, — я в тот же вечер уехал в Буффало.

Может быть, какой-нибудь автор детективных романов и сможет извлечь из этой таинственной истории какую-нибудь пользу, но я так никогда и не понял, в чем же было дело.

В конце мая 1926 года я впервые пел в Гаване. До сих пор это была неприступная крепость Карузо, и я знал, что мне предстоит встретиться там с осбенно придирчивой публикой. Но все прошло хорошо, и мой успех был даже в какой-то мере утвержден официально, когда президент Кубы Мачадо пригласил меня петь 1 июля на торжествах по случаю бракосочетания его дочери Анджелы.

В тот вечер я чуть не лишился своего престижа, потому что был вынужден петь при сильной простуде. Мне пришлось собрать все силы, чтобы допеть до конца в '«Риголетто». Под конец я был рад, что все обошлось благополучно, что я не опозорился. Но публика, к моему великому отчаянию, была так довольна, что не давала уйти со сцены до тех пор, пока я не спел арию «О, чудный край» из «Африканки». Я попытался на ломаном испанском языке объяснить слушателям, что я простужен, но они притворились, будто ничего не понимают. В конце концов я уступил, смирившись с тем, что утром у меня совершенно не будет голоса. Наконец, освободившись, я поспешил в гостиницу, принял аспирин, выпил немного грогу, замотал горло шерстяным шарфом и улегся в постель. Через некоторое время я услышал на улице какой-то странный шум — как будто гудела большая толпа. И действительно, под окнами собрался народ и настойчиво вызывал меня:

— Спойте нам еще «О, чудный край»!

Шум нарастал.

— Пожалуйста, синьор Джильи, спойте нам еще «О, чудный край»!

Я решил, что если они хотят услышать меня на другой день в «Марте», то больше ничего не должен петь. Все имеет свои границы. Я натянул на голову простыню и закрыл глаза.

Но в здоровом состоянии я никогда не отказывался петь. У меня осталось чудесное воспоминание об одной великолепной августовской ночи в Венеции. В конце того же лета я выступал с концертом в прекрасном театре «Ла Фениче», построенном еще в XVIII веке. Это был благотворительный концерт, и цены на билеты были довольно высокие, потому что это был гвоздь светского сезона. Концерт окончился поздно — около полуночи. На улице меня ожидала большая толпа венецианцев.

Это был трудовой народ, скромные туристы, простые юноши и девушки. И все они, очевидно, ждали меня в надежде, что я им спою. Меня взволновало это, и в порыве чувств я сказал:

— Я спою вам на площади святого Марка!

На площади, к счастью, оказался небольшой оркестр, который еще играл, и дирижер согласился аккомпанировать мне. Между тем известие о том, что я буду петь, мгновенно разнеслось по всему городу. И люди стали стекаться на площадь со всех концов Венеции. Я стоял посреди площади под бархатно-черным небом у освещенного луной, мерцающего золотистой мозаикой собора и пел арию за арией — «О, чудный край», «Вот я и у предела», «Сияли звезды», «Ты мне явилась»... Акустика на площади была поразительная. Публика моя тоже была поразительная. Я чувствовал необычайное волнение, несмотря на некоторую усталость, когда распрощался наконец с моими слушателями.

Осень и зима сезона 1926/27 года в «Метрополитен» потребовали от меня напряженной работы, по не запечатлелись в памяти. «Ку-клукс-клан», «Черная рука» и «искренние друзья Италии» оставили меня в покое. Но комиссар полиции Энрайт по-прежнему из предосторожности снабжал меня охраной в штатском. Чтобы выразить ему свою признательность, я устроил на рождество праздник для сирот полицейских Нью- Йорка, которые погибли при исполнении своих обязанностей в предыдущем году. Я оделся Дедом Морозом, и, думаю, все, кто был на этом празднике, хорошо повеселились, потому что мои маленькие гости, которые пришли на праздник в три часа дня, ушли домой только в полночь.

В октябре, еще до начала сезона в «Метрополитен», я отправился в обычное осеннее концертное турне. Иногда мне казалось, что гастроли эти утомительны, но не потому, что я уставал от переездов из города в город и концертов. Дело в другом. Повсюду меня неизменно встречали с исключительным гостеприимством, устраивали приемы и встречи с итальянскими колониями, всюду меня каждый день ожидало море человеческих лиц, и юсе это порой отнимало у меня последние остатки сил. Но другого выхода я не видел, и было бы просто невежливо уклоняться, потому что все это было неотъемлемой частью моих гастролей. Но иногда, случалось, я получал и неожиданное вознаграждение. Так было, например, в Балтиморе, когда я встретил одного итальянского плотника — моего школьного товарища по Реканати.

Умные критики не прочь были поругать программы моих концертов: они упрекали меня в том, что я ничего не делаю для того, чтобы воспитывать вкус моих слушателей, что у меня много избитых арий и т. д. Подобная критика, однако, никогда не тревожила меня. Я не обращал внимания на нее, а думал только о том, что нравится публике.

Иногда мне удавалось вызвать интерес к музыке у людей, которые раньше никогда не интересовались ею. Одна газета в Далласе (штат Техас), например, в отчете о моем концерте в этом городе так описывала овацию, которой меня наградили там: «Публика вскочила с мест, махала программками и платками, кричала, аплодировала и бушевала, словно настоящий ураган... Очень возможно, — продолжала газета, — что синьор Джильи привык к такому приему, но в Далласе подобных выражений восторга еще никто никогда не наблюдал. Публика здесь обычно довольно равнодушна к концертам. И концерт синьора Джильи означает, что положен конец этому равнодушию, скептицизму и недовольству, которые были свойственны большинству посетителей концертов в последние годы».

Больше того, я всегда был убежден в том, что публика, которая приходит на концерт, должна получать именно то, что она хочет. И если «Сердце красавицы» относится к порицаемой категории избитых арий, то это означает только, что последующие поколения тоже увидели в ней всю ее красоту и поняли, что это одна из самых великолепных и незабываемых мелодий, которые когда-либо существовали. Я не могу согласиться с тем, что, раз эта ария слишком популярна, то ее не стоит петь.

То же самое можно сказать по поводу всех других «избитых» арий, которые я имел обыкновение включать в программу концертов: «Та иль эта», «Милая Аида», «Холодная ручонка», «О, чудный край», «Мне явилась», «Вот я и у предела», «Смейся, паяц», арию о цветке из «Кармен», «Слеза», «Сияли звезды», «Импровизация» из «Андре Шенье», «Не видел больше я» из «Манон Леско», «Небо и море» из «Джоконды», «Нежное создание» из «Фаворитки», «Жалоба Федерико» из «Арлезианки». «О, моя нежная страсть» Глюка и, конечно, неаполитанские песни. Что хотелось бы критикам услышать вместо этих арий? Я становился самым счастливым человеком, по мере того, как концерт превращался в своего рода семейное празднество, где публика забывала обо всем на свете, волновалась и кричала мне, чтобы я пел ее любимые арии.

ГЛАВА XXXVI

Давно уже у меня не было новой хорошей партии, которая действительно подходила бы моему голосу. Поэтому я очень обрадовался, когда Гатти-Казацца предложил мне петь партию Вильгельма Мейстера в «Миньон», этой мелодичной и романтичной опере французского композитора Амбруаза Тома, нашедшего вдохновение в произведении Гёте. Свежесть этой оперы, ее аромат несколько улетучились со времени ее первой постановки в 1865 году в театре «Opèra Comique» в Париже. Современные постановщики пытаются представить эту оперу как произведение времен Второй империи, вместо того, чтобы отнестись к ней серьезно. Но для меня все это не имело значения. Нежные и страстные мелодии, лирическая мягкость — все это идеально подходило моему голосу, и только это было важно для меня.

На премьеру оперы в «Метрополитен» 10 марта 1927 года были распроданы все билеты. «Миньон» не ставилась в этом театре с 1908 года. Любопытная деталь: моим предшественником в роли Вильгельма Мейстера был не кто иной, как Алессандро Бончи, тот самый, у которого работал когда-то мой старый друг, повар Джованни Дзерри.

Я считаю, что нам удалось создать прекрасный спектакль, благородный, страстный. Конечно, публика встретила его восторженно. Особенно много аплодисментов досталось мне в конце III акта за доблесть, которой, должен признаться, я немало гордился. Чтобы спасти цыганку Миньон от огня, я поднял ее и, не прерывая пения, на руках пронес через всю сцену. При этом нельзя сказать, чтобы примадонна Лукреция Бори была легкой, как перышко. Вот тут я понял, что не зря тратил время на занятиях у синьора Рейли.

Я так привык много работать, что мне просто трудно было оставаться без дела во время каникул. Летом 1927 года, например, я дал в Италии шестнадцать благотворительных спектаклей. В Риме вместе с другими учениками академии Санта Чечилия я принял участие в концерте по случаю пятидесятилетия академии. На концерте присутствовали дочь короля, принцесса Мафальда, и ее муж, принц Ассизский. Потом я устроил импровизированный концерт на площади Колонна, ночью, при луне. Слушать меня собралось пятьдесят тысяч человек. Концерт начался в полночь и кончился в два часа ночи. Потом я пел в большом концерте в «Аугустео», где дирижировал сам Масканьи, а я исполнял его «Матросские сторнеллы».

В Реканати я устроил шесть представлений «Богемы» в театре «Персиани» и пел в них сам. Это тоже были благотворительные спектакли: надо было собрать деньги на покупку рентгеновского аппарата для реканатской больницы. 21 августа я дал еще один благотворительный концерт в Осимо — это около Реканати,— чтобы собрать средства на реставрацию одного средневекового замка. Концерт был костюмированный. Мы инсценировали празднество по случаю счастливого возвращения некоего Паоло Джильи после битвы при Лепанто.

Паоло Джильи — это рыбак родом из Реканати, который в XVII веке вместе со ста шестью своими товарищами погрузился на небольшое суденышко и отправился сражаться с турками. Через несколько лет он вернулся на родину лишь с немногими оставшимися в живых товарищами и с тех пор стал легендарной фигурой в истории Реканати. Нет, разумеется, никаких документов, подтверждающих, что рыбак этот был моим предком, но мне хочется думать, что, может быть, это и так.

Большое событие этого лета — завершение строительства моего дома в Реканати. Можно было уже переселиться и жить в нем. По правде говоря, я был даже немного напуган тем, что получилось из моих планов. В мое отсутствие Катерво с архитектором несколько увлеклись. В доме было шестьдесят жилых комнат, двадцать три ванных комнаты, бассейн, римская баня и водопровод. В кухне стоял холодильник таких размеров, что в нем можно было хранить годовой запас продуктов на двадцать человек. Я удивился — неужели все это так необходимо?

И все же мне доставляло бесконечное удовольствие чувствовать себя владельцем всех этих земель, полей, лугов, виноградников. Как мне хотелось, чтобы отец мой был жив и мог увидеть все это. Мои владения в то время (впоследствии они еще увеличились) составляли около трех с половиной тысяч гектаров земли и семь больших сельскохозяйственных ферм, связанных между собой восьмьюдесятью километрами специально построенных дорог. С этого года у меня была уже своя свинина, свои куры, фрукты, зелень, пшено, разные домашние продукты, вина различных сортов и, конечно, — нужно ли говорить — знаменитое вердиккьо.

Я купил матушке славный домик на площади Леопарди, и думаю, ей это было приятно. Но она была просто напугана размерами моей резиденции.

— Как ты заплатишь за все это, сын мой? — в испуге спрашивала она. — Откуда ты возьмешь столько денег?

Я помню, мы сидели с ней тогда наверху, в небольшом бельведере, из которого в ясные дни видно было Адриатическое море и даже противоположный берег Далмации.

— Не волнуйся, матушка. Каждый кирпич этого дома, каждый кусочек земли, которую ты видишь тут, оплачен какой-нибудь музыкальной нотой, которую я когда-то и где-то спел.

Мое обратное путешествие в Нью-Йорк в сентябре этого же года было особенно приятным, потому что на борту корабля вместе со мной ехал великий сицилийский комик Анджело Муско со своей труппой. Он тоже направлялся на гастроли в Америку. где-то на середине пути на нас в океане обрушился невероятной силы шторм, и тогда всех очень развеселил один из моих попугаев; он сам, исключительно по собственной инициативе, закричал вдруг:

— Не бойтесь! Не бойтесь!

Я рад был, что программа моих осенних гастролей снова приведет меня в Детройт, и я смогу принести детройтской публике повинную за прошлогодний отказ петь для нее. Я пел также в Анн Арбор и в Питсбурге, затем пересек канадскую границу и отправился в Виннипег и Монреаль.

В рождество я снова организовал праздник для сирот полицейских и пожарных. Учитывая, что в прошлый раз мои маленькие гости разошлись по домам только в полночь, и чувствуя, что годы мои уже дают себя знать и я не смогу так же долго веселиться, как они, я устроил этот праздник на пароходе «Анаулиа» («Коннард-Лайн»), так, чтобы можно было в любое время откланяться и оставить гостей одних. Но в гости к нам неожиданно явился мэр Нью-Йорка Джимми Уолкер и пригласил меня играть с ним в электрический поезд. И я забыл про свое намерение пораньше исчезнуть с корабля.

С годами некогда волнующий вопрос: кто же станет преемником Карузо — постепенно затих. Карузо был Карузо. И теперь имя его берегли в сокровищнице памяти. Те же, кто пел теперь, имели свое лицо, свои особенности и достоинства. А я был Джильи. Мое имя приобрело известность и завоевало популярность благодаря моим личным достоинствам. Именно этого я и хотел всегда.

Но импресарио падки на всякие ярлыки, особенно если они помогают рекламе. И поэтому я горько усмехнулся, когда прочел однажды в одной и той же нью-йоркской газете в один и тот же день две заметки.

Одна из них гласила: «Джильи, самый великий тенор на свете, в воскресенье 19 февраля выступит с благотворительным концертом в пользу итальянской больницы»... А другая сообщала: «Мартинелли, самый великий тенор на свете, даст благотворительный концерт в пользу Общества помощи престарелым. Концерт состоится в гостинице «Уолдорф-Астория» 26 февраля».

24 февраля 1928 года мы с Лукрецией Бори и Джузеппе де Лука впервые исполнили по радио целую оперу — «Травиату». Теперь странно вспоминать, что нам казалось тогда, будто мы совершаем какой-то переворот в музыке.

16 марта я принял участие в первой постановке в «Метрополитен» «Ласточек» Пуччини. Последний раз я пел в этой опере очень давно — еще в театре «Костанци». Теперь вместе со мной пели Лукреция Бори, Эдита Флешер и Арман Токатян. И снова меня поразил тот факт, что в Европе эта опера получила лишь снисходительное одобрение, а тут, в Америке, принята невероятно восторженно (бывает, разумеется, и наоборот). Я часто ломал голову над этой разницей во вкусах, вероятно, случайной, но очевидной. В Риме критики в свое время давали понять, что о «Ласточ-ках» вообще лучше не говорить. В Нью-Норке их коллеги заявляли, что «Ласточки» гораздо привлекательнее большинства других постановок, которые идут на Бродвее, и что если бы любой из театров на Бродвее поставил такой спектакль, он годами не сходил бы с афиши.

Возможно ли, задумываюсь я сейчас, чтобы американцы так восторженно встретили «Ласточек» потому лишь, что эту оперу Пуччини написал по типу тех «музыкальных комедий» (musicals), к которым они так привыкли?

ГЛАВА XXXVII

Летом 1928 года я четыре раза переплывал Атлантический океан. У меня был контракт на гастроли в Южной Америке в июле — августе, так что не оставалось ничего другого, как провести отдых в Италии в июне и сентябре. В июне должны были собирать первый урожай на моих полях в Реканати, а в сентябре первые гроздья винограда с моих виноградников должны были превратиться в вино — его делают в наших краях по-своему: мнут виноград ногами. Я не простил бы себе, если бы пропустил какое-либо из этих событий. К тому же, в июне я обещал петь в торжественном концерте в связи с открытием памятника Кардуччи в Болонье, где должны были присутствовать король и королева Италии. Я был удивлен тем, что легко и свободно чувствую себя в обществе их величеств. Должно быть, решил я, это частое общение с «Королем города Из» вселило в меня такую уверенность и непринужденность.

Сезон в театре «Колон» должен был в этом году быть особенно плодотворным для меня, потому что представлялась возможность спеть две новые партии, которые очень нравились мне, — партию Риккардо в «Бал-маскараде» Верди и партию Неморино в «Любовном напитке» Доницетти.

Премьера «Бал-маскарада» состоялась 10 июля в Буэнос-Айресе. Д’Аннунцио назвал однажды эту оперу «самой мелодраматической из всех мелодрам», он, по-видимому, был прав.

Либретто оперы — почти пародия на все нелепости настоящих больших опер. Но все нелепости сметаются мощным потоком музыки, и либретто облагорожено гением Верди. Сначала опера эта называлась «Густав III»[39], а потом, когда уже шли репетиции первого представления, в Неаполе, в 1858 году, было совершено покушение на Наполеона III, и полиция приказала Верди изменить либретто и название оперы. Верди отказался повиноваться, и тогда поднялся невероятный спор, в который вмешалось все население Неаполя. В конце концов Верди согласился изменить название оперы, но оставил нетронутым либретто, сделав лишь небольшие поправки, чтобы полиция не придиралась. Эти изменения превращали все события оперы в сплошную нелепость.

События в «Бал-маскараде» могли с равным успехом развиваться как в Неаполе, так и в Бостоне. А Риккардо, граф Варвикский, мог быть губернатором и Неаполя, и Бостона. Амелию могли звать Аделией, Ренато — Рейнаром. Ну, и как бы в довершение этой географической путаницы сюжет оперы был основан на некоторых событиях, которые, как предполагают, про-изошли в Швеции! Однако музыка оперы великолепна, так что имеет ли все прочее какое-нибудь значение?

От героических событий «Бал-маскарада» я перешел к шутливой простоте комического шедевра Доницетти — «Любовный напиток». Я пел в этой опере впервые 11 августа 1928 года в театре «Колон» с аргентинской певицей Изабеллой Маренго. Дирижировал Серафин. Построенная на мотивах одного французского фарса — «Фильтр» — это история о робком и смешном деревенском парне Неморино, о том, как он отдает все свои деньги бродячему шарлатану, чтобы купить у него любовный напиток для покорения сердца своей капризной и непостоянной возлюбленной. Стиль оперы характерен для итальянской комической оперы первой половины XIX века. Веселые, живые хоры перемежаются мелодичными мотивами и разными забавными эпизодами. Музыка легка, как эфир, и это создает общее впечатление живости и естественности всего происходящего.

Как это случилось уже однажды, когда я пел партию другого деревенского влюбленного — партию Лионеля в «Марте», — я выслушал немало похвал за комичность, с которой играл Неморино. Но, разумеется, самый выгодный для меня момент в «Любовном напитке» — это ария «Милой Адины нежный взор». Спектакль был прерван на пятнадцать минут — публика, отлично зная, что правила театра запрещают петь на бис, выходила из себя, требуя повторения арии. Газеты на другой день писали о спектакле так восторженно, что пришлось силой разгонять много- тысячную толпу желающих приобрести билеты в кассе театра «Колон» на повторение спектакля.

Сезон 1928/29 года в театре «Метрополитен» снова не был для меня знаменательным. Я не пел ничего нового, но репертуар у меня был теперь довольно обширный, и публика, видно, с удовольствием слушала меня в тех же партиях. Затем я совершил обычное зимнее турне по городам Северной Америки и вместе с коллегами отправился на весенние гастроли. Но я не хочу наскучить моим читателям подробным перечнем моих странствий. У меня самого голова идет кругом, когда пытаюсь припомнить все свои спектакли, гастроли и выступления.

Все же теперь, когда я стар и сижу один в своем саду, мне нравится перебирать в памяти все то, что составляло мою жизнь. Для меня каждое из описанных событий — яркое, незабываемое воспоминание. Любому другому человеку они должны показаться, конечно, скучной повторяющейся хроникой.

Лето 1929 года началось и закончилось гастролями в Центральной Европе. Под конец меня ожидало совершенно новое испытание — я пел в «Марте» в большом античном амфитеатре в Вероне, где собралось сорок тысяч зрителей. Люди приехали сюда специальными поездами со всех концов Италии, чтобы послушать меня, приехали даже из Сицилии и других отдаленных уголков страны. Каждый зритель получал у входа в амфитеатр небольшую свечу, и когда я вышел на середину арены, которая служила сценой еще две с половиной тысячи лет назад, я увидел огоньки сорока тысяч зажженных свечей, колыхавшихся в темноте августовской ночи.

1929 год был годом кризиса Уолл-стрита, и первые недобрые признаки большой депрессии начинали уже сказываться и в «Метрополитен». Я никогда не пытался застраховать себя какими-либо акциями или облигациями, потому что был осторожен с деньгами — это вообще характерно для крестьян провинции Марке. Я не доходил до того, чтобы прятать деньги в матраце, но переправил все свое состояние в Италию, вложил добрую часть его в недвижимость в Реканати, а остальное поместил у одного надежного и достойного банкира. Многие мои коллеги по «Метрополитен» потеряли во время этой депрессии все, что имели. Больше всего мне было жаль Антонио Скотти. Карьера его уже подходила к концу, и у него мало было надежд собрать еще какие-нибудь средства на жизнь.

Между тем по той роскошной публике, которая заполнила «Метрополитен», когда 28 октября 1929 года я пел на открытии сезона в «Манон Леско», нельзя было заметить ни малейшего признака какой-либо паники, которая уже охватила Уолл-стрит.

Лукреция Бори дебютировала в Нью-Йорке в «Манон» Пуччини вместе с Карузо на открытии сезона в 1912 году. С тех пор она не пела в этой опере. Такие спектакли всегда бывают очень волнующими для певцов и необычными со всех точек зрения. В этот раз мы не знали еще и другого — не знали, что поем отходную золотому веку «Метрополитен-опера-хауз».

29 ноября 1929 года я впервые пел партию Оттавио в опере «Дон-Жуан» Моцарта, которая вновь была поставлена в «Метрополитен» после перерыва в двадцать лет. Критики давно уже просили Гатти-Казацца возобновить оперу, но думается, что его решение уступить их просьбам принято все же вопреки его собственному мнению об этой опере. «Дон-Жуан» не создан для большой труппы, какая была в «Метрополитен», идеально эту оперу можно исполнять на сцене какого-нибудь небольшого театра, такого, например, как «Ла Фениче» в Венеции. Моцарт ведь написал оперу для пражского оперного театра, в котором было только семь певцов и не было постоянного хора.

Все мы старались как можно лучше исполнить наши партии. Дирижировал Серафин. Эцио Пинца пел партию Дон-Жуана, Элизабет Ретберг — Донну Эльвиру, Эдита Флишер — Церлину, Павел Лудикар — Лепорелло, а я — дона Оттавио. Но мне кажется, все мы отлично понимали, что нам не удалось раскрыть в этот раз все достоинства оперы. У меня лично, и это вполне понятно, не было никакого опыта исполнения произведений Моцарта, я совершенно не был знаком с необычной манерой пения, которая необходима при исполнении его произведений. И, что еще хуже, я чувствовал, что никак не могу проникнуться симпатией к своему герою, никак не могу перевоплотиться в дона Оттавио. Мне казалось бесконечно глупым, что этот влюбленный жених терпит все интриги и выходки Дон-Жуана.

Две большие теноровые арии оперы — «Из ее покоя» и «Мое сокровище» — иногда опускаются из-за их чрезмерной трудности. Но в постановке «Метрополитен» я пел обе арии, и думаю, что успех имел в первой. Это все, на что я могу честно претендовать, говоря об исполнении партии дона Оттавио.

26 декабря 1929 года я пел вместе с Франчес Альда в «Манон Леско». Это был ее прощальный спектакль после двадцати двух лет сценической деятельности в театре «Метрополитен». Родилась Франчес Альда в Новой Зеландии, там она познакомилась с Гатти-Казацца и вышла за него замуж — он был в то время генеральным директором театра «Ла Скала», а затем приехала с ним в Нью-Йорк. В 1908 году она дебютировала в «Метрополитен» в партии Джильды в «Риголетто», а Карузо пел тогда партию герцога Мантуанского. Прощальный спектакль ее был очень печальным. Да год до этого она развелась с Гатти-Казацца и теперь прощание ее с театром было действительно расставанием навсегда. Не потому ли, думал я, она выбрала для своего последнего спектакля партию Манон, что это даст возможность в конце оперы излить в пении все свое горе и все страдания.

После продолжительных гастролей — два месяца путешествий по Канаде и Калифорнии — я вернулся в Нью-Йорк, чтобы 21 марта 1930 года петь партию Неморино в «Любовном напитке». Партия Неморино была одной из самых любимых и удачных партий Карузо. В «Метрополитен» до сих пор эту партию исполнял только он один. Он пел ее и в тот трагический вечер в Бруклине, когда у пего пошла горлом кровь и спектакль пришлось отменить. С тех пор почти десять лет Гатти-Казанца никому не давал петь Неморино, и «Любовный напиток» совсем был снят с репертуара. И то, что теперь мне поручили возобновить эту оперу, было, несомненно, самой большой честью, какую только мог оказать мне театр «Метрополитен».

ГЛАВА XXXVIII

Мне исполнился сорок один год. Большая часть моей жизни прошла в скитаниях по разным странам. Пришлось побывать в таких местах, о существовании которых я, со своими скромными познаниями в географии, даже не подозревал и услышал впервые только от импресарио, например, — Виннипег, Розарио в Аргентине, Феникс, Аризона. И все же оставались еще два больших города, представление о которых связано у большинства итальянцев с путешествиями и в которых я еще никогда не бывал. Это Лондон и Париж.

Только летом 1930 года мне удалось наконец наверстать упущенное. Я выступил с двумя концертами в «Саль Плейель» в Париже и пел в четырех операх в «Ковент-Гардене» в Лондоне.

Моя первая встреча с французской публикой и французскими критиками оказалась менее счастливой, чем последующие, когда у нас была возможность познакомиться друг с другом поближе. Мне не удалось в первый раз установить с публикой «Саль Плейель» тот контакт, который так легко возникал у меня обычно на всех моих концертах. Ясно было, что тут речь шла о самой требовательной публике, с какой мне только приходилось встречаться. Я был немало смущен, когда увидел, что в газетных отчетах меня ругают за «сценические недостатки», что на меня сыплется град упреков и обвинений за «отсутствие стиля» и плохой вкус, когда я включал в программу «Серенаду» Тозелли или «О мое солнце». Хорошо, решил я со вздохом, уезжая в Лондон, ясно одно — этот первый визит в Париж благотворно сказался на моем характере и вместо того, чтобы испугаться, я набрался смелости завоевать публику. И все же я был удручен. Я только твердо решил, что в следующий раз сумею сделать так, чтобы и французы оценили меня.

Холодный прием в Париже насторожил меня, и я с некоторой робостью ожидал первого выступления в Лондоне: что уготовит мне судьба при встрече с «холодными англичанами»? К моему великому облегчению, я нашел, что они вовсе не холодные, а только немного тугодумные. В «Ковент-Гардене» я дебютировал в «Андре Шенье» вместе с Маргарет Шеридан. Когда я спел арию «Однажды глядел с восторгом на небеса я...», аплодисменты прервали спектакль, и я вынужден был повторить ее. А когда я вышел после спектакля из театра, толпа взяла приступом какой-то автомобиль, решив по ошибке, что в нем еду я. Потом я пел в «Тоске». Прозвучала последняя нота арии «Сияли звезды», и я думал услышать аплодисменты, но их не было. Я был так напуган и удручен, что с трудом допел до конца акта. Что могло случиться?

В других оперных театрах эта ария никогда не проходила без повтора, если только я соглашался бисировать, а если нет, то все равно спектакль прерывался из-за аплодисментов по крайней мере минут на десять. А тут вдруг никаких аплодисментов! Это казалось мне просто несчастьем. Ведь раньше никогда не было такого! Чем я не угодил английской публике? Когда же спектакль окончился и занавес опустился, на меня обрушился буквально шквал аплодисментов. Они разразились, словно буря, словно прорвавшаяся сквозь плотину вода. Меня вызывали и вызывали непрестанно. Но почему же не было аплодисментов во время спектакля? Неужели публику не тронула ария «Сияли звезды?» Тайна открылась мне лишь на следующее утро, когда я развернул газету. Критика хвалила публику за «хорошие манеры» — ведь она сумела сдержать аплодисменты при поднятом занавесе и не прерывала спектакль!

Теперь я понял все. После арии «Сияли звезды» музыка продолжает еще звучать некоторое время. И это очень удобная, я бы сказал — пауза для аплодисментов, как и после «импровизации» в «Андре Шенье». Я был глубоко восхищен культурой зрителей, тонким пониманием, где и когда нужно аплодировать. Но, увы! Все это никак не отвечало простой человеческой слабости, свойственной певцам!

К счастью для меня, публика «Ковент-Гардена» все же иногда забывала о «хороших манерах». Несколько лет спустя, во время представления там же «Тоски» мне пришлось спеть арию «Сияли звезды» три раза подряд.

Кстати сказать, мне всегда доставляло большое развлечение читать отчеты английских критиков. У них я всегда узнавал о себе что-нибудь новое и удивительное.

«Каждая его нота — это новенькая, только что отчеканенная монетка, — писал один английский критик, расхваливая мой дебют в «Ковент-Гардене»,— и Джильи так бросает их на стол одну за другой, будто это золотые соверены».

Другой критик в подобной же ситуации нашел сравнение, которое понравилось мне еще больше: «Джильи поет всем своим телом, активно и в то же время без всяких усилий, словно хороший игрок в теннис, делающий подачу».

После таких откровений я начинал видеть себя совсем в другом свете.

Во время первого моего сезона в «Ковент-Гардене», кроме «Андре Шенье» и «Тоски», я пел еще в «Марте» и «Травиате». Роза Понселле была великолепна в «Травиате», но в целом эти спектакли были подготовлены плохо, на скорую руку —- не сравнить с тем, как это делалось в «Метрополитен». Когда впоследствии я не раз приезжал в Лондон, я находил, что постановки стали лучше.

У меня сохранилось много добрых воспоминаний об этом первом пребывании в Лондоне и о гостеприимстве англичан. Особенно запомнились воскресные вечера во дворце сэра Луиса и леди Штрилинг в С.-Джонс Вуд, где собирались известные артисты и представители английской общественности. Я помню, мы с Джоном Бринкватером нашли там даже общий интерес: выяснилось, что оба увлекаемся коллекционированием марок.

Летом того же года я дал много благотворительных концертов и открыл тогда для себя новые великолепные подмостки для представлений на открытом воздухе, которые были созданы в Италии еще много веков назад. Площадь св. Марка в Венеции и античный амфитеатр в Вероне утке были для меня такими потрясающими открытиями. На этот раз я снова пел на площади св. Марка, где собралось двадцать тысяч человек. Но я не знал еще тогда о существовании садов Боболи во Флоренции, и это тоже было для меня ново — петь в сопровождении соловьиного хора. Я понял, что празднества в садах Боболи — старинная традиция, восходящая еще к далеким временам, когда Флоренцией правили Медичи. Тогда в этом саду давались большие концерты — по случаю бракосочетания Анны Медичи с Фердинандом Австрийским в 1652 году и Козимо III с Маргаритой Орлеанской. А когда во Флоренцию приплыли с официальным визитом эрцгерцог Франческо ди Лорена и неаполитанский король Фердинанд IV, на празднество в сады Боболи были собраны все самые известные кастраты. Наслушавшись этих полуфантастических рассказов, я бродил по садам, и казалось, будто я вижу освещенные луной призраки прошлого, движущиеся по кипарисовым аллеям и проходящие под самшитовыми аркадами.

Последний концерт, который я дал перед отъездом в Нью-Йорк в конце августа, состоялся во дворе замка «Маскьо Анджоино» в Неаполе; это была большая средневековая крепость, построенная еще анжуйскими королями. Концерт был благотворительный — в пользу жертв недавнего землетрясения. Чтобы придать событию более торжественный вид, все огромное здание крепости было украшено красным бархатом и золотистой камчой. У входа трубили герольды, одетые в костюмы эпохи Возрождения, возвещая о прибытии кузенов короля — герцога и герцогини Аостских, которые тоже приехали послушать меня.

Я с нетерпением ждал случая снова побывать в Сан- Франциско, где попытка маэстро Мерола создать любительский оперный театр нашла хорошую почву и превратилась в ежегодную традицию. Спектакли такого рода стали большим событием в культурной жизни города. Я хорошо отдохнул, был доволен тем, как провел лето, и не предчувствовал ожидавшего меня несчастья.

Наверное, судьба всегда слишком благоволила ко мне, потому что несчастья всегда были для меня неожиданными. Очевидно, именно это и было милостью судьбы — то, что она избавляла меня от мучительного ожидания конца моих близких и освобождала от похоронных забот. Но ни то, ни другое не могло утешить меня, когда 24 сентября 1930 года, за несколько мгновений до выхода на сцену в «Манон» в «Аудиторио чивико» в Сан-Франциско, мне передали телеграмму, сообщавшую о смерти матушки.

Всего несколько недель назад, расставаясь с ней в Реканати, мы обнялись и расцеловались, и я очень уверенно сказал ей: «До будущего года, матушка!» Я не видел тогда ни малейшего признака, свидетельствующего о том, что здоровье ее пошатнулось. Скончалась она быстро и спокойно. Вокруг нее находились ее дети и внуки. Жизнь нередко довольно круто обходилась с ней, но смерть была милостива. Матушке исполнилось восемьдесят три года. Я не мог гневаться на судьбу. Несмотря на это, потеря ее была самой тяжелой утратой в моей жизни. Никакие другие человеческие отношения не могли заполнить впоследствии образовавшуюся пустоту. Никакие радости, ожидавшие еще меня в жизни, не могли рассеять то мрачное облако, которое окутало мою жизнь в тог вечер в Сан-Франциско. После смерти матушки мне оставалось в жизни только одиночество.

Я задержался немного в моей уборной. Я сидел, охватив голову руками, и с изумлением смотрел на телеграмму. Я не мог позволить себе плакать, потому что прекрасно понимал: если это случится, я уже не смогу успокоиться. Тогда я вышел на сцену и запел.

ГЛАВА XXXIX

В течение сезона 1930/31 года «Метрополитен» ощущал холодное веяние депрессии. Очень много абонементов осталось не распродано, очередь у кассы становилась все реже. Не многие нью-йоркцы могли позволить себе роскошь бывать в опере. Разные слухи и россказни сменялись одни другими. Труппа чикагского оперного театра обанкротилась. Выдержит ли «Метрополитен» этот ураган? Большинство — так велика была уверенность, которую вселял Гатти-Казацца, — нисколько не сомневалось в этом.

В театре, между тем, все шло, как обычно, «Метрополитен» пополнялся новыми силами. Мне пришлось в этом сезоне петь с двумя молодыми, довольно сенсационными сопрано — Лили Понс и Грейс Мур. Это был их дебют в Нью-Йорке. Выводить молодых певцов на сцену и быть свидетелем их успехов — всегда представляло для меня особое удовольствие. Я никогда не забывал волнений и мучений своих первых выступлений.

Лили Понс впервые пела в Америке, и ее, по существу, еще никто не знал. Она родилась в Каннах, была наполовину француженка, наполовину итальянка. Открыл ее тенор Джованни Занателло, когда пел в маленьком оперном театре в Монпелье. Он же рекомендовал ее Гатти-Казацца. После дебюта 3 января 1931 года в «Лючии ди Ламмермур» она сразу же приобрела заслуженную известность. Лили Понс была наделена романтической красотой, примерно в стиле Лилиан Гиш.[40] Толос ее отличался поразительной широтой диапазона. Она смело переходила от самых верхов к нижнему фа. Самый сильный момент в ее исполнении партии Лючии — это сцена сумасшествия. Публика была в восторге, и аплодисменты разразились невероятные. На спектакле присутствовал поэт Поль Клод — французский посол в Вашингтоне. На другой день критики приветствовали Лили Понс самыми пышными выражениями из своего словаря, но с одной оговоркой — она не Патти.

С Грейс Мур я пел в «Манон» 11 марта 1932 года. Ей не хватало такой широты диапазона, как у Понс, но она тоже была удивительно красива. И — что особенно важно — весь облик ее отличался необычайной грацией и нежностью. Ее трагический конец несколько лет спустя был для меня тяжелым ударом.

6 марта я пел партию Осаки в «Ирис» — японской опере Масканьи, которая вновь была поставлена в «Метрополитен» спустя шестнадцать лет. Я пел до сих пор эту партию только раз — четырнадцать лет назад в Турине. Когда эта опера ставилась в «Метрополитен» впервые — 16 октября 1902 года, — Масканьи сам дирижировал, и опера имела большой успех. Популярность ее сохранялась и тогда, когда в ней пел Карузо — в 1908 году, и в 1915 году, когда ею дирижировал Тосканини. Но вкусы изменчивы, нельзя не признать этого. Наша постановка была полным провалом. Ни критики, ни публика даже не пытались скрыть свое разочарование. «Безвкусная и посредственная опера, — таков был короткий приговор, —- хотя певцы и сделали все что могли». Другой критик ставил вопрос иначе, возможно, в какой-то мере и правильно, но я все же не был расположен подписаться под всем тем, что он говорил. «Я согласен, — писал он, — что немногие новые оперы стоит оставлять в репертуаре. Но разве неверно, что даже самая эфемерная и спорная постановка современной оперы была бы предпочтительнее постановки какой-нибудь другой оперы, в которую нельзя, по-видимому, вдохнуть жизнь и которая не может представлять большого интереса для современной публики?»

Жизнь всегда полна неожиданностей, и я снова убедился в этом во время обычного зимнего турне. Я должен был петь на одном приеме в «Майфлауэр-отель» в Вашингтоне. И так как я случайно остановился как раз в этой гостинице, то решил пройти в концертный зал самым коротким путем — через кухню. Сам того не замечая, просто так, чтобы попробовать голос, я пропел на ходу пару куплетов какой-то песенки. Вдруг я услышал чей-то разгневанный окрик: «А ну, кончайте этот кошачий концерт!» Я ужасно испугался и тотчас замолчал. Кричал шеф-повар швейцарец Майфлауэр. Он решил, что это кто-нибудь из его поваров вздумал петь, вопреки правилу, запрещавшему пение во время работы!

Когда 6 мая я отплыл на «Аквитании» в Европу, оказалось, что на этом же пароходе едет один очень важный пассажир — губернатор Франклин-Д. Рузвельт. И мы с Розой Понселле дали концерт в его честь.

Сезон в «Ковент-Гардене» в мае-июне 1932 года был знаменателен великолепными спектаклями вообще и участием Шаляпина, в частности. Я пел «Риголетто» с английской сопрано Ноэль Нади, в «Богеме» с Одетт де Ферас и Мариано Стабиле.

Из Лондона я отправился в Париж, где выступил с большим успехом, чем раньше, в «Саль Плейель». Из Парижа я уехал в Берлин и пел там в «Травиате» в «Штаатсопер». Затем я вернулся в Италию.

Когда я приехал в Нью-Йорк, в октябре 1931 года, я застал там напряженную обстановку ожидания и тревоги. Только что подал в отставку с поста президента общества «Метрополитен» Отто-Х. Кап. Он занимал этот пост с 1918 года. Вместо него был выбран Поль- Д. Крават. Гатти-Казацца и Крават вынуждены были опубликовать официальное опровержение слухов, уже подхваченных газетами, о том, будто «Метрополитен» на грани банкротства.

Я разделял опасения и тревоги моих коллег по поводу того, что было важно для всех нас. Но в то время я не подозревал, что скоро мне придется принимать какие-то серьезные решения, так же как не предполагал, что мой предстоящий, двенадцатый по счету, сезон в «Метрополитен» будет моим последним сезоном в этом театре.

Я по-прежнему выполнял свои обязанности, то есть делал примерно то же, что и всегда. Вместе с Лукрецией Бори открыл 4 ноября сезон в Филадельфии оперой «Манон» и сразу же после этого оперой «Любовный напиток» — сезон в «Метрополитен». Гатти- Казацца давно уже ввел в театре традицию выезжать со спектаклями в пригороды Нью-Йорка. И поэтому 13 ноября я пел в Уайт Пленсе в «Мадам Баттерфляй». Затем я снова пел в «Метрополитен» — в «Дон-Жуане», в Бруклине (штат Коннектикут) — в «Джоконде» и в Харфорде в «Травиате». В пользу итальянской больницы в Нью-Йорке я пел в «Африканке», а в «Миньон» — в пользу медицинской миссии в Тренфиле на Лабрадоре.

После концерта в Бостоне, 13 декабря, публика устроила мне настоящую осаду: собралось двенадцать тысяч человек... Затем я принял участие в традиционном празднике «Санто-Стефано» в «Метрополитен». И, как это было принято у солистов, каждому из 119 хористов, 93 оркестрантов и 40 служителей сцены, гардероба и посыльных я подарил какую-нибудь золотую вещицу — запонки, браслет или что-нибудь в этом роде.

1 января 1932 года мы с Лукрецией Бори пели в дневном спектакле в «Метрополитен». Давали «Богему», и спектакль транслировался по радио. В те времена такие опыты еще только начинались. Успех передачи превзошел все ожидания. Слушали ее миллионы радиослушателей, и нас буквально засыпали поздравительными и благодарственными письмами. Это обрадовало дирекцию, и она решила регулярно каждую субботу транслировать оперу по радио. Да первые три месяца это принесло театру доход в 150 тысяч долларов. Кроме того, радиопередачи служили хорошей рекламой и привлекали к нам новых зрителей. В этом отношении характерен такой случай. Во время дневного представления «Богемы» 1 января в кассу театра примчалась какая-то женщина и немедленно потребовала у кассира билет. Кассир заметил ей, что спектакль давно начался, что прошла уже половина спектакля.

— Я знаю! Я знаю это! — воскликнула женщина. — Я слушала оперу по радио. Это было так великолепно, что теперь хочу дослушать остальное здесь!

В январе и феврале 1932 года я, как всегда, отправился с концертными гастролями по всему континенту от Атлантики до Тихого океана. К большому удивлению, я не заметил, чтобы в условиях кризиса здесь стали меньше ходить в оперу. Во всех городах — от Торонто до Чикаго, от Сан-Франциско до Нового Орлеана, от Эль Пасо в Техасе до Каламазоо в штате Мичиган билеты во всех театрах всегда были раскуплены.

16 марта 1932 года я вышел на сцену в новой роли — пел партию Эльвино в опере Винченцо Беллини «Сомнамбула». Этой партии суждено было стать моей последней новой работой в «Метрополитен». И хотя в этой опере есть самые волнующие страницы чуть ли не всего оперного репертуара, такие арии, как «Ах, не думала увидеть тебя...» или изумительный дуэт II акта, — «Сомнамбула» все же ставится редко, и по той простой причине, что главная партия, сопрано — очень трудна, настолько трудна, что редко даже встречаются голоса, которые могут справиться с ее сложностями. Это была, по правде говоря, очень подходящая опера для того, чтобы подчеркнуть все необычайные достоинства таланта Лили Понс. В то же время Гатти-Казацца нашел отличный предлог, чтобы отметить юбилей: впервые опера была поставлена 101 год назад. В театре «Метрополитен» она ставилась в первом его сезоне — в 1883 году. В ней пели тогда Марчелла Зембрих и Итало Кампанини. Карузо и Марчелла Зембрих пели затем в этой опере в 1906 году. Впоследствии она возобновлялась еще дважды — в 1916 году (с Марией Берриентос), в 1919 году (с Эльвирой де идальго).

«Сомнамбула» в одном отношении очень схожа с «Дон-Жуаном». В таком большом театре, как «Метрополитен», невозможно выявить все ее достоинства. Красота оперы, нежная, прозрачная, требует в идеале менее просторного помещения и более интимной обстановки. И все же Лили Понс, несмотря на это, поразительно исполняла партию Амины. Насколько хрупким и целомудренным было это олицетворение нежной и юной женственности, настолько же блестящим и виртуозным было замечательное звучание ее голоса. Постановка оперы удалась, несмотря на все трудности и неудобства. Мне лично очень нравилась моя партия влюбленного, страдающего из-за героини-сомнамбулы. И, отдавая весь свой голос во власть гармоничных изгибов мелодики Беллини, я с необычайной радостью ощущал, что достигаю цели. Но я также прекрасно понимал, что на этот раз лавры предназначались не мне.

Сезон подошел к концу, как обычно, в апреле. На последнем спектакле — в «Африканке» — я пел вместе с Элизабет Ветберг. Серафин дирижировал со свойственной ему живостью, а я, как всегда, заслужил аплодисменты после арии «О, чудный край». Все было в порядке. И все же, хоть я и не был еще в этом уверен, Это было мое прощание с «Метрополитен».

Кризис в конце концов наступил. В начале апреля 1932 года президент «Метрополитен» Поль-Д. Крават распространил официальное сообщение. «Уменьшение сборов в связи с финансовой депрессией в стране, — говорилось в нем, — практически поглотило весь капитал театра, составлявший 550 тысяч долларов, а также большую часть ресурсов, таким образом не оставалось больше средств, чтобы обеспечить следующий сезон.

Необходимо, — гласил документ,— напряженное усилие, чтобы выработать план сокращения расходов и другие меры с тем, чтобы, несмотря на трудности, можно было провести в Нью-Йорке следующий театральный сезон».

В то же время стало известно, что всем без исключения служащим «Метрополитен» — от солистов до статистов — предлагалось, если будет решено провести сезон 1932/33 года, добровольно согласиться на сокращение гонорара на 25 процентов. Это было основной мерой экономии, предлагаемой во избежание закрытия театра. До этого, в декабре, уже было проведено одно такое «добровольное» сокращение гонораров на 10 процентов.

Эти решения и оказались тем ножом, который разрубил все узлы, связывавшие меня с театром. Тогда мое поведение очень осуждали, и это раздражало меня. Но только теперь я могу более объективно разобраться во всем, что произошло, и должен признать, что в какой-то мере мои критики были правы. Я поступил неразумно и главным образом неэтично. Люди ведь не могут знать, что скрывается за внешней видимостью поступков, а все они были не за меня. Получалось так, будто после счастливого и плодотворного сотрудничества, длившегося двенадцать лет, я решил покинуть «Метрополитен» в самый трудный для него час, и только из-за денег.

Дело, конечно, обстояло не так. Но сейчас было бы неловко, да, пожалуй, и ни к чему ворошить былое. Я сожалею о том, что порвал с «Метрополитен». Тогда я действовал, должен признать это честно, в порыве злости и обиды. И готов признать теперь, что это было неоправданно.

Хочу подчеркнуть, однако, что я тоже полностью разделял общее волнение по поводу того, будет ли проведен следующий сезон или нет. Если бы у меня в то время попросили помощи, я бы сам решил, как помочь делу, и охотно предложил бы театру не четверть, а половину моего гонорара. Точно так же, как охотно выступил бы в дополнительных бесплатных спектаклях. Но я находил совершенно недопустимым, чтобы кто-то имел право претендовать на мой гонорар, — чтобы это было предрешено заранее, без моего ведома. Я не мог согласиться, чтобы мой контракт, который стоил мне таких трудов и который был заключен на целых три года, теперь превратился бы в ничто. Меня выводило из себя такое бесцеремонное обращение с моими правами. И внезапно пришло другое ощущение, которое до сих пор не давало себя знать, — я почувствовал тоску по Италии. Мне никогда не хотелось навсегда остаться за границей, а теперь вдруг мучительно захотелось увидеть, как меняются времена года в Реканати, там, где простираются мои фруктовые сады и поля. Я никогда не видел, как цветет мой миндаль, и я никогда не смогу увидеть этого, пока буду оставаться в Америке. До сих пор это было только мечтой, но теперь я понял, что она может стать явью.

Несмотря на такое душевное состояние, мне понадобилось все же немало времени, прежде чем я решился. Независимо от того, как это выглядело со стороны, то есть несмотря на мою ссору с Гатти- Казацца, я все же честно вел себя по отношению к театру, который столько дал мне. Меня безумно тянуло в Реканати, но, с другой стороны, я должен был пойти на серьезный финансовый риск, возвращаясь в Европу. Я проводил бессонные ночи, хватаясь то за один аргумент, то за другой, не в силах решиться па что-либо определенное.

Наконец однажды ночью, когда я лежал и мучился сомнениями, я увидел в полусне (или мне показалось, что это был сон) матушку. «Вернись в Италию, сын мой! — казалось, говорила она. — Слишком долго ты жил на чужой стороне». И затем она внезапно исчезла. Или это был просто сон, который кончился? Но в тот момент я понял, что решение принято.

На следующее утро я порвал контракт с «Метрополитен» на 300 000 долларов, распрощался с хозяином моей квартиры и купил билет на пароход в Италию. Это было 30 апреля 1932 года. С тех пор я никогда больше не видел Гатти-Казацца.

ГЛАВА ХL

Теперь, когда жребий был брошен, мне не терпелось окончательно порвать с прошлым, чтобы думать только о будущем. Но у меня оставались еще дела, которые я должен был закончить, прежде чем уехать из Соединенных Штатов. Я обещал, например, петь в опере Франческо Маркаччи «Еванджелина», которая должна была ставиться в мае в «Темпль Юниверсити» в Филадельфии в связи с пятидесятилетием со дня смерти Лонгфелло. Сам Маркаччи — он должен был присутствовать на спектакле — просил меня исполнить партию Габриеля. Я понимал, что не могу отказаться от участия в чествовании американского поэта, который так любил Италию и перевел на английский язык Данте.

1 июня 1932 года я уехал наконец в Европу. Отъезд был не особенно радостным, но не был и грустным. Я прекрасно понимал, сколь многим обязан Америке; между прочим, и своим состоянием, которое позволяло мне теперь покинуть ее. Но прошлое, как говорится, дело прошлого. Так же, как и Манхэттэн со своими небоскребами, оно оставалось теперь позади. И я стал думать о том, как проведу предстоящее лето.

В Италии, во всяком случае, не было никаких признаков кризиса оперы. Приглашения петь я получал со всех концов страны, и почти всегда отвечал на них отказом из-за недостатка времени. Первое предложение, которое я принял, — это приглашение Масканьи петь знакомую уже мне партию Фламмена в «Жаворонке». Масканьи должен был дирижировать во время летнего музыкального сезона в Ливорно и приглашал меня, если я захочу, петь в его опере.

У меня сохранилось еще воспоминание, теперь уже пятнадцатилетней давности, о первой постановке «Жаворонка» в Ливорно, и я спрашивал себя, удастся ли мне вновь пережить очарование ночных поездок с рыбаками. Но я знал, что, так или иначе, это уже невозможно. Когда я дружил с рыбаками, я был молод и никому не известен. Теперь же волей-неволей я должен остановиться в лучшей гостинице города; у меня теперь секретари, и все уже было совсем не так. Теперь я мог только прогуливаться иногда вдоль берега мимо стоявших па песке баркасов и предаваться грустным размышлениям, которые приходят со зрелым возрастом. Теперь я знаменитость, а тогда я был просто счастливым человеком.

Из Ливорно я поехал в Торре дель Лаго — там похоронен Пуччини — и выступил в двух концертах, посвященных его памяти. Оттуда я поехал в Парму, где принял участие в концерте из музыки Верди. В сентябре я пел в Бергамо — родном городе Доницетти — в торжественном спектакле, посвященном столетнему юбилею «Любовного напитка».

В Вероне я был свидетелем глубочайшего контраста между тем, что происходило в Нью-Йорке, где все театры были охвачены кризисом, и тем, что застал в Италии. В Вероне устроители спектакля, явно желая превзойти все ранее известные примеры расточительства, сумели получить от правительства субсидию в 150000 лир и поставили спектакль, который, как ни были сомнительны его художественные достоинства, несомненно приводил в восторг толпы народа. И какие толпы! Министерство железных дорог вынуждено было пустить из четырех крупных городов страны специальные дополнительные поезда в Верону и сделать скидку на билеты в 50 процентов. Каждую ночь на веронской арене собиралось тридцать-сорок тысяч зрителей.

В течение всего сезона — он длился с конца июля до половины августа — чередовались две оперы — «Африканка» (мы пели в ней с Маргеритой Карозио) и «Бал-маскарад» (попеременно со мной в нем теноровую партию пел Аурелиино Пертиле). Две тысячи артистов и солистов приняли участие в постановке «Африканки», пятнадцать ассистентов режиссера были заняты за сценой, решая сложнейшую задачу управления массой статистов, которые находились на огромной арене амфитеатра. Внимание постановке спектакля было уделено такое большое, что певцы, по-моему, были просто приложением к нему.

На этот раз при постановке начисто отказались от создания каких-либо иллюзий у публики. Цель была одна — чтобы на сцене все было предельно реалистично. Раджа действительно ездил по арене на настоящем прирученном слоне. Шумным потоком с барабанным грохотом лился на роскошный тропический лес настоящий дождь. Но самое главное, конечно, были корабль и его крушение. Кажется, одна только эта сцена обошлась в 50 000 лир, треть всей субсидии.

Перикл Ансальдо, директор сцены римского оперного театра, попытался воспроизвести точную копию галеры XVI века со всеми парусами. Подмостки стали палубой галеры, а корма была устроена так, что могла качаться, подниматься и опускаться. На этой подвижной части могло свободно разместиться человек сорок. За кормой простирался «океан» с его послушными волнами, которые приводились в действие какой-то механикой. Корабль казался расколотым на две части, и все равно он неистово несся по океану в полном разногласии с ветром и волнами, не говоря уже о музыке. Большинство гребцов было вынуждено столпиться в самом надежном месте — на главном мостике, это было что-то вроде платформы; основные действующие лица и хор появлялись и исчезали в захлестываемых волнами люках.

Я недоумевал: неужели действительно так нужны были эти хитроумные изобретения, чтобы привлечь внимание публики? Я был глубоко убежден, что всегда нужно делать все возможное, чтобы спектакль получил признание. Но я не мог не понимать, что такая постановка «Африканки» слишком рискует уподобиться цирковому представлению, в которое, между прочим, чтобы не забыть, включили арию «О, чудный край».

Осенью 1932 года я отправился с длительными концертными гастролями в Германию, Голландию, Данию и Швейцарию. На границе Германии я вдруг обнаружил, что забыл паспорт. Я объяснил пограничникам, кто я, и спел им несколько фраз из «Сердца красавицы», чтобы они поверили мне. И меня пропустили.

В Нюрнберге публика не отпускала меня до тех пор, пока не заставила спеть на бис всю программу концерта от начала до конца. В Берлине слушать меня на концерте в «Штаатсопер» собралось двенадцать тысяч человек. В Копенгагене послушать меня в «Богеме» пришла датская королевская семья, и король дал мне потом частную аудиенцию.

И все же самый памятный эпизод этих гастролей произошел во Франкфурте. Я получил там письмо от одного итальянского мальчика. Он умолял посетить его отца, лежавшего в больнице. Это был старый итальянец, который всю жизнь прожил во Франкфурте, торгуя апельсинами и лимонами. Два дня назад ему ампутировали ноги, теперь он умирал. Я пришел в больницу и сел у его кровати. Он попросил меня спеть ему одну только ноту. Я спел ему арию «Нежный образ» из «Фаворитки».

— Спасибо, — сказал он мне. — Теперь я могу умереть счастливым.

В Риме, за два дня до рождества, я получил наконец возможность посетить дона Лоренцо Перози, великого сочинителя духовной музыки, которого почитал с детских лет. Очень трудно было попасть к нему, потому что он жил в полном одиночестве, без всякого контакта с внешним миром, словно отшельник. Я остановился у его двери и очень тихо запел одно из его сочинений — «Диес Исте». Внезапно дверь распахнулась, и дон Лоренцо Перози предстал передо мной. По щекам у него текли слезы. Это была волнующая минута. Я рассказал дону Перози о маэстро Лаццарини и о хоре мальчиков в соборе в Реканати, о том, как мы любили его музыку и как я был разочарован, когда, приехав в Рим, узнал, что уже слишком стар, чтобы петь в его хоре — хоре Сикстинской капеллы, которым он руководил тогда. Дон Перози попросил меня спеть еще что-нибудь. Я спел «Агнус деи» Бизе. Потом он сыграл мне на фортепиано свое новое сочинение — «Сельский праздник». Быстро пролетело несколько часов. Когда же пришло время откланяться, я узнал, что удостоился необычайной чести: уже многие, очень многие годы дон Лоренцо Перози отказывал всем, кто хотел видеть его.

В тот же вечер король Виктор-Эммануил и королева Елена пригласили меня петь для них в вилле Савойя. Были там и две их дочери — принцесса Мафальда, которой потом суждено было трагически погибнуть в Бухенвальде, и принцесса Мария. Я пел «О моя нежная страсть» Глюка, «Нежной Адины милый взор», «Мне явилась» и «Первая ночь в Венеции» Курти. Затем королева попросила спеть «Сон» из «Манон», арию из «Короля города Из», «Сожаление» Тозелли и «Три дня, как Нина.. .» Перголези. Королева расспрашивала меня о моих концертах в Германии. Она держалась просто и ласково. Король расспрашивал об Америке, о депрессии, о которой он, очевидно, знал гораздо больше, чем я.

ГЛАВА ХLI

Мне удалось заключить с итальянским правительством соглашение, которое в какой-то мере заполнило пустоту, образовавшуюся после разрыва с «Метрополитен». Я обязался выступать примерно в восьмидесяти оперных спектаклях в течение года во всех театрах Италии, не заключая ни с одним из них в отдельности контракта.

Вот почему однажды снежным вечером 1932 года я снова, спустя пятнадцать лет, пел в театре «Ла Скала». Давали «Андре Шенье», дирижировал Витторио де Сабата, сопрано была Джина Чинья, баритон — мой старый коллега по «Метрополитен» Джузеппе Данизе. Композитор — мой старый друг Умберто Джордано — сидел в зале. Его опера «Андре Шенье» была одной из самых моих любимых, но судьба ни разу еще не давала ему случая послушать меня в этой опере.

Я немного нервничал перед началом спектакля. Публика ведь всюду разная, а хорошо я знал только публику театра «Метрополитен». Много времени прошло с тех пор, как я встречался с критически настроенной итальянской публикой. К тому же, я был тогда молодым, а не знаменитым певцом, известным всему свету. (Если говорить о спектаклях, которые давались на открытом воздухе, то там публика всегда очень снисходительна.) С тревогой заметил я, что нервозность моя сказывается на голосе, импровизация из I акта не вызвала никаких, даже скромных аплодисментов. И так холодно принимала меня публика в течение всего спектакля, до конца III акта. Я был в отчаянии. Провалиться теперь в «Ла Скала»?! Как это было бы ужасно! Я сделал последнее усилие и в IV акте старался петь как можно лучше. Публика была завоевана наконец только после арии «Как прекрасный солнечный день...» Но это была победа, доставшаяся мне лишь в самую последнюю минуту.

В последующие дни все уже шло хорошо. Я пел в «Ла Скала» в этом сезоне в пятнадцати спектаклях: в «Риголетто», «Тоске», «Андре Шенье». В это время в театре были самые большие за последние десять лет кассовые сборы. Затем я пел в «Джоконде» в Риме, с Джиной Чинья и Джанной Педерцини в Парме. В Генуе пел в «Африканке» и в Турине с Розеттой Пампанини «Манон Леско». Туринские критики обошлись со мной почти так же сурово, как и их парижские коллеги. Но публика все равно шла на мои спектакли.

Свои сорок три года я отметил 20 марта поездкой в Лондон, где впервые выступил с концертом в «Альберт-холле». В тот вечер у меня было хорошее настроение, и я был доволен собой. В 10 вечера публика была вне себя от восторга, и те, кто упрашивал меня спеть балладу герцога, изо всех сил старались перекричать тех, кому хотелось услышать арию Радамеса. Я сделал все, чтобы удовлетворить желаниям всех слушателей.

Вернувшись в Италию, я пел в «Тоске» в Риме с Клаудией Муцио, в «Риголетто» в Палермо, «Манон Леско» в Венеции и в «Лукреции Борджиа» на торжественном спектакле, посвященном столетию «Флорентийского мая».

Прежде чем уехать в Буэнос-Айрес, 25 мая, я дал еще три концерта в Копенгагене. Я не был в Южной Америке уже пять лет. Там на опере тоже в известной мере отразилась депрессия. Почти все оперные труппы обанкротились, и сезон в театре «Колон» проводился лишь благодаря субсидии муниципалитета. Директору римского оперного театра предложили собрать труппу и приехать на гастроли в Буэнос-Айрес. Солистами в этой труппе были мы с Клаудией Муцио. С нами пели еще Эбе Стиньяни, Карло Талеффи и Джильда далла Рицца.

Президент Аргентинской республики генерал Хусто (отец его был родом из Италии, и звали его Джусто) слушал меня, когда я пел в «Андре Шенье» во время торжественного спектакля в честь двадцатипятилетия театра «Колон». Затем, когда отмечалось пятьдесят лет со дня смерти Вагнера, я пел в «Лорнгрине» в Рио-де-Жанейро. Самым волнующим событием все же был для меня дебют 5 июля в театре «Колон» в новой партии — в партии дона Альваро в опере «Сила судьбы» Верди.

Задолго до этого слышал я разные истории про эту оперу. Суеверные коллеги не раз предупреждали, чтобы я никогда не брался петь в ней, потому что, говорили они, на ней лежит нечто вроде заклятия, у нее «дурной глаз». И теперь мне было очень интересно, в чем же это скажется, что может случиться.

Действительно, не обошлось без некоторых событий во время спектакля, но до кровопролития дело не дошло, а некоторые эпизоды внесли даже какую-то комическую ноту в эту старинную испанскую трагедию, где злая судьба губит чистую любовь и невинность.

В конце I акта дон Альваро бросает пистолет, чтобы показать отцу Леоноры, что он безоружен. Но пистолет по нелепой случайности стреляет, и отец Леоноры падает замертво. Стрелял обычно специальный служитель, спрятанный под столом. В этот раз я тоже бросил свой пистолет на пол и крикнул: «Я безоружен!» Но выстрела не последовало. Служитель, сидевший под столом, просто-напросто уснул.

Отец Леоноры все же падает, хоть и непонятно отчего, смертельно раненный. Оркестр продолжает играть. Отец Леоноры наконец умирает. Я уже выразил все отчаяние и весь мой ужас по этому поводу, склонившись над его телом, я пел уже примерно с полминуты, как вдруг за сценой раздался страшный грохот. Оказывается, кто-то услужливо попытался воспроизвести запоздалый выстрел. В зале разразился невероятный хохот.

Очень забавно было узнать недавно, что точно такая же история произошла однажды с Карузо. Мне жаль, конечно, сознавать, что в этой ситуации он проявил гораздо больше выдержки и находчивости. Вот отрывок из письма, которое он писал по-английски своей жене американке после спектакля «Сила судьбы» в Саване в июне 1920 года: «В тот момент, когда я бросаю на пол пистолет, в конце I акта, за сценой не стреляют, тогда я издаю громкий крик, примерно так: «Бум!» —и убиваю отца Леоноры. Можешь представить себе, как смеялась публика! Но зато я гарантировал успех спектакля, потому что публика осталась в хорошем настроении: она видела, что я тоже готов рассмеяться».[41]

Однако вернемся к злополучной опере. В антракте я споткнулся и упал на железную решетку, но все обошлось благополучно. В III акте дона Альваро, тяжело раненного в бою, выносят на носилках на самую середину сцены. Это напряженный момент, полный пафоса. Но именно в самую ответственную минуту один из статистов, несших носилки, споткнулся, носилки упали, и я постыдно покатился на пол. Мне не оставалось ничего другого, как встать и снова растянуться на носилках. Но от пафоса уже не осталось и следа. Я спел арию «Пред смертью к вам с просьбой...», спел другую — «Теперь умру спокойно», стараясь изо всех сил как можно лучше передать страдания дона Альваро, но ничего не помогало — публика продолжала смеяться.

Ну, на сегодня, пожалуй, хватит «дурного глаза», решил я. Однако самое страшное было впереди. В IV акте дона Альваро, ставшего к тому времени монахом, вызывает на дуэль брат Леоноры дон Карлос. Оскорбленный его обидными словами, я наклоняюсь, чтобы схватить шпагу, как вдруг раздается страшный треск — узкие кожаные брюки, которые были на мне, лопнули по шву. К счастью, беда эта оказалась прикрытой монашеской тогой.

После всех этих несчастий я стал верить, что и в самом деле была какая-то доля истины в суеверных предсказаниях коллег. Но музыка «Силы судьбы» относится ко времени расцвета таланта Верди. И я решил, что из любви к арии «О Леонора, ангел мой!» можно примириться с некоторыми капризами «дурного глаза».

В октябре 1933 года я выступал с труппой театра «Ла Скала» в Берлине. В течение двух недель спектакли давали в оперном театре «Шарлоттенбург».

Из Берлина я отправился с концертами в Скандинавию, впервые побывал в Осло. Из Осло я вернулся в Лондон и дал концерт в «Альберт-холле». Несмотря на то, что я был тогда очень утомлен и страдал от нервного истощения, английская критика встретила меня более благосклонно, чем раньше. «Джильи со своей нежной, музыкальной фразировкой превратил «Альберт-холл» в салон камерной музыки, — писала «Манчестер Гардиан» и добавляла: — голос Джильи создан для тихих лунных ночей. Ему бы петь в Иллирии» [42]. Эти необычные комплименты вознаградили меня за прошлое.

С моим приездом в Лондон связан один смешной эпизод. Большая толпа, состоявшая в основном из итальянцев, пришла на вокзал встретить меня. Когда я вышел из вагона, раздались шумные возгласы, крики, просьбы спеть. Я начал петь, но какой-то величественный служащий вокзала тотчас же вмешался и прервал меня:

— Что тут происходит? — спросил он.

— Это Джильи поет, — попытался объяснить ему кто-то.

— Ясно. Кто бы он ни был, — ответил служащий, — здесь он не может петь ни в коем случае. Тут нельзя, — добавил он непоколебимо. — Это вокзал Виктория.

Мне жаль было огорчать тех, кто пришел встретить меня. И когда такси тронулось, я спел несколько тактов, просто так, в качестве приветствия. В то время как раз мимо проходила какая-то молодая пара. Они не видели меня, только слышали мой голос.

— Я же говорила тебе, дорогой, — объясняла девушка своему спутнику. — Это Тетраццини.[43]

ГЛАВА ХLII

Колеса славы и мягких международных вагонов продолжали носить меня по городам, театрам и концертным залам — из одного в другой, из одного — в другой. Время от времени мне удавалось урвать несколько дней, чтобы отдохнуть в Реканати, но никогда не было достаточно времени, чтобы целиком отдаться тихой сельской жизни и спокойствию, о котором я так мечтал с тех пор, как покинул Нью-Йорк. Европейские организаторы концертов были не менее неумолимы, чем их американские коллеги, и не менее изобретательны в составлении самых беспощадных расписаний. И я тоже никак не мог остановиться. Чем больше я зарабатывал, тем больше становилось расходов. Чем больше я давал концертов, тем больше оказывалось людей, которые зависели от меня, так что деньги таяли все быстрее и быстрее, и приходилось все снова и снова работать без отдыха.

После концертов в «Альберт-холле» я на три недели вернулся в Центральную Европу — в Германию и Венгрию.

Вместе с сопрано Джанниной Аранджи-Ломбарди я открыл в Риме 26 декабря в ночь св. Стефана, оперный сезон. Давали «Лукрецию Борджиа». Это был столетний юбилей оперы.

С января по май 1934 года пришлось много работать в плане того договора, который был заключен с правительством. Я пел в оперных театрах Рима, Неаполя, Генуи, Сан-Ремо, Турина, Флоренции, Специи и Милана. В «Ла Скала» я пел в «Силе судьбы» с Ивой Пачетти и в «Ромео и Джульетте» с Мафальдой Фаверо. Последняя опера до того не ставилась в Милане уже двадцать три года.

В мае и июне я снова ездил с концертами в Копенгаген, Париж и Лондон и пел в опере в Вене и Будапеште. В Париже я выступал в зимнем велодроме. Слушать меня собралось десять тысяч человек. Оркестром «Консер Ламуре» дирижировал Шарль Мюнш. Наконец-то, как мне казалось, я сумел завоевать сердца французов. Не было и следов равнодушия или холодности, с которыми меня встретили раньше в «Саль Плейель». На этот раз можно было думать, судя по их восторгу, что французы приняли меня за какого-нибудь чемпиона по велоспорту!

В первые годы по возвращении из Америки мне казалось, что наступает пора отдыха. Теперь же в моем календаре не было даже намеков на него, и казалось, что нет такого места, где бы я мог остановиться. Петь приходилось каждое лето в разных городах и театрах: в римском амфитеатре, в Пола, в «Сала делла Раджоне» в Падуе, в «Палаццо комуне» в Кремоне; там же я принял участие в спектакле, который давался на открытом воздухе. Это была «Джоконда».

В сентябре состоялся третий международный музыкальный фестиваль в Венеции. Серафин дирижировал Реквиемом Верди на площади св. Марка, где собралось десять тысяч слушателей. Затем в конце октября я пел в «Фаворитке» в ежегодном Музыкальном фестивале имени Доницетти в Бергамо. В промежутке между этими концертами и представлениями мне удалось задержаться ненадолго в Милане, чтобы записать на грампластинку (снова у Фреда Вайсберга для его фирмы «Воче дель падроне») всю оперу «Паяцы». Это была первая опера, которая записывалась целиком.

В октябре и ноябре я совершил довольно длительную поездку по Британским островам. Сначала выступал в Лондоне в «Куинсхолле», потом отправился на север — Бирмингем, Ньюкастль на Тайне, Шеффилд, Манчестер, Миддлсбург, Ноттингем, — затем поехал в Шотландию: Эдинбург, Глазго, Дунди, Абердин, в Ирландию: Бельфаст, Дублин и, наконец, после небольшой остановки в Бристоле снова пел в Лондоне. Кто-то назвал меня «Il tenore del moto perpetuo» («Тенор — вечное движение»).

Во время предыдущих гастролей в Англии я выступал только в Лондоне. Я был удивлен и благодарен за теплоту и восторженный прием, который оказали мне и в других городах. В Манчестере восторг публики так взволновал меня, что я пел для нее даже тогда, когда уже вышел после спектакля на улицу.

В Шотландии я думал увидеть холмы Ламмермур, поскольку они имеют некоторое отношение к «Лючии» Доницетти. Но мне не повезло: мы проезжали это место ночью, и из окна поезда ничего не было видно.

В первый же день, как только я приехал в Шотландию, я допустил одну грубую ошибку. Кто-то спросил меня:

— Вы знаете «Анни Лори»?

Я ответил: — Нет. Кто это?

Когда мне объяснили, я не стал терять времени и быстро выучил эту шотландскую песенку, так что смог все же доставить публике удовольствие. В Ирландию я приехал уже более подготовленным. В Америке у меня были друзья-ирландцы. Они-то и научили меня еще очень давно петь песенку «Матушка Мэкри».

Обратное путешествие в Италию несколько затянулось. Я задерживался в разных городах: в Париже, Гамбурге, Копенгагене, Берлине, Праге и снова в Париже, где впервые пел в театре «Опера» в двух представлениях, довольно, впрочем, посредственных — в «Травиате» и «Риголетто».

1935 год — год памяти Беллини. Сто лет прошло с тех пор, как 24 сентября 1835 года в Путо, в парижском предместье Сен-Дени, в печали и одиночестве скончался молодой сицилийский композитор. Римский оперный театр решил поставить в связи с этой датой «Пирата». Это незначительное произведение Беллини, но в нем уже заложена «Норма», законченная четыре года спустя. Я пел партию Гуальтьеро, а Ива Пачетти — партию Имоджены. Премьера состоялась в новогодний вечер — 31 декабря 1935 года.

Сложные мелодраматические события в опере происходят в Сицилии в XIV веке. Гуальтьеро, князь Монтальдо, подстрекаемый своими вассалами, затевает одну ссору за другой с анжуйскими королями. Он кончает самоубийством, а героиня сходит с ума. Финальная сцена сумасшествия Имоджены, если говорить о музыке, одна из самых волнующих в опере. «Пират» пользовался большой популярностью среди итальянских патриотов времен Риссорджименто. Они видели в восстании Гуальтьеро против Анжуйской династии символ их собственной борьбы против австрийского владычества.

Когда опера была поставлена первый раз 27 октября 1827 года в «Ла Скала», успех «Пирата» был кратким, но решающим для дальнейшей судьбы Беллини. Но теперь опера ставилась редко, потому что исключительно трудна для исполнения. Беллини написал партию Гуальтьеро для тенора Рубини, который обладал фантастически широким диапазоном. Реина, его преемник в этой партии, не мог петь ее, пока Беллини не согласился транспонировать отдельные арии в более низкие тональности.

И сегодня петь в «Пирате» — сложная и рискованная задача для любого тенора. Партитура предлагает такие головокружительные переходы из нижнего регистра в верхний, что порой кажется, будто голосовые связки вот-вот оборвутся. Это была, конечно, не идеальная партия для моего голоса, но я знал и понимал, что из уважения к великому Беллини я должен сделать все, что в моих силах.

ГЛАВА ХLIII

Можно сказать, пожалуй, что в то время не нашлось бы такого театра в Италии, который не был бы мне хорошо знаком. С января по апрель 1935 года продолжался новый, особенно напряженный для меня сезон итальянской оперы. Где я только не пел — от Триеста до Бари, и от Палермо до Генуи. Когда я пел в Палермо, мэр города пришел слушать меня вместе со своими гостями — это были восемьдесят английских бойскаутов, которые случайно оказались в тот момент в Палермо. В этот сезон я пел в «Травиате» с Клаудией Муцио, в «Силе судьбы» и «Манон» — с бразильской сопрано Биду Сахайо, в «Богеме» — с Пией Тассипарией, в «Марте», «Андре Шенье» и «Фаворитке» — с Джузеппиной Гобелли, и в других операх.

В мае 1935 года я поехал в Берлин, чтобы сниматься в моем первом фильме. Фильм был итало-немецкого производства, ставил его режиссер Аугусто Дженина. Поначалу я был просто в панике, как это случается со всяким, кто первый раз снимается в кино, главным образом потому, что боялся — так же, как тогда, когда впервые записывался па радио, — что техника исказит мой голос. Но под конец я совершенно успокоился.

Работать мне приходилось невероятно много: делалось два варианта фильма — на немецком и итальянском языках. Так как я не знал немецкого, то приходилось заучивать наизусть нескончаемый набор каких-то бессмысленных для меня звуков. Сюжет фильма, взятый из какой-то маленькой новеллы, был лишь предлогом, разумеется, для того, чтобы я по ходу действия мог петь в нем как можно больше. Знаменитый тенор встречает молодую скромную девушку (ее играла Магда Шнейдер) и влюбляется в нее. Вскоре они женятся. Но в один прекрасный день она случайно встречает того, кого когда-то любила. В отличие от мужа-тенора, он молод и красив. Муж замечает, что их влечет друг к другу, он готов пожертвовать своим счастьем и уйти из их жизни. Но под конец молодая женщина понимает, что в действительности любит своего мужа и решает остаться с ним.

В фильм были включены сцены из разных опер: из «Марты», «Аиды», «Любовного напитка», «Риголетто», «Лоэнгрина», «Силы судьбы» и одна новая песня — «Не забывай меня», специально написанная для этого фильма Эрнесто де Куртисом и сразу же ставшая очень популярной. Съемки велись в Гамбурге и на трансатлантическом пароходе «Бремен». В обоих вариантах — немецком и итальянском — фильм назывался «Не забывай меня».

Фильм имел такой потрясающий успех, что в ближайшие несколько лет я снялся еще в пятнадцати фильмах, и все они, честно говоря, были на один манер. Кинокритики так дружно приходили в ужас от этих фильмов, что я понял — в художественном отношении они никуда не годились. Но это не имело для меня никакого значения. Я никогда не собирался становиться кинозвездой. И дело не только в том, что фильмы эти давали мне значительный доход. Они создавали огромную аудиторию, такую, какую я никогда не мог бы иметь. Фильмы с моим участием смотрели во всех уголках земли, даже в самых далеких и самых маленьких городах и селениях, куда я вряд ли мог бы добраться на гастроли. В больших городах фильмы доносили мое пение до тех людей, которые по тем или иным причинам — из-за отсутствия денег, недостатка культуры или интереса к музыке — никогда в жизни не бывали в оперном театре или в концерте.

Это стало мне ясно из тысяч и тысяч писем, которые я получал и которые были столь невероятно восторженными, что порой переставали уже льстить мне и начинали тревожить. Так было, например, когда одна синьора из Берлина написала мне, что за месяц она просмотрела фильм «Не забывай меня» 67 раз!

Когда я снимался для кинофильма в Берлине, после одного моего благотворительного концерта в гостинице «Кайзерхоф» был устроен прием. Тогда же я познакомился с Рихардом Штраусом и Францем Легаром.

В июне 1935 года я приехал на три месяца в Бурнос-Айрес. Труппа, в которой я должен был петь в театре «Колон», оказалась очень разнородной. В нее входили в основном французские певцы из парижской «Опера-комик» и исполнители других национальностей — сопрано немка Вина Бови-Фишер, бразилианка Биду Сахайо и всего несколько итальянцев. Руководил труппой, если ее можно так назвать, Эрнест Ансерме. Результат в конечном итоге получился не очень хорошим. У нас было мало репетиций, и вообще спектакли ставились гораздо хуже, чем раньше. Я пел во многих знакомых мне операх, но выступил также в одной новой роли — 10 сентября я пел вместе с Нериной Феррари в «Фаусте» Гуно.

Я не мог не пожалеть, что случай не познакомил меня раньше с этой оперой, одной из самых мелодичных. Опера очень красива, главная партия в ней теноровая, и петь в ней — одно удовольствие. Но я все же так глубоко проникся другим Фаустом — Фаустом из бойтовского «Мефистофеля», — что не мог полностью, как мне хотелось бы, войти в эту новую роль, которая хотя внешне как будто похожа на ту, на самом деле тонко и глубоко внутренне отличается от нее. Во всяком случае, это только мое личное ощущение. Тем не менее я старался петь как можно лучше и так, чтобы публика ничего не заметила. Музыка так идеально подходила к моему голосу, что, кажется, я сумел это сделать.

Неприятное воспоминание осталось у меня о премьере «Фауста» в театре «Колон». Заключенная в тюрьму Маргарита сходит с ума от страданий. Безумно плача, она срывает солому со своего ложа и разбрасывает ее по полу вокруг себя. Я направляюсь к Маргарите, чтобы утешить ее, как вдруг с грохотом падаю навзничь. У меня были новые ботинки, и я поскользнулся на соломе, которую она разбросала. Я больно ушибся. Но, как всегда, когда что-либо подобное случается на глазах у публики, я попытался как-то замаскировать эго неловкое падение и притворился, будто так и должно было быть. Я остался лежать распростертым на полу, как бы изображая крайнее уничижение и смирение, и стал подползать к Маргарите, думая при этом только об одном — цел ли у меня позвоночник.

В конце октября 1935 года я вернулся в Берлин на премьеру моего фильма в «Ufa Palast am Zoo» и задержался там, чтобы дать несколько концертов и выступить в оперных спектаклях. 29 ноября на одном из моих благотворительных концертов я познакомился с великим пианистом Вальтером Гизекингом.

ГЛАВА XLIV

Дети мои подрастали. Чтобы как можно реже расставаться с ними в тех случаях, когда я не уезжал за границу, я купил в Риме дом. Здесь у меня тоже были секретарь, администратор, юрист, врач. Теперь я стал солидным и уважаемым гражданином того самого Рима, в который я приехал почти тридцать лет назад без денег, голодный, но полный надежд и стремлений. Я не хочу придавать слишком романтический ореол моим юношеским воспоминаниям, по очень хорошо помню, что мне тогда доставляло мало удовольствия ходить голодным. Все же я что-то утратил с тех пор или, может быть, просто очерствел за эти годы. И дело заключалось не только в том, что у меня не хватало теперь ни времени, ни желания с изумлением рассматривать, прилепившись носом к стеклу, витрины на виа Корсо, зачарованно смотреть спектакль кукольного театра на Пинчо или созерцать заход солнца у церкви Тринита деи Монти.

Больше всего меня печалило теперь другое — то, что ничто уже больше не удивляло меня. Успех мой был таким шумным, что притупил и приглушил все способности удивляться чему-либо. Слишком много людей аплодировало мне, слишком много банкетов устраивалось в мою честь и слишком много я разрезал ленточек на открытиях разных торжеств. Конечно, все это нравилось мне, к этому, собственно, я и стремился, это и нужно было мне. Но кончилось тем, что я привык ко всему, иногда мне казалось, что иметь слишком много — это все равно, что ничего не иметь, или даже меньше, чем ничего.

Меня буквально тошнило уже от всяких разъездов, поэтому я вздохнул с облегчением, когда наконец представилась возможность почти всю зиму никуда не ездить и провести все время в Риме. 26 декабря 1935 года я открыл оперный сезон в возобновленной опере «Ирис» Масканьи. Дирижировал сам композитор. Это был торжественный спектакль в его честь. Театр был усыпан белыми и красными цветами. Вместе с зеленью листьев они составляли цвета итальянского флага. Вся труппа вместе с солистами исполнила хор «Гимн солнцу». Спектакль имел исключительный успех и превратился в триумфальное чествование Масканьи. А ведь совсем недавно я был свидетелем того, как равнодушно встретила нью-йоркская публика эту оперу в «Метрополитен», и еще раз был поражен тем, как быстро проходит популярность этой оперы и как причудливы капризы моды.

Римский оперный театр чествовал в этом сезоне и другого итальянского композитора-современника — Франческо Чилеа. Театр поставил его «Адриенну Лекуврер». Оперой блестяще дирижировал Серафин. Чилеа присутствовал на премьере, состоявшейся 14 января 1936 года. И когда после долгих уговоров он согласился выйти на сцену в конце II акта, весь зрительный зал поднялся и устроил ему долгую овацию. Что касается меня, то я всегда любил партию графа Маурицио Саксонского и, думаю, исполнил ее довольно хорошо, потому что за вечер меня вызывали двадцать пять раз.

7 февраля я имел удовольствие присутствовать на вокальном дебюте моей дочери Рины. Это было событие очень скромных масштабов — благотворительный концерт в Риме. Но поскольку Рина была уже обручена и вскоре должна была состояться свадьба, я решил, что концерт этот будет одновременно началом и концом ее вокальной карьеры. Я был очень далек от мысли, что наступит день, когда она станет соперничать со мной на сцене и вообще сделает карьеру в опере. Теперь я горжусь ею, но должен сказать, что помог ей в этом очень мало. Я всегда был типичным итальянским отцом — мне хотелось, чтобы по моим стопам пошел сын, а не дочь. Я считал, что дисциплинированность и в то же время беспорядочность, чрезмерные волнения, связанные с оперной сценой, не подходят для женщины. Природа, однако, решила иначе. Сын мой Энцо упрямо выстоял против всех моих попыток заинтересовать его музыкой, а Рину уже в три года нельзя была оторвать от фортепиано.

Апрель я снова посвятил концертам в Германии, посетив тогда многие места, в которых не бывал раньше, и, в частности, Рур. Весь май я пробыл в Берлине — снимался там в фильме «Аве, Мария», а в июне поехал в Мюнхен на съемки другого фильма — «Ты — моя жизнь».

Лето уже было на исходе, когда кончились съемки фильма, и я ненадолго уехал отдохнуть в Реканати. Но и там я не мог жить без пения. По утрам в воскресенье я нередко пел в соборе — поднимался к органу и присоединялся к хору. Пел и на площади, где в былые времена меня так часто останавливали просьбой: «Только одну песенку еще, Беньяминелло!».

25 сентября я принял участие в представлении очаровательной комической оперы Перголези «Служанка-госпожа», которая ставилась в соседнем городке Иези.

В октябре я снова выступал с концертами в Германии, а ноябре — мне стыдно признаться в этом — снялся еще в одном фильме. После одного благотворительного концерта в берлинском ревю-театре «Ла Скала» я во второй раз видел Гитлера. Встречи с ним, само собой разумеется, были предельно официальными и очень краткими. Я ничего не знал о его политической деятельности и обменялся с ним лишь несколькими вежливыми фразами. И если я вспоминаю об этой встрече с ним и другими нацистскими главарями, то потому лишь, что теперь все это принадлежит уже истории. Теперь, когда их имена стали такими зловещими, страшно подумать, что они когда-то были обычными зрителями, слушающими «Тоску». Но я видел их, был знаком с ними. И не могу это отрицать.

Во время зимнего сезона 1937 года я пел в основном в трех больших итальянских оперных театрах — в римском оперном, в неаполитанском «Сан- Карло» и в миланском «Ла Скала».

15 января 1937 года я пел в концерте на приеме, который устроил в Кампидольо муниципалитет Рима. Прием был необычайно пышным, итальянские власти вообще всегда рады по любому удобному поводу устроить парад. Достаются из нафталина бархат и парчовые ковры, костюмы времен Возрождения, о которых не преминут сообщить, что они сделаны по рисункам и эскизам Микеланджело. Пажи и герольды с серебряными чеканными трубами выстраиваются в два ряда, чтобы поразить воображение гостей. Такое обожание прошлого не лишено некоторого комизма. И все же, несмотря на это, мне нравится прошлое. Впрочем, почему бы и не вспоминать о нем хотя бы так? Ведь наша жизнь так скучна и некрасива.

ГЛАВА XLV

Никогда не перегружать голос, никогда не браться за партии, которые выходят за пределы моих возможностей, — всегда было одним из самых главных моих принципов. Но теперь я стал чувствовать себя более уверенно. Я понял, что стал сильнее, творчески вырос и могу взяться за некоторые сложные партии, петь которые раньше не решался. К числу таких относилась и партия Радамеса в «Аиде» Верди, партия сложная, трудоемкая. Я очень старательно подготовил ее и наконец решился петь. Премьера в римском оперном театре была назначена на 28 марта 1937 года. Вместе со мной в опере должны были петь Мария Канилья, Марио Базиола; дирижировал Серафин.

Как и многие итальянцы, я очень суеверен в отношении всего, что касается смерти. И всегда, когда слышу упоминание о ней без всякого повода, я испытываю атавистический страх. Во всяком случае, знаю, что это не к добру. Поэтому я нисколько не обрадовался, когда утром в день генеральной репетиции нашел в почте сообщение о свой смерти. Траурная рамка извещала:

Сегодня скончался

БЕНЬЯМИНО ДЖИЛЬИ

Зная довольно хорошо, до чего могут дойти певцы, когда их снедает зависть, я решил, что надо мной вздумал подшутить какой-нибудь коллега. Мысль эта огорчила меня больше, чем само извещение, и так расстроила, что я счел все это плохим предзнаменованием для будущей репетиции. Все утро я был очень взволнован. И только через несколько часов снова решился взглянуть на листок с траурной рамкой, и, взглянув, заметил то, чего не увидел в первый раз — внизу крохотными буквочками было напечатано: «Ангелочку было всего три месяца». Значит, это было настоящее сообщение о смерти, а не чья-то глупая шутка. Я успокоился и даже устыдился, что так плохо подумал о коллегах. Но кто же этот мой тезка, так и осталось загадкой для меня.

Вскоре я успокоился и с честью выдержал генеральную репетицию «Аиды». Премьера оперы прошла с таким успехом, о каком я и думать не смел.

Несколько недель спустя, когда я ехал в Милан, я разговорился с проводником спального вагона. Часто путешествуя, я многих проводников знал в лицо, а этого знал даже по имени —он сказал мне как-то, что его фамилия тоже Джильи.

— Да, вздохнул он, как бы продолжая начатый разговор, это был тяжелый удар для нас, когда мы потеряли нашего маленького Беньямино. Мы дали ему ваше имя в надежде, что это принесет ему счастье. Вы получили извещение о смерти, которое мы послали?

Вскоре после моего дебюта в роли египетского военачальника Радамеса я вышел на сцену римского оперного театра в роли другого экзотического персонажа — в роли Пери, индейского вождя одного южно-американского племени и главного героя оперы «Гверани» бразильского композитора Карлоса Гомеса.

Впервые опера была поставлена в Милане 19 марта 1870 года и с огромным успехом шла на сцене лет двадцать. Отрывки из нее исполняли любые провинциальные оркестры, так велика была ее популярность. А затем вдруг опера потеряла ее, совсем неожиданно. Теперь же, спустя полвека, «Гверани» вновь ставилась в связи со столетием со дня рождения композитора.

Карлоса Гомеса, видимо, можно считать последователем Верди. Это любопытный пример музыкального гибрида. Родился Гомес в Бразилии, но родители его португальцы; в детстве он проявил столько способностей и таланта, что император дон Педро ди Браганца послал его в Италию в Миланскую консерваторию изучать музыку. Там он быстро получил известность благодаря одному музыкальному журналу, издававшемуся на миланском диалекте. Карлосу был двадцать один год, когда он сочинил «Гверани». Остальную жизнь композитор посвятил работе над несколькими другими операми. Но все это была лишь тщетная попытка создать что-либо, достойное такого же успеха, какой имела «Гверани».

Либретто «Гверани» основано на одноименной новелле бразильского писателя Хозе де Алеукара. События происходят в Бразилии в окрестностях Рио-де-Жанейро примерно в 1560 году. В центре сюжета — любовь молодого индейского вождя Пери к прекрасной дочери португальского губернатора. Банда лесных разбойников — индейцев и головорезов — решила похитить Чечилию и держать ее, пока не получит за нее выкуп. Но Пэри хитростью побеждает их, захватывает и предает в руки правосудия.

Музыка оперы легкая, мелодичная, и больше, пожалуй, ничего не скажешь. Но в целом опера свидетельствует о том, что у Гомеса, несомненно, был настоящий талант музыкального драматурга. Партия Пэри не без трудностей, почти вся написана в верхнем регистре. В нашей постановке принимали участие Аттилия Арки, Марио Базиола, Джакомо Ваги и я. Оркестром блестяще дирижировал Серафин. Премьера состоялась 15 апреля 1937 года.

В мае я ненадолго уехал на гастроли в Будапешт, Вену и Лондон. Вернувшись в Милан (мне нужно было присоединиться к труппе театра «Ла Скала», чтобы отправиться в Берлин и Мюнхен), я пел в трех концертах: в концерте, посвященном памяти Гёте — отмечалось сто пятьдесят лет со времени его пребывания в Милане — в программу входили отрывки из «Фауста», «Мефистофеля» и «Миньон»; затем — первый концерт такого рода — на фабрике Савойя-Маркетти в Сесто Календе; и наконец концерт по случаю столетнего юбилея Гомеса—-в «Ла Скала». Тогда вместе со мной пела Лина Пальюги, та самая девушка, которую я слышал в 1923 году в Сан-Франциско, когда перенравлялся через бухту.

Слова успех и беспрецедентный становятся уже избитыми, и все же, когда вспоминаю об оперных сезонах в «Ла Скала», Берлине и Мюнхене в 1937 году, я не могу найти других слов. Я пел в «Аиде» и Реквиеме Верди. В обоих случаях дирижировал Витторио де Сабата. В Мюнхене его наградили лавровым венком.

На последнем представлении «Аиды» в Берлине в «Дейтше хауз» Джина Чинья и Эбе Стиньяни пели партии Аиды и Амнерис. В германии я был свидетелем того, как публика выходила из себя от восторга, но никогда еще восторг ее не был таким неистовым. В конце каждого акта зрители вскакивали с мест, кричали, шумели, махали платками. После окончания спектакля на сцену всем солистам были присланы огромные букеты, перевязанные лентами цветов итальянского и немецкого флагов. Это вызвало в зрительном зале новый взрыв аплодисментов.

1 августа 1937 года мы с Тоти даль Монте имели честь положить начало традиции, которая впоследствии стала знаменита на весь мир, —- начали первый летний сезон на открытом воздухе в Термах Каракаллы. Давали «Лючию ди Ламмермур».

Музыка для самых широких кругов публики на фоне древних развалин, под спокойным итальянским небом, летней ночью — теперь, когда мы к этому привыкли, кажется вполне естественным явлением. Но тогда, видимо, это еще никому не приходило в голову. Началось это несколько лет назад, когда дирижер маэстро Бернардино Молинари стал устраивать симфонические концерты в Базилике ди Массецио на Форо Романо. Идею быстро подхватили по всей Италии, и, можно сказать, не стало в стране таких греческих или римских развалин, или просто какой-нибудь средневековой площади, где бы не проводилось с тех пор «музыкальное лето».

Сезон в Термах Каракаллы оказался самым удачным из всех подобных начинаний. Доступные цены и высокий художественный уровень исполнения обеспечили успех. Каждый вечер в течение июля и августа более двадцати тысяч человек собиралось на величественных римских развалинах — в Термах, построенных императором Каракаллы в III веке до нашей эры бывших тогда невероятно роскошными.

И то, что некогда было «Калидариумом», теперь стало роскошной открытой сценой, с обеих сторон которой высились монументальные башни. Занавесом служили световые лучи; они мешали публике рассмотреть то, что делается на сцене, пока меняются декорации. Впрочем, декорации здесь почти не нужны, потому что развалины сами по себе вполне успешно заменяли их — достаточно было некоторой игры света и немного мебельного реквизита, чтобы создать любую обстановку.

Акустика в Термах Каракаллы — и с этим, видимо, ничего не поделаешь — далека от совершенства. Когда поют в левой стороне сцены, легкий предательский ветерок относит голоса немного в сторону. В любом настоящем оперном театре такой недостаток очень беспокоил бы меня. Но в Термах Каракаллы это было не так важно. Публика здесь снисходительная и добрая. Она не страдает из-за си-бемоль, которое волнует тенора. Ей просто правится сидеть среди цветущих олеандров и слушать музыку, которая легко доносится до нее в благоухающем воздухе августовской ночи.

ГЛАВА XLVI

Работал я теперь еще больше, чем раньше, и настолько, что даже быстро потерял в весе — двадцать килограммов за год. Режиссеры, снимавшие мои фильмы, облегченно вздохнули. Теперь, говорили они, я стал гораздо более фотогеничен.

В августе 1937 года я смог осуществить одну мечту, которую лелеял уже давно: организовал «музыкальное лето» в родном городе Реканати. Новый стадион — «Арена Беньямино Джильи» — отлично подходил для того, чтобы устраивать спектакли на открытом воздухе. С помощью Умберто Джордано я организовал там несколько представлений «Андре Шенье», в которых приняли участие солисты, хор и оркестр театра «Ла Скала». Дирижировал Джордано. Спектакли имели такой успех, что осенью я решил повторить их.

Октябрь я провел в Риме, снимаясь в фильме — это был уже пятнадцатый по счету! —в Чинечитта. В ноябре и декабре я дал восемнадцать концертов в Англии, Ирландии и Шотландии. Оставалось две недели, чтобы подготовить две новые партии, которые я должен был петь в Королевском оперном театре, — партию Фрица Кобуса в «Друге Фрице» Масканьи и Лионетто в опере «Слава» Чилеа.

Опера Масканьи «Друг Фриц», в которой я дебютировал 23 декабря 1937 года, стала одной из моих любимых. Масканьи написал ее в 1891 году, как бы в ответ критикам, утверждавшим, что успех его первой онеры «Сельская честь» был обусловлен в основном великолепным драматическим сюжетом Верги, который лег в основу либретто. Для своей второй оперы Масканьи решил непременно выбрать самый простой сюжет, который был бы лишь незначительным, почти незаметным фоном для музыки. Он рассказал об этом однажды музыкальному издателю Сонцоньо, пока ехал с ним в поезде из Неаполя в Чериньолу.

— Хорошо, -— сказал Сонцоньо, вынимая из кармана какую-то книжонку, — взгляните на это.

Это был какой-то сентиментальный фарс под названием «Друг Фриц». Масканьи тут же прочел его и с восторгом заявил, что это как раз то, что ему нужно.

Примитивные образы и незамысловатый сюжет безусловно контрастировали с могучей драматургией «Сельской чести». «Друг Фриц» скорее относится к жанру музыкальных идиллических комедий, к которому принадлежат и «Любовный напиток», и «Дон Паскуале». Музыка оперы — непрерывный поток мелодий. Я считал, что она великолепно подходила моему голосу.

В Рождество 1937 года я впервые пел в концерте, который передавался по ватиканскому радио и транслировался по всей сети европейских и американских станций. Концерт целиком был посвящен музыке Лоренцо Перози. Я исполнил последнее сочинение композитора — кантату «Наталиция» для хора, тенора и оркестра.

В римском оперном театре были осуществлены в этом сезоне две интересные и значительные постановки — «Федора», в которой я пел вместе с Джузеппиной Кобелли, и «Мефистофель», в котором заглавную партию исполнял великий бас Надзарено де Анджелис. С тех пор, как десять лет назад трагически погибла его жена, он впервые согласился выступать перед публикой.

15 января 1938 года я дебютировал в «Славе» Франческо Чилеа, которая не ставилась в Риме со времени первой постановки в 1909 году и которую Чилеа за это время переработал. Сюжет оперы — довольно грустная история; действие происходит в Сиене в XV веке.

Чилеа присутствовал на премьере. Оп был застенчив, плохо слышал и был смущен светом рампы. Аплодисменты были подобны урагану. Тридцать один раз вызывали меня на сцену. Я хоть и радовался за Чилеа, что премьера прошла с таким успехом, не мог все же в глубине души не удивиться этому. Конечно, исполнили оперу хорошо. Среди солистов были Мария Канилья, Тито Гобби и Армандо Борджоли. Во II акте есть мелодия, есть взволнованность. В целом же опера казалась мне гораздо слабее других произведений Чилеа — «Арлезианки» и «Адриенны Лекуврер».

Сезон 1938 года — как в Риме, так и в «Ла Скала» — казался мне особенно блестящим. Я могу назвать несколько постановок, о которых даже самые суровые критики не могли сказать ничего, кроме похвалы.

В Риме я пел в «Балмаскараде» с Джиной Чинья и Армандо Борджоли, в «Богеме» — с Лючией Албанезе, в Реквиеме Верди — с Марией Канилья, Эбе Стиньяни, Надзарено де Анджелис и другими солистами, в «Джоконде» —• с Джиной Чинья, бесподобно исполнившей свою партию. В Милане я пел в «Марте» с Мафальдой Фаверо, в «Лючии ди Ламмермур» — с Линой Пальюги и в «Аиде» — с Джиной Чинья, о которой критики писали, что это самая лучшая Аида, какая пела когда-либо в «Ла Скала».

В июне 1938 года я на месяц приехал в Лондон, чтобы петь там в «Ковент-Гардене». Дирижировал Витторио Буи. Пел я также на приеме, устроенном итальянским послом Дино Гранди в честь герцога и герцогини Глочестер.

13 июня во время представления «Богемы» я заслужил репутацию неплохого пожарника. Рудольф и Марсель дрожат от холода в своей мансарде и решают затопить наконец печь. Я и в самом деле положил в печь старые журналы, зажег их и закрыл дверцу печки. Затем стал петь. Когда пришла Мими, я взял ее за руку и уже до половины допел арию «Холодная ручонка», как вдруг услышал, что в печке что-то шумит и потрескивает. Взгляд мой поднялся по трубе, которая тянулась почти до самой рампы. Из трубы вылетали языки пламени и дым, уплывавший в зрительный зал. Продолжая петь, я взял бутылку с водой, которая была приготовлена на столе, чтобы я мог брызнуть в лицо Мими, когда она потеряет сознание, и вылил воду на огонь, бушевавший в печи, по воды было мало, и огонь не утихал.

Положение становилось серьезным, но я решил сделать все, чтобы не прерывать спектакль. Продолжая петь свою арию, я подошел к кулисам и, точно следуя за мелодией и оркестром, спел во весь голос: «Огонь! Огонь! Огонь!». Кто-то подал мне из-за кулис графин с водой, но этого тоже оказалось недостаточно. Публика, между тем, вела себя удивительно спокойно. Мне улыбались из зрительного зала, а я отвечал улыбкой, но никто не встал с места. Мими спела уже свой ответ: «Да, меня зовут Мими...», но я уже не обращал на нее никакого внимания. Я снова подошел к кулисам и спел: «Воды! Воды!». На этот раз мне подали огромное ведро, и я смог наконец погасить огонь. Все обошлось благополучно. Ничто больше не прерывало музыку. На следующее утро «Дейли Геральд» вышла с огромным заголовком: «Джильи поджигает ”Богему“»...

Весной 1938 года мы с Лючией Албанезе записали в Милане для фирмы «Воче дель падроне» целиком всю «Богему». В июле я по вечерам пел в Термах Каракаллы, а днем записывал на грампластинки «Тоску». Запись производилась не в студии, а на сцене оперного театра. Дирижер Оливьеро де Фабритис, специалист по Пуччини, был убежден, что в такой записи звучание оперы будет более театральным.

Чтобы записать оперу, нужно очень много времени, гораздо больше, чем того требует спектакль. Каждый пассаж записывается четыре или пять раз и даже больше, если это необходимо, чтобы выбрать самое совершенное исполнение. Мы записали примерно треть оперы, как вдруг Ива Пачетти, сопрано, упала в обморок. Врач предписал ей трехдневный покой. Такая ситуация нарушала все наши планы и соглашения, потому что театр был снят только на четыре дня, а полтора дня уже прошло. Тогда мы с Фредом Гайсбергом из «Воче дель падроне» выскочили из театра и бросились искать Марию Канилья. Стояла ужасная жара. Мы застали артистку дома, она отдыхала после обеда — спала. И не успела она как следует проснуться, как уже оказалась перед микрофоном на сцене оперного театра. Нам, конечно, пришлось начинать всю Запись с начала. Но мы успели все записать вовремя.

ГЛАВА XLVII

Зубчатый силуэт Манхэттэна мало изменился за прошедшие шесть лет, мало изменился и я. «Гатти ушел. Джильи возвращается, похудев на двадцать килограммов», — таким заголовком приветствовала меня «Нью-Йорк Пост», когда в начале октября 1938 года я сошел на берег с парохода «Рекс», возвращаясь в Америку впервые с тех пор, как расстался с «Метрополитен».

Приятно было получить телеграмму от мэра города Ла Гуардия, который приветствовал меня с приездом в Нью-Йорк. Но у меня уже было около тридцати пяти контрактов, по которым я должен был выступать в разных городах Америки, прежде чем смог воспользоваться его приглашением.

Сначала я должен был петь у маэстро Мерола в Сан-Франциско и в Лос-Анжелосе. По пути я остановился в Детройте и выступил по радио «Форд Мотор Компани» с концертом в сопровождении симфонического оркестра, которым дирижировал Юджин Орманди.

Это событие имело для меня особое значение: это была моя первая встреча с американской публикой после долгого перерыва. Помнят ли меня еще старые друзья? А как отнесутся ко мне те, кто еще никогда не слышал меня? Отклики на концерт ободрили меня. Я получил несколько тысяч восторженных писем. И Самюрль Шотцинов писал в «Нью-Йорк Ивнинг Пост»: «Джильи, несомненно, должен петь у нас в опере, и нужно надеяться, что «Метрополитен» ради Верди, Доницетти и Масоне забудет прошлое и воспользуется возвращением певца. Думается, что нет сейчас тенора более одаренного от природы, и умеющего подняться до легкости и изящества, отличающих музыку этих композиторов».

Приятно было, приехав в Сан-Франциско, найти там новый оперный театр и старых друзей. «Вар Мемориал-опера-хауз» был небольших размеров, но

давая уроки пения в американских школах, Скотти же целиком зависел от милости друзей. Судьба была как-то особенно безжалостна к ним обоим; после напряженной работы в течение всей жизни она показала им оборотную сторону той медали, что называется «блестящая карьера».

Я вернулся в «Метрополитен» 23 января 1939 года. Ставили «Аиду». Раньше я никогда не пел в Нью-Норке в этой опере. Зал был заполнен до отказа. Многие стояли в проходах и вдоль стен. Снова встретиться с публикой театра «Метрополитен» после того, что случилось, значило подвергнуть нервы и чувства слишком большому испытанию.

Я очень нервничал, когда начал петь арию «Милая Аида», но музыка захватила меня, и уверенность постепенно вернулась ко мне. Восторженная овация в ответ на мое си-бемоль в конце арии растрогала меня до слез. Значит, Нью-Йорк остался верен мне? Это была незабываемая минута!

А когда закончился IV акт, и я вылез из гробницы, в которой был похоронен с Аидой, чтобы увидеть свет (не дня, правда, а рампы), мне устроили потрясающий прием. Вызывали бесконечно, и я перестал считать вызовы. Весь зал вскочил с мест, аплодировал, топал ногами, шумел, кричал, орал. За всю свою жизнь не припоминаю более радостной и сердечной благодарности зрителей, чем это приветствие по случаю моего возвращения в «Метрополитен».

«Голос у Джильи окреп. Великий тенор встретил прием, какой раньше оказывали только Карузо», — так назвал одну из своих статей Самюэль Шотцинов в «Ивиинг Пост». Критики, как обычно, писали не без некоторых оговорок, но в целом были весьма великодушны в своих похвалах. В одном сходились все: голос мой, говорили они, «несколько утратил свою мягкость и нежную свежесть, но стал шире, приобрел протяжность, более выразительную палитру, художественную и драматическую мощь». Ну что ж, хорошо, подумал я, это не тот приговор, против которого стоит возражать.

Критикам я еще больше понравился в других операх, в которых пел позднее: в «Тоске», «Лючии» и «Риголетто». И, несомненно, они были правы. Я прекрасно понимал, что, как бы я ни старался совершенствовать исполнение партии Радамеса, мой голос никогда не будет ей полностью отвечать.

Каждый из пяти спектаклей, в которых я пел в «Метрополитен», был для меня необычайно волнующим и вызывал в душе целую бурю чувств. Я понял, как много значит для меня «Метрополитен», намного больше любого другого оперного театра. Это был мой духовный приют. И я чувствовал, что люблю его публику. И все же мне было грустно оттого, что уже мало видел я в зале моих сверстников и слишком много было новых лиц на галерке. Годы шли, прошлого уже не вернуть. Всякое сожаление было напрасным и бесполезным. И все-таки, подумал я, хорошо, что у меня уже есть билет на обратный путь и что в «Метрополитен» у меня всего пять спектаклей. Еще несколько представлений, и корни, вырванные и увезенные отсюда в 1932 году, могли бы снова прижиться и дать всходы, которые обвились бы вокруг этих некрасивых кирпично-желтых стен здания на углу Бродвея и 57-й стрит.

ГЛАВА XLVIII

Для меня, как и для миллионов других людей, 1939 год был годом завершения эпохи. На мою долю певца по сравнению с другими выпала столь малая толика несчастий, доставшихся человечеству, что судьба не простила бы мне, начни я сейчас говорить о том, как сказались на моей карьере шесть лет относительной бездеятельности и одиночества. Чувствую, что не могу заставлять моих читателей следовать за мной шаг за шагом по концертным залам и оперным театрам в эти трагические и страшные годы убийств и разрухи. Я делал все что мог, когда давал благотворительные концерты и выступал перед солдатами.

Естественно, что оперные театры продолжали, па- сколько это было возможно, работать. Они по-своему тоже были нужны людям и в это время. Потребность в музыке в годы войны, наверное, еще больше, чем в любой другой момент. Но подробности моей деятельности, столь далекой от бурных водоворотов мировых событий, составили бы, боюсь, лишь скучную хронику.

Когда я мысленно возвращаюсь к 1939 году, то вспоминаю, как счастливо он начался для меня возвращением в «Метрополитен». Первые мрачные тени печального будущего дали себя знать еще до отъезда из Нью-Норка, когда я узнал о смерти папы Пия XI, которого глубоко чтил. Американские кардиналы Догерти и Манделейн ехали со мной на одном пароходе в Неаполь. Они направлялись в Рим па заседание конклава. Во время путешествия я спел на торжественной мессе в честь усопшего папы несколько отрывков из Реквиема Верди.

Следовавшие затем шесть или семь «нормальных» месяцев были как бы коротким броском к злополучному сентябрю. Весь март я посвятил концертам в Англии, Шотландии и Ирландии. Я простудился, и на одном из последних концертов — 2 апреля в «Альберт-холле» — пел с температурой в 102° по Фаренгейту (39° по Цельсию). Мне трижды пришлось переодеваться с ног до головы во время концерта и каждый раз подкладывать под рубашку несколько слоев бумаги, чтобы она не промокла насквозь. Но все равно пришлось кончить концерт раньше времени. Я очень огорчился тем, что обманул ожидания публики, и после недолгого сезона в Риме и Милане опять поспешил в Лондон, чтобы выступить с концертом в «Альберт-холле». Это было в начале мая.

Сезон в «Ковент-гардене» в мае — июне этого года был необычайно блестящим. В «Тоске» вместе со мной пели Джина Чинья и Марио Базиола, в «Травиате» — Мария Канилья и Базиола, в «Аиде» — Мария Канилья и Эбе Стиньяни. Дирижировал «Травиатой» сэр Томас Бичем, другими операми — Витторио Гуи. Никогда на моей памяти не было в «Ковент-гардене» такой гармонии дирижера, солистов, хора и музыкантов. Попрощавшись со всеми, я поймал себя на том, что уже думаю о новой встрече с ними в будущем году. Но вернуться в Англию мне суждено было лишь через семь лет.

Мария Канилья и Эбе Стиньяни снова пели со мной этим летом в «Силе судьбы» и «Аиде», которые ставились в Термах Каракаллы. Эти спектакли отличались тем, что, если взглянуть на них ретроспективно, их можно было бы уподобить блистательному пиршеству перед потопом.

Прошел год, и прожекторы не нарушали больше покоя римских развалин и зеленых олеандров, а звуки музыки не тревожили больше молчания египетских могил. Когда же сцена здесь ожила вновь, то публика была уже совсем другая — солдаты союзников, одетые в хаки, и основательно потрепанные войной римляне.

По сравнению с событиями, которые происходили в то время в мире, памятные даты в жизни отдельных людей несколько теряют, конечно, свое значение. И все же в конце октября 1939 года я с волнением выступал в театре «Сочале» в Ровиго — отмечалось двадцати-пятилетие моей сценической деятельности. Ровно четверть века назад дебютировал я на этой сцене, необычайно волнуясь из-за последнего си-бемоль в арии «Небо и море». На этот раз я пел в «Лючии ди Ламмермур». «Джоконду» не удалось поставить. Раньше я думал, что петь двадцать пять лет в опере вполне достаточно, что это и есть самый подходящий момент, чтобы расстаться со сценой. Но теперь, когда юбилей уже наступил, мысль эта казалась мне просто смешной.

Я чувствовал себя теперь в расцвете творческих сил и гораздо увереннее, чем в тот далекий вечер 1914 года. Более того — я ни разу не заметил, чтобы публика была склонна думать, что мне пора уходить на покой. Если разобраться, то не было никаких серьезных оснований оставлять сцену. Что бы я стал делать без нее? Это верно, что мои владения в Реканати доставляли мне большую радость, но у меня никогда не было времени научиться управлять ими — они всегда были в надежных руках сведущих в этом деле людей — и оставались поэтому для меня лишь дорогой игрушкой. И голос, и силы у меня еще были. Жизнь без пения я просто не представлял себе, так что я окончательно отбросил эту мысль.

9 декабря 1939 года я дебютировал в римском оперном театре в «Трубадуре» Верди. Дирижировал Оливьеро де Фабритис. Партия Манрико еще более оперная, чем партия Радамеса в «Аиде». От начала и до конца мне пришлось петь на диафрагме.[44] Раньше я никогда не решался на такую смелость. Некоторые самые высокие ноты требовали от тенора такой силы звука, что ему трудно удержаться на грани абсолютного пения. Между тем арии Манрико привлекают певца своей романтичностью и человечностью. Я сделал все возможное, чтобы исполнить их так, как, на мой взгляд, это задумал Верди — другими словами, я старался выпевать, а не выкрикивать их.

Теперь, естественно, стало почти невозможно ездить за границу; поэтому весь 1940 год я провел в Италии, выступая в концертных залах и оперных театрах во всех концах страны.

В апреле 1940 года я снова был в Милане и пел там в «Ла Скала» две новые партии: 26 апреля — партию Дюфрена в опере Леонкавалло «Заза» (с Мафальдой Фаверо) и 27 апреля партию Джованни Рида в малоизвестной опере «Маристелли» Джузеппе Петри. И та, и другая опера — незначительные произведения, и у меня никогда не было впоследствии случая выступать в них. Но каждой опере присуще свое особое мелодическое изящество, и они имели вполне определенный успех.

«Заза» Леонкавалло не ставилась в Милане уже сорок лет — после первой постановки, когда заглавную партию пела Розина Сторкьо и дирижировал Тосканини. Либретто написал сам Леонкавалло. Это романтическая история двух парижских влюбленных.

«Маристелла», так же как и «Заза», написана Петри в начале века. В Милане она была поставлена два года назад в Кастелло Сфорцеско. Но эта постановка в «Ла Скала», на которой присутствовал автор, должна была стать ее настоящим крещением. Сюжет оперы, в основу которого положены стихи великого поэта Сальваторе ди Джакомо, рисует очень приятную картину неаполитанской жизни. Я нашел, что партия тенора исключительно подходит моему голосу; к тому же в опере много красивых мелодий и одна ария столь вдохновенная, что я сразу же включил оперу в свой репертуар.

26 октября 1940 года исполнилось пятьдесят лет со дня первой постановки «Сельской чести». Когда в 1915 году отмечалось двадцати-пятилетие этой оперы, я пел на спектакле в театре «Сан-Карло» в Неаполе партию Туридду. Теперь я тоже имел честь и удовольствие петь эту же партию на юбилейном спектакле, которым дирижировал сам Масканьи в театре «Комунале» во Флоренции.

Начался юбилей одноактной оперой Масканьи «Дзанетто», действие которой происходит во Флоренции в эпоху Возрождения. Вообще это был замечательный вечер для знаменитого и прославленного маэстро, может быть, даже самый замечательный в его жизни. И я был очень рад, что получил приглашение принять в нем участие.

ГЛАВА XLIX

В июне 1940 года Италия вступила в войну. И, должно быть, стараясь принять необходимый в такой ситуации строгий тон, руководители «Ла Скала» выбрали для начала сезона — 26 декабря 1940 года — оперу «Полиевкт» Доницетти.

В основе оперы — трагедия редкого благородства и величия — произведение великого французского поэта XVII века Пьера Корнеля. Опера средствами музыкальной экзальтации воспроизводит корнелевские конфликты между любовью и долгом, между одним долгом и другим. Действие происходит в Митилено, в Армении, в 257 году до нашей эры.

Написанная в 1838 году, опера «Полиевкт» представляет особый интерес, потому что открывает нам совсем другого, неожиданного Доницетти. И все же этой опере не суждено было получить такую же известность и популярность, какая выпала на долю его комических шедевров. Ставилась она очень редко, последний раз — в римском оперном театре «Костанци» в 1904 году; тогда дирижировал Масканьи.

Своей постановкой театр «Ла Скала» сделал все возможное, чтобы воздать должное произведению Доницетти. Я пел заглавную партию, Мария Канилья — партию Паолины. Участвовали также Танкреди Пазеро и Джино Беки. Дирижировал Джино Маринуцци. Опера имела необыкновенный успех. И все же, несмотря на это, я никогда больше не слышал, чтобы она ставилась еще где-либо, если не считать римского оперного театра — там она исполнялась в декабре 1942 года также с моим участием. Возможно, что руководители театров никак не могут расстаться со старым убеждением, будто публике не нужно ничего другого, кроме музыкальных комедий или романтических мелодрам. Но тот, кто был свидетелем восторженного приема, который публика оказала «Полиевкту» в «Ла Скала», ни за что бы не поверил этому.

Мне давно уже хотелось спеть партию Федерико в опере «Арлезианка» Франческо Чилеа, еще с тех пор, как я познакомился с этим сицилианским композитором в Палермо в 1915 году. Но прошло двадцать семь лет, прежде чем представился случай сделать это. Только 3 декабря 1941 года спел я впервые эту партию в римском оперном театре. Вместе со мною выступали Джанна Педерцини, Роза Мамаи и Тито Гобби.

Еще со времени первой постановки оперы в 1897 году в театре «Лирико» в Милане ее окружал некий ореол легендарности. В тот вечер партию Федерико пел никому не известный молодой неаполитанец, а на следующий день о нем кричали заголовки всех газет — это был Карузо.

Самый выгодный момент для тенора в опере — знаменитый «Плач Федерико» во II акте. Мне выпало редкое счастье провести вместе с маэстро Чилеа несколько часов за партитурой этой партии и детальнейшим образом разобраться в том, как нужно ее исполнять. Некоторые критики впоследствии упрекали меня за то, что я ввел в последнюю музыкальную фразу арии чистое си, которого не было в оригинале. Должен сказать, что я сделал это с полного согласия Чилеа. Федерико выражает здесь всю скрытую скорбь своей жизни. И я чувствовал, что здесь, в конце арии, необходимо драматическое напряженное crescendo, а не лирическое smorzando. «Ты столько горя приносишь мне, увы!» Нет, нет и нет! Я не мог допустить, чтобы мой голос затихал на этом «увы». Я могу взять здесь только чистое си, если уж буду петь эту арию. Чилеа не только присоединился к моему мнению, но заметил даже, что моя фраза нравится ему гораздо больше собственной. Публика, видимо, тоже была такого же мнения, потому что неизменно требовала эту арию на бис.

В апреле 1941 года я провел неделю в Берлине, где пел в «Бал-маскараде» и «Любовном напитке» в «Шарлоттенбургском оперном театре» и выступил с благотворительными концертами в пользу Красного Креста и других благотворительных целей. В мае я принял участие в фестивале «Флорентийский май» — пел в «Богеме», снова в «Бал-маскараде» и новую партию в опере «Дон Жуан де Манара» Франко Альфано.

Со времени первой постановки в «Ла Скала» в 1913 году опера эта больше ни разу нигде не ставилась. Альфано написал ее в пору расцвета своих творческих сил и не захотел — это вполне понятно — примириться с ее провалом. Он работал над оперой еще несколько лет и теперь во Флоренции она ставилась в новой редакции.

Я тоже принял некоторое участие в переработке оперы. С Альфано мне так же, как и с Чилеа, довелось работать над партитурой оперы. Я обратил внимание композитора на вокальные трудности, которые встречаются в партии, если ее петь так, как она написана. Первая трудность была в речитативах. Полунапевный и полуразговорный диалог в большой опере, естественно, поется в среднем регистре. Альфано же писал свои речитативы так, словно это были настоящие арии — в них были ля-бемоль и си-бемоль и другие ноты filate con grazia[45]. Мне это показалось нелепым, и поскольку мы с Альфано были друзьями, я решил прямо сказать ему об этом. И в конце концов он согласился перенести все мои речитативы в нормальный средний регистр.

Вторая деталь, по поводу которой мы немного поспорили с Альфано,— это дуэт тенора и сопрано во II акте. Я утверждал, что музыка зазвучала бы здесь гораздо более выразительно, если бы мы убрали сопрано и превратили дуэт в арию тенора. И на этот раз мне удалось убедить Альфано. На премьере оперы больше всего аплодисментов получила, если не ошибаюсь, моя ария «Голос в прекрасном небе».

Аплодисментов было более чем достаточно в течение всего вечера 28 мая 1941 года в театре «Комунале» во Флоренции. Аплодировали Иве Пачетти, Джино Беки и Итало Тахао. Аплодировали Серафину, который, как всегда, много поработал с оркестром, и самому Альфано: двадцать восемь лет верил композитор в свою оперу, и это было наконец оправдано и вознаграждено. В самом деле, следующее представление «Дона Жуана де Манара» было не просто большим успехом, а настоящим триумфом.

И все же снова и снова, как и по поводу многих других опер, возникал все тот же вопрос: почему, несмотря на такой успех, она больше не возобновлялась? Почему не получила окончательного признания?

В данном случае, мне кажется, не так уж трудно найти объяснение. Хотя опера и обладала определенными достоинствами, которые обусловливали восторг и одобрение исключительно требовательной публики фестиваля «Флорентийский май», ей все же не хватает некоторых необходимых элементов, чтобы завоевать более широкий и продолжительный интерес.

Сюжет оперы, основанный на исторических фактах, рассказывает об одном раскаявшемся распутнике, превратившемся в святого. Но вся беда в том, что в распутство его нужно верить на слово. На сцене он с самого начала предстает перед нами ангелом. В опере нет конфликта, нет спорных контрастных ситуаций, нет никакой драмы, о которой стоило бы говорить. Одним словом, опере не хватает жизненной достоверности. С первой же минуты как поднимается занавес и до того момента, как он опускается в последний раз, Дон Жуан уверенно и неотступно идет по стезе добродетели. В «Полиевкте» святость героя — результат огромной борьбы. Здесь же она дается ему безо всякого труда. Нужно сказать, что в целом опера Альфано, так же, как и ее герой, довольно невыразительная.

В июле 1941 года я побывал в Хорватии, в первый и последний раз. Я пел в Загребе в «Аиде» и в Любляне в «Травиате». 3атем я вернулся в Рим и снимался в фильме. Потом до конца года, до декабря, пел в разных оперных театрах Италии.

В Риме 3 декабря я принял участие в исполнении Реквиема Моцарта, исполняли его не в театре, а в церкви Санта-Мария дельи Анджели — трудно найти что-либо другое более подходящее и более великолепное, чем эта церковь, для исполнения Реквиема. Церковь эта построена Микеланджело, некоторыми основными деталями архитектоники она напоминает развалины терм Диоклетиана. Дирижировал Витторио де Сабата. дирижировал блестяще, страстно. Так мне показалось, во всяком случае. Критики, однако, были другого мнения. Они упрекали де Сабата в слишком медленном темпе. Что касается меня, то им не понадобилось в этот раз подслащивать пилюли. Я должен наконец, заключили они, расстаться раз и навсегда со своим совершенно ошибочным убеждением, будто могу петь Моцарта.

ГЛАВА L

Римским критикам, порицавшим мою манеру исполнять Реквием Моцарта, я гораздо больше понравился в «Кармен». Несомненно, они были правы. Никогда еще за всю мою творческую жизнь на сцене ни одна партия не захватывала меня так полно, как партия дона Хозе. Так было, во всяком случае, на генеральной репетиции. Никакая публика никогда не слышала от меня такого исполнения, как в тот раз. Но критики присутствовали на репетиции и некоторые из них — о чудо! — даже плакали.

В тот вечер я чувствовал себя преобразившимся, вдохновенным. Перевоплощаясь в своего героя, я всей душой отдался захватившим меня чувствам. Все в опере было настолько правдиво и так близко страстям каждого, что мне не нужно было играть эту роль. Я действительно был влюблен в Кармен, страдал от любви к ней, меня в самом деле снедала ревность. Между тем настала страшная сцена IV акта, когда дон Хозе просит, умоляет Кармен бежать с ним: «Кармен, но еще есть время...», а она отказывается. Тут я начисто забыл о теноре Беньямино Джильи. Я стал самим доном Хозе. Любовь и отчаяние разрывали мне сердце, убивали меня. Слезы душили, и комок застрял в горле. Я весь дрожал. И наконец упал. Я слишком переволновался и не мог больше петь.

Друзья увели меня со сцены. Несколько глотков коньяка привели меня в чувство. Мне сказали, что все, кто меня слушал, плакали. Кое-как я дотянул репетицию до конца. Но я понял, что существует какая-то грань, за которую певец не может переходить, как бы ни увлекала его партия. Драматическим актерам это, может быть, и не страшно, но певец просто не может петь, когда его душат рыдания.

С тех пор я уже никогда не позволял себе так отдаваться чувствам, как на этой генеральной репетиции. Партию Кармен пела Джанна Педерцини, дирижировал Серафин. Премьера состоялась 23 декабря 1941 года. Опера имела огромный успех.

Контроль над своими чувствами, которому я научился в «Кармен», помог мне несколько месяцев спустя — 7 апреля 1942 года — когда я пел в римском оперном театре в «Паяцах». Ведь партия Канио захва- тывает и волнует так же сильно, как партия Хозе. Наверное, что-то вроде природного инстинкта самосохранения всегда удерживало меня от этой партии. Я отказывался петь эту глубоко драматическую партию (одну из любимых Карузо) еще в «Метрополитен», когда мне предложил ее Гатти-Казацца. Тогда я понимал, что это будет слишком большая нагрузка на голосовые связки. И то, что я теперь решился петь ее, означало, что голос мой стал крепче прежнего.

Из разумной предосторожности и инстинкта самосохранения певцу следует иногда критически относиться к предложениям импресарио. Ведь их всегда интересует только настоящий момент, а певец должен думать и о своем будущем. Не подходящие для голоса партии могут надолго повредить или даже навсегда испортить голос и карьеру. Пример тому — Тоти даль Монте.

В 1918 году, когда я пел с ней в «Жаворонке», у нее был прекрасный голос — великолепное лирическое сопрано, очень подходящее для романтических героинь в операх «Травиата» и «Богема», импресарио Тоти даль Монте убедил ее, между тем, что ее фигура — довольно внушительная —не совсем подходит для ролей хрупких героинь этих опер, и предложил петь в других операх — в «Севильском цирюльнике», «Лакме» и «Сомнамбуле», где героине не обязательно выглядеть истощенной и получахоточной.

Выступать в этих операх для Тоти даль Монте означало, что она должна сильно перегружать свой голос и петь колоратурным сопрано. Действительно, она приобрела всемирную известность именно как колоратурное сопрано. Самая лучшая партия ее — Лючия ди Ламмермур. Но прошли годы, и голосовые связки ее ослабли — Тоти даль Монте не могла больше петь колоратурным сопрано. Ее природный голос — лирическое сопрано — был еще нетронут и не испорчен. Но если импресарио и раньше, лет двадцать назад, не очень охотно предлагали ей партии лирических героинь, то теперь они и вовсе не хотели этого делать. И поскольку импресарио требовали во что бы то ни стало, чтобы она пела Лючию, то все кончилось неожиданно тем, что она раньше времени оставила сцену.

Твердо придерживался я всегда и другого правила — никогда не петь в операх Джоаккино Россини. То обстоятельство, что мы с Россини родом из одной провинции — он родился в Пезаро, это совсем недалеко от Адриатического моря,— нисколько не мешало мне понимать, что его оперы не подходили моему темпераменту. Из всех опер единственное исключение составляет «Вильгельм Телль». Тенор для Россини — это, сказал бы я, просто какая-то разновидность бесхребетного колоратурного сопрано.

Когда организаторы фестиваля «Флорентийский май» попросили меня исполнить Торжественную мессу Россини, я решил, что нет, пожалуй, резона так же упорно отказываться от исполнения его духовной музыки. И все-таки я очень неохотно решился петь эту мессу. Но, согласившись, я, естественно, постарался исполнить ее как можно лучше. И все же я был немало удивлен, когда узнал, что мое исполнение мессы 7 мая 1942 года в театре «Комуиале» во Флоренции побудило критиков буквально осыпать меня самыми лестными комплиментами. Я думал, что Реквием Моцарта я исполнял также хорошо. Однако они его отвергли. А вот в Мессе Россини — я сам чувствовал, что по темпераменту она не очень подходит мне — по их мнению, голос мой звучал божественно.

1943 год принес Италии большие перемены: высадку союзников, свержение Муссолини, перемирие, немецкую оккупацию, партизанскую войну, движение Сопротивления. Я никогда ничего не мог понять в политике и теперь был так ошеломлен всеми этими событиями, что больше всего на свете хотел только одного — спокойно отсидеться в своем Рекапати до конца войны.

Ясно было, однако, что не время считаться с собственными желаниями. Страна раздроблена па части, разграблена: Юг отрезан барьером огня и стали, Милан и Турин подверглись чудовищным бомбардировкам. И всюду, по всем дорогам сел и городов Италии бродила смерть.

Большинству людей в то время было, конечно, совсем не до оперных спектаклей. Во многих городах даже не помнили о существовании театров. «Ла Скала» была разрушена, после пожара от театра остались одни стены. Но именно поэтому должен был жить римский оперный театр. И жизнь поддержали в нем артисты театра — человек сто — и те, что были в тот момент в Риме, и те, что приехали сюда со всех концов страны. Это были люди, чье существование целиком зависело от театра: оркестранты, хористы, рабочие сцены, электрики, рассыльные. Всем им нужен был театр, потому что всем им нужно было кормить свои семьи. Большинство солистов не испытывало финансовых затруднений, но ведь без солистов театр ничего не может сделать. И руководители римского оперного театра обратились к тем солистам, кто находился в это время в Италии, с предложением организовать оперный сезон. Это были Мария Канилья, Тито Гобби, я и некоторые другие. Я не видел причин для отказа.

Таким образом и состоялся в ту трагическую зиму 1943/44 года оперный сезон в «открытом городе». Это был, к тому же, необычайно долгий сезон — как никогда раньше. Он длился более семи месяцев — с ноября 1943 по июнь 1944 года. Залпы артиллерии союзников приближались с каждым днем, а мы продолжали петь.

Трудно было бы, мне кажется, подобрать более неподходящую оперу, чем та, которую мы исполняли 2 июня 1944 года, — «Бал-Маскарад». Спектакль окончился в час ночи 3 июня, а в восемь утра немецкие оккупационные войска бежали из города и через сутки 5-я армия союзников уже входила в Рим.

ГЛАВА LI

Теперь я с изумлением узнал, что я предатель: я «пел для немцев». И обвинили меня в этом не союзники, а сами итальянцы. Разъяренные толпы осаждали мой дом в Риме. Несколько месяцев я не решался выйти на улицу.

Однажды ко мне пришел какой-то английский офицер, чтобы разобраться, в чем дело.

— Конечно,— сказал я ему,— я пел для немцев. Я пел для всех. Для англичан и для американцев. Пел при фашистском режиме. Так же, как я пел бы при большевиках или при другом правительстве в Италии. Не понимаю, причем здесь предательство? Как вы думаете?

Офицер посмеялся и ушел.

Такая неприятная ситуация длилась примерно месяцев девять. К весне 1945 года все как будто успокоилось. Я снова стал выступать перед публикой. 12 марта я пел в театре «Адриано» на концерте в помощь беженцам. Многие потом спрашивали меня: «Когда вы вернетесь в оперу?» Про себя же я думал: «Подожду, пока меня попросят об этом». Ждать пришлось недолго.

5 мая 1945 года, спустя одиннадцать месяцев, я снова пел в римском оперном театре. Давали «Силу судьбы». 10 мая я исполнил в академии Санта Чечилия духовное произведение Россини — «Стабат Матер». В конце июня я пел в «Богеме» в театре «Сан-Карло». Тогда я впервые увидел засыпанный бомбами, измученный войной Неаполь. В июле в Риме я пел в «Паяцах» и выступил с концертом в помощь партизанам. В августе я первый раз побывал в Сардинии и пел в «Богеме» в Кальяри.

Театр «Беллини» в Катании — это, на мой взгляд, самый красивый оперный театр в мире — красивее даже театра «Ла Фениче» — и в нем самая совершенная акустика — лучше даже, чем в «Сан-Карло». Окраска этого театра и его пропорции столь совершенны, что я никогда не мог вдоволь насмотреться на них. И всякий раз для меня было огромным удовольствием выходить на сцену этого театра.

Я выступал несколько раз в театре «Беллини» в апреле 1945 года, затем вернулся туда осенью и пел 8 ноября партию Паолина в прекрасной опере Беллини «Норма». Партия эта не очень подходила моему голосу, но тут я не стал отказываться от нее и охотно предоставил все лавры Марии Канилья. Петь в опере Беллини в его родном городе, и к тому же в самом замечательном, самом любимом оперном театре, — одно это уже было для меня счастьем. Прошлое было уже далеко. Я чувствовал, что примирился с самим собой и со всем миром.

Война окончилась, и мир, похоже было, вспомнил обо мне. Стали приоткрываться границы, и приглашения посыпались со всех сторон. Мне очень хотелось снова встретиться со своими старыми слушателями в других странах. Но судьбе угодно было, чтобы мои первые гастроли после войны прошли в стране, в которой я никогда не был раньше, — в Португалии. Май я провел в Лисабоне. Я пел в театрах «Сан-Карлос» и «Риволи» в операх «Сила судьбы», «Друг Фриц», «Норма» и «Манон Леско». Затем после нескольких спектаклей в Мадриде я уехал на месяц в Швейцарию — выступал там в концертах и оперных спектаклях.

Летом удалось выбрать немного времени и для того, чтобы отдохнуть в Реканати. Война пощадила мой дом, но за мое отсутствие в нем побывало слишком много гостей, в том числе войска союзников, которые, по-видимому, принимали его за какую-то местную достопримечательность, интересную для туристов.

Я рассчитывал, что смогу спокойно отдохнуть летом, а если буду выступать с каким-нибудь концертом, то только в Реканати. Однако вскоре я получил приглашение, которое никак не мог отклонить. Оно пришло из Мачераты, из того самого театра «Лауро Росси», который сорок один год назад дал мне случай попробовать свои силы на сцене, дал мне первую публику и первые аплодисменты. Это был театр, в котором я пел свою первую партию — партию Анджелики.

В конце августа я снова был в Испании. Если не считать моего краткого пребывания в Мадриде в этом же году, то я не встречался с испанской публикой еще со времени моего первого заграничного турне в мае 1917 года. В этот раз публика была настроена не так сурово, как тогда. Честно говоря, аплодисменты были такие бурные и такие восторженные, что я почувствовал себя просто тореадором на арене. Я постарался отблагодарить слушателей за этот восторженный прием. Тогда-то именно и решился я на то, на что никогда не отваживался раньше и чем особенно горжусь: в Бильбао, Барселоне и затем снова в Мадриде я пел в один вечер сразу в двух операх — в «Сельской чести» и «Паяцах». Эти оперы довольно часто даются в один вечер и в Италии их даже называют поэтому «пиво и газированная вода» — эти напитки очень хорошо пить вместе. Но думаю, что никто и никогда не слышал еще о теноре, который пел бы в этих операх в один и тот же вечер.[46] Руководители театров и импресарио были немало обрадованы этой моей выдумкой. Ведь я экономил их деньги — пел за ту же плату сразу в двух операх.

В Испании я пробыл полтора месяца, а затем в начале ноября 1946 года поехал в Англию. Вместе с дочерью Риной я пел там в «Богеме» в «Ковент-Гардене». Затем я отправился в длительное и удачное турне: Мидландс, Манчестер, Дублин. Меня встретили и приветствовали с удивительным благородством, без малейшего упоминания о проигранной нами войне. Если и есть на старости лет какие-нибудь радости у людей, то, думается мне, самая большая — это когда можешь насчитать много старых друзей.

ГЛАВА LII

1946 год завершился успешными выступлениями в «Альберт-холле» и «Ковент-Гардене». 1947 год начался хорошим предзнаменованием — я вернулся в «Ла Скала», восставшую из пепла, словно Феникс, и пел там в «Андре Шенье» и в «Лючии ди Ламмермур».

Мне было уже пятьдесят семь лет, но я чувствовал себя еще полным сил и был уверен, что могу петь еще несколько лет. При первом же признаке напряжения или усталости я попрощался бы с театром. Я твердо решил уйти со сцены раньше, чем голос мой ослабеет. Хотелось, чтобы публика помнила меня таким, каким я старался быть всегда, — полным сил. Такое «долголетие» тенора — это своего рода феномен.[47] Но я знал также, что удача и осторожность, которыми это объяснялось, не могут долго спорить с неумолимыми законами природы. Я еще не собирался уходить со сцены, но должен был помнить, что это уже не за горами, что начался последний этап моей карьеры.

Чувствовать себя единым целым с публикой — вот что было для меня самым дорогим всегда, всю мою долгую жизнь певца. И я решил, что в те годы, которые еще проведу на сцене, это по-прежнему будет моей самой высокой целью. Я решил, что не буду готовить больше новых партий (ну, может быть, разве еще одну — тогда бы на моем счету была бы круглая цифра: шестьдесят опер, месс и ораторий), а сосредоточу все внимание на совершенствовании своих прежних партий — ничто ведь не бывает абсолютно совершенно, — чтобы петь как можно чаще новым и старым слушателям. Мне хотелось, чтобы как можно больше людей слушало и помнило меня.

Следующие восемь с половиной лет я столько путешествовал, что любой рассказ об этом больше всего походил бы, пожалуй, на железнодорожное расписание. Но поскольку всегда находятся читатели, которым нравится и такая «литература», я все же попробую рассказать вкратце и об этом времени.

В середине февраля 1947 года я отправился на две недели в Лисабон и пел там в театре «Колизео», затем выступил с концертом в Опорто и на месяц уехал в Меланию. В середине апреля я был уже в Швейцарии — две недели концертных поездок по всей стране — и затем уехал на пять месяцев в Южную Америку, где не был с довоенных времен.

В поисках новых слушателей я побывал и в новых местах — это Ла Плата в Аргентине, Порто Аллегре в Бразилии и Монтевидео, много пел по радио и выступал с множеством концертов.

Долгое обратное путешествие в Италию заменило мне отдых. В середине ноября 1947 года я снова был в пути: меня ожидали концертные гастроли в течение полутора месяцев по Англии, Шотландии, в Париже, Брюсселе и Антверпене, двухнедельная поездка по Швейцарии... И даже для любителей железнодорожных расписаний я не в силах перечислить все города, в которых приходилось выступать. Не составит также никакого интереса перечисление всех бисов и оваций, выпавших на мою долю за это время. Читатель, следивший за мной до сих пор, легко может представить их себе. Я только хочу сказать, что их всегда было достаточно. Иногда я тревожился: не начинаю ли надоедать публике, нет ли каких-нибудь следов diminuendo в общем оркестре аплодисментов? Ничего подобного я не замечал.

готовясь к следующей гастрольной поездке, я дал несколько благотворительных концертов в Риме и выступил в нескольких представлениях «Тоски» в «Сан-Карло». 19 февраля 1948 года я открыл сезон в Лисабоне оперой «Манон», 6 мая закрыл его «Любовным напитком».

Затем я опять переправился через Атлантический океан и 19 мая снова пел в театре «Колон». Пел в основном, как всегда, в Буэнос-Айресе, Рио-де-Жанейро и Сан-Паоло. Но в этот раз побывал и в новых городах; был рад снова встретиться с публикой Ла Платы и Монтевидео, познакомиться с публикой Сантьяго дель Силе.

Когда спустя девять месяцев, в ноябре 1948 года, я вернулся в Рим, меня ожидали печальные известия. Скончались два моих дорогих и замечательных друга. Я мог только почтить их память. Концерт памяти Умберто Джордано состоялся 14 декабря в Академии Санта Чечилия. Я пел «импровизацию» из его оперы «Андре Шенье», которую так люблю. 28 декабря мы почтили память Пьетро Масканьи в «Альберто Плаца», где он жил последние годы. Военный оркестр исполнил увертюры из всех его опер, а я пел прекраснейшую арию «Прикрывши голову белым крылом», арию Фламмена «Ах, вновь найти ее...» из «Жаворонка» и «Прощание с матерью» из «Сельской чести».

1949 год начался для меня выступлением в «Манон» в «Сан-Карло». Затем я две недели гастролировал в Швейцарии, две недели в Бельгии и Голландии, почти два месяца в Англии и Шотландии, дал два концерта в Париже в театре «Шайо», съездил в Марсель и Монте-Карло и, наконец, отдохнул немного в спальном вагоне, который привез меня в Стокгольм. Потом я пел еще в Гетеборге, Осло, Аргусе, Одензее и Копенгагене. Таким образом мое желание расширить свою аудиторию было в какой-то мере удовлетворено, и я уехал отдохнуть в Реканати.

ГЛАВА

ГЛАВА LIII

10 августа 1949 года я пел в «Сельской чести» и «Паяцах» в Термах Каракаллы; прошло почти день в день ровно десять лет с тех пор, как я пел там в последний раз — в августе 1939 года. Казалось, что ничто не изменилось здесь, все было так же, как тогда: олеандры, безбрежное море лиц, нежный аромат летней ночи. Война побывала здесь и ушла, но очарование Терм Каракаллы не исчезло.

Сентябрь и октябрь 1949 года я посвятил длительному турне по Британским островам. Я выступил также с концертом по радио и телевидению «Брод- кастинг Бритиш Корпорейшен». Это было мое первое выступление по телевидению. Рождество мне удалось наконец спокойно провести дома.

В следующем году я побывал на новом для меня континенте — в Африке. Путешественник поневоле, я не расположен был заниматься туризмом. И все же с удовольствием посмотрел пирамиды. Февраль и половину марта 1950 года провел в Каире и Александрии — выступал с концертами и пел в «Лючии ди Ламмермур», «Любовном напитке», но не в «Аиде»!

Вернувшись из Египта, я снова отправился с концертами по Европе. Начались они в Цюрихе. Свои шестьдесят лет мне пришлось отметить в поезде где-то в Германии. Затем я побывал в Дании, Швеции, Норвегии, Голландии и 15 апреля закончил турне в Берлине.

Я не был в Берлине уже восемь лет и теперь с некоторым беспокойством возвращался туда. В Берлине всегда была такая великолепная публика. Я боялся, что получу психическую травму, когда увидел развалины этого огромного хорошо знакомого города.

Одна за другой тянулись пустынные, безлюдные улицы с остовами разрушенных домов — это было необычайно страшно, страшно, как апокалипсис. И все же я уехал из Берлина полный бодрости, а не отчаяния. Разрушенные дома поразили меня гораздо меньше, чем бодрость и мужество берлинцев. Как ни был разрушен город, как ни пострадал он от пожаров и бомбардировок Берлин все же не стал просто грудой развалин. Это по-прежнему был город, потому что у него всегда были и есть его граждане.

Врач мой стал беспокоиться по поводу моей непрерывной деятельности. В шестьдесят лет, говорил он мне, пора бы уже образумиться и вести более спокойный образ жизни. Поэтому я отказался от поездок за границу, но вовсе не собирался сидеть все лето в Италии без дела. Я пел в Риме Реквием Верди и в «Травиате», во Флоренции — в «Любовном напитке» во время фестиваля «Флорентийский май». В Реканати я снова организовал свое «Музыкальное лето» и пел в четырех представлениях «Любовного напитка» на открытом воздухе. В августе 1950 года впервые после войны я пел в летнем сезоне на открытом воздухе на Арене в Вероне — там ставили «Силу судьбы».

Осенью я намеревался выступить с концертами на Британских островах, но мне удалось дать только один концерт в Блэкпуле 1 октября. Остальные концерты отменили, потому что я сильно простудил горло, и пришлось немедленно вернуться в Италию. Два месяца я не мог петь. Ничего подобного никогда не бывало со мной раньше. Я был совершенно подавлен этим.

В феврале 1950 года я выступал в «Сан-Карло» в Неаполе. Оттуда я собирался отправиться в Читта дель Капо. Мое южноафриканское турне должно было начаться в конце марта, и я думал отправиться туда морем. Я никогда еще не летал самолетом и не хотел в этом смысле изменять своим правилам.

9 февраля, когда я пел в «Друге Фрице» в «Сан-Карло», у меня снова заболело горло. Я пытался как мог довести спектакль до конца, но внезапные приступы боли почти парализовали меня, и в конце концов я потерял сознание. Меня немедленно отправили в больницу и тотчас же сделали операцию, которая оказалась успешной. На полтора месяца мне запретили двигаться. Да это время в больнице все хорошо узнали трагикомическую фигуру импресарио, который организовывал южноафриканские гастроли. Он в полном отчаянии бродил по коридорам. Наконец врачи заявили, что меня можно выписать из больницы.

— Слава богу! — воскликнул импресарио. — На самолете мы еще успеем.

— На самолете?! — воскликнул я в ужасе. — Разве для этого хирурги спасли мне жизнь?

Тогда импресарио, стараясь убедить меня, стал рисовать мне, какие ужасные вещи произойдут в Южной Африке, если я задержу свой приезд, и пустил в ход такую изощренную фантазию, о существовании кото рой у него я даже не подозревал никогда.

Но не столько его красноречие, сколько мое собственное желание не создавать никаких трудностей и не откладывать гастроли заставило меня в конце концов победить свой страх перед самолетом. В сопровождении импресарио и врача полетел я в Иоганнес-бург— и как раз вовремя, чтоб успеть на первый концерт, как было условлено. Он должен был состояться 29 марта.

Затем я пел в «Тоске» и «Травиате» в «Театре его величества», две недели выступал с концертами в Читта дель Капо, Претории и Дурбане. В Дурбане я пробыл еще две недели — пел в «Травиате» и «Богеме». Эта поездка по Южной Африке очень понравилась мне, и я мог только радоваться за себя, что у меня нашлось мужество сесть в самолет.

— Нет, — сказал мне врач, когда я вернулся в Италию, — думаю, у вас не может быть никаких причин менять свои планы. Вы окончательно поправились.

— Четыре месяца в Южной Америке не повредят мне?

— Ну, — ответил он, улыбаясь,— а что бы изменилось, если бы я сказал да?

Я приехал в Буэнос-Айрес 1 мая 1950 года. После нескольких концертов в этом городе и нескольких спектаклей «Андре Шенье» в Монтевидео я отправился в Бразилию, где должен был провести, как было условлено, большую часть времени. Месяц выступал я в муниципальном театре Рио-де-Жанейро. В это же время выступал и с концертами, и пел не только в Рио-де-Жанейро и Сан-Паоло, но также в новых для меня городах — Сантосе, Куртибе и Бела-Оризонте. Когда же 29 октября пароход увозил меня из замечательного порта Рио-де-Жанейро, помнится, я долго стоял на борту, глядя на берег. Мне было почему-то очень грустно. Должно быть, чувствовал в глубине души, что выступаю перед южно-американской публикой в последний раз.

С парохода, который привез меня из Южной Америки, я сошел как раз вовремя, чтобы успеть на мюнхенский поезд и на концерт 15 ноября 1951 года. После войны это была моя первая концертная поездка по новой германии. Если не считать недолгого пребывания в Берлине и того, что я мог увидеть из машины или из окна поезда, то должен сказать, что я еще ничего не знал о новой Германии. Теперь же гастроли привели меня в Стоккард, Гейдельберг, Карлсруэ, Гамбург, снова в Берлин и затем в Киль, Франкфурт, Мюнстер и, наконец, в Иннсбрук. С огромным изумлением смотрел я на те большие перемены, которые произошли в стране, и единственное, что утешало меня и обнадеживало, — это любовь и восторженность, с которой публика встретила мое возвращение.

ГЛАВА LIV

Рождество я спокойно провел в кругу семьи. Затем выступал некоторое время в «Сан-Карло» и снова сел в поезд. Времени у меня уже оставалось так мало, а сделать хотелось еще так много! Я с удовольствием, если бы это было возможно, побывал в Новой Зеландии, Мексике и Японии. Я хотел бы петь и для даяков, и берберов, и эскимосов. Я обладал дивным даром природы — голосом — и чувствовал, что скоро уже нельзя будет наслаждаться им.

27 января 1952 года я снова пел в Европе. В конце мая уехал в Канаду и в июне-июле выступал там с концертами в разных городах. Вернувшись, я полтора месяца отдыхал в Риме и Реканати и дал за это время лишь несколько благотворительных концертов.

После поездки по Германии, я побывал в Лондоне, чтобы принять участие в ежегодном спектакле для королевской фамилии 3 ноября 1952 года. После спектакля меня представили королеве. Она с очаровательной улыбкой пожала мне руку. В конце февраля 1953 года я снова вернулся в Англию и пробыл там до 13 апреля.

В мой репертуар до сих пор входило пятьдесят девять опер, кантат и ораторий. Теперь я смог наконец округлить эту цифру, когда исполнил «Эзекию», кантату итальянского композитора XVIII века Кариссими. Концерт состоялся в «Ораторию дель Сантиссимо Крочефиссо» в Риме 25 апреля 1953 года.

Затем я выступал некоторое время в Висбадене и Стоккарде и в конце мая участвовал в нескольких представлениях на открытом воздухе в Милане. Давались «Сельская честь» и «Паяцы» в Кастелло Сфорцеско в Милане. С годами мне все больше и больше нравилось изумлять публику этой своей бравадой — исполнять обе оперы в один вечер. И я делал это так часто, честно признаюсь, просто из желания порисоваться и показать себя.

Это лето я провел дома, но выступил с несколькими благотворительными концертами в моей провинции Марке. В середине октября снова уехал на два месяца в Германию и Австрию, побывал в Зальцбурге и впервые после войны увидел Вену.

Январь и часть февраля 1954 года я провел в Специи, Карраре, Местре и некоторое время в Венеции — пел в «Сельской чести» и «Паяцах». Но должен был признаться самому себе, что впервые делал это с некоторым усилием. Я надеялся, что публика этого не заметила. Когда гастроли закончились, я почувствовал, что очень устал.

16 февраля я выступил с концертом в Париже в театре «Шайо», а 20-го уже пел в «Альберт-холле» в Лондоне. Я снова долго ездил по Англии, и этот раз побывал в Йорке. Два месяца провел на Британских островах, месяц в Бельгии, Западной германии

и Швейцарии, и только в конце сентября вернулся в Рим.

Симптомы не оставляли уже никакого сомнения. Я все больше и больше чувствовал усталость. Теперь, если я хотел достойно закончить свою карьеру, следовало сдержать обещание, данное самому себе, — оставить сцену.

Принять это решение было мучительно трудно. Но когда я наконец решил это летом 1954 года, то сразу же почувствовал себя лучше и спокойно стал строить планы прощальных концертов.

Оперу я оставил в то же лето. Многие из последних представлений я дал в родной провинции Марке. Я пел в «Силе судьбы» в Пезаро, Анконе, Фермо и 15 августа — последний раз в «Сельской чести» и «Паяцах» — мне еще удавалось это — на «Арене Беньямино Джильи» в Реканати. Это еще не настоящее прощание, говорил я себе, ведь тут, в этих родных местах, между Апеннинами и Адриатикой, я проведу остаток своих дней. И, ухватившись за эту мысль, я сумел удержаться от слез, когда отвечал на последние аплодисменты.

Однако это было только началом. Предстояли еще прощальные концерты в разных городах и странах. В Лондоне, Лисабоне, Берлине, Копенгагене, я ведь не смогу утешаться так же, как тут: «Я еще вернусь сюда!» Но свою долю лавров и аплодисментов я уже получил, и эти прощальные концерты, от которых у меня разрывалось сердце, относились уже к тому, чем приходится расплачиваться за успех.

Короткие визиты в Германию и Лондон (два исполнения Реквиема Верди и концерт в «Альберт-холле») уже были запланированы на начало осени. Но это, решил я, не может быть прощальным концертом. Слишком дороги мне были верные слушатели в Германии и Англии. Я вернусь к ним позднее, чтобы попрощаться как следует.

Мой первый прощальный концерт состоялся в Амстердаме в октябре 1954 года. В ноябре я ездил с прощальными гастролями по Скандинавии, затем пел в Стокгольме, Гетеборге, Осло, Копенгагене и Аарлборге. Несмотря на грустное настроение, я не мог отказаться от желания познакомиться с новой публикой и поехал в Финляндию, пел в Хельсинки первый и, увы! —последний раз. В конце ноября я пел в Париже, Брюсселе, Антверпене. И всюду звучало: прощайте, прощайте, прощайте!

Рождество я провел дома, но 1 января 1955 года снова был в поезде. Мое прощальное турне по Германии и Австрии началось 3 января во Фрейбурге, 5 февраля я приехал в Берлин и, наконец, 19 февраля в Вену.

Как бы я ни старался, я не смог бы описать эти прощальные концерты во всех подробностях. Воспоминания эти слишком свежи и печальны. Читатель, который, следил за мной до сих пор, легко может представить себе, что я испытывал при этом.

Мои последние выступления в Великобритании начались 25 февраля 1955 года концертом в «Альберт-холле», затем я пел в Глазго, Ньюкастле, Блэкбурне, Ливерпуле, Лейчестере, Стоктоне и, наконец, 20 марта в Манчестере. Мое прощание с Лондоном состоялось 6 марта еще одним и последним концертом в «Альберт-холле». Из Англии я отправился в Португалию, в Лисабон, где в последние годы бывал так часто. Там в конце марта я дал два прощальных концерта.

У осужденного на смерть есть право на последнее в жизни желание. В Соединенных Штатах я не был больше шестнадцати лет. Многие, наверное, уже забыли меня в этой стране. Ведь вчерашний день — достояние мусорного ящика, так что я не уверен был, что мне так уж необходимо попрощаться с Америкой. Но я не забыл американцев, и все больше хотелось спеть для них еще раз. Мне хотелось в последний раз услышать «Мистер Джигли!», хотелось последний раз взглянуть на мой «Метрополитен».

И я снова отправился в Америку. 17 апреля 1955 года я выступал в «Карнеги-холле», а он ведь находился всего в нескольких шагах от квартиры на 57-й стрит, где я прожил когда-то двенадцать лет. Как изменился с тех пор Нью-Йорк! Друзья мои веселились — я же только и делал, что изумлялся на каждом шагу.

В «Карнеги-холл» я выступил еще с двумя концертами — 20 и 24 апреля. В программу последнего концерта — моего прощания с Нью-Йорком — я включил арию «О, чудный край» из «Африканки» (кто-нибудь из публики, наверное, слышал ее раньше, когда я пел ее в «Метрополитен»), арию Оттавио из «Дон-Жуана» и «Плач Федерико» из «Арлезианки» Чилеа. Весь концерт — исполнение, аплодисменты, крики, кашель и все прочее — был записан на долгоиграющую пластинку, и теперь я часто слушаю ее.

Хорошо было бы еще раз увидеть Сан-Франциско, еще раз проехаться, как обычно, по всем городам от Атлантического до Тихого океана. Но я боялся, что после такого длительного путешествия уже не в силах буду дать публике все лучшее, что могу. Поэтому я выбрал гораздо более скромный маршрут.

Из Нью-Йорка я поехал в Хартворд в Коннектикуте, затем в Филадельфию, Торонто, Чикаго, Монреаль, Оттаву, Квебек, Кливленд и Вашингтон. Мой концерт в Вашингтоне 25 мая 1955 года был моим самым последним прощанием — я действительно в последний раз выступал перед публикой.

Ровиго — Вашингтон — круг моей карьеры замкнулся. Я пел в театрах и концертных залах сорок один год!

ГЛАВА LV

Я попытался рассказать здесь как можно точнее все о своей долгой жизни певца. Я рассказал не обо всем и не все о самом себе. Это было бы нескромно, нетактично и, самое главное, скучно, потому что, как я уже говорил, если не считать моего голоса, во всем остальном я самый обыкновенный человек.

Я несколько подробнее говорил о первых годах своей жизни. Это потому, что формирование мое как певца было неразрывно связано с ними. И если в последней части книги личных воспоминаний стало меньше, то потому лишь, что события личной жизни при том немногом, что могло быть в ней, никак не влияли больше на мою карьеру.

Я писал эти страницы несколько безалаберно, довольно торопливо и прихотливо и приводил разные даты и подробности о некоторых спектаклях с тем расчетом, что это может быть полезно исследователям оперы. Но я писал также и о некоторых посторонних, но любопытных вещах для того просто, чтобы развлечь немного рядового читателя. И поскольку я не писатель, я даже не приношу своих извинений.

А теперь я хотел бы воспользоваться этой последней возможностью, чтобы поблагодарить мою публику, всех тех, для кого я где-либо и когда-либо пел. Любой, кто прочтет эту книгу, я надеюсь, поймет, что значила для меня поддержка публики: в известном смысле это было для меня все. Я мог бы, разумеется, петь и в пустыне или так, как поют в ванной, — ради развлечения. Но только благодаря публике эти упражнения для легких, диафрагмы и голосовых связок стали для меня моей духовной жизнью. Словно белка, собирающая на зиму свои ореховые сокровища, складываю я в кладовую своей памяти все аплодисменты моих слушателей.

Я допускаю, что какой-нибудь молодой певец может приободриться, познакомившись с историей моей жизни. Но никому не пожелаю я такого тяжелого пути, каким шел я. Однако думаю, что жизнь моя означает и другое: для того, чтобы иметь успех, не нужны ни деньги, ни знакомства, при условии, что есть настойчивость и, конечно, голос. Я ничего не сказал о методике преподавания пения, потому что в каждом отдельном случае к голосу нужен особый подход. Каждый голос, на мой взгляд, предъявляет свои требования. И, кроме того, есть еще нечто другое, чему никак нельзя научить, — например, природное чувство музыкальной фразировки. Если чувство это не дано человеку от природы, ничто ему не поможет, и любая попытка стать певцом будет лишь напрасной тратой времени.

Верно, конечно, что, когда у меня не было денег, мне очень помогала в первые годы людская доброта. Но не думаю, что это надо приписывать только моей счастливой судьбе. Многие любили меня, потому что им нравился не только мой голос, но также мое упорство, настойчивое стремление своими силами проложить себе дорогу. В мире много добрых людей, и я убежден, что каждый молодой певец должен верить и надеяться на помощь, при условии, конечно, что прежде всего он сам будет готов помочь себе.

В одном только мне особенно повезло — это Реканати. «Что было бы со мной, — думаю я порой, — если бы я, как Карузо, родился в грязном переулке какого-нибудь большого города? Ведь я не был выдающейся личностью и у меня нет такого же большого личного обаяния, которое позволяло Карузо всюду, где бы он ни был, создавать вокруг себя тепло и жизнь».

Я пишу эти строки в моей башенке — это комната на самом верху дома. Отсюда я могу охватить одним взглядом сразу все: собор на площади Реканати, холм Инфинито, виноградники, Адриатическое море, источник моей жизни всегда был здесь, в этой ясной долине. Когда я жил в том большом мире, что лежит за Апеннинами, он придавал мне силы. Теперь же, когда я вернулся сюда, он дарит мне умиротворение и покой.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

О КНИГЕ ДЖИЛЬИ

Имя Беньямино Джильи — одного из самых выдающихся певцов первой половины XX века — хорошо известно советским любителям музыки и кинозрителям. В конце 40-х годов на киноэкранах Советского Союза с большим успехом демонстрировались музыкальные фильмы с его участием: «Не забывай меня», «Ты мое счастье» и «Где моя дочь?».

У нас вряд ли были кинозрители, о которых упоминает Джильи, смотревшие «Не забывай меня» 60 раз, но по 3—5 раз любители хорошего пения на некоторые фильмы ходили: вслушивались, запоминали чудесный голос, богатейшие тембровые краски и проникающую в душу теплоту, эмоциональность, а порой и очень темпераментное исполнение.

Все запомнилось так живо, что появление долгоиграющих пластинок с записью оперы «Паяцы» Леонкавалло с Джильи в роли Канио и относительно большим концертом вызвало у любителей пения огромный интерес.

И в самом деле: как критически ни относиться к механическому воспроизведению человеческого голоса, основные черты использования его красот, умения им владеть, тембрового разнообразия и общего исполнительского характера — главного тонуса искусства того или иного певца — все же достаточно различимы. Не составляет исключения и Джильи. Прежде всего в его исполнении нет вульгарно открытых нот, чем в поисках усиленной выразительности страдают нередко даже очень хорошие певцы. Все звуки его голоса благородны, их эмиссия проста и ясна, атака крайних верхов делается без нажима. Даже отдельные выкрики в драматических местах, как, например, требование у Недды назвать имя любовника («Паяцы»), не выходит за пределы «нотного стана», и для них голос не соскальзывает с основных, хорошо «закрытых» позиций. В то же время почти в каждом звуке слышно волнующее своей искренностью вибрато.

Конечно, питомец неоитальянской школы, к тому же исполнитель преимущественно веристских произведений, Джильи иногда излишне скандирует слова или даже слоги, кое-где «пускает слезу», всхлипывает, что нашему уху и вкусу не всегда приятно, но все это — только в минимальных дозах. Раб своего слушателя, Джильи не всегда был в состоянии бороться за абсолютно благородное исполнение, о чем он красочно рассказывает в связи с попытками обойтись в «Джоконде» без вставного си-бемоль. Местами он злоупотреблял традиционным итальянским «ушеугодием» (Стасов) и непомерно долго задерживался на высоких нотах, демонстрируя великолепное дыхание; кое-где применял не очень оправданные портаменто, иногда по два-три в одной фразе, но в конце концов эти мелочи, отмечаемые только очень придирчивым специалистом-скептиком, нисколько не снижают в целом великолепного исполнения певца. При всех своих новых увлечениях он бережно сохранял в исполнительском багаже все сокровища итальянского бельканто: отличную филировку, мягкое, но полнозвучное, на прекрасном дыхании, пиано, тембрально богатый медиум и даже фальцет. В общем, Джильи — явление выдающееся в певческом мире, и его всесветная слава безусловно заслуженна.

К. С. Станиславский в книге «Моя жизнь в искусстве» вспоминает о пении итальянцев, впечатления от которого «не только задержались» в его слуховой памяти, но и как бы «ощущались физически». Слушая их, он «захлебывался», у него «замирал дух», и «нельзя было удержать улыбку удовольствия». То, что мы слышали с киноэкрана и с пластинок, и то, что констатировала мировая печать даже в тех немногих выдержках, которые Джильи цитирует в своей книге, достаточно веско свидетельствует, что голос певца и его искусство удовлетворили бы Станиславского в такой же мере, как те знаменитости, которых он имел в виду. История бельканто изобилует именами выдающихся исполнителей, плоть от плоти которых и составлял, по-видимому, Беньямино Джильи.

Джильи был прежде всего итальянцем, а о влюбленности итальянского народа в пение достаточно ярко говорят и те факты, которые Джильи приводит, рассказывая о своих встречах с простыми людьми. В капиталистической Италии вдохновителем Джильи на трудный путь певца явился не кто иной, как повар, спасителем от отправки на фронт оказался сержант, акушерки и медицинские сестры поддерживали его в трудную минуту.

К автобиографии Джильи решительно нечего прибавить: он сам очень последовательно ведет читателя по своему долгому жизненному пути. Можно только особо отметить некоторые черты его характера.

Прежде всего Джильи — благородный простой человек, несомненно добрый, скромный, с душой, отзывчивой к чужому горю и в то же время до предела насыщенной любовью к труду, искусству и родине. На многих страницах мемуаров Джильи напоминает читателю, что он от природы получил в дар замечательный голос, но, кроме голоса, во всем остальном он самый обыкновенный, рядовой человек. И в этом смысле его характер не изменился даже в годы его всемирной славы. Разбогатев, живя в невероятной роскоши, он в Америке посещает итальянские кварталы и с восхищением проводит время с итальянцами, не нашедшими на родине применения своему груду и невольно ставшими эмигрантами. Его не смущают неказистые и даже грязноватые таверны, если в них можно посидеть с соотечественниками за кружкой пива или любимого кьянти. Он не чуждается и того повара, который в годы юности и нужды поддерживал в нем веру в будущую карьеру. Именно благодаря своему характеру простого человека Джильи критически относится к развращающей рекламе и клаке. Конечно, с волками жить — по-волчьи выть: приходилось и Джильи прибегать к клаке, чтобы защититься от клак других артистов. И подобная мера вызывала в нем чувство протеста.

От выдающегося певца, который к тому же прошел полный курс учения в академии Санта Чечилия, мы вправе ожидать подробного рассказа о самом процессе звукоизвлечения, о методах, применявшихся его учителями, о сути творческого процесса, к которому его приучали композиторы, аккомпаниаторы и дирижеры с великим Тосканини во главе. Больше того, он пишет: «Стало ясно, какие упражнения подходят моему голосу», «в моей манере петь были некоторые недостатки» и т. д. и т. п., но нигде не расшифровывает этих замечаний. А ведь он учился у выдающихся педагогов с «великим Антонио Котоньи» во главе. Он упоминает, что ему «ставили голос», рассказывает о шестилетием учении, по нигде не затрагивает ни методических, ни специальных технических вопросов. Он утверждает, что не делает этого сознательно, считая, что к каждому отдельному голосу нужен индивидуальный подход, который должен найти работающий над формированием голоса педагог. Это, конечно, эмпиризм, но иного пути себе Джильи не представляет, и это соображение само по себе правильно. Нельзя, однако, не пожалеть, что Джильи по рассказывает о том, как именно его учили, ибо педагоги и исполнители могли бы вывести кое-какие аналогии; выводы из таких аналогий помогли бы ознакомлению с его певческим искусством и, вероятно, хоть частично нашли бы применение в практической работе.

Еще больше можно пожалеть о том, что Джильи очень скупо, скорописью, перечисляет своих партнеров с мировыми именами — певцов и дирижеров— и почти не дает характеристики их исполнения, больше чем нужно уделяя места поведению некоторых из них, иногда не достойному человека вообще, служителя искусства в особенности. И в самом деле, отвратительное впечатление производят рассказы Джильи об интригах артистов, использовании ими клаки, о ссорах из-за поклонов публике, которыми вынужден «управлять» сам директор театра, даже чуть ли не драках не только за кулисами, но и на сцене во время спектакля. Между тем Джильи порой отвлекается от этих неприглядных сторон театрального быта на Западе и в обеих Америках, и тогда в его повествовании появляются фрагменты интересных характеристик, как, например, страницы, посвященные исполнению Ф. И. Шаляпиным партии Мефистофеля в одноименной опере Арриго Бойто. Эти страницы позволяют думать, что Джильи был не только талантливым певцом-актером, но обладал и очень емким художественным видением и умением верно, по достоинству, оценивать высокохудожественные явления.

Часто Джильи говорит о Карузо. Он не виноват в том, что его прочили на место Карузо, сравнивали и ставили то ниже, то рядом. «Я хочу быть Джильи, и только Джильи, я не хочу быть Карузо!» — восклицает он неоднократно и с явной душевной болью. Действительно, знаменитый Карузо, непревзойденный тенор первых десятилетий нашего века, был недосягаемым для теноров эталоном. Джильи по-видимому, понимал, что Карузо был ярким феноменом, о равнении на который можно мечтать, но сравняться с которым совершенно невозможно и никому из теноров так до сих пор и не дано.

Мощь и красота самого звука Карузо, не говоря об остальных достоинствах одареннейшего певца-актера, долгие годы озадачивали. Люди не верили ушам и глазам, ко- гда Карузо, дыша на струны рояля, заставлял их звучать, а стекла в окнах дребезжать.

Карузо интересовал многих ученых физиологов, акустиков и ларингологов, и они получили от певца разрешение исследовать после его кончины его организм. Вскрытие и исследование его гортани и груди дали ошеломляющие результаты. Как свидетельствует французский ученый Рауль Гюссон, гортань Карузо и его «певческая машина» действительно представляли феномен. Длина голосовых связок у певцов не превышает 18—20 миллиметров — у Карузо они имели почти двойную длину, толщина надгортанника превышала басовый. Связь с язычком миндалины, тонкая и гибкая, давала ускоренную вибрацию (эмоционально воспринимаемое тремоло) и обеспечивала огромный диапазон. Хрящевой остов гортани давал необыкновенно «полнокровный» резонанс. Хотя Карузо был среднего роста, он обладал широченными плечами и шарообразной грудью. На расстоянии метра он развивал небывалую у певцов силу звука в 140 децибелов. Эндокринологически он характеризовался повышенной функцией коры надпочечников; это причиняло мигрени, но избавляло от утомляемости. Форте Карузо заставляло партнеров держаться от него подальше. Эти же особенности питали его колоссальную экспрессию, которую ныне принято считать дурным тоном.

О Джильи, который в конце концов унаследовал славу Карузо, мы таких подробностей не знаем. Приходится думать, что таким биологическим феноменом он не был. Косвенно об этом говорит и то обстоятельство, что он долго избегал исполнять те меццо-характерные партии, которые числятся в репертуаре любого тенора средней силы голоса (Канио в «Паяцах», Хозе в «Кармен»), категорически отказывался от «Отелло» и не пел Рауля в «Гугенотах». Скажем попутно, что такая осторожность, — пример, достойный подражания и поощрения, потому что преждевременное включение в репертуар партий, более сильных, чем те, которые легко, без напряжения, преодолевает индивидуально данный голос, нередко приводит к преждевременному его увяданию: «стирается» блеск («металл») тембра, теряется эластичность (гибкость голоса) и к 40—45 годам жизни улетучивается легкость звуковой эмиссии. Вслед за этим приходят все певческие невзгоды: излишнее усилие, детонирование, вольное и невольное форсирование, что ведет к образованию певческих узелков и фибром на связках, частой и порой стойкой их гиперемии. Гортань, и в особенности связки превращаются в locus minoris resistentiae (место наименьшего сопротивления), и малейшее недомогание или заболевание в большей или меньшей степени отражается прежде всего на гортани, проще говоря, на звучании голоса.

Все это азбучная истина, певцы и вокальные педагоги ее отлично знают, но... но очень редко кто не игнорирует ее. Не считая «меньших богов», в памяти автора этих строк до сих пор живут подтверждавшие это правило замечательные тенора Джузеппе Ансельми, А. М. Давыдов, Н. И. Фигнер и другие. Ко времени расцвета физических и духовных сил, когда, по выражению Маттиа Баттистини, «только и приходит певческая мудрость», — они в гораздо большей степени отличались мудростью мастерства, чем голосами. Олли пленяли своих старых слушателей памятью о былом и общей талантливостью — актерской в первую очередь, вызывая в то же время у новых слушателей недоуменный вопрос: а почему, собственно, такой-то стал знаменитостью? Джильи без ложного самолюбия неоднократно объясняет причины своей осторожности и предостерегает молодежь от преждевременных увлечений драматическим репертуаром.

Второй особенностью Джильи была его экстатическая влюбленность в певческий процесс. Она свойственна многим итальянцам. Джильи с упоением рассказывает, как он в детстве пел.

Мы привыкли к рассказам о музыкальных вундеркиндах, талантливость которых становится очевидной с трех-четырех лет. Мы знаем о таких пианистах, скрипачах и даже композиторах. Так например, Камилю Сен-Сансу было только два с половиной года, когда, услышав от уличного флейтиста протяжный звук ля, он «буквально потащил мать на кухню», чтобы доказать ей, что у них «тоже есть флейта». Ею оказался кофейник, который, закипая, паровым свистком издавал ту же ноту. О таких способностях певцов мы читали реже. Правда, знаменитая итальянка Аделина Патти в семь лет исполняла в концертах оперные арии. И. В. Ершова в пять лет нельзя было оторвать от двери в комнату барыни, у которой его мать служила кухаркой, когда барыня играла на рояле. Очевидно, так же рано одержим был музыкой и Джильи. И недаром он в минуты благодушия и подъема, как и в минуты тревоги или раздражения, «отводил душу» («сфого») пением каких-нибудь оперных отрывков. Мало того, когда он отказывался на часть лета от контрактов, чтобы отдохнуть, он часто выступал в благотворительных концертах и пел по ночам на больших площадях, где послушать его собиралось по 40—50 тысяч человек: без пения он не мог жить, без труда для него не было отдыха!

Третья, характерная для многих артистов, особенно итальянцев, черта — отсутствие интереса к серьезному образованию вообще, к изучению истории искусств в частности. Но прирожденное умение мимоходом, на лету усваивать красоту памятников искусства нередко заменяет им специальное изучение живописи и архитектуры. Так и Джильи: ни в юности, ни в зрелом возрасте он не изучал искусств, но достаточно убедительно характеризует как те памятники, возле которых он вырос, так и все то примечательное, что он видел в Новом свете, за океаном. И положительно трогают те строки, в которых он говорит, что, куда бы его ни забрасывала судьба,— в Нью-Йорк или Рио-де-Жанейро, — он всегда носил в душе свою родную Италию. «Без Италии, — заключает певец, — я был бы ничем».

Тут стоит отметить и то, что Джильи в простоте душевной признается в аполитичности, пытаясь этим замаскировать свою политическую безграмотность. Для него Италия остается Италией даже при Муссолини. Он не в состоянии оценить ни то мужество, которое, презирая угрозу физического насилия, проявил Тосканини, отказавшись сыграть фашистский гимн, ни страдания, которые причинила гениальному дирижеру-патриоту вынужденная эмиграция. Но утверждать, что в конце 1935 года он, Джильи, еще не имел представления о зверском режиме Гитлера или, оставаясь после второй мировой войны девять месяцев в своей квартире безвыходно, заявлять офицеру Союзных армий, что он пел «для фашистов так же, как пел бы для большевиков», — значит расписаться в абсолютном непонимании сущности трагических событий, происходивших в Европе. Прикидываясь простачком, кривя душой, Джильи говорит явную неправду, за что и заслуживает сурового порицания.

Но вернемся к пению Джильи. Необходимо отметить, что он учился в «Скола канторум» («Школе певцов»), В музыковедении под этим наименованием известна парижская певческая школа, но в данном случае речь идет не о ней, а о школе в Реканати. В нашем сегодняшнем понимании это хоровая капелла. Чудесных певцов дала миру Сикстинская капелла до начала нашего века; провинциальный детский хор Квирино Лаццарини в Реканати также воспитал ряд хороших певцов во главе с Джильи. Это напоминает о ничем не заменимой важности обучения детей хоровому нению.

Книга Джильи изобилует упоминаниями о его большом и неустанном труде. На вопросы о том, как он себе представляет будущее бельканто, он дает только один ответ: «Все зависит от желания хорошо поработать» (курсив мой.— С. Л.). Его биография — лучшее доказательство справедливости этого утверждения. Необходимо поэтому отметить не только усидчивость и трудолюбие певца, но и темп его работы. Он с удовлетворением упоминает случай, когда ему дали две недели на подготовку новой партии, косвенно доказывая, что это большая редкость. Если учесть общее количество спетых им спектаклей и концертов, уйму времени, которое он терял на бесконечные разъезды, приемы интервьюеров и поклонников, на официальные визиты, домашние дела и встречи с друзьями, плюс недели отдыха и пр., — если все это учесть, то сам по себе факт исполнения Джильи шестидесяти больших и ответственных партий в разных операх свидетельствует о том, что он не только имел хорошую память, но всю жизнь превратил в подвижничество. «Целых четыре месяца, — восклицает он в конце XIX главы, — и ни одной новой партии — это же престо пустая трата времени!» Так Джильи ценил труд, так он мечтал о достижении все новых и новых высот. И это трудолюбие приносило великолепные плоды, в частности, вырабатывало исключительную выносливость. Неустанная тренировка привела певца к тому, что он не задумывался над тем, чтобы утром исполнить в Нью-Йорке трудную партию Васко да Гама в «Африканке» и, еле поспев на поезд, вечером выступить в городе Атланта в главной партии в «Ромео и Джульетте». Вряд ли похвальна такая беспощадная эксплуатация своего певческого аппарата, но достоин зависти и подражания труд по приобретению и развитию таких физиологических и нервно-психических средств.

И все это достигалось артистом при том, что публика зрительных залов в общем была равнодушна в отношении высоких художественных достоинств. Ей важны были в первую очередь высокие ноты. Как свидетельствует рассказ о вставном си-бемоль в арии Энцо в «Джоконде», достаточно его игнорировать и петь так, как написано у автора, чтобы заслуженный успех ограничился вежливыми аплодисментами. Но вот певец уступает и берет си-бемоль, и аплодисменты переходят в грандиозную овацию. Такова театральная действительность на Западе и сейчас...

Отдельными штрихами Джильи характеризует и отношение богатых зрителей к музыке. В Монако они не досиживают до конца спектакля — уходят в середине III акта, как только в залах казино начинается игра в карты. А принц Монакский не находит радости в спектакле без дивертисмента и требует, чтобы в III акте «Травиаты» обязательно исполнялась и теноровая ария из... «Джоконды».

Порицая такие явления, нередко осуждая рекламу и страсть американских и западных артистов к саморекламе, обвиняя прессу в измышлении вульгарных сенсаций, подчеркивая неуважение к критике, Джильи, однако, нигде не говорит о продажности прессы. По его мнению, без рекламы и клаки не может обойтись почти ни один артист; своевременными аплодисментами клака чуть ли не помогает артистам и публике лучше понимать, друг друга. Но он забывает сказать о том, что Ф. И. Шаляпин отлично обходился без клаки и даже объявил ей войну. Цитируя некоторые рецензии, Джильи все же невольно подчеркивает почти бульварный стиль даже серьезных критиков. Очевидпо, стиль, порой вопреки содержанию, отражает характер «американского образа жизни».

Напоминая, что он мало учился, Джильи тем не менее с полным знанием дела неоднократно анализирует разные либретто. В то же время его попытки обобщить кое-какие явления вызывают возражение.

Прежде всего он очень консервативен. По его мнению, либретто, полное нелепостей, не мешает успеху оперы, если музыка дает певцам хороший материал для показа своего вокального искусства. Восхищаясь творчеством композитора Каталани, он считает возможным указать, что этот композитор вообще и, в частности его опера «Лорелея», впервые поставленная 15 февраля 1890 года, оказали влияние на творчество Верди. Это замечание наивно (чтобы не сказать, больше) не только из-за масштабной и качественной разницы композиторских дарований этих двух итальянцев, но и потому, что к 1890 году Верди уже написал почти все свои лучшие произведения, включая «Отелло».

Замечание Джильи о том, что удобнее петь. оперу на языке оригинала, а не в переводе, в принципе правильно, но па практике нуждается в серьезных оговорках: певцы должны понимать язык, на котором поют, и не нарушать элементарные требования фонетики чужого языка. Мы не говорим уже о том, что до позднего Верди и до веризма композиторы, особенно французские, сами плохо знали просодию собственного языка и в какой-то мере пренебрежительно к ней относились. Недаром же Глюк и Берлиоз немало огорчались по поводу игнорирования композиторами красот речи и элементарных законов метра.

Очень спорна и попытка Джильи противопоставлять публику критике и наоборот. Это изобличает крайне наивное представление Джильи о долге художников и их попутчиков-критиков перед народом. И те, и другие одинаково обязаны повышать вкусы народа и его интеллектуальное развитие, а не опускаться до вкуса малоразвитого слушателя. Публика не всегда имеет возможность предупреждать художника об ошибках и — порой — о невольном сползании с художественных высот. И тут вступает в свои права и обязанности критика. Она призвана помогать певцу и зрителю разобраться в новаторском явлении, и нигилистическое отношение к ней — ошибка артиста. Кстати, Джильи и сам не уверен в своей позиции. Он пишет, что певцы легко могли бы обойтись и без критиков. Это, конечно, ошибочное мнение, так как публика и критика дополняют друг друга. Но артист прав, когда жалуется, что критика вместо анализа творчества того или иного артиста обходится упоминанием о том, что такой-то предшественник энное количество лет назад пел ту же партию хуже или лучше. Такие декларации артистам, естественно, никакой пользы не приносят.

Концертные программы Джильи, как правило, состояли из оперных арий и — явно в незначительном количестве — из народных песен. Ни классической, ни современной камерной музыки он не упоминает. Рассуждения его предельно упрощённы: если ария Герцога «Сердце красавицы» из «Риголетто» живет второй век, значит — публика ее любит, и, следовательно, ее нужно петь почаще. Такие умозаключения, к сожалению, не слишком редки в «Воспоминаниях». Никак нельзя согласиться и с тем, например, что, по мнению Джильи, тенор в операх Россини не больше как «беснхребетное колоратурное сопрано». Джильи забыл, что Роснсини первый наложил узду на певцов, произвольно украшавших вокальную строку ненужными, а порой и дурного вкуса фиоритурами. Россини, как почти все композиторы его времени, был вокальным педагогом. Прекрасно изучив вокальное искусство, он считал обязательным сохранить для будущего технические достижения своих блестящих современников и насытил кое-какими техническими трудностями не только сопрановые или теноровые партии, но даже басовые.

Можно указать и на некоторые ошибки историко-хронологического характера. Например, опера «Мефистофель» Арриго Бойто после провала первой постановки в 1868 году и второй — в 1875 была возрождена русским певцом II. II. Фигнером, выступавшим в партии Фауста в 1882-1887 годах, после чего она вновь была почти забыта. Вторично ее вызвал к жизни Ф. И. Шаляпин для своего первого выступления в миланском театре «Ла Скала» в 1901 году.

Неправильно характеризует Джильи и оперу Амилькаре Понкнелли «Джоконда». В предисловии к своей пьесе «Анджело» (сюжет которой использован для либретто «Джоконды») В. Гюго писал, что хочет показать подчиненное положение женщины независимо от того, уличная ли она певица или жена дожа. Композитор также придал первенствующее значение партии Джоконды (сопрано), а не Энцо (тенора), что видно уже из названия оперы.

Неверно и упоминание о том, что творчество Доницетти помогло взойти звезде Россини. Доницетти сочинил свою первую оперу «Энрико» в 1818 году, а к этому времени Россини уже успел поставить «Танкреда», «Моисея», «Итальянку в Алжире», ряд других опер, а в 1816 году и бессмертного «Севильского цирюльника». К началу 30-х годов XIX века, когда взошла звезда Доницетти, Россини уже блестяще закончил свое оперное творчество постановкой 3 августа 1829 года своего шедевра — «Вильгельм Телль».

Тем не менее, при всех оговорках, книга Джильи представляет для широкого круга читателей большой интерес. Из нее он узнает, как нелегко в капиталистических странах даже выдающемуся по таланту артисту пробиться на широкую дорогу искусства, ознакомиться с театральным бытом и его нравами. Он, может быть, впервые в специальной литературе, прочтет о том, как священник обучает человека с, добрым сердцем не проникаться жалостью к больным детям, от голода рвущим на куски вывалявшееся в грязи сырое мясо и тут же жадно поедающим эти куски. Этому человеку ставят в пример лилию, которая пышно цветет и не предъявляет к творцу никаких претензий за неправильное распределение земных благ; одно это, мол, уже запрещает человеку роптать. А эти наставления разлагают душу и совесть такого простого и по-своему честного человека, как сын сапожника Джильи. С любопытством прочтет читатель и о том, какое развитие в Америке получил гангстеризм еще задолго до наших дней.

Попутно читатель заинтересуется и многими названиями неизвестных нам оперных произведений и именами выдающихся итальянских вокалистов первой половины нашего века. И, возможно, не без особого внимания прочтет и о том, что не богатые импресарио или меценаты помогли Джильи стать на ноги, а простой повар, убедивший его поверить в свой талант; что не меценаты или профессора пения поддерживали его в годы учебы, а служба лакеем в богатом доме. Подробнее, чем из других книг, читатель узнает о прекрасных традициях оперной жизни в Италии: о спектаклях под открытым небом, на которые собирается от 20 до 40 тысяч слушателей; о ежегодных фестивалях в память выдающихся композиторов в местах, где они родились, и о названии театров в их честь: «Театр Верди», «Театр Беллини», «Театр Доницетти» и т. д. Кому, как не нам, скажем кстати, перенять эти традиции для популяризации музыки Глинки, композиторов Могучей кучки, Чайковского и пропаганды их произведений!

На страницах своей книги Джильи не раз говорит о том, что частые перечисления гастрольных разъездов и рассказы об успехах в том или ином городе, в той или иной опере (а мы прибавим, как и о встречах с теми или иными политическими деятелями, награждавшими певца разными орденами и ценными подарками) могут показаться скучными. Мы тоже кое-что в переводе сократили, так как эти страницы никакого познавательного интереса не представляют.

В небольшом количестве сделаны подстрочные примечания к тексту воспоминаний.

Два слова о языке «Воспоминаний». Джильи не писатель и предъявлять к нему требования чисто литературного характера не следует. Можно тем не менее отметить некоторые страницы, выделяющиеся отличным изложением задуманного, хотя книга в целом написана языком почти разговорным.

В заключение остается только сказать, что Джильи скончался в Риме .30 ноября 1957 года, год спустя после окончательного ухода со сцены. Вокальное наследие его довольно велико, оно включает полтора десятка звуковых кинофильмов и записанные на долгоиграющие пластинки оперы: «Аида» и «Бал-маскарад» Верди, «Андре Шенье» Джордано, «Паяцы» Леонкавалло, «Сельская честь» Масканьи, «Мадам Баттерфляй» и «Тоска» Пуччини, а также Реквием Верди.

С. Ю. ЛЕВИК

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Беньямино Джильи, его жена Костанца, дочь Рина и сын Энцо

Б. Джильи — Энцо («Джоконда» А. Понкиелли)

Б. Джильи — Неморино («Любовный напиток» Г. Доницетти)

Б. Джильи — Гуальтьеро («Пират» В. Беллини)

Б. Джильи — Рикардо («Бал-маскарад» Дж. Верди)

В. Джильи — Ромео («Ромео и Джульетта» Ш. Гуно

Б. Джильи — Рудольф («Богема» Д. Пуччини)

Б. Джильи — Хозе («Кармен»Ж. Бизе)

Примечания

1

Мастро — мастер (итал.).

2

Джакомо Леопарди, граф Мональди (1798-1837— итал. филолог, поэт, философ.

3

Школа певцов (лат.).

4

Лоренцо Перози (1872-1950) — аббат, автор большого количества ораторий на библейские сюжеты.

5

Выходная ария герцога Мантуанского из оперы «Риголетто» Верди.

6

Инфинито (итал.) — бесконечность

7

Джованни (Иоанн) XXII занимал папский престол с 1316 по 1334 г.

8

Алессандро Бончи (1870—1940) — итал. певец (тенор) и педагог. В молодые годы часто выступал в России.

9

Антонио Котоньи (1831-1918) — итал. певец (баритон); во второй половине XIX в. часто выступал в России; с 1894 по 1898 г. — профессор пения в Петербургской консерватории. Концертмейстер его класса, пианист и дирижер М. А. Бихтер (1880-1947), записал в своем дневнике о Котоньи: «Самое замечательное в его преподавании было его собственное пение... Когда он начинал петь, поправляя студента или участвуя в ансамбле, мощная и прекрасная волна его голоса, жаркая, как воздух его родины, всех нас, присутствующих в классе, объединяла одним желанием бесконечно слушать, бесконечно подвергаться воздействию этого звука... Полный, ясный и легкий тон — вот черты этого крупного и прекрасного голоса... Пение этого выдающегося певца развило мой вкус и слух...»

10

Маттиа Баттистини (1857-1928) — «король баритонов» конца XIX и первой четверти XX в. С 1891 по 1915 г. ежегодно гастролировал в России.

11

Замечание о «забытой» пьесе В. Гюго «Анджело — тиран Падуанский» неверно. Эта пьеса не забыта не только во Франции, но за последние десятилетия неоднократно ставилась в СССР.

12

Джильи в переводе с итальянского означает лилии.

13

«Хорошее местопребывание» (франц.).

14

См. послесловие.

15

Жильбер-Луи Дюпре (1806-1896) — выдающийся тенор французской оперы, первый исполнитель драматических партий в операх Галеви, Мейербера, Обера и др.

16

Рубини, Лаблаш, Персиани, Гризи и Паста — выдающиеся итал. вокалисты середины XIX в. Отличаясь превосходными голосами и драматическим дарованием, они оставили по себе незабываемую память у нескольких поколений.

17

Эти соображения чрезвычайно ценны. Специальная печать XIX в. неоднократно отмечала, что веризм не только принес вред искусству бельканто, но способствовал пропаганде «нового» стиля пения, который в бельканто якобы не нуждается (См. С. Ю. Левин. Записки оперного певца. «Искусство», М., 1962, гл. III).

18

Юлиан Гайяр (1844-1890) многие годы считался лучшим драматическим тенором в Европе; Анджело Мазини (1844-1926) — лучшим лирико-драматическим тенором. Оба неоднократно выступали в России.

19

Франческо Чилеа (1866—1950) — итал. композитор; получил известность благодаря своим операм «Адриенна Лекуврер» и «Арлезианка», которые и теперь идут в Италии.

20

В Париже к названию некоторых клубов и кабачков часто прибавляют слово «бал» (от франц, слова balet — балет).

21

Титта Скипа (р. 1889) — итал. певец (тенор). В 1957 г. принимал участие в качестве члена жюри Всемирного фестиваля молодежи в Москве.

22

Рауль Гюнцбург — крупный антрепренер в герцогстве Монако. Очень много сделал для пропаганды во Франции и Монако русской музыки и ее лучших исполнителей.

23

Артуро Тосканини (1867—1957) — крупнейший оперный дирижер Европы и Америки.

24

Умберто Джордано (1867—1948) — итал. композитор, автор нескольких опер; из последних — «Андре Шенье» неоднократно ставилась и в России.

25

См. послесловие.

26

Адам Дидур (1874-1940) — выдающийся бас, единственный, которого по комплексу артистических данных европейская пресса считала соперником Ф. И. Шаляпина. В 1909 и 1914 гг. выступал в России

27

«В опере нет мелодий!» (франц.).

28

Песни французской революции 1789—1793 гг.

29

Мэр города Нью-Йорка.

30

Титта Руффо (1877—1954)—обладатель выдающегося по силе и красоте баритона, талантливый певец-ак- тер. В начале XX в. часто выступал в России.

31

Альберт Вольф (р. 1884) много лет состоял глав- ным дирижером парижской «Опера-комик». В 1936 г. гастролировал в СССР.

32

Жан де Решке (1850-1925) — знаменитый польский певец (тенор); почти всю жизнь пел в оперных театрах Франции.

33

Жан де Решке (1850-1925) — знаменитый польский певец (тенор); почти всю жизнь пел в оперных театрах Франции.

34

Это замечание не совсем верно. Природа допускает такое большое количество отличий, что ни о каком правиле речи быть не может. Достаточно вспомнить итальянских теноров Мадини и Ансельми, русских Н. Н. Фигнера и II. А. Ростовского, итальянских баритонов Баттистини и Страччиаре, русских И. В. Тартакова и М. К. Максакова, итальянских басов Наварини и Аримонди и русских Л. М. Сибирякова и Т. Г. Серебрякова, не говоря о наших современниках — А. С. Пирогове и М. О. Рейзене, чтобы эта теория была взята по меньшей мере под сомнение.

35

Теноровые партии в операх «Паяцы», «Богема», «Дочь Кардинала», «Пророк».

36

Ева Тетраццини (1862-1938) — знаменитая в XIX в. итал. певица, часто выступавшая в России.

37

Макс фон Шиллингс (1868-1933) — австр. композитор. Его опера «Монна Лиза» шла в Ленинградском Малом оперном театре в 1926 г.

38

Виктор Морель (1838-1923) — франц, певец (баритон), которого Верди ставил выше итальянских. Верди настоял па том, чтобы именно Морелю было поручено первое исполнение роли Яго в опере «Отелло», как несколько лет спустя в заглавной партии оперы «Фальстаф».

39

Под таким заглавием Э. Скрибом было написано либретто для французского композитора Ф. Обера. Но его музыка не имела успеха, и сюжет был предложен Верди. После незначительных переделок в тексте опера Верди «Бал-маскарад» прочно вошла в репертуар почти всех театров мира. Идет и в оперных театрах СССР (Москва, Ленинград, Казань, Саратов и др.).

40

Знаменитая киноактриса.

41

Из книги Dorothy Caruso. «Enriсо Caruso». Ed Simon & Schusteг. New Jork, 1945, р. 187

42

Район Югославии.

43

Комизм положения заключается в том, что имя Тетраццини девушке было известно, но она не подозревала, что Тетраццини женщина.

44

Полной грудью.

45

Филируемые с изяществом (итал.).

46

Это замечание неверно. В России многие тенора исполняли обе партии в один вечер.

47

Итальянец Мазини, француз Ибос, украинец Г. Супруненко пели не менее долго.

Content

Джильи Беньямино Воспоминания

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

ГЛАВА XVI

ГЛАВА XVII

ГЛАВА XVIII

ГЛАВА XIX

ГЛАВА XX

ГЛАВА XXI

ГЛАВА XXII

ГЛАВА ХХIII

ГЛАВА XXIV

ГЛАВА XXV

ГЛАВА XXVI

ГЛАВА XXVII

ГЛАВА XXVIII

ГЛАВА XXIX

ГЛАВА XXX

ГЛАВА XXXI

ГЛАВА XXXII

ГЛАВА XXXIII

ГЛАВА XXXIV

ГЛАВА XXXV

ГЛАВА XXXVI

ГЛАВА XXXVII

ГЛАВА XXXVIII

ГЛАВА XXXIX

ГЛАВА ХL

ГЛАВА ХLI

ГЛАВА ХLII

ГЛАВА ХLIII

ГЛАВА XLIV

ГЛАВА XLV

ГЛАВА XLVI

ГЛАВА XLVII

ГЛАВА XLVIII

ГЛАВА XLIX

ГЛАВА L

ГЛАВА LI

ГЛАВА LII

ГЛАВА LIII

ГЛАВА LIV

ГЛАВА LV

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Примечания